Алексей Порвин

Радость наша Сесиль

На обложке фото Ника Теплова

© А. К. Порвин, 2023

© А. А. Конаков, предисловие, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

Алексей Конаков

О чем рассказала Сесиль?

Петербургский поэт Алексей Порвин давно и хорошо знаком читателям. Первый сборник его стихотворений, «Темнота бела», вышел в 2009 году и сразу обратил на себя внимание как литературного цеха, так и широкой публики. Уже в этой книге автором был счастливо найден совершенно особый, ни на кого не похожий стиль, сочетающий традиционность формы (классическая силлабо-тоника, снабженная рифмами и организованная в правильные строфы) с подчеркнутой герметичностью, «темнотой» содержания. Сочетание оказалось на редкость плодотворным; разработке открывающихся здесь богатейших возможностей посвящены три последующих сборника Порвина: «Стихотворения» (2011), «Солнце подробного ребра» (2013), «Поэма обращения. Поэма определения» (2017). «Эти стихи <…> буквально взрывают изнутри ту железную рамку, в которой им жить», – писал в 2014 году Иван Соколов, и данное наблюдение по-прежнему справедливо; собственно, продуктивность конфликта между консервативной формой и авангардным содержанием столь высока, что, кажется, Алексей Порвин может описывать, исследовать, использовать этот конфликт чуть ли не всю жизнь.

Новая книга поэта как будто подтверждает такую догадку. Открывая сборник, мы вроде бы находим в нем именно то, что с самого начала ожидали найти: соединение традиционной, чтобы не сказать архаичной, просодии (книга начинается торжественными амфибрахиями, заканчивается подвижными хореями) с переусложненным – не проясняющим, но именно «затемняющим» – взглядом на мир: «Нарост, что на ветке прибрежного времени сказан, / в тебе накопился горчащий сомнением сок, столь желанный / скоплению тли: пусть в погоде кишит кислородная тьма – / ты жаждешь предстать ответвленьем, свою породить / листву для попрания дней фотосинтеза – в этих законах / так ясен обмен, что потребна сердцам хоть какая-то дымка».

Какова природа этой «темноты»?

Прежде всего – обостренное внимание к деталям, к цветам и формам мира. Усердное вглядывание в поверхность и в сокрытую за ней глубину. Внезапное падение в эту глубину – оказывающуюся вдруг совсем не пустой и не однородной, но пестрой и разноакторной, кишащей мириадами сущностей, кипящей миллионами взаимодействий, – схожие ощущения испытывает человек, впервые смотрящий в микроскоп. В итоге месседж каждого отдельного стихотворения словно бы растворяется в изобилии мельчайших подробностей, создающих муаровый, маскирующий эффект. (Кирилл Корчагин недаром говорит о парадоксальной «прозрачности» порвинских текстов, «скорее скрывающей от читателя изображаемое, чем выставляющей его напоказ»; Александр Житенев недаром сомневается в возможности нащупать единую линию стихотворения и предлагает вести речь о расходящихся пучках ассоциаций, об «ассоциативной парадигме».) Все это дополнительно осложняется прихотливым синтаксисом – пристрастием Порвина к причастным и деепричастным оборотам, идущим сплошной чередой, теснящим друг друга и еще больше запутывающим изображаемую картину: «В бога наливали измождённое питьё, / в крае сколотом засела память / о людских неправомерных ртах, / рану отрицающих во имя беглой / жажды, избегающей надзора, / утоленьем заменяющей словá».

Платой за преимущества подобной поэтической оптики оказывается искушение пространством, почти неизбежно настигающее автора. Виктор Iванiв считал, что стихи этого поэта «возвращают нас к самим истокам акмеизма. Именно вещный мир <…> – отличительная черта Алексея Порвина». Но если акмеизм был «тоской по мировой культуре», то в случае Порвина (с его любовью к мелочам, частицам, крупицам, растительному ветвлению и насекомому копошению) речь, скорее, следует вести о тоске по мировой фактуре. В самом деле – одни и те же подробности когда-то наскучивают, одни и те же детали обязательно приедаются, один и тот же узор, муар хочется вдруг сменить на другой. Сколько можно вглядываться в давно знакомое золотописьмо давно знакомых крыльев давно знакомых кузнечиков давно знакомой Ленинградской области, когда в мире столько разных предметов и явлений? Так натуралист, изучавший всю жизнь бедную флору и фауну северного леса, начинает мечтать о пышном изобилии джунглей.

И потому кажется совершенно логичным, что центральную часть новой книги Порвина занимает поэма «Радость наша Сесиль». Согласно разъяснениям самого автора, речь идет о конкретном историческом лице – гаитянской жрице культа вуду Сесиль Фатиман. (Считается, что именно церемония вуду, проведенная двадцатилетней Фатиман в 1791 году в лесу Буа-Кайман, стала началом Гаитянской революции, давшей стране независимость.) Обращение к экзотической фигуре Сесиль позволяет Порвину совершить скачок в пространстве и времени и получить в свое распоряжение – вместо поднадоевших петербургских парков («Хвалебная осень листвой залепляет трясинные рты, / выныривай вдохом, в огнях заплутавший лесник, / твои светлячки прозревают последние звёзды») – богатую фактуру островов Карибского моря конца XVIII века, удобно впитавшую в себя тайны вудаистской магии, аффекты народных восстаний, клише постколониальной теории, соблазны южной эротики и общую цветастость тропической жизни: «Пришлым всё никак не выкашлять это небо / Предписан вдох вдумчивый, ингаляционные смеси колоний, / разноцветный пар, облепляющий нутро сладким подобием песни / Приплыли строить прожектор, выдающий все виды излучения / Просвечивать местных людей, деревья, камни, цветы / На шее у Сесиль изобличительный талисман, шнурком схваченный – / день, когда треснула главная линза и в микросхемных разломах / зацвела пышность, достойная лепестков и деревьев». Кажется, обращаясь к Гаити, автор просто ищет новый материал, новую питательную среду, в которой можно и далее применять давно испытанный способ создания поэтических текстов.

Впрочем, внимательно читая поэму «Радость наша Сесиль», мы почти сразу убеждаемся в ошибочности такой (вроде бы напрашивающейся) интерпретации.

Во-первых, следует отметить, что о событиях двухсотлетней давности Алексей Порвин намеренно пишет в настоящем времени, как о чем-то, происходящем здесь и сейчас (Сесиль «ждет», «думает», «встречает», «шепчет», «вяжет», «подметает» и т. д.). Во-вторых, флора и фауна, встречающиеся в этих текстах, выглядят совсем не тропическими («Синица облюбовала торцы брёвен, извлекает личинок жука», «Дятел вбивает свет в сосновый ствол, и освобожденные от ритма / шагают всё дальше», «Расплескивая приморское (даже, быть может, прибалтийское) слово / по мхам, она тронет ступнёй черничный свет»), и вообще стихи наполнены множеством примет отнюдь не гаитянской, но российской жизни (засолка на зиму огурцов, воспоминания о Спартакиаде, «кино про жидкого Терминатора», «огни гипермаркетов», запрет на полеты китайских фонариков и проч.). В-третьих, само «растворение в фактуре» почти не дает о себе знать: по сравнению с предыдущими стихотворениями Порвина синтаксис текстов о Сесиль куда более прост и внятен, причастные и деепричастные обороты встречаются гораздо реже, резко повышается общая прозрачность, доходчивость речи: «Сесиль продаёт сувениры туристам, календарики, кружки, брелоки / Сияет акриловой прозрачностью кругляшок на цепочке / При желании можно его разбить, слить всю жидкость / Можно взрезать острым ножом, сделать кесарево сечение своей / памяти о путешествии». Очевидно, легендарная жрица вуду требуется поэту вовсе не для описания карибской культуры; наоборот – именем Сесиль ведется разговор о современной (автору и его читателям) России.

И нетрудно понять, чему именно посвящен этот разговор.

Открывая книгу Порвина на первых страницах, открывая ее же на последних, мы встречали лексику и образность, связанные с войной («огонь, вызревай в глубине несдающихся трав, зеленея / от горечи соков, растравленных танковым днём – / в тебя обмакнули дыханье солдаты, по небу чертя / границу, пропахшую порохом, собранным в нежных цветках», «скорее, ложись под известные всем письмена о войне, / раззявленных пушек прославленный рвотный рефлекс / в слова облекают поэты, пока проникает всё глубже / заснеженной мглою обёрнутый шомпол», «Памятник в букеты излучает / чистое гранитное геройство, помогая / лепесткам не вянуть, листьям не слетаться / на призыв осенний: обучись к присяге, / молодец, спокойным поцелуям триколора»); впрочем, появление таких образов казалось более-менее спорадическим, случайным и почти не привлекало внимания. Чтение поэмы показывает, что эта «случайная» образность совсем не случайна; в «Радость наша Сесиль» знаками войны отмечено каждое второе стихотворение: «Пустые бутылки и пакеты, оставленные прежними людьми, подползают / к вниманию Сесиль, как солдаты, получившие приказ подорвать / дот, блокирующий наступление сумеречного вопрошания», «Солдатами принесено законное право участвовать в эксперименте / по вживлению пули в мясной отдел бытия», «Военные песни уносите отсюда, люди в грязной форме, / протаптывайте тропы ритмичности в сельской дороге, помнящей / как соединять Рим с подземным царством», «Всё готово к бомбардировке: не ты, очередной спуск в подвал знания / о правильных манёврах войск, завлекаешь речь / Сотнями поколений накоплены резервы для отрицания», «Перемалывает мглу, благословлённую высшим военным командованием, / воспламенительный жернов, смешивающий тепло огня и тепло людей». Наблюдаемая поэтом война необычна и даже парадоксальна: иногда она кажется идущей где-то очень далеко («В тени памятника зацветают каштаны, и шум прибоя / просится в список слов, отправляемых на фронт»), а иногда обнаруживается чрезвычайно близко, вплетается в саму ткань жизни («Подоткнув подол, обнажив загорелую наготу ног, / войну натирать на тёрке прямо в тазик с салатом»); иногда она внезапно обращает свой зов к обывателю («к тебе взывает солдат, подаривший воинское звание почве»), а иногда автоматизируется, становясь еще одной стороной повседневности («Сесиль готовит чай гостям, смешивая заварку с порохом»).

В известном смысле Алексей Порвин описывает процесс привыкания к войне, процесс существования бок о бок с длящимся, мерцающим, то затухающим, то вдруг снова вспыхивающим вооруженным конфликтом: «Разве есть чему учиться у границы, чей стыд прикрыт менторской / накидкой с раздвоенными фалдами – по образцу времени, струящего / материю зыбкую одновременно в перемирие и войну». Война разлита везде и во всем, а потому в какой-то момент может показаться, что ее просто нет; порвинские тексты работают, вскрывая это повсеместное полувидимое присутствие, прямо указывая на войну. Война угадывается в описаниях обычных школьных уроков («Передовая технология, недопустимость отдельности, / плотные ряды солдат, ставших чем-то большим: /в памяти лишь женская раздевалка, физкультура после труда, / труд перед физкультурой – всё это было репетицией, даже гребля») и детских шалостей («В тот день нужно было подготовить доклад о происхождении торфа / Полураспад растений, лишенный притока воздуха, становился объектом / насмешек, и кто-то из одноклассников в шутку начинал душить себя, / хрипло приговаривая „Смотрите, я превращаюсь в торф“/ Пророческое слово трамбовалось в школьный коридор, как порох в гильзу»). Война таится в жутковатых уточнениях («и никто не говорит, кем она была / до войны: стены все сплошь в дипломах об окончании / О завершении, вернее») и в милитантных метафорах («Речью, вложенной в речь, как пистолет в кобуру, отвечал / на лёгкость своего же тела, готового к перебежкам»). Война встает во весь рост в деформациях семантики (мы с изумлением читаем фразы «Подслеповатый всполох не подлежит призыву» и «Небо призвано»), в появлении новых, совершенно небывалых навыков жизни («на берегу / распиливают ружейные дула на кольца для помолвки / Палец Сесиль, продетый в холодное металлическое зияние, / почувствуй себя теплокровной пулей, твой костяной сердечник – / новейшая разработка подлинных учёных / Медовое цветение идёт к небесному дну, и в поэзии / больше нет места гудению пчёл»). И конечно, любой российский читатель сразу поймет, что за странная, мерцающая (узнаваемая в шорохе листьев и созревании плодов) война имеется в виду – тем более что сам Порвин высказывается на этот счет однозначно: «В молчание соседней страны залезаем, словно в соседский сад / Срываем яблоки, вобравшие солнце, их нутро раскалено / Насквозь прожигая касание, с шипением вкатывается победный шар», «А тут всё по-настоящему: из плачущей заготовки братского народа / творить нечто по одобренному чертежу, / огнём автоматным отсекая гнилостные области от / древесины высшего сорта, пробежкой заменять сострадание, / подтягиваясь на трассирующей перекладине, / упражнять метафоризацию – она пригодится после / Как кричит она, как плачет эта гниль, прикидывается обычными / волокнами со своими мирными жизнями».

Читая книгу Порвина, мы прекрасно понимаем политические ставки поэта (благодаря его прямым антивоенным высказываниям: «Обнаруживая истлевшие лычки и погоны, заретушированные под мрак / пейзажа, произносят несколько слов, и решение сложить оружие / оказывается проще пареной мысли», «многовековым трудом / оборачивается душа, и теплота между материей и словом / нарастает, призывая память о героях, вовремя сложивших оружие»); куда более сложным может оказаться распознавание ставок литературных. А дело в том, что события февраля 2022 года обнажили слабость огромного числа авторов, пишущих на русском языке (достаточно посмотреть на удручающе низкий уровень практически всех антивоенных поэтических антологий). Война стала среди прочего тестом на культурную вменяемость и проверкой на дурновкусие – и подавляющее большинство отечественных поэтов провалило этот тест. Люди, создававшие в мирное время прекрасные произведения, схватились вдруг за избитые, давно устаревшие формы высказываний, сводящиеся либо к откровенной истерике, либо к тяжеловесному гражданскому пафосу, либо к написанию десятков, сотен и тысяч слов о собственной неспособности писать слова. На таком невеселом фоне Алексей Порвин кажется автором, которому удалось найти решение этой нетривиальной литературной задачи – зафиксировать особый «межеумочный» модус существования российского гражданина после 24 февраля. Войны вроде бы («официально») нет, она может не затрагивать человека напрямую, но говорит из всех птиц, рыб, туч, цветов и порывов ветра, настигает в повседневных делах и хлопотах, проявляется через мельчайшие приметы и микроскопические улики.

И никуда не уйти от этой – растворенной во всем – войны.

В завершение нужно задать простой вопрос: как получилось, что лучшие (быть может) стихотворения о войне оказались написаны не кем-нибудь из пула «остросоциальных» авторов, «новых сердитых» девушек и молодых людей, но подчеркнуто нездешним и подчеркнуто отстраненным сочинителем парково-философской лирики?

Парадоксальный ответ состоит в том, что почти все особенности давно (более пятнадцати лет назад) сложившегося поэтического стиля Порвина лучше всего подходили именно для описания войны (и сейчас потребовались лишь минимальные коррективы). Это склонность автора к рассотворению субъекта в потоках и взаимодействиях (так солдат теряет субъектность, делаясь частью взвода, роты, полка): «„Я“ исчезает из виду», – описывал главный сюжет стихов поэта Григорий Дашевский; это жесткая форма и чеканная поступь строгих стихотворных размеров (в отличие от фланирующей походки верлибра): «Прежде чем начинаешь читать стихи Алексея Порвина, замечаешь их чистый „внешний вид“: выверенные предложения, чёткое деление на строфы, часто регулярную рифму, однородность такой формы во всей книге», – указывает Анна Глазова; это удивительное пристрастие к повелительному наклонению, императиву (то есть способу речи, естественно господствующему в армии, на войне): «В стихах Алексея Порвина оно [повелительное наклонение] не просто часто встречается – оно очень часто встречается. Оно, можно сказать, „первенствует“», – говорил Олег Юрьев; наконец, отмеченное выше пристальнейшее внимание Порвина к миру, к оперативной остановке (которая может быть чревата всем чем угодно) – взгляд отнюдь не праздного гуляки, но скорее разведчика или рекогносцировщика. О каждом из упомянутых элементов стиля уже писалось в посвященных Порвину статьях – но до сих пор эти элементы существовали как бы сами по себе, шли параллельными курсами, «просто присутствовали» в текстах. Очередной поворот истории внезапно собрал их воедино – и они оказались идеально подогнанными друг к другу частями мощной поэтической машины, лучше всего способной зафиксировать новые, околовоенные (полувоенные, просто военные) обстоятельства российской жизни.

Так проясняется истина. Читая предыдущие книги Порвина, мы могли думать, что гуляем по своего рода картинной галерее – разглядываем живописные пейзажи, любуемся игрой светотени, отмечаем промельк крыльев веселой птицы, мерцание воздуха, густоту листьев. А это оказался не пейзаж, но военная карта-двухверстка, на которой обозначают укрепления, непроходимые места и господствующие высоты, планируют марш-броски боевых единиц, проводят стрелки будущих атак, готовятся к очередному наступлению.

И не готовятся даже.

Уже наступают.

Гимны перемирия

«Растений отмéршие части всё ищут работу, никто не возьмет…»

Растений отмéршие части всё ищут работу, никто не возьмет

засохшие листья на должность важнейшего смысла – сегодняшний день

разросся, сумел заменить и прошедший, и будущий свет;

какая удача, что можно тобой поступиться, рабочая сила.

Три времени – это избыток, когда исправлять неуемное сердце

достаточно только тебя – обучившийся правде – зазор.

На месте раскопок растет изумленье: какое

сияние древности! (вхожее в наши настольные лампы),

какие победы! (мы их приглашаем в свои авторучки),

чудесная весть! (заливаем ее в бензобаки) —

есть место всему, и любому находится дело – успей

учебный комплект получить, состоящий их всех элементов

столь нужного «я», что бесплатно предложено нам,

где царствует свежесть, продленная хладом.

«Для ложных озер, что качнулись на белых лучах тишины…»

Для ложных озер, что качнулись на белых лучах тишины,

для воздуха, ставшего «почва», рассказан мицелий – ужели

сверкнуло в руке грибника наторелое лезвие, став

источником зимних метафор – по ним, по ступеням твоим смысловым

восходит нутро, принимая секвенцию звука, игру на ветвях:

для полых ветвлений нет места среди угасающей битвы,

для яда нет времени – нужно сдавать в гипермаркет

лесной урожай, расфасованный в шорох, с каким обнажается голод.

Торговая музыка, тихие скрипы тележек, рядов изобильный гипноз,

вы – главное в жизни, коль снегом хрустит на зубах

нетленное облако, слывшее сердцу защитой;

пока в новостях говорят о продлении мира,

останками древних воителей полнись, отдел заморозки.

«Отвлечь коллективную душу умелыми рейдами в клубах…»

Отвлечь коллективную душу умелыми рейдами в клубах

приходят нежданная слаженность, ясность, покой:

фонариком светят в глаза: опознать расширенье труднее,

чем в узких приказах ютиться семейством своим рядовым,

покуда начальство не видит в пластинках диджейских:

виниловый ствол несдающейся музыки, ты нашинкован кружкáми,

и тянется с кухни такой аромат, для каких не бывает повторов;

едва отвернешься – уже на погонах предвечные сэмплы,

и плачет в сержантском кармане отъявленный бит,

жалеет, что лег не под эти понятные строки —

отбиться не в силах от пота служебного, что навалился всей массой.

«Во тьме удлиняется время, свои раздвигает границы…»

Во тьме удлиняется время, свои раздвигает границы:

застрявшие в теле куски арматуры, осколки пейзажа

врастают друг в друга, сливаясь в единый скелет, обновив

устройство людское: вот-вот, выходя сквозь понятие «жертва»,

обрящет сверхсилу глядящий в замедленный взрыв,

растянутый шрифтом на триста страниц… До свиданья, учебник

истории, встретимся в новой сердечности, в поле отмены:

военным вторженьем прикрыта любовная жажда, и столь же

чувствительны к свету глаза, как заря – к сокровенному зренью;

усилием взгляда нельзя утаить времена, укрупнившие душу,

пусть даже зрачком расширяется час, попадающий в сумрак, —

есть слово о прочих дверях, что открыты тебе.

«Маршрут корабельный историю, верно, продлял…»

«Маршрут корабельный историю, верно, продлял,

винты погудели – и стерли твое восприятие в пену…» – дослушать

отчизну, обретшую слово, легко человеку, зовущему луч

глубинами, давшими имя уходу войны,

а ставшие чистым призывом – макнутся в прили́вную благость:

так в чувство непросто прийти, если чувство слилось

с просторным «везде», что потребны другие запасы:

в лачуге алхимика небо кипит, ударяясь о стенки

отчаянной колбы, забравшей прозрачность у древних дыханий;

восполнена радость, призвавшая сонм кормовых

пробоин, тебя утоливших, тобой утоленных.

«Отплытье просрочено, стухли швартовы, заплесневел плеск…»

Отплытье просрочено, стухли швартовы, заплесневел плеск:

ты, в трюме слежавшийся сумрак, скажи: капитан корабля

изгибом туземного времени в душную даль завлечен?

Забыт на причале – в себе упакованный – вдох, маркировка блестит

звездой европейской, сумевшей военную соль наверстать:

упущенной сладостью входит заря в капитанские сны —

прозрачны шелка, и манящие линии фронта вовсю медовеют,

растаяла горечь прощанья: матросы восславить готовы

касания пресные, речью возгонку творя

тебе, привередливый груз отсырелого вкуса: с утра

морской набираешь воды, тяжелея, надеясь пустить

посудину эту на дно произвольного неба

еще до заката.

«Лазурь переварена, сытной прозрачностью жив…»

Лазурь переварена, сытной прозрачностью жив

отряд насекомых, отправленный в точку костра —

кто знал, что огонь разрастется? Не видно с небес

подробностей, въевшихся в знамя, какими дотлеет

решимость народная всякую власть устранить: оставайся,

душа, где зияют разбитые окна управы… Стекольщик

осколок реки в задымленную раму вправляет, а птицы

латают пиджак депутата – вытаскивать пули из тел —

задача для клюва понятная: хваткостью песенной вынуть

латунную гладкость истории, чуя железный сердечник,

его своенравную стать принимая как данность.

«Сквозь кожу сосут комары добровольное время…»

Сквозь кожу сосут комары добровольное время,

не в силах взлететь, кучевым тяжелея нутром:

«Кто небо засунул в тебя, комариный живот, не признал

в гудении звездную взвесь, распыленную в пронятый воздух…»

Для вдоха сырье разговором нащупано – вряд ли отпрянет, так что же

ты медлишь, рассвет, заплутал в обесцвеченных звеньях метафор —

конвойный грядет перекур, раздвигая границы дыханья;

легко улизнет с постамента крылатый укус, где хлопкóм

ладони прикрыто мгновенье… От пыли дыхательный путь

протерт умозрительной ветошью, взятой из книг

о днях комариной печали, о том, как свобода роится

и просит сравненья о мире.

«Согласно легенде, сбежавшая нечисть свои разроняла глаза…»

Согласно легенде, сбежавшая нечисть свои разроняла глаза,

они приживались во мхах, прирастая ко дням стебельковым:

в глазницах иссяк дословесный, понятный сомнению клейстер,

а может, его не бывало и вовсе; но лучше помедлить – рука офицера

запрячет в нагрудный карман тишину, песнопение сажи,

лесную прохладу, свивание гнезд, переставленный сумрак

(все двигали мебель, отсутствие света к столу приравняв) —

дыханье костра воспарит, обнимая всей жгучестью эту способность

распасться золой, прожигая согласье с легендой

сквозным ощущеньем: лишь это жилище укроет

пришедшую зиму от стужи – и нас навсегда сохранит

от вражьих рассказов, столь милых бессмертному сердцу.

«Понятье былой чистоты отменил человек…»

Понятье былой чистоты отменил человек,

лицом ударяя в черничник, размазав остатки небесной

воды по словам – и втирая свободу, как слезы, в дремучие щеки:

над ягодной лужей, над сплющенным воинством тьмы

качнутся неясные отсветы, вызрев своей высотой столбовой —

засолена истина на зиму, стынет в стекляшках фонарных,

а скушать нельзя, как в загадке-двустишье, невзрослые рты заполнявшем

округлостью света, рожденного нудным спиральным гуденьем

галактик, что заперты пользой внутри целевых и покорных предметов:

для терпкости слова – кусты трепетали, казались

запутанной вязью стремлений природных: застолье, ты – вечно,

где соткана скатерть усильем сердечным,

из нитей крапивных, каким не стрекать

замаянный голод.

«Придайте значение, люди, хоть беглой погоде облезлой…»

«Придайте значение, люди, хоть беглой погоде облезлой —

шерстинки спадают, искрятся последними струями ливня…»

В пресветлом лесу побродить, чтобы значить тебя,

затишье ушедшее, ставшее почвой для верных взрастаний:

вот – чей-то пикник волочется сквозь время, цепляясь за ветви имен,

вот – армия алчных искателей лезвийной мглой сыроежки срезает:

им чудится в ножке гриба оборзевший от времени ствол —

заросший, ружейный, утративший смыслом пустóты,

но это – опушка, окраина чувства: никто не решится в глубины

лесные нырнуть устремленьем за мелочным зверем.

Кто значит себя, замыкая потоки на свет смысловые —

идет с головой непокрытой: ничто не страшит

расширенный воздух всеобщего сердца.

«Друзьями стрельбы именуются черви: не медлит словарь…»

Друзьями стрельбы именуются черви: не медлит словарь

сгореть от стыда дефиниций, лежащих в основе смерзавшейся власти;

свое собираем вниманье – обломки империй, отрезки эпох находя:

следы поцелуев на коже покрылись замысленным слоем времен;

защитных касаний притравленный рой

пуститься в погоню за памятью вéщей готов,

пороемся в мусоре цвета небесной лазури, покуда лесные массивы

приходят во сны патриарха, и ветви качают пустотность —

охотники меряют шапку, что найдена в темных кустах:

какого покроя вам нужно, дырявые ткани? На бирке

написано слово «любовь», но пропахшие порохом мысли

готовы в любую прореху скользнуть, устремившись

за памятью вéщей – а тут говорное зиянье восходит на царство:

свои не попутай детали, конструктор.

«Объятья сто лет воплощались в словах, но все те же…»

Объятья сто лет воплощались в словах, но все те же

туманности в здешних местах, осененных прочтеньем;

клевками напрасно назвали разрывы шрапнели, пороча

прославленный клев, захвативший вниманье —

в солдатском строю утомился просвет, попросил

привального счастья, согретого пламенем райской махорки;

гляди, как солдаты хватают чернеющий воздух голодными ртами:

пускать пузыри сопоставленной речи, пока основатель войны

учетом цветущих сомнений, как бог, озабочен:

на этом закончится сходство, но взглянет ли кто

чуть дальше, чем правда секундная, зримая болью…

Наживка, чурайся людского жевка, ведь смешаться

с молчаньем военным не хочет никто из бессмертных.

«Любить поплавок ли в ритмичной одежде дрожаний…»

Любить поплавок ли в ритмичной одежде дрожаний,

принять эту реку со всеми ее берегами на веру —

скажи, учредитель сердечного пыла: в цветочный устав

внесен человек, словно пункт нулевой и незримый?

Прозрачнейший шрифт израсходован, в жестах найдешь

воздушность обычную, полную памяти, помнящей нас —

когда утоление голода рыбьего фразы разденет,

бесформенность выйдет вперед, наготы не стесняясь,

на фронте нужны добровольцы – отбить у врага

охоту казаться врагом, игнорировать сущность рыбалки;

струится любовь сквозь тела, не цепляясь о ветви

сплетений венозных и камни едва ль загрудинные тронув…

Быть может, поднимется муть – изумленные застить глаза,

но видеть не нужно в подводном биении, где

достаточно быть.

«На лестнице коврик резиновый, ты ли…»

На лестнице коврик резиновый, ты ли

дубинкой расплющенной слыл полицейской:

спасибо тебе, не даешь поскользнуться, где мрамор

сиянием жалким ложится под ноги, прожилкой ведя

к сомнительным статуям: вовремя взяться за ум,

заря, помоги им – и нечего ждать становленья,

ступенями будут, ложась полированной пользой

в обнимку с резиной, спасающей нас

от всяких падений, ушибов, от зряшной нечеткости шага.

«Заклинило что-то в ночных автоматах торговых…»

Заклинило что-то в ночных автоматах торговых

при выборе кофе и гендера, образа мысли и чая, сомнений и правды,

нажатые кнопки тупы́ – западают, гудение жара рождая внутри,

чреватое всплеском вахтерского гнева – охранные крики

возносятся лестницей, вымытой отблеском вечных симфоний;

чьи руки – твои ли, свобода, заломлены моллом —

замолена тень от фонтана, что выключен, верно, вчера,

а шелест воды заселился в банкнотные счетчики: верим,

потоком к высотам поднимемся, станем оттуда

звездой вразумлять механизмы, к страницам взывая:

мечтой от вахтера хотели укрыться, но, мысля

такое, едва ли заметим, что нас,

монетой внутри отзвенев, выдает автомат.

«В ворота влетающий мяч, не тебя ли сравним…»

В ворота влетающий мяч, не тебя ли сравним

с душой, заселившейся в тело… Плотнеющей сеткой

захвачен простора кусок, если в каждой ячейке дежурит

прозрачность – создать ощущенье, что выбраться в свет

не так уж и сложно: зачем грозовое темнеет затишье

слабей, чем перчатки голкипера? Поле в разметке своей

находит ответы: пусть жажда границ, назначений и правил

траву приминает – заря все равно разогнется, ведь стебель

крепчает, как радость, политая гулом сердечным;

где блесткие кресла похожи – взгляни с высоты —

на кольца кольчужные, будем твердить о защите.

«О воине павшем, что хладным клинком рассечен…»

О воине павшем, что хладным клинком рассечен,

о всяком его возрождении – душный спортивный задор,

деревья в пыли и заляпанный голос, вы призваны к празднику дней;

молчит человек, шевельнувший предливневым небом.

Отчетливый звук теневого пинка кто вколачивал в мяч,

на солнце иди – мы увидеть хотим, как ты движешься в свет,

всю ладность твою превозносим расслабленным зреньем:

зачем фокусировать оптику – станет размытость предметов

помытостью: счастье – владеть морфологией, ведать себя.

Что части твои, полувремя? Всего лишь куски оживающих слов,

ползут собираться опять воедино, пока

находим дыханье среди несмолкающих чувств,

пришедших в себя доедать кислородный запас.

«Формовочный голос, на глиняном сгустке родится румянец…»

Формовочный голос, на глиняном сгустке родится румянец:

спеши кирпичу сообщить прямоту образумленных линий,

изъятых из древних построек, от юртовой тьмы и неволи

спасенных оседлым вниканием в ход отсырелых времен;

распаду даровано право полюбленным быть,

поглажены трещины ливневым воздухом, ласковым знаньем,

прощенная плесень вливается в тело, давая бессмертье;

достаточно ритма для речи – и можно о музыке знать

лишь краешком жизни: плечом прислоняйся к плечу,

товарищ, смыкая ряды обновленья, пока

покой в сладкогласных цветах утопает

и не за что – слышишь – нам не за что больше краснеть.

«Тонувшие в сердце предметы хватались…»

Тонувшие в сердце предметы хватались

за все смысловые доступные связи: не ведать

о хрупкости всяких соломинок, стиснутых крепко,

когда не хватает дыхания, хватку ослабить

сложнее, чем верить в творящийся замыслом обжиг.

Всплывающий город мигает огнями о массе воды,

звучавшей сквозь время, но правду не смывшей:

где памятник вечным рабочим, темнеет земля, дотлевая;

обломки поднять бы со дна да завлечь пересборкой

себя в тишину – о подобных желаньях волна

толкает волну, их касанье стремится предстать разговором

о нашем единстве, об общности правого дела.

«Обмакнутый сквер отряхает излишки фабричного дыма…»

«Обмакнутый сквер отряхает излишки фабричного дыма…» —

звучаний таких угловатых набросано много на душу,

а все не прикрыть речевое зиянье, чье дно бессловесно;

в портретах народа наметишься, свет, завлекающий нас

в победные чувства: в древесном стволе засиделся

незябнущий воздух, обмотанный мраком: привет, теплота,

за вход в безмятежность запросишь словесную мзду,

качался фонарь, наготой ослепляясь, роняя мятущийся отсвет;

снимает одежду электрик, входя в мелководный

целительный ропот, лицо превращающий в лик;

как жаль, что вода по колено тому, кто остался.

«Художник глядит на оборванный провод, на белые искры…»

Художник глядит на оборванный провод, на белые искры,

что падают в снег примешаться к всеобщему жгучему хладу;

сквозь каждую вещь закоптелые лица рабочих прогля́нут,

а он озабочен лишь кистью: распахнутый ящик палитры,

зачем с косметичкой гиганта ты схож? Замышляется пудра

на верхних слоях обесточенной воли народной:

для чистого лба, для разглаженных мылом морщин

шуршит порошок, нагнетаются жаром печным

румяна, коль тело восходит сквозь сажистый вдох

в золу, что не признана общим истоком.

«Пыльца рассыпáлась, и в каждой крупинке маячил рассвет…»

Пыльца рассыпáлась, и в каждой крупинке маячил рассвет,

просеянный сквозь духоту автозаков – зачем же

таким укрупненным масштабом тревожить уснувших друзей:

созрела клубника, приземный туман прожигая насквозь

восславленной алостью: чем залатаешь понятные дыры,

коль слово твое слишком ясно и нити молчанья блестят

прозрачностью этой небесной, что сходит к земле и плотнеет,

предметные взяв очертанья в заложники? Нечем

отбиться от почвенной сырости – брось

легчайшие камни, что вмиг тяжелеют полетом безмерно —

в ладонь возвратиться не в силах, ложатся на небе,

надеясь дождаться строителя, бывшего всем.

«О голосе этом природном, цветастом, не скажут…»

О голосе этом природном, цветастом, не скажут

система одобренных знаков и символов четкий набор;

в крыжовнике найдена колкость, но все же

он принят в садовую негу – и трется о ветер,

стараясь шипы затупить: все молчит зеленцой виноватой

о знании детском, закинутом выше, чем кроны смыкались

с дневной тишиной… От плодов не отдернуты руки:

касанье кустов, словно правду, терпеть, представляя —

выходит сквозь дверь болевую ненужная тьма – загостилась

в податливом теле, как будто хозяина нет;

о знании правил, законов, приказов недолго

клубнике краснеть, воспрещая душе поворот

к земле – ну а книгой предписана сладость,

и нечего слушать немые растенья, что дышат

в надзор полицейский, надеясь недоброе время согреть.

«Воскресшей афишей, изгнавшей зачин желтизны…»

Воскресшей афишей, изгнавшей зачин желтизны

с бумаги прогорклой, пока не коснувшейся нашего вдоха —

стена отвечала на власть, проницавшую зренье:

откопаны корни, расспрошены комья земли о былом

истоке событий – грядет перемирье: приди, часовой,

на пост, разраставшийся дальше границ обесцвеченной песни;

такие глубины зарделись, что лучше о сваях, творящихся звездным огнем,

поведать, пока не расклеены буквы на лобных местах:

«…в борьбе с неизвестным врагом не бывайте водой,

иначе втечете под самую высь, в расстояние, в чуждую форму,

в ненужную емкость, какую повергнуть должны…»

Расклейщик смолчит о ведерке, где мутная жижа

берется при вспышке небесной яснеть.

«С любви необъятной – нам берег другой рассмотреть…»

С любви необъятной – нам берег другой рассмотреть,

моста замышляя строительство, чувствуя право

себя обнаруживать глиной, нашарившей чистую воду;

для брода родится река и глядит в человека с такой

проявленной нежностью, что не чураться проявки – все легче;

схоронена пленка в нутро аппарата —

совсем как ушедший, что ждет световых отпечатков

безмерности, выбравшей дерево, облако, речку и куст

своими агентами здесь, где снуют чудеса тыловые;

вербовочной сладостью липнет к душе поцелуй,

соцветья и пчелы гордятся накопленным клеем.

С любви необъятной не воду ночную испить

приходит просвет, что казался себе человеком.

«Дыхание кожи, раскрытие пор, красотой разогретых…»

Дыхание кожи, раскрытие пор, красотой разогретых:

огонь с поволокой, зачем человека влечешь —

раскрошено зарево, искры творят подношение клюву,

надето на воздух (поверить легко) перемирье,

теперь не замерзнут следы речевые, рассветами полнясь;

волокна пропитаны тем, чем стыдится погода предстать:

о пасмурный полдень, для вдоха довольно морского величья,

но лучше насущное мыслить – как сделать продажи

источником неба, где звезды растут в необъятном числе;

да, неба бывало премного, да все

сдышали, себя нараспев поджидая в тени

свободы, ветвящейся жаром, внимательным к песне.

«Когда подбирается рабство к поверхности тела…»

Когда подбирается рабство к поверхности тела,

земная прикормленной птицей напета броня —

прозрачными латами можно дышать, обнажая

словесную тягу к покою, восславив покровы, но прежде

канат световой уловить на привычных частотах:

свиванье, ты – принцип, какому подвержены волны,

чье радио вхоже в столицу любви неизбывной.

В эфире – лишь лязганье схватки, кольчужная примесь

к прибрежью, надетому спешно на тело рассказанной мглы;

здесь время подарит храбрейшему воину негу,

покуда швартовы крепчают, вбирая веселость;

ты, пауза между словами, себя рекламируй,

непросто – остаток людской тишины продвигать.

«Позиция власти освоена, можно экзамен сдавать…»

Позиция власти освоена, можно экзамен сдавать,

вытягивать шорох равнин, как билет с неподъемным вопросом:

составлены фразы из шрифта подвижного – но, укрупняя

масштаб, разглядим ли снующие танки, пехотную стать

и прочее, ставшее буквами? Нечто под сердцем родится:

гибрид песнопенья и крови, белковая шутка, одетая в синтез, —

спасибо правителям, взявшим телá в обработку, довольно

бесхозности дышащей, страстной, желающей жить, целовать,

бесхозности, ждущей объятий и верного взгляда.

Сквозь парк не пройти – обесточена ночь, что набухла в стекле

фонарных гигантов, трясущих столбами

с таким сладострастьем над чистой землей, что пора

соитием света и почвы назвать обретение смысла.

«Творить излученьем знаменным в телах размягченных, людских…»

Творить излученьем знаменным в телах размягченных, людских

новейшие органы, в прежний закон эволюции веря, —

позиция власти, обретшей опору, латающей всякую брешь,

куда проникали напевы, забравшие ритм

цветочно-сердечных раскрытий: кто спорит, что жизнь

скрестила биенья и – видимый нам – календарь лепестковый?

Кто в «любит – не любит» оденет мелькание дней, обрывая

пыльцовую нежность – хоть новым собой назовись,

хоть прежнее имя зажги, как фонарик карманный, ступая

по темному слову – тебя узнаю́т, направляя в глубины сердец

сверхцепкое время, познавшее клады.

«Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах…»

Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах

творожное детство – что крепче костей, напитавшихся правдой?

Скользит, как медуза, расправленный флаг по высотам,

над морем, сияющим льдинами, новая эра творится

взаимозамен, замещений, ротаций, подобий:

обрушатся стены, узнавшие в небе иную опору,

но вряд ли откажутся от набухания перистой кладки,

предписано золото – зренью, уставшему высь проницать,

как будто схожденье на нет не окажется лезвийным, если

в ладони теплеть топорищу и спорить с надменным металлом.

«Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу…»

Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу.

Птенец поедает свой дом – дожевать бы обои,

прогрызть штукатурку туда, где маячит сверхпрочность,

всесилие тела, ведущего жизнь к непомерному счастью.

«Великий Учитель не мог ошибаться» твердят топоры,

в морозную звонкость макаясь, завидуя перьям гусиным,

что тратят чернильное нечто, скрипя по оконным просветам,

сулить письменам упразднение буквы приходит мотив,

его анатомия в целом понятна: скелетным молчаньем

крепчает, но просит: «по небу разбросанный кальций

нелегкими сгустками вспыхнет, лишь сгинет закат —

среди надоедливых реплик встань, человек, подпирая

плечом непосильный закон, тяготеющий к свету…»

«Запрятаны горы – да так, что теряется обыск…»

Запрятаны горы – да так, что теряется обыск,

в жилище входя, обретя человечье обличье: не нам ли

доярка несет молоко, чтоб занять утомленные рты?

Животной едва белизной говорливость залепишь – и сразу

погоня за вдохом высотным нагрянет

как сумма идей на страховочных тросах всеобщей любви,

в кармане махорочной пропастью запах несладкий

зияет – и в пальцы толкает крупинки смягченья:

им хочется с ветром смешаться, с прозрачным простором,

сквозь пламя и вдох выходить в прибылое везде.

«Нарост, что на ветке прибрежного времени сказан…»

Нарост, что на ветке прибрежного времени сказан,

в тебе накопился горчащий сомнением сок, столь желанный

скоплению тли: пусть в погоде кишит кислородная тьма —

ты жаждешь предстать ответвленьем, свою породить

листву для попрания дней фотосинтеза – в этих законах

так ясен обмен, что потребна сердцам хоть какая-то дымка;

любовью не зря учиненный, смеркается полог,

и дышат сквозь марлю, привычную к звону бидона,

молочные струи, берясь ниоткуда, сгущаясь

из отсветов звездных, разбросанных всюду по слову.

Что тело? Всего лишь симптом восхожденья:

настигла душа потайную вершину.

«Застряв меж мирами, услышит зачем человек о себе…»

Застряв меж мирами, услышит зачем человек о себе

протяжное слово, оплетшее тьму проводами:

«Твое безраздельное „я“ на экране, что стоном окрашен,

взялось, посмотри, сопрягаться частями своими,

ты этой подвержен томительной власти, но все же

закончится время спасительным бунтом, нырком ясноглазым:

бесстрастьем промоет вода первозданное зренье

и солью разъест, возжелавшей проникнуть в глубины…»

«Желание, ты – лишь костюм водолазный с неявным запасом…»

Желание, ты – лишь костюм водолазный с неявным запасом

алчбы кислородной, схватившей трахейную нежность;

новейшая узость живет в мониторе – способна разъять

молчальные створки, заставив моллюска ужаться

во времени: нечего здесь растекаться бездушной

прозрачностью часа – вот-вот призовут речевым перламутром

процессы, подвластные разве что музыке: «чувствуй себя…»

Поддельную сладость вдыхая, ритмичная нега картинок,

нырнувшая в юношу, жемчуг текучий добудет.

«Привычное дело: морская вода разбежалась по школе…»

Привычное дело: морская вода разбежалась по школе.

В краю наводнений важнейшим предметом пребудет

умение в книгах сыреющих видеть

сверканье крупинок морских, позабывших хожденье по водам:

кто выше ступни намокает, готовится пусть к пересдаче,

строитель, что вновь не учел своеволий зали́вных, отправлен

в толпу первоклассников – верить, бояться, терпеть;

шумит и на берег выносит куски корабельных останков

победное шествие общих идей.

«Под маршем нащупан спасения нежный исток, но пока…»

Под маршем нащупан спасения нежный исток, но пока

нырнувший под музыку станет иссякшим дыханьем —

проходят века, задевая лучистым плечом побледневшее небо:

кого старшаки провоцируют, должен крепиться, держаться

за это искусство стоять, не заметив угрозы, и площадь

своим часовым циферблатом легко повторяет;

не страшен синяк, ведь до свадьбы заря заживает,

становится просто началом рабочего дня;

а этот, построивший школу так близко к приливу, укутан

слезливой лозой, возносящей морской виноград;

в петлице – саргассовой веточкой стынет призыв к алтарю,

придонная муть, облеченная властью немотной, скрепляет

букварные узы, в каких проясняется память о всем,

что будет тобой.

«В правителе, верно, какая-то моль завелась, распустила…»

В правителе, верно, какая-то моль завелась, распустила

крылатые слухи о траченом слове, и нечему верить

среди поисковых бригад, повторивших смещенье созвездий

к счастливой стезе, проницающей эту округу и даже небесный

остаток дыханья, спустившийся к нам с неподвластных высот;

очнется правитель, ему – закусить первым делом

всю горечь полуденных снов, обжигающих светом язык;

какое посланье уходит в слюду, стекленея на лютом морозе,

таким же посланьем – твердейшим, всесильным – едва обернется весна,

так сразу слуга устремится в чулан – и, лаская стекло заготовок,

у банки узнает, как блеск сохранить в солевом сокровенном растворе;

лучи сохраняют свой вкус и в сплетеньях укропа,

и чистым своим расширеньем во рту подчиняя рецептор;

лети нафталиновой гранулой, гаснущий град, побивая

оконные всходы узоров морозных – так, словно

не холодом попранный холод попросит приюта в людском разговоре.

«Молитву возносим тебе, отзвеневший сомнение заступ…»

Молитву возносим тебе, отзвеневший сомнение заступ —

какая порода всех лучше слагает земную кору,

ответишь, о княжье ударившись мягкое сердце,

все тело у князя давно превратилось в песок или камень,

в скелетный остаток простора, в глубинную тьму или свет —

а сердце спаслось, поместившись в словесную жидкость,

в пылу консерваций оборваны листья, шуршавшие время;

ты, сломленный заступ, так жалобно лязгнешь о правде,

что шелковый голос биений свою пропоет тишину, утешая;

целуешь пейзаж, человек, приникая губами к стеклу

оконного неба, где зáмер в рассоле обломок кометы,

предсказанной хмелем, что выдохся, нас поджидая.

«Призвав дефицит пунктуаций, смолкает округа…»

Призвав дефицит пунктуаций, смолкает округа.

Молочное царство, сходящее в точку, остреет соском,

молчанье младенца пронзив утоленьем: взбирайся

все выше, чистейшая сладость сердечного «да»;

грубеют ладони от ветра, вплетенного в наши швартовы,

огнем истязается влага, сидящая в каждом плоде, угодившем

в печное подобие града небесного, взявшего силу поленьев

в заоблачный треск, распаляющий звезды – о том ли

покапает жатвенным пóтом дневное усилье, где соль,

тела покидая, означит нетрудную память, засевшую в дерне:

токсичен ли этот простор, зашипевший незнаньем зерна?

Да-да, радиация схожа своей разлагающей силой

с тобой, сверхускоренный час, проникающий в нас;

в защитную форму одет живописец.

«Не душу поить молоком одуванчиков смятых…»

Не душу поить молоком одуванчиков смятых,

назначив сестрой милосердия беглую жажду,

что помнит о плене, объявшем под видом церковных страниц

стремление времени все прочитать о великом начале;

огонь, вызревай в глубине несдающихся трав, зеленея

от горечи соков, растравленных танковым днем —

в тебя обмакнули дыханье солдаты, по небу чертя

границу, пропахшую порохом, собранным в нежных цветках —

когда лепесток загрубел, словно кожа на пальцах земли,

придет увлажненьем туман, затаивший точильные камни

для наших серпов, для железной остреющей хватки —

лишь звездная примесь проникнет в тела неустанных людей,

не значась в словах этикеток, налепленных спешно;

мутнеет заря потайным компонентом лосьона.

«Родное ли призвано небо над нашим убежищем волглым…»

Родное ли призвано небо над нашим убежищем волглым —

задерживать капли дождя, проверять документы погоды,

играющей ветром с блокнотным куском белизны пристыженной:

«Ты схожа с извечной зимой, что желает вернуться в деревья,

насыпана в наши шаги благодать целлюлозы скрипучей;

скорее, ложись под известные всем письмена о войне,

раззявленных пушек прославленный рвотный рефлекс

в слова облекают поэты, пока проникает все глубже

заснеженной мглою обернутый шомпол».

Груженная бревнами баржа вдыхает огонь расстоянья,

собратья ее превращаются в точечный прах.

«В причальную тьму застонав, обрывается цепь…»

В причальную тьму застонав, обрывается цепь,

державшая голос: о ты, собирающий праздные звенья,

прикинься, прилив, нарастающей в помыслах тенью —

сердцá омываешь, где наши следы наполняются слезной свободой,

но мимо любви, примеряющей форму солдатскую, смотришь,

так, словно глядящий легко уличен, обезличен широкой

стезей смысловой: оставались деньки до призыва

и сами в ряды новобранцев желали вступить,

чтоб чистить свое истеченье — оружье свое —

бумагой дрянной, календарной, годящейся в сестры

воде, тяготящейся шрифтом.

«Зима — это яма с бумажной соломой на дне…»

Зима — это яма с бумажной соломой на дне,

приказы людей угодили в заоблачный шредер,

солома, солома, какими стеблями бывала? Для луга

нет лычки важнее, чем травный порез, второпях засаднивший

телесной протяжностью, жгучей дозволенной песней;

свободная воля, ты — главная часть декораций:

в картонном лесу заплутает герой, превращаясь

в роящийся шелест любви, в трепыхание крыльев,

макнувшихся в чувство, разлитое тьмой календарной

по танковой скорости этой взаимности вечной;

накопленным буквам, струящим пути звуковые,

чья кровь равнозначна — едва ли выходит босой

в дорогу, когда на обочинах тлеет задор театральный.

«Зима — это горы, вознесшие голос в обитель тепла…»

Зима — это горы, вознесшие голос в обитель тепла;

лицо прирастает к рассвету, к сыреющей маске,

найти бы тебя, невозбранная власть, перебрав реквизит, —

да пыльные вещи навяжут свою победителю волю;

когда человек распылен по округе словами, кто сможет

пылинки собрать, предписать унисон безъязыким,

беззвучным частицам, пришедшим смотреть постановку?

Притворство пускает картонные корни все глубже в огонь,

надеясь прижиться на почве нетленного жáра;

мы знаем, что древо — дорога, а все, что вокруг

(деревни, просторы, луга, города, песнопенья,

слова, марш-броски, задымленные лица, затишье), —

обочина, ставшая столь безраздельной, что лучше ее полюбить.

«Невзрослый касается берег ступней обнаженных…»

Невзрослый касается берег ступней обнаженных

пронзительной колкостью, травным взрастаньем любви,

в предельное чувство молчат поцелуями взятые рты;

кто входит по пояс в прохладную воду, ужели

зеркальной поверхностью делится надвое, чувствуя пах

едва ль принадлежным верховным дыхательным сферам?

В костре обнажался — до буквы — словарь разделений,

до зольного взмаха, до сажистой нежности жáра:

зачем нагота невозможна — ответь, рядовое

сравнение жизни и глади тишающей, водной;

нам не во что больше смотреться и нечем смолчать.

«Болела вода, и усильем изгнали болезнь…»

Болела вода, и усильем изгнали болезнь

в шуршание флагов, желавших скопировать волны,

а наш командир ясноглазый промок, размечая

на карте высóты, не взятые словом… Журнальный ли натиск

модельные гонит изгибы во взгляд подростковый, покорный

желанию, знавшему лучше: лишь наш командир

расскажет, что против красот повсеместны протесты,

что держится время людское на силе восстаний;

над нашей толпой транспаранты продуты сквозными

приливами ветра: и море едва отличимо

от воздуха, взявшего слезы в надмирный полет.

«Приходят — на хлебные крошки приманивать память …»

Приходят — на хлебные крошки приманивать память —

старушки в подраненный сквер,

в глубины земные гранитная воткнута стела,

как стебель, набрякший обузданной тяжестью, как

стрела, что предстала ключом для прощаемой крови:

где силы найти — отпереть маловерный замок?

Прикинулся камнем скупым, пьедестальным;

вот были же камни — в щедротах своих возглашали

значенья и смыслы, чья россыпь сияла сильней,

чем звездные капли на лицах солдат, но довольно —

оставим лишь стебель в своем рассуждении, зная:

над хлебом — сгущаться теплу, восходя по ступеням

очищенных пауз в речах неуклонных.

«Для сборщиков сладкого воздуха, почва, твердей…»

Для сборщиков сладкого воздуха, почва, твердей —

в размякшей дороге болотным родством зацветают

следы, поднимаясь на стéблях к большой высоте,

что выросла из ожиданий людских, и трещат

по швам разговоры, когда примеряет округу печаль:

«Нам перья в гадательном взмахе сулят переплавку,

и валом морским обернутся истоки торжественных дат,

соленой — не пресной — водой мы смываем себя с тишины,

мы — вечная примесь, покоя бессмертная взвесь…»

Смотрителя листьев, скрипучих стволов контролера

призвали деревья, качнувшись к любви:

в дыханье насыпанный порох, смотри, отсырел;

мы ждали себя как сердечную вспышку.

«Медовая песня и вдовую воду оставит ни с чем…»

Медовая песня и вдовую воду оставит ни с чем:

«Твой отблеск не сгинул, твой отблеск неверием жив,

а тот, кто проник острием многократной души,

в пронзенное небо втекает — вернуться с расплавленной вестью…»

Хвалебная осень листвой залепляет трясинные рты,

выныривай вдохом, в огнях заплутавший лесник,

твои светлячки прозревают последние звезды, и нечем

ружье зарядить, что в плечо запустило слезящийся корень:

история жребий стальной не бросает в закат,

покуда в луче не повысится тяга к надмирному жару.

«Плутать в снегопаде, ловить языком…»

Плутать в снегопаде, ловить языком

снежинки, что соль растеряли в полете надменном —

для пресных пейзажей застыли дневные моря,

зерно перемолото в белое марево стужи:

когда все равно, где — тепло, где — расправленный хлад,

скукожится в льдистую правду волна предпочтений;

для пахаря отдых — всего лишь другая стерня,

зовет за собой, в ширину разрастается стебель.

«Распаханным жаром печным зачинался к чему…»

Распаханным жаром печным зачинался к чему

безжалостный конкурс на звание лучшего плуга:

вступающий взгляд в состязанье, и те, кто успел

от всяких амбиций усилием дня удержаться

(просвет, кочерга, заостряемый солнцем участок души,

похожий на клин, проникающий в слово) —

все братья напевов, что дышат на вольных хлебах:

за звание почвы никто не сражался:

ответом на тело, влекущее душу к взрастанью,

разлитый по воздуху зимнему будь, победитель.

«Канаты морские не вхожи в ушко: индевеет…»

Канаты морские не вхожи в ушко: индевеет

окно, и с неясной округой сравнявшийся градус

термометром снова отторгнут;

швартуется к песне, воздвигнутой здесь, на пустотном

столбе (как назвать его сваей гортанной?) —

смирение: перечень есть корабельный, листаемый громом,

он дышит дыханьем людским, что живет параллельно

любым горизонтам, какими просвет перечеркнут,

стремящийся с неба на землю: восславим глоткóм

минуту затишья, дань памяти, названной иго,

о грубости ветра, прошедшего сквозь кой-какие знамена,

о воздухе слишком шершавом, сдирающем с речи

невзрослую кожицу музыки чистой, саднящей —

все эти слова.

«Над дверью всплакнет колокольчик, сквозь сажу нежнея…»

Над дверью всплакнет колокольчик, сквозь сажу нежнея

металлом, все больше не бронзу похожим,

входящие вносят пейзаж, угодивший в карманы,

как славно в ладонях растечься, теряя всю жесткость —

кто знал, что в такой траектории больше полета,

чем в снеге, что верил дневным вертикалям, покуда

о золоте, льющемся в наши стаканы, продолжится песня:

не этот ли холм завалился за темень подкладки,

не та ли река отрицает поспешную штопку,

зияя молчаньем, несомым серебряной стаей все дальше —

снежинки плывут и не тают.

«Конечно, есть буквы, чья воля — чураться проявки…»

Конечно, есть буквы, чья воля — чураться проявки,

валяются между мирами, как в темном шкафу негатив:

в засвеченность кутаться, прятать сверхъясные образы детства —

все лучше среди нагнетаемой ясности общей, обычной;

никто не желает дышать букварем безголосого жара

(ведь максимум — дышат туманным картофельным пáром),

и чувствовать горлом колючую шерсть расторопного зверя

(он девичий шаг речевой превращает в сплошную разъятость)…

Еще не созрел, не наполнился силой

целительный клубень.

«Туманом забиты оконные щели, ведомым…»

Туманом забиты оконные щели, ведомым

идеей сгущенья, белесой (нет, бледной), как время:

цвета растеряло, когда побежало от волка на свет

всеобщего выбора между родами: мужской или женский…

Сияй за деревьями, прорезь, рассветом наполнись,

ты впустишь весь мир, но твои очертанья

фаллический контур блюдут, не чураясь шаблонных

затиший меж строчками, — ну же, влажнея, раскройся,

для ливня едва ли нужны оправданья.

От подпола пахнет подгнившей картошкой,

осклизлая кожица прячет глухие побеги:

кричи не кричи, все равно равнозначность взойдет;

забиты оконные щели, но входит сквозняк

листать надоевшие книги, внушая

простудного хрипа остатки

проявленной букве.

«Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем…»

Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем?

Зачем недокормлены наши сердца?

В той горнице — нечто, названье чему

запрятано в пламени, ищущем мерную высь:

не стекла в окне, а просвет мутноватой материи,

из девственных плев сотворенной:

для властного взгляда не сыщешь чудеснее фильтра —

не выйдет из дома златистая примесь,

останется сумрак внутри, означавший знамена;

окрасился радостью белый, как день, потолок,

обойный сплетается вензель с желаньем забыть,

отсеянным будущим стены покрыты.

«Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем…»

Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем?

Зачем недокормлены наши сердца?

В той горнице — нечто, названье чему

запрятано в пламени, ищущем мерную высь:

не стекла в окне, а просвет мутноватой материи,

из девственных плев сотворенной:

для властного взгляда не сыщешь чудеснее фильтра —

не выйдет из дома златистая примесь,

останется сумрак внутри, означавший знамена;

окрасился радостью белый, как день, потолок,

обойный сплетается вензель с желаньем забыть,

отсеянным будущим стены покрыты.

«Возносится женское пение…»

Возносится женское пение:

«гортани людские лелеющий пепел, не ты ли

насыпан в следы иноверной истории —

спешила к молебну, каким прекращается власть,

к молебну, стянувшему наши запястья

узлами веревочной верности

(твердели волокна, смолистое небо впитав) —

нас время, как прежде, обяжет глотать

соленую правду прибрежья

(болели волокна, впиваясь в простертую плоть) —

но будем, как Родина, жить, исторгая бумажной,

разжеванной буквами массой — свое ли — нутро,

и мыслить, как пульс, заплутавший в кровавых подтеках:

отрывисто, внятно, неровно,

в свободе возлюбим превыше всего

ритмичность отрезков».

радость наша Cесиль

«Пришлым все никак не выкашлять это небо…»

Пришлым все никак не выкашлять это небо

Предписан вдох вдумчивый, ингаляционные смеси колоний,

разноцветный пар, облепляющий нутро сладким подобием песни

Приплыли строить прожектор, выдающий все виды излучения

Просвечивать местных людей, деревья, камни, цветы

На шее у Сесиль изобличительный талисман, шнурком схваченный —

день, когда треснула главная линза и в микросхемных разломах

зацвела пышность, достойная лепестков и деревьев

Соль полита музыкой, возделан каждый участок обновляемой карты

От этих людей она узнала — бывает речь низшего по рангу, бывают слова

подчиненного, бывают рабочие задания — вытачивать фигурку человека

из камня или древесины, равняясь на образец, пытаясь заслужить

право на паузу

Почему ветер отклоняется от приказной траектории — объяснит ли

этот, занятый многословной

отбраковкой негодных фигурок

«Изгнаны за границы гóрода, обруганы, побиты бамбуковой тростью…»

Изгнаны за границы гóрода, обруганы, побиты бамбуковой тростью

ощущения, не вписанные в норматив: разве Сесиль причастна

к своему зрению, вдруг прояснившемуся на границе

Нескончаемое состязание: телесным откликом меряются все желающие

Вернее, обученные желать, словно читать — сперва по слогам,

затем по созвездиям ртовых вибраций — не этому ли завидуют

все, не попавшие в луч прожектора, все, не проросшие ветвями в его микросхемах

Какими жестами разбросано заморское время, разве похожими

на взмахи сеятеля, роняющего капли пота в созерцание

Неизмеримой благодарностью здание школы поднято в воздух

Непрерывно звучит речь низшего

«Речью, вложенной в речь, как пистолет в кобуру, отвечал…»

Речью, вложенной в речь, как пистолет в кобуру, отвечал

на легкость своего же тела, готового к перебежкам

Под перекрестным светом, под временем, трущимся о человека

наждачным боком — под чем еще начинался рассказ о мире

«Светом творимая полировка крови предстала молчаньем,

а вы и поверили, будто верящая часть сердца не знает, к чему еще

прилепиться, какой предмет измазать

тоскливым отечественным клейстером…»

Командир оказался в своем «я», как чаинка в кипятке, и мутноватый

напиток, призванный кого-то, возможно, пробудить, не обратит внимания:

командир не зря слыл бравым кустом и звезды жгучие

волочил на плечах, отвечая на вопросы Сесиль

«Древнее дерево стряхивает клейкие сгустки прямо в толпу насекомых…»

Древнее дерево стряхивает клейкие сгустки прямо в толпу насекомых

Увернувшиеся пишут мемуары о встрече с высоким

На распродаже матрешек лидирует военная песня — из нее

выходят поколения, несут восприятие мира, словно бревно невообразимой

длины: возводятся великие стены, подслеповатая мышь точит зуб,

ей надоело каждый вечер рыдать, отхаркивая библиотечную пыль

Города, растущие на следах Сесиль, окружены силовым полем,

не пропускающим граждан, и лишь перетертым в порошок паспортом

можно присыпать тлеющую рану общего безразличия

«Расплескивая приморское (даже, быть может, прибалтийское) слово…»

Расплескивая приморское (даже, быть может, прибалтийское) слово

по мхам, она тронет ступней черничный свет: муравьиным расталкиванием

песчинок взбаламучена очередь за ответами на рассветный пейзаж,

но очертания мглистой страны, не доклеванной птицами,

просят признать столицей голод людской — так легче

штурмовать знание обо всем предстоящем

Сесиль неодолимо тянет думать об оценках за четверть,

за три четверти, об оценках за тетрадные чирканья шариковой ручки,

напоминающие голоса спичек — разве что шариковые ручки

реже ломаются, когда готовишься сдать учителю контрольный огонь

Поляна робеет, закиданная, верно, коктейлями Молотова, из каких

выпито содержимое процессом бутылочного полета, и мир

до вспышки притих, словно запоминает положение вещей

Будет что возрождать, когда завершится помывка

«Ягоды лесные складывать в паузы между словами, замечая…»

Ягоды лесные складывать в паузы между словами, замечая —

не киснут со временем, не горкнут, ведь оторвались от кнута

взрастания хлесткого, ветвящего неизбывные смыслы времени

Сесиль рассаживает мысли под деревом: да начнется пикник

У этой, плюшевой — потрепанный вид, да и лицо измазано

в столовской каше, привкус которой стал почему-то правителем

А у пластиковой все хорошо, лишь немного оплавился взгляд,

помутнел от близости пьянящего пламени костра

Пустые бутылки и пакеты, оставленные прежними людьми, подползают

к вниманию Сесиль, как солдаты, получившие приказ подорвать

дот, блокирующий наступление сумеречного вопрошания

Воронка от предельно медленного взрыва, растянувшегося на годы,

прощает огнем, и знание рецепта счастья («Три четверти бензина,

четверть масла») осеняет приграничные просторы

Под жаркий веник Сесиль ложится, и пóтом выходят сажистые пейзажи

Стада добредут (или «добродят» — тут она не знает, как правильно)

до своей общности, но это не скоро

«Куски льда изымали из себя, а не истоки мировой истории…»

Куски льда изымали из себя, а не истоки мировой истории

Люди, запомненные водой, окружили костер — стереть

в своей речи отпечатки, от каких бросает в дрожь

Сесиль излучает любовь ко всем и каждому, и нет предела

Уличенный в мухлевании с буквами устава, старик умывает руки,

называя рукомойник — «лукоморик», и садовое ничто

опутывает цепями яблоню, а задача всего-то —

налязгать рукомойным пестиком, снующим внутри влажной тьмы,

силуэт хоть какого зверя: кота или человека — все равно

Угодивший в жернова скидывает клейкую оболочку, чтобы разрастись

несгибаемостью и раздробить камни, взявшие на себя слишком много

Наконец, рассказать жене мельника, что ее воротник из кошачьего визга —

всего лишь хомут, доставшийся в наследство от имперских слов

«Когда из почвы хлынул ливень, стало понятно, что мы на облаке…»

«Яблоко мерной емкостью подставлено под утоление голода…»

Яблоко мерной емкостью подставлено под утоление голода,

измерительная шкала ошалело оглядывает свои цифры, словно

новую одежду, сшитую без ведома: многовековым трудом

оборачивается душа, и теплота между материей и словом

нарастает, призывая память о героях, вовремя сложивших оружие

Невнятная свалка звуков обретает очертания ангела

Зачатые стремлением к чистоте смотрят в людей, как в пустоту

Семена белизны выбираются из ткани, чтобы обосноваться в воздухе

Приклад винтовки пускает побеги тактильные, и вот уже все поле

за забором заколосилось — призывают жар покоса снегоподобные стебли

Пройдя звон косы, обмолот, мельничные поскрипывания, остается

неизменной Сесиль, излучающая абсолютную любовь, ступающая

прямо по снегопаду, прямо по земле без разбору

«Синица облюбовала торцы бревен, извлекает личинок жука…»

Синица облюбовала торцы бревен, извлекает личинок жука

Ей подсказывают — можно неразорвавшегося снаряда капсюль

попробовать на вкус, если под языком латунный мрак

Все обойдется: придут спецы, стравят взрыв по капле, выдавят его

из гильзы, сыто поблескивающей о сыновьях страны

На скамейке Сесиль рассматривает подарочный набор женственности,

приучая внимание распадаться на множество потоков,

сплетая из них упругую сеть, ловящую все сущее лучше и быстрее,

чем дедовская рампетка, а рядом с ней матросы играют в домино,

время от времени тасуя мглистые плашки, льдинки машинного масла,

столь необходимого пейзажу

«Дятел вбивает свет в сосновый ствол, и освобожденные от ритма…»

Дятел вбивает свет в сосновый ствол, и освобожденные от ритма

шагают все дальше: им вослед произнесено «лодочная дочь» —

рты оформлены на нового владельца, и документ о праве молчания

приветствует всякую подошву: неумолимый клюв продолжает

строительство, но не может определиться — считать дорогую Сесиль

стеной или крышей, если в ее волосах кусочки высохшей глины

оживают и начинают порхать вокруг изреченного чрева

Кто сказал «сторожевая вода?» Да-да, она самая

«Дедушка вечно заплетал весло в бабушкины волосы…»

Дедушка вечно заплетал весло в бабушкины волосы

Океаны, посаженные на цепочку, свисали с бабушкиной шеи

Это лишь усиливало семейную жажду

После такого тупели самые изысканные шпильки, а когда

от Великого Отплытия слиплись ее волосы, Сесиль побрилась наголо

С грохотом сыпались на пол наследственные украшения

Весло, вроде бы перешедшее по наследству, не обнаружилось в ворохе волос

Когда весь мир прижался к Сесиль и заскрипел, словно уключина,

все прояснилось — она и есть то самое весло, и сами собой слетели слова

с пересохших губ: «Оттолкнув войну, отплывай…»

«Тоской одолимой кто из них доскажет…»

Тоской одолимой кто из них доскажет

Как становится видимый мир подбрюшьем самолета

Дым расхватан воздухом по частицам, словно самый

дефицитный товар, и песня жует ошметки нагара, собранного

с двигателя ракетного, воссиявшего всеми лепестками величия

Одежда, пошитая с учетом грядущих ран (например, галифе),

неприлично свободно — в некоторых, недоступных словам, местах —

облегая замысел портного, выдает

ландшафты отступления, и нечему учиться у здешних пейзажей

На все сущее зияет прожженная азбука, а пальцы проваливаются

в сквозные места бывших букв, живущих дыхательным шествием пепла

Сквозь дыры в учебнике Сесиль смотрит на мир, но все же

видит человека, пытающегося разложить на черно-белые клетки

свое бытие, протрезвевшее от реактивного топлива

Сквозь дыры с обгорелыми краями Сесиль запечатлела всех нас

Желание разыграно, как партия, норовящая выйти за границы поля

Отступление зовет к лязгу ножниц, к нитке с иголкой, к тщательным меркам

Столько раз щелкали фотокамерой на правителя, но это ни к чему не привело

То ли оптика подкуплена, то ли свет падал недолжным образом

Есть ли смысл взывать к Бонди

«Кто из них — пришедших очистить зрение свое, разгладить…»

Кто из них — пришедших очистить зрение свое, разгладить

морщины речевые — кто из них горделиво позвенивает цепями,

какими приковано имя к свету и тьме

Дать щелбан хотя бы пешке за то, что бравые песни поет

Разве есть чему учиться у границы, чей стыд прикрыт менторской

накидкой с раздвоенными фалдами — по образцу времени, струящего

материю зыбкую одновременно в перемирие и войну

Следы дыхания остаются в воздухе, сплетаются в новые письмена

По ним водить пальцем, разгадывая клубковый замысел своего «я»,

Сесиль умеет, и знанием охотно поделится с любым,

кто выигрышной шахматной партией стал, если съедены все

фигуры подавления: Сесиль всегда побеждает

Просто опрокидывая короля одним щелчком

Просто засовывая руку в пространство ритуала

«По-простому, по-людски объяснили человеку…»

По-простому, по-людски объяснили человеку

Как можно стиснуть приклад ливня при виде врага

Лодки, груженные оружием, идут на дно, а их груз

отделяется от плоти одеревеневшей, воспаряет в облака

Все как всегда — и чем отплатит душа за обогрев, сказать бы,

да слова всплывают пузырями на поверхность — чьи угодно слова,

но не твои, омывающие берег способностью оторваться от сравнения

Пламя на месте своей сгинувшей тени кто возжег, пусть произнесет:

«Страна разделена не вертикальной линией, а по горизонтали,

прочерченной на уровне сердца: так легче…»

Мировая история, дышащая в затылок дереву, скажет, за кем занимать

«Пастухи загоняют в метафоры всякую частичку воздуха, но эти…»

Пастухи загоняют в метафоры всякую частичку воздуха, но эти,

побывавшие в твоем дыхании, микроскопические обломки

предъявляют клеймо немоты, зовут настоящего хозяина

В твоем дыхании, Сесиль, время не сменяет время, как учили древние,

но накладывается одним слоем на другой — так выпеканием праздника

в твоей жаркой груди заменяется былой простор, да и доктор

подтвердил, что между одним ударом сердца и другим не должно быть

столь многих пейзажей, наполненных поколениями людей

Умеренная теснота равнозначна продлению песни, если признать

малейшее телесное движение нотой, понижением или повышением тона

Некоторые коржи подгорели — привкус горчащий садится на слова

Кренятся борта, распугивая прилипчивые волны: что поделать,

если страна разделена по уровню сердца

Тянется многомиллионная очередь — побывать в грудной клетке

Сесиль; билетов нет, вся бумага ушла на растопку

«Воздуха постоянно развязываемые узлы, где передвижную речь…»

Воздуха постоянно развязываемые узлы, где передвижную речь

прижигает львиный зев, разве назвать вас дано человеку,

передвинутому душой ближе к свету: взмахи рук, ног —

продолжаются для видимости, нужной всецелому

Полковой лекарь как-то заговорил о раздвоении шахматной фигуры,

о том, что плоти ее безразличен цвет занимаемой клетки

Его не дослушали, завидев на горизонте Сесиль

Чем она была так долго занята? Прорубала окна в каждой вещи, чтобы выглянул

труд человеческий, чтобы стал виден

Почвенный слой и небо сговорились не утаивать немирные звуки

Когда удалось сгенерировать принцип бесконечного обогащения,

слово «когда» рассыпалось щекотной пыльцой внутри солдатского вдоха

Ожоги от цветов — округлые, словно монеты: на них покупали

лучшую участь, но отменены торги, и повсеместно царствует

распределение в зависимости от певучего вклада в смещение

Деньги в кармане Сесиль появляются будто сами, и в статус банкноты

стремится всякая вещь («лишь бы выйти из поля восприятия этих людей»)

Световые канаты, какими подняты пылевые коконы из глубин шахты,

вами взлелеяно грядущее прояснение дыхания

Ни купить, ни заслужить

«Искусствами отброшенные тени сдружились, наладили быт…»

Искусствами отброшенные тени сдружились, наладили быт

Скоро дети понесут ископаемые выстрелы в партитурную переплавку,

а пока нужно добыть из недр музыкальную школу

Смыканием обоюдным творят переходное время, взрыхляемое

крылом закаленным, и смыслом пламени удовлетворен всякий разум

Деньги в кармане Сесиль все норовят проникнуть сквозь волокна подкладки —

хоть так прикоснуться к желанному телу, если герб, гимн и флаг

уже много тысячелетий не в силах дотянуться

Чего ты ждешь, жалкий герб, — вспыхнешь, не успеешь опомниться,

просыплешься на землю жалкой горсткой означаемого

Шахтеры опускаются на глубину с пайком современности

Там слышна пальба вражеской армии, а если заклинивает генератор,

перед глазами растут светлые мельтешения бабочек

«За закрытыми дверями — криоконсервация истории, оглашение…»

За закрытыми дверями — криоконсервация истории, оглашение

перечня побед, закатывание штанин до самого слова: как иначе

себя перейти вброд, если размягчился межличностный берег

Вязнут конечности в теплой глине, и даже песня с трудом разлепляет

веки, не к песне ли вернулось зрение из дальних странствий

У закрытых дверей ждет Сесиль своих братьев — заняты наукой,

а ты посиди в коридоре, девочка, хоть мы и в курсе, что без тебя

нет коридора, нет дверей, нет всего этого научного здания

Тут не говорят «она встала со стула», вместо этого звучит: «перезревшая

мебель легко отрывается от кинестетического черенка…»

У молодых аспирантов в ушах костяной стук вчерашнего боулинга

смешивается с завтрашними глухими ударами полицейских дубинок

Льдистое нечто продлится, пока человек не отделен от человека полностью

«Форточный воздух угловато гладит щеки, шею, ключицы Сесиль…»

Форточный воздух угловато гладит щеки, шею, ключицы Сесиль,

пытаясь отыскать исходную точку пространства — замаскирован

исток под слова о вечном самоосвобождении (кто-то скажет «под болотистый взгляд»),

но прояснится вода, осядет муть,

собеседником предстанут даже скрипы червивых половиц, даже

плесневелые блики окон, так чем же нам утолить тебя

С каких пор червяки в плодах похожи на модель восхождения к правде

Сквозняком распахивается дверь, седоволосый выступающий

прерван на полуслове, дужка его очков вспыхивает, как всякий металл

уличенный — таким же блеском (стыда?) заливалось гильотинное лезвие

Сесиль успевает заметить, каким жестом он сопровождал слова

«весь мир» — словно поглаживал ладонями крупную голову прозрачности

Ту самую голову, слухом вобравшую принцип смешения как неистовый свет

Сесиль думает, вот-вот он начнет давить этой прозрачности на затылок

и учащенным своим дыханием обозначит начало чего-то нового

Выскользнул ласкаемый объект, покатился прямо из двери в коридор

Рождая грохот, какой позже назовут сошествием знания

Незримый шар вкатывается в гортань Сесиль, и все реки и моря

за один лишь миг смывают застойную болотистую правду прошлого

Ошалелая пружина казенного дивана прогрызает тишину

«Отказавшиеся смазывать раны птичьим пением…»

Отказавшиеся смазывать раны птичьим пением

расплескивают настойку, неподвластную словам

В луже отразиться бы комбату, да нечем — неужели тело

перешло в новый статус, в световую копию свою

По мосту, возведенному за века неравной борьбы

из камней, не вложенных в катапультную пружинистость речи

Вслед за телом двинули минуты, измазанные в саже

Минуты, неотличимые от будущего страны, струящейся мимо

Пауза стала предметом быта — колченогим, с трещинами, залитыми

сладостью: о как извиваются те трещины, каким становятся солнечным

сплетением совершенно нового человека

«Признавшие правоту свою — как признают дочь или сына…»

Признавшие правоту свою — как признают дочь или сына —

из родственных связей плетут такую сеть, по сравнению

с которой даже небо

— поимистое, плотное, с ячейками в ангельский рост —

кажется марлей на форточке санбата

Чтобы ни одна тварь кровососущая не проникла внутрь

чистой памяти, не выпила запасы бессловесного говорения

По ночам сгустки сумрака обретают цепкость, хватают

противомоскитный покой — оторвать краешек, впустить

звездный луч, не принятый в словарь

«Каждого Сесиль встречает, и сама становится встречей…»

Каждого Сесиль встречает, и сама становится встречей

Радостной, теплой, переходящей в застолье

Время, идущее вслед за телом, расширяется внезапным озарением

Выздоровлением грозит белая скатерть паузы, ломящейся

от угощений — тут и плоды мерцания, и хлеб из помысленных зерен

Можно вспомнить, как боялись оторванного краешка форточной марли,

отпихивали от себя звездный свет и свежий ветер

Никому и в голову не приходит приподнять край скатерти

После всего Сесиль чувствует печаль

«Из слова „вторженец“ сыплется торф, мы подбираем комья…»

«Из слова „вторженец“ сыплется торф, мы подбираем комья,

лепим свою общую мать — положить к ее ступням города…»

Замолкание подхватывает говорящего, но никуда не несет —

жизненные частности плотнеют, становятся непроницаемой средой

О невозможности движения Сесиль знает с детства — куда бы

ни шло тело, оно внутри своего прозрачного срастания

с безмерным воздухом: болтается, как та фигурка солдатика

в брелоке, сиявшем до появления первых трещин

Видимый мир подвешен за цепочку к чьему-то карману

Чтобы проще было найти ключи

«Красноватое тиканье на межножное тряпье — вот что грохочет в памяти…»

Красноватое тиканье на межножное тряпье — вот что грохочет в памяти,

заставляя шестеренки вертеться со скоростью света

В тот день нужно было подготовить доклад о происхождении торфа

Полураспад растений, лишенный притока воздуха, становился объектом

насмешек, и кто-то из одноклассников в шутку начинал душить себя,

хрипло приговаривая «Смотрите, я превращаюсь в торф»

Пророческое слово трамбовалось в школьный коридор, как порох в гильзу

Пройдет несколько лет, Сесиль поймет, что не только мужчины

любят рассовывать свое персональное время по чужим карманам и прочим пустотам,

а после требовать его с процентами

В те дни все, что занимает ее, это снежинки, заставляющие сиять

даже вывеску ростовщика

«Сесиль помнит дедушку — у него было много цепочек, но лишь…»

Сесиль помнит дедушку — у него было много цепочек, но лишь

одни часы: его ничуть не страшило тиканье, норовившее

пробраться сквозь подкладку кармана и внушить карманное бытие

всем частям тела, всем частям речи, всем военным частям, какими

командовал дедушка, пока отступление не стало общим принципом,

пока ядерное оружие не стали продавать в школьных буфетах

Трещина в стекле часов, разве не ты была еще одной стрелкой,

показывающей вечный полдень раскола, так и не завершившегося

Пока одна цепочка была занята удерживанием часов, что делали другие —

разве не раскачивали привешенную к ним пустоту, тоже ставшую

неотступным дыханием в подкладке, когда девочки постарше

навалились на Сесиль в школьной раздевалке,

чтобы засунуть липкие свои пальцы в карман, в котором, как думала Сесиль,

нет ничего интересного

«Легкое касание ветра равносильно голоду: уж лучше…»

Легкое касание ветра равносильно голоду: уж лучше

обнаруживать на своем теле синяки, но речевые очертания

кровоподтеков все чаще призывают облака в собратья

Сник сиянием, но заговорил рекой, смывающей вражеские города,

назвавшийся родственником так уверенно, словно именование

стало окончательной победой

Медальной тяжестью насытив грудину, обладатель

туманного чина, разноголосого ранга, мелодичного звания

все поставил на медное гудение, и с ночи до утра

звоном приподнимаются колокола, словно наперстки

«Нескончаемый праздник наперсточников…»

Нескончаемый праздник наперсточников

Платье сшито бабушкой: прямой подол, задираемый базарным

незрячим гвалтом (что ветер там ищет, неужели заветный солнечный шар?),

еле удерживает нарисованные на нем цветы, и некоторые лепестки

уже слетели, оставив дымящиеся воронки в чьем-то желании

Сесиль сидит с мешком подсолнечных семечек — тут много желающих

получить из девичьих рук горстку тьмы, напитанной солнцем

Хорошо, что сегодня не досаждают хулиганы, лузгающие девочек

Вечером идти к подруге, придавленной отслоившейся от нее

кожурой, почему-то мгновенно окаменевшей: лучшие врачи

счищали ороговевшую близость с ее тела, каждый день приходится

начинать заново, но скоро грядет выздоровление

«Сесиль сидит, тело ее хранит наперсточную твердость предмета…»

Сесиль сидит, тело ее хранит наперсточную твердость предмета,

столько раз встречавшего игольный натиск огромного замысла

Разве душа подобна папиллярному рисунку на пальцах

Школьная выставка: картины, словно отпечатки великанских пальцев

Стыдится Сесиль видеть в картинах лишь чьи-то умелые уверенные руки

Неприятно ей чувствовать каждой картиной колкие взгляды

По всему простору памяти расклеены листовки: в основном фотороботы

переходных состояний, но есть и призывы к революции

Ночью выходит из подполья телесная укромность, пускается на розыск

особо опасных прикосновений

«Плоскими камешками бросаться в темноту…»

Плоскими камешками бросаться в темноту,

побивая ритмичный плеск, переходя со счета на межсловные

паузы — что служит лучшим обозначением для еще одного

удара по водной глади, разбегающейся синюшными кольцами

Вода возмущается волнами, чтобы прервать неотрывное самолюбование

неба: взгляд, одетый в пристальность, вдруг начинает искать, чем прикрыться,

во что одеться, как побыстрее покинуть это место, где его застали за неким

действием, не вполне одобряемым моралью

Вода исходит волнами — подтолкнуть берег к осознанию покоя

Внутри этих мыслей Сесиль бредет, босыми ступнями отмечая любую

шероховатость высказанного, и нечем продолжить пламя рыбацкого костра

Сесиль — всегда первая, если нужно бросить камень во тьму

Кто сделал тебя, море, таким, каким ты не

«Сесиль гладкое зеркало в себе лелеет, всеми силами пытается удержать…»

Сесиль гладкое зеркало в себе лелеет, всеми силами пытается удержать

точное знание о себе, смотрится туда в ущерб прочим занятиям

Сесиль опасается подставлять грудь солнцу — вдруг сердце покроется загаром

По темному сердцу вычисляют всех, кто отрицает окна в предметах

Если ударить костер палкой, россыпь раскаленных точек разлетится

по планете, словно мало этим людям прожигающих бытие знаков,

какие лишь несведущий в делах столицы в силах назвать препинанием

Из уроков иностранного языка, звучащего, как больная птица, она узнала

о приставке «пре», и высшая степень, выраженная в слове, не дает покоя

уставшей Сесиль: пиная камыш, она не знает, есть ли нечто превосходящее

ответный пинок, данный родной стране

Сажистые тела деревень трепещут в воздухе, затем оседают на сердцах — даровать

хоть какое подобие загара

«Нагое зрение бы прикрыть, проходя мимо мальчиков, умудрившихся загореть…»

Нагое зрение бы прикрыть, проходя мимо мальчиков, умудрившихся загореть

при полном отсутствии солнца, да все теории о происхождении желания

предстали дырявыми, как рыбацкие сети

Сквозит в ячейки свобода прикосновения — только крупная рыба,

бьющаяся в такт дальним артиллерийским залпам,

усидит в таких сетях — да и то лишь затем, чтобы

порадовать рыбака: Сесиль знает, что если пройти мимо мальчиков

слишком медленно, из ее тела начнут сочиться частицы

постыдной амальгамы, влажным свиванием своих прикосновений

делать ее

не такой, какой она хотела бы себя ощущать

«Расслышана песня не полностью: валуны и волны…»

Расслышана песня не полностью: валуны и волны

у входа в понимание затевают перебранку — кто первый взойдет

на царство, ископаемые какие станут дарами огню

Почти всяким действием бывала душа — и переплавкой руды, несомненно

Выходили из чувства звонкие железяки, подыскивали имя себе

в глубинах вражеских тел, но так и остались неназванными

ни в одном учебнике истории, ни в одном словаре подлинного смысла

У народных масс заржавели, верно, довоенные мысли

Схождение чистого звука отметим помазанием глиной — пусть коснется тебя

прохлада, лоб человека, пришедшего подбросить в пламя пару

пачек неотправленных писем, скинувших с себя обрыдший адрес

Веслами замышлена окопная война — кто глубже копнет светлейшее море,

наткнется на былые поколения солдат: ржавчину крутят в себе,

словно кадры кинохроники вовремя не умасленных событий

Полевая травинка — это шов, означивающий срастание частей

Голые письма разметались по сажистой постели, стоном взвихряются

выше понимания, выше понятий о правильном и нужном

Сесиль все это тоже любит — не в том смысле, что питает пристрастия,

но ощущает сгущение сердечного силового поля, его уплотнение

до полной неуязвимости чувства, до абсолютной правоты

Разбежавшееся стадо бы собрать воедино — взглянуть на него со стороны

Не свысока, а с высоты биения, с вершины беспримесного вкуса,

рожденного сочетанием самых добрых трав: фильтрация настоя

переходит в подбор слов для пояснения

«Легко Сесиль живется, ведь не знает она — пройдут годы, и настойку…»

Легко Сесиль живется, ведь не знает она — пройдут годы, и настойку,

приготовленную из абсолютно всего, что вхоже сейчас в ее память,

будут продавать на каждом углу: «Эликсир Сесиль» каплями на языке

будет творить чудеса, вознося до неба искрящуюся трансформацию,

стены храма творя из молчания, а мозг, покрывающийся истовым

сиянием позолоты, станет обходиться малым — лишь бесконечным

перечнем объектов любви, неостановимо расширяющимся

Смеркается — это значит, просачивается мир сквозь фильтр темноты,

остается самое ценное, постепенно высыхающий остаток

всего этого «я», рассредоточенного по множеству человеческих тел,

всего этого «я», разбредшегося по союзникам и врагам

Блаженства исполнены письма с войны, отдавшиеся огню

Лодки скользят по заросшим окопам, начинается новый день

равный сам себе, как безадресная нежность

«Уровень моря ускользает от определения, но мы…»

Уровень моря ускользает от определения, но мы

не сдаемся, лелеем линейку — вот и командир отряда

(прямой, словно аршин проглотил) не сгибается под шквалом

Он предлагал каждому достать свою шкалу измерений,

в костре сопоставления обрести то ли пепельный исток,

то ли всепрощающий пепел (неразборчиво)

Сесиль вроде как санитарка тут, хотя, если присмотреться, она

всего лишь бледная повязка на рукаве неуловимого пейзажа

Лямка лечебной сумки врезается в плечо, разделяя телесные ощущения

на два лагеря, мечтающие воссоединиться

Мы здесь, чтобы отменить порционный принцип — трепещите,

огни гипермаркетов, играющие в небе всеми оттенками

мировой истории, не отступим и не согнемся

Мы, лелеющие под сердцем линейку

«Что это плещет у самых ног и одновременно — у самого горла…»

Что это плещет у самых ног и одновременно — у самого горла

твоего соратника, что это за соленые брызги, летящие во врагов

Из водяных пистолетов расстреливает прилив свое эволюционное

постижение правды: в столицах, верно, опять мода на

прямохождение, но здесь, под градом артиллерии, передвигаться

на четырех конечностях — значит воровать телесную форму

у собаки, у кошки, у тигра — не об этом ли предупреждал

политрук родом из Индии: принимая телесную форму, готовься

наполниться потоком жизни соответствующего уровня бытия

Сесиль всячески пыталась стать кошачьим кувшином,

собачьей бутылью — подставить себя под водопад восхищения

или радости — все равно, но так и осталась

емкостью без рода и племени, похожей сразу на все

чашки и цистерны, тазы и тарелки

Счастье через край

«Возведенное на фразе, брошенной вскользь, задевшей…»

Возведенное на фразе, брошенной вскользь, задевшей

небо по касательной (не из этой ли царапины сочится покой)

«Жизнь превращалась в попытки выиграть время…»,

к тебе обращается школьник, сжегший дневник свой,

к тебе взывает солдат, подаривший воинское звание почве,

к тебе направляется автоколонна, груженная небывалыми камнями

Разве можно строить город из вспышек, из громогласных хлопков,

перехватывающих тишину в груди всякого, словно депешу

«Можно» — ответит пепел, прилаживаясь к древку взгляда

Нечему удивляться — и другие ткани в наших руках рассыпáлись,

и от прочих тканевых частиц слезились глаза

«Во что Сесиль верит, проходя через поле, примятое войском…»

Во что Сесиль верит, проходя через поле, примятое войском

Для веского ветра, заготовленного на самый конец спора о главном,

не осталось причин — значимо строительство, а прочие

формы контакта с будущим оставлены на откуп броску

Взлетает предмет, благословляя мускульную силу, бьет незримым

крылом, едва отличимым от речи Сесиль, от тела ее

Павшие перья продолжают сражаться

«Раз за разом Сесиль повторяет: «Ветер раздувает занавеску…»

Раз за разом Сесиль повторяет: «Ветер раздувает занавеску

Ветер — сумма небесного и подземного потоков

Рисунок на ткани, игра волокон, дрожь и разглаживание —

все это индивидуальность человека

Не морщинкам ткани решать, куда направляться потоку ветра,

потоку света…»

Не каменоломня, но огнеломня, должно быть («разве есть такое слово?»)

Не ударами, но их ритмом («попробуйте помыслить это, люди»)

дробится пламя, чтобы были у нас стены, пол, потолок, оконные проемы

С каждым повторением стены новых домов становятся выше

Сесиль шепчет: «Просто помыслите это, люди»

«Плотнеющее воспоминание (дети на экскурсии в отделении МЧС, бег по стальным…»

Плотнеющее воспоминание (дети на экскурсии в отделении МЧС, бег по стальным

лабиринтам, натертым телами пожарных), не ты ли холодным ключом

ложилось в постель, чтобы отпирать многоточия,

марширующие тишиной на главной площади страны

Мыслят ли ключи — что стало с карманным звоном, подпираемым

ключами же: слабеет голос монет, и уже не столь громогласен

призыв, подлежащий обмену на товары потребления

Под предлогом обогрева, прикидываясь заемной цепкостью мировой,

ладонь в струистом сумраке вылавливает отражения

Никто не делал ставок на рухнувший мост, а что видит ребенок

сквозь шлемное стекло, помнящее закипание плоти, разве скажут нам

Все это видит Сесиль, творя ритуал: зрение обретает опору в будущем

Чтобы ничего не рухнуло

Ничего из любимого и желанного

«На свалке, устроенной из вражьих знамен, кто живет, ковыряясь…»

На свалке, устроенной из вражьих знамен, кто живет, ковыряясь

в материи, забракованной коллективным духом, какие объедки

находит в гербовых складках — неужели матерчатый бездомный

Кто видел мир, голод, мор, гибель хлеба от суховея или плесени —

у того скелет крепче остова мирового, но здесь все по-прежнему —

волоконные бега знания, предъявляемые как доказательство

существования мира подспудного, полного веселья

Холодный металл между лопатками, напоминание о чужом прошлом

Здесь все, как везде — обновление взгляда невозможно при обрыве связи

Но вечерами умелые руки в перчатках совсем не детской точности

из бабушкиной броши довоенные изъяв изумруды и бриллианты,

кукле пришивают глаза, и в тряпичной осанке крепнут кости,

получая питательные вещества в избытке, едва ли предписанном

«Обрывки веревок приносят пастухи к подножью…»

Обрывки веревок приносят пастухи к подножью

времени, свитого из волокон попутного света, говоря

о себе во всеобщем лице, в числе вечно восходящем —

про разнотравье, обилие видов почвы, умноженный грунт, прочие виды

Родины, все успешнее отбивающейся от категоризации

Обрывки веревок вскармливают священной водой, добытой в

солдатских флягах, отвечающих гулкостью сквозной на любое приветствие

Солдатами принесено законное право участвовать в эксперименте

по вживлению пули в мясной отдел бытия, и скоро

срастутся куски в единый трос, и будет корабль притянут

к слову «корабль», и раскаются борта в расстоянии

Стальной корневой системой разбух стеклянный прилавок,

человека обдавая россыпью чистой песни, треснет стекло

«Разбредается стадо, оставляя отпечатки подков дешифраторам…»

Разбредается стадо, оставляя отпечатки подков дешифраторам,

дымящим от натуги: окуривать историю благовониями

микросхемными, умасливать стопы потекшим золотом жгучим

(те самые стопы, для каких сердце твое есть мозоль) —

значит верить в начальное знание фляжной сути темной

Чья разбавлена пулей вода, назначает глоток единственным ответом

на внятный зов нутра, вспыхнувшего одновременно в себе и везде

Озарилась округа, и небо притянуто к местоимению «ты»

Разрастается световым подобьем недрогнувший берег

Границу между «ты» и «везде» вполне устраивает

работа охранником магазина

«Птичьи клетки сгорают двором, затлевшим скорее…»

Птичьи клетки сгорают двором, затлевшим скорее,

чем слово коснулось просвета, шевелящего руками и ногами

по направлению к победе футбольной

В партитуры вековые вписан лишь ты, горлом пошедший

пепел, надменно лепечущий чушь: кто небесной течью

себя же пропел, перестань называться обрывочным кто

Человека к игре полуимя обяжет, так чем же свои залепить

ожиданья — они заветвились обилием трещин: этот раскол,

словно волосы фабричного главбуха, завит несгибаемо

Процарапан свод небесный перманентным зияньем

утонченного вкуса, если криком вспорхнувшая стая

сохраняет присутствие телесное в привычных рамках

Вознесен человек арматурным процессом, и укрепление окон

сеткой значений ложится под струи дождя — трафарет, не иначе,

для прозрачности хлесткой, разбавленной восставшим голосом

На тебя уповаем, пустотелый мяч, влетающий в звон стекольный

Свет не гаснет в цехах, и начертаны верные буквы,

но в голове учетной цифра ложится на цифру в надежде зачать

«Сияние отпирая последождевое, вбегает потомство…»

Сияние отпирая последождевое, вбегает потомство

точного расчета, но не разглядеть нашивки на их рукавах

Запекая в золе достоверные факты, готовы счищать

кожуру с понятных сердец обоюдных — и какие б детали

ни вытачивал старый станок, все старается чад

передвинуть дыханье поглубже в естество человека

«Верным решением было наложить на певчий ритм корнеплод,

что рассыпан по нашей земле, заждавшейся чуда…»

«Постояльцы с каждым днем разгибаются все больше…»

Постояльцы с каждым днем разгибаются все больше,

расправляют плечи, уставшие волочить одну страну в другую

Из новостей мы узнаем о запрете фрикативной шершавости в гортанях

Кто царя видит крылатым, тому гладкое проскальзывание света в окна

матерью становится — о ее тепле, сравнимом разве что с нагретым

фумигатором, говорят часами хозяева и постояльцы: неразличимость

плотнеет между ними, окутывает

Кто выжигательному аппарату брат, если древесный дым пьянит все сильнее

Сесиль выжигает на плоском времени название каждой плантации

«В молчание соседней страны залезаем, словно в соседский сад…»

В молчание соседней страны залезаем, словно в соседский сад

Срываем яблоки, вобравшие солнце, их нутро раскалено

Насквозь прожигая касание, с шипением вкатывается победный шар

Звучат рассказы о том, как взрывом разбросанный офицерский биллиард

сгустился в коллективную лузу, попасть в нее стремятся все

Жар оседает на лбах, и помазанник пепловый входит в сферу познанного,

цепляясь одеждами за шершавые стены речи

«Хлопками изводят мелкий гнус, ладони складывая…»

Хлопками изводят мелкий гнус, ладони складывая

в секундную молитву, чей сбивчивый ритм ложится

под пейзаж, словно под музыку; детская считалка под окном

своим «вышел вон» создает имя для всего, напоминая о глаголе,

об универсальном обозначении каждого предмета, и твое осознание

будущего времени как единственной формы всех твоих имен

не берет начало, но началом становится

«Расслоение заряжено в пистолеты фанерные, и белые…»

Расслоение заряжено в пистолеты фанерные, и белые

силуэты снуют вокруг зазевавшегося неба, бинтуя

ливень, чьи неровные края требуют прижигания

Оправдание команде «Огонь!», от тебя так трудно увернуться

Сырость прячется от ливня: ее товарища вот-вот смоет с речевых

укреплений, возведенных на совесть: современная конструкция

позволяет им даже возвышаться над совестью, давая обзор

свету, мраку, поспешным объяснениям комьев земли

«Поверхностный слой неба отдирали от своего изумления…»

Поверхностный слой неба отдирали от своего изумления,

Все яснее осознавая: мы и есть тот самый поверхностный слой,

привыкшей к духоте клеевого стыка, взлелеянного инженерной мыслью

Школьники пинают мяч, не оглядываясь на подползающие танки

Звонкая мысль о чем-то там взлетает выше головы, сберегает

пинок, самое благостное воспоминание о контакте с человеком

По вечерам Сесиль вяжет свитер для мяча — и свитер вечно оказывается мал

«Нараспев произносить имена героев, разбавляя жесты…»

Нараспев произносить имена героев, разбавляя жесты

ветром, уносящим вести все дальше: что противоположно

получению письма из дома, разве не этот сквер, ветвящий

свайные скрипы выше речи, решивший быть перевернутым причалом

для перевернутой реки… Солдаты обмениваются многозначительным

илом с медсестрами, прячущими под многими слоями одежды

жаберную сокровенность, и намек на более масштабный воздухообмен

встает над пейзажем, озаряя наше «мы», свободное от нас

«Ногами забитый целлулоид заатлантическую синеву…»

Ногами забитый целлулоид заатлантическую синеву

копит в отместку, и паводком нащупана правда —

не в репчатую голову майора, но в рабочие пласты

вложены дыхательные паузы земельного цвета

Если ты вода, то трогать — значит стачивать в мельчайшую пыль:

гладь серебристая держит деревья, пока не перейдут они

в разжиженные копии себя, растравливая память, а тут, на суше,

для локтей, груди, живота и бедер Сесиль — два пути

Днями выламываемая пахота или ночами взвинчиваемая пахта

«Кто не знал, что действие можно выломать из человека, словно дверь…»

Кто не знал, что действие можно выломать из человека, словно дверь

Сорвать с петель смысловых, выдыхая в разлетающиеся куски шпона —

неудачное детство, штукатурку с низкого потолка первой любви,

павлинью латынь прикосновений, запертую в цветастом переднике

страны в неизменном траурном платочке, снести замóк одним ударом:

пусть безвозвратно морщатся пружины под сапогами, пусть

знают, что некоторые гримасы никогда не сходят с людского лица

и кое-какой свет никогда не сходит с рук

Вода, все-таки дожившая до облака, ритуальное разоблачение —

чем еще удивить усталую Сесиль

«Ближе к земле — все цветы, цветы, а высота неизменно скорбит…»

Ближе к земле — все цветы, цветы, а высота неизменно скорбит

об утрате себя в павшем за правое дело обмене

Постояльцы выносят на себе бледное тело пара, выходя из бани,

не боятся растрясти скорбь свою: а если ее стошнит,

то непереваренным молчанием обмажутся, вдыхая заветный запах

Обнаруживая истлевшие лычки и погоны, заретушированные под мрак

пейзажа, произносят несколько слов, и решение сложить оружие

оказывается проще пареной мысли

«Сесиль смотрит в окно, напевая гимн забытой державы…»

Сесиль смотрит в окно, напевая гимн забытой державы

Глаза у человека — выше рта: значит, слова — и тем более пение —

поддерживают зрение, но врастают связной опорой в процесс узнавания

Чужие слова лучше всего подпирают зрительный акт,

нет им нужды становиться привоем

Подпоркой для яблонь служит толстая ветка, обязательно

иного сорта, обязательно старая и сухая — иначе молодняк

возомнит себя способным срастись, обрести с памятью

общую циркуляторную систему земельного сока

В фильмах все время показывает что-то новое

«В порту прибывала вода, и продолговатые отметины ржавчины…»

В порту прибывала вода, и продолговатые отметины ржавчины

смыкали кольцо вокруг каждой сваи, не думая заживать временем

Офицерская брань, поднявшаяся выше ватерлинии,

скатывалась обратно по бортам, смывая имена кораблей

Войска, не достигнув горизонта, отхлынули обратно в беспамятство

В тот день военные моряки, каким запрещено выходить из порта

в город, окружили нашу Сесиль, расспрашивая о руинах

Ей удавалось отвечать и думать о своем, ведь

небная кость встала на пути легчающих слов, не пустила

их в голову, которая бы не выдержала — определенно бы не

В тот день она плакала, но какими-то новыми, мутными слезами

Мама сказала, слезы — чистые, но облачные, цвета небесных соков,

заигравших в стеблях уцелевших

«Восточный беженец на соседней улице каждое утро…»

Восточный беженец на соседней улице каждое утро

встает на голову, нарушая порядок вещей

Речь легка, и в перевернутом теле охотно всплывает по пищеводу,

проныривает сквозь мглу, чтобы упереться в желудок

«Он заполняет пустоту в своем животе» — Сесиль думала так,

пока однажды он не заговорил с ней из своей ширшасаны

Его слова резанули ее по щиколоткам, словно та

звонкая коса на сенокосе (Сесиль сновала вокруг косца,

изображая киношного азиата, перепрыгивающего сабельный свист)

Мама велит натягивать носки прямо до линии шрамов

Ни выше, ни ниже — и ты не забудешь, как тебя зовут

«Творить пустóты силой внимания, готовые принять…»

Творить пустóты силой внимания, готовые принять

беженцев из ближнего государства: что мешает им заселиться,

что привалилось к двери, не давая человеку войти

Может быть, это вера в лучшее или ожидание перемен

К приходу гостей должна воцариться чистота — вот все,

что досталось от предков в плане идеологии

От сильного удара по словам общее время разбежалось

трещинами по обе стороны линии фронта, словно клубок

вспугнутых змей, и новейший клей предлагают на каждом углу,

организуя встречи для выучивших единение осколков

Старая истина расширяет чувства касанием золотых песчинок

Пока кувшин пуст, никакое небо не в силах в него влиться

Кто приладит чешуйки себе на грудь, радуясь их медальному сиянию —

затонувшие корабли выходят из пены морской, ложатся

среди людей — покрыться загаром, послушать разговоры о политике

«Под сводом подворотни — глубокие вдохи подростков…»

Под сводом подворотни — глубокие вдохи подростков,

растворяющих навязанные им «я» в токсичных испарениях:

в петлицу генерала вдохом заталкивать себя, словно цветок,

исполненный блаженства, осознавший наконец-то свою роль

Куски зéркала срастаются, швы между ними разглаживаются

отражением народа во всей его неподвластности, а кто

остаться решил стыком начитанным, рассуждающим о философии,

о политике текста и пр., тому прощение светит отсроченное

Светит буквально, как лампочка, готовая вот-вот погаснуть под сводом

За людьми волочится набор чрезвычайных обстоятельств,

как тина, налипшая на киль корабля, но отдыхающие

морскую накипь предпочитают соскрести лязгающей речью,

выбирают не замечать сладковатый запах клея в п/э пакетах,

куда море забирается с одной лишь целью очищения

Каждый, придя домой, вытряхивает из ботинок песчинки,

золотистой россыпью отменяющие итоги генеральной уборки

«Коридоры влечения, неизбежно упирающиеся в кухню…»

Коридоры влечения, неизбежно упирающиеся в кухню

или в дверь входную, два возможных направления —

вот что занимало мысли ныряльщика, набравшего в легкие

побольше воздуха, хотя жрецы бичуют жадность дыхательную,

покуда патрон прижимался к капелькам росы, к чистейшим линзам

Можно в подробностях разглядеть заповеданный морок

Скумпия распускает неисчислимый хвост перед

перспективами полива, и вопреки всем усилиям книгочеев

не иссякают стрельбы: гильзы нащупаны ступнями,

остаточное тепло ветвится вглубь истории,

предлагая разобраться в линиях родства

«Что свободнее воды, ее взгляда зарешеченного?»

«Падать плашмя на реку, ударить воду лицом…»

Падать плашмя на реку, ударить воду лицом:

круги расходятся мишени ползучей, толкнувшей

плеском берег: «Просыпайся, буди людей,

укрытых знаменем коллективного молчания…»

Разбегаются цели, и стрелок палит наобум, надеясь

звуком выстрела впечатлить девушек,

сквозной отпечаток в их сердцах назначая точкой входа

желания своего: не из воды сотворена прижизненная маска,

не из пересохшей земли

«Слова, какими выталкивали новобранцев на фронт, пришли…»

Слова, какими выталкивали новобранцев на фронт, пришли

к дверям несуществующего храма: главным ритуалом слывет

день, оброненный в водосток, день, глядящий сквозь решетку

в босые стопы прохожих — не пришлый ли отблеск смешался

со светом фар правительственных, не он ли

больше всего желает годиться в подметки

В школах старательно изучают нырок пули,

кровные сокровища перечисляя на человеческом языке,

поддакивая коммунальному лязгу

«В сплетениях травных разве прав ставший лезвийным…»

В сплетениях травных разве прав ставший лезвийным

касанием звонким — вся правота пролилась мимо, и остатки полка

так и не помылись перед решающим боем: прикладывая луга

к уху, можно расслышать себя миллиарды лет до и после

событий: всем ли ясно, что события — это захватчики

«Что лучше клеродендрума ответит на все вопросы?»

Вторглись на нашу территорию — захватить наши дома, угнать наши земли,

как скот в ярме закона, надеть на восприятие ошейник, названный горизонтом

Мерки, по каким шили небо, истолкованы смерканием,

истолчены в тональный крем, но незачем мазать божественный лик Сесиль

«Лечь в травы высокие, и взгляд комбатанта заденет лишь волну…»

Лечь в травы высокие, и взгляд комбатанта заденет лишь волну,

омывающую небо над тобой: за все время не нашлось ни одного,

кто выслушал бы землю полностью, а как же стать слухом земельным,

если он тебя не заполнил до бессловесных краев, если все

многообразие счастья лишь собирается влиться

под самую молчальную завязку

У всякой мелкой твари — сигнальное зеркальце бытия: полноценное,

чистое зеркальце, а не осколок, как нас учили в школе

Душа не различает себя, но размазывать по зрению

мглу военных приказов никто не станет

Моргает закатами и восходами, слезотечением исторгая из времени

плоты всех, не принадлежных семейству Аттиман

«Зачем кузнечику стемнело в детском кулаке…»

Зачем кузнечику стемнело в детском кулаке

Озера отмоются от всех отражений — или в словаре есть пропуск,

просвет, неизбывно заполняемый телесными движениями

«Гром небесный смотрится в орган стрекотания…» — этот язык

не назвать современным — пролег трещиной несуществующей,

расколовшей воображение героя на «любить» и «любить»

Гром небесный пусть смотрится неотрывно, до затуманивания,

до размывания границ между предметами

Тщедушное зазеркалье, прозрачный телесный быт —

что еще командир отряда сочтет лишним, если пронзенное стрелой небо

бьется, бьется во имя богини Эрзули

«Жрецы чиркают зажигалками, послушные колесики отмеряют пару искр…»

Жрецы чиркают зажигалками, послушные колесики отмеряют пару искр,

предлагают бездомным окуривать их домá священным дымом

Вот и лезет горечь в комок правительственных газет, выхватывает

отдельные слова, вознося полуправду выше людских голов

Перемалывает мглу, благословленную высшим военным командованием,

воспламенительный жернов, смешивающий тепло огня и тепло людей

Не занавесили чувства свои прадедовской материей, не поставили

цветочного стража на подоконнике,

вот и влезает горечь в застекленные просветы

Подслеповатый всполох не подлежит призыву

«Грунт в горшке пахнет ступенями, ведущими в небо: каждая проговорена…»

Грунт в горшке пахнет ступенями, ведущими в небо: каждая проговорена,

но вовремя вынесена из памяти, как пытаются вынести из кухни

зачадившую сковородку — дымом вперед — но глаза все равно слезятся

Ступнями трогать нагретые половицы, привыкая к постепенному

усилению жара, включать земельный запах в перечень даров

Ни одна форма власти не останется без подарка, осталось

отделить тепло огня от людского тепла, прочертить границу

Выше птичьего помысла вознесен, размеренностью воспет в веках

успевший произнести: «раскаленный подъем, пища наша насущная»

Сесиль чертит карту любви, карандаш постоянно нарушает границы листа,

и у всех прохожих ли́ца грифельного цвета, хотя они все сделали правильно

Вынесли бога захватчиков мировой историей вперед

«Полынь, сандал, пало санто, можжевельник обступили человека…»

Полынь, сандал, пало санто, можжевельник обступили человека,

заглядывают ему в лицо едва различимой клубящейся едкостью

Какие линзы нужны дыму — прочесть траекторию отступления нечистой силы

С фронта возвращаются осколки, рассказывают

Какое-то неведомое стекло отбито у врага, пока вы тут

набиваете животы тыловой золой

Ни одна форма памяти не останется без подарка

Ночью страна ворочается, скидывая обозначение «объект» — как бы

не простудилась, а то опять будет кашлять кровавым месивом

«На песне постоит, как на мосту, видящий себя в листве…»

На песне постоит, как на мосту, видящий себя в листве

Безмерность впуская в глаза, позволяет хозяйничать, переставлять

минуту в будущее, стелить блики под ноги времени,

с привычных полок сбрасывая портреты вождей

Сесиль начинает произносить свое «я»:

«Водный массив подпирает дыхание переходящего с фразы

на берег, и пока под ступней не окрепнет грунтовая опора,

пение держит сердечную безмятежность, рассматривает

К перилам ластится подвздошный холодок…»

Сорняки щекочут макушку, мотыга набивается в друзья

«Переходы с места на место, переговоры с вражеской речью…»

Переходы с места на место, переговоры с вражеской речью,

распутывание волн радиопередатчика, натершего спину связному

Разве лопаточная мозоль лучшая замена крылу, а как же солнце

Рация на спине, ты — панцирь для предельно медленного движения

мысли, превратившей застревание свое в госценности

Холодеет гранит при слове «наступление», и шерсть

зверя колкостью вешней воды отогревает льдину

«Отогревая камешки под языком, добавляя их к светлому…»

Отогревая камешки под языком, добавляя их к светлому

кургану, плевком воплощая начало созидательное,

примешивая к речи мраморные осколки, что он скажет

восходя на вершину холма, прижавшую воздух к небу

Но и на вершине ждет то же самое — прополка ветра над головой

«Брадобрей много веков подряд стоит у зеркала…»

Брадобрей много веков подряд стоит у зеркала

Вместо глаз — сгустки неба: на ощупь состригает

щетинистый покров с пейзажа, и травы тут ни при чем

Травы давно выжжены приходом союзников

Никто бы не пожелал стать усмирением растительности

Сквозь кожу щек пробивается ветер колкий,

плюющий на любую бритву в руках нормы

Младенческая кожа души испещрена морщинами,

пролегшими от холма к холму после спешного сминания

карты наступления

«Из-под развалин музыкальной школы вытаскивают…»

Из-под развалин музыкальной школы вытаскивают

звук — все загрязнения сбиты с него бетонной плитой

Но и теперь не назвать его чистым

Блестящей пластиной ксилофона ложись под полоток,

пуля, вывернутая наизнанку: у сегодняшнего дня расстегнулся

ремешок наручный, сыплется ровный счет дыхательных циклов

Россыпью гильзовых свистков позолотят землю

Вагоны, груженные дыханием, застревают во флейтах

Сумрак полувоенный изгнан из депо, все равно не штампует

оберточные всхлипы для сладчайшей жизни

Куски штукатурки ударяли по клавишам

Сыграть тебя, человек

«Обстрелы не заглушат гончарный круг, втирающий глину…»

Обстрелы не заглушат гончарный круг, втирающий глину

в пальцы человека, возобновляющего запас

Как еще глине проникнуть в организм, как ее доставить

к жизненно важным затемнениям внутри тела…

Лишь прикасаясь к плавнеющей

форме видимого, разглаживая вещество покоя

Ярче прочтенного отрывка о грядущем благоденствии мира

вспыхивает глина на солнце

«Кому тут кисло, кто желает створожиться сильнее…»

Кому тут кисло, кто желает створожиться сильнее,

чем комья земли, богатые кальцием предков

Из воды выхватывать рыбу, из воздуха вынимать пули,

прикладывая подорожник к волне, источающей смыслы

Белая суть поступка обрастает тряпьем, обматывается

холстиной, обкладывается мешками с песком

Все готово к бомбардировке: не ты, очередной спуск в подвал знания

о правильных маневрах войск, завлекаешь речь

Сотнями поколений накоплены резервы для отрицания

«У костра покорители земель трясут бутылку кетчупа…»

У костра покорители земель трясут бутылку кетчупа,

наотмашь бьют ее по донышку, смех пленного выплескивается

на траву — чем еще примять это поле, если не ожиданием

Огонь вкладывается в зрение, как в узкий чехол,

слышен треск разрываемой ткани, его бы воспринять как слова

Руки, связанные за спиной, обретают самостоятельный разум,

нащупав острый край камня; перерезание веревки,

ритмичные покачивания тела прячутся в смех

«Молодчики навалились всей массой непрожитой жизни…»

Молодчики навалились всей массой непрожитой жизни,

налегли на минуты, загибая мысль все выше к небесам

Треснет ли материал, закаленный в подчинении негаснущему

Воду мутит от распада плотов, и кто назвал это «подбросить дровишек

в мерное течение восприятия» — избран главным именователем

Воду тошнит кораблями; приклад, ртовую пустоту ударивший,

догорает в толпе таких же

Запястья сохранят на всю жизнь веревочный след —

будет что схватить вместо пульса на краю бездны

«Мусорные баки гремят, словно канонада — ударяется пустота…»

Мусорные баки гремят, словно канонада — ударяется пустота

в землю, фанатично копируя желание: вместить, вобрать, в себе сокрыть

Голоса цикад сливались в новое «я» газона, но следы-новобранцы

дослужились до глубины, застящей все прочие звуки

Перебежками от тишины к тишине творится время летних суток,

все лишнее отсекается от восприятия одним взмахом ветви

Какие еще предметы заточить о детское воображение

до остроты, грозящей любой неправде

«Человек под солнцем расширяется речью: нагревание затронуло…»

Человек под солнцем расширяется речью: нагревание затронуло

и связь с нацией, присмиревшую рядом, пока пороховые склады

выходят в дверь оглушительности, не прощаясь

Затонувшие военные корабли пускают пузыри одобренных смыслов

Лопается бутылка, решившая вместить в себя всеобщий свет

Гортань желала слыть перечнем глотков всевозрастающей сладости

А ты чего хотел, человек, счищающий шелуху

«Разбитая бутылка — вот что имеет значение…»

Разбитая бутылка — вот что имеет значение

Осколочная оптика, дарованная земле, движения людей в мареве

Движения, но не сами люди

«Ч/б фото: ребенок в костюме моряка, ленточкам бескозырки…»

Ч/б фото: ребенок в костюме моряка, ленточкам бескозырки

шагать бы по ветру, но кто выдумал полет

На море полно возможностей для пешей ходьбы,

нимб иллюминатора дышит ровным светом

В русском языке «приделать ноги» значит «украсть», так кто же

решил приделать ноги твоей голове, подневольное высказывание

Замерли ленточки в шаге от объявления перемирия

Слезы стынут, сообщают свою твердость границам наслаждения

«Набор идей цветастый, как набор пластилина…»

Набор идей цветастый, как набор пластилина —

что можно вылепить из возвращения к привычной жизни,

быть может, человека на коне или саблю

В детском саду объясняли, какой податливой массой

сердце станет, но иносказания про сусеки

задевали внимание по касательной, оставляя растущего человека

истекать лепетом, перерастающим воспитателя

«Каша, суп, котлеты — душок прокисший выходит из дверей…»

Каша, суп, котлеты — душок прокисший выходит из дверей

детсада, шевелит ногами каждого человека, проникает во все

структуры: одно утешает — скелет письма

белеет своим ежесекундным рождением

Да и память не успевает замараться

Климатическое оружие, превращение воды в

пьянящую твердость, агрегатное состояние сна —

спой мне еще,

лиса, съевшая диктат родственных связей

«За сбыт краденого арестовано государство…»

За сбыт краденого арестовано государство

Взросление жарко дышит в пластилиновый пистолет,

заряжает его способностью прихлынуть к фотографии пророка,

липко растечься

Душа ведь шар — пробный, вечно катящийся, а ты чего хотел

Не кончается госпрограмма по замораживанию водоворотов

паховых, затянувших в себя не одного мореплавателя

Человек и его одежда меняются местами, теперь тело —

покров для костюма моряка, и золотой якорь на бляхе

пульсирует кроветворным ритмом

Оргазм еще побьется за первые места в рейтингах

«Толчея цветения, виды летней духоты, что выстроились…»

Толчея цветения, виды летней духоты, что выстроились

в очередь за хлебом — проникнуть и в мякиш, и смысловую

связь голода со скульптурой пустоты: разбит мрамор молотом

восставшего надклассового принципа, и многоэтажные

осколки населены кем-то вполне определенным,

желающим отмыться сразу от всего прилипшего к соленой коже:

чем в человеке (он ворочает обожженным языком,

произносит себя по траншейным слогам)

заменена способность верить, если хлеб впитывает в себя

памятные даты, разбухая до невыразимых размеров

Много повидали мы фраз — лучшие из них золотятся

точным знанием отмеренного веса

«Пористая структура восприятия, медовые соты…»

Пористая структура восприятия, медовые соты,

дозревающие до высот, скинувших имя

Кто там объезжал пустóты, взбрыкнувшие всей мировой

культурой — отпечаток копыта настолько глубок, что

подковная дуга впечаталась в нутро, заменив радугу

Радиоволны давят на чувства с разной силой — то легчают,

то тяжелеют готовностью опрокинуть столицу,

словно рюмку чистого ничто в человеческий рот

Слетев с дерева, шуршащего достижениями цивилизации,

бесконечная коррида с кроваво-красными прожилками

сильнее всего липнет к соленой коже

«В тени памятника зацветают каштаны, и шум прибоя…»

В тени памятника зацветают каштаны, и шум прибоя

просится в список слов, отправляемых на фронт

В тесном тряском вагоне легко приливу сохранять свой скелет

ритма, по счастливой случайности совпавшего

с пересказом золотых дней, напечатанным

на холщовых мешках с мукой

Возвращение с войны, стыдясь постаревшего морщинистого

олицетворения, в тени памятника подхватывает девушку

на руки, и она то тяжелеет, то легчает в воздухе

«Танки въезжают в город, минуя ямы метафор, дно которых…»

Танки въезжают в город, минуя ямы метафор, дно которых

гулкой гладкостью отдает честь любому эху

Эта гладкость возникла сама собой, без всякой полировки:

там жуют поэты наждачную бумагу, чтобы плеваться

алмазной крошкой друг в друга

Сесиль морщится

Танки въезжают в город, лязгом деловитым вминая асфальт

в крошево как форму бытия, пока философы шинкуют лук

для украинского борща, этого знаменитого блюда русской кухни

Танки въезжают в город, как и подобает (не)поэзии

«Кто не знал, что каждый человек носит над собой свое небо…»

Кто не знал, что каждый человек носит над собой свое небо,

оттого небо безмерно, бесконечно

Небо — лучший зонт от дождя, града, камнепада

Слюной, смешанной с алмазной пылью, обласкан рот —

так жалко расставаться с полюбившимся ощущением в языке

Так не хочется отвлекаться на танковый рев, подыскивать ему

вместилище среди категорий: в здешнем краю барствуют

габариты малые, и все превосходящее их объявляется

врагом — идея вмещения одного в другое царствует в умах,

покуда наш правитель — матрешка — вынимает из своего нутра

небо, затем небо поменьше, затем небо еще меньше,

затем — национальную, должно быть, идею

Попробуй, друг и товарищ, спрятать голову под

точечным прикосновением безмыслия

«Поцелуи влюбленных — губы в губы — творят…»

Поцелуи влюбленных — губы в губы — творят

третье сердце на двоих, чтобы проверить правило резонанса

Подчинит ли этот новорожденный ритм два их сердца себе

или же станет подчиненным

Поцелуи влюбленных все в алмазной пыли: хрусткие крошки

разбредаются по ротовой обоюдности, как попрошайки

Тычутся в слова, просятся на ночлег, плачут,

заслышав танковый рев

«Консервируя мышечную память, бегуны заливают…»

Консервируя мышечную память, бегуны заливают

рассольным пóтом дорогу, и колкий лавровый лист

крошится в смятые небеса: спи сладко, созерцание

Я говорю с тобой из глубин взмыленной кухни,

из густеющего пара, вкладываемого в стеклянные банки,

этикетки которых — с гостом и гербом — как ни отдирай,

темнеют в веках несмываемым клеевым слоем

«Любая хозяйка знает: огурцы при засолке…»

Любая хозяйка знает: огурцы при засолке

становятся полыми, если им не хватало азота

Спят в своих детских кроватках уцелевшие корнеплоды

Их дядя и дедушка много десятилетий подряд пишут письма

из подводной лодки, придавленной ко дну новейшей историей,

шлют посылки с избыточным азотом, постоянно спрашивают:

«Что, если пенной кровью омыть душу, станет ли чистота

заместо закона?»

«Женщина рассказывала, как ее муж вскрывал домашние консервы…»

Женщина рассказывала, как ее муж вскрывал домашние консервы

Одним ударом кулака сшибал крышку, и его не смущали

осколки стеклянной жалости, растекшейся по пищеводу

Стеклянный хруст однажды напомнил ей о разряде по легкой атлетике

и она побежала — совсем как тогда, в детстве, когда спартакиада

продолжалась несмотря на обстрелы жилых домов

Сейчас — время мира, и все на своих местах: она солит огурцы,

а ее соседка делает аборты на дому, обдает уксусным раствором

матку всем желающим, чтобы жили они, готовые на вечную зиму

Все готово для торжества: осколки убраны, липкие банки помыты,

на столе огурцы: сочные, ароматные, пустые внутри

«Выкашлять ил, сгусток вражеских тел…»

Выкашлять ил, сгусток вражеских тел

назначая мраку собеседником, в тени разговора

отдохнуть от прерывистых движений гортани,

облокотиться на чье-то смирение: «Для времени

всегда в запасе пара хлебных крошек, и голод

не петляет в лесном массиве, замерев древесным

ответом на сердце людское…»

«Удивлением растянуты крайние точки внутреннего мира…»

Удивлением растянуты крайние точки внутреннего мира

по разные стороны речи, и возникшие пустоты

захлебываются светом, плотнеющим быстрее печали:

«Для времени всегда в запасе пара песен,

и отказом от военных действий маячит будущее каждого,

то затмеваясь собой же, то вновь сияя сквозь все слова…»

На реке девочка поправляет речь, выбившуюся из-под

лямки купальника, даруя пейзажу неотрывность, словно

неотрывность стала коллективным взглядом мальчиков,

ее ровесников, раскачивающих лодку возраста

в сторону пучины темной, неизведанной

Никто из мальчиков не скажет, зачем купаться в Сесиль и не задерживать дыхание

«Медовое цветение черпнув бортами, идет к небесному дну…»

Медовое цветение черпнув бортами, идет к небесному дну

чувство цвета, и над категориями восходящим солнцем

влито в наши жесты будущее время: на берегу

распиливают ружейные дула на кольца для помолвки

Палец Сесиль, продетый в холодное металлическое зияние,

почувствуй себя теплокровной пулей, твой костяной сердечник —

новейшая разработка подлинных ученых

Медовое цветение идет к небесному дну, и в поэзии

больше нет места гудению пчел

Пальцы пахнут не чем-то там, а только гарью

«Концовка гимна измельчена прямо в солдатский компот…»

Концовка гимна измельчена прямо в солдатский компот

Виноград, подверженный двойной степени высыхания,

превращается в набор точек, и в каждую загнана сладость

Наши рты обучены распаковывать архив, и вот уже на языке

лозовые покачивания пейзажа, схватившегося за

белоснежные мраморные опоры: кто через триста лет

чихнет от пыли, скопившейся в словаре, разглядит

подобное снегу обличье этой неотступной толпы

Просить о прикосновении с одной лишь целью —

сердце прикрыть

«Подоткнув подол, обнажив загорелую наготу ног…»

Подоткнув подол, обнажив загорелую наготу ног,

войну натирать на терке прямо в тазик с салатом:

женственность плюется границами женского тела,

но тут она отвлекается, не замечает, как по терке

начинает елозить сначала палец, потом сукровичная прозрачность,

и когда стирает себя в порошок ради святой кулинарии,

говорит из полного своего отсутствия, произносит голосом

несуществования: «Салат еще не готов…»

«С холма спуститься, вытряхнуть песок из ботинок…»

С холма спуститься, вытряхнуть песок из ботинок

Долго-долго ощущать ступнями покалывание, принять

его как новую обувку, словно одежды тактильности

не изобретены влюбленными много веков назад

«Осколки заново срастаются в чашку, но противятся рты…»

Осколки заново срастаются в чашку, но противятся рты

треснутой посуде, из какой вытекает полдень

Разве мир приравнялся к долгому глотку, разве время

сдернуло правду со своих очертаний, как платок

с ящика на шоу фокусника

Не даются огню библиотечные тома о жажде, обволакивающей гортань Сесиль

Стая чаек спешит накрыть пейзаж белизной

Рассыпается крик, плохо склеен сумраком летним

Что там, за голосом, кроме сердца в раскрытой ладони

воздуха, проговоренного наспех, как все в местности этой

Разобрали по винтику нескончаемый праздник,

механизм радости засушили, оказался бабочкой

Но не кончается торжество

«По трещине водить пальцем, изображать хироманта…»

По трещине водить пальцем, изображать хироманта

Предсказывать фарфоровом песням чистейший звон

Вращаются колеса, движется свет все дальше,

вглубь людей проникает, обрастая человеческим

Увязая в подробностях жизни, ведущей себя нараспев

по самому краю чашек фамильных, закаленных словами

Сесиль готовит чай гостям, смешивая заварку с порохом

Ничего не значат слова, но все-таки

«Способность к различению, тебя выкупили из крепостных…»

Способность к различению, тебя выкупили из крепостных,

твое рабство отменили, долговую яму с небом сровняли

Сколько лет пахала ты, сколько лет засеяла в человека

Вершки не способны к изменениям, их срезанием занята

серповидная траектория, выкованная полетом мяча

Да-да, мячом по восприятию ударяли, словно кузнечным

молотом, и жаром словесным обдавали

Он стальной, это мяч, не иначе

Стены пробиты, а из видимых причин — лишь одна

«Памятника утертый нос дышит свободно: для ритма…»

Памятника утертый нос дышит свободно: для ритма

дыхательного нет преград, но лучше осведомиться

о росте конечностей: отчего лапти жмут при чтении

закона — или это ноги просто опухают, и жидкость в организме

строит баррикады, предвидя натиск засушливых истин,

копошащихся в тексте

На оброке стоявший город покосился, посыпалась

штукатурка высотная, от которой даже птицы чихают

«Соберись, ну что ты как сопля», — говорит мама ребенку

Повисает на проводах, стекает лучезарностью на прохожих

видимый мир, вычихнутый кем-то крылатым

«Удлиняется тело на вольных хлебах, и во лбах…»

Удлиняется тело на вольных хлебах, и во лбах

светлеет время, цикличный простор свой расслабляя

вокруг привычных мыслей — ничто вас не держит, летите

вослед сопливым взмахам поэтизации или кто там

верует в железную силу футбольного азарта

Витамины для роста звучат в эфире, и вот-вот получится

стать похожим на Сесиль: дотянуться до себя, взглянуть на себя,

небесный свет плечом подпереть, но сбить кремлевские звезды

одним ударом мотыги

«Пулевые ранения дверей, сочится сквозь вас…»

Пулевые ранения дверей, сочится сквозь вас

самовольный свет, подошедший взглянуть на пришедших;

дверные глазки́ заряжены в автоматы, и вот-вот

мы обретем новое зрение благодаря сквозной раздаче

На улице встретит нас ветхий старик, расскажет все ту же

байку о женской бане — как он подростком прикипел к замочной

скважине, как прирос всеми своими четырнадцатью годами

к отверстию, несущему неземное наслаждение,

как замочная скважина постепенно вобрала его, ухватив

взгляд, не сумевший выскользнуть из цепкого блаженства

Всем существом своим перетекая в обитель курчавого пара,

следя за водой, жарко затекающей в звериные складки сумрака,

прошел он сквозь угольное ушко, набрякая слюной

в тех местах, где и слюнных желез-то нет, чтобы всю оставшуюся жизнь

доказывать, что душа его — не верблюд, вопреки двум словесным

(огромным, как горбы) мозолям, натертым семьей и церковью

Это потом он посмотрел кино про жидкого Терминатора

и понял, что к чему

Это потом он научился благодарить слюнные железы

и в слезах припал к подолу Сесиль

«Факты истории, не прошедшие естественный отбор…»

Факты истории, не прошедшие естественный отбор,

уходят в пещеры доживать свои временны́е оболочки,

смотреть на танец теней — монотонностью увяз

в глиняных стенах: откуда эти вмятины, скажет ли ярость

кулакам, набитым о глухоту свода

На ужин все та же парадоксальность, приравненная кем-то

к самоотрицанию: кто же знал, что это спросят при отборе

Миг, когда пещера стала пушечным дулом, приравнен

к новому рождению, и вот уже летит в нашу сторону

картечь, а какие врачи возьмутся изымать из человека

знание о евреях, сражавшихся на стороне Гитлера

«Проверкой признаков, необходимых для выживания…»

Проверкой признаков, необходимых для выживания,

можно заменить многие смыслы: на входе в эволюцию

стоят существа с красными повязками на локтях

Это намек: проверять будут состояние крови,

до какой степени в ней растворена память о небесном истоке

Человек определен как случайный осадок, соскребать который

со стенок плохо обожженной истории возьмется лишь тот,

кто не боится треснувших кувшинов, их зияющего оскала,

пролитого вина, придающего почве вид кровотока,

столь быстро и беспрепятственно двигающегося,

что кажется неподвижным

«Раскопки успешны: удалось установить…»

Раскопки успешны: удалось установить,

чем разжижается почва в венах древних воинов

Можно успокоиться еще одним оправданием для слез

На ужин все тот же пещерный запах нетленного знания

«Вспаханную почву обходит вниманием небо…»

Вспаханную почву обходит вниманием небо,

избегает ее — так взрослые птицы избегают птенца,

побывавшего в руках человека

Вложенный труд фонит на всю округу из каждого предмета

С игрушечной мельничкой выходит Сесиль

Все сбегаются посмотреть, как перемалываются

желуди, сухая трава, обломки ветвей

Даже куски гранита сыпучее тело обретают

Из окон смотрят старухи, пряча тела свои разрыхленные,

тела свои неорошаемые

«Браунау-на-Инне на нитке птичьего полета, превращайся…»

Браунау-на-Инне на нитке птичьего полета, превращайся

в йо-йо, обреченное на вечное возвращение в незримую ладонь

Отряды архитекторов вот уже много веков ищут

тот самый проклятый дом, обнаруживая осколки кирпичей

в самых неожиданных местах — в родительской спальне,

в школьном журнале успеваемости, в поликлинике,

в престижном литературном журнале

В толстенных защитных костюмах приходят поливальщики,

разбрызгивают недоумение по шепелявым комьям

Не пустят на вечернюю сельскую дискотеку

возможность зачатия, одетую в броские цвета вульгарного флага

Как-то из банки детского питания посыпалась

кирпичная крошка, и крепкий младенец, впечатанный в крышку,

улыбнулся необоримым солнцем, проросшим в области рта

Затмевая даже блеск, обживший начищенные цепи качелей, Сесиль возносящих,

Счетчик заходится истошным треском, уровень трудоактивности

зашкаливает, порядок вещей грозит распадом прошлого

«Безлюден взгляд из космоса, не заселен…»

Безлюден взгляд из космоса, не заселен

ни зверем, ни человеком, и очертания границ

покидают воображение, как ненадежного спутника,

отправляются в одиночное путешествие к своему

растворению в ливне, к проговариванию устаревшими фразами,

к перемалыванию жерновами

Пыльца покидает соцветия, связь с родным домом

ржавеет под взглядом Сесиль

Легчают, становятся еще одним голосом сердца

наши тела под проливным дождем

Ты радость наша, Сесиль

«Подданство волочить, натруженные слова…»

Подданство волочить, натруженные слова

подставляя ветру, не приносящему облегчения;

даны сады в условии пути — сады чужие, таящие лай

в сердцевине, сколоченной грубо; в сердцевине,

осененной звоном цепным

Внутри у высокопоставленного зрения назревает муть,

это всего лишь переселенцы с полными чемоданами копоти

Память о нежности хозяина, ты не остынешь

рядом с миской похлебки, пустой в сердцевине

Перед сном он читает фантастический роман

По сюжету горничная сначала прячет,

а после разбивает очки хозяина дома

«Пористый хлеб, толпа пустот, одетых в зерновую пыль…»

Пористый хлеб, толпа пустот, одетых в зерновую пыль

Червоточины в яблоках, пузырь почвенного кислорода,

освобождаемого прикосновением ступней к речному дну

Небо по нам ходит, и речному илу подобно, исторгаем

пузырящийся музей, где каждый экспонат — запас дыхания

для маленького существа, а пузыри все вместе —

всего лишь искристая помеха подводному зрению

В паспорте выжженные слова «труд на благо общества»

прояснят, какой страны мы граждане

Школа и университет научили нас протирать стекла

«Дочь мельника одета в зерновую пыль: первый же патруль…»

Дочь мельника одета в зерновую пыль: первый же патруль

проливным способом обнажит желанное ничто, и коллективная

женственность мякишем теплым обнимет язык хозяина

Взбивать подъязычный душок, словно подушку,

на которой отдыхают еще не отданные приказы,

утолять голод, следить за уютом пищеварительного тракта,

пока мы в тысячный раз переходим реку вброд,

перетаскиваем левый берег на правый

Видны как на ладони

«Передовая технология, недопустимость отдельности…»

Передовая технология, недопустимость отдельности,

плотные ряды солдат, ставших чем-то бóльшим:

в памяти лишь женская раздевалка, физкультура после труда,

труд перед физкультурой — все это было репетицией, даже гребля

Достаточно было подсмотреть за шумливым сборищем

плоскодонок, и царство животных

приходилось потом отдирать от своего клейкого паха

Так, во всяком случае, это объясняли самые авторитетные книги

Но у Сесиль были другие объяснения, они помогли спихнуть бетонную плиту с мошонки

А тут все по-настоящему: из плачущей заготовки братского народа

творить нечто по одобренному чертежу,

огнем автоматным отсекая гнилостные области от

древесины высшего сорта, пробежкой заменять сострадание,

подтягиваясь на трассирующей перекладине,

упражнять метафоризацию — она пригодится после

Как кричит она, как плачет эта гниль, прикидывается обычными

волокнами со своими мирными жизнями

Высшим пилотажем считалось изготовление деревянной

головоломки, из частей которой можно составить

фигуру лошади или собаки

«Лошади, собаки и прочие полезные животные…»

Лошади, собаки и прочие полезные животные —

вот что нужно стране, а не какие-то беспорядочно растущие

лесные массивы: материя будет покорна приказам

Зачем расклеивают афиши, ведь в городе не осталось стен и столбов

Разве держатся листы на дыме, на копоти, на ангельском свете

Что это за клейстер такой, дающий разуму неотрывный

контакт с небесными ангелами

Самая большая беда — когда некем становится управлять

Тогда управленческая энергия замыкается на себе, что приводит

к взрыву, способному сместить мир с его орбиты

Так рассуждал он, сжимая приклад автомата, и собственные руки

казались ему чужими, и он словно воспринимал себя со стороны

Вместо того чтобы читать письмо от Сесиль и чтением замещать духоту,

смотрел бесконечную документальную ленту

о полезных свойствах деревянных изделий

«Память лелеет уроки труда: листы шпона льнули…»

Память лелеет уроки труда: листы шпона льнули

друг к другу, измазанные белесым клеем,

и коллективное имя «фанера» было оскорбительным

для девочек его класса; все же он произносил его

каждый день, а здесь, в этой местности

плоской, как его медаль об окончании школы,

в местности, сияющей после дождя, как все та же медаль,

плоскость на плоскости: ни холмов, ни впадин, ни изгибов

времени, затаившего свою призывную сладость

Все это было до встречи с той самой Сесиль

На выходе из города он обернется — как следует разглядеть:

предметы, словно куски пазла, сложились в крик,

едва различимое радио шуршит о победах страны, едва шевелятся

в мареве пласты воздуха, склеенные кровью

«Нашедший пластинки прадеда, твои глаза слезятся…»

Нашедший пластинки прадеда, твои глаза слезятся

Должно быть, от пыли, пока выбираешь сторону

Каким треском закидать зияние тишины, воздвигнутой

на эхе авианалета, если при малейшем намеке на восприятие

рассыпаются голоса и аккорды, оставляя по себе

песчаную память помятых тропинок

О нелегкой музыке замолвим пару веток, если в листве

блестит пустота потенциалом сравнения

На чердаке дома, расшатанного фальшивыми криками,

пыль притягивал контрабандный рок-н-ролл

Через любую пылинку можно выйти во всеобщность

отсюда, где «Капитал» и Библия подпирают друг друга

на покосившейся полке: пылинка говорит с пылинкой

«Спилу древесному дарован луч, способный…»

Спилу древесному дарован луч, способный

считывать все промахи охотника, и всякий кусок свинца,

застрявший в подкорочном свете, прорастает новыми

вариациями, развивает понятную тему

Кто сказал, что память размягчилась под действием

ракетного топлива, удобрившего облакá

В нас — все те же ростки, их ничто не колышет,

гитарными риффами расшевелена немотная почва

Из любого запутанного стечения обстоятельств

можно выти, если держаться только правой

или только левой стороны

Музыка не стихает, даже когда Сесиль решает сменить пластинку,

до белого шума заездившую сердце человека

«Умельцы из соседней деревни перепаяли звукосниматель…»

Умельцы из соседней деревни перепаяли звукосниматель

Теперь струи дождя попадают в мясорубку усилителя

Одеваясь в плотный дисторшн, выходит история мира

Восприятие человека слишком громоздко: блуждает песня,

натыкаясь на углы лабиринта, вспоминает пылинки

как точки выхода в простор

Рабочие катками разглаживают дорогу

Теперь пыли будет меньше

«Проливная пристройка к шелесту садовому, засти…»

Проливная пристройка к шелесту садовому, засти

взгляд предков, мельчающий в глиняных берегах

Словом отыскан брод, в заплечные мешки сложено

дыхание, убережен от сырости остаток пути

У воздуха вдыхаемого циклическая траектория,

столь не любимая многими, следящими за перемещеньем

танков: рокот ли проверяет твердость горизонта

У рядовых куда-то пропадают наперстки, и пальцы,

исколотые шитьем, чураются холода спусковых крючков

«Свет, идущий вдоль линии горизонта, внезапно…»

Свет, идущий вдоль линии горизонта, внезапно

проваливается в небо — это разумно, отправлять свет

впереди себя, хоть волчьи ямы и прикрыты цветастыми

овчинками, что скукожились под буквами заверений

в непричастности стаи, в безопасности стада

На карте восприятия отмечено спасительное мелководье

Отчего же волны гладят наше дыхание, искрящейся лаской

завлекая в тление придонного сумрака

«Был тут один смельчак, по минному полю отправлял…»

Был тут один смельчак, по минному полю отправлял

себя впереди себя: словно тралом, прочесывал изумление вражье

Время отслоилось от языка, ширится зазор, позволяя все больше

Даже можем сказать: не был, но будет

Шаги, обернутые взметенной почвой мгновения,

внесены в словарь, а он за дверью дождя

рядом с иголкой и ниткой, только некому шить,

выдохнутый миг приладить к слову «люблю»

«Чему послушны крылья, если видящий свое зрение чист…»

Чему послушны крылья, если видящий свое зрение чист

Для него гастарбайтер — главный привой к черенку лопаты,

солдат — плод, на каком слезной вмятиной темнеет небо

Поэтизация освоена, она — лучшая лестница на пьедестал

Сесиль подметает обшарпанные ступени, они корчатся под ногами

Именования поток ищет остатки ритмического деления,

но нет же, это бомжи роются в мусорном баке

Удовлетворенный розданными именами, он засыпает,

чувствуя телом покалывания, всходящие из матраса,

колосящиеся лучами тактильного озарения

«Вы мои звездочки небесные», — проговаривает он, вспоминая

краюху хлеба, раздетую накануне в его постели

Сквозь сон вопрошает: «Сесиль, ты Боадицея? Мерикур? Лакшми?

Шолль? Махфуз?»

«Чем вы все занимались, когда Сесиль точила нож…»

Чем вы все занимались, когда Сесиль точила нож

«Выстрел не пугает птиц, ни одна не вспархивает…»

Выстрел не пугает птиц, ни одна не вспархивает

На вопросы о ребрендинге пекарни дает ответы

сквозь скорлупу истории проклюнувшаяся привычка

Размазана тушь по зрению, но вот-вот прибудут уточнения

для тех, кому не страшен дядюшка с джутовым мешком

Тушь смешалась со зрением, образовала слякотную серую массу,

где копошатся союзники и враги, отыскивая просроченную

различимость, и знаки отличия тут ни при чем

Погоны слетели с плеч, разорвав самые прочные в мире нити

Ведь на звездочки неудобно ложиться пограничному мраку,

возжелавшему объятия с людской речью,

словно знания, что делать в первую очередь

«Смягчая карманный климат, письмо от родных обернуло…»

Смягчая карманный климат, письмо от родных обернуло

мглу, выросшую на крошках хлеба и махорки

Вынувший руку из кармана товарища замирает на склоне,

трогает все мыслимые миры порезом от бумаги,

удивляется однотипности ощущений

«Я столько раз прекращал, бросал, ставил точку —

толкни меня, они посыплются…»

Одномерные флаги на фоне

«Мы посылали рассветные полоски горизонта…»

«Мы посылали рассветные полоски горизонта,

линии, соединяющие точки в твоей душе, словно в детской

раскраске, где единство двух и более перерастает в немыслимую

фигуру (зверя ли, человека — это как повезет, Сесиль не думает об этом)

Мы посылали звездные траектории в воздухе — с них слизывать

правду легко языком, приученным к холоду

Когда оделась твоя тактильность в костюм

из порезов? Мы тот миг стираем с карты нашего поклонения,

где стрéлками отмечено наступление прежних идолов…»

«Сунувший руку в карман товарища потяжелел…»

Сунувший руку в карман товарища потяжелел

этим действием, и смысловое крепление не выдержало

Вот человек, оторвавшийся от цели, смотрящий вослед

обрывкам канатов, сплетенных из мировой истории:

его живописать — задача, достойная внимания Сесиль,

того типа внимания, что все менее отличимо от прозрачности неба

Цель по-прежнему в себя завлекает слова

Что он хотел там найти? Иссохшую от телесного

жара монету, с которой отслоился плоский герб

Крошки хлеба и махорки, чудом сохранившие трехмерность

Целыми днями идет снег, но есть

надежда на единство двух и более

«Капля говорит капле: «Пришпорена песня, вгрызается…»

Капля говорит капле: «Пришпорена песня, вгрызается

репеек во все любимое нами, отчего же мы не рады

сочиться на землю… Вгрызается репеек, уж лучше бы

крутился в машине воплощения в этих мирах,

пусть бы даже позванивал себе голоском, баюкающим

прозрения старцев, что в небо с торца входили,

ведь главный вход вечно молчит дверями»

«Ставки, сделанные на музыку, протягивают смысловые…»

Ставки, сделанные на музыку, протягивают смысловые

нити в сознании, алчущем победы: от цели к средству и обратно,

теплом предвкушения сплетается паутина

Барахтается, шевелит всеми лапками бесчисленных веков

случайно попавшийся мир, завлеченный сладостным ничто

в соцветии человека — или же в созвездии

Выбор между соцветием и созвездием не возникает,

коль мерцают лепестки, ведя мореплавателей над бездной

от сокровища к сокровищу

«Холодно ли тому, кто ничего не ждет, глядя на волны…»

Холодно ли тому, кто ничего не ждет, глядя на волны

Во взгляд собственный вкладывает всего себя,

в зрение, как в размытый временем футляр: там уже

детская мама, младенческий папа, государственное молоко

Тесно, зато мухи не летают, и яд ловца

не стремится растечься по венам воздуха,

синеющего все отчетливее с каждым выкриком птицы

«Струны, натянутые между ветвями, поедены диковинным…»

Струны, натянутые между ветвями, поедены диковинным

жуком, спустившимся с вершины щекотного гуда —

слезится прозрачность, вот-вот чихнет

необъятный силуэт, склоненный над пейзажем

Какой-то шутник с белым флагом близко подошел к нашим

позициям мысленным, травинкой шевелит в пушечной ноздре

В пальцах, пропахших горечью сжигаемых трав,

не держится — хоть и милостивы проговоренные швы —

рассыпается музыка

«Непроизвольный выдох носом, ты — следствие и в то же время…»

Непроизвольный выдох носом, ты — следствие и в то же время

причина раздражения слизистой оболочки, тебе

вручены престижные премии, и в статьях лучших критиков

твоя партитура разжевана, и провозглашена твоя структура

единственно верной для прогресса человечества

Кто травинкой щекотал подводную мглу, дабы вышло

из путей дыхательных море, застрявшее в ныряльщике

много веков назад — ты ли эхо не рассчитал грядущего чиха

Или вовсе не думал о подступивших слезах

«Качнется ветвь к тебе, и воздух окажется завит…»

Качнется ветвь к тебе, и воздух окажется завит

дыхательными путями слóва — ничто не стесняет

грудь под наградным теплом: сыплются комья фронта

на людей, что зажмурили небо, сохраняя в безопасности

родные поля, ростки обновленной веры

Перерастает себя пристальный взгляд Сесиль

«Накручена на пальцы тыловая печаль, ведь локоны…»

Накручена на пальцы тыловая печаль, ведь локоны

пеплом взвились на высоты, с каких душа как на ладони

С кого молчание взято, как мзда за пользование берегом

Сквозь время пробиваются саженцы, не ведая, что шелест

их листьев прибавляет плотности минутам

Волосы Сесиль — то прямые, то вьются нежнейшим серпантином,

с какого так легко сорваться в животворящую бездну ее телесности

То прямые, то вьющиеся, словно пути правды

«Мгновения слежались в слой, о который сломаны десятки…»

Мгновения слежались в слой, о который сломаны десятки

лопат: приходи, золотой свет, наполняя нас до верха,

то есть до самого слова — не его ли край хотели зазубрить

враги столько раз, меняя имена на родные поля, ростки

веры обновленной, но зачем нам верить, если есть

Сесиль, говорящая голосом Богородицы

Приходи, Сесиль

«Раздатчик листовок в костюме поролонового Адама…»

Раздатчик листовок в костюме поролонового Адама

податливого, должно быть, сгибаемого в любую сторону, лишь

приложи усилие к этим выпуклостям и впадинам материи —

на самом деле раздатчица, и знает об этом влюбленный

Ждет ее каждый вечер — вот она приходит, совладать пытаясь

со схемой рекламного тела, вытряхивая слоган, застрявший

между жестом и неподвижностью (эта точка над временем

открыта не всяким поцелуям), и никто не говорит, кем она была

до войны: стены все сплошь в дипломах об окончании

О завершении, вернее

Чего? Изящных искусств, конечно, чего же еще

Стопки поэтических сборников обступают объятие,

творят лабиринт, из какого не выйти, пока не разомкнешь руки

Утром она уходит — заново обживать нутро поролона

Ее фамилия на книгах вспыхивает неземным, наверное, светом

Светом, казавшимся неразменным

Снова ее будет караулить какой-то старик, говорить, что она

его дочь, хотя она твердо знает — линия родства

разрослась в ширину, охватив всех существ, вытеснив

современность за свои пределы

«Речью чужой успокоится сердце, ведь ладонь…»

Речью чужой успокоится сердце, ведь ладонь

уже позлащена, окунувшись в безбрежное марево

«Мир — ростовая кукла бога, а мы — пустóты между

телом и многослойным поролоном: послушай капельки пота,

звенят на сверхречевом наречии, мерцают в потомках

Одна с другой говорит, несомненно, но дело не в этом

Скелет продолжает расти и мышцы крупнеют, наливаясь

силой, способной даже этот душный покров стянуть,

пуговицы вынимая из узких петелек рассветов, обметанных

трассирующими нитями…»

Корабль на пристани недвижен дольше, чем позволяет время, швартовы

сперва распухли и стали неподъемными, а после и вовсе

впитали в себя весь океан, изгнав молчание рыбье

за пределы своей материи, и цыганам

негде стирать свою одежду, вот и ходят они по планете,

обмотавшись оставшимися знаменами

Неслучайно в слове «сверхречевой» слышится

какой-то хрыч — всей своей неуместностью выказывает

согласие с упразднением возраста

Без устали работает Сесиль, раздает листовки

«Ливень свисает вниз головой, и древо успевает…»

Ливень свисает вниз головой, и древо успевает

надеть гнезда на буйные струи — завязки птичьего пения

прочны: выводок мелочи звонкой в шапке,

подаяние природы самой себе — тебе ли грустить

о будущем, когда желторотые ромашки в белых воротниках

елизаветинскую, должно быть, эпоху тащат на себе

Меняет представления об одежде и наготе эпоха грядущей Сесиль

Череду этих картин прерывает треск брезента

Видящие себя, внимающие милосердной Сесиль,

пропустив сквозь сердце свое эту местность, очистили ее

от наименования «страна»

«В костре шевелятся куски времени, настаивая на живучести…»

В костре шевелятся куски времени, настаивая на живучести,

тождественной моменту сжигания — многие и не знали, что это не ветошь,

а существа, исполненные музыки, для какой у нас не осталось

инструментов: лишь ржавые траектории воздуха,

по каким путешествует почта горного камнепада

Оглушенные вестью приходят омыться светом костра

Охолонуться после многодневной осады самих себя

Мечтают о вспашке осадные машины необходимости

Бесконечно заседает мгла, склонившаяся над картой

«Входя в категорию, не снял головной убор, не проявил…»

Входя в категорию, не снял головной убор, не проявил

уважения, ведь пленка засвеченной души, захлебнувшейся

от светового изобилия, дарованного властью, чересчур нежна

Входя в категорию, не произнес подобающих слов

Да и вообще, категорию посчитал продолжением своим,

едва ли не тенью, что раздавила палатку командования

Неужели Сесиль открыла ему

«Полотенца, выброшенные на ринг, срастаются…»

Полотенца, выброшенные на ринг, срастаются

в нового человека — скорее он серый, чем белый

Кристаллы соли, прошедшие сквозь микроврата,

сотрясаемые каждым ударом — неважно, насколько точным —

сообщаются искряными импульсами, превосходя

любую известную нервную систему на планете

Толпятся у входа в истину, но не решаются войти

шумные обоснования жажды

«Сады наклоняя в сторону речи, а затем рывком…»

Сады наклоняя в сторону речи, а затем рывком —

в сторону молчания, кто желает остаться в веках,

из калитки вытрясти застрявший простор, чтобы

обломки его раскатились яблочной глухотой по траве

Кто желает встать под имя Сесиль, как под навес

Просвет, ударенный ветвью, подставляет другую свою

смысловую составляющую, словно недостаточно покраснела

натянувшаяся пленка прозрачности, отделяющая фразы

от их предмета, а человека — от мира

Крутится стиральный барабан, остатки влаги изгоняя

из ткани, чтобы мы поняли: влага равнозначна страху

Сыплется на людей иссушенное небо

«Упавшее яблоко упруго, как боксерская перчатка…»

Упавшее яблоко упруго, как боксерская перчатка

на руке невидимого человечка, бьющего землю

Золотистые поры земли исторгают новую порцию сути

Волочится по земле знамя, вытирая блестящие капли,

впитывая все знание людское, и волокна разбухают

до размеров небесных, всякий день спасаемых от

отжима, ведь стиральные машины

готовят посланников к дальнему космосу

«Мешку пшеницы сплели венок из мышиного терна…»

Мешку пшеницы сплели венок из мышиного терна,

набатное масло льется в костры, доедающие разговор

В слове «самоцель» — дыра размером с человека

А что же неуемный сахар в сплетениях синтаксиса —

кристаллы заемного пыла растерял, поди, пообтерся

о ржавые нити, подражающие хлебным дням

Артиллерийскому снаряду в полеске открывается истина

Лубяное исподнее ленточками шуршит на ветру

Кому не горько, кому не сладко, кому не кисло —

у того спросим себя, тому ответим

«Сжиганием опустелых стручков называли время…»

Сжиганием опустелых стручков называли время

Ворошили грядущее «я», напитывали летним солнцем

Сады, исполняемые по букве закона, не плакались в летопись

В человеческом теле орган пробужденности питается

надличными следами, оставшимися от шагов

переходящей любви: кто сказал, что она по телам перебегает,

как по камням, если кругом самодовольно сияет мелководье

Но каждое древо по-прежнему, питаясь моряцким палубным скрипом,

враскачку плывет почвой лиственного шороха из-под ног наемника

Никогда не стихают шаги Сесиль

«Анатомия стоит в сторонке: у человека температура солнца…»

Анатомия стоит в сторонке: у человека температура солнца

Это крылья режутся, обернутые всхлипами предков

Пейзаж вытравил свою фамилию

людской общностью перекисшей, чем же еще

Струйное лыко вяжется со словом «ручей»

Холстина набухла искуплением, и грызуны, вылущенные

из своего голода, катятся серыми горошинами по склону

«Линзу, преломляющую жизненный поток до невыносимости…»

Линзу, преломляющую жизненный поток до невыносимости,

подростки полируют белым порошком, не называя имен

забвения, счастья и времени — и любое движение, от шага

в свет до начертания геометрии древних городов, звучит,

как ритмичный скрип диванных пружин, безропотно выносящих

тяготы единящего душу быта и обоюдного взгляда на свое

сознание со стороны, если непаханым облаком

пробуждено сердце

«Они говорили, что вдыхание толченых звезд размыкает…»

Они говорили, что вдыхание толченых звезд размыкает

контуры сознания и можно соединиться с другим таким же

Жаль, что бог не вдыхает кристаллическое месиво,

оставшееся от будущих цивилизаций, иначе объединением

сознаний закончилась бы эволюция человека: гностики

в подворотнях закатывают рукав сумрака, сотканный из

уцелевших слов, произносимых еле живым языком

Делающий шаг наружу из этого «мы» оказывается на пустыре,

где Сесиль встречает его

Свет плотнеет в ладони, обретает очертания мотыги

«Закрывший глаза оказывается на передовой, и разлепить…»

Закрывший глаза оказывается на передовой, и разлепить

веки слишком трудно — они склеены сильнейшим желанием

открыть глаза: этот бы клей расфасовать в бутылки,

оставшиеся после торжества социальной справедливости

Этикетки вложены в тома философских книг, да и новую

эру продажи еще не объявили по трофейному радио

Весь день говорят о модификации импортных комбайнов

Весь день Сесиль копит силы

«В доме темнеют силуэты: мужчина перебирает…»

В доме темнеют силуэты: мужчина перебирает

книги, одежду, детские игрушки, мужчина не находит слова

Женщина ловит очертания своего тела: вздумали разбегаться по

стенам и потолку, женщина не теряет хватку

Сесиль снаружи ждет, когда шевельнется рассвет в предметах —

он неизбежно затронет и силуэты людские: вот уже первый проблеск

не одновременной, но обоюдной речью расталкивает частицы тьмы

Сесиль копит человеческие и нечеловеческие силы для рывка

Дело жизни — разъединиться с тенью процветающего

материка, удерживаемого на плаву

силой стольких сердец, одетых в предписанный жизненный опыт

Считает морщины старик, ощущающий с каждым вдохом, как сбегает

сквозь пальцы нагое пульсирование

«Что значит арифметический счет, если не прикрепление предмета к цифре…»

Что значит арифметический счет, если не прикрепление предмета к цифре,

к ее крючкообразному телу, способному зацепить и выволочь на сушу

чистой рациональности: морщины не разглаживаются, просто их вынимают

из лица, воцаряется безмятежная гладь

В этих краях, где рациональность на всех фотографиях стоит с краю,

где поставленные по росту любовь и победа чувствуют — им сверлит макушки

взгляд непостижимого ничто — у классного руководителя в голове одна мысль:

«Дрянная девка эта Сесиль, как она посмела уводить семью из семьи»

«Нитки, какими пришита тень богатого материка, рвутся с треском…»

Нитки, какими пришита тень богатого материка, рвутся с треском

Здесь везде бесконечные памятники треску — будь то пороховой,

древесный, костровый — в каждом постаменте чудится голос волокон,

дышащих из разрываемой блузки Сесиль, волокон, дышащих за нее

Как хорошо, что есть товарищ, способный нести за тебя твое бремя

дыхания, пока твое отдыхает от постоянных призывов к миру

Обмякая всем телом, Сесиль еле слышно повторяет

Слова «культура» и «колония» — однокоренные, но все же

Ты отдохни, дыхание

«Сесиль то легчает, то тяжелеет, наблюдая братание пара…»

Сесиль то легчает, то тяжелеет, наблюдая братание пара

от двух рыбацких котлов, придавивших костер: полупрозрачная

творится ручка, обжигающая воздух, грозит волдырями по всей поверхности знания

Но как иначе поднять это варево к солнцу, как удержать

на одном уровне закатную кашу и рассветный суп

Морщится Сесиль от этих словосочетаний: слишком выпуклые

образы, лезут прямо в лоб, словно продукты кипения

Долго еще не отступят от ее разума, будут являться наяву и во сне —

мутная радуга ручки, сотворенной свиванием пара;

банальные определения частей мира, названных в лоб

«Еду поднимать ближе к солнцу научил старик, живущий на краю…»

Еду поднимать ближе к солнцу научил старик, живущий на краю

Главное — располагать одно блюдо не выше другого, иначе

исказится вкус борьбой неявной, усвоению будет вред

Еде так легче погружаться во мрак пищеварения, и даже темнота

вблизи городов и поселков не так страшна хлебу, супу и каше,

как перистальтика, то и дело выпрастывающая жест или поступок людской

Сесиль заворожена физалисом, он так похож на китайский фонарик

Старик, прячущий свое имя под тремя рогожами, как-то задремал после

рыбацкого обеда, и в его дом пробрались воры

Долго потом продавался его скарб на разных рынках страны, но одна вещица

в руки не давалась никому, а когда падала на землю, гремела

как Чжугэ, Чжугэ, Чжугэ

Генерал Чжугэ скармливал высоте китайские фонарики для устрашения

вражеских войск: медленно горящее нутро, безусловно, страшнее

ревущей огненной бездны ополчения и безмолвной золы чего-то там

Сесиль долго не могла понять, по каким признакам определить —

кто враг, а кто нет, кто союзник, а кто просто берег многоголосый

Однажды она прочитала, что в России полеты китайских фонариков

вблизи городов и поселков запрещены

«В перечень поклонов затесался изгиб старой оливы…»

В перечень поклонов затесался изгиб старой оливы,

прозревающей прикосновениями детей, что играют в полицейских

Можно спрятаться в густой листве, устраивая засаду на преступников,

не задаваясь вопросом, в каком звании дрозд, вспугнутый резким треском

Отсюда лучше всего видна пристань, и олива видит

тактильными мгновениями, проясняющими теплоту будущего

Вот силуэт девушки, склонившейся над торговым лотком, под стеклом которого

все радости мира — и даже уменьшенная копия времени

Кто придумал делать брелоки с людским нутром

Девушка под общественной яблоней, разве ты не знаешь, как падают

потяжелевшие яблоки, разбивая стекла, как витрины плачут, неспособные

остановить яблоко, оказавшееся в руках мятежного стечения обстоятельств

Листья дерева на детском плече неожиданно быстро скукоживаются,

всей своей прожильчатой сутью отказываясь означать погоны

«Солдатские ботинки в большей степени, чем другие, готовы…»

Солдатские ботинки в большей степени, чем другие, готовы

надеваться на пустоту — вот и касание ступни́ воспринимают

с точки зрения золы, благодарящей порывы ветра

Военные песни уносите отсюда, люди в грязной форме,

протаптывайте тропы ритмичности в сельской дороге, помнящей

как соединять Рим с подземным царством: не отвары ли целебные

помогающие унять память, расплеснуты по небу, чтобы языком

стадным слизано было время в лакомом обличии высоты

«Все на свете книги Сесиль читает, и постоянно возобновляемый водоворот…»

Все на свете книги Сесиль читает, и постоянно возобновляемый водоворот

затягивает понимание в буквы, словно вихрь воздуха — ближайшую деревню

Люди хватались за стены, привязывали строения к земле всеми своими

чувствами, навешивали гири на двери и окна, но все равно

Пари́т Отчизна под облаками, шлет приветы законам

Плачут кодексы, стонут постановления — не взяты в полет, не взяты в огонь

Серп все больше ржавых ночей отражает, оставленный в поле

Для сердца, открывшего неисчерпаемый ритм, страница книги

не соперничает с зеркалом

«Сесиль продает сувениры туристам, календарики, кружки, брелоки…»

Сесиль продает сувениры туристам, календарики, кружки, брелоки

Сияет акриловой прозрачностью кругляшок на цепочке

При желании можно его разбить, слить всю жидкость

Можно взрезать острым ножом, сделать кесарево сечение своей

памяти о путешествии: выбор, как всегда, только за тобой

Брелок с Пол Потом внутри

Брелок с Башаром Асадом внутри

Брелок с Иосифом Сталиным внутри

Брелок с Рафалем Трухильо внутри

Брелок с Иди Амином внутри

Брелок с Александром Лукашенко внутри

Брелок с Адольфом Гитлером внутри

Брелок с Муамаром Кадафи внутри

Брелок с Бенито Муссолини внутри

Брелок с Робертом Мугабе внутри

Брелок с Владимиром Путиным внутри

Время от времени ветер относит слово «брелок» подальше в море,

и на спасение слова направляются лучшие специалисты, иначе звуковая душа

причала будет искажена

Покупатели это вряд ли заметят

барабанная ночь

«От лугов осенних государство отступилось…»

От лугов осенних государство отступилось,

побрело отлогим увяданьем,

эхо спряталось в низинах, не желая

продлевать командный голос, ну а кем же

заменить привычный цепкий горизонт,

пальцы запустивший прямо в сердце…

(Пальцы с дымной хваткой? Нет же,

то всего лишь трубы стекловыдувных заводов…)

Чьим дыханием расправлена прозрачность —

изнутри — соприкоснется с жаркой сутью

всякого цветка, приемлющего выдох.

«Дрожью ягодной в корзинках грибников…»

Дрожью ягодной в корзинках грибников

дорожи, лесное время, с края подступая,

незаметным натиском вминая ветви

в слово, что рыхлее грýсти, не забывшей

въедливость нажимов плужных;

ветви, что подземной шелестят листвой,

деревá, что тьмой глубинной заструятся,

люди, вышедшие в светлое «ура!»

сквозь отверстие в просторе пулевое…

Все они ответят скороспелой

теплотой на ягодную дрожь.

«Место на земле, где складки речевые…»

Место на земле, где складки речевые

расправлялись под нажимом вечного тепла —

ты ль наведаешься в здешний город

в облике связного: за его плечами

рация, вобравшая волну дорог пресветлых,

тяжесть рюкзака, круглеющего, словно

шар земной, стряхнувший разделенье

на чужих и наших… В гладкости небесной

не за что глазам цепляться,

если зренье вздумает взбираться выше теплоты.

«Там, выклевывая голос, как изюм из черствой сдобы…»

Там, выклевывая голос, как изюм из черствой сдобы,

ищет полночь в душах пористых, забывших гул печей —

крылья, обнимавшие истоки виноградной

сладости, разлитой меж мирами:

вот — дымок печной свивается в лозовый сумрак,

вот — огнями золоченный пекарь,

спящий под покровом отсветов, хранящих жар;

кто, звезды далекой соки испаряя,

смотрит на скукоженную даль —

имени себе не просит.

«В тех словах добыча билась…»

«В тех словах добыча билась,

жабры раскрывая прямо в душу —

натиск розоватого удушья

призывал закаты и рассветы помнить…»

Выпускать на волю — значит расширять

волю собственную за известные пределы;

галечной прохладой пробуждать в ступнях

память о всеобщем измельчении, но верить

в хлеб забытый, превозмогший норму.

«Голод ли каменоломнями отхаркан…»

Голод ли каменоломнями отхаркан —

собираем послегрозовую пыль,

вбитую в дорогу неземным напором:

каждую пылинку наполнять любовью —

не трудней, чем верить облакам;

корабли гарпунной тяжестью кренятся

в темноту, какую удается измельчить

внятными ударами (не говорить о сердце) —

не оставить камня тишине на камне,

нечего стене над миром возвышаться;

уцелела жизнь морская, и везут

трюмы отсыревшую навечно гулкость —

гарпуны потяжелели тупостью своей.

«Наспех кем заштопана ночная шина…»

Наспех кем заштопана ночная шина,

намотавшая истертый сумрак на себя,

чтобы видеть: двухколесные стремленья на цепи,

знают, как замкáми не отяготиться.

Шорох ритма, что в насосе оживает,

сочетайся с шумом сердца, а пока

говорящий «я прощаю» нагнетает

беспричинность, словно воздух в колесе.

«Ближе к тишине древесной встанут…»

Ближе к тишине древесной встанут

чистые минуты радости, стремящей

звонкую толпу, что воплотилась в теле

водопада, рассылающего брызги

во все стороны любви:

«Это вашим целям, как всегда, потребны

время и другие волглые запасы,

это вы — о средствах говорите;

для прощенья ничего не нужно».

«Мимо проходящие полкѝ…»

Мимо проходящие полкѝ

рассыпают мелочь звуковую,

ритмом покрывается дневное время

второпях, за неименьем снега —

из арбузной трещины глядит рассвет:

«семечки мои ты сплюнешь, человек,

столько лет глотали черноту

алчущие сладких соков…»

Пахнет корка засидевшимся морозом,

изгнанным природой в дозреванье

на веревках бельевых развешан алфавит,

знанье слезное стекает в почву;

в солнцепеке нас найдет страничная бахча,

шелестя о присмирелом урожае,

азбукой воспетый первый звук,

словно день, усыпан барабанной дробью.

«На закате вышли лошади в поля…»

На закате вышли лошади в поля,

маялись в траве сплетенья лучевые:

«кто способен разобрать волокна,

в коих мы плутаем, называя вязью

всякое дыханье легкокрылое, внедряя

чувство в почву, как шпиона в тыл

времени, идущего войной на небо…»

На закате им привиделась земная ясность,

высотой казался обольстительный мираж.

«Лесом продлевать ночное зренье…»

Лесом продлевать ночное зренье,

рассмотреть, как небеса ветвятся,

представая постижимым — или нет — плодом:

что еще предложат книги, вызревая буквой,

чем еще потешат буквы, светом наполняясь…

Пылью ли облеплен вдох, пригретый

сердцем, расширяющим свои владенья

дальше, чем закат, и глубже всякой мысли?

Птичьим взмахом прозревают окна,

оттолкнув сыреющие ставни, призывая

волны воздуха морского: «поднимите дом,

парусом назначьте дорогое имя».

«Песня — что, подъемник, мускульный нажим…»

Песня — что, подъемник, мускульный нажим,

тяга к высоте, посеянная в тихие предметы?

«Нам бы соблюсти себя, не говоря „закон“,

им бы перестать бывать не нами…» —

смысловая ветвь открытый воздух подопрет.

«Ты, браток, не падай, от бесед хмелея…»

В чаше плещет непокорная листва,

всякая колонна медленно меняет

белизну свою на цвет прогресса,

как шкала загрузки обновлений;

слышен говор, предвещающий отплытье,

но никто не отплывает, и матросы

забивают домино, выкрикивая что-то.

«Сколько раз прощался с горизонтом — столько…»

Сколько раз прощался с горизонтом — столько

будет и полосок на тельняшке — в этом

правда, как в окружностях на спиле древа:

ясная, подвластная попутной речи;

весельный удар по тишине всеобщей

оглушает глубину, всплывающую небом —

сокрушенный портик доберется

шагом мраморным, осколочным — до жизни:

столько раз перерастала строчка

горизонт, переходила

в нежность и ненужность.

«Мир сойдет с губительной орбиты…»

Мир сойдет с губительной орбиты,

устремится в необъятный космос,

раздвигая заросли хвостов кометных,

в сказочную пустошь попадет,

сделается ражим садоводом, не воспев

чистые ростки присутствия людского:

как же можно сад возделать,

песней не подняв ростки присутствия людского?

«Сердцем кликнуто принять» — но эта

строчка не годится никуда и ляжет

ласковой полоской на тельняшку

к темноте таких же.

Облака летят

мы — их крылья или

разговор, полет

«Верить чем: от сырости раздулись книги…»

Верить чем: от сырости раздулись книги,

вздыбились обложки, а брошюрный горб,

вписанный в ландшафт, глядит на горы —

светлую вершину заиметь в краю бесснежном,

солнечный присвоив блик, но в хрусте

переплетном чудится все меньше льдистой

корки, покрывающей печаль.

«Здесь, в пустыне пóгреба, песок…»

Здесь, в пустыне пóгреба, песок

сыплется меж бревен, обозначив

чистое присутствие своих частиц,

чей-то клад ночует табуном, какому

не нужны погонщики, и вóды лишней

массой давят на желание вернуться.

«Верить нечем ли — изъят кусочек сердца…»

Верить нечем ли — изъят кусочек сердца

словом цепким, поднимавшим городá со дна,

замереть реке не удавалось, даже

холод призывая из глубин людского счастья.

Стекленеет шар, крутясь на елке новогодней,

и пролистана погода флюгером, скользящим

по различным небесам, как по страницам.

«Разговором передразнен свет…»

Разговором передразнен свет;

облака расходятся под сердцем, призывая

проясненье — да не то, каким детей пугали,

допивающих туман вечерний;

«сердце переварено своим биеньем» —

при словах таких отпрянуть, жмурясь,

попроситься нá руки, струящиеся жить,

сбросившие маету имен словарных;

в речи сохранить дожди и ливни

на прокорм сравненьям скороспелым

и метафорам, восставшим из земли —

проникают в тишину моторным тленьем.

«Вглубь тебя спускаются огни заправок…»

«Вглубь тебя спускаются огни заправок —

ритмом пересмеянных мерцаний

заменить следы дурного перемирья,

хоть какое слово о себе нащупать,

насаждая сердцу гулкий бензобак,

образ, доказавший нам свою вместимость;

стиснет вдох неоновый ныряльщик

и задержит время в затуманенной груди» —

выслушавший это отменяет грозовые

переходы правды к людям.

«Рана отражений изгнана заливом…»

Рана отражений изгнана заливом.

«После революции…» — доносится обрывок

времени, что пережевано беседой не вполне:

частью механизма став, заклинили штыки,

лязгают не громче наградных деталей;

примем ли изгнанника, трезвея

от своей сердечности, растекшейся по дням

радужным пятном бензина? Для безлюдья

есть закон недорогого заполненья

камнем, облаком, листвой: о ценах

начитай частотам всепланетным,

поднося к лицу земельный микрофон.

«Вот устройство: собирает колебанья…»

Вот устройство: собирает колебанья

воздуха, преобразуя в электрический поток

памяти, сквозящей усиленьем,

скажешь слово — и его повсюду слышно,

значит, восприятие становится единственной средой:

вытесняя прочие, сзывается восстанье

радугой, что в бензобак моторной лодки

прячется, надеясь на блаженную поломку…

Прерван ход безмездных рассуждений,

минус не смолкает нефтяной,

хоть давно иссякла временнáя читка.

«Ржавь моторная ночует в катерах…»

Ржавь моторная ночует в катерах,

поутру выходит в шелест листьев,

смотрит свысока на суету отплытья,

на умасленную говорком свободу;

сеть не успевает просыхать, роняя

серебро чешуек бéрегу в ладони

за глоток присутствия людского —

многим не хватает слов, хотя

не смолкает ритм.

«Бабочек мелькает однодневный мел…»

Бабочек мелькает однодневный мел —

начерно ложись полетной вязью,

перечень движений, вновь душе доступных:

черная доска скрипит под именем «река»,

протяженностью поправ людское время;

русло не теряет беспредметная учеба,

промывая камень знанием сквозным.

«Средь минут одноголосых встанет…»

Средь минут одноголосых встанет

хоровая правда памяти, а дирижерским

взмахом всякий морок проще отогнать,

чем безостановочным затишьем, закрепившим

ритмом разбавляемым своим

право утолить любую жажду;

дальний выстрел, ты — родная примесь,

все скажи, сухая корочка земли.

«Трепыхнутся чувства, угодившие в сачок…»

Трепыхнутся чувства, угодившие в сачок:

«Дышим сквозь ячеистое время,

сетью посчитали чистое свиванье

струй речных и тех полеглых трав,

что не в силах распрямиться после

человечьих тел: прогуливать уроки

можно, коль простерся аттестат

от любви до горизонта».

«Просится к жрецу окрестность русской речи…»

Просится к жрецу окрестность русской речи,

знает лишь, как прилегать к судьбе:

всхлипнет разделенье на окраины и центры;

в почве много гулких очертаний,

спешно заполняемых, искомых правдой;

в небе — вовсе безгранична полость:

пусть восходит к человеку выбор, говоря

простоту на языке подземном.

Слов затертых — встань, толпа, на страже

зимнего пейзажа, выдавшего льды

за историю людского мира.

В свет склоняя возрожденьем вещества,

трещина переберется в небо,

красоту презрев речную.

«Возводить в закон случайность рифмы…»

Возводить в закон случайность рифмы,

пестовать созвучия, влекущие к слезе;

говорить от сердца — значит, от

солнцем зáлитых просторов, по каким

всяк бредущий превратится

в обруселого волхва — и даже речь,

выбирая задерневшие пустóты,

обживаемые наспех,

действует от имени погоды,

таянье грозы назвав исток.

«Летней обмотается водой…»

Летней обмотается водой

лесосплавное вращение бревна —

так ли исчезают отраженья,

обволакивая оболочкой

ствол, пронзающий стихию?

Спи, железка, утомленная полетом,

где садами пожраны плоды,

переварены полувоенным сном;

небо проплывет по смыслам полковым

и на мель не сядет.

«На плотах сплавляйся, вящий толк…»

На плотах сплавляйся, вящий толк,

цели прочие пригреты мелководьем,

не боясь, даются нам в ладони,

смотрят в душу, речевым чаруя

бликом, что сгустился по наитью.

На плотах поют про новый город,

возводимый там, где ангельский не ляжет взвод —

облачным ветвлением взрастет, глотая пули:

светлое нутро, металл баюкай,

не в чем отразить тебя,

облик дел серьезных,

грунт, размытый вóдами, добавит мути;

произволен свет, самодовольна взвесь.

«Для границы между миром и войной…»

Для границы между миром и войной

на воде прочерчен след плотами,

во все стороны — бежать молчанью,

спугнутой толпой позолотить глуби́ны,

серебром людское зренье развлекая:

вот потеха — проследить свое же

изумление, что гонит плавниками

óтмели в теченье грозных армий —

брег сердечный вздумали мягчить.

«Вентиль ржавый, состязайся в силе…»

Вентиль ржавый, состязайся в силе

с мускульной пружиной в первозданном теле,

мы — наследники упругости садовой,

взятой у деревьев, что приучены к движенью

шестеренок, приводящих свет к раскрытью;

в низких потолках замысленная жажда,

исчерпайся жаждой, но буквальной,

перекрыв поток метафор, полюбить легко

разводную суть ключа, способного к объятью

произвольного объема: значит, небо

сможем повернуть, покуда тлеет

волчий воротник, попав под ливень.

«Память волоком тащили, изумляясь…»

Память волоком тащили, изумляясь:

окна есть колеса восприятья, так восславим

самолет и субмарину в их военном раже,

душу легче к миру подкатить,

слыша бормотанье, о каком смолчали:

«Рéзьбы (что?) анапестов и паклевые будни,

штуцерный просвет календаря…»

«Да, людское зрение разъест надбавка…»

Да, людское зрение разъест надбавка,

море вытолкнет избыточную соль.

Некто скажет, и его понятна цель —

в слово перебраться, затаиться:

«Избы анархистов светятся до ýтра

окнами, квадратящими речь,

пустота в трубе гудящей

воду в путь далекий ли проводит…»

Да, от слез надбавочных сыреет мех

в шубах государственного долга;

знáком знанья станешь,

время прохрипевший кран.

«Уличая материнский принцип…»

Уличая материнский принцип

в каждой вещи, угодившей вглубь

восприятия — о чем расскажешь,

становясь рассказом, человек:

время шло, да вновь попало

в цепкие глаголы, что расставлены на зверя:

для охоты не бывает исключений —

отчего белесый пух в капканах

излучает тишину лазурных далей

и пером оплавлено железо?

Смят металл зубастый, разбросал

жалкие остатки лязга.

«Сила крыльев угодила на знамена…»

Сила крыльев угодила на знамена:

«разве я — всеобщий знак, способный

сердце возводить в закон благоуханный,

лепестки роняющий в могилы вражьи…»

Лепесток есть весточка, а кто подышит

белизной, пронзившей толщу, будет

в статус дружеский навечно вознесен

и по запаху взойдет, как по ступеням.

«По грибы отправимся, и нас придавят

света полные корзины к почве,

участь все равно дотащим, подкрепим

голосом усталый плуг».

«Отблеск нерожденных забастовок…»

Отблеск нерожденных забастовок

разбавляет нашу горечь, накопившуюся под

словом, прикрывающим любую душу:

пуповиной к небу примыкает речка —

напитать пейзаж, лишенный флагов;

древки пересажены в живую почву,

а не в полумрак ладонный — для него

есть касанье слезное, свободное от веры

в свет победный, разрыхляемый дождем.

«К целям неисправным направляли…»

К целям неисправным направляли

шумную ремонтную колонну, говоря

в инструменты (в небо, воду, воздух)

силу пробуждающую, для какой неважен

отблеск прежних солнц, распавшихся на нити:

«нам бы слово что заштопать, ведь зияет

связь с предметами, прикидываясь бездной

сквозняков, держать хозяйский хваткой

букву в теле световом».

«Для активной обороны вызревали…»

Для активной обороны вызревали

яблоки, твердея сердцевиной звездной,

лучшего снаряда для осады побережья

не сыскать, коль море приравнялось к знанью

всех вещей печальных: удержаться

от дурного плеска, что внедряет брызги

в сердце всякого услышавшего поступь,

ритмом нисходящую к псалму.

«Разговора добрая ступает половина…»

Разговора добрая ступает половина,

чинят мастерá знаменный трепет

на ходу, не отвлекаясь от маршрута,

заменяют волокнистую деталь

правды стершейся, изъеденной подобьем

с прежде узнанными днями, но легки

голоса державного ремонта, не согнется

небо, к нам подтаскивая даль.

«Мелкая монета, полустершимся гербом…»

Мелкая монета, полустершимся гербом

потеплей в ладонь, привыкшую к оружью;

гимнастерки взявшихся за вихревое дело —

влажные от пота, что рассыпан звездным светом

по телам, одетым в беспримерное усилье:

куплено необжитое расширенье вдоха.

«Если чем-то быть, то быть погодой» —

произнесшие погладят шелест почвы

пламенем, заждавшимся в стволе,

ласково ответит дуговое время,

станет затиханьем смерча.

«Звоном колокольным, выходящим…»

Звоном колокольным, выходящим

из печи кузнечной, ухватившей медную судьбу,

тугоплавкость входит в сферу знаков, призывая

свойства прочие хоть что-то означать:

веру в лучшее, к примеру, или жухлый

лист болотный, возносящийся к величью

той погоды, что вскормила шпили башен

вертикальной узостью дневного ливня;

радуга всели́т вневойсковое знанье —

согнут свет в дугу, но не сдается.

«Сквозь терпение народное взрастает…»

Сквозь терпение народное взрастает

ива, разветвляясь тишиной плакучей,

на развилке встанет взгляд небесный, выбирая

чем свернуть — в какую сказку — и о чем

зрительной материей поведать людям,

приходящим подышать безвластьем брега,

проданного зимам за пятак, не легший

в общий чан медяной переплавки.

«На границе между видами ослабла…»

На границе между видами ослабла

вечная охрана — и довольно вещества

перейти из одного в другой, кивая

звездам, что просеяны сквозь сито:

крупная светимость остается, веря —

пыль истории развеяна, и ляжет

золотой песок в церковный гололед:

нечего благословлять ушибы,

на мужчин и женщин разделив затишье.

«Отсвет синтезируй, голубиная железка…»

Отсвет синтезируй, голубиная железка,

впрыскивая в кровь воркующий предел,

сколько нас на этом слове / поле боя

воскресало — не исчислить укрощаемым жрецам:

их молитву тишина схватила под уздцы,

повела на выпас, белым лугом становясь, взрастая

ливневой водой сквозь говоримый дерн.

Языки развяжет — засиделся в патронташе —

ампульный гормон, способный жизнь вливать,

в гильзовом стекле зарей яснея.

«Вылепить кувшин, фигурку божества…»

Вылепить кувшин, фигурку божества,

полость прочую — нет разницы, но все же:

милость проявлять ко всем твореньям

и бороздовую глухоту признаний

выбивать из грунта.

Нет причины верить:

за возможность вместе с временем пойти

некто отпечатками заплатит;

армиям нужней всего — картограф

в местности, податливой под пальцами Востока.

«В бога наливали изможденное питье…»

В бога наливали изможденное питье,

в крае сколотом засела память

о людских неправомерных ртах,

рану отрицающих во имя беглой

жажды, избегающей надзора,

утоленьем заменяющей словá.

«Прадедовы брошены швартовы в небо…»

Прадедовы брошены швартовы в небо,

свитые из волокна, слезящегося в нас —

притянуть лазурь хоть на чуть-чуть,

час приблизить становленья чистым взмахом

синевы, глядящей в перемену цвета:

засыпáли толпы, укрываясь флагом

небывалой, удалой расцветки: встань

на причале, голос, лепестки встречая:

рань — цветок, а вот смерканье власти —

стебель, не нащупавший огни.

«Верно, все ростки под снегом разогнулись…»

Верно, все ростки под снегом разогнулись,

разом белизной пейзажик вздыбив —

вот и ты, дневного солнца неуемный отблеск,

очутился на холме и стал его вершиной,

чудью прибалтийской посчитав нагую стаю,

сдернувшую племенной пролет

со своих бравурных выкриков, и нечем

тишину означить, наступившую на горло

безглагольной красоте.

«Вознесем к душе науку перфораций…»

Вознесем к душе науку перфораций,

ритмом световым сквозит в ячейки

воздух, прирастающий к дыханью: говори,

дело, намечаемое сердцем небывалым,

под обстрелом прорастать не прекращают

и цветы, и голоса пайкового рассвета:

над людьми ветвится солнечное если б —

высветляя в прошлом лишь закон кабальный,

по какому восходили, словно по ступеням,

высоту познать бескрылой датой.

«Выпорхнет солдатский календарик…»

Выпорхнет солдатский календарик,

ляжет в слово угловатым решетом:

присмирелостью сквозной прожит

каждый день, проколотый иголкой,

черпани картонкой время ожиданья, если

донести до пересохших ртов нельзя

азбучной ладони горечь:

прописное тело и ходьба начальных

строевых сравнений жизни и тепла

тишиной командовать не станут.

«Что ненастным исправленьем вдоха…»

Что ненастным исправленьем вдоха

слыло — все размолото в подслепую муку,

рабская испарина — да нет же, чистый пот —

на душе проступит росным словом;

барская проталина — да нет же, светлый грунт —

в речи намечается, пока весенний

образ жизни тяготит людей:

эти все мгновенья ручьевые и капéльный

взмах воды, склоняемой к земле,

таянье сердечное и прочий морок —

все прозреть поможет, если глазом

не моргнешь, в гляделки заигравшись

с небом, призывающим бездонность;

сажей вскормлены столетья,

скажет кандидат приветственное слово.

«Стены допустимой выбелкой неволить…»

Стены допустимой выбелкой неволить:

кирпичам достичь бы белизны

снежной или той, лежащей у истока —

что еще высотный мыслит штукатур,

тросом подключенный к ощущенью веса?

Трос дрожит своим подобьем струнным,

и ко всяким сводам липнет известь.

«Поелозишь по веревочным волокнам…»

Поелозишь по веревочным волокнам:

взгляд, припоминай смычковый быт,

пальцы музыканта, отбеленные блокадным

порошком, рассыпанным сквозь звук

репродукторов, хрустящих аппетитно

голосами: пусть ломает корку в сердце

стук, забравшийся на высоту.

«Выбитый ковер повис, лишившись…»

Выбитый ковер повис, лишившись

пыли — видимо, она играла роль

позвоночную, каркасную, а чем же

заменить структурное число

всех частиц щекотных, пробивавших

на слезу? Не слышен всхлип:

в свет закатный обернувшись,

примеряет на себя значенье слов.

«Памятник в букеты излучает…»

Памятник в букеты излучает

чистое гранитное геройство, помогая

лепесткам не вянуть, листьям не слетаться

на призыв осенний: обучись к присяге,

мóлодец, спокойным поцелуям триколора:

нежность ли толстенную возводит стену

укрепленья проверяя на зарю сквозную —

в здании шаги переключают гулко

лишь вниманье наблюдателя, а наше,

столь далекое от всяких наблюдений,

радиоволной влекущейся считают

в узком месте присмирелого закона.

«Где антенн безлепестная неослабность…»

«Где антенн безлепестная неослабность

и песок, что сыплется в сигнал —

кто нам крышу превратил в цветы,

меду прочитал донос пчелиный?»

Окна неразменные к себе зовут —

уж попробуй обменяй кусок пейзажа

на обрывок красоты, доступный зренью:

свергнутый тиран предстал наклейкой,

флаером взлетает флаг народный

на ветру, смешавшемся с вестями, и никем

не продлить сплошное расширенье чувства.

«Вылеплено чистое восстанье…»

Вылеплено чистое восстанье:

снеговик помается, прозреет

таяньем своим, схватившим небо

в тех подробностях, каким не место

на страницах школьных, и для тока

все пути открыты, даже водный,

вьющийся мотками утешенья.

«Да, река — в сомнительной обмотке…»

Да, река — в сомнительной обмотке,

зимостойкий провод заискрил:

россыпь, дашься самозваной перекличке,

точкам света — оживать в плену имен,

разбредаться на работы, волоча

мир, забывший, как бывать

чьей-то там конечностью опорной;

вспыхнувший залив, прожегший карту,

осветил дорогу, по какой масштаб

проходил шагами изменений.

«Песня, вытянешься в струнку…»

Песня, вытянешься в струнку,

выструнишься, разница меж нашим

и чужим, покуда смотром войск

предстает прочтение осенней

тишины, что замирать шеренгой

медленных огней не выберет: легко

чувствовать спиной взрастанье крыльев,

их смещенье в слой веков попутных,

их счисленье правдами простыми;

замысел плотнеет, говоря.

«Шлепнет ли промеж лопаток…»

Шлепнет ли промеж лопаток —

пуля, что растратила свой вес,

мотылек, покрывшийся латунью,

звездочка, сиявшая сердечником стальным:

«Выпрямись: замышлен лесовод,

пресекающий древесную сутулость;

у реки взяла история — изгиб, и нечем

отстоять голосовое русло,

ружья, воткнутые в землю, проросли

дымными корнями вглубь дыханья…»

«В теплоту посаженные зерна…»

В теплоту посаженные зерна

просят нить биения: «Проденься

в наш сквозной призыв к свободе,

лучше четками побыть, чем полем,

лучше в пальцах покруглеем урожайной

памятью о слое над людьми:

верно, позабыла дискотека

о своих границах, коль пластинки

плавятся в потоке звука».

«Можно жить, возделывая лето…»

Можно жить, возделывая лето,

что раскинулось от пяток до макушки,

марево подкожное копая

плугом, воспевая вечный лемех

остроты углов страничных,

из дневного восприятия и даже

из ночного ничего, где корни

счастья туго заплелись —

самочинный хор корчуя.

«Пусть печаль иссякнет хоровая…»

Пусть печаль иссякнет хоровая:

«Стали мы одеждой неуспевшей,

где жуки нагую букву доедают:

пуговицу-звездочку пришей,

пигалицу-весточку отправь

вспять по улице, огни которой

вытолкали тишину взашей;

вспять по улице, ко всем истокам,

шевельнувшим беглые сердца,

словно угольки костров небесных».

«Ночь сгущалась ли бесформенным винилом…»

«Ночь сгущалась ли бесформенным винилом» —

сгинь, толпа низложенных кавычек;

в пальцах маетные земляные комья

спешно отцеплялись от значений —

лишь бы ничего не значить, лишь бы

слово не привлечь к себе.

«Поиск рычага, каким раздвинуть…»

Поиск рычага, каким раздвинуть

берега дано, расширить русло,

ты зачем казался нам неважным,

прятался среди благословенных действий?

Всякий раз, как время переводят,

стонет циферблат, слезливую окружность

приравняв к маршруту сердца — значит

замкнутость наставником не станет.

«Вести бьются в окна, сотрясая…»

Вести бьются в окна, сотрясая

зрение постройки, названной не зря

полусветом, неоконченной свободой,

чем-то там еще, что в словаре

прожигает всякую страницу, пробираясь

в глубину бумажную, под букву:

буквой ведь придавлен ход

меркнущей истории? Но блещет

механизм разъятый, шестеренку не забывший,

чьи зубцы сточились о гранит.

«Наш товарищ схвачен, мы не в силах…»

Наш товарищ схвачен, мы не в силах

сонастроить время с высшим веществом:

в глину прятал камертонную закладку,

торфом присыпáл ее дорийским,

притоптав военным сапогом,

дерном обложил обетованным,

искряным песком взрастил холмы,

возводил курганы вечных песен,

всеми силами призвав патруль.

Нам же интересны искры,

из ладони выпавшие в звук.

«Наш товарищ присылает…»

Наш товарищ присылает

карту неуместности для поисков огня,

где желанье, там поставлен крестик —

будет чем воскреснуть второпях;

соберем отряд, в разведку почвы

окунемся, тленьем вглубь проникнем

и нетленностью слои ухватим

времени, забывшего идти:

леность времени, ты стала почвой

городам, качнувшимся к величью,

да не устояли небоскребы: материк,

сотрясая день высотный, пробудился:

нам-то что — антиэтажным зданьем

не услышим зов землетрясений,

пенье поворачивая вспять.

«Наш товарищ присылает…»

Наш товарищ присылает

карту неизведанной планеты:

местность зачумленного масштаба

электронным говорит рельефом

на дичайшем языке;

триста лет ушло на расшифровку,

чтобы прочитать патрульные нашивки —

как хвосты кометные, маячат,

как мосты над смертью, золотятся.

Нити залежались в древних книгах,

ожидая неослабных пальцев:

к свету пришивать шеврон.

Content

Алексей Порвин
Радость наша Сесиль

Алексей Конаков О чем рассказала Сесиль?

Гимны перемирия

«Растений отмéршие части всё ищут работу, никто не возьмет…»

«Для ложных озер, что качнулись на белых лучах тишины…»

«Отвлечь коллективную душу умелыми рейдами в клубах…»

«Во тьме удлиняется время, свои раздвигает границы…»

«Маршрут корабельный историю, верно, продлял…»

«Отплытье просрочено, стухли швартовы, заплесневел плеск…»

«Лазурь переварена, сытной прозрачностью жив…»

«Сквозь кожу сосут комары добровольное время…»

«Согласно легенде, сбежавшая нечисть свои разроняла глаза…»

«Понятье былой чистоты отменил человек…»

«Придайте значение, люди, хоть беглой погоде облезлой…»

«Друзьями стрельбы именуются черви: не медлит словарь…»

«Объятья сто лет воплощались в словах, но все те же…»

«Любить поплавок ли в ритмичной одежде дрожаний…»

«На лестнице коврик резиновый, ты ли…»

«Заклинило что-то в ночных автоматах торговых…»

«В ворота влетающий мяч, не тебя ли сравним…»

«О воине павшем, что хладным клинком рассечен…»

«Формовочный голос, на глиняном сгустке родится румянец…»

«Тонувшие в сердце предметы хватались…»

«Обмакнутый сквер отряхает излишки фабричного дыма…»

«Художник глядит на оборванный провод, на белые искры…»

«Пыльца рассыпáлась, и в каждой крупинке маячил рассвет…»

«О голосе этом природном, цветастом, не скажут…»

«Воскресшей афишей, изгнавшей зачин желтизны…»

«С любви необъятной – нам берег другой рассмотреть…»

«Дыхание кожи, раскрытие пор, красотой разогретых…»

«Когда подбирается рабство к поверхности тела…»

«Позиция власти освоена, можно экзамен сдавать…»

«Творить излученьем знаменным в телах размягченных, людских…»

«Толченой скорлупкой яичной скрипит на зубах…»

«Прописано: хладность металлов прикладывать к жаркому лбу…»

«Запрятаны горы – да так, что теряется обыск…»

«Нарост, что на ветке прибрежного времени сказан…»

«Застряв меж мирами, услышит зачем человек о себе…»

«Желание, ты – лишь костюм водолазный с неявным запасом…»

«Привычное дело: морская вода разбежалась по школе…»

«Под маршем нащупан спасения нежный исток, но пока…»

«В правителе, верно, какая-то моль завелась, распустила…»

«Молитву возносим тебе, отзвеневший сомнение заступ…»

«Призвав дефицит пунктуаций, смолкает округа…»

«Не душу поить молоком одуванчиков смятых…»

«Родное ли призвано небо над нашим убежищем волглым…»

«В причальную тьму застонав, обрывается цепь…»

«Зима — это яма с бумажной соломой на дне…»

«Зима — это горы, вознесшие голос в обитель тепла…»

«Невзрослый касается берег ступней обнаженных…»

«Болела вода, и усильем изгнали болезнь…»

«Приходят — на хлебные крошки приманивать память …»

«Для сборщиков сладкого воздуха, почва, твердей…»

«Медовая песня и вдовую воду оставит ни с чем…»

«Плутать в снегопаде, ловить языком…»

«Распаханным жаром печным зачинался к чему…»

«Канаты морские не вхожи в ушко: индевеет…»

«Над дверью всплакнет колокольчик, сквозь сажу нежнея…»

«Конечно, есть буквы, чья воля — чураться проявки…»

«Туманом забиты оконные щели, ведомым…»

«Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем…»

«Правителя взгляд так неясен, бесцветен — зачем…»

«Возносится женское пение…»

радость наша Cесиль

«Пришлым все никак не выкашлять это небо…»

«Изгнаны за границы гóрода, обруганы, побиты бамбуковой тростью…»

«Речью, вложенной в речь, как пистолет в кобуру, отвечал…»

«Древнее дерево стряхивает клейкие сгустки прямо в толпу насекомых…»

«Расплескивая приморское (даже, быть может, прибалтийское) слово…»

«Ягоды лесные складывать в паузы между словами, замечая…»

«Куски льда изымали из себя, а не истоки мировой истории…»

«Яблоко мерной емкостью подставлено под утоление голода…»

«Синица облюбовала торцы бревен, извлекает личинок жука…»

«Дятел вбивает свет в сосновый ствол, и освобожденные от ритма…»

«Дедушка вечно заплетал весло в бабушкины волосы…»

«Тоской одолимой кто из них доскажет…»

«Кто из них — пришедших очистить зрение свое, разгладить…»

«По-простому, по-людски объяснили человеку…»

«Пастухи загоняют в метафоры всякую частичку воздуха, но эти…»

«Воздуха постоянно развязываемые узлы, где передвижную речь…»

«Искусствами отброшенные тени сдружились, наладили быт…»

«За закрытыми дверями — криоконсервация истории, оглашение…»

«Форточный воздух угловато гладит щеки, шею, ключицы Сесиль…»

«Отказавшиеся смазывать раны птичьим пением…»

«Признавшие правоту свою — как признают дочь или сына…»

«Каждого Сесиль встречает, и сама становится встречей…»

«Из слова „вторженец“ сыплется торф, мы подбираем комья…»

«Красноватое тиканье на межножное тряпье — вот что грохочет в памяти…»

«Сесиль помнит дедушку — у него было много цепочек, но лишь…»

«Легкое касание ветра равносильно голоду: уж лучше…»

«Нескончаемый праздник наперсточников…»

«Сесиль сидит, тело ее хранит наперсточную твердость предмета…»

«Плоскими камешками бросаться в темноту…»

«Сесиль гладкое зеркало в себе лелеет, всеми силами пытается удержать…»

«Нагое зрение бы прикрыть, проходя мимо мальчиков, умудрившихся загореть…»

«Расслышана песня не полностью: валуны и волны…»

«Легко Сесиль живется, ведь не знает она — пройдут годы, и настойку…»

«Уровень моря ускользает от определения, но мы…»

«Что это плещет у самых ног и одновременно — у самого горла…»

«Возведенное на фразе, брошенной вскользь, задевшей…»

«Во что Сесиль верит, проходя через поле, примятое войском…»

«Раз за разом Сесиль повторяет: «Ветер раздувает занавеску…»

«Плотнеющее воспоминание (дети на экскурсии в отделении МЧС, бег по стальным…»

«На свалке, устроенной из вражьих знамен, кто живет, ковыряясь…»

«Обрывки веревок приносят пастухи к подножью…»

«Разбредается стадо, оставляя отпечатки подков дешифраторам…»

«Птичьи клетки сгорают двором, затлевшим скорее…»

«Сияние отпирая последождевое, вбегает потомство…»

«Постояльцы с каждым днем разгибаются все больше…»

«В молчание соседней страны залезаем, словно в соседский сад…»

«Хлопками изводят мелкий гнус, ладони складывая…»

«Расслоение заряжено в пистолеты фанерные, и белые…»

«Поверхностный слой неба отдирали от своего изумления…»

«Нараспев произносить имена героев, разбавляя жесты…»

«Ногами забитый целлулоид заатлантическую синеву…»

«Кто не знал, что действие можно выломать из человека, словно дверь…»

«Ближе к земле — все цветы, цветы, а высота неизменно скорбит…»

«Сесиль смотрит в окно, напевая гимн забытой державы…»

«В порту прибывала вода, и продолговатые отметины ржавчины…»

«Восточный беженец на соседней улице каждое утро…»

«Творить пустóты силой внимания, готовые принять…»

«Под сводом подворотни — глубокие вдохи подростков…»

«Коридоры влечения, неизбежно упирающиеся в кухню…»

«Падать плашмя на реку, ударить воду лицом…»

«Слова, какими выталкивали новобранцев на фронт, пришли…»

«В сплетениях травных разве прав ставший лезвийным…»

«Лечь в травы высокие, и взгляд комбатанта заденет лишь волну…»

«Зачем кузнечику стемнело в детском кулаке…»

«Жрецы чиркают зажигалками, послушные колесики отмеряют пару искр…»

«Грунт в горшке пахнет ступенями, ведущими в небо: каждая проговорена…»

«Полынь, сандал, пало санто, можжевельник обступили человека…»

«На песне постоит, как на мосту, видящий себя в листве…»

«Переходы с места на место, переговоры с вражеской речью…»

«Отогревая камешки под языком, добавляя их к светлому…»

«Брадобрей много веков подряд стоит у зеркала…»

«Из-под развалин музыкальной школы вытаскивают…»

«Обстрелы не заглушат гончарный круг, втирающий глину…»

«Кому тут кисло, кто желает створожиться сильнее…»

«У костра покорители земель трясут бутылку кетчупа…»

«Молодчики навалились всей массой непрожитой жизни…»

«Мусорные баки гремят, словно канонада — ударяется пустота…»

«Человек под солнцем расширяется речью: нагревание затронуло…»

«Разбитая бутылка — вот что имеет значение…»

«Ч/б фото: ребенок в костюме моряка, ленточкам бескозырки…»

«Набор идей цветастый, как набор пластилина…»

«Каша, суп, котлеты — душок прокисший выходит из дверей…»

«За сбыт краденого арестовано государство…»

«Толчея цветения, виды летней духоты, что выстроились…»

«Пористая структура восприятия, медовые соты…»

«В тени памятника зацветают каштаны, и шум прибоя…»

«Танки въезжают в город, минуя ямы метафор, дно которых…»

«Кто не знал, что каждый человек носит над собой свое небо…»

«Поцелуи влюбленных — губы в губы — творят…»

«Консервируя мышечную память, бегуны заливают…»

«Любая хозяйка знает: огурцы при засолке…»

«Женщина рассказывала, как ее муж вскрывал домашние консервы…»

«Выкашлять ил, сгусток вражеских тел…»

«Удивлением растянуты крайние точки внутреннего мира…»

«Медовое цветение черпнув бортами, идет к небесному дну…»

«Концовка гимна измельчена прямо в солдатский компот…»

«Подоткнув подол, обнажив загорелую наготу ног…»

«С холма спуститься, вытряхнуть песок из ботинок…»

«Осколки заново срастаются в чашку, но противятся рты…»

«По трещине водить пальцем, изображать хироманта…»

«Способность к различению, тебя выкупили из крепостных…»

«Памятника утертый нос дышит свободно: для ритма…»

«Удлиняется тело на вольных хлебах, и во лбах…»

«Пулевые ранения дверей, сочится сквозь вас…»

«Факты истории, не прошедшие естественный отбор…»

«Проверкой признаков, необходимых для выживания…»

«Раскопки успешны: удалось установить…»

«Вспаханную почву обходит вниманием небо…»

«Браунау-на-Инне на нитке птичьего полета, превращайся…»

«Безлюден взгляд из космоса, не заселен…»

«Подданство волочить, натруженные слова…»

«Пористый хлеб, толпа пустот, одетых в зерновую пыль…»

«Дочь мельника одета в зерновую пыль: первый же патруль…»

«Передовая технология, недопустимость отдельности…»

«Лошади, собаки и прочие полезные животные…»

«Память лелеет уроки труда: листы шпона льнули…»

«Нашедший пластинки прадеда, твои глаза слезятся…»

«Спилу древесному дарован луч, способный…»

«Умельцы из соседней деревни перепаяли звукосниматель…»

«Проливная пристройка к шелесту садовому, засти…»

«Свет, идущий вдоль линии горизонта, внезапно…»

«Был тут один смельчак, по минному полю отправлял…»

«Чему послушны крылья, если видящий свое зрение чист…»

«Чем вы все занимались, когда Сесиль точила нож…»

«Выстрел не пугает птиц, ни одна не вспархивает…»

«Смягчая карманный климат, письмо от родных обернуло…»

«Мы посылали рассветные полоски горизонта…»

«Сунувший руку в карман товарища потяжелел…»

«Капля говорит капле: «Пришпорена песня, вгрызается…»

«Ставки, сделанные на музыку, протягивают смысловые…»

«Холодно ли тому, кто ничего не ждет, глядя на волны…»

«Струны, натянутые между ветвями, поедены диковинным…»

«Непроизвольный выдох носом, ты — следствие и в то же время…»

«Качнется ветвь к тебе, и воздух окажется завит…»

«Накручена на пальцы тыловая печаль, ведь локоны…»

«Мгновения слежались в слой, о который сломаны десятки…»

«Раздатчик листовок в костюме поролонового Адама…»

«Речью чужой успокоится сердце, ведь ладонь…»

«Ливень свисает вниз головой, и древо успевает…»

«В костре шевелятся куски времени, настаивая на живучести…»

«Входя в категорию, не снял головной убор, не проявил…»

«Полотенца, выброшенные на ринг, срастаются…»

«Сады наклоняя в сторону речи, а затем рывком…»

«Упавшее яблоко упруго, как боксерская перчатка…»

«Мешку пшеницы сплели венок из мышиного терна…»

«Сжиганием опустелых стручков называли время…»

«Анатомия стоит в сторонке: у человека температура солнца…»

«Линзу, преломляющую жизненный поток до невыносимости…»

«Они говорили, что вдыхание толченых звезд размыкает…»

«Закрывший глаза оказывается на передовой, и разлепить…»

«В доме темнеют силуэты: мужчина перебирает…»

«Что значит арифметический счет, если не прикрепление предмета к цифре…»

«Нитки, какими пришита тень богатого материка, рвутся с треском…»

«Сесиль то легчает, то тяжелеет, наблюдая братание пара…»

«Еду поднимать ближе к солнцу научил старик, живущий на краю…»

«В перечень поклонов затесался изгиб старой оливы…»

«Солдатские ботинки в большей степени, чем другие, готовы…»

«Все на свете книги Сесиль читает, и постоянно возобновляемый водоворот…»

«Сесиль продает сувениры туристам, календарики, кружки, брелоки…»

барабанная ночь

«От лугов осенних государство отступилось…»

«Дрожью ягодной в корзинках грибников…»

«Место на земле, где складки речевые…»

«Там, выклевывая голос, как изюм из черствой сдобы…»

«В тех словах добыча билась…»

«Голод ли каменоломнями отхаркан…»

«Наспех кем заштопана ночная шина…»

«Ближе к тишине древесной встанут…»

«Мимо проходящие полкѝ…»

«На закате вышли лошади в поля…»

«Лесом продлевать ночное зренье…»

«Песня — что, подъемник, мускульный нажим…»

«Сколько раз прощался с горизонтом — столько…»

«Мир сойдет с губительной орбиты…»

«Верить чем: от сырости раздулись книги…»

«Здесь, в пустыне пóгреба, песок…»

«Верить нечем ли — изъят кусочек сердца…»

«Разговором передразнен свет…»

«Вглубь тебя спускаются огни заправок…»

«Рана отражений изгнана заливом…»

«Вот устройство: собирает колебанья…»

«Ржавь моторная ночует в катерах…»

«Бабочек мелькает однодневный мел…»

«Средь минут одноголосых встанет…»

«Трепыхнутся чувства, угодившие в сачок…»

«Просится к жрецу окрестность русской речи…»

«Возводить в закон случайность рифмы…»

«Летней обмотается водой…»

«На плотах сплавляйся, вящий толк…»

«Для границы между миром и войной…»

«Вентиль ржавый, состязайся в силе…»

«Память волоком тащили, изумляясь…»

«Да, людское зрение разъест надбавка…»

«Уличая материнский принцип…»

«Сила крыльев угодила на знамена…»

«Отблеск нерожденных забастовок…»

«К целям неисправным направляли…»

«Для активной обороны вызревали…»

«Разговора добрая ступает половина…»

«Мелкая монета, полустершимся гербом…»

«Звоном колокольным, выходящим…»

«Сквозь терпение народное взрастает…»

«На границе между видами ослабла…»

«Отсвет синтезируй, голубиная железка…»

«Вылепить кувшин, фигурку божества…»

«В бога наливали изможденное питье…»

«Прадедовы брошены швартовы в небо…»

«Верно, все ростки под снегом разогнулись…»

«Вознесем к душе науку перфораций…»

«Выпорхнет солдатский календарик…»

«Что ненастным исправленьем вдоха…»

«Стены допустимой выбелкой неволить…»

«Поелозишь по веревочным волокнам…»

«Выбитый ковер повис, лишившись…»

«Памятник в букеты излучает…»

«Где антенн безлепестная неослабность…»

«Вылеплено чистое восстанье…»

«Да, река — в сомнительной обмотке…»

«Песня, вытянешься в струнку…»

«Шлепнет ли промеж лопаток…»

«В теплоту посаженные зерна…»

«Можно жить, возделывая лето…»

«Пусть печаль иссякнет хоровая…»

«Ночь сгущалась ли бесформенным винилом…»

«Поиск рычага, каким раздвинуть…»

«Вести бьются в окна, сотрясая…»

«Наш товарищ схвачен, мы не в силах…»

«Наш товарищ присылает…»

«Наш товарищ присылает…»