Наталия Антонова

Фея возмездия

© Антонова Н.Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Вечерело. Багровые полосы заката резко перечеркнули бледную синеву неба.

А ночью выпал снег, белый и пушистый, как лебяжий пух. И так хотелось верить, что это чудо, похожее на сказочный сюрприз, не растает и не потускнеет.

Стоял декабрь, и до Нового года, казалось, было рукой подать. В это время даже взрослые дяди и тети впадают в детство и начинают верить в сказку.

Вот только жаль, что сказочные герои далеко не всегда бывают добрыми.

Взять хотя бы фей! Казалось бы, им по роду своей деятельности полагается творить добро, оберегать людей от всяких напастей, дарить им радость.

Так нет же! Объявилась тут одна такая особа! Ходит по городу с топором! И если бы только ходила!

Газета «Рупор обиженных и оскорбленных», которая еще не так давно называлась «Криминальные новости», каждый день, чуть ли не захлебываясь от восторга, сообщает о «Фее с топором», которая взялась карать преступников направо и налево. И при этом газета пишет, что Агата Кристи говорила устами мисс Марпл о том, что, если закон бессилен, за дело должен взяться дилетант. Но преступник должен быть изобличен.

И ладно бы только изобличен!

Следователь Наполеонов стер пот со лба.

Шура расследовал несколько дел, и все говорили, что фигурирующих в них потерпевших покарала Фея с топором.

– Представляешь, – жаловался Наполеонов своей подруге детства частному детективу Мирославе Волгиной, – она, эта чертова фея, сбросила в яму и забросала землей начальника ПТС!

– За что?

– Отопление не хотел давать. Люди мерзли. Дети болели.

– Тогда земля ему пухом!

– Не торопись его хоронить.

– Неужели откопали? – с толикой сожаления в голосе спросила детектив.

– Сам откопался и позвонил.

– Выходит, Феюшка его неглубоко зарыла.

– Это точно! Но отопление жильцам включили на следующий же день.

– Ай да фея! Ай да молодец!

– Но, посуди сама, ведь это самоуправство! – воскликнул Наполеонов.

– Ну и что?! Должен же кто-то защищать людей.

– Для этого имеется государство!

– Наше государство качается в люльке демократии.

– Тебе демократия в принципе не нравится? Или только наша? – спросил Наполеонов.

– В принципе, – не моргнув глазом подтвердила Мирослава. – Если разобраться, то что такое демократия вообще?

– Власть народа.

– Ха-ха, – ответила она. – Вспомнила Грецию, Новгородское вече, Северную Америку, особенно нынешнюю. Животики со смеху надорвешь. Одно плохо.

– Что?

– Что смеяться приходится сквозь слезы.

– Слава, чего ты хочешь от меня?

– Я от тебя? – удивилась Мирослава. – Это ты от меня чего-то хочешь.

– Не чего-то, а чтобы ты помогла мне найти эту чертову Фею!

– Нет, – покачала головой Мирослава, – ни за что на свете я не стану помогать тебе искать эту добрую женщину.

– Добрую?! – вытаращил глаза Наполеонов.

– Угу.

– Может, она и не женщина вовсе, – пробормотал Наполеонов.

– В смысле?

– Рост у нее гренадерский. Говорит басом.

– Да ты что?

– Да. Но в тоже время у нее руки красивой формы.

– С маникюром? – тотчас среагировала Мирослава.

– Не знаю. Вроде бы на ней обтягивающие перчатки до локтя.

– До локтя?

– Да! Только красные!

– Тогда тебе нужно обойти салоны, торгующие подобным товаром.

– Ага. Их в городе пруд пруди. К тому же их можно купить по интернету!

– Тоже верно.

– А до этого твоя так называемая добрая женщина отрубила руку борцу с наркотиками.

– То есть? – брови Мирославы приподнялись.

– А так, – вздохнул Наполеонов, – майора этого, вообще-то, давно подозревали в злоупотреблении служебным положением. Но за руку поймать не могли.

– И теперь ее отрубили? – спросила Мирослава.

– Точно.

– Потерпевший жив?

– Жив. Лежит в больнице.

– Подозреваемые есть?

– Есть. Фея!

– А если подойти к делу прозаичнее?

– Мать одного парня. Она и под описание подходит! Росту в ней около двух метров! Туфли носит сорок четвертого размера и голос грубый! Всю жизнь трубку изо рта не вынимает. У меня сложилось такое впечатление, что она и родилась с ней.

– Почему подозрение пало на эту женщину?

– Многие слышали, в том числе и полицейские, как она обещала, что он дорого заплатит за свою подставу.

– Подставу?

– Да! Я тебе об этом и толкую уже битый час, – начал раздражаться Шура. – Мать парня и сам парень с самого начала утверждали, что наркотики сыну подбросили. А теперь вот и сам оборотень в погонах признался.

– Признался-таки? – несколько удивилась Мирослава.

– Да, как только пришел в сознание. Указал также всех тех, кому он до этого подкидывал наркотики.

– С чего бы это такое раскаяние?

– Сказал, что Фея велела признаться во всем, иначе…

– Что иначе?

– Он не сказал! Разрыдался как малое дитя и пообещал исправиться.

Мирослава невольно рассмеялась и спросила:

– Тогда какие претензии к Фее?

– Слава! Ты шутишь, что ли?! Пока она рубит руки, а скоро начнет рубить головы.

– Давай подождем.

– Чего?

Мирослава пожала плечами. И Шура понял, что помощи от подруги на этот раз ждать не приходится.

Прошло некоторое время, и Наполеонов, расхристанный, шапка набекрень, глаза безумные, ворвался в коттедж детективов с криком, обращенным к Мирославе:

– Дождались!

– Чего?

– Фея отрубила голову!

– Кому?

– Доктору!

– Доктору?!

– Кстати, пока ты тут прохлаждалась, у нас появилось еще несколько отрубленных рук.

– Да?

– Да! А еще ноги и языки.

– Ты не шутишь? – спросила она недоверчиво.

– Какие уж тут шутки?! – закричал он еще громче.

– Ты не говорил… – медленно проговорила она.

– Так тебя же только голова интересовала! – заорал Наполеонов так громко, что кот Дон свалился с дивана, выгнул спину дугой и, ощерив пасть, пошел на Наполеонова.

– О господи! – вскричал тот.

– Это он подумал, что ты меня обижаешь, и решил защитить. Дон, – обратилась она к коту, – все нормально.

Кот сверкнул в сторону Наполеонова раскаленным янтарем своих глаз и забрался снова на диван.

– Такую, как твоя хозяйка, обидишь, – проворчал Наполеонов.

– Шура, если ты хочешь, чтобы я впряглась в это дело, мне нужны списки всех потерпевших, их контакты.

Наполеонов достал флешку и положил ее на стол перед Мирославой.

– Распечатаешь сама. – Он поднялся и пошел к двери.

– А обед?! – крикнула она ему вдогонку.

– Нет у меня аппетита, – отозвался Наполеонов и, не обернувшись и не попрощавшись с хозяевами, уехал.

– Бедолага, – сочувственно проговорил Морис.

Мирослава пожала плечами.

Глава 1

Распутывать совсем не добрые проделки Феи Мирослава решила с самого начала. Наполеонов сказал, что началось все с руководителя ПТС энного района.

Так оно и выходило. Гаврила Платонович Хомяков значился в списке первым.

Настроение у Гаврилы Платоновича после случившего с ним было хуже некуда. Хотя и отделался он, можно сказать, легко. Но если раньше он даже в детстве не верил в существование фей, то теперь, убедившись в том, что они обитают в реальном мире, просто возненавидел их.

А ведь до появления этой Фурии с топором через плечо Гаврила Платонович Хомяков считал, что его жизнь удалась.

Ну еще бы! Представьте себе конец 90-х прошлого века. Кто-то из живущих сегодня время от времени пытается придать тем годам розовый флер романтики. Так вот, не было там никакой романтики!

Этого ли не знать Гавриле Платоновичу. Разруха, раздоры между всеми и вся, вооруженные быки с наглыми рожами ходили по улицам, не пряча оружия, и разъезжали по городу на крутых тачках, в каждом дворе бомжи, роющиеся в мусорных контейнерах, тут и там сновали бездомные голодные дети, солдаты ходили по улицам и, останавливая прохожих, смотрели на них умоляющими глазами и просили купить хотя бы маленькую булочку.

Хомяков хорошо помнил, как однажды они подошли и к ним с матерью. Они как раз шли в магазин, чтобы купить молока, хлеба, картошки.

Солдат было двое, были они еще совсем юными, судя по всему, их совсем недавно забрали из дома. Они были такими худыми – просто удивительно, как головы держались на их тонких шеях.

Хомяков хорошо помнил, как мать жалостливо посмотрела на них, заплакала и направилась к ближайшему хлебному киоску. Купила два хлебных рожка и отдала их солдатам.

Когда они говорили ей: «Спасибо, мать!» – мальчик заметил в их глазах слезы и еще сильнее уцепился за материнскую руку. А мать, когда они отошли на несколько шагов, тихо прошептала: «Сегодня, сы́ночка, нам придется обойтись без молока».

Хомяков проглотил подступивший к горлу комок и кивнул.

Сам Гаврила Платонович рос полусиротой. Отец его после развала страны потерял работу. Завод, на котором он работал, сначала приватизировали, как бы от лица трудового коллектива, рабочим выдавали ежемесячно бумажки, которые назывались акциями, с копеечной зарплаты работяг вычитали за них энную денежную сумму. Каждому из них говорили, что он теперь собственник своего предприятия. Но не прошло и года, как завод канул в Лету: то ли его продали с молотка, то ли растащили по частям, но так называемые собственники завода остались с носом и оказались на улице.

Отец Хомякова сначала честно пытался найти свое место в новой жизни, если ее, конечно, можно было назвать жизнью. Потом кинулся искать хоть какую-то работу. Но работы для него не нашлось никакой! Отец стоял на бирже труда, бегал по всем объявлениям в газетах и на столбах. Но все напрасно. Тогда он запил.

Прошло два месяца. Из старого бабушкиного буфета пропали серебряные ложки, с вешалки – красивая теплая оренбургская шаль, а из шкатулки – мамино обручальное кольцо.

После этого поздно вечером, когда родители были уверены, что сын их спит, мама спросила отца:

– Платон, где мое обручальное кольцо? – Про ложки и шаль она почему-то спрашивать не стала.

Отец и не думал отпираться, ответил:

– Я его сдал в ломбард.

– А ты у меня спросил?

– Нет. Пойми ты! – повысил он голос. – У меня трубы горели!

– Я не хочу думать о трубах, – тихо, очень тихо ответила мама, но Гаврила ее все равно услышал. – Своим поступком, – добавила мать, – ты развел нас. Так что уходи.

– И уйду, – ответил отец.

Так он и сделал. Собрал свои вещички, сложил их в старый чемодан. Перед уходом сказал матери:

– Раз я оставляю вам с Гаврилой все, что тут есть, – он обвел взглядом скудную меблировку их квартиры, – отдай мне накопленные деньги.

Мать, не говоря ни слова, достала сберкнижку и отдала мужу. Оба знали, что деньги на ней, как говорило тогдашнее правительство, временно заморожены.

Мать, опасаясь того, что, истратив деньги, муж вернется обратно и станет требовать от жены еще чего-то, потребовала от него расписку, что он забрал сберкнижку на такую-то сумму и больше не имеет претензий.

Платон Хомяков охотно дал жене такую расписку, так как денег на книжке было немало и он надеялся, что они вот-вот разморозятся. Они и разморозились! А еще точнее, сгорели!

Так Гаврила с матерью остались вдвоем. Об отце они больше не слышали, он как в воду канул.

Денег катастрофически не хватало. Мать, работавшая инженером, тоже после развала фабрики осталась без работы. Но она не боялась никакой работы и, засунув подальше свой диплом о высшем образовании, устроилась работать санитаркой в больницу. Работать приходилось не только днем, но и по ночам.

Гаврила боялся оставаться по ночам в пустой квартире один, но терпел, матери ничего не говорил, чтобы лишний раз ее не расстраивать.

Когда мамы не было дома, за ним днем приглядывала соседка тетя Дуня. Она и кашу манную сварит, и суп, приготовленный матерью с вечера, разогреет.

А потом Гаврила научился все это делать сам. Став постарше, он уже помогал прихворнувшей соседке, бегал в аптеку за лекарствами, в магазин за продуктами, мусор выносил, почту вынимал из почтового ящика и приносил тете Дуне.

Пожилая женщина нарадоваться на мальчика не могла и нахваливала его всем соседям и знакомым.

В школе Гаврила учился хорошо с самого первого класса. Если ему что-то было непонятно, он, не боясь насмешек, расспрашивал более сообразительных одноклассников или подходил после уроков к учителям, которым нравился усидчивый вежливый мальчик.

Мать тем временем, изо всех сил стараясь заработать побольше денег, стала прихватывать на работе дополнительные часы. Это не было проблемой, санитарок всегда не хватало, так что мыть полы и выносить утки – всегда пожалуйста. Только и с дополнительным заработком мать получала на руки сущие гроши. И их маленькая семья еле концы с концами сводила.

А тут еще Гаврила учудил! В самом конце декабря он, выбрасывая мусор, заметил на помойке крохотный дрожащий комочек. Пригляделся – это был щенок. Сердце Гаврилы сжалось от жалости, и он принес свою находку домой. Мать, увидев лохматого кроху, только руками всплеснула. Ругаться не стала. Но, тщательно осмотрев щенка, нашла у него кучу блох.

– Мама! Он же не виноват! – испуганно воскликнул Гаврила. – Если мы его отнесем назад, он замерзнет! – мальчик горько заплакал.

Потом они вдвоем с матерью целый вечер вынимали из щенячьей шерсти блох. Кто бы мог подумать, что на таком крошечном существе может поместиться столько кровососущих гадов. Удивительно, как они до сих пор не загрызли крошку.

Щенка назвали Снежком. Не только потому, что Гаврила подобрал его с припорошенной снегом земли, но и потому, что шерсть у него была снежно-белой.

– Вот только как мы его прокормим? – вздыхала мать. – Это он сейчас, пока маленький, ест немного, а не дай бог вымахает в огромного пса и станет есть больше нас двоих.

Но небеса, вероятно, услышали материнские сетования и сжалились – Снежок большим не вырос. Маленький, как говорится, но удаленький. Игривый, ласковый. Гаврила научил Снежка приносить газеты из почтового ящика, а приходящей с работы уставшей хозяйке пес приносил тапочки и крутился возле нее, преданно заглядывая в глаза.

Так они и жили втроем. Гаврила после школы вместе с другими мальчиками из таких же бедных семей бегал после школы мыть машины нуворишей. А потом пристроился брать оптом газеты в редакциях и продавать их в метро. Деньги он все до единой копеечки отдавал матери.

При всем при этом он хорошо окончил школу. Получив аттестат, Гаврила не сразу осознал, что детство закончилось. И много позднее он понял, что до конца своих дней не забудет свое полуголодное детство.

Он нередко слышал, что детство – это золотая пора или что детство – это самое счастливое время. То, что его детство не было золотым, Гаврила точно знал. Но было ли оно счастливым? С одной стороны, оно было трудным, но с другой – с ним всегда была его мама и неунывающий белоснежный пес Снежок. Поэтому Гаврила пришел к выводу, что не все уж так плохо было в его детстве. Об отце он никогда не вспоминал.

И даже повзрослев, он не захотел узнать, где он и что с ним сталось. Не смог простить ему материнских слез, бессонных ночей и натруженных рук.

Потом к Гавриле пришла юность. Он без особого труда поступил в институт. И стал старательно грызть гранит выбранной им науки.

На втором курсе он устроился ночным сторожем в молочный магазин. Веселые наступили времена! Наполовину бессонные ночи. Рано утром приходили машины, и он принимал, а то и сам сгружал с машины тяжеленные металлические фляги с молоком, металлические ящики со стеклянными бутылками, заполненными ряженкой, кефиром, снежком и прочими молочными напитками. Были также тары с творогом, сметаной и другими продуктами. Тяжесть малоподъемная для худенького паренька. Это теперь молочку давно не разливают в стеклянные бутылки. А тогда Гавриле приходилось принимать и разгружать всю эту тяжесть.

Мама была против ночных подработок сына. Но Гаврила настоял на своем.

– В конце концов, я мужчина! – привел он свой последний довод.

И мать отступилась. Только вздохнула и украдкой утерла белым платочком скатившуюся по ее щеке непрошеную слезу.

А на четвертом курсе Гаврила нежданно-негаданно влюбился в свою однокурсницу Нину Проклову. Влюбился до головокружения! До беспамятства! И главное, непонятно, почему и каким образом! Ведь они с Ниной к тому времени были знакомы уже более трех лет. И еще вчера он спокойно проходил мимо нее, смотрел на нее, разговаривал с ней и ничего такого не чувствовал. Да и ничего особенного в Нине не было. Ростом невелика, так что ноги от ушей не растут. Фигура, правда, ничего. Но вот именно, ничего! Не супер! Лицо круглое, нос курносый, волосы рыжеватые и не сказать что очень густые. Глаза серые, смотрят чаще всего оценивающе.

Ох, не зря люди говорят: понравится Сатана – не надо ясного сокола. Но хуже всего было то, что Нина родилась с золотой ложкой во рту.

Сначала ее отец был партийным работником, после развала Союза от коммунистических идей он быстренько отрекся, партийный билет на всякий случай закопал в огороде и организовал кооператив. Из достоверных источников было известно, что предприятие папочкино процветает и приносит солидный доход. Учиться Нину отец послал не для того, чтобы единственная доченька потом трудилась всю жизнь не покладая рук, а чтобы у нее, как у всех приличных людей, имелся диплом.

Учиться Нина не любила, нередко пропускала лекции, конспекты потом переписывала у тех, кто отлынивать от учебы не имел возможности или не хотел.

Вот и у Гаврилы она частенько переписывала. Он не отказывал девушке, хоть и считал ее в глубине души до поры до времени лентяйкой и тунеядкой. Нина предпочитала учебе показы мод, шопинг и болтовню с подругами по телефону или посиделки в престижных кафе.

И вот Гаврила имел несчастье влюбиться в эту девушку.

Придя в себя от свалившейся на него напасти, он попробовал открутить время назад и разлюбить Нину, так как отлично понимал, что ее богатенький папочка никогда не отдаст дочку за голодранца.

Поэтому и открываться Нине в своих чувствах Гаврила не спешил. Приглядывался, вздыхал тайком и… еще старательнее налегал на учебу.

Нина со своей стороны смотрела на Гаврилу не более пристально, чем смотрят на пустое место. О том, что Гаврила испытывает к ней нежные чувства, девушка даже не догадывалась. А если бы ей кто-то намекнул на это, она бы искренне возмутилась – да как он посмел! Разве какой-то там бедный студент может составить ей пару. Нет! Никогда и ни за что.

Но как сказал древнекитайский философ Лао-цзы, живший около VI–V веков до н. э.: «Никогда не говори “никогда”, потому что дни бегут так быстро и ничто не остается неизменным».

И ведь как в воду глядел!

Гаврила поступил по-умному, попридержал свои чувства при себе, не дал им вырваться на свободу, долететь до скалы Нининой неприступности и разбиться от полного отчаяния. Нет уж, не станет он зализывать раны от унизительной отповеди, которая, Гаврила в этом не сомневался, выльется из уст его возлюбленной сразу же после его признания. Лучше перетерпеть боль разлуки.

После окончания вуза Гаврила сразу же занялся поисками работы. Место он нашел почти сразу, но не слишком теплое и денежное. Однако Гаврила заранее знал, что всего придется добиваться самому и вверх по карьерной лестнице придется подниматься с самого низа.

Этим он и занялся, работая больше и старательнее других. Его заметили и подняли на ступеньку выше, потом еще на одну и еще.

Жить стало легче, и не только потому, что зарплату прибавили, но и потому, что времена несколько изменились. Хотя вкалывать Гавриле по-прежнему приходилось по полной, но он находил время радоваться переменам в своей жизни и наслаждаться радостями, доступными молодости. Вот только вышедшая на пенсию мама стала мечтать о внуках и все чаще повторяла: «Женился бы ты, Гаврюша».

А он все никак не мог забыть свою позднюю первую любовь Ниночку Проклову. Может, любовь эта потому и оказалась такой сильной, что запоздала. Почти ко всем первая любовь приходит в школе, к кому в одиннадцать лет, к кому позднее, но все-таки в школе. Почти все его приятели отболели первой любовью, как ветрянкой, в старших классах. А Гаврила до четвертого курса института дотянул, вот и получил.

Но не говорить же маме, что он продолжает сохнуть по своей однокашнице Ниночке Прокловой, дочери крутого кооперативщика.

Поэтому мать он кормил отговорками типа: придет время – и женюсь. Иногда отшучивался: «Мама, что-то на моем пути никак не появляется девушка, достойная твоего сына».

И вот однажды волею случая Гаврила оказался на вещевом рынке. Он шел между рядов, приглядываясь к товару, и вдруг зацепился взглядом за знакомое лицо.

Гаврила опешил и сначала глазам своим не поверил! Нина! Нет! Этого не может быть, потому что быть не может! Но, приглядевшись, он удостоверился в том, что это Нина Проклова.

Девушка бойко торговала нижним женским бельем.

«И это в такой-то мороз, – подумал Гаврила. – Однако, с другой стороны, и в мороз женщины надевают лифчики и трусы».

– Нина! – окликнул он ее. – Это ты?

– Как видишь, – ответила она так холодно, что у Гаврилы сорокаградусный мороз по коже пробежал, хоть одет он был очень даже тепло.

Гаврила решил не отступать и задал девушке наиглупейший вопрос, какой мог задать только влюбленный мужчина:

– Что ты тут делаешь?

– А ты не видишь? – ответила она охрипшим от холода голосом. – Труселями торгую!

– Извини, – пролепетал Гаврила.

– Ничего, – ответила она, – проехали. – И спросила в свою очередь: – А ты чем торгуешь?

– Я не торгую, – ответил он, – наоборот, пришел кое-что купить.

– Может, заодно и бельишко прикупишь своей жене, – предложила Нина.

– Я не женат, – признался Гаврила.

– Что так? – спросила любимая женщина.

– Не встретил свою вторую половинку, – ответил он.

– Ишь ты, – усмехнулась Нина, – а я вот встретила, и не раз.

– Так ты замужем? – огорчился Гаврила.

И она это, кажется, заметила. Пожала плечами и ответила:

– Сейчас нет. Два раза разводилась.

– Сочувствую.

– Ерунда, – отмахнулась Нина и добавила: – Дело житейское.

Гаврила припомнил, что вроде так же отвечал мультяшный Карлсон, который живет на крыше.

«А где живет Нина теперь? – подумал он. – Наверное, вернулась к родителям».

Но на всякий случай спросил:

– Ты сейчас где живешь?

– В родительской квартире, – грустно ответила она.

Но Нинина грусть проскользнула мимо его сознания, так как Гаврила в это время ликовал: «Я угадал! Она опять живет у родителей».

И тут же до него дошло: если Нина живет с родителями, то как она оказалась рыночным продавцом?

– Нина, – осторожно спросил он, – как поживает твоя мама?

– Она никак не поживает, – ответила Нина.

– Прости. Но у твоего отца все в порядке?

– Да, – ответила Нина, – у папы теперь все в порядке. На небесах есть кому о нем позаботиться.

– Извини, – снова извинился Гаврила и спросил: – Тебе еще здесь долго торчать?

– До семи, – ответила она, – а что?

– Просто, если ты не возражаешь, я хотел бы заехать за тобой, отвезти тебя домой. Ты бы переоделась, и мы бы пошли поужинать в какое-нибудь кафе. Если ты, конечно, не возражаешь.

– Я не возражаю, – ответила Нина. – Только я после работы сильно устаю. Может, ты лучше купишь еды и приедешь ко мне домой. Ты ведь знаешь, где я живу?

– Знаю, – тихо ответил Гаврила.

Хотя, по идее, не должен был бы знать. Ведь Нина еще ни разу его к себе в гости не приглашала. Но во время учебы в институте Гаврила не раз тайком провожал ее до дома и видел, как она целовалась под аркой с другими. Сердце его тогда обливалось кровью.

Нина, в свою очередь, не спросила, откуда ему известен ее адрес, но улыбка, похожая на узкую змейку, быстро скользнула по ее губам и тотчас исчезла.

– Тогда приходи без двадцати минут восемь, – велела она. И спросила, стрельнув в него беспокойным взглядом: – Придешь?

– Приду, – твердо пообещал он.

Гаврила сразу после рынка заехал в самый дорогой из известных ему элитных магазинов. Накупил две сумки самой дорогой и вкусной еды, не забыв прихватить икру, конфеты, вино и фрукты.

Он едва дождался назначенного ему Ниной часа. Все время, пока он ехал на своей машине к ее дому, а потом поднимался по крутой лестнице некогда элитного дома, ему казалось, что сердце колотится у него не в груди, а в горле.

Дверь ему Нина открыла сразу. И в его голове пронеслась радостная мысль: «Она ждала меня!»

Она и впрямь его ждала и даже опасалась, что он передумает и не придет. Но он пришел. И не с пустыми руками.

Она провела его на большую светлую кухню, где они вдвоем долго выгружали продукты из двух принесенных им сумок.

Потом Нина расстелила на столе белую скатерть, достала из маминой горки красивую дорогущую посуду и старательно сервировала стол, вспоминая, как это делала ее мать перед приемом дорогих гостей. Гости действительно были дорогими. Или, как любил говорить ее отец, нужными людьми.

Как же хорошо они жили в ту пору! У Нины от воспоминаний закружилась голова, и она, покачнувшись, зажмурила глаза. Хотя, может быть, голова закружилась вовсе не от воспоминаний, а от запахов вкусной еды, вкус которой она уже почти забыла. И вот теперь все это принес Гаврила, которого она в прошлой жизни называла не иначе как «бедный студент» и «сын санитарки».

Кстати, Гаврила никогда не скрывал, чем его мать зарабатывает им на жизнь, и никогда ее не стеснялся. Наоборот, всегда говорил подчеркнуто уважительно – моя мама то, моя мама се.

Нине в ту пору смешно было это слушать.

Но не теперь…

– Ниночка, ты чего? – Гаврила подхватил ее под локоть. – Давай я помогу тебе, ты и так захлопоталась.

– Нет, – твердо сказала она, отводя его руку, – я сама. Сядь, пожалуйста, и не мешай мне.

– Ну как хочешь, – развел он руками и присел на диван.

Ужин удался на славу.

После чая Гаврила спросил осторожно:

– Нина, а что стало с твоей мамой? Ведь она еще не была старой.

– Не была, – ответила захмелевшая от сытной еды и дорогого вина Нина, – мама просто не выдержала нищеты, обрушившейся на нас, и умерла скорее не от болезни, а от унижения, которое она стала испытывать изо дня в день.

– А что стало с кооперативом твоего отца?

– То же самое, что стало и со всеми остальными кооперативами, – ответила Нина. – Отец разорился. После смерти мамы он совсем крылья опустил, все чаще и чаще стал прикладываться к бутылке. И с каждым днем его бухло, – горько усмехнулась Нина, – становилось все дешевле, пока папа не перешел на откровенное пойло. – Нина сделала паузу, облизала губы и продолжила: – Как и следовало ожидать, алкоголь не справился с возложенной на него задачей. У отца начались галлюцинации, и к нему все чаще стала приходить…

– Белочка, – сорвалось с губ Гаврилы

– Если бы белочка! – невесело усмехнулась Нина. – Нет, ему стала являться укоризненно качающая головой троица – Сталин, Хрущев, Брежнев. Они преследовали его повсюду и наяву, и во сне. Каждый из них указывал на него пальцем и произносил презрительно: «Иуда!»

– Откуда ты это знаешь? – воскликнул Гаврила.

– Отец сам мне рассказал. Он хотел, чтобы я тоже их увидела, так как был уверен в реальности происходящего. Я пыталась его переубедить, пока не поняла, что это бесполезно. Мой отец был болен!

– Почему ты не определила его на лечение?!

– Потому что он не хотел. Да и денег у нас на хорошую клинику не было. Не в психушку же мне определять родного отца? – в глазах Нины впервые за весь вечер блеснули слезы.

– Не плачь, – попросил Гаврила и приобнял ее за плечи.

– Погоди, – сказала Нина. – Я хочу рассказать тебе все. Мне ведь даже не перед кем было излить свое горе.

– Рассказывай, – тихо проговорил Гаврила.

– Однажды отец не выдержал, откопал в огороде свой партийный билет, вернулся домой, налил всклянь в стакан водки, опрокинул его одним махом и с криком: «Прости меня, родная партия!» – сиганул в окно. Так я осталась полной сиротой, – сказала Нина.

– Как же ты жила все это время? – вырвалось у Гаврилы.

Нина флегматично пожала плечами:

– Сначала продавала все, что можно продать ценного из дома. А потом поняла, что делать нечего, есть-то что-то надо, и, встретив бывшую одноклассницу и узнав, что она торгует обувью, пошла торговать на рынок женским бельем.

Гаврила слушал ее, смотрел на нее, и сердце его обливалось кровью.

И эта новая Нина, похудевшая, подурневшая, с покрасневшим носом, загрубевшими руками и посиневшими от холода губами, умилила его и растрогала до глубины души. После чего его задремавшая страсть вспыхнула в нем с новой силой.

Гаврила обогрел девушку, накормил, приодел и решил познакомить с матерью. Нина не возражала. Она была согласна на все! Лишь бы есть досыта каждый день, не просыпаться чуть свет и не мерзнуть на рынке, угождая ненавистным ей покупательницам.

Матери Нина не понравилась. Но отговаривать Гаврилу и тем более запрещать ему жениться на девушке она не стала. Только и сказала тихо:

– Тебе, сынок, с ней жить. Так что думай сам.

Гаврила долго раздумывать не стал. То, о чем он так долго мечтал, что уже не надеялся получить, само свалилось ему в руки, как переспелое яблоко с ветки яблони. И он повел Нину в загс.

Жить они стали в квартире, доставшейся Нине от родителей. На этом настояла его молодая жена.

– Не жить же нам в хрущевке с твоей матерью, – проговорила Нина решительно.

И Гаврила с ней согласился.

Поначалу молодые жили в полном согласии. Нина была довольна тем, что после всех потрясений она вновь обрела комфортную жизнь. Конечно, не такую, как в былые времена при отце и матери, но все же. Сидеть дома в тепле и светле – это не на базаре стоять и в жару и в холод.

Ей больше не приходилось считать каждую копейку. Гаврила отдавал жене все деньги, как когда-то отдавал их матери, не спрашивая, куда именно она их тратит. Потом у молодых супругов родился сын. Гаврила, и без того летавший после женитьбы как на крыльях, почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Через два года родилась дочь. Еще через пять лет он сам дорос до начальника ПТС. Спустя какое-то время он понял или, скорее, почувствовал, что это его потолок. И смирился с этим, решив довольствоваться теми благами, что он уже получил от жизни. Но не тут-то было. Его домовитую, спокойную супругу точно подменили!

Гавриле поначалу показалось, что это случилось за один день. Когда он уходил на работу, то оставил дома жизнерадостную, всем довольную жену, а когда вернулся, то обнаружил в своем доме раздражительную ворчливую фурию. Это уже много позднее Гаврила понял, что Нина изменилась не в одночасье. Она всегда была такой, просто на время все ее отрицательные качества как бы затаились, впали в спячку. И потом стали постепенно просыпаться. Нина стала выказывать мужу недовольство его зарплатой, укоряла за то, что он так и не научился брать взяток, что у него напрочь отсутствует умение идти по трупам. Да что там по трупам, он даже расталкивать локтями соперников не способен.

Гаврила сначала удивлялся переменам, как ему казалось, неожиданно произошедшим в характере его жены, потом решил смириться и не обращать на ее желчное ворчание внимания.

Но легко сказать – не обращать. Гаврила со временем стал замечать перемены в себе. Он уже не горел, как прежде, на работе, можно даже сказать, стал относиться к своим обязанностям наплевательски. У него вошло в привычку откладывать в долгий ящик не только то, что могло подождать, но и неотложные дела. Безразличие и лень вольготно почувствовали себя в его душе и теле.

Тем временем за его спиной все чаще слышалось: «Выбрался из грязи в князи, а теперь работает спустя рукава, только деньги лопатой гребет».

«Не велики деньги, – думал Гаврила, – вон Нинка меня и днем и ночью грызет».

Гаврила Платонович старался не обращать внимания на слухи, его сонное спокойствие не всколыхнул даже долетевший до его ушей шепоток, что, мол, Хомяковым начальство недовольно. Что ему начальство? Оно относительно далеко.

И тут на его голову невесть откуда свалилась эта Фея с топором!

Но если рассудить здраво, то никакой его вины в случившемся и нет. Да, затягивал замену прорвавшейся трубы. Но, опять же, по уважительным причинам…

Кто же знал, что холода наступят так рано. Зима всегда приходит некстати, когда ее никто не ждет. Хотя, может, кто-то и ждет. Но точно не начальник ПТС Гаврила Платонович Хомяков.

И еще жильцы в домах, оставшихся при минусовой температуре без отопления, оказались какими-то отмороженными! Куда они только не звонили и не писали, что, мол, замерзают и вот-вот все до одного превратятся в снеговиков.

Но Гаврила Платонович точно знал, что люди в снеговиков не превращаются, потому и не торопился с подачей тепла. И дождался-таки!

В двенадцатом часу ночи, когда Хомяков уже ворочался на супружеском ложе под недовольный шепот жены: «Когда же ты уже наконец угомонишься?!», – раздался звонок его мобильника.

Не глядя на номер звонившего, он включил связь. Звонил его непосредственный начальник Максим Степанович Карпухин и требовал срочно приехать к дому номер восемнадцать на улице Володарского.

Хомяков не сразу сообразил, что этот тот самый замерзающий дом.

– Что случилось, Максим Степанович? – шепотом спросил он начальника.

– Приедешь и увидишь! – отрезал Карпухин.

Делать нечего, с начальством не поспоришь, пришлось срочно собираться.

– Куда ты? – прошипела жена Нина.

– Карпухин вызывает, – ответил Гаврила.

– На ночь глядя? – изумилась жена.

Гаврила Платонович недовольно пожал плечами.

– Чего случилось-то? – не отставала женщина.

– Нина! – рассердился Хомяков. – Чего, по-твоему, ночью может случиться, кроме аварии?! Спи уже.

– Кто вас знает, мужиков, – пробормотала Нина, засыпая. – Может, у тебя, у кобеля, полюбовница случилась.

– Тьфу ты, – выругался в сердцах Хомяков, – у тебя одно на уме. Возьми и сама Карпухину перезвони!

– Еще чего, – хмыкнула Нина и заснула.

Хомяков на цыпочках, чтобы не разбудить детей, спящих в соседней комнате, прокрался в прихожую, оделся, обулся и вышел из дома. Доехав на своем внедорожнике до нужного места, он выбрался из автомобиля, прислушался. Тихо. Пригляделся. Вроде никого не видно.

Хомяков потоптался на месте. Хорошо зная своего начальника, он не мог поверить в то, что Карпухин мог отмочить подобную шутку – вытащить его ночью из теплой постели и назначить ему свидание возле раскопанной траншеи и не явиться.

– Максим Степанович! – позвал он тихо.

Карпухин не отозвался, и тогда Хомяков позвал громче:

– Где же вы, Максим Степанович?

– Чего кричишь? – ответил ему из-за спины незнакомый голос. – Нету тут твоего Карпухина.

– А кто есть? – испугавшись не на шутку, спросил Гаврила.

– Я есть, – ответил голос.

И Гаврила медленно повернулся. Его глаза широко раскрылись, а коленки стали предательски подгибаться.

Перед ним стояла высокая женщина не первой молодости, одетая в какой-то непонятный балахон, на голове у нее была кокетливая шляпка, на ногах туфли на высоком каблуке.

«Это в такой-то холод!» – машинально подумал Хомяков.

Но самым главным аксессуаром странной дамы был топор! Самый настоящий топор. Он лежал у нее на плече. Она любовно придерживала его одной рукой в длинной до локтя, как показалось Хомякову, красной перчатке.

– Вы кто? – дрожащим шепотом спросил Гаврила Платонович.

– Фея я! – ответила странная особа и притопнула одной ножкой, обутой в туфлю эдак сорок третьего размера, а то и больше. При этом туфля эта переливалась под лучами лунного света острыми искрами. Ошалевшему Гавриле показалось, что туфли на ногах Феи из чистого хрусталя. Они даже тонко позванивали при каждом ее движении.

– Фей не бывает, – нашел в себе силы заявить Гаврила.

– А кто же я, по-твоему? – подбоченившись, спросила особа с топором.

«Нечистая сила», – подумал про себя Гаврила, а вслух, насупившись, ответил:

– Я не знаю.

– А раз не знаешь, то и не спорь! – отрезала Фея. Голос ее при этом стал сердитым.

Неожиданно она резким тычком подтолкнула его к яме и велела:

– Лезь туда!

– Куда «туда»? – растерялся Гаврила, боясь оглянуться назад, но чувствуя, что яма буквально за его спиной.

– В траншею! – велела Фея и любовно погладила топор второй рукой.

– Вы с ума сошли! – закричал Гаврила. – Я же убьюсь.

– Ничего тебе не сделается, – заявила Фея и, так как сам Хомяков никуда прыгать не собирался, толкнула его в грудь.

Гаврила взмахнул обеими руками и полетел в яму.

Фея была права, ничего он себе не сломал, только ушибся.

– Я же замерзну здесь, – просипел Гаврила из ямы.

– Других ты морозить мастак! Так что теперь и самому не грех чуток померзнуть.

– Вытащите меня отсюда, – взмолился Гаврила, – я же здесь простужусь.

– Ничего, – ответила особа, именующая себя Феей, – любящая жена Нина тебя подлечит.

И тут, в довершение всех несчастий Гаврилы, сверху на него посыпалась мерзлая земля.

– Помогите! – закричал Гаврила. – Спасите! Меня живьем закапывают!

Но никто на его крики о помощи не отозвался. Фея же, решив, что сделала все, что могла, не стала полностью закапывать яму.

– Покедова! – услышал Гаврила ее голос. – Ты только, голубчик, запомни, что, если по-быстрому не пустишь отопление в дома, я приду второй раз и уже задействую в беседе с тобой свой топор.

Гаврила сидел в яме ни жив ни мертв. Вскоре, как ему показалось, он услышал ее удаляющиеся шаги. Когда они стихли, воцарилась звенящая тишина. Он сам не мог приложить ума, как он оттуда выбрался. Наверное, со страху.

Домой он вернулся в третьем часу ночи, грязный, продрогший.

– Где ты как перевозился? – ахнула Нина, открыв ему дверь.

– В яме! – вырвалось у Хомякова.

– В какой такой яме?

– Которую мы выкопали на Володарской!

– Как ты в ней оказался?

– Меня в нее Фея столкнула! – завопил Хомыков.

– Какая еще Фея? – рассердилась жена и потребовала: – А ну, дыхни!

Хомяков послушно дыхнул.

Алкоголем от него не пахло. Сей факт еще больше взбудоражил жену.

– Ты чего, накурился, что ли?

– Дурья твоя башка! – рассердился Хомяков. – Говорю же тебе, Фея меня в яму столкнула! Самая настоящая Фея! Только с топором. – И он выложил жене все как на духу! Уже потом он понял, что сделал это зря! Нина раззвонила о встрече мужа с Феей подругам и соседям. Вскоре многие, если не сказать все, в округе знали, что Хомякову ночью позвонила на мобильник Фея, назначила ему свидание. Да только встретила его не с цветами и шампанским, а с топором!

И только тогда, когда Фея продолжила вершить свой суд над другими, Хомяков понял, что он в рубашке родился. После встречи с Феей все осталось при нем: руки, ноги и даже голова.

* * *

Мирослава решила сначала поговорить с жильцами дома, возле которого находилась траншея, в которой таинственная Фея засыпала землей начальника ПТС.

Жильцы дома оказались людьми общительными и с удовольствием пересказали детективу историю о том, как Фея, наказав начальника ПТС Хомякова, спасла их от полного вымерзания.

– Мы же тут уже, как мамонты, начали вмерзать в вечную мерзлоту, – жаловались они.

– Почему дома́ так долго оставались без отопления? – спросила Мирослава.

– Так прорыв был!

– Почему же его не устраняли?

– Не присылал Хомяков рабочих. Ждал, когда ему дадут на лапу.

– Вы уверены?

– Конечно!

– Может, просто не было рабочих?

Хитро прищурившись, маленький седенький старичок ей ответил:

– Так они быстро нашлись после маленького урока, который ему преподала добрая Фея.

– Откуда вы знаете про Фею?

– Про нее у нас во дворе все знают.

– Вот я и спрашиваю: откуда?

– Хомяков сам проболтался.

– А вы, значит, к Фее с просьбой вразумить Хомякова не обращались?

– Нет, – раздались голоса со всех сторон, – мы ее в глаза не видели! Она нам не являлась!

– Ну что ж, – проговорила Мирослава, – спасибо, люди добрые, что поговорить со мной согласились.

Сквозь гул остальных голосов отчетливей всех прозвучал голос все того же хитренького старичка:

– Мы завсегда пожалуйста, со всем нашим уважением.

Мирослава, заверив их в своем ответном уважении, попрощалась с жильцами злополучного дома и отправилась на встречу с начальником ПТС, с которым созвонилась и договорилась о разговоре заранее.

Хомяков, немного подумав, согласился встретиться с ней. Только попросил детектива приехать к нему на работу.

«На работу, так на работу», – решила Мирослава.

Гаврила Платонович Хомяков, по-видимому, к встрече с ней подготовился, по крайней мере, встретил он ее во всеоружии. На столе стояли чашки для чая, домашнее варенье, выпечка.

«Не иначе как из дома принес», – подумала Мирослава.

Электрический чайник закипал.

– Проходите, садитесь, – радушно пригласил ее хозяин кабинета. – У меня тут все по-простому.

– Я вижу, – улыбнулась Мирослава и присела на стул, предложенный ей хозяином.

Перед этим она успела рассмотреть Хомякова. Высокий, широкоплечий, ладно скроенный мужчина. Слегка сутулится. Еще довольно молодой, несмотря на проседь в густых каштановых волосах. Глаза серые, только очень светлые, под широкими почти прямыми бровями. И без того узкие губы плотно сжаты. Подбородок близок к квадратному, и на нем премиленькая ямочка.

«В общем, женщинам должен нравиться», – решила Мирослава и спросила, улыбнувшись:

– Что, Гаврила Платонович, чай пить будем?

– Да, конечно, – поспешно ответил Хомяков и залил кипяток в чашки, в которые заранее были положены пакетики. – Ой! Сахар забыл достать, – хозяин кабинета вскочил на ноги и бросился к шкафчику.

– Не нужно беспокоиться, – остановила его Мирослава ровным голосом, – я пью чай без сахара.

– А я с сахаром, – виновато признался Хомяков.

– Что ж, если вы любите с сахаром, то доставайте.

Хомяков, кроме сахарницы, достал из шкафа еще и коробку шоколадных конфет.

– Вот, – проговорил он смущенно, – приготовил и забыл.

– Ничего, бывает, – снисходительно отозвалась Мирослава и взяла конфету из открытой хозяином коробки. – Ассорти, – одобрила она.

– Да, – довольно кивнул он, заметив, что конфета ей понравилась.

Они не спеша пили чай, вели разговор, легко перескакивая с одной темы на другую, пока Мирослава не попросила мужчину:

– Гаврила Платонович, расскажите мне о Фее.

– Тут и рассказывать особо нечего, – вздохнул Хомяков. – Эта особа позвонила мне ночью и голосом моего начальника Максима Степановича Карпухина выманила меня к раскопанной траншее. Я повелся, как какой-то дурачок.

– То есть вы своему начальнику не перезванивали?

– Нет, голос был точь-в-точь его.

– Сейчас существуют разные программы, подделывающие голоса, – заметила Мирослава.

– Об этом я узнал позднее. А тогда я был уверен, что мне звонит Карпухин.

– И вы поехали?

– Поехал.

– Вы сразу увидели эту Фею?

– Нет, сначала я озирался по сторонам в поисках начальника, потом позвал его. А откликнулась она. Я оглянулся и чуть не скончался на месте от ужаса.

– Она что, такая страшная? – спросила Мирослава.

Хомяков задумался, а потом ответил:

– Не сказать чтобы она была уродливой, нет. Но все в ней какое-то не наше.

– В смысле заграничное? – спросила Мирослава.

– Нет! Потустороннее!

– Так она же фея, существо неземное, – едва заметно улыбнулась Мирослава.

– Ну так вот, – сказал Хомяков, – это неземное существо столкнуло меня в яму и стало забрасывать землей. Потом почему-то она передумала меня закапывать и ушла.

– Я думаю, что она хотела дать вам шанс.

– Я тоже так подумал, – признался Хомяков, а потом спросил: – Скажите, у вас есть время?

– Смотря для чего, – ответила ему Мирослава.

– Я хочу рассказать вам историю своей жизни, – проговорил он серьезно.

– Что ж, рассказывайте, – ответила она, не выказав удивления.

И он рассказал ей все. А потом пытливо уставился на ее лицо.

– Ну что мне сказать вам, Гаврила Платонович, – проговорила Мирослава, – по-моему, вы выбрали не ту женщину.

– Я уже и сам это понял, – признался Хомяков, – но я продолжаю любить Нину. И потом, у нас двое детей.

– Я понимаю вас. Но есть вариант.

– Какой?

– Попробуйте гореть на работе и пореже бывать дома. Когда ваш авторитет вырастет на вашем рабочем месте, вы и дома станете себя чувствовать увереннее.

Хомяков довольно долго молчал, а потом ответил:

– Мне кажется, что вы дали мне дельный совет. И я им воспользуюсь.

На этой оптимистичной ноте они и расстались.

Глава 2

Домой Мирослава приехала к ужину.

– Шура не звонил, – чуть ли не с порога проинформировал ее Морис. – Поэтому на ужин запеченная камбала и свекольный салат. Наедимся?

– Еще как, – ответила она.

С некоторых пор в их доме было заведено подавать на ужин мясные блюда и выпечку, только если к ним приезжал Шура. Наполеонов без мясного и мучного не признавал ни одной трапезы.

Мирослава не раз пробовала отучить друга детства от сытных ужинов, особенно поздних, но все ее попытки разбивались об упрямство следователя, которое Мирослава, рассердившись, называла ослиным. Морис же, смеясь, уверял, что в упрямстве с Шурой не может тягаться ни один осел.

Наполеонов никогда не обижался на друзей. Он просто ел.

Когда детективы и кот переместились из кухни в гостиную и разлеглись на ковре возле камина, Мирослава, глядя на огонь и прислушиваясь к разыгравшейся к ночи метели, рассказала Морису о своем общении с жильцами злополучного дома и начальником ПТС.

– Конечно, Хомяков, – подвела она итог, – здорово перед ними виноват, но морозил он жильцов из-за халатности, а не в ожидании взятки. Именно поэтому, я думаю, Фея и не воспользовалась топором. И еще мне кажется, что Гаврила Платонович образумился и станет теперь выполнять свои обязанности на совесть. Меня интересует другое.

– Что? – спросил Морис.

– Как эта вездесущая Фея узнала о страданиях жильцов замороженного дома?

– Вы же сами только что сказали, что она вездесущая, – рассмеялся Миндаугас.

– Нет, я серьезно, – она тихонько потянула его за мочку уха.

– Вот-вот, – обрадовался он, – у нее есть уши. И еще глаза. Скорее всего, эта Фея не только носится по городу со своим топором, но и слушает новости, читает газеты, возможно, заглядывает в интернет. А про этот дом СМИ не раз и писали, и говорили. Так что мне ничуть не жаль этого Хомякова.

– Мне тоже не было жаль, – призналась Мирослава, – пока я не познакомилась с ним лично и не побеседовала с глазу на глаз.

– Понятно, – хмыкнул Морис, – вас разжалобила его жизненная история.

– Может, и так, – не стала спорить она.

– Посмотрим, что вы скажете завтра после знакомства с очередным клиентом Феи.

– Да, на завтра у меня запланирована встреча с майором Горбылем.

– С тем, которому Фея с топором в воспитательных целях руку отрубила?

– С ним самым.

– Вы уже созвонились с ним?

– Нет. Я хочу нагрянуть к нему внезапно. Авось он не выставит меня за дверь, – вздохнула Мирослава.

– Ох уж это ваше русское «авось», – усмехнулся Морис.

– И чем это тебе наш «авось» не нравится? – сделала вид Мирослава, что обиделась за слово.

– Всем не нравится, – ответил Морис. – Давайте я лучше с вами поеду.

– Надеешься, что однорукий майор с двумя детективами не справится?

– Точно, – подтвердил Морис.

– Не надо никуда со мной ехать. Я почти что уверена, что Горбыль не откажется поговорить со мной. К тому же я хочу заглянуть к Елене Павловне Москвиной и заодно взглянуть на ее сына Владлена.

– Это те, на ком обжегся Горбыль? – спросил Морис.

– Можно сказать и так, – ответила Мирослава.

* * *

Мирослава обрадовалась тому, что к утру снежная буря утихла. Небо прояснилось. На востоке, точно стая розовых фламинго, плыли окрашенные розовым светом зари облака.

Выехав на шоссе, ведущее в город, она убедилась, что дорогу не так уж сильно занесло за ночь. К тому же снегоуборочная техника успела расчистить бо́льшую ее часть.

* * *

Жизненный путь Степана Филаретовича Горбыля нельзя было назвать гладким.

Родился он в семье потомственного железнодорожника и работницы ткацкой фабрики. Не было у них в роду ни врачей, ни учителей, ни ученых, один сплошной пролетариат. Мать с отцом гордились своим происхождением и надеялись, что сын либо станет железнодорожником, либо пойдет работать на фабрику. Но Степа, насмотревшись в детстве таких фильмов, как «Рожденная революцией», «Зеленый фургон» и им подобных, видел себя только на службе в милиции. Полицией она уже потом стала.

А тогда, в юности, «Моя милиция меня бережет» звучало гордо.

Несмотря на то что родители настаивали на том, чтобы после девяти классов сын отправился в училище или в техникум осваивать рабочую специальность, Степан остался в школе, хорошистом окончил одиннадцатый класс. Получил аттестат, уже собрался поступать в школу милиции, как его на два года забрали в армию.

Степан не очень-то этому и огорчился. Несмотря на то что в те годы процветала дедовщина, он был уверен, что постоять за себя сумеет. Рост у него был средний, но мускулов хватало. Не зря же он несколько лет занимался в секции бокса. А тут еще и судьба помогла Степану: сразу несколько парней из их города оказались в одной роте с ним. «Земели», как они называли друг друга, друг за дружку и держались.

Девушки на гражданке у Степана не осталось, некому было слезы о нем лить и скучать. Да и сам он письма время от времени писал только матери.

Два года пролетели незаметно. После армии Степан не стал терять время зря и поступил в Школу милиции, которую окончил с отличием. Поступил на работу в милицию. Начальство, видя его рвение, посоветовало парню поступить в юридический вуз на заочное отделение, что он и сделал. А позже перевелся на вечернее.

После вуза началось неспешное продвижение по службе. А потом Горбыля неожиданно перевели в группу по борьбе с наркотиками.

И все бы хорошо, да случилась у Степана любовь. Такая любовь, что просто кровь кипит. Встретил он свою Лизу, или, как она сама себя тогда называла, Эльзу, на одной из вечеринок у своего приятеля Гриши. С Гришей они вместе служили в армии, а потом их пути разошлись, но однажды они оказались в одной пробке на Московском шоссе. Машины их стояли рядом. Так вышло, что, одновременно взглянув в окно, они увидели друг друга.

– Степка!

– Гриша!

Обменялись номерами телефонов, договорились о встрече после работы в баре и как бы по новой скорешились.

На сообщение о том, что Степан служит в полиции, Григорий сначала отреагировал кисло, но потом смекнул, что иметь своего человека в полиции очень даже неплохо. Сам Григорий к этому времени был владельцем ночного клуба. Вот на вечеринке в этом клубе, куда он стал захаживать время от времени, Степан и встретил свою Эльзу.

Не только Степан запал на нее, было видно, что и он ей приглянулся. Иначе зачем ей было сразу же после вечеринки приглашать Степана к себе домой?

Жила Эльза в небольшой, но хорошенькой квартире в доме-свечке, не так давно построенном. Даже не все еще жильцы в дом вселились. Но Степана это не волновало. Волновала только сама Эльза. Квартира девушки была похожа на игрушечную шкатулку. Все в ней было шикарным, и пропахла она какими-то восточными благовониями. В такой квартире хорошо было предаваться любовным утехам. Но вот как жить в ней обычной семейной жизнью, представить было невозможно. Впрочем, Степан и не пытался этого делать.

Он смотрел на Эльзу и не мог отвести от нее глаз! Она показалась ему Шамаханской царицей из пушкинской «Сказки о золотом петушке».

Все в ней было ярким, опьяняющим. Смоляные волосы, свитые в крупные упругие кольца, стекали душистыми струями по ее плечам и спине. Глаза ее – как раскаленные в огне каштаны. Губы были настолько алыми, что Степан впервые в жизни осознал, что сравнение губ с рубинами – это не просто метафора. Только губы Эльзы были мягкими, как атлас, и тоже источали головокружительный аромат. Ее щеки, покрытые легким персиковым пушком, иначе как ланитами и назвать было невозможно.

Степан сам себе дивился: «Кажется, вся школьная программа по литературе лезет мне в голову. До чего же Эльза возвышенная девушка!»

Оставив его одного в комнате, Эльза сходила на кухню и принесла вазу с цветами, бутылку вина и коробку шоколадных конфет.

– Какая ты! – прошептал он, жадно протягивая руки.

– Погоди, шалун, – она осторожно шлепнула его, уворачиваясь от объятий, – я в душ. Сейчас вернусь. А ты ложись, – она махнула рукой в сторону высокой разобранной постели.

Степан последовал ее совету, прихватив с собой конфеты и бутылку с вином.

Вернувшаяся Эльза рассмеялась, отняла у него бутылку, достала из горки хрустальные фужеры, велела:

– Открой и разлей.

Он послушался, а потом они пили вино и целовались. Полупрозрачный черный пеньюар сполз с тела Эльзы, и он увидел ее всю! Степан позднее удивлялся, как это он тотчас не ослеп! Она была потрясающей! От кончиков пальцев на ногах и до макушки.

Степан задохнулся, схватил ее в охапку и потащил на кровать. Но она вырвалась, как только они оказались у края ложа, толкнула его с невероятной силой, которую трудно было ожидать от такой стройной и гибкой девушки, и тут же, как дикий гепард, запрыгнула на него.

Оттого что она творила с ним, Степан вскоре впал в забытье. Ему казалось, что все, что происходило между ними в эту ночь, было за гранью реальности.

Нельзя сказать, что он заснул, скорее всего, он потерял сознание от изнурения.

Когда он проснулся, Эльза была рядом. Она спала и улыбалась во сне.

– Эльза, – прошептал он.

Потом вскочил с постели, раздвинул шторы, впуская в комнату яркий солнечный свет, потом вернулся к постели и сорвал со спящей девушки простыню.

Она не проснулась. А он стоял и любовался ею, пока не почувствовал, что сейчас взорвется от безудержного желания и его тело превратится в сверкающий фейерверк. Чтобы избежать этого, он лег на нее и овладел ею. Эльза застонала, начиная просыпаться. Но глаз она так и не открыла до тех пор, пока не сорвалась на крик.

– Тебе больно? – испуганно спросил он.

– Нет, мне очень хорошо, – ответила она.

Открыла глаза и рассмеялась.

– Эльза, я люблю тебя, – сказал он.

– Люби, – позволила она и снова потянула его на себя.

Спустя час, когда они пили на кухне крепкий горький кофе, Степан сказал:

– Я буду звать тебя Лизой.

– Зови, – разрешила она.

После завтрака, приготовленного Лизой – именно так он стал называть ее и про себя, – Степан отправился на работу. В прихожей он клюнул ее губами в щеку. Целовать по-настоящему не стал, побоялся, что после этого поцелуя он еще долго не сможет покинуть квартиру Лизы. Уже переступив одной ногой через порог, он обронил, как бы невзначай:

– Так, я после работы сразу к тебе?

– Приходи, – отозвалась она.

В ее голосе он не расслышал ни одной эмоции и подумал, что девушка еще до конца не проснулась.

Весь день Степан думал о Лизе и молил небеса только об одном: чтобы день поскорее пришел к своему завершению. Но не тут-то было, небеса оказались непреклонными.

Было уже почти пять часов вечера, когда Степан Горбыль получил срочное задание. Пришлось ехать. Начальству не скажешь, что у любимой женщины без него постель стынет.

К Лизе он приехал только в десятом часу. Виновато топчась на пороге, проговорил:

– Извини, работа у меня такая.

– Знаю.

– Откуда знаешь?

– Гриша говорил.

Степан сделал стойку:

– У тебя, что, роман с ним был?

– С Гришей? – поначалу удивилась Лиза, а потом рассмеялась: – Ну что ты! Где Гриша – и где я?!

Он счел ее ответ шуткой и принял его. Только и спросил:

– Я в ванную?

– Иди. А я ужин согрею.

Когда они сидели на кухне за столом и он ел свой поздний ужин, Степан думал: «Как у нас с Лизой все хорошо, просто, прямо по-семейному».

Ему стало тепло и уютно.

Много есть Степан не стал. На сытый желудок в постели много не покувыркаешься. А он весь день грезил о ночи с Лизой. Вот и теперь он не столько ел приготовленный ею ужин, сколько поедал глазами саму девушку. А она сидела и, глядя на него, загадочно улыбалась.

– Лиза! Какая ты! – вырвалось у Степана.

– Какая? – спросила она без особого любопытства.

– Прекрасная!

– Правда? – переспросила она.

– Правда, правда, – закивал Степан.

– Другие говорили, что просто красивая, – проговорила она еле слышно.

И слово «другие» проскользнуло мимо восприятия Степана.

«Даже если у нее кто-то и был, – считал он, – то что тут удивительного. Удивительным было бы то, если бы никого не было. Такая шикарная женщина! И теперь она моя. Только моя!»

Прошел месяц. Степан почти что забыл дорогу в свою квартиру. Да и что ему там делать? Цветов, а тем более животных, у него не было. Если бы случился прорыв какой-нибудь трубы или еще какая-нибудь неприятность, то соседи давно бы прибежали к нему на работу. Благо, пронырливая баба Маня, что жила с ним по соседству, можно сказать дверь в дверь, не только знала номер сотового телефона Степана, он ей его сам дал, так, на всякий пожарный случай. Эта неугомонная бабулька, как звал Степан про себя соседку, вызнала и о месте его работы.

– Вам бы, баба Маня, Пинкертоном работать, – пошутил как-то Степан.

– Я и на своем месте хороша, – отрезала старушка молодому одинокому соседу и заговорщицки подмигнула глазом за круглыми стеклами очков, держащихся на самом кончике ее любознательного носа.

Поэтому Степан был спокоен за сохранность своей квартиры и наслаждался безоблачной жизнью с Лизой. Он уже думал о том, чтобы жениться на ней.

«Чего тянуть время, – думал Степан, – мы просто созданы друг для друга, из Лизы получится самая лучшая в мире жена полицейского».

В тот вечер он решил сделать ей предложение руки и сердца по всем правилам, купил, как ему показалось, шикарное кольцо, заказал столик в ресторане.

Забежав в обед к Лизе на минутку, он небрежно проинформировал девушку:

– Ты сегодня оденься поприличнее.

– Что значит – поприличнее? – удивленно переспросила Лиза.

Вопрос ее был резонным. Лиза всегда, даже дома, была одета шикарно. Но не говорить же Лизе, что он ляпнул свою фразу ради понта, поэтому Степан объяснил девушке:

– Сегодня мы идем в ресторан.

– В честь чего? – фыркнула Лиза.

– Об этом ты узнаешь в ресторане! – проговорил он, придавая своему голосу многозначительность.

– Как скажешь, – пожала она плечами.

«Не женщина, а клад», – довольно подумал Степан.

В этот день ему удалось ускользнуть с работы пораньше. Он даже успел заехать домой и забрать из дома свой самый лучший костюм. Прихватил и еще кое-какие вещи. Он уже запер дверь своей квартиры и собрался направиться к лестнице, как открылась дверь квартиры соседки и он столкнулся со старушкой нос к носу.

– Здравствуйте, баба Маня, – сказал Степан.

– Здорово, Степа, если не шутишь, – проговорила старушка.

Степан в ответ весело рассмеялся.

– А ты чего такой довольный? – спросила соседка.

И у Степана вырвалось само собой:

– Да вот, баба Маня, жениться я собрался.

– Что ж, – одобрила старушка, – женитьба – дело хорошее. Тем более что ты, Степа, давно уже не мальчик. Хомут по тебе давно уже плачет.

– Какой хомут? – не сразу врубился Степан.

– Какой-какой, семейный! Семья – дело серьезное. Оба супруга впрягаются и тянут свою телегу.

– Скажете тоже, – рассмеялся Степан, – хомут, телега. Вас бы, баба Маня, поставить возле загса, чтобы вы отпугивали всех туда спешащих без хорошего обдумывания своего решения вступить в брак.

– А ты, значит, свое решение хорошо обдумал? – спросила старушка.

– Хорошо, – ответил Степан.

– Что ж, это похвально. Только бы невеста твоя оказалась девушкой порядочной.

– Моя Лиза самая порядочная из всех девиц на свете. Она, баба Маня, вообще супер-пупер, – засмеялся Степан от переизбытка радостных эмоций, захлестнувших его.

– Что же, Степа, тогда все хорошо, – проговорила старушка и, скрывшись в своей квартире, плотно затворила за собой дверь.

«А все-таки хорошая тетка моя баба Маня. Так что можно считать, что с соседкой мне повезло так же, как и с невестой», – оптимистично подумал Степан и заспешил к своей Елизавете.

Лиза уже ждала его одетой и причесанной. Увидев ее, он невольно ахнул вслух. Уронив свою сумку на пол в прихожей, развел руками:

– Ты настоящая принцесса! Я никогда в жизни не встречал девушки, хоть отдаленно похожей на тебя.

– Я тоже ни разу не встречала парня, похожего на тебя, Степа, – ответила она, и в ее глазах блеснула маленькая слезинка.

Степан не сомневался, что это слеза радости.

– Ужинать будем? – спросила Лиза.

– С ума сошла! – захохотал он. – Ты забыла, куда мы сегодня едем.

– Нет, помню, – ответила она, – в ресторан.

Дальше все пошло так, как и запланировал Степан. Он вызвал такси, так как намеревался выпить на своей импровизированной помолвке.

Вообще-то, полагалось бы, прежде чем делать предложение Лизе, познакомиться с родителями невесты. Но Лиза сказала, что из родных у нее только тетка по материнской линии, и та живет в другом городе, далеко отсюда. Лиза не сказала, где именно живет ее тетка. Он почему-то подумал про Украину и решил: раз Лиза не хочет говорить, то и настаивать не стоит. Может, потом она сама надумает познакомить ее со своей теткой.

Со своими родителями он тоже Лизу знакомить не торопился, посчитав, что это не к спеху. На самом же деле, не признаваясь самому себе, Степан опасался, что яркая шикарная Лиза придется не по вкусу его родителям, скромным трудягам, которые, кроме работы, дома и шести соток, выделенных им еще советской властью, ничего в жизни и не видели.

Степан заметил, что Лиза была приятно удивлена, что он озаботился тем, чтобы заранее заказать столик в таком дорогом ресторане, как «Серж». Дороже «Сержа» в городе был только «Нептун». Но на него Степан пока решил не замахиваться. Даже не столько из-за стоимости ужина там. Нет, он мог бы поднапрячься и ради Лизы наскрести необходимую сумму. Дело было в том, что в «Нептуне» с его аристократической роскошью, журчанием живых фонтанов, заморскими блюдами, которые, хоть и готовили повара самого «Нептуна», все-таки казались непривычными, Степан чувствовал бы себя не в своей тарелке. А оно ему надо? И еще этот их гениальный, по словам знатоков музыки, скрипач, выплывающий в раковине из глубины сцены.

«Нет, – решил Степан, – “Серж” попроще, в смысле понятнее».

В то же время ресторан этот выглядел солидно как снаружи, так и внутри. Поговаривали, что хозяин «Сержа» в девяностые годы прошлого века был связан с криминалом, но теперь это никого не смущало, тем более что ему удалось выплыть из мутного потока, не замаравшись.

По лицу Лизы Степан видел, что она довольна его выбором. Они оставили верхнюю одежду в гардеробе и вошли в зал. Опущенные тяжелые портьеры под старину отделяли уютный ресторанный полумрак, слегка рассеиваемый серебристо-зеленоватым светом настенных бра от непогоды и ранних сумерек за окном.

В «Серже» была своя живая музыка. Вот и сейчас из глубины зала доносились негромкие звуки рояля.

– Здесь так мило, – прошептала Лиза, когда Степан, по-хозяйски взяв девушку под руку, вел ее к заказанному столику.

Они шли не спеша мимо столиков, за которыми уже сидели люди с веселыми лицами, и мимо тех, что еще оставались пустыми.

Степан наслаждался самой атмосферой, царящей в зале, и старался запомнить каждую мелочь. Да и как же иначе! Сегодня в его жизни был особенный день, вернее вечер, и он хотел запомнить его на всю жизнь. И запомнил.

Разместившись за столиком, они заказали кушанья. Вино вызвалась выбрать Елизавета, и Степан не стал с ней спорить. Он не скрывал того, что сам в напитках разбирался плохо. В обычной жизни предпочитал водку, коньяк и пиво. Но не мог же он упасть в грязь перед любимой женщиной. Так пусть уж Лиза сама заказывает.

В его голове промелькнула мысль: «Интересно, где она научилась разбираться в винах?»

Промелькнула и тут же пропала.

Когда они уже поели, выпили и приступили к десерту, Степан поднял глаза и посмотрел на Лизу глазами влюбленного рыцаря. Голова его слегка кружилась. Но он точно знал, что не от вина, а от любви.

– Лиза, – позвал он снова, так как она откликнулась не сразу.

Когда их глаза встретились, он продолжил:

– У меня к тебе важный разговор. – Его глаза при этом блистали от счастья, как звезды за окном, закрытым плотными портьерами.

– У меня к тебе тоже, – грустно проговорила она и тихо вздохнула.

Но Степан не заметил ее грусти, не услышал вздоха, он решительно заявил:

– Я первый буду говорить!

– Хорошо, говори, – ответила она.

– Лиза! – Степан выкрикнул ее имя так громко, что некоторые из ужинающих за соседними столиками оглянулись на них.

Но Степана это не смутило, вернее, он этого просто не заметил. Он достал из кармана маленькую красивую коробочку, открыл ее. И девушка увидела очень миленькое золотое колечко, усыпанное крохотными бриллиантами, как утренней росой.

Ее глаза невольно прилипли к этому кольцу, и она вздрогнула, когда он снова воскликнул:

– Лиза! Стань, пожалуйста, моей женой!

– Я не могу, – тихо проговорила она.

– Ах да, я забыл сказать, что люблю тебя! – добавил он.

– Я тебя тоже люблю, – она подняла на него свой печальный взгляд. – Но стать твоей женой не могу.

– Почему? – глупо спросил он и уставился на нее с удивлением.

– Я завтра выхожу на работу, – ответила она.

– Ты шутишь, да? – он расхохотался.

– Нет, ничуть, – проговорила Лиза, – я на самом деле завтра выхожу на работу.

– Я не понял! Ты что, смеешься? Как связаны твое будущее замужество и твоя работа? Я что, похож на домостроевца?

– Нет, не похож.

– Вот именно! – воодушевился Степан. – Женившись на тебе, я вовсе не собираюсь держать тебя взаперти в высоком терему. Работай себе на здоровье! Я все понимаю. К тому же тебе нужен пенсионный стаж и баллы зарабатывать.

На этот раз неожиданно для Степана рассмеялась Лиза.

– Ну вот, – облегченно выдохнул Степан, – наконец-то мы друг друга поняли. Надень колечко и давай подумаем о дате нашей свадьбы.

– Степа! Свадьбы у нас с тобой не будет.

– То есть как не будет? Ты любишь меня! Я люблю тебя! В чем дело?!

– Дело в том, что я выхожу на работу.

– Это я уже слышал, – начал сердиться Степан, – придумай что-нибудь поинтереснее!

– Ты ни разу не спрашивал, кем я работаю.

– Вот теперь спрашиваю: кем ты, Лизонька, работаешь?

– Я девушка по вызову, – ответила она с деланым равнодушием.

– Ты – что? – глухо переспросил Степан, думая, что он ослышался.

– Чтобы тебе было понятнее, – стальным голосом отчеканила Лиза, – я элитная проститутка! Эльза я!

Степан долго смотрел на нее минуты две, не меньше. Ее слова никак не хотели укладываться в его голове. Потом встал, крикнул:

– Официант! – и, когда тот подошел, потребовал: – Счет! – Потом, не считая, вытащил деньги, сунул их официанту, рявкнул: – Сдачи не надо! – И, пошатываясь, вышел из зала.

Вернувшись в свою квартиру с сумкой, заполненной водкой, хлебом и дешевой колбасой, он заперся на все замки и пил не просыхая три дня.

Сквозь пьяный морок он слышал, как кто-то скребся к нему в дверь. Тупо думал: «Баба Маша». Дверь не открывал.

Спустя три дня в его дверь сначала позвонили, потом постучали, потом начали пинать с криком:

– Открой, Степка! Не откроешь – дверь высажу! Гад ты эдакий!

Степан узнал голос своего напарника Михаила Чертнова и, пробормотав вслух: «Такой вышибет», – пошел открывать.

Пока шел, несколько раз зацепился за стулья и некоторые из них опрокинул.

– Ты чего там творишь? – услышал он Мишкино рычанье.

– Дверь тебе, дураку, иду открывать, – огрызнулся Степан.

Мишка его услышал и ответил:

– Это еще надо установить, кто из нас дурак.

Когда Степан открыл ему дверь, Чертнов просто-напросто толкнул его в грудь, и Степан пролетел чуть ли не через всю квартиру, прежде чем приземлился на мягкое место.

– Больно же! – заорал он.

– Я посмотрю, что ты будешь орать, когда тебя с работы вышибут! Ты чего тут, мозги пропил?

– Ничего я не пропил, – проворчал Степан, с кряхтеньем садясь на диван. – У меня горе, – заявил он.

– Какое у тебя горе? – спросил Мишка. – У тебя батя умер? Или мать скончалась?

– Хуже, – заплакал пьяными слезами Степан, – моя любимая девушка оказалась шлюхой!

– Рассказывай! – велел Мишка, грохнув по столу кулаком.

И Степан выложил ему все.

– И ты из-за бабы решил пустить свою жизнь под откос?! – спросил Мишка с грозным недоумением.

– Я люблю ее, – выдавил из себя Степан.

– Наплюй! – велел Мишка.

– Не могу.

– Тогда пользуйся ей, как пользуются другие, – предложил напарник.

– У меня денег не хватит на покупку ее услуг, – скривился Степан в болезненной ухмылке.

– Так ты сам сказал, что она тебе бесплатно дает, – напомнил Мишка.

– Дает, – кивнул он.

– Тогда какие проблемы? – спросил напарник.

– Я хочу семью, детей.

– Крути пока с этой, а как надоест, найдешь порядочную, женишься и заведешь детей.

– Я эту люблю.

– Степа, – проникновенным голосом проговорил Мишка, – не дури! Как человека прошу тебя! Давай под холодный душ! Я пока кофе сварю, – Мишка принялся по-хозяйски распоряжаться на его кухне.

А Степан послушно поплелся в душ.

С работы его не поперли. Пожалели. Но выговор все-таки влепили и премии лишили.

«Переживу», – подумал Степан.

О Елизавете он решил забыть раз и навсегда.

Да только ничего у него не вышло. Промучившись две недели, однажды вечером он приехал к ней.

Она впустила его. Он ничего не сказал, она ни о чем не спросила. Вернее, спросила:

– Ужинать будешь?

– Буду, – ответил он, сел на диван на кухне и стал смотреть, как она жарит отбивные, режет салат, достает из холодильника сырную и колбасную нарезку, потом накрывает на стол.

– Хлеб забыла, – напомнил он ей.

– И правда, забыла, – спохватилась Елизавета, сунулась в шкаф и проговорила виновато: – Степа, у меня его и нет. Ты посиди, я сейчас сбегаю.

– Никуда бегать не надо, – проговорил он, сходил в прихожую и принес свою сумку, достал буханку, протянул ей, – на, нарежь.

Хлеб он купил по пути машинально. Его мозг не забыл, что Лиза не ест хлеб и поэтому все время забывает его покупать.

После ужина они смотрели телевизор, а потом Елизавета постелила постель.

Степан думал, что в эту ночь он не сможет прикоснуться к ней. Но не тут-то было. Сам себя не узнавая, он набросился на нее, как голодный зверь. И мучил ее своими злыми ласками до утра. Но только сам измучился. Утром он почувствовал себя колодцем, который вычерпали до самого дна.

Перед уходом на службу он спросил ее:

– Лиза, как жить-то мы с тобой будем?

Она ответила спокойно:

– Как жили до этого, Степа, так и будем!

– Получится ли у нас?

– Получится.

– Ой ли, – усомнился он, – в одну воду дважды.

– А ты поменьше философствуй, – посоветовала она.

И они стали жить вместе. На первый взгляд, как прежде. Но это только на первый взгляд. А на второй – Степан теперь знал, куда и зачем она уходит. А когда она не ночевала дома, он буквально лез на стену.

И однажды его посетила недобрая, но утешительная мысль: надо достать как можно больше денег. И тогда Елизавета будет принадлежать только ему одному.

Где их взять, он не знал. Но довольно быстро придумал. Место у него хлебное, надо только уметь им пользоваться. И он стал подбрасывать наркотики всяким там мажорам и сынкам богатеньких Буратин в ночных клубах и прочих злачных местах. А потом они вдвоем с напарником задерживали представителей так называемой золотой молодежи с поличным. Те, ясное дело, сначала отпирались, «я – не я, и корова не моя», пускали сопли и слюни, но в конце концов откупались от нехороших дяденек полицейских.

Промысел Степана стал приносить неплохие барыши. Только время от времени его мучила совесть, что Миху он использует втемную.

Было и еще одно «но». Время от времени в его сети попадали вполне себе приличные мальчики, сыновья ученых, доцентов, профессоров, музыкантов и прочие, папы которых не были в прямом смысле толстосумами. Вот тут-то и начинались неприятности и у отцов, и у детей.

В конце концов все, как правило, наскребали нужную сумму.

Вот только Миха стал чего-то подозревать. Степан запаниковал. Но тут фортуна повернулась к нему лицом и напарника перевели в столицу. А у Степана появился новый помощник, молодой совсем. Степан сразу назвал его про себя «желторотиком» и надеялся, что лейтенантик нескоро поймет, чем занимается его опытный коллега.

К тому времени личная жизнь его уже пару лет как наладилась: получая деньги от Степана, Лиза, что называется, «уволилась» со своей работы.

И Степан был вполне счастлив. Он даже снова стал подумывать о женитьбе на Лизе. А что, девка образумилась. Одно только мучило его: здоровыми ли у них родятся дети? Он накопил достаточно денег, чтобы отвезти Лизу в элитную клинику, где ее могли бы полностью обследовать и вынести вердикт. Степан как раз собирался поговорить об этом с Лизой, как объявилась Фея. И не просто одна из фей, про которых Степан читал в детстве сказки, а самая настоящая! Во плоти! И с топором на плече.

Сначала он даже подумал, что ему она померещилась. Он даже испугаться не успел, как почувствовал разряд шокером и потерял сознание.

В себя он пришел от ужасной боли. Степан лежал на земле, истекая кровью, поодаль лежала его отрубленная рука.

Фея стояла рядом. Она сказала:

– За что я отрубила тебе руку, объяснять тебе не нужно, сам знаешь. Но ты не беспокойся. Ты не умрешь. Скорую я уже вызвала.

Степан второй раз потерял сознание. Теперь уже от боли.

В себя он пришел в больнице. Провалялся он там почти месяц.

Лиза приходила к нему, но он не велел пускать ее в палату. И вскоре она ходить под окна больницы перестала.

Тут еще и расследование началось. Всплыли все его мелкие грешки и большие грехи. Родители, узнав о причине несчастья, приключившегося с сыном, отвернулись от него. Так что навещала Степана только сердобольная соседка тетя Маша. Она носила ему передачи: супчик из курицы, купленной на рынке на ее скромную пенсию, котлетки из фарша фермерского магазина, тушенную тыкву с яблоками и собственноручно сваренное летом варенье.

Степану было совестно глядеть ей в глаза, но он все-таки смотрел сквозь слезы на свою благодетельницу и ел все, что она ему приносила.

Потом началось следствие, и он не сомневался, что его посадят. Но пока оставили под домашним арестом. Пожалели калеку…

Попутно искали и ту, что совершила над ним самосуд.

«Только разве можно найти Фею, – с горькой иронией думал Степан, – даже ту, что расхаживает по городу с топором?»

Когда к нему явилась девушка, представившаяся частным детективом, Степан только рассмеялся.

«И эти туда же», – подумал он, хотя и сам не знал, кого он обозначил словом «эти».

Девушка же на его смех не обиделась, спокойно прошла на кухню, куда он ее пригласил, не отказалась от чая, хоть он и предупредил ее, что у него только в пакетиках.

На ее вопросы он отвечал, ничего не скрывая. Да и чего ему теперь было скрывать.

Мирослава, как звали девушку, больше всего интересовалась Феей. Расспрашивала, какая у нее внешность, нет ли каких-либо примет, какой у нее голос.

– Девушка, милая, – ответил ей Степан, усмехаясь, – когда бы я, по-вашему, успел рассмотреть ее? Она сначала долбанула меня шокером, потом, когда я был в отключке, отрубила руку.

– Вы ведь приходили в себя, – напомнила Мирослава.

– Приходил на пару минут, а то, может, и меньше. Перед моим мутным взором возникло видение! Женщина в свободном одеянии, высокая. На плече топор.

– Какие у нее были волосы?

– Не помню, – устало ответил Степан, – честное слово, не помню.

Мирослава поджала губы, окинула Степана оценивающим взглядом и спросила:

– А Владлена Москвина вы помните?

– Москвина помню, – кивнул Степан. – Кстати, его мать такая же высокая, как и Фея с топором.

– Вы что же, подозреваете, что это Елена Павловна Москвина вам руку отрубила? – заинтересованно спросила Мирослава.

Степан подумал, потом покачал головой:

– Нет, думаю, что это была не она.

– Скажите, Степан Филаретович, вам не было жалко Владлена и других таких же ни в чем не виноватых мальчишек?

– Я тогда не думал о жалости, – признался майор Горбыль.

– Совсем? – усомнилась Мирослава. – Ведь по вашей милости они могли надолго попасть в тюрьму. Их жизнь была бы бесповоротно сломана.

– Ну да, – сказал он, – кругом я виноват! И теперь меня самого никому не жаль. Даже собственным родителям. А люди одобряют самосуд Феи. Ну как же, отрубила руку не борцу с наркотиками, а оборотню в погонах.

– Вы с этим не согласны? – спросила Мирослава. – Обижены на весь белый свет? Вам же если на кого и обижаться, то только на своих коллег.

– Это еще почему? – вскинулся Степан.

– Потому что, если бы они прислушались к словам Москвиной, вы бы остались с двумя руками. Мать парня и сам парень с самого начала утверждали, что наркотики сыну подбросили.

– Я уже сказал вам, – сухо проговорил Степан, – что вину свою признаю, но тогда я не думал об этом! Мне нужны были деньги! О них я и думал. Что тут непонятного? – повысил он голос.

– Угу, – проговорила детектив, – действительно, чего же здесь непонятного?

Она встала и пошла в прихожую.

– Вы считаете меня монстром? – крикнул он ей вдогонку.

– Главное то, кем вы сами себя считаете, – ответила она, стягивая бахилы с кроссовок.

– Сволочью я себя считаю! Сволочью последней! – прохрипел он, выйдя следом за ней в прихожую, и спросил: – Вам легче?

– Мне – нет, – ответила она, поворачиваясь лицом к двери, – главное, чтобы вам было легче.

– Ну спасибо, – он поклонился ей в пояс. Но она уже выходила на площадку и ничего не видела.

– Кто за вами ухаживает? – спросила она, так и не обернувшись.

– Соседка, тетя Маша, – ответил он глухо.

– Святая женщина, – искренне вырвалось у Мирославы.

– Я тоже так думаю.

Ни он, ни она не сказали друг другу «до свидания».

Мирослава спустилась вниз. А Степан Горбыль просто закрыл дверь, прислонился к ней спиной, сполз вниз и тихо завыл от отчаяния и раскаяния. На самом деле выть ему хотелось в голос. Но он не смел этого делать, боясь напугать единственного оставшегося у него близкого человека – соседку бабу Маню.

Глава 3

Расставшись с Горбылем около полудня, Мирослава решила заехать к Москвиным.

С Еленой Павловной о встрече она договорилась накануне, но точного времени своего приезда не назвала, так как сама не знала, когда закончит общение с бывшим оборотнем в погонах.

По пути к месту назначения детектив думала о том, нельзя ли считать, что Горбыль стал оборотнем поневоле. Он ведь и впрямь стал заниматься грязными делишками, попав под чары дурной женщины. Но с другой стороны, делать это его никто не заставлял, в том числе и Лиза, как признался ей Степан. Он просто не говорил ей, откуда у него деньги, а она его об этом и не спрашивала, хотя должна была понимать, что трудом праведным, служа в полиции в чине майора, ее любовник заработать столько денег, сколько тратил на нее, не мог.

И все-таки, решила детектив, Степан Филаретович Горбыль превратился в оборотня не поневоле, а из-за отсутствия у него воли, отказавшись от совести, чувства долга и чести. Так что наказание он понес заслуженное, хотя самосуда Мирослава не одобряла. Если всяк кому захочется станет вершить правосудие по своему усмотрению, то в мире воцарится анархия, а там и до всеобщего хаоса рукой подать. Так что Фею с топором, как ни крути, искать придется.

У детектива не выходила из головы оброненная Горбылем вскользь фраза, что мать подставленного им Владлена, Москвина Елена Павловна, была такого же роста, что и покалечившая его Фея с топором.

Мирослава думала о том, возможен ли такой расклад в принципе. Допустим, по отношению к Горбылю у Москвиной скопилось немало ненависти, но с чего бы ей калечить других людей. И откуда она вообще могла о них узнать.

«Хорошо, – думала детектив, – Морис считает, что узнать о неблагопристойных и даже преступных поступках этих людей можно из интернета. Но для этого нужно специально их выискивать. Для чего это Москвиной? Чтобы запутать следствие, которому будет нелегко найти того мстителя, который ради наказания одного-единственного затеял все эти казни египетские». Мирославе в это верилось с трудом. А положа руку на сердце, вообще не верилось.

Из машины она позвонила Москвиной, сообщила, что уже освободилась, и попросила разрешения приехать к ним прямо сейчас.

Женщина легко согласилась. И вот спустя полчаса Елена Павловна уже открыла Мирославе дверь своей квартиры, а потом предложила ей посидеть на кухне, выпить чаю и поговорить.

Мирослава еще в прихожей заметила, что Москвина женщина высокая, выше нее самой сантиметров на десять-пятнадцать. У самой Мирославы рост был сто восемьдесят сантиметров, для женщины немалый. И уже сидя на кухне, детектив вспомнила, что первый потерпевший от рук Феи, Гаврила Платонович Хомяков, говорил о том, что у Феи размер обуви в пределах сорок третьего размера, а то и больше.

Мирослава при своем росте носила обувь тридцать восьмого размера.

«Интересно, – подумала она, – какой размер ноги у Москвиной?»

И она не нашла ничего лучшего, как спросить:

– Елена Павловна, вы обувь покупаете в специальном магазине?

– С чего бы это? – как показалось детективу, искренне удивилась женщина.

– Ну… – неопределенно протянула Мирослава, – высоким женщинам не так-то легко подобрать обувь по ноге.

– Вы, как я вижу, тоже немаленькая, – невесело рассмеялась женщина. – И где же вы обувь приобретаете?

Мирослава не стала играть в детскую игру «я первая спросила» и включать полицейского «здесь вопросы задаю я», просто пожала плечами и ответила:

– Где придется. Но так как я в основном ношу кроссовки и полукроссовки, проблем с подбором обуви не бывает. А если женщине с большой ногой требуются модельные туфли, например та же лодочка, то ей приходится…

– Идти в мужской отдел, – хмыкнула Елена Павловна.

– Я не это хотела сказать.

– Я знаю, – ответила Москвина. – Вам зачем-то понадобилось узнать размер моей ноги. Не знаю зачем, но мне скрывать нечего. Я ношу обувь тридцать девятого размера. Хотите посмотреть? Я могу принести сюда всю свою обувь, – женщина приподнялась со своего места.

– Сидите, сидите, – остановила ее Мирослава. – Я и впрямь хотела узнать размер вашей обуви и сделала это не слишком уклюже, – призналась детектив с легким смешком. Став серьезной, она проговорила: – Я готова сказать вам, зачем мне это было нужно.

– И зачем же? – с едва заметным интересом спросила Москвина.

– Один из, так скажем, наказанных Феей заметил, что размер ее ноги не меньше сорок третьего.

– А… – выдохнула Москвина и заявила как ни в чем не бывало: – При желании в обувь большего размера можно чего-нибудь напихать.

– Можно, – согласилась Мирослава, – но это скажется на легкости походки. Жертвы Феи утверждают, что на ней были туфли на каблуке.

– Как же она в них по снегу ходит? – удивилась женщина.

– Я и говорю, легкость походки, плюс еще умение сохранять равновесие на скользкой почве. В туфлях, которые не по размеру ноги, сделать это вдвойне сложно.

– Наверное, вы правы, – подумав, согласилась Москвина.

– Елена Павловна, вы лучше расскажите мне, как у вас хватило мужества противостоять Горбылю?

– Какое уж там мужество! – отмахнулась женщина. – Просто я не нашла другого выхода.

– Да?

– Да! Денег, чтобы заплатить ему, у меня не было. Правда, этот негодяй, – женщина презрительно скривила губы, – предложил мне продать квартиру!

– А вы?

– Я сказала, что не собираюсь из-за его подлости жить всю оставшуюся жизнь с сыном на улице. И тогда он хмыкнул и заявил, что беспокоиться о крыше над головой сына мне не нужно, так как в тюрьме его благоустроят со всеми соответствующими его статусу арестанта условиями.

«Вот гад», – подумала про себя Мирослава, и остатки жалости к Степану Горбылю испарились из ее души.

– Так что я решила, как говорится, «звонить во все колокола». Подключила для начала свою подругу-журналистку. Она, в свою очередь, помогла мне заинтересовать этой проблемой двух блогеров. А потом все стало нарастать как снежный ком. Мой сын оказался на свободе. Остальное вы знаете.

«Настоящая мать-героиня», – подумала про Москвину Мирослава.

– А где Владлен? – спросила она как бы невзначай.

– Как где? – удивилась Елена Павловна. – В институте, где же ему еще быть?

Тепло распрощавшись с женщиной, детектив подумала: «Хорошо все то, что хорошо кончается! Чего не скажешь о Степане Горбыле, – понеслась вдогонку первой вторая мысль, – так ведь он сам в этом виноват».

Дома Мирослава улеглась в гостиной с книгой, но не на ковре перед камином, а на диване.

Морис молча наблюдал за тем, как она делает вид, что читает. Потом не выдержал и спросил:

– Вы ничего не хотите мне рассказать?

– Хочу, – ответила она, отложив книгу, – но если ты сам сюда подойдешь.

– Конечно сам, – усмехнулся он, – я здесь не вижу никого, кто бы изъявил желание носить меня на руках. Если разве что только Дон, – он посмотрел на кота. Но тот тут же отвернулся в другую сторону. – Ну вот видите, – смешно взмахнул руками Морис, – он тоже не желает.

Мирослава тихо рассмеялась и, похлопав по месту на диване рядом с собой, позвала:

– Так иди же сюда скорей!

Он подошел и сел на то место, которого только что касалась ее рука.

– Я расскажу тебе историю о несчастной любви, которая превратила изначально совсем неплохого парня в преступника, – начала она.

– Я не верю, что любовь может превратить человека в преступника, – заметил Морис.

– Не перебивай! – прикрикнула она на него.

Миндаугас приложил палец к губам в знак того, что больше не проронит ни слова. Потом обеими руками коснулся ушей, давая понять, что готов внимательно слушать.

Мирослава улыбнулась, легонько шлепнула его по руке и начала свой рассказ. При этом, рассказывая о настигшей врасплох Степана Горбыля влюбленности, она старалась быть объективной. Голос ее звучал почти бесстрастно.

Морис внимательно слушал, стараясь не пропустить ни одной, даже незначительной на первый взгляд, детали.

Когда она замолчала, он заговорил не сразу. И Мирослава спросила:

– Тебе нечего сказать?

– Сказать здесь что-либо сложно, – ответил Морис. – Все и так ясно.

– Что тебе ясно?

– То, что это не любовь.

– А что же?

– Похоть, накрывшая молодого мужика с головой.

– Вот как?

– Конечно! Любовь возвышенна и чиста! А что мы видим здесь?

– Что? – переспросила Мирослава.

– Парень знакомится в ночном клубе с девушкой, сразу же идет к ней домой и прыгает в ее койку!

– По-моему, сейчас так поступают многие, – усмехнулась Мирослава.

Морис раздраженно передернул плечами.

– Хорошо, о благородный рыцарь, – улыбнулась она, – но попробуй представить себя на его месте.

– Я никогда бы, ни при каких обстоятельствах не оказался на его месте! – отрезал Миндаугас. – Я вообще не знакомлюсь с девушками в ночных клубах!

– Но со мной-то ты познакомился на вечеринке!

– Вы упустили из виду, что вечеринка проходила не в ночном клубе, а у нашего общего хорошего друга.

– Все равно! Ты подцепил меня на вечеринке! – продолжала она дразнить его, от души забавляясь его возмущением.

– Но вы стали мне не любовницей, а работодательницей! – отрезал он.

– К сожалению, да, – согласилась она со вздохом.

И он, как ни всматривался в ее непроницаемые серо-зеленые глаза, так и не смог понять, говорит она серьезно или забавляется, как котенок клубком из цветной шерсти. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как сказать:

– Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

– Степан тоже этого хотел, – проговорила она, чем окончательно вывела Миндаугаса из терпения.

Он вскочил с дивана и бросился прочь.

– Морис! – закричала она ему вдогонку. – Солнышко! Прости меня! Я не хотела тебя обидеть.

Он вернулся минут через пять, сел на прежнее место и проговорил все еще сердитым голосом:

– Надо думать, прежде чем сравнивать совершенно разных людей!

Она уже хотела было снова схулиганить, но, чтобы не рассердить его еще больше, не стала озвучивать вслух не совсем приличную народную пословицу о том, что с чем не стоит сравнивать. Просто напомнила:

– Миндаугас! Я уже попросила прощения! Ты что, злопамятный?

– Нет, – ответил он, – я отходчивый. И к тому же, – добавил он с едва заметным сожалением, – сердиться на вас у меня и вовсе не получается.

– Ты прелесть! – воскликнула она, приподнялась, обвила его шею обеими руками и чмокнула его в мочку уха.

– Ну-ну, заканчивайте свои провокационные игры, – сказал он, с трудом освобождаясь от ее объятий.

– И что ты за человек такой?! – проговорила она, притворяясь, что обиделась. – Из чего ты вообще сделан? Из гранита или изо льда? Хотя нет! Я знаю, из чего ты! Тебя вырезал из мрамора древнегреческий скульптор, может быть даже Пракситель.

– Вы хотите сказать, что я напоминаю вам статую сатира, наливающего вино? – усмехнулся Морис.

– Ну почему же именно наливающего вино, по-моему, «Отдыхающий сатир» тоже очень даже неплох. К тому же он так молод.

– Совести у вас нет! – выдохнул Морис.

– Я пошутила! – проговорила Мирослава, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. – Я имела в виду статую Аполлона Савроктона.

– Эта статуя выполнена из бронзы! – проговорил Морис с нажимом на последнее слово.

– Да, забронзоветь ты еще не успел, – хмыкнула она, делая вид, что внимательно рассматривает его с ног до головы.

– А теперь внимание! – призвал ее Морис. – Отвечаю на ваши вопросы по порядку. Человек я хороший. Так считаю я сам, и мою точку зрения разделяют мои друзья и знакомые.

– Тоже мне, пуп земли! – фыркнула Мирослава.

Проигнорировав ее замечание, Морис продолжил:

– Пракситель тут ни при чем. Этот великий мастер жил в античные времена, предположительно в четвертом веке до нашей эры. И мы с ним, к сожалению, никак не могли пересечься. Так что я из плоти и крови. И родила меня земная женщина, моя мама от моего отца, земного мужчины. Вам все понятно? – спросил он и строго посмотрел на нее.

Мирослава покатилась со смеху и стала кататься по дивану, дрыгая ногами.

Миндаугас глубоко вздохнул, безнадежно махнул на нее рукой и отправился на кухню готовить ужин.

* * *

Владимир Семенович Репьев – продавец БАДов, в больницу попал в тяжелом состоянии. Врачи его еле откачали. Неизвестная, вызвавшая скорую, приезда врачей дожидаться не стала.

Дверь подъезда кто-то предусмотрительно подпер кирпичом, так что звонить по домофону не пришлось. Медики поднялись, как было указано, на второй этаж и застали дверь квартиры, распахнутой настежь.

Крикнули с порога:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?!

Ответа не последовало, зато им показалось, что они услышали чьи-то сдавленные стоны. И медики решительно прошли в квартиру, в самой большой комнате на диване ими был обнаружен молодой человек в бессознательном состоянии. Стол, стоявший почти впритык к дивану, был завален коробками, раскрытыми флаконами, немалая часть из них была пустой. Присмотревшись, врач узнал в них БАДы, большинство из которых были не разрешены к применению официальной медициной.

– Неужели он все это сожрал в одиночку? – спросил, округлив глаза, молоденький фельдшер.

– Перед нами самоубивец, – констатировала пожилая медсестра, которой, судя по ее внешнему виду, давно уже следовало сидеть на пенсии и вязать носки внукам.

Врач распорядился:

– Срочно везем в реанимацию.

Но прежде они подручными средствами наскоро промыли ему желудок.

Врач велел фельдшеру:

– Леня, поищи тут по-быстрому документы.

Но искать долго не пришлось. Паспорт лежал на столе.

Фельдшер открыл его и прочитал:

– Владимир Семенович Репьев. – Посмотрел на фотографию и сказал: – Это он, Геннадий Сергеевич.

Врач согласно кивнул и добавил:

– Давай, Леня! Придется нам самим его в машину нести.

– Может, Гавриловича позвать и носилки взять?

– Так справимся, – сказал врач.

Медсестра всю дорогу молила Бога, чтобы довести парня до стационара живым. И небеса услышали ее молитвы.

Пациент, придя в себя, сообщил, что всеми этими таблетками он был накормлен насильно.

– Откуда у тебя вся эта гадость? – спросили его вызванные врачами полицейские.

– Это не гадость, – ответил парень, – а препараты, которые я распространял.

– Понятно, втюхивал пенсионерам. И много народа облапошил и потравил?

– Покупали все добровольно, – огрызнулся Владимир Репьев. – И ни про какие отравления я не знаю! Отравили, как видите, меня!

– И кто это сделал?

– Фея.

– Кто-кто? – заморгал рыжими ресницами молодой полицейский.

– Говорю же вам, Фея! Но она была с топором. А на руках красные перчатки! По локоть в крови!

– По-моему, он псих, – сказал первый полицейский второму.

– Похоже на то, – согласился тот, – других уговаривал покупать у него эту отраву, а потом сам решил попробовать.

– Я чего вам, дурак, что ли, есть это самому? – закричал Репьев.

– Ты не ори, парень. Мы как раз об этом и толкуем.

– О чем «об этом»?

– Что ты малость не в себе, – один из полицейских покрутил пальцем у виска.

– Благодари бога, – сказал второй полицейский, – что никто на тебя жалобу не написал. А то бы возбудили дело о мошенничестве.

– Это я мошенник? – возмутился Репьев.

– А то кто же ты? – ответили ему полицейские и ушли.

И если полицейские не захотели слушать рассказы Владимира о Фее с топором, то лечащий врач слушал его охотно, сочувственно кивал. А потом ему назначили уколы и таблетки, от которых Репьев ходил как пьяный, ощущал провалы в памяти, не узнавал своего отражения в зеркале.

Когда он пожаловался на свое спутанное сознание молоденькой медсестричке Даше Новиковой, она пожалела его и сказала:

– Репьев, не пей таблетки, перестань рассказывать врачу о Фее, тогда он отменит тебе уколы.

– Но я говорю правду!

– Тогда дождешься, что тебя переведут в психиатрию – и я тебе не завидую.

– Что же мне делать? – спросил он, округлив глаза от страха.

– Скажи, что ничего не помнишь, – посоветовала милосердная сестричка.

Ночью Репьев хорошенько обдумал свое положение и, прислушавшись к совету Даши, на утреннем обходе сказал, что он плохо помнит, что произошло с ним накануне его попадания в больницу.

– Ну Фею-то ты помнишь? – благодушно спросил врач.

– Какую Фею?! – сделал вид, что удивился, Репьев.

– С топором, – охотно подсказал врач.

– Не помню я никакой Феи. Вы чего, доктор?! – И добавил сердито: – Нечего на меня своих тараканов запускать.

– Действительно, никакой Феи не было, – согласился лечащий врач и заявил: – Вы, молодой человек, идете на поправку. Если и дальше так дело пойдет, то мы вас скоро выпишем домой.

Больше Владимир Репьев о Фее никому не рассказывал, но сам думал о ней постоянно. И однажды он вспомнил, что перед тем, как он потерял сознание, Фея сказала:

– Вернешь всем потерпевшим деньги, а иначе… – и она выразительно потрясла топором.

Это «иначе» только сейчас дошло до сознания парня, он стал белее застиранной простыни, на которой лежал, на него напал озноб, потом его прошиб пот и он потерял сознание.

Обнаружила это Даша Новикова, пришедшая делать ему укол. Она тут же кинулась за врачом. Тот пришел, осмотрел больного, развел руками и сказал:

– Чего же вы хотите, Дашенька? У парня кризис. Переживет эту ночь и пойдет на поправку.

Дежурство Новиковой закончилось в восемь вечера, но она не ушла из больницы и всю ночь просидела возле метавшегося в бреду Владимира.

Он то бормотал что-то непонятное, то задыхался, то визжал так тоненько и жутко, что у Даши мурашки начинали бегать по коже. А ближе к утру он открыл глаза, посмотрел на Дашу мутным взглядом и поманил ее пальцем. А когда девушка наклонилась, прошептал жарко, как одержимый:

– Я люблю Фею! Она добрая! Ничего мне не отрубила. Хотя и хотела. Я вымолил у нее отсрочку.

– Да-да, – поспешно проговорила Даша, моля бога, чтобы никто не услышал его бреда. – Мы потом с вами обо всем поговорим. А сейчас спите, Володя.

И тут его взгляд стал осмысленным и он спросил:

– Но вы-то верите мне, Даша?

– Верю, – ответила она. – А теперь спите!

Он послушно закрыл глаза и уснул.

Со следующего дня Репьев пошел на поправку. И скоро его выписали из больницы.

Даша, тем временем взбудораженная признаниями Репьева, сделанными в ту ночь, долго думала о том, были ли они сделаны в бреду, но, так ничего и не решив, она включила свой ноутбук и запустила поисковик.

И – о чудо! Или, правильнее сказать, о ужас! Поисковик ей выдал истории Хомякова и Горбыля. Она стала искать дальше, но во всех новых статьях было все то же самое, только пересказанное разными словами и с некоторыми щекочущими нервы подробностями.

Даша, как разумная девушка, догадалась, что многое из написанного было досочинено самими журналистами. Но суть, по-видимому, была правдивой. А это значит, что Владимир Репьев не псих, и к нему действительно приходила Фея с топором, и таблетки он ел не ради любопытства, а по принуждению.

Даша скачала наиболее правдивые, с ее точки зрения, статьи и показала их доктору. Тот долго не соглашался читать их, но потом, поддавшись на ее уговоры, прочитал. После чего сидел некоторое время не двигаясь и даже не мигая.

Испугавшаяся Даша подергала доктора за рукав халата.

– Да-да, – сказал он, – я здесь, Даша! По ходу, ты права, у парня мозги были на месте, это я, старый дурак, совсем нюх потерял.

– Что же нам теперь делать? – растерянно спросила Даша.

– Ты знаешь что, Дашенька, отправь-ка эти материалы в полицию. Они сыщики, не мы. Вот пусть они с этим сами и разбираются. А наше дело сторона.

– А как же Репьев?

– А что с Репьевым? Он жив-здоров. Из больницы мы его выписали. Он ушел от нас на своих ногах. И пусть дальше сам решает свои проблемы.

Даше очень было жаль непутевого парня. Но чем она могла ему помочь? Даша сделала все, как велел ей доктор.

В результате чего к Владимиру снова нагрянула полиция. Но он, наученный горьким опытом, молчал. Вернее, на все вопросы отвечал односложно:

– Попробовал таблетки сам. Фея привиделась. Ничего не говорила, ничем не угрожала. Потом мне стало плохо. Потерял сознание. Очнулся – ничего не помню.

– Упал, потерял сознание, очнулся – гипс! – заорал уставший слушать лепет Репьева полицейский.

– Вот-вот! – обрадовался Владимир. – Все так и происходило, как вы говорите, товарищ полицейский.

Опер чертыхнулся, плюнул и ушел.

Закрывший за ним дверь Репьев облегченно перевел дыхание.

* * *

Рос Владимир вроде бы во вполне благополучной семье. Но благополучной она казалась только со стороны. Сколько помнил себя Владимир, родители постоянно ругались из-за денег. Вернее, мать точила отца.

Любимой ее присказкой было: «Я всю жизнь бьюсь как хрен о кочку! А ты палец о палец не ударишь!»

– Что ты от меня хочешь? – огрызался отец.

– Я хочу, чтобы ты приносил в дом нормальную зарплату! А не смешные деньги.

Вообще-то Владимир знал, что отец его хоть и работал на заводе, но не простым рабочим, а начальником цеха. И вроде бы они были сыты, одеты, обуты, летом ездили на море. Пусть не за границу, но чем плохо было Черное море, Владимир в детстве не понимал.

Зато матери, вероятно, это было известно, потому что она ругала отца за то, что он не может вывезти семью на Средиземное море, например в Италию или Испанию.

Отец кричал:

– Я начальник цеха! И стащить с завода ничего не могу! Ты что, хочешь, чтобы я на вшивом рынке станками торговал?

Что такое вшивый рынок, Володя знал. Это был небольшой рыночек ближе к окраине города, на котором торговали всем чем ни попадя, от гвоздей, арбузов, сшитых вручную тапочек до запчастей для подержанных машин.

Владимир подозревал, что мать была совсем не против того, чтобы отец торговал станками на этом рынке.

Но он знал и то, что его отец никогда не возьмет ничего ему не принадлежащего. Так что мать надрывалась зря.

А еще он помнил с детства, что его мать и бабушка были зациклены на шубах.

И, что интересно, шубы у обеих были. Мутоновые. Гладкие, блестящие, красивые.

Но они почему-то обе хотели шубу из норки.

Когда Володя был совсем маленьким, бабушка рассказывала ему, что в юности видела фильм «Зигзаг удачи». Так вот, главный герой этого фильма купил-таки своей любимой девушке норковую шубу. Не пожалел денег. Хоть и отдал последние!

Много позднее Володя из любопытства посмотрел этот фильм по интернету и понял, что главному герою фильма не так-то легко далось решение купить любимой шубу, о которой, по непонятной большинству мужчин причине, мечтали многие женщины.

«Шуба как шуба, чем она лучше мутоновой?» – рассуждал Владимир.

Но не зря же говорят, что капля камень точит. Вот и материнские причитания возымели действие, пусть не на мужа, а на сына.

Володька тоже стал мечтать о больших деньгах. Довольно ленивый и избалованный матерью с детства, он не любил ни учиться, ни тем более работать, а вот денег хотелось все больше и больше. По мере взросления росли не только его потребности, но и желание жить на широкую ногу.

Под нажимом родителей он закончил школу, не так чтобы хорошо, но и не совсем плохо. Поступил в институт, правда на платное отделение. Проучился с грехом пополам два семестра и бросил институт.

Родителям сообщил об этом не сразу. Мать устроила истерику.

А отец сказал:

– Не хочешь учиться – иди работать. Я не обязан тащить тебя на своем горбу до твоей пенсии.

Деньги ему на карманные расходы отец давать перестал, а то, что могла дать мать, курам на смех.

Парень понял, что искать работу придется. Но куда идти? Ведь на то она и работа, что на ней придется работать. А работать ох как не хотелось.

И тут на глаза ему попалось объявление: фирма «Забота» приглашала сотрудников, обещая хорошую зарплату, карьерный рост и плавающий рабочий график, то есть свободный.

«Это значит: работай, когда хочешь, – подумал Владимир, – а хочешь, так совсем не работай. Нет, это я уж, пожалуй, слишком раскатал губы. Работать в любом случае придется. Но сначала надо сходить на собеседование».

Что он и сделал. Надо сказать, что парень перед походом к неизвестному работодателю переживал насчет того, что его кандидатура фирме не подойдет. Ведь у него нет ни стажа, ни тем более опыта.

Женщина, принимавшая сотрудников на работу в фирму, не спросила его ни о том, ни о другом. Едва он опустился на стул напротив нее, сразу же стала рисовать ему радужные перспективы его прекрасного будущего, которое, конечно же, не за горами, если он станет работать у них. Для этого нужны только две вещи. А именно – желание немедленно приступить к работе. С чем, как уже известно, у Владимира были проблемы, но говорить об этом женщине, на бейджике которой значилось «Нина Игнатьевна Вострая», он, естественно, не стал. Зато вторая названная ею вещь Владимира сначала озадачила. Он даже подумал, что ослышался. Но нет, как тут же растолковала ему Вострая, для того чтобы начать зарабатывать большие деньги, он должен выкупить у фирмы товар за сущие копейки, а потом распространить его среди страждущих излечиться от любых болезней с заметной прибылью для себя.

Владимир немного подумал и принял решение, не сказать чтобы взвешенное, скорее внушенное сладкоголосой Ниной Игнатьевной Вострой.

Деньги у него были, не сказать чтобы большие, но… Он откладывал из тех, что давал отец до тех пор, пока не узнал, что сын бросил учебу. Копил Владимир на мотоцикл. Но, подумав «была не была», вложился в общее дело фирмы «Забота». На подготовительных курсах фирмы, тоже, кстати, платных, собралось несколько таких же, как Владимир, жаждущих заработать, не особо утруждая себя, деньги на пропитание и не только.

Ведущий курсов Яков Дробышев довольно доходчиво объяснил им, как надо разводить будущих покупателей на деньги. Упор посоветовал делать на стариков.

– Чем старше человек, – внушал он своим слушавшим его открыв рты ученикам, – тем легче его облапошить. В смысле, склонить к приобретению жизненно необходимых ему препаратов, – тотчас поправился наставник.

Кто-то из слушателей хмыкнул, кто-то вздохнул, кто-то остался сидеть с непроницаемым лицом.

Владимир Семенович Репьев, как ни странно, оказался прилежным учеником, он отлично усвоил все приемы, которые им втолковывал беспринципный ведущий курсов.

– Главное, – говорил Яков Дробышев, – помнить, что цель оправдывает средства.

Очень, кстати, спорная фраза, кому только не приписываемая, начиная от итальянского писателя и политика Никколо Макиавелли и заканчивая иезуитами. Но тут, истины ради, нужно добавить, что основатель ордена иезуитов Игнатий де Лойола говорил, что «если цель – спасение души, то цель оправдывает средства».

В поучениях Якова Дробышева ни о каком спасении души речь не шла. Скорее, наоборот, о ее приближении путем мошенничества к погибели.

Не зря в свое время великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев заметил: «Одни иезуиты утверждают, что всякое средство хорошо, лишь бы достигнуть цели. Неправда! Неправда! С ногами, оскверненными грязью дороги, недостойно войти в чистый храм».

Это уж точно. Но пришедшие за деньгами в фирму «Забота» ни о каком храме и не думали в ту пору.

И Владимир Репьев в их числе. Очень скоро, начав продавать приобретенный в фирме товар, парень вернул вложенные им деньги. После успешной распродажи он вошел во вкус и уже стал мечтать, что вот-вот, заработав парочку миллионов, устроит себе отдых, поедет на Средиземное море в Италию или там в Испанию. А потом – его аппетиты росли как на дрожжах – переберется в столицу и купит себе особняк в самом престижном районе, например на Рублевке или еще где-нибудь покруче.

Но тут прозвенел первый звоночек по его душу. Дочь девяностолетней пенсионерки, которая сама уже была не первый год на пенсии, обнаружила, что ее матери не на что купить не то что курицу, но даже кусок хлеба. Не выдержав пристрастных расспросов дочери, старушка призналась, что приобрела на все имеющиеся у нее деньги целительные средства, которые вот-вот поставят ее на ноги и омолодят лет на тридцать.

Дочь оказалась не такой наивной. Наорав на мать так, что все соседи слышали, она отправилась в полицию. Там, на счастье Владимира, как это у нас, к сожалению, водится, дали заявительнице от ворот поворот. Но женщина на этом не успокоилась, она написала жалобу в прокуратуру. И еще, прибегнув к помощи сына, опубликовала информацию в интернете.

Через некоторое время появились новые недовольные действием, вернее бездействием, и это в лучшем случае, его препаратов.

Владимир посоветовался с Яковом Дробышевым.

Тот ответил:

– Наплюй!

Владимир последовал совету наставника и продолжил свою бурную деятельность. Так он и обогащался, не сбавляя оборотов, пока однажды к нему ночью не пришла Фея с топором.

Дверь он ей открыл сам спросонья и с дури одновременно. Дело было в том, что родителей дома не было. Они отправились на две недели в профилакторий от завода, на котором работал отец.

Надо сказать, что путевка была семейная и родители звали сына с собой. Особенно уговаривала мать. Говорила:

– Там, сыночек, грязи, чудесный бассейн, ванны, растительные коктейли, массаж и множество других оздоровительных процедур.

Сын в ответ только фыркал, он что, похож на лоха, который потащится в заводской профилакторий, построенный еще при Совке?! Да ни за что в жизни! Грязи там! Можно подумать, что грязи мало на улицах города. Бассейн он теперь посещал элитный, массаж ему делали девочки по вызову, а ванну он и дома принять в состоянии. Короче, вдоволь посмеявшись над предложением родителей, Владимир остался дома.

И вот среди ночи раздался звонок в дверь.

Владимир еле-еле выбрался из объятий сна, спросил:

– Кто там?

Грубый женский голос ответил:

– Вам телеграмма!

И он открыл дверь. Ему даже не пришло в голову, что никто давно не разносит никаких телеграмм. Уже и телеграфы-то все закрыли или приспособили под нужды других организаций.

Но он почему-то сразу подумал о родителях, и у него похолодело под ложечкой. Хоть он и считал их отставшими от жизни и уставал от их навязших на зубах нотаций, но до сих пор ни разу даже не пробовал представить свою жизнь без них.

Поэтому дверь он открыл сразу. На площадке вплотную к порогу их квартиры стояла немолодая, но явно молодящаяся женщина лет пятидесяти пяти. Она была очень высокой! Владимиру, чтобы посмотреть на нее, пришлось задрать голову. На разносчицу телеграмм она, в своем светящемся искрами темно-синем балахоне и кокетливой маленькой шляпке, каким-то чудом удерживающейся на голове, мало была похожа. Если не сказать что совсем не похожа. От красных перчаток на ее руках на парня повеяло жутью. Никакой телеграммы в ее руках он не увидел. Хотя сумка при ней имелась. Поэтому, подумав, что она еще не вытащила телеграмму из своей сумки, Владимир спросил:

– А где телеграмма?

– Будет тебе сейчас телеграмма, – ответила женщина и с такой силой толкнула парня в грудь, что он, отлетев на пару метров в прихожую, шлепнулся на пятую точку.

Женщина вошла следом за ним, закрыла входную дверь, подошла к парню и оторвала его от пола, взяв за шкирку, точно какого-то нашкодившего щенка.

– Будет тебе сейчас телеграмма, – повторила она.

Протопала вместе со своей ношей в зал. Высокие каблуки ее туфель громко стучали по полу. Но соседи снизу почему-то на это не реагировали.

«Наверное, дрыхнут», – с ужасом подумал Владимир.

Он хотел закричать, но язык ему не подчинялся, и все, на что он был способен, – это слабо дрыгать ногами в воздухе. Но вот женщина нащупала на стене выключатель и щелкнула им. Лампочки, вкрученные в люстру, осветили зал ярким светом. Женщина бросила его на диван и вместе с диваном легко, точно это была картонная коробка с игрушкой, пододвинула к столу. Хотя логичнее было бы пододвинуть стол к дивану. Но у нее, наверное, была своя логика. Женская.

«Хотя какая это женщина? – метались в голове Владимира мысли. – Натуральный монстр».

И тут она объявила:

– Я Фея!

Только тут парень заметил, что из сумки у нее торчит ручка топора. Теперь она его достала и водрузила на плечо.

– Что вам от меня надо? – прохрипел Владимир и закашлялся.

– Да я смотрю, ты больной совсем, – обрадовалась Фея с топором, – тебя лечить надо! А вот и лекарства, – она устремила хищный взгляд на стол, заставленный товаром фирмы «Забота».

Владимир, воспользовавшись отсутствием родителей, разбирал БАДы на столе в зале, планируя, что нужно спихнуть в первую очередь, а что пока придержать.

Фея огляделась вокруг, потом подошла к окну, взяла с подоконника кувшин с водой, в котором мама парня отстаивала воду для полива цветов, перенесла ее на стол и заявила:

– Приступим к лечению больного.

– Я здоров, – просипел парень.

– Это ты так думаешь, – парировала та, что назвалась Феей.

– Я закричу! – не слишком уверенно прохрипел Владимир.

– А я тебе голову отрублю, – ласково пообещала Фея с топором и для убедительности поднесла лезвие топора к горлу парня.

– Не надо, – жалобно попросил он.

– Если ты будешь меня слушаться, – сказала Фея, – то жить будешь.

– Спасибо, – глупо поблагодарил он.

Фея с топором расхохоталась.

«Да она больная на всю голову», – подумал в отчаянии Владимир и закрыл глаза.

Но тут же почувствовал тычок в грудь.

– Эй ты, не спи!

– Я не сплю, – парень с трудом разлепил глаза. Открывать ему их совсем не хотелось.

– Так, – сказала Фея с топором, – приступаем к твоему излечению.

– Я здоров! – силился закричать Владимир, но голос его не слушался.

– Не зли меня, – сказала Фея, поглаживая свой топор, – я женщина нервная. Поэтому доставай пилюли из коробок и жри их поскорее! У меня времени мало!

– Я… я не могу, – начал заикаться Владимир.

– Это еще почему? – сделала вид, что удивилась, Фея.

– Я же отравлюсь! Умру!

– Да ты что?! – Фея округлила глаза в притворном изумлении. – Как ты можешь отравиться, да еще насмерть, этими воистину целебными, по твоим же словам, пилюлями?!

– Я не хотел, – выдавил из себя Владимир.

– Чего не хотел?

– Причинять кому-нибудь вред, – пролепетал он.

– А чего же ты хотел, замечательный ты наш человек?

– Я просто хотел разбогатеть! – вырвалось у него помимо воли. – Да поймите же вы, – воззвал он к благоразумию своей мучительницы, – мне нужны были деньги!

– Я понимаю, – кивнула Фея и быстрым движением руки подвинула сразу несколько коробок и флаконов к краю стола.

Некоторые из них посыпались на колени Владимира, некоторые на пол. Потом она также резко пододвинула к краю стола кувшин с водой. К счастью, он не опрокинулся, завершив свое движение в опасной близости от падения. Фея тем временем сняла топор со своего плеча и стала пальцем деловито проверять остроту лезвия. Он думал, что она разрежет себе перчатку. Но этого не случилось.

«Топор тупой», – подумал он. Но быть зарубленным тупым топором ему тоже не хотелось.

Понимая, что деваться ему некуда, Владимир взял ближайшие к нему таблетки, стал вынимать их из упаковки, класть в рот и, морщась, запивать водой из кувшина. Он не знал точно, сколько это длилось, так как намеренно тянул время, надеясь, что произойдет чудо, которое его спасет.

Ему казалось, что прошла уже целая вечность, перед тем как его замутило и закружилась голова.

– Я больше не могу, – просипел он.

– Ешь, ешь, – сказала Фея, – ты почти ничего еще и не съел.

Она приподняла топор и в то же мгновение стала расплываться перед его глазами. Больше он ничего не помнил, пока не очнулся в больнице. Ему казалось, что он, перед тем как потерять сознание, не слышал ее предупреждающих слов. И лишь много позже осознал, что они врезались в его память. Фея обещала изрубить его как кочан капусты, если он не вернет деньги всем тем, кого он ограбил, выманив деньги лживыми посулами.

Сразу после возвращения из больницы Репьев стал думать о том, где взять деньги для возврата обобранным им пенсионерам. Конечно, что-то у него осталось в заначке, но бо´льшую сумму он уже успел растранжирить на легкую и веселую жизнь. Ночные клубы, спортзалы, сауны, красивые доступные девочки. Он чувствовал себя в то время супергероем.

Поняв, что никто, кроме отца, не сможет вытащить его голову из-под топора Феи, он все ему рассказал.

По глазам отца Владимир понял, что в эту минуту он с удовольствием задушил бы сына своими собственными руками. Как там много десятилетий назад сказал Гоголь устами Тараса Бульбы: «Я тебя породил – я тебя и убью».

Но отец Владимира все-таки был современным цивилизованным человеком. К тому же он не снимал с себя вины за то, что упустил сына. Из-за постоянного недовольного выражения лица жены и ее ворчания он старался больше времени проводить на работе и как можно реже бывать дома. Вот и получалось, что уходил он так рано, что сын еще спал, а приходил так поздно, что он уже спал. Были еще выходные дни. Но по субботам Репьев-старший часто работал, а по воскресеньям уезжал на рыбалку или уходил в шахматный клуб. Так что на воспитание сына времени у него практически не оставалось. Воспитанный женой, по мнению отца, сын вырос трутнем. А теперь еще и мошенником стал, очистив карманы многих стариков. И кто, спрашивается, в этом виноват?

Ответ у Репьева-старшего напрашивался один – виноват отец, то есть он сам.

«Винить в проблемах сына жену – недостойно мужчины, – решил Репьев-старший. – Кто она? Всего лишь слабая и далеко не блиставшая умом женщина».

Проникнувшись чувством вины, Репьев-старший спросил:

– Много стариков обобрал?

Сын протянул ему тетрадь, в которую записывал, что кому и сколько продал. Учет его научили вести на курсах, чтобы анализировать и увеличивать рост продаж.

Репьев-старший изучил записи, тяжело вздохнул, после чего продал свой джип и вместе с сыном ходил по старикам, возвращал деньги, просил прощения, посыпал, что называется, голову пеплом. И думал только об одном: хватило ли денег от продажи его джипа на покрытие всего вытащенного сыном из чужих карманов?

Не хватило. Пришлось продать навороченный компьютер сына, дорогой смартфон. Но он это заслужил. Ушли в ломбард и драгоценности матери. Она рыдала, билась в истерике. Но когда муж сказал ей, что иначе ее сына посадят, закусила губы до крови и отдала все свои сокровища.

Про Фею с топором Репьев-старший рассказывать жене не стал.

«Не дай бог, еще свихнется, – подумал он, – а мне до полного комплекта только и не хватало чокнутой бабы в доме».

Денег опять-таки не хватило.

«Хорошо сынок пожил», – подумал в сердцах отец и занял деньги у друзей, благо, они у него имелись. А если б не было, пришлось бы брать кредиты и жить под постоянной угрозой пойти с шапкой по миру. Но бог миловал.

После того как долги были отданы, Репьев-старший твердо и непреклонно заявил Репьеву-младшему:

– Пойдешь работать на завод!

Мать заломила руки и с воем, который у нее считался материнским плачем над судьбой несчастного сына, выбежала вон.

Сын же, опустив голову, покорно ответил:

– Хорошо, папа, как скажешь.

– И будешь работать на заводе до тех пор, пока не вернешь все, что заплачено мною по твоим долгам! – добавил отец.

– Да, я уже понял, что работать мне там до самой пенсии.

– У тебя есть возражения? – сдвинул брови отец.

– Какие у меня могут быть возражения? – горько проговорил сын. – Нет у меня никаких возражений.

– Вот и договорились, – подвел черту Репьев-старший.

У Репьева-младшего и впрямь никаких возражений не имелось по той простой причине, что Фея с топором все еще нет-нет да являлась ему во сне и он просыпался от собственного крика в холодном поту.

Когда к Владимиру Репьеву пришла Мирослава и, представившись частным детективом, сообщила, что хочет поговорить с ним о Фее с топором, он чуть по стенке не сполз.

– Откуда вы знаете, что я ее видел? – изумленно спросил он.

– Полиции об этом сообщили из больницы, в которой вы лежали. Врач и медсестра дали показания. Так что, несмотря на ваше отречение, ваш случай зафиксирован. Полиция выяснила, что вы распространяли БАДы, в интернете имеются жалобы на вас. Некоторые потом были удалены, так как по выходе из больницы вы бросились деньги потерпевшим возвращать.

– Они что, следили за мной?! – завопил Репьев.

На его крик выскочила из комнаты мать.

– Что случилось, Володенька? – женщина недовольно покосилась на Мирославу.

– Мама! Это ко мне пришли по делу! – в раздражении он махнул рукой.

И женщина тотчас скрылась с виду.

А Репьев уставился пытливым взглядом на детектива, ожидая ответа на свой вопрос.

– Почему сразу следили? Просто держали на контроле, – спокойно пояснила Мирослава. И проговорила: – Вы что, так и будете держать меня в прихожей? Где мы можем спокойно поговорить с вами?

Ему очень хотелось выставить за дверь эту настырную девицу. Но внутренний голос подсказал ему, что делать этого не следует. Детектив хоть и частный, но кто знает, какие неприятности она может ему устроить.

Поэтому, подумав полминуты, он все-таки проговорил:

– Пойдемте в мою комнату. Там нам никто не помешает.

– Отлично, – отозвалась она и прошла следом за ним, не забыв по-хозяйски выключить свет в прихожей.

Репьев отметил это про себя, и на душе у него почему-то стало полегче.

Когда они оказались в его комнате, он даже решил проявить толику гостеприимства и спросил:

– Может, вы хотите чаю или кофе?

– Нет, спасибо, – улыбнулась Мирослава, – я хотела бы сразу перейти к делу и побыстрее закончить его.

Владимир вздохнул, сел на застеленную кровать и уставился на свои переплетенные пальцы.

Мирослава тоже внимательно посмотрела на его пальцы и сказала:

– Знаете что, Володя, давайте вы мне все расскажете по порядку. Это сэкономит мое время и не заставит вас особо напрягаться.

– Хорошо, давайте, – согласился он и монотонным, можно даже сказать нудным голосом начал свой рассказ с того места, когда он пришел устаиваться на работу в «Заботу».

Мирослава слушала его внимательно, ни разу не перебив. А когда он закончил, спросила:

– Вы можете ее описать?

Он не спросил кого – ее, ведь и так понятно, о ком она спрашивает, и кивнул.

Репьев постарался как можно подробнее припомнить все детали одежды Феи. Он хорошо помнил ее искрящееся платье, туфли на высоких каблуках, красные перчатки и даже кокетливую шляпку на голове. Вот только черты ее лица почему-то выходили у него расплывчатыми. Наконец он выдал:

– Лицо у нее широкое! И нос картошкой!

– А глаза? – спросила Мирослава.

– Глаза сверлящие, – ответил Репьев.

– Большие или маленькие?

– Въедливые!

– Понятно. А большим в ее облике хоть что-то было?

– Было! – обрадовался Владимир. – Она сама большая! В смысле высокая и полная! И руки у нее большие!

– Вы так хорошо рассмотрели ее руки?

– Одну руку, – смущенно признался парень, – ту, которой она топор придерживала.

– А на ноги вы не обратили внимания? – спросила Мирослава.

– Обратил! Они тоже были большие. И туфли у нее блестели.

– Отлично, – похвалила его детектив и спросила: – А вы уверены, что это была женщина?

– А кто же еще?! – изумленно воззрился на нее парень. – Она была в женском платье! С кудрями!

– Ах, так все-таки с кудрями? – ободряюще улыбнулась ему детектив.

– Да, с кудрями. А я что, не говорил об этом?

– Нет. Так, может быть, вы вспомните и цвет кудрей?

– Они были какие-то непонятные, как будто грязные.

– В смысле грязные? Немытые?

– Я не знаю, мытые они или нет, – почему-то обиделся парень, – я к ней не принюхивался, хотя от нее и несло духами!

– Какими духами?

– Не знаю!

– Хорошо, вернемся к волосам: почему они показались вам грязными?

– Потому что напоминали то ли ржавчину, то ли землю, перемешанную с осенними листьями.

– Осенние листья, потеряв позолоту, тоже выглядят как ржавчина.

– Ну да, наверное, – согласился Владимир, – точнее я описать не смогу.

– А голос у нее какой?

– Грудной, наверное.

– Опять «наверное»?

– Я в тональности голосов не разбираюсь, я что, музыкант вам, что ли, или певец?

«Ты балбес», – подумала про себя Мирослава, но вслух этого не произнесла. Вместо этого спросила:

– Может, вы запомнили, какие у нее губы?

– Нет, – покачал он головой, – губы не запомнил. Зато запомнил подбородок.

– И какой же у нее был подбородок?

– Мягкий и округлый. И добавить к этому мне больше нечего! Не пытайте меня, пожалуйста, – проговорил он с мольбой.

– Хорошо, – ответила Мирослава, поднимаясь со стула, на котором сидела, – проводите меня, пожалуйста, до двери.

Владимир Семенович Репьев с плохо скрываемой охотой выполнил ее пожелание. Он был доволен, что она ушла, а Мирослава была довольна рассказом Владимира Репьева, так как ему удалось довольно подробно описать Фею с топором.

Разместившись за рулем своей «Волги», детектив достала блокнот и обыкновенную шариковую ручку и старательно записала все, что считала нужным. Лишь после этого ее автомобиль покинул двор, в котором жила семья Репьевых.

Глава 4

Игнат Лаврентьевич Дубцов проснулся ближе к полудню. Голова его трещала с похмелья. Решив, что ему срочно нужно похмелиться, он, пошатываясь, отправился на кухню, где в холодильнике специально для таких случаев стояла бутылка холодной водки. Еще не доходя до кухни, он прочувствовал, что, несмотря на головную боль, в животе у него урчит от голода.

Игнат машинально втянул воздух ноздрями, едой не пахло.

«Куда подевалась эта чертова баба? – подумал он с быстро нарастающей злобой о своей жене Агнии. – Неужели эта тварь еще дрыхнет?! Ну сейчас я ей покажу!»

Он совсем уже было собрался повернуть в сторону спальни, где жена в последнее время спала одна. Сам Игнат предпочитал спать вольготно раскинувшись на большом диване в столовой.

Не сделав и пары шагов, Игнат затормозил.

«Нет, – решил он, – сначала надо выпить».

Достав из холодильника бутылку, он раскупорил ее и стал жадно пить прямо из горла. Прохладная и в то же время в меру обжигающая жидкость приятно щекотала гортань и оживляла каждую жилку, каждую часть его тела.

Выпив чуть меньше половины бутылки, Игнат счел, что пора бы уже преподать жене урок, напомнить ей о том, что вставать она должна ни свет ни заря и быть всегда готовой подать мужу еду и угодить по другой надобности.

Он самодовольно хмыкнул.

Дойдя до двери спальни, он бухнул по ней кулаком и крикнул:

– Агнешка! А ну вставай! Корова ленивая!

Жена не отозвалась, чем еще больше разозлила Игната.

– Ну, курва! – закричал он рывком, распахивая дверь. – Пеняй на себя!

Ворвавшись в комнату, Игнат застыл на месте и обвел помещение недоуменным взглядом. Жены в спальне не было, и более того, было видно невооруженным глазом, что постель с вечера не разбиралась.

«Неужели эта потаскушка сбежала?» – вихрем пронеслось в его голове.

То, что жена была ему всегда верной, им в расчет не бралось. Игнат испытывал особое извращенное удовольствие, обзывая жену самыми грязными словами. Безответность Агнии то радовала, то бесила Игната. Подсознательно, не признаваясь в этом даже самому себе, Игнат боялся только одного – что Агнии надоест терпеть и она уедет в Вологду к своей немолодой уже матери и старому отчиму.

Агния говорила мужу, что ее отчим, несмотря на возраст, оставался крутым мужиком. В свое время Игнат удивился, что мать с отчимом не приехали на их свадьбу, он даже пытался выспросить у невесты почему. Но Агния замкнулась в себе, как устрица в раковине, и твердила одно и то же: «Так надо».

«Надо, так надо», – подумал в конце концов Игнат и, плюнув на сложности жены в отношениях с родственниками, не стал больше заморачиваться. А потом и вовсе решил, что ему это только на руку: Агнии некому будет пожаловаться на побои мужа.

А бить жену Игнат начал еще во время медового месяца, который молодые решили провести на природе. Точнее, в заброшенной деревне, в старом доме тетки, доставшемся Игнату по наследству.

Игнат решил, что медовый месяц не помешает ему отремонтировать дом и разбить грядки.

Все бы хорошо, но Игнат, к своему величайшему неудовольствию, узнал, что его молодая жена не способна ни дров нарубить, ни печь разжечь, ни готовить в печи.

Короче, неумеха. И Игнату пришлось, засучив рукава, не только дом ремонтировать, но и учить городскую белоручку уму-разуму.

Начал он свою науку с оплеух, но молодая жена повела себя неправильно: она обижалась и плакала. Тогда Игнату пришлось перейти к более действенным мерам. И вскоре ни один день не проходил без того, чтобы на теле Агнии не появлялись новые синяки.

Игнат вошел во вкус. Слезы жены казались ему сладкими, как амброзия.

Особенно он любил с Агнией мириться после бурных скандалов с рукоприкладством. Примирением сам Игнат называл секс с женой сразу после побоев. Его возбуждали синяки на ее теле, кровоподтеки и нередко до крови разбитые губы.

В городе продолжилось все то же самое, только днем в будни Игнат уходил на работу. Агнию же он принудил написать заявление об уходе накануне свадьбы.

До замужества Агния проработала четыре года медсестрой в стационаре, куда пришла сразу же после окончания медучилища. Девушка планировала поступать в медицинский институт, но тут, как на грех, повстречала Игната и влюбилась в него без памяти. У Игната была весьма интересная наружность, к тому же он красиво за ней ухаживал, водил ее в кафе и кино, дарил цветы и конфеты. Обещал достать с неба звезду. Но звезду он ей так и не принес. Зато однажды достал из-за пазухи маленькое колечко с маленьким же бриллиантом и попросил Агнию стать его женой.

Девушка ответила согласием, не раздумывая ни минуты. Более того, от радости она бросилась Игнату на шею. Свадьбу не стали откладывать в долгий ящик, тем более вопрос о крыше над головой перед молодыми не стоял. У Игната была двушка в спальном районе, которую еще деду дали на заводе, где он проработал всю жизнь. Но деда, как и бабушки Игната, уже нет в живых, а родители смолоду живут в Улан-Удэ. И возвращаться на малую родину не собираются. Так что Игнат – полный и единоличный хозяин дедовых хором. Правда, Агнию он после долгих раздумий все-таки прописал к себе, решив, что жену он, как и квартиру, приватизировал, заключив с ней официальный брак. И теперь эта бездомная бродяжка обязана ему по гроб жизни.

То, что Агния никогда не была бездомной бродяжкой, Игната не смущало. Он прекрасно знал, что девушка сначала жила в общежитии медицинского института, а потом снимала квартиру. Половину стоимости съема оплачивал стационар.

Когда Агния подала заявление об увольнении, ее долго уговаривали не делать этого не только старшая сестра, но и главный врач. Девушка была старательной, ее любили больные, многие из них старались попасть на уколы только к ней. Ладила она и с родственниками пациентов, всегда могла найти доброе слово, утешить и подбодрить. С коллегами у Агнии тоже были ровные отношения, ни с кем она не ссорилась, начальству не дерзила. Да и медсестрой к этому времени она уже была опытной.

Нянечка тетя Катя вдалбливала Агнии:

– Девочка моя, не дури! Нельзя женщине в наше время с работы уходить. На что ты себя обрекаешь? Это последнее дело – смотреть из рук мужика. А если он заведет полюбовницу, а то и вовсе бросит тебя с малым дитем на руках, – убеждала многое повидавшая в жизни пожилая женщина.

Но Агния отвечала, улыбаясь:

– Что вы, тетя Катя, мой Игнат не такой!

Разве могла она тогда представить, что ее такой заботливый и обходительный жених, едва став мужем, примется бить ее смертным боем.

Агния все терпела, смирилась, считая, что идти ей некуда. Не становиться же и впрямь бродяжкой.

Агния знала, что если она попросится обратно на работу, то ее примут с удовольствием. А узнав о ее беде, пожалеют, обогреют и даже, может быть, приютят.

Но идти в стационар она стыдилась. И некому было разъяснить молодой женщине, что это ложный стыд.

Не найдя жену в спальне, Игнат бросился в прихожую, думая, что найдет на вешалке отсутствие пуховика жены; полусапожки ее он тоже не надеялся найти на месте.

Но, не успев еще включить свет, он наткнулся на что-то распластанное на полу.

Выругавшись, Игнат потянулся к выключателю – щелчок, и зажегся свет. Прямо посередине узкой прихожей лежала Агния.

– Ты чего это тут разлеглась?! – закричал Игнат и, совсем озверев, пнул жену под ребра. – Муж, понимаешь ли, голодный! Время к обеду. А эта лентяйка даже завтрак не потрудилась приготовить.

К непомерному изумлению Игната, жена никак не отреагировала ни на его крик, ни на удар ногой под ребро.

«Спит она, что ли? – подумал Игнат, и тут в его извращенное сознание прокралась крамольная мысль: – А не отпила ли Агния водки из его бутылки? Вот теперь и прохлаждается в прихожей».

– Ах ты, зараза! – вознегодовал он, распаленный собственными подозрениями.

Злость его была настолько велика, что он подхватил жену с пола и встряхнул изо всей силы. Но Агния и после этого осталась безмолвной, она даже ни разу не пошевелилась. Просто висела в его руках, как тряпичная кукла. И тогда он заподозрил неладное:

«Уж не отбросила ли она коньки, чтобы как можно сильнее досадить мне? Так и есть! Эта гадюка, кажется, и не дышит».

Он положил жену обратно на пол, стал на колени и приложил ухо к груди женщины.

Агния дышала. Слабо, но дышала. Игнат, почувствовав некоторое облегчение, стал хлестать жену по щекам, надеясь таким образом привести ее в чувство. Но голова Агнии моталась из стороны в сторону, а глаза ее не открывались.

Игнат не поленился сходить на кухню и принести графин с водой, который он и вылил до последней капли на жену. Но Агния по-прежнему не подавала признаков жизни.

– Придется звонить в скорую, – пробормотал себе под нос Игнат, – а то эта сволочь сдохнет, а я окажусь крайним.

Скорая приехала на удивление быстро. Врачи не стали спрашивать, что произошло с молодой женщиной, просто погрузили Агнию на носилки и увезли с собой в неизвестном направлении.

Когда Игнат опомнился и с криками: «Эй! Эй! Вы куда?» – выбежал на улицу, он успел увидеть только мигнувшие на повороте задние фары.

– Черт! – выругался он вслух и задал в пустоту риторический вопрос: – Кто мне теперь жрать приготовит?

После чего вернулся в свою опустевшую квартиру. Помаявшись несколько минут, он попробовал приготовить себе глазунью, но руки его отчего-то тряслись, и оба яйца вместо сковороды хлопнулись на пол. Вдобавок ко всему, пытаясь затереть тряпкой яичную массу, он наступил на скользкие брызги и грохнулся, сильно треснувшись лбом о ножку кухонного стола. При этом Игнат, опять же, недобрым словом помянул увезенную на скорой жену:

«Это она во всем виновата! Только она! Проползла ядовитой змеей в мою жизнь – и все насмарку».

Кое-как все-таки подтерев пол, он поставил на плиту чайник. Полез в холодильник, отрезал шмат сала и уложил его на горбушку ржаного хлеба, посыпанного чесноком. Это и был его то ли обед, то ли завтрак.

После чего Игнат решил не заморачиваться с приготовлением еды, отправился в магазин и накупил целый пакет всего того, что можно было есть не разогревая.

На этом его мучения не закончились. Оказалось, что у него нет чистого белья. Он привык приходить с работы и бросать одежду в корзину, уверенный в том, что Агния все перестирает. Без Агнии же корзина быстро наполнилась, а полки и ящики в шкафу, где хранилось чистое белье, опустели.

Он попробовал включить стиральную машинку, но эта металлическая предательница оказалась такой же лентяйкой, как и ее хозяйка, и работать без Агнии категорически не желала.

Плюнув на машинку и обругав ее всяческими непотребными словами, Игнат опрокинул корзину и высыпал все ее содержимое на пол. После чего, брезгливо сморщив нос, он стал выбирать из кучи грязного белья то, что, на его взгляд, показалось ему не слишком грязным.

Потом он снова думал об Агнии и ругал ее за то, что она специально отучила его жить самостоятельно.

«Лежит теперь, как барыня, на белой простыне, – с ненавистью думал он, – и ждет, когда я на карачках приползу к ней и буду умолять вернуться поскорее и наладить развалившийся быт. Но ничего у нее не выйдет! – думал он мстительно. – Не дождется!»

И тут Игнат некстати вспомнил, что сначала о нем заботилась его бабушка, а когда ее не стало, заботиться стала соседка, дружившая с бабушкой, баба Варя.

Игнат время от времени приплачивал старушке, снабжал кое-какими продуктами. А потом у него появилась Агния, надобность в бабе Варе отпала, и он заявил старушке, чтобы она к ним больше не шлялась.

Старушка, видно, затаила обиду, теперь самое время с ней помириться.

Но тут он вспомнил, что что-то давно не видел соседку.

«Уж не померла ли она?» – забеспокоился Игнат и пошел навестить соседку.

Дверь ему открыл бородатый мужик, грозно сверкнул нерусскими глазами и спросил на чисто русском языке, чего ему надо.

Игнат сказал, что он пришел навестить бабу Варю.

– Хватился, – усмехнулся мужик, – она здесь уже три года не живет.

– Померла?

– Почему сразу померла? – удивился мужик. – Съехалась с дочерью и теперь живет в другом городе.

– А как же я? – глупо спросил Игнат.

– А ты иди проспись, – посоветовал ему мужик и закрыл перед носом Игната дверь.

Пришедшая в себя к вечеру Агния обнаружила, что она лежит на кровати в абсолютно неизвестном ей помещении.

Женщина не сразу поняла, что ее рука в гипсе и вся она как будто спелената.

– Лежите спокойно, милочка, – донесся до нее ласковый женский голос, – у вас сломана рука и два ребра треснуты.

– Где я? – спросила Агния.

– В больнице. У вас есть родственники?

– Нет, – почему-то ответила Агния.

– А кто тот мужчина, что вызвал скорую?

– Чужой, – глухо вырвалось из груди молодой женщины.

– Чужой, так чужой, – равнодушно прозвучал женский голос, не имея намерения волновать больную. – Но может, у вас есть кто-то, кому можно позвонить, чтобы он навестил вас?

Агния вспомнила номер телефона бабы Кати и тихо заплакала.

– Ну-ну, – сказала женщина в белом, подошла поближе и осторожно погладила оставшуюся неповрежденной руку Агнии.

– Ко мне может прийти баба Катя, – тихо сказала Агния. – Наверное, может прийти, – добавила она еще тише.

– Вот и хорошо, – женщина ободряюще улыбнулась, – вы помните номер ее телефона?

– Помню, – и Агния назвала цифры мобильника санитарки.

Медсестра, а это была именно она, не откладывая, позвонила по продиктованному номеру и спросила:

– Баба Катя?

– Кому и баба Катя, а кому Екатерина Ивановна. Кто это говорит?

– Вам знакома молодая женщина по имени Агния?

– Ну…

– Так вот, она и дала мне номер вашего телефона. Она лежит у нас в отделении.

– Что с ней? – испуганно воскликнула сердобольная старушка.

– У нее сломана рука и повреждены ребра. Я уже не говорю о многочисленных синяках и ссадинах на всем теле.

– Я сейчас приеду! Назовите адрес.

Получив адрес, Екатерина Ивановна тотчас отпросилась с работы и бросилась навещать Агнию.

Застав свою любимицу истерзанной и безвольной, она села рядом с ее кроватью на стул и залилась было слезами. Но к ней тотчас подошла медсестра и строгим голосом сказала:

– Вы расстраиваете больную.

– Я не буду, не буду, – засуетилась пожилая женщина и, достав из кармашка белоснежной блузки такой же белый платок, стала поспешно утирать слезы.

А Агния почему-то впервые за долгое время улыбнулась, закрыла глаза и заснула долгим целительным сном.

Баба Катя будить ее не стала. Просто сидела и смотрела на ставшее умиротворенным лицо молодой женщины.

Лечащий врач Агнии вошел в положение своей пациентки и ее добровольной опекунши и позволил Екатерине Ивановне находиться при Агнии.

Баба Катя быстро освоилась в отделении, подружилась с медперсоналом, особенно младшим. Вскоре медсестрички и санитарки считали ее своей.

А когда Агнии стало немного лучше, заявилась полиция, получившая сообщение из больницы, и стала задавать молодой женщине разные вопросы:

– Вы ведь замужем за Игнатом Лаврентьевичем Дубцовым?

– Да, – пролепетала молодая женщина.

– Это он вас так покалечил?

– Нет-нет, – стала привычно отпираться Агния.

– Пока вы тут валялись почти что без памяти, – сообщил следователь, – мы наведались к вашему мужу и опросили соседей.

– Они ничего вам не могли сказать! – всхлипнула Агния.

– Могли, не могли. Но кое-что сказали. Вы скрывали свои побои, но синяки, гражданка Дубцова, не так-то легко скрыть от любопытных глаз. К счастью, в вашем подъезде имелось сразу несколько таких полезных для полиции пар глаз. От них нам стало известно, что муж вас разукрашивал почти что постоянно. Сказали ваши соседи и то, что вы всегда выглядели напуганной, ходили вдоль стен, точно тень какая-то. Соседи за стеной и снизу не стали скрывать, что характер у вашего мужа буйный. По-видимому, все свое недовольство жизнью он вымещал на вас. И если бы только словесно. Соседи слышали не только его ор, грохот падающей мебели и звон разбивающейся посуды, но и ваш плач и стоны.

– Простите, – прошептала Агния.

– За что? – удивился следователь.

– Я старалась стонать и плакать тихо, чтобы не беспокоить соседей, – ответила Агния.

– Гражданка Дубцова! – возвысил голос следователь. – Вы соображаете, что вы говорите?!

– Соображаю, – почти прошептала в ответ молодая женщина.

– А по-моему, нет! Ваш муж орал так, что стены, по словам опять-таки же ваших соседей, ходуном ходили, а вы мне тут сообщаете, что вы плакать старались шепотом! Вы в своем уме?

– Вы тут не очень-то распоряжайтесь, – проговорила просочившаяся в палату баба Катя. – Ишь, раскомандовался он.

– А вы, вообще, кто такая? – переключил на нее свое внимание следователь.

– Я ее родственница! – не моргнув глазом солгала баба Катя.

– Хороша родственница! – возмутился полицейский. – Ее племянницу, – почему он решил, что Агния ее племянница, непонятно, тем не менее он гремел чуть ли не на всю палату, – муж бьет смертным боем. А она ни гу-гу.

– Я не знала, – призналась баба Катя с тяжелым вздохом раскаяния.

– А синяков вы тоже не видели? – не без ехидства поинтересовался следователь.

– Точно так, не видела, – покаялась Екатерина Ивановна.

– Тогда вам, бабуся, очки надо носить! Во такие! – и он руками показал размер очков.

– Кому бабуся, – не осталась в долгу баба Катя, – а вам Екатерина Ивановна! – для солидности она притопнула ногой.

– Товарищ полицейский, – попыталась заступиться за нее Агния, – баба Катя со мной не живет. И мы с ней долго не виделись. Она и вправду ничего не знала.

– Ну и родственнички пошли в наше время, – пробурчал следователь.

Но баба Катя в защите не нуждалась. Она сама пошла в наступление:

– Вы зачем сюда явились? Кто вас звал?

– Вызвала меня администрация больницы, так как они обязаны сообщать в полицию о таких криминальных случаях! – полицейский жестом указал на Агнию, натянувшую до подбородка простыню и переводившую взгляд загнанного в ловушку зверька с полицейского на Екатерину Ивановну и обратно. Между тем полицейский веско произнес:

– Гражданка Дубцова обязана написать заявление.

– Ничего она никому не обязана, – огрызнулась пожилая женщина и тут же добавила: – Но она напишет.

– Молодцом, бабуся! – похвалил ее полицейский.

– Я сейчас дам тебе «бабусю», – притопнула на месте ногой Екатерина Ивановна и пригрозила: – Как стукну по затылку!

– И сядете на пятнадцать суток при всем моем уважении к вашему преклонному возрасту, – беззлобно отозвался следователь.

Баба Катя хотела оставить последнее слово за собой и уже было раскрыла рот, но полицейский бесцеремонно перебил ее:

– Пока я оставляю потерпевшую в покое. Но под вашу личную ответственность! – он ткнул указательным пальцем в подбородок старушки. – А завтра я приеду примерно в это же время! И чтоб заявление уже было написано!

– Идите уже отсюда! – махнула на него баба Катя.

– Всего хорошего! – отбарабанил он и вышел из палаты.

Едва за ним закрылась дверь, как Агния горько заплакала.

– Тише-тише, деточка моя, – принялась утешать ее баба Катя. – А ведь он прав.

Агния замотала головой:

– Нет-нет, не стану я писать никаких заявлений.

– Дурочка ты моя, – Екатерина Ивановна села на край кровати Агнии и стала тихонько гладить ее по голове, как маленькую девочку.

Постепенно Агния успокоилась и прошептала:

– Я, баба Катя, не могу.

– Это еще почему? – удивилась женщина.

– Я боюсь.

– Чего?

– Игната. Он убьет меня!

– Убьет он тебя, если ты не напишешь на него заявления, – твердо проговорила Екатерина Ивановна. – Он почти что чуть не убил тебя! Ты чудом спаслась.

Баба Катя еще долго говорила, а Агния ее слушала, то вздыхая, то кусая губы, то тихо всхлипывая.

Так или иначе, но к утру заявление было написано. А ближе к обеду явился вчерашний полицейский, он осторожно заглянул в палату. Агния спала. А Екатерина Ивановна сидела на стуле и смотрела на дверь. Он и она увидели друг друга одновременно. Баба Катя приложила указательный палец к губам, призывая служивого соблюдать тишину. Полицейский послал ей вопросительный взгляд, и она утвердительно ему кивнула. Потом поднялась и чуть ли не на цыпочках вышла из палаты.

Когда Екатерина Ивановна оказалась в коридоре, полицейский спросил ее:

– Ну?

Она достала из кармана халата лист бумаги, он развернул его, прочитал, довольно кивнул. После чего показал бабе Кате большой палец, давая ей понять, что она большой молодец. И удалился.

Вечером Агния спросила:

– Баба Катя, а мое заявление еще у тебя?

– Нет, оно уже в полиции.

Агния бросила на нее испуганно-вопросительный взгляд.

– Пока ты спала, – пояснила Екатерина Ивановна, – пришел вчерашний полицейский и забрал его.

– Баба Катя, а где я теперь буду жить? – спросила молодая женщина печально.

– Жить ты будешь у меня! – твердо сказала Екатерина Ивановна.

– Но как же так? – Агния устремила на пожилую женщину большие, широко распахнутые глаза.

– А так! – ответила та. – Это уже решено.

Больше они не возвращались к этому вопросу.

Зато спустя какое-то время Агния спросила:

– А что они сделают с Игнатом?

– Надеюсь, что посадят, – ответила Екатерина Ивановна. – Но по мне, так таким сволочам, как твой муженек, руки отрубать надо!

Агния вскрикнула и прикрыла рот ладонью.

Ни одна из двух женщин в ту минуту не знали, что баба Катя накликала Игнату Дубцову судьбу.

И правоохранительные органы тут ни при чем. Они со своей стороны решили, что пока суд да дело, и оставили Дубцова под подпиской о невыезде.

Агнию после выписки Екатерина Ивановна, как и обещала, забрала к себе. И молодая женщина, поддавшись ее уговорам, подала на развод.

А ее история всплыла в интернете. Судя по всему, кто-то из младшего медперсонала отделения, где лежала Агния, проболтался блогерам.

* * *

Игнат Лаврентьевич Дубцов никак не ожидал, что Агния напишет заявление в полицию.

«Вот свинья неблагодарная, – думал он, – я проявил гуманность, вызвал ей скорую, а она на меня телегу накатала. Ну, погоди! – скрежетал он зубами от ненависти. – Еще и соседушки подсуропили! Сказали полиции, что он, Игнат, мол, такой-сякой, зверюга и деспот. И вообще, дебошир и хулиган. Передушу всех поодиночке! Пусть только попадутся мне в укромном месте темной ночью».

И тут, ко всему прочему, он узнал, что Агния подала на развод и что она к нему никогда больше не вернется. А он-то лелеял мечту, что отыграется на ней по полной программе, стоит ей только вернуться из больницы и переступить порог его квартиры.

В ту ночь Игнат никак не мог уснуть, он ворочался с боку на бок. Даже хотел встать и выпить пузырек корвалола. Водка в его холодильнике закончилась и из спиртовых настоек был только корвалол.

Он уже спустил одну ногу с кровати, как раздался звонок в дверь.

– И кого черт принес ночью? – проворчал он вслух, спустил с кровати вторую ногу и подумал злорадно: «Пойду открою, будет хоть кому морду набить».

Кулаки у него чесались сильно и уже долгое время. Но не об стену же их чесать. А тут такой случай!

И Игнат открыл дверь. Ничего не понимая, он пролетел через всю прихожую, больно стукнулся спиной о дверь кладовой. А потом чья-то мощная рука схватила его за шкирку и поволокла в гостиную.

– Ага, неплохо ты тут устроился, – прозвучал грубый женский голос.

От последовавшего за этим тычка Игнат приземлился в кресле и вытаращился на чудо света, представшее перед его глазами, которые тут же полезли на лоб. Да и как им было не полезть! Перед ним стояла женщина просто гренадерского роста. Ткань блестящего платья плотно обтягивала ее мощную грудь, а потом стекала каскадом складок вниз. Здоровенные ноги были втиснуты в переливающиеся туфли.

Игнат помотал головой и проделал путь глазами в обратном направлении. На голове у женщины была маленькая шляпка. Волосы тоже слегка поблескивали и тем не менее напоминали паклю.

«Она что, их три года не мыла?» – невольно подумал Игнат.

Но больше всего его поразил топор, который она держала на плече одной рукой и нежно поглаживала его другой. На обеих руках были красные длинные перчатки, отчего создавалось впечатление, что руки у незнакомки по локоть в крови. Но взгляд Игната притягивал топор.

«Откуда она его взяла?» – подумал Игнат. Ведь, когда он открыл ей дверь, топора вроде не было. Или был?

Потом ему пришло в голову, что ночная гостья могла вытащить его из своей огромной сумки, которая болталась у нее на другом плече.

– Ты кто? – спросил он охрипшим голосом и вдруг рассмеялся: – Прекрасное виденье!

– Я Фея с топором, – ответила гостья с достоинством.

– Чего пришла?

– Приготовила тебе сюрприз.

– Принесла водку? – попытался проявить смекалку Игнат.

– А вот и не угадал! – противно рассмеялась Фея.

«Мерзкая особа, – пронеслось в мыслях Игната, – сейчас я ее вытурю».

Он сделал попытку подняться с кресла.

– Сидеть! – рявкнула на него Фея и, подняв топор, взмахнула им, рассекая воздух.

«Да она маньячка», – испугался Игнат. До него только сейчас дошло, что это не розыгрыш и не сон.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – проговорил Игнат, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее.

Неожиданно из глубин подсознания всплыло воспоминание о том, что психов нельзя нервировать. А то, что перед ним сумасшедшая, он уже не сомневался. Какая же нормальная женщина будет по ночам разгуливать с топором и вламываться в квартиры мирно спящих граждан?! Он, Игнат, не спал, но это не меняет сути происходящего.

– Я уйду, – ответила Фея, – но сначала я покараю тебя.

– За что?

– За издевательства твои над беззащитной женщиной!

Игната поразила вспышка озарения:

– Так это Агния тебя прислала! – заорал он.

– Нет, твоя жена даже не подозревает о моем существовании.

– Тогда кто же?

– Рок.

– Какой еще рог?

– Рок, дурень, – недобро усмехнулась Фея, – то есть судьба. – Она сделала шаг в сторону его кресла.

– Не подходи! – заорал Игнат.

Но она подошла. Все, что он помнил из произошедшего за этим, – ослепляющий блеск молнии! И адская боль, от которой он потерял сознание.

Это уже потом, оказавшись в больнице с отрубленной рукой, он понял, что тогда перед его глазами блеснуло лезвие ее топора.

Врачи сообщили ему, что кто-то вызвал на его адрес скорую, предварительно позаботившись о свободном доступе в его квартиру. Игната нашли истекающим кровью и доставили в больницу.

Навестившей его почти незамедлительно полиции он сообщил, что к нему в квартиру ворвалась сумасшедшая баба с топором и отрубила ему руку.

– Она как-то назвала себя? – спросил полицейский.

– Да, она сказала, что она Фея с топором!

– Вы не поверили ей?

– Я давно не верю ни в фей, ни в гномов, ни в Дедов Морозов.

– Но это была женщина? – уточнил полицейский.

– Какая женщина?! Я же вам говорю, баба! Баба с топором.

– Почему же вы не сладили с ней?

– Я же вам русским языком говорю, что она сумасшедшая! А психи обладают страшной силой!

– Она не сказала, за что она отрубила вам руку?

– Не сказала, – соврал Игнат.

– Зачем вы открыли ей дверь?

– Я же не знал, кто там, – промямлил Игнат.

– А вы что, всегда по ночам открываете дверь всем, кто в нее ломится?

– Нет. Просто я оказался в таком положении, – его голос стал плаксивым.

– В каком?

– Меня бросила жена! Предала! Растоптала мои чувства! – Игнат неожиданно для себя зарыдал в голос.

– Мы разберемся, – пообещал полицейский.

Выйдя из палаты, он сказал поджидающей его медсестре:

– Какой артист пропадает!

– Мне он не очень-то напоминает Нерона, – ответила она со смешком.

Полицейский пожал плечами и, попрощавшись, удалился. Он был осведомлен о том, кто такой Игнат Дубцов, и о том, что он находится под подпиской о невыезде. О Фее с топором он тоже слышал. Сослуживцы строили разные версии. Полицейский пока не имел своей. Но не сомневался в том, что абы к кому Фея с топором не приходит.

Агния, конечно, не пришла к Игнату, хотя, когда она узнала о несчастье, приключившемся с ним, ее сердце екнуло. И ей стало жаль его. Но баба Катя строго запретила ей не только навещать Игната, но даже думать о нем.

Хотя кому дано контролировать чужие мысли, когда мы и со своими-то не всегда справляемся?

Мирослава, имевшая о Дубцове сведения как о муже-деспоте, избивавшем до полусмерти свою жену и потерявшем из-за этого руку, навестила Игната, можно сказать, по долгу службы. Сначала он совсем не хотел разговаривать с ней. Но потом, поверив в то, что она ищет Фею не для того, чтобы вынести ей благодарность, а чтобы призвать ее к ответу, рассказал ей все о визите этой злобной дамы.

Он смог дать какое-никакое описание. Вот только и Игнат Дубцов не заметил никаких особых примет, которые могли бы вывести детектива на след особы, занимающейся самосудом. Блестящее платье, сверкающие туфли на высоком каблуке, красные перчатки и даже волосы, кому-то напомнившие паклю, кому-то – ржавчину, ничего внятного не говорили. Можно надеть парик любого цвета, что же говорить об одежде?

Вот только большой рост, крупные руки и ноги большого размера могли навести на определенные мысли. Или же сбить с нужного направления поиска.

Агнию Ивановну Дубцову, жену очередного потерпевшего от топора Феи, она навещать не собиралась с самого начала. Зачем лишний раз тревожить и без того много претерпевшую женщину?

Мирослава только пометила на всякий случай в блокноте, что Агнию забрала к себе няня из стационара, в котором Дубцова трудилась до своего замужества.

Разговаривать с бабой Катей она пока тоже не собиралась. Морис одобрил ее решение, когда она поделилась с ним своими планами.

Глава 5

Павел Аркадьевич Голубков, можно сказать, родился с золотой ложкой во рту. Его отец – торговец средней руки, как он сам не раз подчеркивал, выбился в люди без чьей-либо помощи. Можно сказать, что так оно и было, если не считать крышу Семы Кривого в девяностые годы прошлого века. Но и крыша, и сам Сема давно канули в Лету. А богатство Аркадия Голубкова росло с каждым годом. Правда, и сам он не чурался работы и трудился не покладая рук, потому и дома бывал редко.

Однако ему повезло с женой. Несмотря на то что сам Аркадий красавец был хоть куда, в жены себе он выбрал девушку неприметную, зато по уши в него влюбленную. Так что его пышнотелая супруга Маргарита Никитична, хоть и не блистала красотой лица и длиной ног, зато характер имела покладистый. Никто никогда не слышал, чтобы Маргоша, как Аркадий ласково называл жену, бухтела и тем более повышала голос на мужа и детей.

Детей в семье было двое. Дочь Лидия была старше брата Павла на десять лет. Она росла девочкой беспроблемной и прилежной. От матери она унаследовала привычку все вопросы решать мирно и рассудительно. Красоту же, ум и целеустремленность унаследовала от отца. Лидия рано выпорхнула из родительского гнезда, поступив учиться в столичный институт. Там она сначала поселилась в общежитии, а потом перебралась на съемную квартиру. Денег на нее отец не жалел, хоть поначалу и был недоволен тем, что дочь выбрала не торговое дело, а науку. Но его жена Маргоша сразу благоразумно заметила мужу, что иметь дочь с ученой степенью для отца-коммерсанта весьма престижно. Аркадий тогда только хмыкнул:

– Марго, дорогая, о какой ученой степени ты тут толкуешь?

Жена на его насмешливый вопрос ничего не ответила, только загадочно улыбнулась и чмокнула мужа в его красивый греческий нос.

Лидия денег у родителей не просила, но и от присланных не отказывалась. Училась она не просто на отлично, а с упоением. От вечеринок в ночных клубах, дискотек и прочих отвязных мест, куда ее приглашали однокурсницы, весело проводившие время, отказывалась, от ухаживаний однокурсников отмахивалась. Ни на какие подколы и насмешки завистников и злопыхателей Лидия внимания не обращала. Она гордилась тем, что ведет себя, как некогда Михаил Ломоносов, которого во время его учебы изводили малолетние одноклассники, вместе с которыми ему, уже взрослому парню как-никак (было ему тогда уже двадцать лет), приходилось постигать азы науки. К тому же Лидия считала, что благодаря помощи отца ее не тяготила материальная сторона. Это Михаилу Васильевичу, как он писал много позже графу И. И. Шувалову, приходилось выживать на «один алтын в день», то есть на три копейки. Она же живет вполне комфортной жизнью.

Свободное время Лидия так же, как Михаил Васильевич, проводила за книгами в библиотеке. Не пренебрегая, конечно, возможностями интернета. Лидия все-таки была современной девушкой.

Тактика Лидии дала свои результаты. Ее отправили на стажировку в Германию. В этой тогда еще процветающей стране она не преминула посетить Марбург, где Ломоносов два года изучал физику, химию, металлургию, горное дело, литературу, иностранные языки; учился танцам, рисованию, фехтованию. Естественно, что Лидия не собиралась один в один копировать восхитившего ее еще в детстве ученого. У нее был свой путь. Но она, как и Ломоносов, решила начать собирать библиотеку и на сэкономленные деньги купила на немецком и французском языках книги таких не часто вспоминаемых в наше время авторов, как Анакреон, Сафо, Вергилий, Сенека, Овидий, Марциал, Цицерон, Плиний Младший, Помпей, Эразм Роттердамский и некоторые другие. От дальнейших покупок ее останавливала мысль о тяжести перевозки своих сокровищ в Россию.

Заехав как-то в Дюссельдорф, Лидия вспомнила, что именно здесь Ломоносов, как писал он сам, «показался пруссакам годною рыбою на их уду» и был насильно завербован в прусскую армию. Оказался в казарме в Везеле, прослужил несколько недель, прежде чем бежал, и прибыл через Арнгейм в Утрехт, потом в Гаагу и, наконец, в Амстердам, а оттуда морем в Россию.

Лидии такие превратности судьбы не грозили. После стажировки она благополучно вернулась домой вместе с приобретенными книгами.

Целеустремленность Лидии и ее усердие принесли свои благие плоды, и она нашла место, где смогла с успехом воплощать в реальность свои научные идеи.

Лидия была девушкой рассудительной и, несмотря на свои научные амбиции, она не надеялась, что через несколько лет какой-нибудь современный писатель скажет о ней примерно то же, что сказал А. С. Пушкин о М. В. Ломоносове: «Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом».

Нет, она не страдала звездной болезнью и пупом земли себя не считала, хотя к тридцати двум годам написала и с блеском защитила не только кандидатскую, но и докторскую диссертацию.

Так что Маргоша Голубкова оказалась права, и муж ее Аркадий не только гордился дочерью, но и при случае любил козырнуть дочерними заслугами, считая, что достигла их Лидия не без отцовского участия.

Лидия Голубкова, зная о гордости отца за нее со слов матери, не возражала, всего лишь благодушно улыбалась. Она, несмотря на все свои степени, оставалась хорошей дочерью и искренне любила обоих своих родителей.

А вот родившийся десятью годами позже ее брат Павел не спешил радовать родителей своими успехами.

Несмотря на то что Павел с детства был увальнем и обожал лениться, он умудрялся еще и проказничать. То поменяет местами соль с сахаром, то добавит в коньяк отца шампуня, то уснувшему после обеда охраннику разукрасит нос ярко-красной краской. Чем старше становился Павел, тем менее безобидными становились его выходки. Когда он учился в начальных классах, родителей постоянно вызывали в школу. Ни увещевания, ни угрозы не работали.

Излечили парня его одноклассники, случилось это в девятом классе. Учебный год подходил к завершению. Уже май был на носу. В воздухе разливался дразнящий аромат лопающихся тополиных почек, на городских прудах проснулись лягушки и развлекали своими песнями жильцов близлежащих домов. Уже и некоторые птицы вернулись из теплых стран. А те, что зимовали в городе, подумывали о возвращении на природу, в городские парки и скверы.

У Павла с утра было превосходное настроение. Ну как же иначе, ведь у Вальки Попцова сегодня был день рождения. Его сознательные родители до позднего вечера освободили хату, позволив сыну устроить вечеринку и пригласить на нее всех своих одноклассников. Все, что требовалось для веселого праздника, было куплено и приготовлено родителями заранее.

Одноклассники, в свою очередь, заранее примерно целый месяц шушукались, советуясь друг с другом, что же такое подарить Вальке, чтобы он запрыгал от радости. В конце концов решили вскладчину купить ему велосипед, о котором он мечтал, не особо скрывая свои грезы об этом средстве передвижения. Как решили, так сделали.

Павел тоже решил приготовить Вальке сюрприз и, потирая мысленно руки, надеялся, нет, вернее, был уверен, что его прикола Валька не забудет до конца своих дней.

Попцов, может, и впрямь не забыл бы его, если бы одноклассники, зная характер Павла, не решили обезопасить праздник друга от неприятностей. А заодно и проучить самого Павла.

В одну из доз алкоголя, предназначавшегося ему, хоть и считалось, что на праздничном столе старшеклассников алкоголя не будет, по крайней мере, в этом клятвенно заверил родителей именинник, был добавлен сонный порошок. И Павел вырубился прямо за столом. Все вокруг веселились как ни в чем не бывало, а ближе к вечеру девчонки остались убирать со стола, мыть посуду и вообще устранять следы далеко не детского праздника. А парни погрузили Павла на машину одного из одноклассников, которую он позаимствовал без спроса у своего отца, и поехали в сторону выезда из города.

Через полтора часа они оказались у ворот кладбища, на котором уже давно никого не хоронили. Ворота были закрыты. Но это никого не смутило. Из багажника достали складную лестницу, с ее помощью несколько ребят залезли на забор, другие снизу подали им безмятежно похрапывающего Павла. Ребята опустили его вниз. Яму, в которую они собирались его положить, двое из одноклассников присмотрели заранее. Это была старая провалившаяся могила. В нее они и опустили Павла, забросав его сверху старыми листьями и ветками. Похихикивая, все удалились с места своего безобразия.

Павел проснулся глубокой ночью. И сначала ничего не понял. Потом до него начало доходить, что с ним случилось что-то ужасное. Он поначалу онемел от страха и молча разгреб и сбросил с себя весь валежник.

Когда он выбрался на поверхность, волосы на его голове встали дыбом. Несмотря на май, ночь была холодной и темной. Ни луны тебе, ни звезд. И все-таки быстро привыкшие в темноте глаза Павла рассмотрели покосившиеся кресты вокруг него. У него прорезался голос, и он закричал что было мочи!

Но все напрасно. На его крик отозвались только заухавшие в отдалении совы и прилетевшие поближе вороны. В них-то Павел и стал кидать, поднимая с земли, все, что попадалось под руку.

Его воспаленное воображение принялось рисовать ему вылезающих из могил вурдалаков, и он бросился бежать сломя голову. Обо что-то спотыкался, в чем-то запутывался, но, поднявшись, снова несся вперед, не переставая орать.

Добежав до какой-то избушки и увидев мерцающий в ней огонек, он не стал искать дверь, принялся стучать в окно.

– Спасите меня! – кричал он при этом. – Помогите!

Тут он услышал, как сбоку открывается скрипучая дверь, и метнулся в ту сторону. В проеме двери стоял человек небольшого роста. В руках у него был фонарь. От самого человека разило алкоголем. И это успокоило Павла. Ведь всем известно, что мертвые не пьют.

– Ты кто? – спросил его человек.

– Я Паша. А ты?

– Я сторож Яков Никифорович. Ты чего, Паша, тут делаешь?

– Я и сам не знаю, – ответил Павел, – впустите меня, пожалуйста, внутрь.

– Входи! Да ты, никак, весь дрожишь. Как ты тут оказался?

– Я не знаю.

– Как то есть не знаешь? – недоверчиво спросил старик.

Теперь Павел разглядел, что деду никак не меньше семидесяти лет.

– Дедушка… – жалобно проговорил он.

– Какой я тебе дедушка?! – возмутился старик. – Яков Никифорович я. А ты, случаем, не от шайки какой отбился? – голос его стал подозрительным.

– Дедушка! Что вы такое несете?! – вырвалось у Павла. – Простите! Яков Никифорович! Какая шайка! Я в школе учусь! Девятый класс заканчиваю! Вы чего, не видите по мне, что ли?

– По тебе увидеть ничего невозможно, – усмехнулся старик и включил электричество, которое, оказывается, в его халупе имелось.

После чего он подвел парня к какому-то дряхлому шкафу, отворил его и ткнул пальцем на зеркало, размещавшееся на дверце.

Павел посмотрел и отшатнулся, испугавшись самого себя. Из глубины зеркальной на него смотрело какое-то страшилище! Грязная, изорванная одежда. В волосах, все еще стоявших дыбом, то ли от страха, то ли уже от набившегося в них мусора, виднелись обрывки траурных лент и поломанные стебли искусственных цветов. На лице запеклась кровь. Руки тоже все были в царапинах и порезах.

– На тебя напали? – спросил старик.

– Нет, – помотал головой парень. – Вернее, я не помню.

– А что ты помнишь?

– Я пришел на день рождения к своему однокласснику и там выпил.

– Хорошо ты там, видать, выпил, – усмехнулся Яков Никифорович.

– Всего одну рюмку, – сказал Павел.

– И ты хочешь сказать, что тебя с одной рюмки так развезло, что ты ничего не помнишь? – недоверчиво спросил мужчина.

– Я сам не знаю почему, я то ли заснул, то ли потерял сознание.

– А где же твои дружки и подружки?

– Какие дружки и подружки? – не сразу понял Павел.

– Так ты что, один, что ли, день рождения одноклассника отмечал?

– Нет, зачем же один?! Нас много было. Мы все собрались у Вальки Попцова.

– Как же ты один на кладбище оказался?

– Да не знаю я! – заорал Павел. – Отстаньте от меня! К тому же у меня сотовый пропал.

– Не иначе как покойники поживились, – хмыкнул старик.

– Дедушка! Прошу вас не ерничайте! Дайте мне свой мобильник!

– Зачем?

– Домой позвоню, чтобы за мной родители приехали! Мне же домой надо!

– Ты что же, решил родителей в гроб вогнать? – спросил Яков Никифорович.

– Нет. С чего вы взяли? – испуганно спросил Павел.

– А с того! Если они тебя таким увидят, их сразу кондратий приобнимет. Да еще в этом месте, – сторож широким жестом обвел свои владения, находящиеся за окном.

– Что же мне делать? – растерянно спросил Голубков.

– Иди помойся. Правда, горячей воды у меня нет. Но ничего, холодной помоешься. Потом «объйодим» тебя, – сказал старик.

– Что значит – «объйодим»? – не на шутку перепугался Пашка.

– Раны твои йодом обработаем. Я бы, конечно, с удовольствием тебя обмазал зеленкой, да, опять же, родителей твоих жалко. Что они подумают, увидев зеленого сына? Так что валяй мыться. Одежонку свою не забудь простирнуть. Правда, она у тебя превратилась в лохмотья. Но не голым же тебе домой отправляться.

Пашка сделал все, как ему велел сторож. Когда он вошел в халупу, его ждала широченная рубашка, неизвестно с чьего плеча, и гамаши на веревочке вместо пояса. Все это пахло нафталином так, словно только что было вынуто из сундука их соседки по даче дряхлой старухи Степаниды. Он еще мальчишкой в тот сундук заглядывал, и противный запах врезался ему в память. Но затрапезный наряд был сухим, в отличие от его собственной, превратившейся в лохмотья одежды. Поэтому Павел надел и рубаху, и гамаши. И от чая с вареньем и сухарями не отказался. Его одежда сушилась у буржуйки на веревке.

– Мобильник дайте, – снова напомнил Павел.

– Дам я тебе мобилу, дам, – отмахнулся сторож и куда-то ушел.

Не было его минут сорок. Вернувшись, он потрогал одежду Павла, пробормотал:

– Влажная еще. – Тем не менее снял с веревки, кое-как зашил при помощи штопальной иглы и вдетой в нее грубой нити. И скомандовал: – Но все равно надевай. Поехали, пока не совсем рассвело.

– Куда? – удивился парень.

– По шоссе в сторону города.

– Зачем?

– Ты что, совсем дебил? – рассердился сторож. – Ты родителей своих на кладбище вызывать собрался?

– Я об этом не подумал, – признался Голубков.

– А думать, парень, нужно, – старик выразительно постучал костяшками пальцев по лбу. И снова направился к выходу из своей халупы.

Павел поплелся за ним. Выйдя наружу, они пошли гуськом по узенькой, с обеих сторон обросшей высокой травой тропинке. Таким макаром дошли до ворот. Сторож достал из кармана почти насквозь проржавевший ключ и открыл им ворота. После чего, оставив Павла одного, свернул в сторону и пошел вдоль забора по щебневой дороге.

Куда он пошел, Павел не знал. Но обратно он вернулся на старой раздолбанной «копейке». Приоткрыл дверь и велел:

– Залезай.

Когда они отъехали от кладбища на приличное расстояние, сторож дал ему телефон со словами:

– Теперь звони.

И Павел позвонил. Объяснять родителям он ничего не стал, просто просил приехать за ним и сказал куда.

Когда он возвращал старику телефон, тот посоветовал:

– Я бы на твоем месте не стал говорить родителям про кладбище. Если ты, конечно, не собираешься заявлять в полицию.

– Какая полиция?! – отмахнулся Павел. – Кто мне там поверит? Скажут, что наркотиков объелся и мне все привиделось. А то еще хуже – врачей вызовут, – Павел покрутил пальцем у виска.

– Дело говоришь, – согласился старик. – Тогда скажи, что после дня рождения пошел погулять, был нетрезв, заблудился. И тут на тебя напали, избили и ограбили.

– Так и скажу, – согласился Павел.

Когда отец с матерью приехали к тому месту, где стояла «копейка», Павел вылез из машины и нырнул в отцовскую крутую тачку.

Что там он говорил родителям, Яков Никифорович не слышал. До его ушей доносились только женские всхлипывания и мужское ворчание.

Старик догадался, что всхлипывает мать Павла, а ворчит отец. Он уже собрался было трогать свою «копейку» с места, как из джипа выбрался мужчина и замахал перед лобовым стеклом руками. Потом он подошел к двери со стороны водителя.

Яков Никифорович подумал, что отец парня хочет поговорить с ним, и открыл дверцу. Но тот молча положил ему на колени пачку купюр и, не говоря ни слова, вернулся к своей машине, забрался в нутро заграничного зверя и умчался прочь.

Старику стало обидно, что парень с ним не попрощался, но он подумал про себя: «Обойдусь. А деньги пригодятся».

Родителям Павел сказал то, что ему посоветовал сказать сторож. И они ему поверили.

Одноклассники сделали вид, что ничего знать не знают.

Пряча ухмылки, они спрашивали:

– Паша! Куда ты подевался?

– Скучно мне у вас стало, вот и ушел проветриться, – огрызался Павел.

– А мы-то тебя обыскались! Ты бы хотя бы предупредил.

– Обойдетесь.

Говорят, что горбатого могила исправит. Нельзя сказать, чтобы она исправила Павла. Исправить не исправила, но все-таки вести себя он стал осмотрительнее.

Школу он закончил на тройки с несколькими четверками. На поступление в вуз баллов не хватило. Но это на бюджетный факультет.

Отец не поморщившись пристроил его на платное отделение и тянул до завершения университета, виртуозно подмазывая сдачу сессий сына взятками. Потом пристроил сына тем же способом в коммерческую организацию. Но утруждать себя работой Паша не привык, поэтому свои обязанности выполнял спустя рукава. Бо́льшую часть рабочего дня он проводил в соцсетях. Это не понравилось владельцу фирмы, умеющему считать свои деньги. Поэтому он, не обращая внимания на приятельские отношения с его отцом, выставил Пашу за дверь, правда выплатив ему достойное выходное пособие.

Нельзя сказать, что Пашу это огорчило. Да ничуть! Он считал, что у отца денег куры не клюют. Сеструха сама себе зарабатывает на безбедное существование, так что причин для беспокойства у него нет. Уж единственного сына-то отец прокормит, был уверен Паша.

Однако отец не хотел, чтобы сын целыми днями лежал на диване в обнимку со смартфоном, а по ночам отплясывал в ночных клубах и путался с девицами легкого поведения. Он решил, что сын должен трудиться, но на этот раз Аркадий Голубков поступил умнее. Он пристроил сына в бюджетную организацию. Конечно же, воспользовавшись своими связями и деньгами.

Место новой работы Павлу понравилось. Здесь никто его не нагружал и не дергал, торопя выполнить то или иное задание. Деньги-то государственные. И не секрет, что у нас еще немало тех, кто считает, что «государство не обеднеет».

Так что у Паши началась не жизнь, а малина. Можно сказать, сбылась мечта многих лодырей – работал он мало, денег получал прилично. Да еще и отец с матерью подкидывали немалые суммы. Павел купил себе квартиру, жить с родителями ему расхотелось. Приобрел «Вольво».

Как это ни странно, но Павла помаленьку продвигали по службе. И вот он уже стал начальником. Небольшим, но начальником. Недоброжелатели за глаза звали его шишкой на ровном месте. Когда это дошло до ушей Павла, он только расхохотался. Хоть горшком называй, только в печь не ставь.

На работе он, понятное дело, допоздна не задерживался, торопился! Его ждали ночные клубы, дорогущие рестораны, шикарные девочки. Жизнь казалась веселой и беззаботной. Пока однажды судьба не подставила Павлу Аркадьевичу Голубкову подножку. Или, вернее, он сам себе ее подставил.

В тот день он почти до утра кутил с приятелями и красивыми, не отягощенными стыдливостью девушками.

После ресторана приятели его разъехались по домам на такси. И подруг своих с собой увезли.

Павел же Голубков решил сесть за руль своей машины.

Девица его заупрямилась:

– Ты чего, дурак, что ли? – возроптала она. – Ты же еле на ногах стоишь! Не ровен час, куда-нибудь врежемся! И привет родителям!

– Не дрейфь! – отвечал ей Павел. – Я трезв как стеклышко.

– Не свисти!

– Ну и топай пешком! – рассердился Павел и уехал, оставив девушку одну куковать на стоянке.

– Идиот! – прошипела она ему вслед.

После чего позвонила одной из своих подружек, и та согласилась приехать и забрать ее ночевать к себе.

Павел же лихо крутил руль, не сбавляя скорости перед камерами. Время от времени он даже высовывал голову из машины и показывал камерам то язык, то средний палец. И не переставая хохотал. Ему было весело. Он чувствовал себя супергероем, которому подвластно все.

И вдруг что-то случилось, его автомобиль занесло, он крутанул руль сначала в одну, потом в другую сторону. Кровь ощутимыми толчками забилась в его висках, жар, нестерпимый жар бросился ему в лицо. Он закрыл глаза, услышал скрип тормозов, крики, ощутил удар, потом еще один. Его самого сильно тряхнуло, но подушка безопасности сделала свое дело. Открыв глаза, он ощупал себя и понял, что остался цел и невредим.

Только после этого он выглянул наружу. Ему показалось, что он увидел кровавое месиво из нескольких тел. Кто-то стонал глухо и, как показалось Павлу, обреченно.

Ему стало страшно. Да, он откровенно струсил, подал назад и, оказавшись на дороге, рванул в сторону бабкиной дачи. Он знал, что сейчас там никого нет и он сможет отсидеться.

Немного придя в себя, он понял, что врезался в автобусную остановку. Он понимал, что пострадали люди. И возможно, именно в эту минуту они умирают от травм и кровопотери. Но ни в скорую, ни тем более в полицию Павел звонить не стал.

Въехал незамеченным в старый дачный поселок, в котором только летом пенсионеры копошатся на грядках, а в другое время года не было ни одной живой души. Именно такое место и нужно было сейчас Павлу. Телефон свой он отключил еще на месте аварии. Его работавший на автомате мозг вспомнил, что по включенному телефону легко отследить местонахождение любого человека. А ему это было ни к чему.

Открыв ворота, запирающиеся только на щеколду, Павел загнал машину на участок. Бабка говорила, что воровать у нее нечего, а за замок надо платить деньги и, если его сломают, жалко будет. От помощи зятя она чаще всего отказывалась. Пашку она называла не иначе как шаромыжником, но все-таки тепло к нему относилась и по-своему любила.

Осмотрев со всех сторон с фонарем в руках свой автомобиль, Павел увидел вмятины. Были разбиты также передние фары. Но фары – это ерунда. А вот вмятины… Пашка почесал в затылке. У него были знакомые парни в автомастерских. Не из болтливых. Если хорошо заплатить, то и вовсе в рот воды наберут. Можно вызвать их сюда, и они все сделают. Автомобиль будет как новенький. Но, подумав пару минут, он решил не рисковать. Завтра в новостях непременно покажут место аварии, и там на камерах мог засветиться его автомобиль. Хорошо, если не будут видны номера.

Несмотря на то что он едва держался на ногах от нервной встряски и усталости, да и алкоголь еще не полностью выветрился из его организма, он решил отдраить машину, не дожидаясь утра. Когда он закончил свою работу, уже забрезжил рассвет.

Павел загнал автомобиль в старый дедов гараж, в котором все еще ржавел «Запорожец». Бабка никак не желала расставаться с этой рухлядью. Говорила, что он напоминает ей о деде и об их счастливой молодости.

Что там было счастливого в бабкиной молодости, Павел никогда не интересовался, но автомобиль деда не раз порывался вывезти на свалку, однако бабка всякий раз грозила ему чуть ли не проклятием.

Да и отец говорил строго:

– Не твое – не тронь.

И Пашка решил: «Черт с ним, с этим “Запорожцем”». А потом и вовсе стал редким гостем на бабкиной даче. И если бы не эта авария, он бы сюда еще сто лет не приехал.

Закрыв гараж на амбарный замок, который открывался любым гвоздем, Павел вошел в дом.

Первое, что он почувствовал, был голод. Есть хотелось неимоверно. Он включил газ, сполоснул чайник, налил в него воды и поставил кипятиться. Потом стал лазить по шкафам в поисках чего-нибудь съестного. Нашел рыбные консервы, сдобные сухари с ванилью, пачку макарон, соль, сахар, банку засахарившегося яблочного варенья и несколько банок с крупой. Если отсиживаться придется долго, то можно будет сварить себе кашу или те же макароны. В погребе могла остаться картошка.

«Если бабка, конечно, всю ее перед отъездом с дачи не выгребла», – подумал Павел.

Нашлась и начатая пачка черного байхового чая. Насыпав заварки в кружку, Павел заварил чай покрепче прямо в кружке. Искать заварочный чайник, который у бабки в хозяйстве непременно имелся, он поленился. Открыл консервы и принялся размачивать сухари в кипятке. Разгрызть их целиком после многомесячной лежки на даче было не под силу даже его молодым и крепким зубам.

Сладкие сухари с консервами шли не очень-то. И в любое другое время Павел даже не взглянул бы в их сторону. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Утолив таким образом голод, Павел улегся на бабкину скрипучую кровать. Со слов старушки, кровать эта была куплена с рук в семидесятые годы прошлого века. Как говорила бабушка, в магазинах в те времена ничего не было и им с дедом сильно повезло, что приехавший после службы в Чехословакии военный умудрился притащить с собой целый мебельный гарнитур. Почему он продавал входящую в комплект мебель поврозь, неизвестно. Бабка говорила, что не каждая семья могла позволить себе купить его целиком. Уже и страны той Чехословакии давно нет на карте мира, а кровать продолжала исправно служить, пусть и в виде дачной мебели.

«В чудной стране жили бабка с дедом, – засыпая, думал Павел, – ничего-то там не было, а бабка вспоминает о ней каждый раз со слезами на глазах. Стариков вообще понять невозможно».

Утром он проснулся поздно. Ему казалось, что раскалывается не только его голова, но и все тело ломит, точно по нему вчера проехала телега, груженная кирпичами.

И тут он вспомнил об аварии. Его прошиб холодный пот, ноги подкосились, и он чуть не упал на пол. Поторопившись сесть на табурет, Павел стал думать, что же ему делать дальше. Родителям звонить нельзя. На сухарях и консервах он долго не протянет.

«А может, все обошлось», – мелькнула в его голове спасительная мысль.

И тут он вспомнил о старом бабкином телевизоре. Телевизор был маленьким, черно-белым, но, когда Павел включил его, он натужно закряхтел и начал моргать длинными бегущими полосами.

Павел шарахнул по нему кулаком. Он еще в детстве видел, что именно так налаживал его покойный дед, да и бабушка с телевизором не церемонилась.

После Пашкиного удара телевизор тихонько охнул, и на экране его появилось вполне различимое изображение.

– Вот не понимаешь ты хорошего к тебе отношения, – укорил Павел телевизор вслух.

Изображение стало ярче, прорезался голос ведущего новостей. Но лучше бы телевизор оставался немым!

Пашка схватился за голову и стал раскачиваться из стороны в сторону. На экране мелькали кадры аварии, устроенной Павлом, а диктор зловеще вещал о жертвах и в конце холодно сообщил, что виновник наезда на остановку скрылся с места преступления. После чего заверил, что преступника непременно найдут и покарают по всей строгости закона.

Павел выдернул шнур из розетки и со злости пнул ногой табурет, на котором только что сидел. Табурет с грохотом свалился на бок.

Неизвестно, сколько времени бы он еще отсиживался на бабкиной даче, если бы его обезумевшие от беспокойства и страха за него родители не позвонили бы его сестре.

Та немного подумала и сказала:

– На даче он!

– На какой даче? – воскликнула мать.

– На бабушкиной. Затаился, как зверь в норе, и трясется. Больше ему скрываться негде.

– Почему трясется? – спросил отец.

– Па! – воскликнула сестра. – Ты чего, еще не врубился, что виновник того страшного происшествия с наездом на остановку – твой любимый сыночек! – После этих слов сестра отключила связь.

А родители кинулись на бабкину дачу. Как и сказала им старшая дочь, их сын отсиживался там.

Павел не скрывал своего недоумения, как это родители догадались, где его искать. Сами родители о подсказке дочери не обмолвились и словом. А еще Павел испугался до посинения, что если его нашли родители, то и полиция найдет.

Рассудительная мать подтвердила его опасения.

– Рано или поздно, – сказала Маргарита Голубкова, – тебя здесь найдут.

– И что же мне делать? – заорал Павел и бросился к матери. – Спрячьте меня! Спрячьте!

– Куда мы тебя можем спрятать? – тяжело вздохнул отец. – Если только под материнскую юбку.

– Я не хочу в тюрьму, – ныл Павел.

– Никто не хочет, – ответил отец.

– Сынок, – сказала мать, – тебе надо сдаться.

– Нет!

– Не ори! – рявкнул отец.

– Прятаться всю жизнь ты не сможешь, – продолжила Маргарита. – Мы с отцом узнавали, ты никого не сбил насмерть.

– Только изуродовал, – мрачно вставил отец.

Но Маргоша Голубкова пропустила реплику мужа мимо ушей.

– Если нанять хорошего адвоката, а мы непременно его для тебя наймем, – заверила она сына, – ты можешь отделаться условным сроком.

– А по мне, так ему лучше сесть в тюрьму! – неожиданно заявил Аркадий Голубков.

– Окстись, отец! – испуганно воскликнула жена. – Что ты такое говоришь! Он твой сын!

– У тех, кого он покалечил, тоже есть отцы, матери, жены, мужья, дети. О них вы оба подумали?

– Я не могу думать о чужих, пока мой собственный ребенок в опасности! – нетерпеливо возразила ему жена.

Родители еще долго уговаривали Павла пойти в полицию с повинной, и наконец им это удалось.

Вышло все, как говорила мать: с помощью дорогого адвоката и привлечения дополнительных немалых денег Павла удалось почти что отмазать. Все, что ему грозило, – это условный срок.

Общественность была в шоке, местные сайты пестрили негодующими статьями.

Павел читал их и ухмылялся:

«Старайтесь, старайтесь, вам за это деньги платят».

Кто мог платить деньги рядовым блогерам за их возмущенные отзывы, он даже не задумывался.

То, что по его вине пострадали люди, его не слишком-то волновало.

«Ну и что, что инвалидами остались?! Кого это по большому счету интересует? Ну не могут работать, пусть сводят концы с концами на пенсии по инвалидности. Пусть еще спасибо скажут за то, что живы остались», – примерно так рассуждал Павел.

Он уже вовсю праздновал победу, когда однажды ночью в его дверь позвонили. Собственно, Павел ждал этого звонка, он заказал себе на ночь элитную проститутку.

И вот она наконец пришла, решил он и поспешно открыл дверь с широкой улыбкой на лице.

– Заходи, детка! – сказал он.

И тут улыбка сползла с его лица, как улитка со скользкой поверхности. На его пороге стояла вовсе не шикарная девица, а гламурно разодетая тетка лет пятидесяти с хвостиком.

«Никак на карнавал собралась», – ухмыльнулся Павел. Он тут же решил пошутить:

– Мамаша! Никак тебя тоже кто-то вызвал с доставкой прелестей на дом? Но ты для меня старовата! – он радостно заржал.

– Нет, милый друг, я именно к тебе, – ответила наряженная дама.

Павел уже хотел было картинно вытаращить глаза и поинтересоваться: «Ко мне?» – но не успел.

Впервые в жизни он ощутил себя пушинкой, летящей по воздуху. Правда, далеко он не улетел. Тетка подхватила его за шкирку и поволокла вглубь квартиры. Больше всех комнат ей, видимо, приглянулась спальня, которую Павел перед приходом девицы успел превратить чуть ли не в настоящий французский будуар. По крайней мере, он очень старался. Постель была призывно разобрана. На столе – свечи, фрукты, конфеты, шампанское.

Дама покачала висевшим в ее руке Павлом, как червяком на крючке, и, почти не размахиваясь, швырнула его. Пролетев пару метров, он приземлился прямо на разобранную кровать.

– Я Фея с топором, – представилась она силившемуся прийти в себя Павлу. И на самом деле достала из своей сумки, висящей у нее на плече, самый настоящий топор.

– Кто? – просипел он, мотая головой.

– Ты глухой? – спросила дама. – Или уже к бутылке, ожидая меня, успел приложиться?

– Я не тебя ждал! – попытался качать права Павел. – Убирайся отсюда туда, откуда тебя принесла нечистая сила!

– А ты, как я посмотрю, особой вежливостью не отличаешься. Хамишь красивой женщине.

– Ты красивая женщина? – вытаращил глаза Павел. У него прорезался смех.

– Конечно, – подтвердила она, – я же Фея, хоть и с топором.

– Вот я и не пойму, зачем ты его приперла?! Где ты видишь тут дрова?

– Сейчас будут тебе дрова, – пообещала она ставшим неожиданно зловещим голосом.

И тут Павел испугался по-настоящему. Если сначала он надеялся, что это чья-то злая шутка, то теперь инстинкт самосохранения подсказал ему, что все всерьез. И эта тетка с топором пришла по его душу.

«Надо ее задобрить», – быстро промелькнуло в его голове. И он проговорил как можно любезнее:

– Многоуважаемая Фея! Вам, вероятно, заплатили деньги?

– Я денег не беру! – рявкнула Фея и добавила: – Мне за державу обидно.

– За какую еще державу? – не понял Павел.

– За нашу, – ответила Фея и добавила: – Давай не будем больше терять понапрасну времени и приступим к делу, – она попробовала пальцем остроту лезвия своего топора и шагнула к Павлу.

– Ты что, сдурела?! – заорал он. – Мой отец даст тебе столько денег, сколько ты захочешь!

– В твоем возрасте пора зарабатывать свои, – несколько укоризненно заметила Фея.

И подойдя к кровати, взмахнула топором.

Павел даже вскрикнуть не успел, как последовал второй взмах и топор второй раз со страшной силой обрушился на часть его тела. Вскоре все вокруг окрасилось в красный цвет.

– Что ж, работа выполнена на совесть, – проговорила вслух странная женщина и, взяв со стола мобильник Павла, вызвала скорую.

Покидая квартиру, она, как всегда в таких случаях, оставила дверь квартиры открытой, а дверь подъезда и вовсе подперла кирпичом. После чего растворилась во тьме, как и полагается Фее, бесследно.

Очнулся Павел Аркадьевич Голубков в реанимации без правой руки и левой ноги. Узнав об этом, он завыл в голос и выл до тех пор, пока ему не вкололи сильнодействующее лекарство и он не впал в забытье.

Много позже, когда он пришел в себя, сознание его продолжало оставаться замутненным. Павел не узнавал родителей, он никого не хотел видеть и слышать. Целыми днями он либо лежал с закрытыми глазами, либо смотрел в потолок.

Отец не жалел денег на лечение сына. При первой возможности его перевели в отдельную комфортную палату.

Несмотря на то что Павел стал более-менее адекватно воспринимать окружающий мир, смириться с тем, что случилось с ним, он не мог.

Родители старались ни на минуту не оставлять сына одного, всегда в палате была либо мать, либо отец. Они уговаривали сына, утешали его как могли и вселяли в него веру, что жизнь его на этом не заканчивается. Отец заверил Павла, что ему сделают такие протезы, что он сможет танцевать брейк-данс и играть на скрипке.

Павел, глядя куда-то мимо отца тоскливыми глазами, отвечал, что плевать он хотел на танцы и тем более на скрипку.

Наконец его выписали домой. Жить с родителями он не пожелал. Поэтому его отвезли в его собственную квартиру и наняли ему сиделку, которую он превратил в домработницу. И нарек ее Фрекен Хильдур Бок. Женщина, услышав о том, сколько ей будут платить в месяц, тотчас согласилась отзываться на имя вредной домоправительницы.

Так продолжилась жизнь Павла Голубкова, которую он не хотел считать жизнью, думая, что теперь ему до конца жизни предначертано судьбой коптить небо.

Когда ему позвонила девушка, представившаяся частным детективом и попросившая его о встрече, он хотел сразу же послать ее к черту. Но потом передумал и уточнил с неожиданно проснувшимся в нем любопытством:

– Вы что же, сами по себе?

– Можно сказать и так, у меня частное детективное агентство, – ответила она.

– И вы никак не связаны с полицией? – продолжал допытываться Павел.

– С полицией мы время от времени сотрудничаем, когда наши интересы пересекаются.

– Черта с два с ними могут пересечься чьи-либо интересы! – истерично закричал Павел.

– И все же это время от времени случается, – ответила она, сохраняя невозмутимость. И все тем же ровным голосом спросила: – Так вы, Павел Аркадьевич, не возражаете против встречи со мной?

Он хотел было спросить у нее, какая она из себя, молодая, красивая или так себе. Но вовремя сообразил, какое ему теперь, одноногому и однорукому, до этого дело. К тому же она-то как раз хочет встретиться с ним по делу. По крайней мере, именно так она сказала, и поэтому проговорил сухо:

– Хорошо, я встречусь с вами. Но только у меня дома. Вы небось и адрес мой уже знаете, – усмехнулся он.

– Знаю, – не стала отрицать она.

– Тогда приходите.

– Когда?

– Да хоть сейчас, – процедил он и, не дожидаясь ее ответа, отключил связь.

Звонок в дверь раздался спустя сорок пять минут.

Он слышал, как потопала открывать дверь Фрекен Хильдур Бок.

Прошла минута, прежде чем она заглянула к нему в комнату и сказала:

– Павел Аркадьевич, там к вам детектив Мирослава Волгина. Она сказала, что вы с ней договорились о встрече.

– Пусть войдет, – сказал Павел.

Мирослава вошла, поздоровалась и села на предложенный ей хозяином стул.

– Я догадываюсь, зачем вы пришли ко мне, именно поэтому я и согласился принять вас, – проговорил он самодовольно.

– И зачем же? – спросила она.

– Для того, чтобы расспросить меня о напавшем на меня чудовище!

– Под чудовищем вы подразумеваете Фею с топором?

– Какая она на хрен Фея?! – процедил он презрительно.

– По крайней мере, своим жертвам она представляется именно так.

– Да-да! Пусть будет по-вашему, я имею в виду Фею с топором.

– Тогда ваша догадка верна.

– Еще бы, – ухмыльнулся он. – У меня есть также вторая загадка.

– Какая же? – проявила интерес к его словам детектив.

– Я знаю, кто вы! – он обличительно ткнул в ее сторону указательным пальцем уцелевшей руки.

– Естественно, знаете, – безмятежно отозвалась она, – я же представилась вам.

Он разразился гомерическим хохотом. Потом сказал:

– Вы не просто детектив, вы охотница за деньгами.

Теперь уже рассмеялась она открыто и искренне.

– Смейтесь, смейтесь. Но если вы найдете ее, то я готов вам приплатить сверх того, что вам обещано.

– Прекрасно, – не стала спорить Мирослава. – Но для того чтобы я смогла выйти на след Феи с топором, мне, Павел Аркадьевич, понадобится ваша помощь.

– Я готов вам ее оказать.

– Для начала скажите мне, – попросила Мирослава, – зачем вы открыли дверь ночью незнакомому человеку?

– Да потому, что я ждал гостью! Ждал ее с особым нетерпением! – он выразительно посмотрел на низ своих штанов. После чего спросил насмешливо: – Надеюсь, вы поняли меня?

– Да, я поняла вас, – не шевельнув даже бровью, ответила детектив, – тогда второй вопрос: зачем вы впустили в квартиру не ту женщину, которую ждали? Вы ведь поняли, что это не ваша гостья?

– Понял! Но я не впускал это чудовище! Клянусь вам!

– Как же она вошла?

– Очень просто! Вы не представляете, какой огромной физической силой обладает эта Фея с топором. Она так двинула меня, что я отлетел от двери. А потом она оторвала меня от пола и за шкирку потащила в спальню. И я ничего не смог с ней сделать. Я, как пацан в руках гоблина, дрыгал в воздухе ножками, и все!

– Она сказала вам, чего ей от вас нужно?

– Я и так понял, что она пришла по мою душу! Я совершил проступок, я, конечно, виноват, но калечить меня, лишая руки и ноги, – это же бесчеловечно!

– Согласна, – тихо ответила Мирослава, – с тем, что калечить кого-либо бесчеловечно. Но назвать проступком то, что вы совершили, я не могу.

– Вы что же, собрались читать мне нотацию? – взъерепенился Голубков.

– Ну что вы, – сказала она, – ни в коем случае. Вы, что же, Павел Аркадьевич, думаете, что ее кто-то нанял, чтобы отомстить вам?

– А вы думаете иначе? – спросил он ехидно.

– Вообще-то, да, – призналась она.

– Не понял! – взревел Голубков.

– Тут и понимать нечего. Просто я думаю, что эта самая Фея с топором действовала по своему собственному почину.

– Как это – по своему собственному почину? – глаза Павла полезли на лоб. – Вы хотите сказать, что она звонит среди ночи в первую попавшуюся квартиру и давай орудовать своим топором?

– Нет, я так не думаю, – покачала головой Мирослава. – Она сначала выбирает жертву среди преступивших закон людей и не понесших заслуженного наказания.

– Вы хотите сказать… – перебил он ее.

Но она остановила поток слов, готовых излиться изо рта, предупредительным жестом руки и закончила свою фразу:

– Потом она разрабатывает план и является к избранному.

– К избранному? – вытаращил он глаза.

– Ну да, к человеку, избранному ей для показательной казни.

– Почему вы говорите – для показательной, если тут, кроме нас двоих, никого не было?

– Это так, но потом все СМИ и кумушки только об этом и говорят.

– В ваших словах есть доля истины, – нехотя проговорил Голубков. – Но знаете, что бесит меня больше всего?

– Знаю.

– Что?

– Что полиция не может найти ее.

– Это точно! Мы на них такие деньжищи тратим, а они палец о палец не хотят ударить.

– Кто «мы»? – спросила Мирослава.

– Налогоплательщики, разумеется! – вырвалось у него с негодованием.

– А… – протянула Мирослава. – Павел Аркадьевич, опишите мне ее как можно подробнее.

– Ее трудно описать, – замялся Голубков.

– А вы постарайтесь.

– Хорошо, – он наморщил лоб и стал описывать одежду Феи, шляпку, перчатки, туфли на каблуках, большие руки и, конечно же, топор.

Но, увы, из его описания Мирослава ничего нового не узнала.

Попрощавшись с хозяином, она направилась в прихожую.

– Погодите! – кинулся следом за ней Голубков, стуча костылем.

– Я слушаю вас, Павел Аркадьевич, – обернулась Мирослава.

– Она делала вид, что проверяла пальцем остроту топора.

– И что?

– Именно делала вид! – проговорил он с нажимом. – Если бы она коснулась перчаткой лезвия, то разрезала бы ее!

– Вы хотите сказать, что она играла?

– Именно это я и хочу сказать.

– Я возьму ваше наблюдение на заметку.

– И еще!

– Слушаю.

– Найдите эту гниду! – закричал, брызгая слюной, Голубков. – Заклинаю вас, найдите! И мой отец озолотит вас!

– Я постараюсь. И хочу уверить вас, что я всегда выполняю свою работу на совесть. Да и золота я не люблю.

– Не понял! – открыл рот Голубков.

– До свидания, Павел Аркадьевич, – повторила она и, больше не обернувшись ни разу, покинула квартиру Голубкова.

Глава 6

– Вы чего такая? – спросил Морис Мирославу, когда она вернулась домой.

– Какая такая?

– Как осьминог, вытащенный из воды.

– Ну спасибо, – усмехнулась Мирослава.

– Нет, правда, – он легко дотронулся до ее руки.

– Хорошо, я скажу тебе. Поверишь ли, Морис, я давно не встречала такого слизняка, как Павел Аркадьевич Голубков.

– Почему же не поверю? – проговорил он ласково. – Я всегда вам верю.

– Тогда я пойду помокну в ванне. А потом ты меня чем-нибудь покормишь.

– Идите, – он осторожно коснулся кончиками пальцев ее плеча и на долю секунды задержал их там. Ему очень хотелось приобнять ее, уткнуться губами в ее макушку и вдыхать волнующий аромат ее русых волос.

Сиреневые сумерки медленно сгущались за окном. Внизу было тихо. Ни одна ветка не шевелилась в саду. А вверху ветер свивал в упругие кудри рыхлую шерсть облаков, превращая их в стадо резвых барашков.

После легкого ужина Мирослава лежала на диване, прикрыв глаза. А Морис сидел рядом и читал ей вслух рассказы Ивана Тургенева, которые они оба очень любили. И хотя Мирослава ни разу не пошевелилась, он знал, что она не спит и внимательно слушает его, впитывая в себя не только давно знакомый текст, но и его, Мориса, голос. И сердце его от этого осознания сладко замирало. Как же он любит ее!

Часы пробили одиннадцать вечера, когда она открыла глаза, встала, чмокнула его в щеку, поблагодарила за чудесный вечер и ушла к себе. Следом за ней сразу же побежал большой пушистый кот Дон. Его черная шерсть переливалась и искрилась при вечернем освещении.

Морис потушил везде свет и тоже отправился в спальню. В свою спальню.

На следующее утро Мирослава снова сразу же после завтрака уехала в город.

* * *

Макар Петрович Тяунов считал себя человеком от природы добрым. И он действительно был добр, если для этого не требовалось дополнительных усилий и тем более жертв.

Но, как сказал классик, его, как и многих других, испортил квартирный вопрос. Но не в том смысле, что обделил квадратными метрами. Дело обстояло несколько иначе. У самого Макара Петровича с квадратными метрами все было не просто хорошо, а отлично. Однако угораздило его, прельстившись должностью и зарплатой, устроиться главным инженером в управляющую компанию.

В компании была страшная текучка среди обслуживающего персонала подконтрольных их компании домов. Рядовые сотрудники были недовольны зарплатой и условиями труда, ведь в случае аварии и других форс-мажорных обстоятельств их могли поднять в любое время не только дня, но и ночи. Поэтому они то и дело увольнялись, не забывая при этом, за редким исключением, высказать все, что они думают об оставляемом ими начальстве. Выслушивать их, мягко говоря, было делом не слишком-то приятным.

На их место приходили новые сотрудники, их приходилось Тяунову вводить в курс дела. И только введешь, подумаешь, что можно стереть пот со лба и вздохнуть облегченно, как очередной сотрудник сделает ноги. И Тяунову приходилось бо́льшую часть работы выполнять самому.

А что самое тяжелое в работе домоуправа? Правильно! Тявканье с жильцами многоквартирных домов, которые всегда и всем были недовольны.

Нервотрепка начиналась с раннего утра и длилась до вечера. Понятное дело, что Тяунову это не доставляло никакого удовольствия. А порой, честно говоря, откровенно раздражало.

Плюс ко всему у него дома была семья. И весьма непростая. Как он говорил сам, жена-мегера и две дочери-халды.

Женился Макар в ранней молодости, будучи еще студентом второго курса института. Женился по глупости, короче не от большого ума. Клавдия свет Ильинична была его однокурсницей и по совместительству дочерью проректора Ковальского.

Клавдия сама соблазнила Макара, когда он до чертиков напился на именинах другой сокурсницы.

Почему, спрашивается, напился? Да потому, что он с первого курса был по уши влюблен в эту самую сокурсницу, Людмилу Харитонову. Она же, в свою очередь, не обращала на него никакого внимания, словно он был пустым местом. Хотя, вероятно, в глазах этой красивой успешной девушки Макар таковым и являлся. Другое дело – Клава. Она давно на него заглядывалась. Макару льстило, что он нравится дочери проектора. Но говорить о его взаимном чувстве по отношению к ней не приходилось. Тем более что о внешних данных девушки можно было бы сказать только одно – отвернувшись, не насмотришься.

Так что Клаве ничего не светило бы, если бы она не оказалась особой предприимчивой и не взяла дело устройства личной жизни в свои девичьи руки.

Макар тогда весь вечер не спускал глаз с предмета своих тайных мечтаний. Он не замечал ни того, что он ест, ни того, что он пьет.

Клава сидела по правую руку от него и заботливо подкладывала на его тарелку разные блюда и закуски, но особенно усердно она подливала ему водку в бокал с шампанским. Первый бокал Макар выпил слегка поморщившись, но внимания на непривычный вкус напитка не обратил. Последующие бокалы он уже опрокидывал в себя не морщась.

Клава все время о чем-то ему щебетала. Но он абсолютно не прислушивался к ее словам. Болтает себе девчонка – и пусть болтает. Не перебивать же ее. Но и слушать необязательно.

Он тяжело вздыхал, когда его любимая девушка шла танцевать с очередным поклонником. Сам он так и не осмелился пригласить ее хотя бы на один танец. Был уверен, что она ему откажет, так чего же зря позориться.

Макар чувствовал, что в голове у него зашумело и все вокруг стало казаться каким-то неустойчивым. К опьянению от непривычно большого количества выпитого алкоголя примешивалось воздействие громкой музыки, громких разговоров и смеха вокруг. Потом кто-то додумался приглушить свет. И почти сразу громкий голос объявил:

– Белый танец!

Тут-то Клавдия и пригласила Макара. Отказать дочке проректора показалось ему неудобным, и он согласился. Пошатываясь, поднялся из-за стола и нетвердой походкой, ведомый ею, проследовал в ту часть зала, которую отвели для танцев.

Макар никогда не был великолепным танцором, а уж в тот вечер – тем более. Он без конца наступал на ноги своей партнерше, но Клавдия даже ни разу не ойкнула. Наоборот, она весело смеялась и заговорщицки подмигивала ему. Макар топтался на месте, как слон в посудной лавке, и глупо улыбался. И вдруг его повело в сторону. Клавдия сделала вид, что испугалась.

– Ах, Макарушка, – проговорила она, – ты же еле стоишь на ногах. Тебе надо бы прилечь.

– Да, мне надо бы прилечь, – проговорил он заплетающимся языком, – что-то у меня ноги того… – он не договорил, язык совсем перестал его слушаться.

Клавдия подхватила Макара под руку и потащила в пустую комнату, заботливо уложила на кровать, сняла с него туфли.

– Полежи, Макарушка, отдохни, – шептала она ему.

Макар смутно почувствовал, что белье на кровати пахнет духами его любимой девушки.

Позднее он узнал, что это была кровать Людмилы.

Макар не знал, когда разошлись гости, он в это время крепко спал и даже всхрапывал во сне.

Хозяйка не стала тревожить закрывшуюся в ее комнате пару. Да и гостям не разрешила тревожить уединившихся сокурсников. Все-таки Клава – дочка проректора.

Макар проснулся абсолютно голым. Ничего не соображая, он подскочил на постели и увидел, что рядом с ним лежит Клавдия. Девушка тоже была обнаженной.

– О господи, – прошептал он, – что же здесь произошло? – Макар схватился за голову.

– Что произошло, то произошло, – улыбнулась Клавдия, а потом нахмурилась и процедила: – Снасильничал ты меня, Макарушка.

– То есть как снасильничал? – не поверил он своим ушам.

– А так! Я-то пожалела тебя пьяненького, помочь хотела, уложить на кровать, чтобы ты отдохнул. А что ты? – она уставила на него свои пылающие от гнева глаза.

– А что я? – безвольно повторил Макар.

– А ты повалил меня на кровать, юбку задрал, трусы долой и лишил девственности!

– Как лишил? – спросил обезумевший от услышанного Макар. – Я не мог! Нет! Нет!

– А вон и доказательства, – криво усмехнулась Клава.

– Какие еще доказательства? – вытаращил глаза Макар.

– А такие! – она резко сдвинулась с места, на котором лежала, и он увидел коричневато-красное пятно.

– Что это? – спросил он пересохшими губами.

– Все, что осталось от моей девичьей чести, – ответила Клавдия и зарыдала.

– Так ты что же, девственницей была? – глупо спросил он.

– А ты как думал?! Не все же такие, как твоя Людка, мужиков чуть ли не каждый день меняют!

– С чего ты взяла, что она моя? – пролепетал Макар.

– Видела я, как ты вчера весь вечер на нее пялился! Поэтому и нажрался как свинья!

– Я не хотел. Плохо мне очень было, – пожаловался он.

– Не хотел он, – передразнила его Клавдия. – Плохо ему, видите ли, было! А отыгрался на мне, сволочь эдакая.

– Клава, прости меня!

– Простить? – злые слезы потекли по ее щекам. – Мало ему было испортить девушку, – сквозь всхлипывания говорила она, – так он еще раз надругался!

– Я? Надругался? – не поверил своим ушам Макар.

– А кто же? Одного раза тебе, похотливому козлу, мало показалось! Так ты раздел меня догола и чуть ли не до утра мучил!

– Чего же ты на помощь никого не позвала? – удивился он.

– Стыдно мне было, – прошептала она тихо, – вот и терпела.

– Клава! Клавочка! Прости подлеца! Я заглажу свою вину! – он молитвенно сложил руки на обнаженной груди.

– Конечно, загладишь, – произнесла она мстительно, – ты женишься на мне!

– Женюсь? – вскрикнул он испуганно.

– Да! Мы сегодня же идем в загс. Или я иду в полицию.

– Я женюсь, – покорно склонил он голову.

Много позже одна из подруг Клавдии, после крупной ссоры с его женой, проболталась, что Клава накануне свадьбы ходила к гинекологу.

– Зачем? – удивился Макар.

– Чтобы лишиться девственности, – рассмеялась девушка.

– Так я… – начал Макар. – Мы же с ней на Людиных именинах согрешили.

– Дурак ты, Макар, и не лечишься, развела тебя Клавка.

– Но я кровь на простыне сам видел!

– Палец она иголкой проколола, да и капнула на простыню, пока ты дрых без задних ног.

– Но я же голый был! И она, – продолжал Макар цепляться за остатки веры в то, что женился на Клавдии по своей вине. А выходило, что все-таки по глупости.

Подруга жены больше ничего ему не сказала, только посмеялась на прощанье и ушла.

Как ни странно, на душе у Макара полегчало. Все эти годы он считал, что переспал с Клавкой на кровати своей любимой девушки! То есть осквернил святыню. А оказывается, ничего этого не было и он перед своей первой любовью чист.

«Все-таки лохом чувствовать себя не так унизительно, как предателем», – думал Макар, радуясь, что узнал правду.

Разводиться с Клавкой после этого он не стал. У них уже подрастали две дочки. В ту пору они казались Макару чистыми ангелочками. Резвые, смешливые и не такие страшненькие, как их мать.

«Наверное, в меня пошли», – думал Макар.

Но не зря классик сказал: «Как много нам открытий чудных…»

И не чудных тоже.

В общем, не так давно Макар Петрович понял, что права народная мудрость, которая говорит: «Маленькие детки – маленькие бедки. Большие дети – большие беды».

Тяунову со своими дочерьми пришлось зачерпнуть неприятностей полной ложкой.

Учились девчонки скверно, но родителям удалось пристроить их на платное отделение разных институтов, чтобы они пореже языками друг с другом сцеплялись.

Защитив дипломы с грехом пополам, стали дочери прыгать из одной фирмы-однодневки в другую. Как ни пыталась узнать у них Клавдия, какую работу они там выполняют, ничего добиться ей не удалось. В ответ только хихоньки да хаханьки. Все свободное время дочери проводили на вечеринках у друзей и в клубах.

Родители вздохнули посвободнее, когда дочери перебрались на съемную квартиру, за которую, естественно, платили отцовскими деньгами.

Казалось бы, с глаз долой – из сердца вон, но не тут-то было. Болело сердце отцовское за непутевых своих дочерей. Макар Петрович молил небеса, чтобы они поскорее вышли замуж и уехали со своими мужьями куда подальше. Да вот незадача, никто не брал их. Макар Петрович и доплатил бы, коли взяли. Давали же раньше за дочерьми приданое. Вон и Клавка приготовила. Да все зря. Впрочем, дочери его замуж и сами не торопились, говорили, что не нагулялись пока.

А тут еще и на работе каждый день нервотрепка.

В общем, назвать жизнь Макара Петровича Тяунова легкой у хорошего человека язык бы не повернулся. Но, по мнению главного инженера, такого человека не нашел бы даже Диоген со своим фонарем, зажженным днем среди собственников квартир и даже среди квартиросъемщиков, которым, казалось бы, следовало молчать в тряпочку. Так нет же! И те и другие права качают! А об обязанностях своих никто не помнит.

Короче, тяжко приходилось Макару Петровичу Тяунову. Но пожаловаться ему было некому, так что он, сердечный, молча, стиснув зубы, тянул свою лямку.

Ах нет! С молчанием как раз и вышла у Тяунова незадача. Водился за ним грех злоязычия, с годами он усилился, и Тяунов все чаще стал срываться на надоевших ему своими просьбами и требованиями жильцов. Да и какие нервы все это выдержат? Разве что только железные. Но у Тяунова они таковыми не были.

Чего скрывать, ругался он с жильцами не день, не два и даже не один год. Всякое бывало, доходило до взаимных обвинений, оскорблений и даже угроз. И ничего, все главному инженеру с рук сходило.

А тут пришел к нему на прием пенсионер Иван Владимирович Прокофьев. Совсем дряхлый дед, еле ходит, опираясь на свою клюшку. И туда же, скандалить!

Ну, Тяунов, по уже закрепившейся у него привычке, решил деда на место поставить. Слова особо не выбирая, высказал старику все, что он о нем думает и по какому именно адресу ему следует обращаться со своими жалобами.

А старику возьми да и стань плохо. Сначала он только на стуле скособочился, потом выронил свою клюку и сам, как куль, свалился на пол.

Макар Петрович, ясное дело, подбежал к нему, стал трясти, пытаясь привести его в чувство. Но не тут-то было, дед съехал из его рук. Лежит на полу, скрючившись, и даже не стонет.

Тяунов перепугался, сам чуть в обморок не грохнулся, руки дрожат, еле-еле справился с телефоном, вызвал старику скорую.

Прибывшие врачи долго ощупывали и осматривали пенсионера – или это только Тяунову показалось, что долго. Его самого они спросили: «Отчего деду стало плохо?»

Тяунов сказал, что он понятия не имеет, сам испугался и сразу вызвал скорую.

Доктора таким взглядом посмотрели на Макара Петровича, что у него душа в пятки ушла. А потом увезли старика в больницу, оставив Тяунова наедине и с его совестью, и с его страхами.

Но прошло какое-то время, никто Тяунова не трогал, и он уже решил: пронесло!

Но тут, откуда не возьмись, объявились журналисты. Как они пронюхали об этом случае, неизвестно. Сам Тяунов думал, что это доктора проболтались.

Разговаривать с представителями СМИ Макар Петрович категорически отказался. Так те, насобирав сплетен по всей округе, опубликовали разгромную статью.

Суть ее сводилась к тому, что в управляющей компании работает некто Макар Петрович Тяунов, который доводит стариков, живущих в домах, которые компания обязана обслуживать, до больничной койки. Все другие СМИ подхватили эту новость и разнесли по всему интернету.

Как ни странно, но жена его Клавдия отнеслась к этому событию равнодушно. Только и сказала:

– Переживешь.

– Но ведь меня ославили на весь город! – пытался пробудить в сердце жены сочувствие Макар Петрович.

– Не надо было тявкать, – пробурчала жена и ушла по своим делам.

– И зачем я на ней женился?! – в сердцах воскликнул Тяунов.

«Потому что дурак, вот и женился», – услужливо подсказал ему внутренний голос.

Прошло еще какое-то время. Старик поправился и был отправлен врачами долечиваться в санаторий как ветеран труда и вообще человек во всех отношениях заслуженный.

Но откуда Тяунову было знать о его заслугах, когда он без предупреждения явился в его кабинет качать права?

Короче, Макар Петрович уже совсем успокоился и думать об этом старике забыл. Тем более что шумиха в СМИ постепенно сошла на нет.

Жена его Клавдия в тот вечер уехала навещать дочерей и сказала мужу, что заночует у одной из них. Дочери к этому времени уже разъехались по разным квартирам, в одной им стало тесно.

А Тяунову что? Пусть Клавка ночует где хочет. Ему одному дома спокойнее.

Он уже девятый сон видел, когда раздался звонок в дверь. На часах было полвторого ночи. Но Макар Петрович спросонья на часы не посмотрел, поплелся открывать дверь, уверенный в том, что вернулась его жена Клава.

«Видно, эти шалавы, – думал он, идя к двери, – в ночной клуб ускакали, смартфоны вырубили, чтобы родители их не доставали во время их похотливых вечеринок. И Клавка, зря прождав их столько времени, почесала домой».

Открыв дверь, Тяунов некоторое время хлопал глазами. На пороге стояла странно одетая особа, она то ли светилась вся, как новогодняя елка, то ли блестела, осыпанная непонятной мишурой.

Макар Петрович спросил:

– Вы кто?

– Фея с топором, – ответила она.

– С чем, с чем? – изумленно выдавил он из себя.

– С топором. Ща достану! – пообещала Фея и, бесцеремонно запихнув хозяина вглубь прихожей, вошла сама.

– Что вы себе позволяете? – попробовал возмутиться Тяунов.

Но Фея молча развернула его к себе задом и дала ему пинка такой силы, что он ласточкой залетел в открытую комнату.

Фея зашла за ним следом, спросила:

– Значит, ты тут спишь?

– Ну сплю, – ответил Тяунов.

На мгновение ему и вправду показалось, что он спит. Он даже тайком ущипнул себя за руку. Но проснуться не удалось.

И тут Фея вытащила из недр своей большой сумки топор и водрузила его себе на плечо.

– Что это? – в ужасе спросил Макар Петрович.

– Топор! Ты что, глухой?

– Я – нет, – замотал он головой.

– Тогда должен был слышать, как я тебе представилась.

– Как? – глупо спросил он.

– Как Фея с топором.

– Но зачем вам топор?

– Суд вершить буду.

– Какой суд? – взвизгнул Тяунов. – Над кем?

– Над тобой.

– Вы не имеете права!

– А ты имеешь право своим хамством людей в гроб вгонять? – строго спросила Фея.

– Я никого в гроб не вгонял! – заорал мужчина.

– Вгонял, – стояла на своем Фея. – По чистой случайности человеку повезло и он остался жив. Тебе тоже, кстати, повезло, – добавила она.

– Чем это мне повезло? – взвизгнул Тяунов.

– Тем, что, если бы дед умер, я бы отрубила тебе голову, а так – только язык, да и то самую малость. Чтобы, глядя на тебя, другим было неповадно.

– Нет! – замахал на нее руками Макар Петрович. – Сгинь, нечистая сила!

– И останься чистый спирт, – весело рассмеялась фея.

И не успел Тяунов глазом моргнуть, как она приблизилась к нему, достала из кармашка платок и приложила его к носу Макара Петровича. Мужчина попятился, взмахнул руками и упал на свою койку.

Очнулся он в окружении врачей, которых вызвала к нему заботливая Фея после отсечения кончика языка.

Макар Петрович почувствовал такую боль, что ему захотелось немедленно закричать. Но крик застыл в его горле, и он снова потерял сознание.

И только спустя несколько дней он стал приходить в себя и осознавать, что с ним случилось.

Самым удивительным для Макара Петровича было то, что обе дочери его пожалели и даже вызвались за ним ухаживать.

Жена же его Клавдия, узнав о случившемся с ним, только и сказала:

– Болтать меньше будешь.

Между тем СМИ раструбили на весь город, что Фея вошла во вкус, отрубила язык сотруднику управляющей компании, грубившему людям.

На этот раз Фея с топором была милосердной, отрубила самый кончик. Провинившийся теперь шепелявит. Но говорить-то он может.

Тяунов, вместо того чтобы упиваться славой, выпавшей на его долю, схватился за голову. А потом под давлением своей жены Клавдии, которой он так и не научился перечить, написал заявление в полицию. В конце приписал просьбу: «Так, мол, и так, найдите злодейку!»

И полиция бросилась искать. Хотя, конечно, это громко сказано. Ведь полиция и до той поры не бездействовала, искала недобрую волшебницу. Но пока безрезультатно.

Тут Тяунову и позвонила Мирослава Волгина, честь по чести представившись частным детективом и попросив о встрече с ним.

Макар Петрович, решив, что хуже не будет, согласился встретиться. Но подальше от глаз посторонних назначил ей свидание чуть ли не на самой городской окраине.

Детектив спорить не стала и прибыла ровно в назначенное им время на место встречи.

Она оказалась совсем еще, на взгляд Тяунова, молодой девушкой. Но ее внешний вид, а главное – серьезный внимательный взгляд серо-зеленых глаз внушали доверие.

И он заговорил с ней так, точно она была пастырем, а он пришел к ней на исповедь, чтобы рассказать обо всем, что его мучило и угнетало все долгие годы. Авось она и отпустит все его грехи.

Он говорил ей о своих студенческих годах, о неудачной женитьбе, превратившейся в брак, сделавший его несчастным. О своих дочерях. И о том, что, чувствуя себя лишенным даже намека на счастье, он подсознательно решил, что имеет право делать несчастными других. То есть он попытался переложить на окружающих хотя бы часть своей ноши, придавливающей его к земле.

Макар Петрович говорил и говорил, а Мирослава слушала его, ни разу не перебив. О Фее с топором он упомянул в самом конце своего рассказа. У Мирославы сложилось такое впечатление, что он не держит на нее зла и все случившееся с ним воспринимает как заслуженное им наказание.

Неожиданно Тяунов замолчал, казалось, что он о чем-то сосредоточенно думает. А потом он спросил детектива:

– Вы хотите найти Фею с топором?

– А разве вы не хотите, чтобы я ее нашла? – ответила Мирослава вопросом на вопрос.

– Моя жена Клава хочет, – сказал Тяунов. – А я не знаю. – И для большей убедительности он развел руками.

– Вы не могли бы описать ее, Макар Петрович?

– Даже не знаю, – вздохнул он, – Фея как Фея, только с топором.

«Вот как – Фея как Фея», – Мирославе едва удалось сдержать улыбку.

– И все-таки постарайтесь вспомнить, какой она была. Рост, размер обуви, волосы, глаза, руки.

Тяунов наморщил лоб, Мирослава видела, что он старается вспомнить облик своей ночной гостьи. Но получилось это у него на троечку. Ничего нового к уже имеющейся у детектива информации он добавить не смог.

Мирослава стала прощаться. Макар Петрович приподнялся из-за стола и пробормотал растерянно:

– Мы так и не попили с вами кофе.

– Ничего, Макар Петрович, вы сделаете это без меня.

– Что же мне еще остается? – ответил он.

В его голосе не было ни обиды, ни огорчения. Просто констатация факта.

Это успокоило Мирославу, и она подумала, что Тяунов встает на путь не только физического, но и нравственного оздоровления. И первое, что ему нужно сделать, – это сбежать хоть на край света от своей жены Клавдии.

Когда она вышла на улицу, в воздухе кружились легкие редкие снежинки. Одна из них упала на теплые губы детектива и тотчас растаяла, точно ставя точку в подтверждение ее мыслей.

Глава 7

Лукерье Митрофановне Стариковой повезло гораздо меньше, чем главному инженеру Тяунову.

Если для кого-то пословица «Язык мой – враг мой» и является актуальной, так это именно для нее.

Лукерья Митрофановна Старикова – женщина уже немолодая, на днях ей исполнилось семьдесят два года. Всю свою жизнь она проработала бухгалтером на овощной базе. Казалось бы, на этой должности болтать особо некогда. К тому же, по идее, бухгалтеру цифры должны быть ближе букв, из которых складываются слова, прежде чем вылететь изо рта. Но неистребимая страсть к болтовне мешала Стариковой закрывать свой рот на время, превышающее отрезок в десять минут, ну, в крайнем случае в полчаса. Да ладно бы, если бы Лукерья Митрофановна просто болтала, нет же! Она не могла дня прожить, чтобы не промыть косточки ближнему своему, да и дальнему тоже.

Судьба предусмотрительно позаботилась о том, чтобы хоть в какой-то мере угомонить Лукерью, и подсунула ей в мужья Герасима Старикова, парня работящего, умного, но молчаливого.

Надо сказать, что в юности Лукерья была весьма симпатичной девицей, слегка напоминающей сороку из советских мультфильмов, эдакая вострушка-говорушка. Волосы то ли русые, то ли просто рыжевато-сероватые. Лоб спрятан под длинной челкой. Нос острый. Если приглядеться критическим взглядом, то точь-в-точь клюв птицы среднего размера. Губы узкие. К тому же Лукерья имела привычку все время поджимать их. Глаза темно-карие, почти что черные, круглые и блестящие. Зато фигура у Лукерьи – как говорит сейчас молодежь, отпад! И кто, спрашивается, будет смотреть на лицо, если у девушки такие попа и грудь. Если же смотреть мужским взглядом на ноги Лукерьи, то иными словами чувство не передать, как «в зобу дыханье сперло».

Вот и у Герасима сперло, как только он увидел Лукерью в первый раз. Увидел не где-нибудь, а на улице. Увидел, обалдел и потащился за ней следом, как бычок на веревочке.

При всей своей молчаливости, Герасим нашел слова, когда решился подойти к Лукерье. Она его сначала отшила. Но когда увидела в третий раз стоящим возле места ее работы, сама подошла к нему и спросила:

– Чего стоишь столбом?

– Так я вас жду, Луша, – тихо сказал он.

– Ты и имя мое уже вызнал? – усмехнулась она, блеснув своими темными круглыми глазами.

Он молча кивнул. Тогда Лукерья взяла его под руку и затарахтела. Так и ходили они почти год, он молчал, она рта не закрывала. А потом он, улучив момент, вклинился в ее монолог и попросил:

– Луша, выходи за меня замуж.

Она немного подумала и согласилась. Тем более что других женихов, кроме Герасима, на ее пути не предвиделось.

Свадьба у них была скромная. Зато у Герасима была своя машина, пусть и не новая, но бегала резво. У его бабки была дача, которая сразу же перешла молодым. А дача – это большое подспорье, фрукты, овощи, зелень огородная и цветы.

Лукерья, хоть и работала на овощной базе, наличию дачи очень даже обрадовалась. У самой Луши была двухкомнатная, хоть и не очень большая, но своя, отдельная квартира. Ее она выбила из руководства овощной базы. Вернее, она чуть ли не до смерти это самое руководство заговорила. Вот чтобы как можно реже видеть бухгалтершу в своем кабинете, а главное – не слышать ее, руководство и откупилось от Лукерьи квартирой, к взаимному, надо сказать, удовольствию.

Жить молодые начали дружно. Виделись они только после работы, не считая выходных, которые проводили на даче. Лукерья говорила, Герасим слушал. Сначала слушал, потом делал вид, что слушает. А потом как-то неожиданно увлекся рыбалкой, собиранием ягод и тихой охотой, то есть при любом удобном случае отправлялся с утра пораньше в лес за грибами.

Лукерья, в общем-то, не возражала, так как рыбачил муж и грибы собирал добросовестно. Семье от этого только польза. К тому времени у них уже родились сын и дочка. А поболтать Лукерья могла на работе, с соседями по дому и по даче.

Вот только заметила она, что далеко не все соседи в восторге от ее болтовни, некоторые начали коситься, появились и такие, что стали избегать Лукерью. Другая бы обиделась, расстроилась, пересмотрела свое поведение, но только не Лукерья! Она ничего никогда близко к сердцу не принимала, просто чесала языком, потому что он у нее чесался. Вон у медведей спина чешется, и они чешут ее о сосну, и никто им замечаний не делает. Чем она хуже медведей. Да ничем! Лукерья считала, что ее болтовня никому не мешает.

С одной стороны, может, и так, но с другой…

На работе молодая кадровичка назвала ее гадиной, потом проплакала два дня, а на третий уволилась. Лукерья после этого еще долго говорила своим не сбежавшим сослуживцам:

– Какая странная женщина, эта кадровичка. Чем я ей не угодила?

Старый завхоз как-то не удержался и сказал:

– Ты бы, Лукерья Митрофановна, язык-то свой попридержала в узде.

Но Лукерья сразу его отшила:

– Мой язык! Чего хочу, то и делаю с ним.

Старик только головой покачал и больше с ней не разговаривал.

«Не больно-то и надо», – подумала Лукерья.

Подросшие дети от материнской болтовни наушниками отгораживались. Воткнул в уши и ничего не слышит. А станет она наушники отнимать, так они огрызаются, отцу жалуются, что мать им музыку не дает слушать.

А молчун Герасим на их стороне. Говорит:

– Отстань, мать, от детей. Дай им спокойно развиваться.

– Это что же за развитие такое? – ворчала Лукерья. – Вместо того чтобы мать слушать, они в уши какую-то дурацкую музыку вливают!

Но от детей отстала. Прошло время, дети выросли, разъехались по разным городам.

Лукерья с Герасимом ушли на пенсию. Женщина приуныла, стала изнывать от скуки.

Муж с ранней весны и до снега жил на даче.

Соседи говорили:

– Какой вам, Лукерья Митрофановна, хозяйственный муж попался!

Но она отмахивалась.

До нее начало доходить, что муж устал от ее вечно молотящего языка.

И тут ей неожиданно подфартило. В их дом переехала молодая девушка, одинокая. Вскоре Лукерья заметила, что у новой соседки начал расти живот. Лукерья к ней и так и сяк подъезжала, хотела выведать, есть ли у нее родные, кто отец ее ребенка. И почему он с ней не живет и даже не навещает ее. Но девушка мало того что отмалчивалась, она всем своим видом показывала, что Лукерья ей неприятна и общаться с ней она не желает. Все, что удалось узнать пронырливой сплетнице, так это то, что девушку зовут Елена, а фамилия ее Патрикова.

Справедливости ради, стоит сказать, что девушка ни с кем из соседей не общалась. К ней вообще никто не приходил.

«У хорошего человека должны быть друзья, – решила Лукерья, – а у Патриковой их нет, следовательно…» – эту мысль Лукерья не додумала до конца.

Зато она уцепилась за то, что Патриковой вот-вот рожать, а отец ребенка так и не кажет носа. Следовательно, она его нагуляла. А раз нагуляла, то получается, что Елена Патрикова гулящая. Проще говоря – блудница.

Именно эту информацию она и стала распространять не только среди соседей, но и среди всех тех, у кого просто имелись уши.

Вскоре о том, что Елена Всеволодовна Патрикова – гулящая, знали старушки, сидящие в соседних дворах, гуляющие с малышами мамы, бабушки и няни. А также собачники, продавцы из близлежащих магазинов, регистраторы и медсестры в поликлинике, почтальоны и даже разносчики пиццы.

Елена не сразу, но постепенно стала замечать, что люди на нее как-то странно смотрят, кто насмешливо, кто презрительно, кто с сожалением. Дворовая шпана свистела ей вслед. Даже местные алкоголики тыкали в нее пальцем.

Сначала Лена ничего не понимала, не находила объяснения странному поведению окружающих. Но нашлись люди, которые ей все объяснили.

Девушка пришла в ужас! Она заперлась в четырех стенах, но просидела запершись недолго. Ведь ей нужно было ходить в магазин за продуктами, посещать врача в поликлинике.

Она двигалась по улицам быстрым шагом, втягивая голову в плечи. Ей казалось, что безмолвная травля ее окружающими людьми усиливается с каждым днем.

У нее началась депрессия. А однажды она не выдержала и бросилась под машину. Водитель хоть и успел затормозить и крутануть руль в сторону, но девушку он все-таки задел, она отлетела на тротуар и осталась лежать неподвижной. Автомобиль же врезался в дерево. Водитель сильно пострадал. Об автомобиле говорить не приходиться. Его пока оставили на месте до прибытия полиции, а обоих пострадавших увезли в больницу. Водитель оказался в реанимации. Девушка тоже, но в гинекологии. Врачи боролись не только за ее жизнь, но и за жизнь ее ребенка.

Полиция, а за ней и журналисты довольно быстро выяснили, отчего беременная девушка бросилась под машину. А то, что она именно бросилась, зафиксировала камера наблюдения и видели сразу несколько свидетелей.

Первой о том, что девушку травили, поведала полиции выбежавшая из мини-магазина продавщица. Она рассказала, что вокруг многие об этом шушукались. От нее же полицейские узнали, что жила девушка во дворе за аркой.

Придя во двор, блюстители порядка стали расспрашивать о беременной девушке, живущей в одном из домов этого двора. Ее знали почти все. Назвали не только дом, но и квартиру, где она жила. На вопрос, отчего девушке не давали житья, пожилая женщина, вязавшая на лавочке носки, сообщила, что первопричина всему Лукерья Митрофановна Старикова. Ее слова подтвердили и другие обитатели двора. На вопрос полицейских, почему никто из них не положил предел этому безобразию, люди только пожимали плечами, переглядывались и разводили руками. Никому не приходило в голову, что все это может обернуться трагедией.

Лукерья Митрофановна, сидя перед следователем, свою вину не признавала и, выпятив грудь, строила из себя правдолюбцу.

Следователь с сожалением понимал, что привлечь за распространение сплетен зловредную старуху ох как трудно. Почти что невозможно. Стариковой сделали суровое внушение и отпустили домой.

И если следователь практически признавал свое бессилие, то журналистам и блогерам рта никто не закрывал, так что в Сети и не только разразился обличительный скандал.

Блогерам даже удалось узнать, что отец ребенка от любимой не отказывался, он просто служил в армии. А она, забеременев прямо перед его отправкой туда, ничего ему не сообщила. Лишь сообщила по телефону, что съехала от родителей и живет теперь на съемной квартире. Почему съехала, не говорила. Причиной же было то, что оба родителя настаивали на аборте, а Лена хотела сохранить ребенка от любимого человека.

Придя в сознание, она первым делом спросила о ребенке. Ей сказали, что он жив. И молодая мама залилась тихими слезами. На вопрос, как она могла решиться броситься под машину, Лена ответила, что на нее что-то нахлынуло. Ей показалось, что она – это не она и что вообще жить так она больше не может.

Было ясно, что ей понадобится хороший психолог. Врач, по совету журналистов, позвонил в часть, объяснил ситуацию, и парня отпустили в отпуск. Молодых расписали прямо в больничной палате.

Лукерья Митрофановна Старикова, не чувствуя себя виноватой, выбросила историю пострадавшей соседки и водителя из головы. Она только искренне удивилась, что ребенок остался жив.

А вот муж Лукерьи приболел, и его положили подлечиться в стационар. Нельзя сказать, что это расстроило Лукерью.

«Ну полежит, – думала она, – и вернется».

Было чуть позже часу ночи, когда в дверь позвонили. Лукерья, как и полагается, спросила:

– Кто там?

Хрипловатый женский голос ответил ей:

– Ты чего, бабка, залила нас! Открывай! А то сейчас МЧС вызову, а ты деньги за вызов платить будешь!

Угроза возымела свое действие. Платить Лукерья никому ничего не хотела, поэтому быстренько открыла дверь.

Впритык к ее порогу стояла, как тогда показалось Лукерье Митрофановне, в пух и прах разодетая особа.

– Это тебя я, что ли, залила? – возмущенно спросила Старикова.

И уже хотела было протянуть руки, чтобы оттолкнуть наглую особу от своего порога.

Но ночная гостья опередила Лукерью Митрофановну, и Старикова как пробка влетела в свою квартиру. Хотя, наверное, удар был не слишком мощным, так как у хозяйки квартиры хватило сил возмущенно закричать:

– Да кто ты такая?!

– Забыла представиться, – ответила странная посетительница, поднимая Старикову за шкирку с пола: – Я – Фея с топором. Пришла по твою душу.

– Какую еще душу?! – задергала ногами в воздухе Лукерья Митрофановна.

– Может, ты и права, – согласилась Фея, – нет у тебя души! Только язык как поганое помело.

Фея внесла женщину в кухню и усадила на табурет.

– Оставь мой язык в покое, – огрызнулась Старикова.

– Согласна, – сурово ответила Фея и вытащила из сумки топор, – твой язык нуждается в покое. – Подумав полсекунды, она добавила: – В вечном покое.

Лукерья Митрофановна смотрела на нее как завороженная. До нее только сейчас начало доходить, что в ее квартире происходит что-то из ряда вон выходящее.

– Ты это… – застучала зубами Старикова, – поосторожнее с топором. Это тебе не игрушка.

– Я всегда предельно осторожна со своим орудием возмездия, – серьезно заверила ее Фея.

– Какого еще возмездия? – взвилась Лукерья Митрофановна. – Что ты такое несешь?

– Помолчи, Лукерья! – велела Фея и любовно погладила свой топор. – Не будем понапрасну тратить много моего и твоего времени. Ты только скажи мне: ты раскаиваешься в своем злодеянии?

– В каком таком злодеянии?! – спросила Старикова и покосилась на свою гостью злобным взглядом.

– Сознаешь ли ты свою вину за то, что довела молодую девушку до попытки самоубийства, едва не погубив не только ее, но и невинного ребенка в ее чреве, а также водителя автомобиля?

– Тоже мне, судья нашлась, – фыркнула Лукерья.

– Да, я здесь от имени Фемиды, – подтвердила Фея.

– Какой такой Фемиды? Тьфу на твою рожу карнавальную, – сказала Лукерья и плюнула в сторону Феи.

Ее плевок чуть не угодил на лезвие топора.

– Да, я смотрю, – проговорила та, – тебе только в дебильных конкурсах плевальщиков в длину участвовать.

– А тебе шутих гороховых играть, – не осталась в долгу Лукерья.

Фея скорбно вздохнула, молниеносно приблизилась к ней и прижала к носу, как показалось Лукерье, дурно пахнущий платок.

Возмутиться Лукерья не успела, так как сознание ее уплыло прочь. И слов феи, прозвучавших приговором, она уже не слышала:

– Отрубаю язык старухе Лукерье за распущенные ею сплетни, толкнувшие к суициду молодую девушку.

Очнулась Лукерья Митрофановна Старикова в больнице, куда ее в спешном порядке доставила скорая, вызванная Феей. Она же позаботилась о том, чтобы Старикова не захлебнулась собственной кровью. Врачи нашли женщину лежавшей вниз лицом в своей квартире.

Придя в себя, Лукерья хотела заговорить, чтобы выяснить, где она находится, и главное, высказать все, что она думает по этому поводу.

Но язык ее не слушался. Она замотала головой из стороны в сторону. Прибежавшая медсестра вколола ей успокоительный укол, проговорив при этом, что волноваться и тем более дергаться ей пока нельзя.

Лукерья почти мгновенно уснула. Когда она очнулась в следующий раз, возле ее постели сидел муж Герасим. Он смотрел на нее таким скорбным взглядом, что Лукерья всем своим женским существом ощутила, что муж ее, несмотря ни на что, все еще любит и искренне жалеет.

Женщину стали душить слезы. И ей снова потребовалась медсестра с успокаивающим уколом. И Герасим немедленно вызвал ее.

Спустя какое-то время явился следователь. И так как говорить теперь Лукерья не могла, ее посадили, подложив под спину подушку, дали в руки ручку, положили на дощечку лист бумаги и попросили описать все то, что с ней произошло.

Лукерья же теперь не только не могла жаловаться мужу на донимающую ее боль, дерзить следователю она тоже не могла. Сначала она хотела кинуть в него хотя бы ручкой, но потом передумала. В ее голове зародилась надежда, вдруг полиция да и отыщет похитительницу ее языка.

Старикова еще не знала, что Фея и не думала похищать ее язык. Отрубив его у обездвиженной жертвы своим острым топором, она бросила его в мусорное ведро. Вот только нашли его слишком поздно.

Когда, в свою очередь, Мирослава навестила Лукерью Митрофановну Старикову, поговорить она с ней не смогла. А отвечать на вопросы детектива письменно Лукерья категорически отказалась. Поэтому Мирославе пришлось удовольствоваться разговором с мужем Лукерьи Герасимом.

Они сидели на кухне вдвоем и тихо беседовали. Герасим Васильевич был печален, но рассудителен. Было видно, что он уже смирился с несчастьем, постигшим его супругу. На все вопросы детектива он отвечал спокойно и, как казалось Мирославе, искренне.

– Герасим Васильевич, – спросила она, – а почему жена не разбудила вас, когда ночью позвонили в дверь? И вы сами не слышали? Вы так крепко спите?

– Нет, сплю я плохо, – ответил Стариков, – но крепость моего сна ни при чем. Просто меня в ту ночь не было дома. Если бы был, – он усмехнулся, – можете не сомневаться, Лукерья не поленилась бы меня разбудить.

– Ваша жена не рассказывала вам, почему она открыла в такой поздний час дверь постороннему человеку?

– Рассказывать теперь Лукерья ничего не может, – напомнил детективу Стариков.

– Простите, – обронила Мирослава.

– Ничего. Мы с Лушей теперь переписываемся, – в уголке рта Герасима снова промелькнула тонким лучиком ирония.

– Пишете друг другу эсэмэски?

– Ну что вы! – отмахнулся от предположения детектива мужчина. – К чему нам на старости лет такие сложности? Мы завели большую толстую тетрадь. Она у меня еще с советских времен в шкафу завалялась. Вот в ней-то мы и переписываемся. Я ей – вопрос, она мне – ответ. Иногда наоборот.

– И как?

– Знаете, очень удобно, – честно ответил Герасим.

– Я о том, спрашивали ли вы ее, отчего она открыла дверь в ту ночь, – напомнила ему о своем вопросе детектив.

– Ей сказали, что это соседка снизу, что мы вроде бы залили их квартиру и она сейчас вызовет МЧС.

– Почему МЧС, а не аварийку?

– Я думаю, что для острастки. Она припугнула Лушу, что приезд МЧС ей придется оплачивать из нашего кармана. Луша и повелась. Она у меня, знаете ли, скуповата, – Герасим выглядел смущенным.

– Выходит, что вашу жену принудили открыть дверь обманом.

– Да, Луша повелась на уловку злодейки и открыла дверь.

– Но отчего ваша жена позволила этой самой злодейке войти в квартиру?

– Она не спрашивала Лушиного разрешения. Просто оттолкнула ее в прихожую и притащила на кухню. Вот здесь, – Стариков указал на пол кухни возле ног детектива, – она и творила свой скорый суд. Еще спасибо, что вызвала скорую, иначе Луша могла бы истечь кровью. Вот только язык жены она завернула в обрывок рекламной газеты и выбросила в мусорное ведро. Врачи скорой не додумались его там поискать. Иначе, как мне сказал хирург, они могли бы пришить его на прежнее место и болтала бы моя Луша пришитым языком, – Герасим при этом как-то странно улыбнулся.

Эта улыбка дала Мирославе повод заподозрить мужа пострадавшей в том, что он не так уж и расстроен тем, что жена его лишилась языка. А может быть, даже совсем наоборот.

Свои догадки она, разумеется, оставила при себе.

– Герасим Васильевич, – спросила она, – ваша жена не попыталась вам описать свою ночную гостью?

– Полиция тоже просила Лукерью описать ее, но жена ничего толком сообщить им не смогла. Они обратили внимание на то, что Луша предположила, что у злодейки были не свои волосы, а парик.

– Интересно. Это все?

– Все, – ответил Стариков.

– Что ж, спасибо за помощь, Герасим Васильевич, – поблагодарила она, прежде чем отправиться в прихожую.

– Какая уж там моя помощь, – отмахнулся от ее благодарности Стариков.

Вдруг лицо мужчины сосредоточенно нахмурилось, точно к нему пришла какая-то мысль. И тут Стариков хлопнул себя ладонью правой руки по лбу, лицо его тотчас разгладилось.

– Ах, я старый дурак! – воскликнул он.

– Что такое? – озадачилась детектив.

– Да вот, нашел я у нас в прихожей серьгу.

– Чью серьгу?

– Не знаю я! Только при мне никто к нам с такими серьгами не приходил. Погодите! Я сейчас достану. – Герасим открыл шкафчик, в котором хранились крупы, достал одну из банок, открыл ее, засунул туда руку.

Когда он вытащил ее обратно и раскрыл ладонь, то Мирослава увидела… Нет, не серьгу! Клипсу.

Стариков же торжественно сказал:

– Вот она!

Спрашивать его о том, трогал ли он ее, не имело смысла, ведь Стариков достал клипсу из банки на ее глазах голой рукой. К тому же она не сомневалась в том, что старик до этого вертел ее в своих руках и так и сяк, разглядывая с разных сторон.

– Почему вы не отдали находку следователю? – спросила она.

– Так, говорю же, забыл! Я бы и сейчас не вспомнил, если бы не заметил капельку у вас в мочке уха.

Мирослава и впрямь носила серьги-капельки из серебра с фианитом.

Уши ей прокололи в детстве, и, чтобы они не заросли, в них должно было что-то находиться. Носить же большие серьги на детективной работе не всегда безопасно.

– Хорошо, что вспомнили, Герасим Васильевич, – похвалила она Старикова, – но взять у вас этот предмет я не могу.

– Почему? – удивился мужчина.

– Потому что я лицо неофициальное, – пояснила детектив.

– И что же мне теперь с этой штуковиной в полицию тащиться? – расстроился мужчина.

– Никуда идти не надо, – успокоила она его, – сейчас я позвоню следователю, он приедет и заберет, оформив изъятие по всем правилам.

– Вам виднее, – ответил старик.

Мирослава тут же позвонила Александру Наполеонову. Следователь явно обрадовался и пообещал прибыть тут же.

Мирослава решила подождать его на улице. Ей хотелось сообщить другу детства, чтобы он ни на что особо не надеялся, клипса была заляпана.

Так она и сделала, а Стариков остался ждать следователя в своей квартире.

Позднее выяснилось, что ДНК сохранилась в том месте, вернее в двух местах, которые прижимались к уху при застегивании. Но это ничуть следователя не утешило, так как в базе данных владелица именно этого генетического материала не числилась.

– Ничего, – попыталась утешить друга Мирослава, – пока попридержи.

– А что мне остается делать? – отозвался он без капли энтузиазма в голосе.

Глава 8

Когда она, вернувшись, домой, поделилась скудной информацией с Морисом, он только и спросил ее:

– Вы думаете, что клипса была в ухе Феи с топором?

– Не знаю, – ответила Мирослава, немного подумав. – Мне никто до этого не говорил, что видел на ухе Феи клипсу.

– Им было явно не до того, чтобы рассматривать уши своего палача, – скептически заметил Морис.

– Возможно, ты прав, – не слишком-то охотно согласилась она.

– Или клипсу закрывали волосы.

– Тоже вариант, – ответила Мирослава. И добавила: – Я сфотографировала клипсу, найденную Стариковым в своей квартире.

– Отлично, – одобрил он и попросил: – Покажите.

Она достала свой смартфон и нашла снимок:

– Вот.

– Я такую никогда не видел, – проговорил он, хорошенько рассмотрев изображение.

– Я тоже, – ответила она.

– У меня предложение!

– Какое?

– Забросим клипсу в интернет и узнаем, откуда она родом и когда ее изготовили.

– Отличная идея! – обрадовалась она, и ноги сами понесли ее туда, где был ноутбук.

– Минуточку, – попридержал он ее за локоть.

– Что такое? – спросила она сердито.

– После ужина.

– Но я не голодна! – нетерпеливо воскликнула Мирослава.

– Это вам только так кажется, – проговорил он таким голосом, каким терпеливые папочки вразумляют своих капризных чад.

Мирослава пытливо уставилась на его бесстрастное лицо, поняла, что он не отступится от своего до тех пор, пока она не поест.

И сдалась с тяжелым вздохом на милость победителя.

Хорошо еще, что еда, как и все приготовленное Морисом, была вкусной.

Миндаугас смотрел на Мирославу и скрытно улыбался, видя, как она, сдерживая нетерпение, тщательно прожевывает каждый кусочек, оказавшийся у нее во рту.

Клипса в интернете нашлась! Вот радость-то!

Только выпустили ее в стране, канувшей в Лету, в Чехословакии в восьмидесятых годах прошлого века.

– Интересно, много ли таких раритетов сохранилось? – задумчиво проговорила Мирослава, чертя какие-то загадочные знаки на ладони Мориса.

– Мне щекотно, – сказал он.

– Извини.

– И приятно.

– Вас, Ивановых, не поймешь, – ответила Мирослава, усмехнувшись.

– В смысле? – его брови взлетели вверх.

– Анекдот такой неприличный был когда-то. Рассказать?

– Если неприличный, то не надо, – отрезал он и убрал свою руку.

– Какие мы щепетильные, – усмехнулась Мирослава. – Что с человеком делает голубая кровь? – добавила она, подражая голосу Шуры Наполеонова.

– Я так и знал, что Шура вас плохому научит, – пошутил Морис.

– И не говори. Только что мы делать будем?

– С чем? – удивился он.

– С клипсой!

– Пока, думаю, ничего. Нужно подождать, пока его владелица попадет в наше поле зрения или в поле зрения полиции.

– А если никогда…

– Вы же сами знаете, что такого понятия не существует.

– Ага, – усмехнулась Мирослава, – слово есть! А понятия нет.

– Примерно, именно так, – поддел ее Морис, не скрывая иронии.

– Ладно, подождем. Но ты все-таки закинь сеть в интернете.

– Обязательно закину, – пообещал он.

* * *

Мать Потапа Светлана Дмитриевна Неклюева, сколько он себя помнил, беспробудно пила. Время от времени она устраивалась мыть подъезды, но даже с этого места через некоторое время ее увольняли, так как начинали жаловаться жильцы на ее плохую работу и распитие непонятно каких настоек, купленных в аптеке, прямо на рабочем месте, то есть у них в подъезде.

Изгнанная с очередного места работы, мать банально подворовывала. Нередко ее ловили охранники магазинов, и она заявлялась домой с подбитым глазом или с синяком на скуле, который в течение последующих дней менял цвет с лилового на желтый. Чем взрослее становился Потап, тем сильнее тошнило его от этой палитры на лице родной матери. Короче, тоска!

А еще мать была большой любительницей мужского пола. Она тащила домой каждый день нового мужика. Им мог быть грузчик из мясного магазина, который презентовал ей вытащенную из-под топора рубщика баранью кость. Или сторож со свалки, который не прогнал ее, когда она рылась в сокровищах, им охраняемых. Однажды она притащила в дом вонючего бомжа и пьяным голосом приказала сыну звать его папой. Самым статусным ее мужчиной был слесарь из разваливающегося ЖЭКа сантехник Санек Большой. Был там еще и Санек Малый, но он, в отличие от сильно пьющего Санька Большого, время от времени просыхал и на мать Потапа по этой причине не польстился.

Санек Большой прожил у них целую неделю! То есть поставил рекорд.

«В пору хоть в “Книгу рекордов Гиннесса” заносить», – думал восьмилетний Потап.

Испарился слесарь на восьмой день, прихватив с собой засаленную юбку матери и единственную куртку Потапа. Мальчик, который в то время считал себя взрослым, ревел как маленький ребенок. Ему не в чем было выйти на улицу. И он в этот день не пошел в школу и на следующий тоже.

А потом пришла учительница, Потап честно поведал ей о причине своего пропуска занятий. Учительница долго ругала и совестила мать, та кивала, каялась, размазывала по щекам слезы и клятвенно обещала исправиться.

Учительница ушла, не поверив ни единому ее слову. Новую куртку Потапу купили родители его одноклассников в складчину.

К слову, в школе Потапу было не веселее, чем дома. Одноклассники презирали его за нищету, вечно голодный взгляд, торчащие ребра и впалые щеки. Завуч распорядилась подкармливать мальчика дополнительно в школьной столовой. И это тоже было унизительно. Но Потап не мог отказаться от бесплатной еды. Покидая очередной раз столовую, он прихватывал с собой куски хлеба и распихивал их по карманам. Повариха делала вид, что ничего не замечает. У женщины было трое собственных детей, и она не могла представить, как можно оставить их голодными.

Однажды директор пригласила уже десятилетнего Потапа к себе в кабинет, долго расспрашивала его о матери, а потом спросила:

– Потап, хочешь, школа добьется, чтобы твою мать лишили родительских прав?

– А меня куда? – спросил, набычившись, Потап.

Директриса отвела взгляд в сторону, она сделала вид, что рассматривает что-то за окном.

Но Потап дураком не был, он сразу раскусил ее замешательство, поэтому прямо спросил:

– А меня куда? В детдом?

Женщина подавила вздох и кивнула.

– Нет уж! – Потап вскочил со стула и, выбежав из кабинета директора, забился в подсобку, в которой уборщица тетя Фрося хранила свои принадлежности – тряпки, ведра и прочее добро.

Потап сел прямо на пол и горько заплакал. Сколько он там просидел, неизвестно. Никто не искал мальчика. Директриса расценила его побег как отказ от ее предложения. Для себя же она никак не могла решить, где несчастному ребенку лучше, с пьющей матерью или в детском доме, жизнь в котором никто сладкой не назовет.

«Может, мне отца поискать? – подумал мальчик. – Да только где его искать? Он, небось, и сам не знает, что он мой папка».

Давным-давно, как теперь казалось Потапу, он услышал, как его мать назвали шлюхой сидящие во дворе старухи, и наивно спросил у них:

– Бабушки, а что такое шлюха?

Две из них, не ожидая, что их подслушает Потап, смущенно отвернулись, а другая, ощеряясь беззубым ртом, не скрывая злобного удовольствия, объяснила, что это такая непутевая баба, как его мать, которая треплется с кем ни попадя, а потом приносит в подоле.

Потап моргнул пару раз светлыми ресницами и возразил:

– Меня мать в подоле не носила.

– Дурень! Она тебя пригуляла! Понял?

– Нет, – покачал головой Потап.

– Тогда иди и спроси у своей матери, кто твой отец.

– Хорошо, – кивнул ничего тогда еще не понимающий Потап и побежал домой спрашивать у матери, кто же его папа и где он.

Мать долго смеялась над его вопросом, размазывая по щекам пьяные слезы. А потом сказала, что она понятия не имеет, кто его отец, но точно знает, что его звали Альбертом.

– А откуда ты знаешь, как его звали? – допытывался маленький сын.

– Так тогда кино про Альберта показывали! – ответила мать и потянулась за очередной порцией алкоголя.

– Когда «тогда»? – дергал сын за материнскую юбку.

– Когда у меня пузо на нос полезло. Отстань! Иди поиграй с ребятами во дворе.

– Я есть хочу, – жалобно признался Потап.

– И куда в тебя столько жратвы лезет? – рассердилась мать, но потом посмотрела на сына, неожиданно умилилась, пошарила по столу, нашла под грязной тряпкой кусок зачерствевшего хлеба и протянула его сыну: – На, кушай, сыночка, и расти большой! Вырастешь – будешь мамку кормить. А теперь иди, иди отсюда.

Потап схватил черствый кусок хлеба, налил в жестяную банку воды из-под крана и убежал в комнату, в которой спал.

Он забрался с ногами на кровать, застеленную давно не стиранной простыней, стал макать в воду хлеб и жадно есть его.

Потап не замечал, как один день сменяет другой, ведь все дни его были одинаково серыми. Их беспросветность не могло рассеять и самое яркое солнце. Хотя солнце Потап любил, потому что оно каждый год приводило на землю лето. А лето было хорошо не только тем, что не нужно было ходить в школу, но и тем, что бо́льшую часть дня можно было проводить на улице, не показываясь на глаза матери, которая всегда была либо подшофе, либо пьяна до бесчувствия.

К тому же летом можно было делать набеги на дачи, когда там не было хозяев, и красть редис, зеленый лук, помидоры, огурцы. Но особенно Потап любил раннюю клубнику, малину, черешню.

Однако ягодами полакомиться удавалось нечасто. Обладатели садов зорко стерегли их, даже ночуя на дачах. Можно было бы оборвать кусты ночью. Но ночью, как известно, темно, к тому же не ходят электрички и автобусы. А некоторые особо злые хозяева еще и собак пускали ночью бегать без присмотра. Вернее, эти собаки присматривали за тем, чтобы такие, как Потап, не позарились на добро их хозяев.

Осенью и зимой Потап ночь предпочитал дню. Потому что ночью его мать дрыхла без задних ног. И Потап, обшаривая ее карманы, находил какую-никакую мелочь, на которую днем мог купить себе булочку, пирожок с картошкой или даже, если повезет и денег хватит, большой вкусный беляш с настоящим мясом. Стоило Потапу только подумать об этом лакомстве, как рот его наполнялся слюной.

И вот в этих жизненных сумерках Потап вырос, вытянулся и даже, несмотря ни на что, окреп. Спасибо учителю физкультуры, который показал ему несколько упражнений, которые помогли развить силу, накачать мышцы. Не то что до кубиков, при виде которых девчонки теряют голову, но все-таки. Физрук же купил на свои деньги и подарил парнишке сначала гантели, а потом и гири.

Перейдя в девятый класс, Потап перестал церемониться с матерью. Он отнимал у нее заработанные мытьем полов гроши и покупал на них еду. Научился не только отваривать макароны, картошку, но и готовить простенький суп. По великим праздникам, как говорил сам Потап, он жарил котлеты.

Мать постоянно ныла, надеясь своим скулением выпросить у сына свои гроши обратно. А так как ей это не удавалось, теперь уже она при первой возможности шарила по карманам сына. Не найдя ничего, отправлялась искать пустые бутылки, лазила по помойкам, надеясь найти хоть что-то имеющее ценность и, загнав «сокровище», купить себе хотя бы пузырек корвалола, а если повезет, то и рюмку водки.

В школе Потап учился не ахти, но на откровенные двойки не скатывался. Хахалей своей матери он уже давно приноровился брать за шкирку и спихивать с лестницы. Теперь никто особо не мешал ему делать уроки. Так он с тройками перешел в десятый класс.

И если приятели у Потапа то появлялись, то исчезали, из близких друзей был только Санек. Александр Маратович Круглинский. Один. Зато надежный и постоянный.

Александр Маратович Круглинский и впрямь ходил за Потапом Неклюевым как нитка за иголкой.

Когда Саша появился на свет, его матери Ольге было всего девятнадцать лет, а отцу Марату – двадцать. У Круглинских был студенческий брак. Как считали сами Ольга и Марат, женились они по большой любви. А может быть, и по лишающей разума влюбленности. Кто теперь разберет. Но точно не по залету.

Желанный ребенок у молодой пары появился ровно через год после свадьбы. Ольга решила не брать академический отпуск и продолжить учебу, благо, ее мама всегда была под рукой. Так что все младенчество Саша провел на руках у бабушки, а детские годы под ее заботливой опекой.

Родители тем временем окончили институты, нашли работу и жили без особых забот и хлопот ровно до того времени, как Марат не решил, что их семье нужно жить отдельно от тещи. Ольга против решения мужа не возражала. Они приглядели себе квадратные метры в хорошем уже построенном районе, единственным недостатком которого была отдаленность от места работы обоих супругов. Но Марат и Ольга решили, что с этим они справятся. Сначала приходилось ездить на маршрутке. А это то еще удовольствие! Теснота, тряска, непостоянство графика транспортного средства.

Супруги посоветовались, поднатужились и купили автомобиль. Подержанный, но иномарку.

После покупки автомобиля обоим пришлось потуже затянуть пояса. На них висели кредиты, которые им предстояло выплачивать еще пятнадцать лет. Все потому, что сначала они не особо задумывались перед решением взять деньги в долг у банка. Вон, как говорится в рекламе: «Оформить легко». Они и оформили, притом на обоих. Обзавелись не только квартирой, но и отличной мебелью, сделав предварительно, как это тогда называлось, евроремонт.

Теперь родители экономили на всем, на чем только могли. Не раз Ольга говорила мужу:

– Хорошо еще, что Сашка на мамином попечении.

Марат что-то невнятно бормотал в ответ на слова жены. Ольга, хоть и не вникала особо в смысл сказанного мужем, и так знала, что Марат недоволен. Он хотел, чтобы сын рос рядом с ним. По крайней мере, поначалу он на самом деле искренне хотел этого. Но жена приводила множество доводов против. Она-то так же искренне, как муж, хотела, чтобы ребенок рос с родителями, но была уверена в том, что у бабушки Саше лучше. Тем более что сын вот-вот должен был пойти в первый класс. Кто лучше бабушки позаботится о внуке? Она разбудит утром, накормит завтраком, отведет в школу, из школы встретит, обедом накормит, сходит с внуком погулять, поможет справиться с домашними заданиями. А там и ужин, прогулка перед сном и крепкий сон. Ольга считала, что лучшей жизни для сына-первоклассника и желать нечего.

И тут случилось то, чего никто не ждал. Скоропостижно скончалась бабушка Саши. Пошла в магазин, набрала полную корзинку продуктов и вдруг неожиданно схватилась за грудь и тут же упала на пол. Когда приехала скорая, женщина уже не дышала.

Пока суть да дело, маленький Саша в страхе метался по квартире, не зная, что ему делать и куда бежать, чтобы найти свою любимую бабушку. Он уже было собрался выйти из дома, но тут вспомнил о телефоне и позвонил матери.

Ольга велела сыну сидеть дома и никому не открывать дверь. Она не особо и встревожилась, мало ли что могло задержать мать. Она позвонила на телефон матери, но он не отвечал.

«Разрядился», – подумала женщина и решила, прежде чем что-то предпринимать, немного подождать.

Наверное, она поступила правильно, потому что через некоторое время ей позвонили. Мужской голос то ли спросил, то ли констатировал:

– Вы позвонили на телефонный номер..?

– Да, – удивленно ответила Ольга и спросила: – Что случилось?

– Кем вам приходится абонент? – вместо ответа задал вопрос мужчина.

– Это моя мама! – выкрикнула Ольга, уже начиная психовать. – Вы не ответили: что случилось? Где моя мама?

– Вы можете приехать к нам?

– К кому, к вам?

– В отделение полиции…

– Могу! – закричала Ольга, понимая, что случилось что-то ужасное. – Когда?

– Прямо сейчас.

И она приехала. И узнала, что ее мамы, ее мамочки больше нет.

После сутолочных скорбных дней, когда все закончилось, Саша оказался в квартире родителей.

– Теперь твой дом здесь, – сказала мать.

До сорока дней он прожил у двоюродной тетки матери. Родители не хотели его травмировать лишний раз. Но как будто в квартире практически чужого человека он не был травмирован. Саша целыми днями сидел либо у окна, либо забившись в какой-нибудь угол.

Пожилая женщина передвигалась по комнате практически бесшумно и появлялась рядом с мальчиком, как призрак, именно тогда, когда он не ожидал ее увидеть. Мальчик всякий раз вздрагивал. А женщина молча гладила его своей тяжелой теплой рукой и шептала слова утешения, которые не доходили до сознания Саши. Он был рад, когда за ним приехала мать и забрала его к себе.

Он долго привыкал к новому дому. По ночам ему часто снилась бабушка. Он просыпался и начинал плакать в подушку.

Если мать не спала, то, услышав плач сына, она подходила к его кровати, садилась рядом и они плакали вместе.

Отец спал крепко. Только один раз он застал жену и сына плачущими и прикрикнул на них сердито:

– Хватит уже сырость разводить! Умерла и умерла. Никто не вечен.

Ольга ничего не отвечала мужу, она знала, что перечить мужу бесполезно. Тем более что он все чаще приходил домой взвинченным и почти не разговаривал с женой и сыном. Ольга списывала такое поведение мужа на нехватку денег и усталость на работе. Денег, действительно, стало не хватать еще больше. Ведь львиная доля заработанного теперь уходила на содержание сына. Саша стал то и дело прихварывать. Требовались лекарства, витамины и хорошее питание.

Ольга всерьез подумывала о том, чтобы найти себе приработок. Останавливала ее только мысль о том, что тогда ребенок почти круглые сутки будет предоставлен сам себе. И как бы беды не случилось.

Беда пришла оттуда, откуда молодая женщина ее совсем не ждала. По чистой случайности она, подслушав случайный разговор мужа, узнала, что он играет в подпольном казино.

Да, Марат в последнее время стал приносить в семью меньше денег, но он объяснял это жене тем, что в фирме наступили тяжелые времена и зарплату урезали всем сотрудникам. Ольга предлагала мужу уволиться и найти работу в другом месте. Но Марат горячо заверял жену, что нужно совсем немного потерпеть и дела фирмы пойдут в гору, тогда и их доходы резко возрастут.

Ольга верила и терпела. К тому времени она стала сдавать материнскую квартиру. Какое-никакое, а подспорье.

То, что она узнала о своем муже, подкосило ее. Сначала Ольга ушам своим не поверила. Потом начала размышлять, в ее памяти всплывали всевозможные мелкие детали, на которые она сначала внимания не обращала. Это внезапные отлучки мужа в выходные и его маловразумительные отговорки, пропажа ее ожерелья, которое отец подарил ей на восемнадцатилетие. Оно было дорого ей не только как немало стоившее украшение, но и, главное, как память о рано ушедшем из жизни отце. Ольга облазила тогда в его поисках всю квартиру. А когда она спросила у мужа, не видел ли он ее ожерелье, Марат сердито ответил, что он не нанимался следить за ее побрякушками. А потом добавил чуть ли не издевательски:

– Куда положила, там и возьми.

Ольга заплакала от обиды. Марат потрепал ее по щеке и заверил:

– Найдется твое ожерелье. Из квартиры ему некуда было деться.

И она поверила ему, даже стала думать, что на самом деле вынула его зачем-то из шкатулки и положила в другое место. Оставалось только вспомнить, в какое именно. Память упрямо отказывалась выдать ей хотя бы маленькую подсказку.

Ольга, чтобы успокоить себя, даже попыталась пошутить мысленно: «Хоть привязывай к ножке стола платок и проси домового найти ожерелье, как это там учила ее давным-давно старенькая бабушка…»

Ольга наморщила лоб и вспомнила заветные слова:

– Домовой, домовой, поиграй и отдай.

У бабушки после этого потерянные вещи всегда находились. Правда, перед тем как утруждать домового своими просьбами, его следовало угостить чем-нибудь вкусненьким.

Ольга же, естественно, ничем подобным заниматься не стала. Она надеялась, что украшение найдется, когда она станет делать генеральную уборку. Но руки до нее все никак не доходили.

И тут пропали Ольгины серьги с бриллиантами – подарок матери на свадьбу дочери. А она все еще ничего не понимала или не хотела понимать. И вот этот подслушанный разговор, который все-таки заставил ее прозреть.

После нескольких дней колебания Ольга решилась на откровенный разговор с мужем. Но Марат разговаривать с ней не захотел. Он просто-напросто прямым текстом послал жену и посоветовал ей не лезть в его дела.

– Что значит – в твои? – спросила ошарашенная Ольга.

– То и значит, что это мое дело! Я играю на свои.

– Врешь! – взвизгнула Ольга. – Ты украл мое ожерелье и серьги.

Марат, почти не размахиваясь, ударил жену по лицу. Удар был таким сильным, что Ольга отлетела на пару метров и, упав, больно ударилась спиной.

И тут вбежал сын. Лицо ребенка было перекошено от страха.

– Мама, мамочка! – закричал он и кинулся к матери.

– Щенок, – процедил сквозь зубы отец и ушел из дома.

А еще через неделю пропали обручальные кольца. Ольга поняла, что это конец. Она подала на развод и предупредила квартирантов, что по семейным обстоятельствам не может продлить с ними договор аренды жилья.

Молодая семейная пара, снимающая у нее квартиру, переглянулась, муж и жена синхронно кивнули – хорошо.

Ольга со стыдом подумала о том, что они по ее лицу догадались о возникших в ее семье проблемах. Хотя откуда? Люди так устроены, что часто приписывают другим то, о чем те никогда и не думали.

При разводе родителям Саши разделили не только их небольшое имущество, но и их большие долги поровну. Мать сразу же выставила свою часть квартиры на продажу. Выкупил ее сам банк, естественно с выгодой для себя, мало интересуясь материальным положением молодой женщины, ставшей матерью-одиночкой.

Отец Саши первое время пытался скандалить, но не прошло и полгода, как и его часть квартиры стала собственностью банка. Марат к этому времени успел потерять работу, жил на случайные приработки. Ночевал сначала у своих друзей, а потом где придется. Через два года он и вовсе пропал, об этом Ольге сообщила случайно встреченная ею общая знакомая.

Ольга пропустила это известие мимо ушей, ей было не до проблем бывшего мужа. Ей самой приходилось выбиваться из сил на двух работах, чтобы у них с сыном было хотя бы все самое необходимое.

На самом деле случалось то, чего Ольга когда-то боялась больше всего на свете: сын целыми днями оставался предоставленным самому себе. А его лучшим другом стал Потап Неклюев.

Игорь Михайлович Пудовкин прибился к их компании гораздо позднее.

Игорь родился и рос в так называемой благополучной семье. Оба родителя были у него в наличии. Никто из них не пил, не опускался, в казино денег не проигрывал, из дома вещи не таскал. Скорее наоборот: и мать, и отец все несли в дом, откладывали любую лишнюю копейку. Хотя отец всегда говорил, что ни одна копейка лишней не бывает. А мать добавляла, что копейка рубль бережет.

Однако они досыта кормили единственного сына, одет и обут он у них был не хуже, чем дети у других благополучных людей.

Летом родители отправляли Игоря в приличный лагерь и на один месяц всей семьей ездили на юга. Как правило, либо в Анапу, либо в Сочи. Реже в Геленджик.

Да только жизни Игорю дома все равно не было. Мало того что родители собачились друг с другом почти что каждый день, они еще и сына колотили за любую не то чтобы провинность, а и за нечаянно допущенную оплошность.

Годам к шести Игорь уже ненавидел своих родителей и с лютой злобой молил в церкви Бога всякий раз, когда бабка маленького его туда таскала:

– Боженька, сделай так, чтобы я остался сиротой.

Но Бог не внял его просьбам, а потом бабка померла и он перестал бывать в церкви. Теперь же Игорь мечтал только об одном – хоть бы скорее вырасти и уйти от этих людоедов. «Людоедами» он за глаза называл своих родителей.

Может быть, из-за своего стремления поскорее встать на ноги и зажить самостоятельно учился Игорь хорошо. Тем не менее родители все равно умудрялись пилить его за учебу. Зато учителя Игоря часто хвалили и ставили в пример другим детям. Да и как его не хвалить, если парень не только хорошо учится, но и никогда не грубит учителям, не озорует, не курит тайком в туалете. В общем, по единодушному мнению его педагогов, о таком ученике можно только мечтать. И если бы все дети были такими, учителя жили бы как в раю.

Педагоги не понимали, почему мать или отец Игоря, приходя на школьные собрания, всякий раз требовали от них, чтобы они относились к их сыну построже.

Игорь перешел в десятый класс с одной-единственной четверкой.

Узнав об этом, отец процедил сквозь зубы:

– Что, на все пятерки ума не хватило?

Игорь тогда едва удержался, чтобы не наброситься на отца с кулаками. Он отвернулся, засунул руки в карманы и так сжал кулаки, что костяшки побелели, а потом ушел на целый день из дома. Он бесцельно ходил по улицам, мысли путались в его голове, когда стемнело, он упал в парке на траву, уткнулся в нее лицом и горько заплакал.

Когда он вернулся домой поздно вечером, мать только и спросила:

– Где ты до сих пор шлялся? – А потом увидела его лицо и скривилась: – Какой ты чумазый! Уголь, что ли, разгружал?

Сын ничего не ответил, проскользнув мимо нее в ванную.

С той поры Игорь полюбил бесцельные прогулки по городским аллеям, паркам и скверам. Вне дома он чувствовал себя свободным и защищенным. Был уверен в том, что здесь никто не обольет его презрением, не оскорбит, не даст подзатыльник.

И вот однажды во время одной из таких прогулок в парке он заметил двоих пацанов, они сидели на лавочке и тянули прямо из банок дешевое пиво.

Сначала Игорь просто косился на них, не решаясь подойти. Парни выглядели крутыми, с точки зрения Игоря, хоть и одеты они были бедно.

«Но это только дураки по одежке встречают», – был уверен Игорь, а он-то умный, он не только провожает, но и встречает по уму.

Отчего он решил, что у этих двоих ума палата, он и сам не знал. Просто они были ему симпатичны, вот и все.

Парни через некоторое время заметили его взгляды и окликнули:

– Эй, пацан!

– Вы мне? – спросил Игорь.

– Тебе, тебе, кому же еще. Иди сюда. Не бойся.

– Я и не боюсь, – проговорил Игорь и подошел.

– Садись, – предложил один из парней и выразительно похлопал по свободному месту на скамейке.

Игорь сел.

– Пива хочешь? – спросил второй.

– Я вообще-то не пью, – нерешительно ответил Игорь.

– Но это ты зря, – усмехнулся первый. И представил себя: – Я – Потап, а он, – парень указал на своего приятеля, – Санек. У тебя, надеюсь, тоже есть имя, – парень криво усмехнулся.

– Имя у меня есть, – ответил Игорь, – я Игорь Пудовкин.

– А че так официально? – снова усмехнулся Потап.

Игорь пожал плечами.

– Выходит, не знаешь? Тогда Гошей будешь? – спросил Потап.

Игорь в ответ снова пожал плечами.

– Значит, будешь, – подвел итог их дискуссии Потап.

Позднее Игорь узнал, что у парней были и фамилии. Потап был Клюевым, а Санек Круглинским.

Общаясь с ними, Игорь быстро научился пить дешевое пиво. Курить он не столько не решался, опасаясь гнева родителей, сколько сам не хотел. Один раз он все-таки попробовал, но давно, когда еще в пятом классе учился. Ему не понравилось. А на следующее утро Игорю показалось, что у него во рту целый табун лошадей ночевал.

Потап и Санек не стали настаивать, дразнить его слабаком, просто приняли его нежелание курить как должное. А Потап даже сказал:

– Нам с Саньком тоже с куревом надо завязывать, да, Санек?

– Угу, – ответил тот.

– А то девушки нас любить не будут, – рассмеялся Потап.

– Вообще-то, да, про девушек ты прав, – серьезно проговорил Игорь.

Санек захохотал, а Потап щелкнул друга по носу. Нет, не всерьез, а так, в шутку, поэтому Санек на него не обиделся.

Обычно, встречаясь, парни просто сидели в парке, вели разговоры, которые Игорь называл философскими.

Хотя иной взрослый, если бы подслушал их, сказал бы, что они занимаются нытьем, жалуясь на свою жизнь. Но взрослые на то и взрослые, чтобы отмахиваться от подростковых проблем.

Однажды Потап спросил Игоря:

– Гошка, я никак не пойму, почему ты прибился к нам, – он задумчиво посмотрел на него.

– Так вы же сами меня позвали, – напомнил ему Игорь.

– Это точно. Но ты ведь мог не подходить. Или же потом не приходить больше на наши сходки.

– Мог бы, – согласился Игорь, – но я себя с вами комфортно чувствую.

Как позднее выяснилось, их всех объединяла неустроенность и озлобленность на весь окружающий мир.

А пока…

– Ишь ты, комфортно, – с легкой насмешкой протянул Неклюев. И добавил: – Ты, Игореха, гладкий, сытый. Чего тебе дома не сидится? Небось, у тебя и ноутбук такой же навороченный, как смартфон.

– Не без этого, – согласился Игорь.

– Вот видишь, – протянул Потап и сплюнул, – а у нас с Саньком вошь в кармане и блоха на аркане.

– Но мобильники-то у вас все-таки есть, – сказал Игорь.

– Есть, – согласился Потап. – У Санька мать все жилы из себя вытягивает, чтобы сын не выглядел совсем уж никудышным.

– А у тебя откуда мобильник? Тоже мать жилы тянет?

– Моя мать мужиков на себя тянет и бурду из бутылки. А мобильник я спер, – спокойно, не смущаясь ответил Потап. А потом спросил Игоря: – Ну чего вытаращился?

– Я не вытаращивался. Я просто так, – принялся оправдываться Игорь. Хотя, по логике, оправдываться надо бы было Потапу. Но он и не собирался.

Прошло минут десять, прежде чем Игорь решился спросить:

– Ты что же, воруешь?

– Почему сразу «воруешь»? – сделал вид, что обиделся, Потап.

– Извини, – растерялся Игорь.

– Не стоит, – усмехнулся Потап и сказал: – Я не ворую, я подворовываю.

– Как так? – вытянулось лицо Игоря. Он не видел разницы.

– Очень просто, – охотно пояснил Потап, – беру то, что плохо лежит.

– И что же, мобильник плохо лежал? – не поверил Игорь.

– Ага, – ответил Потап. – Мужик сидел на лавке пьяный в дупель. Телефон у него из кармана вывалился и лежал возле него.

– Но ведь хозяин был рядом, – нерешительно заметил Игорь.

– Кто сказал, что рядом? – сделал вид, что удивился, Потап.

– Так ты же и сказал!

– Я сказал, что мужик пьяный на лавке сидел, телефон рядом лежал.

– Так ясно же, что мобильник у него из кармана вывалился.

– Кому ясно?

– Всем…Ты сам сказал!

– Надо же, – покачал головой Неклюев, – какой смышленый. А я не такой сообразительный. Хотя да, сначала подумал, что вывалился телефон из кармана. А потом решил, что мобильник ничейный, ну и приголубил его.

Игорь понял, что развивать эту тему бесполезно, и замолчал.

– А тебе никогда ничего не хотелось взять что-то тебе не принадлежащее? – неожиданно спросил молчавший до этого Санек.

– Нет, – покачал головой Игорь. И добавил: – Если мне когда-нибудь и хотелось совершить чего-нибудь противоправное, так это только убить.

Потап присвистнул:

– Ну ты даешь!

А Санек спросил:

– И кого же тебе хотелось убить?

– Да родителей своих, – отмахнулся Игорь.

– Опля, – вырвалось у Потапа. – Да я смотрю, ты крут не в меру.

Игорь пожал плечами.

– А мне тоже хотелось раньше убить своего отца, – признался Санек.

– А потом расхотелось? – с любопытством спросил Игорь.

– Так он пропал, – простодушно развел руками Санек.

– Счастливый ты, – завистливо протянул Игорь.

На этом в тот вечер их разговор и закончился. Вернулись они к нему спустя месяц по инициативе Клюева.

– Слушай, Игорь, – лениво проговорил Потап и замолчал, с некоторых пор он перестал называть Пудовкина Гошей. Не приклеился к Игорю этот вариант его имени.

Пудовкин подождал, пока выразительно молчавший Неклюев снова заговорит. Но тот держал мхатовскую паузу.

– Не хочешь – не говори, – усмехнулся Игорь.

– Он не знает, как начать, – встрял Круглинский.

– Ты, Санек, как всегда, зришь в корень, – ухмыльнулся Потап. – Начать говорить о таком и впрямь непросто.

– Что ты все загадки загадываешь, как сфинкс какой-то? – отчего-то рассердился Игорь. – Если есть что говорить, говори!

– Сфинкс – это такое чудовище, которое сидит на мосту и всех необразованных в воду сбрасывает, – зачем-то пояснил Санек.

– Без лысых знаем! – прикрикнул на него Потап.

– Я не лысый, – обиделся Круглинский.

Неклюев, уже больше не обращая на него внимания, не сводил глаз с Пудовкина:

– У меня, Игорь, все это время твои слова из головы не выходили.

– Какие слова? – не сразу догадался Игорь, к чему клонит Потап.

– Об убийстве, – тихо сказал тот.

Сказал-то он тихо, да только слова эти упали, как камни. И наступила тишина.

Через некоторое время Пудовкин проговорил:

– Не говорил я вроде ни о каком убийстве.

– Говорил, говорил, – затараторил Санек.

– Конечно, говорил, – уголок рта Неклюева дрогнул в нервной усмешке.

– Ну и кого же, по-вашему, я хотел убить? – спросил Игорь.

– Родителей своих.

– А, это! Так я же фигурально выразился, – проговорил Пудовкин.

– В том смысле, что кишка у тебя тонка, – продолжил подначивать его Потап.

– Дурья твоя башка! – не сдержался Игорь. – Если я порешу своих родителей, то сразу же на меня и подумают.

– Вот! – многозначительно протянул, подняв указательный палец вверх, Неклюев. – По этой самой же причине и моя мать продолжает коптить белый свет.

– О чем тогда разговор?! – отмахнулся Игорь.

– А о том, Игореша, что время от времени книжки полезные не помешает читать, – Потап широко улыбнулся.

– И какую же книгу сделать настольной ты посоветуешь мне, мой любезный друг? – ответил Игорь такой же широкой улыбкой.

– Да хотя бы Агату Кристи, – небрежно ответил Неклюев.

– Я что-то тебя не пойму, – проговорил Игорь.

– Я вот полгода назад нашел ее книжку возле контейнеров, принес домой и из любопытства прочитал.

– И что, – хмыкнул Игорь, – получил эстетическое удовольствие?

– Бери выше! Я почерпнул из нее идею.

– И какую же?

– Нужно убить нескольких человек, а потом избавиться от того, кто мешает жить тебе. Этот труп затеряется среди остальных.

– Но полиция все равно займется расследованием этих дел.

– Займется-то она займется. Но мы с вами поступим по-умному, будем изображать маньяков! И тем самым наведем полицию на ложный след.

– Мне убивать некого, – испуганно проговорил Санек.

– А мы найдем твоего отца! – порадовал приятеля Потап.

– Не надо его искать! – испуганно замотал головой Санек.

– То есть ты откалываешься от нашего дружного коллектива? – спросил Потап вкрадчивым голосом.

– Нет, я с вами, – немного помолчав, ответил Санек.

– Начнем с бомжей, – сказал Потап, немного подумал и добавил: – Остальных можно будет не убивать, только покалечить как следует.

– А бомжей мы, что же, убивать будем? – Санек сделался белым как полотно.

– Придется, – без всякого сожаления в голосе ответил Потап и пояснил: – Они – все равно отбросы общества. И мы сделаем благое дело, очищая от них город.

– Потапа опять на философию потянуло, – хмыкнул Игорь.

– А тебе, Игорек, тоже бомжей не жалко? – спросил Санек Пудовкина.

– Нисколько, – ответил тот.

– Но они же тоже божьи твари, – привел Круглинский единственный оставшийся у него в запасе довод в защиту бездомных.

– Вот именно, твари, как ты верно подметил, Санек, – рассмеялись оба его товарища.

Круглинский опустил голову и не нашел слов для возражения. Хотя сердце у него сжималось, а душа уходила в пятки.

Первого бомжа они убили на следующий же вечер. Сначала били кулаками, потом пинали ногами. Пинали с особым остервенением, пока у того не пошла горлом кровь. Брать у бомжа было нечего, но они все-таки вывернули карманы. Убедившись в том, что поживиться у бедолаги нечем, Потап плюнул со злости.

Следующей их жертвой была женщина, бомжиха, которую они подкараулили, когда она возвращалась со свалки. От нее тошнотворно пахло, и выглядела она отвратительно.

Женщину они тоже забили насмерть.

– Думал, что отвратнее моей матери бабы нет, ан нет, имеются экземпляры и похуже, – проговорил Потап и отвернулся.

– Пора нам нападать на нормальных людей, – заметил Игорь, когда они снова собрались вместе. – Иначе, если мы будем обрабатывать только бомжей, а потом выпишем путевку на тот свет своим родителям, полиция начнет копать под нас.

– Тут ты прав, – согласился Потап.

– Но, чур, мою мамку не трогать! – воскликнул Санек.

– Кому она нужна, твоя мамка? – лениво отозвался Потап.

Следующей их жертвой стала молоденькая девушка, почти их ровесница. Они рассекли ей бровь и разбили нос. Потап уже хотел свалить ее наземь, чтобы наподдать ей ногами. Но тут Санек сделал вид, что оступился, и рухнул прямо под ноги Потапу, тот не ожидал этого, и, взмахнув руками, едва не растянулся рядом с ним. Игорь загляделся на эту комичную сцену, и девушке удалось убежать.

Парни после этого тоже бросились врассыпную.

– Ты чего, совсем идиот? – выговаривал Клюев Саньку.

– Я нечаянно, – жалобным голосом оправдывался Круглинский.

– А ты знаешь, что за нечаянно бывает? – заорал Потап.

– Все! Хватит собачиться, – встрял в их перепалку Игорь, – мне и дома этого цирка хватает.

– Цирка ему хватает! – проворчал Неклюев, но Санька оставил в покое.

Через неделю они напали на пожилого мужчину и избили его так, что он попал в больницу. При этом они отняли у него мобильник, правда кнопочный, и кошелек, в котором оказалась пара сотен.

– Пенсионер, – презрительно скривился Потап.

Потом им под руку, вернее под кулаки, попала женщина среднего возраста. У нее и мобильник был крутой, и деньги в наличии имелись. На этот раз уловом были довольны все трое.

Следующей их жертвой стала супружеская пара. Женщину они вырубили ударом по голове, а мужчину били долго и изощренно, пока он не потерял сознание. Забрали у них мобильники, часы и карты.

По интернету поползли слухи, что подростки забили нескольких прохожих. Хотя кому-то удалось выжить.

– Мне кажется, что нас вот-вот поймают, – сказал уныло Санек.

– Как они узнали, что мы подростки? – удивился Потап. – На нас же были маски и черные куртки с капюшонами.

– По фигурам, наверное, – ответил Игорь.

– Вот гады! – возмутился Потап и, сузив глаза, спросил: – Парни, может, зря мы их всех не порешили?

– Ты совсем уже! – выкрикнул Санек.

– Я думаю, что нам надо скорее с родичами кончать, – сказал Игорь.

– И где вы их собираетесь убивать? – спросил Санек. – Допустим, мать Потапа и до ночи на улице может шляться, но твои родоки… – он повернул голову в сторону Игоря, – по ночам не шляются.

– А вот и ошибаешься, – возразил Пудовкин. – Они, когда со второй смены возвращаются, машину ставят в гараж, а потом через парк домой идут пешком. Так ближе. Тут-то мы их и встретим.

– Вдруг в это время в парке кто-то гулять будет? – уныло заметил Санек.

– Шутишь? К тому же парк заросший, старый. У городских властей до него руки никак не дотянутся, чтобы привести бедолагу в божеский вид.

– Значит, договорились, – подвел итог Неклюев. – Надо будет обговорить день. Мою-то мать мы всегда придушить успеем.

Но планам троицы сбыться было не суждено. Все они были похищены неизвестным лицом и очнулись примерно в одно и тоже время в старом гараже от дикой боли, чтобы почти тут же снова провалиться в спасительную бездну.

Второй раз они пришли в себя в реанимации. Все трое ничего не помнили, кроме того, что к ним подошла какая-то тетка. Представилась Феей, скорчила уморительную рожу и добавила:

– С топором.

Потап помнил, что сказал ей:

– Не смешно, дура полоумная.

А она в ответ:

– Да у тебя сопли из носа текут, дай-ка вытру.

Она потянулась к его лицу с большим белым платком. Он не успел оттолкнуть ее руку. И больше ничего не помнил.

К Игорю она подкралась сзади и спросила дурашливо:

– Фею вызывали?

Он оглянулся, чтобы посмотреть, кто так глупо шутит. И тут-то к его лицу был прижат дурно пахнущий платок. А дальше – провал памяти.

Санек встретил женщину, представившуюся Феей, в аллее, когда спешил домой из булочной. Фонари в аллее были, только народа не было ни души.

Женщина, представившаяся Феей, спросила у него:

– Где здесь булочная?

– Так я же только из нее вышел, – ответил он, повернул голову в сторону булочной и уже хотел показать женщине направление, но тут что-то мягкое прижалось к его лицу. В одно мгновение мир поплыл перед ним и тут же исчез вовсе.

Прибывшая на место судилища в старый гараж скорая обнаружила троих истекающих кровью парней. Под потолком висела облепленная грязью лампочка. А прямо под лампочкой…

– О ужас! – вырвался душераздирающий вопль у молоденького фельдшера.

– Ты только в обморок мне тут не хлопнись, – проворчал пожилой доктор, который сам изо всех сил старался не залязгать зубами.

И было отчего. Прямо под лампочкой лежала куча, в которую были сложены пальцы от рук и от ног.

– Смотри-ка, как дрова лежат, – сказал прибывший вместе с оперативной группой следователь.

Позднее выяснилось, что, если Потап и Игорь лишились всех пальцев и на руках и на ногах, то у Санька не хватало пальцев только на левой руке.

Хозяина гаража нашли довольно быстро. Запираться он не стал и поведал, что сдал гараж на полгода женщине среднего возраста, приятной полноты.

– Вы запомнили какие-нибудь особые приметы? – спросил следователь.

– Да, конечно! У нее был впечатляющий бюст! – хозяин гаража показал, какого именно размера был бюст у женщины, арендовавшей у него гараж.

– Ты только на себе-то не показывай, – невесело хмыкнул следователь и спросил: – Что запомнил, кроме бюста?

– Ну я не знаю, – промямлил хозяин старого гаража.

– Она была высокая? Низкая?

– Повыше меня.

– Понятно, так и запишем, рост выше среднего. Какие глаза, волосы, форма носа, губ?

– Да не запомнил я ничего этого! Хотя лицо, кажется, было круглым. Нос крупный, рот, накрашенный красной помадой! Очень сексуальный.

«Болван», – сердито подумал про себя следователь и спросил:

– Вы документы ее видели?

– Зачем мне ее документы? – обиделся хозяин гаража и пояснил: – Она была такая аппетитная! Так бы и съел! Если бы не теща, непременно завязал бы с нею отношения.

– Не понял: при чем здесь теща?!

– Счастливец!

– Кто?

– Вы, конечно.

– С чего вы взяли?

– Да с того, что вы не знаете, что за зверь моя теща и где она водится.

Следователь, поняв, что из хозяина гаража ничего полезного больше вытрясти не удастся, махнул рукой.

Мирослава позднее с каждым из парней поговорила по отдельности. Неклюев и Пудовкин либо молчали, либо отделывались общими фразами, сводя суть своих преступлений к нехватке денег на удовлетворение потребностей молодого, растущего организма.

А вот Санек, Александр Круглинский, рассказал ей обо всем без утайки. До этого следователь сказал ей, что из троих парней раскаивается только Круглинский.

Тем не менее позднее суд ждал их всех.

Как, может быть, ни странно некоторым покажется, но родители Пудовкина не отказались от сына и делали все для его выздоровления и смягчения дальнейшей участи. Мать Круглинского вообще не отходила от сына.

А Потап Неклюев, лежа в больнице, узнал, что мать его переходила железнодорожные рельсы в неположенном месте, попала под поезд и скончалась на месте.

Узнав о ее смерти, сын только и сказал:

– И стоило все это начинать?

Про себя же он подумал: «И где этот поезд был раньше?»

Узнавший обо всем из рассказа Мирославы Морис проговорил тихо:

– Я не понимаю, как можно убить родителей, какими бы они ни были. Ведь они дали им жизнь.

– Наверное, неправильную жизнь дали, – ответила Мирослава. – Хотя Саше Круглинскому, как мне кажется, грех на свою мать жаловаться.

– Вам не показалось странным, что именно ему меньше всех досталось от Феи?

– Нет, – качнула головой Мирослава, – ведь он меньше всех из их компании зверствовал.

– Откуда Фее об этом знать? – приподнял Морис одну бровь.

– Подумай сам, – лукаво улыбнулась Мирослава.

Морис закатил глаза и проговорил:

– Каюсь, не взял во внимание, что Феи в наше время тоже могут заглядывать в интернет.

– Вот-вот. А там, со слов свидетелей, сказано, что белобрысый худенький паренек к ним почти не прикасался.

– Мне вообще непонятно, как он затесался в их компанию.

– Как я думаю, – ответила Мирослава, – по слабости характера.

Глава 9

Геннадий Юрьевич Ивановский мог бы стать потомственным интеллигентом. Но не стал. Его мать до самой пенсии проработала врачом скорой помощи.

Геннадий считал работу матери тяжелой и неблагодарной. Нельзя сказать, что он не любил свою мать. Он был искренне привязан к ней, особенно в детстве. Но не мог простить своей матери, что дома видел ее нечасто. Если она работала в первую смену, то к вечеру валилась с ног. А если дежурство выпадало на ночь, мать к утру приходила бледнее тени. А ему так хотелось видеть ее нарядной и веселой.

Замотанность матери по мере его взросления все больше раздражала Геннадия. Длилось это где-то лет до тринадцати. В этом возрасте до Геннадия начало доходить, что это не так уж плохо, что мать то занята, то хочет отдохнуть. Она мало приставала к нему с вопросами, разве только спрашивала, когда они встречались на кухне или сталкивались в прихожей:

– Как дела, сын?

– Нормально, – отвечал он.

– Тогда ладно, – улыбалась она, уже думая о чем-то своем.

И Геннадий, проскальзывая мимо матери, вспоминал, что почти все его приятели жаловались на то, что родители бдят за ними и днем и ночью.

Вот отец время от времени пытался контролировать сына. Но его, слава богу, считал Геннадий, от отцовского долга вовремя отвлекали мысли о высоких материях. И все потому, что отец его был философом. Не просто по жизни, а самым настоящим философом. Хотя бывают ли философы настоящими, Геннадий сильно сомневался. Он разделял мнение американского писателя девятнадцатого века Адамса Генри Брукса, который говорил: «Философия – это маловразумительные ответы на неразрешимые вопросы».

Как-то так, но тем не менее Ивановский-старший был доктором философских наук. У него была куча учеников, которые по духу ему были намного ближе, чем родной сын, который с трудом отличал Аристотеля от Диогена и Гегеля от Канта.

Когда у отца возникало желание приобщить сына к рассуждениям авторов философских трудов, сын отмахивался и говорил:

– Пап, надо быть проще, и тогда люди к тебе потянутся.

– Какие люди? – впадал в ступор отец.

– Обыкновенные люди, – улыбался сын.

Ивановский-старший хватался за голову, поднимал длинными пальцами вверх свои густые волосы. А потом опускал руки и смотрел на сына секунды две, как на внезапно вынырнувшее из небытия привидение. После чего махал руками и исчезал за дверью своего кабинета.

К радости Геннадия, желание заняться воспитанием сына у отца возникало крайне редко.

Собственно, родители могли не беспокоиться о будущем сына. Геннадий рос беспроблемным ребенком, он хорошо учился. Без чьей-либо протекции и без денежных вливаний родителей он с первого же раза поступил в строительный институт. Получал стипендию, которую оставлял себе. Родители о ней ни разу не заикнулись. Окончив институт с красным дипломом, он быстро подыскал себе вполне приемлемую для человека без опыта работу. К слову, долго он на ней не задержался, перешел на работу в более успешную фирму. Проработал в ней пять лет. Поднабрался опыта, обзавелся полезными знакомствами.

Но Геннадий Ивановский не был до конца доволен своей жизнью. И все потому, что он мечтал о своем деле. Он спал и видел себя хозяином собственной строительной компании.

И однажды Геннадию, что называется, подфартило. Ему удалось вовремя подсуетиться и, как говорится, хапнуть.

У него появилась своя строительная компания, сначала совсем маленькая. Но она довольно быстро начала разрастаться. Ивановский, где хитростью, где лестью, где подкупом, захватывал все новые и новые участки под застройку их однотипными многоэтажными домами. Высота этих монстров достигала двенадцати – тридцати четырех этажей, большинство окрестных жителей считали их уродливыми.

Через несколько лет деньги рекой потекли в карман Ивановского. Но ему хотелось все больше и больше. Он, как тот шах из «Золотой антилопы», все никак не мог насытиться и кричал мысленно: «Еще! Еще!»

К людям, работавшим в его компании, и особенно к рабочему классу Ивановский относился как к рабской силе. Примерно так, как владелец плантаций из сахарного тростника относился к своим рабам. В душе он искренне сожалел, что не может полностью распоряжаться ими, например заставлять их работать без выходных. Того, что они батрачили на него по шесть дней в неделю, ему было мало. Их безропотность доставляла ему удовольствие. Он считал, что так и должно быть! Раз они работают в его компании и получают от него пусть и небольшие, но деньги. Ведь он не только не дает им умереть с голоду, но и позволяет содержать свои семьи. Хотя, как считал Ивановский, народец пошел неблагодарный, так и норовит уйти с работы вовремя, не желая повкалывать на благо его компании лишних два-три часа в день. Он всякий раз искренне радовался, когда ему удавалось заставить работать их сверхурочно.

То, что они нередко валились с ног от усталости, болели, его не волновало. И то, что многим из них было под шестьдесят, а некоторые уже и перешагнули шестидесятилетний рубеж, его не волновало. А чего волноваться, если сами верхи повелели, несмотря на возраст, всем батрачить до шестидесяти пяти. То, что не все сидят в теплых кабинетах, власть имущих не волновало.

Работяги Ивановского работали под открытым небом и в дождь, и в жару, и в мороз.

Кому им пожаловаться на тяжелый труд и шестидневную неделю? Выйти на улицу и закричать: «Ау, профсоюзы!»

Так профсоюзы по стройкам не ходят. Вообще, создавалось такое впечатление, что они по большей части находятся в круглогодичной спячке. Так что безнаказанной эксплуатации ничто и никто не собирался мешать. Оттого-то его наглость и уверенность в своей безнаказанности росла как на дрожжах.

Женился Геннадий Ивановский рано. Как ему казалось, по расчету. Нет, расчет его был не материальным. Просто жена его Марина была девушкой из порядочной и интеллигентной семьи. Мать всю жизнь проработала учительницей начальных классов. Отец, начиная с простого инженера, дорос до главного инженера завода, того самого, в котором он и начинал свой трудовой путь.

Марина, несмотря на свою начитанность, образованность и работу переводчицей с французского языка научных книг, была прекрасной хозяйкой. Она готовила так вкусно, что могла бы работать шеф-поваром в Париже. Хотя нет, что ей Париж? В Питере или в Москве.

Но Марину устраивала ее собственная работа и ее место жительства. Муж ее тоже устраивал. Геннадий был на самом деле внимательным и заботливым мужем. Пусть он при вступлении в брак и не испытывал к Марине пылающей страсти, но он понимал, что получает в дар сокровище. И, как добросовестный собственник, он собирался беречь его всю жизнь. Что он и делал на протяжении всех лет их супружеского союза.

Один раз он предложил Марине уволиться с работы и заняться только домом и семьей. Но жена мягко отклонила его предложение, и Геннадий больше никогда не возвращался к этому вопросу. Тем более что работа не мешала жене держать дом в чистоте и уюте. Домочадцы ни разу не остались без вкусного завтрака, обеда или ужина. Если говорить о праздниках, то во время них стол ломился от всяких вкусностей. С воспитанием детей Марина также справлялась на «отлично».

Геннадий никогда не задумывался, как жене удается со всем этим управляться и повсюду успевать. Он считал это само собой разумеющимся, по негласному брачному соглашению. Его дело – зарабатывать и приносить в дом деньги. Все остальные обязанности автоматически перекладывались на хрупкие плечи жены. И она не жаловалась, не дурнела. Скорее наоборот, расцветала и с каждым годом становилась все лучше. По крайней мере, именно так считал Геннадий.

Неожиданно для себя он полюбил родившихся у них детей. И не просто полюбил… Геннадий, конечно, слышал об отцовском инстинкте, но только ухмылялся над этим понятием, считая все рассказы о нем байками.

Но, к его большому удивлению, его отцовский инстинкт проснулся в нем сразу же после появления первенца. Вернее, он клюнул его по темечку, как только Геннадий взял на руки в первый раз сначала сына, а потом дочку. Эти красные орущие существа умудрились мгновенно прикипеть к его сердцу.

В одно из таких упоительно сладких мгновений, когда сердце его защемило от безусловной любви к своим крошкам и едва уловимого смутного волнения за их будущее, Геннадий подумал, как же был неправ великий Бернард Шоу, то ли в шутку, то ли всерьез обронивший однажды: «Юность – восхитительная штука. Тратить ее на детей – преступление».

Геннадий был уверен, что они с Мариной поступили правильно, родив детей совсем молодыми. Они с женой оба здоровы и полны сил, которые готовы тратить на безоблачное счастье своего потомства. При таком раскладе у них есть большой шанс и о правнуках позаботиться. Так думал Геннадий Ивановский.

И жену свою он стал не только больше любить, но и почитать, чуть ли не боготворить именно за то, что она была матерью его детей.

Дела у Геннадия Юрьевича Ивановского до поры до времени шли прекрасно. Но не зря говорит народная мудрость, что «и на старуху бывает проруха» или «не все коту Масленица, придет и Великий пост».

И все-таки если хорошенько подумать, то к тому, что произошло в жизни Ивановского, лучше всего подходит совершенно другая пословица. А именно: «Жадность фраера сгубила». Да-да, именно алчность предпринимателя Ивановского ослепила его и лишила разума, как и шаха в «Золотой антилопе». Он не рассчитал своих сил и надорвался, зацапав одновременно сразу два больших проекта.

На каком-то этапе поспешно принятый проект дал трещину, начал крениться и грозил обрушиться совсем.

Спасая свою строительную империю и свое состояние, Геннадий Ивановский кинул несколько тысяч дольщиков.

Люди остались без денег и без квартир. Многим из них вообще негде было жить. У большинства были семьи с малыми детками.

Но Геннадия Ивановского это не волновало. Дети это были не его. Его дети, слава богу, сыты, обуты, живут в холе и тепле. Совесть его, перекормленная сначала малыми, а потом и большими уступками и закрытием глаз на все несправедливости, какие совершал хозяин, и на этот раз не стала его тревожить. Негодяи всех мастей уже давно усвоили, что без совести и сострадания жить гораздо спокойнее.

Пусть философы рассуждают о несправедливости миропорядка. Когда Геннадий только начинал вставать на ноги, отец его с осуждением пробурчал:

– Капитализм есть религия золотого тельца.

– Это ты сам, батя, придумал? – рассмеялся тогда Геннадий.

– Нет, – ответил отец, – это сказал великий Николай Бердяев, русский религиозный философ.

– А… философ, – насмешливо протянул сын, – да еще и религиозный. С таким, конечно, не поспоришь, – Геннадий развел руками. Он не собирался слушать, что ему дальше скажет отец.

А тот собирался образумить сына цитатой все того же Бердяева: «Буржуа создает самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег».

Но, увы, не получилось. Оставив отца в недоумении, Ивановский-младший продолжил расширение своей компании.

Поэтому логично, что, когда на горизонте замаячил призрак краха, Ивановский-младший не вспомнил о предостережениях отца и тем более о словах Бердяева.

Кинув дольщиков, он умыл руки. И все бы, скорее всего, обошлось, если бы не Лилиана Скворецкая.

«Кто же знал, – думал позднее Ивановский, – что эта дурная баба в петлю полезет? Ну и что, что пятеро детей?!»

Ивановский вспомнил о своих детях и поморщился:

«В конце концов, у нее есть муж! Вот пусть бы он и отдувался! И все-таки хорошо, что ее откачали. А то бы меня ни за что ни про что и под суд могли отдать. А так, глядишь, шум утихнет и все с рук сойдет».

Но не повезло Ивановскому, не сошло. Сам он винил во всем журналистов. Власть на местах к нему особых претензий не имела. Не он первый, не он последний.

«Если всех сажать, – размышлял Ивановский, – тюрем не хватит».

Но к нему пришли. Вернее, пришла. Жена уехала в гости к родителям. Он остался домовничать с детьми. Уже было поздно, дети шалили, не хотели ложиться спать. И Геннадий решил на сегодня сделать им послабление. Они играли в железную дорогу и ждали разносчика пиццы.

Услышав звонок в дверь, Геннадий отправился открывать, не подумав о том, что домофон промолчал. Ну и в самом деле, разносчик мог пройти с кем-то из жильцов. В их подъезде иные и по ночам шляются.

Открыв дверь, к своему удивлению, Геннадий увидел на пороге не парня, а несколько странно одетую, немолодую уже даму.

– Вот уж не думал, что теперь пиццу разносят такие сказочные красавицы, – решил пошутить мужчина.

– Разносят, разносят, – проговорила ворчливо сверкающая с ног до головы дама и сунула в руки Геннадию отобранную у разносчика пиццу.

– Благодарю вас, – начал было он.

Но договорить не успел, сказочное создание с такой силой толкнуло его в грудь, что он вместе с прижимаемой к груди пиццей, пролетев несколько метров, приземлился на пятую точку в самом конце коридора. Пиццу при этом Геннадий из рук не выронил.

– Вы чего толкаетесь? – изумленно спросил он.

Вместо ответа на его вопрос, она спросила:

– Ты знаешь, кто я?

– Понятия не имею, – сердито ответил он.

– Я Фея!

– Хабалка ты, – вырвалось у Геннадия, – а не фея.

– Ты не дослушал! Я Фея с топором!

В мозгу Ивановского зашевелились обрывки каких-то воспоминаний. Вроде он читал о чем-то подобном в интернете.

«Ну это же чушь», – одернул он сам себя.

– Вставай и иди! – распорядилась Фея.

– Куда?! – глаза Ивановского полезли на лоб.

– В комнату, – несколько устало проговорила она.

И Геннадий догадался, что беседа с ним не доставляет ей особого удовольствия.

– Там дети, – ответил он.

– Очень жаль, – сказала она, – придется их куда-нибудь закрыть, – проговорила она, – чтобы они не видели…

– Чего не видели? – перебил он ее, чувствуя, как необъяснимый холод пронизывает его до костей.

– Как я буду рубить тебе голову, – равнодушно ответила она и достала из своей сумки топор.

– О господи! – вырвалось у Ивановского.

– Не поминай Господа нашего всуе, – одернула его та, что назвалась Феей. – Иди!

– Я никуда не пойду! – закричал он, – не сдвинусь с места!

И тут выбежали из комнаты его сын и дочь.

– Папочка! – закричали они наперебой. – С кем ты здесь разговариваешь?

Увидев Фею, ребятня обрадовалась:

– Ой, какая блестящая тетя! Какие у нее туфельки! Какое платье! И шляпка! Она добрая волшебница?

– В-в-волшеб-ница, – внезапно застучав зубами, заикаясь, ответил Геннадий, – толь-ко она нн-не-добрая!

– Как недобрая? – удивились дети.

Геннадий наконец-то выронил из рук пиццу.

Сын поднял ее и радостно воскликнул:

– Эта Фея нам пиццу принесла.

Дочь посмотрела на отца и проговорила укоризненно:

– А ты, папа, говоришь, что она недобрая.

Дети схватили за руку отца и потащили его в комнату. Фея сама пошла за ними.

Тут они разглядели топор и спросили с любопытством:

– Папочка, а зачем ей топор?

– Она пришла отрубить мне голову! – взвыл Геннадий.

– Как то есть голову? – удивленно переглянулись дети. Потом перевели свои доверчивые взгляды на Фею и спросили: – Понарошку? Это игра такая?

Фея молча переводила взгляд с девочки на мальчика, потом наоборот. Наконец она сказала тихо:

– Это, детки, не игра.

– Не игра? – переспросили они. – А что же?

Фея молчала. А Геннадий рухнул на колени, протянул молитвенно руки и пополз к ней:

– Не губи меня! Пожалей моих деток! – молил он, заливаясь слезами, такими крупными и горькими, какими он ни разу в жизни не плакал, ни в детстве, ни много позже, в глубокой старости.

– А ты пожалел чужих детей? – глухо спросила Фея.

– Я не нарочно! Затмение на меня нашло! – выкрикивал Геннадий, не переставая плакать. – Бес попутал! Я все исправлю!

Дети, кажется, поняли, что в их доме происходит что-то нехорошее. И тоже залились слезами. Они подбежали к отцу и опустились на колени рядом с ним.

Фея долгую минуту смотрела на эти сморщенные от плача лица, на перепуганные детские глаза. Впрочем, мужчина, как она чувствовала, был перепуган больше их. Может быть, он даже мысленно уже не раз простился со своей жизнью.

– Ладно, – сказала она наконец, – живи!

Но когда Геннадий в пылу благодарности склонился к ее ногам, чтобы поцеловать их, Фея грубо, как шелудивого пса, отпихнула его.

От неожиданности он опрокинулся на спину. Потом заставил себя подняться. Это удалось ему с ценой больших усилий. И если бы не присутствие рядом перепуганных детей, он бы не нашел в себе сил встать.

– Слушай сюда! – сказала между тем Фея.

Ивановский поднял голову.

– Если ты хочешь жить и беспокоишься о судьбе своих детей, – проговорила Фея зловещим голосом.

– Нет! – вырвался из его груди душераздирающий крик.

– Цыц! – прикрикнула она. И взмахнула поднятым вверх топором. – Молчи и слушай.

– Да-да, я слушаю, – прошептал он.

– Так вот, ты позаботишься о чужих детях. Впрочем, как и о взрослых: ты выполнишь все, что ты обещал людям. Или я лишу тебя головы! И твои ангелочки не смогут закрыть тебя своими трепещущими телами от моего топора правосудия. Понял ли ты меня?!

– Да! Я все понял! Клянусь, я выполню все, что ты требуешь.

– Не я требую, – поправила она его ледяным тоном. – Ты просто выполнишь то, что ты обещал.

– Да-да, – заторопился он, – я выполню то, что обещал.

После его слов Фея убрала свой топор, оглядела всех внимательным взглядом и, не прощаясь, покинула квартиру Ивановских.

Геннадий вздрогнул, услышав звук захлопнувшейся за страшной гостьей двери.

Дети, скованные страхом, стояли на месте, взявшись за руки. Они поддерживали друг друга и выглядели как одно целое.

Геннадий подошел к ним, погладил светлые головки и прошептал:

– Все-все, детки мои.

Они ожили и, плача, прижались к отцу.

– Папа! Она ушла насовсем? – спросил сын.

– Насовсем.

– И больше никогда не вернется? – прозвучал дрожащий голосок дочери.

– Никогда, – твердо пообещал отец.

И отправился закрывать входную дверь.

Принесенную Феей пиццу, разумеется, никто есть не захотел. И она прямиком отправилась в мусорное ведро.

Все трое не смогли уснуть до утра. Договорились ничего не рассказывать матери.

Но она все равно об этом узнала, заглянув через два дня в интернет.

Ивановский понял, что рассказать обо всем журналистам могла только сама Фея. Скорее всего, сбросив свой красочный рассказ в электронную почту одного интернет-издания или сразу нескольких. Это осталось неизвестным. Но множество статей рассказывало об одном и том же. А именно:

«Застройщик Геннадий Юрьевич Ивановский, которому нанесла визит Фея с топором, остался жив по чистой случайности. Дома оказались его дети. Мужчина умолял Фею пощадить его ради них, обещая выполнить данные людям обещания. Сердце Феи дрогнуло при взгляде, брошенном на обливающихся слезами ангелочков, и она предоставила застройщику шанс искупить свою вину».

Журналисты подмечали, что в случае приведения своего приговора Фея с топором всегда звонит в скорую. Правда, в полицию позвонить забывает или не считает нужным.

Мирослава, прежде чем ехать к Ивановскому, набрала номер его телефона. Он, узнав, что она частный детектив, согласился принять ее у себя в городской квартире.

Когда Мирослава приехала, дома был только сам хозяин и дети.

Геннадий Юрьевич пояснил, что жена на работе. Детективу, собственно, Марина Ивановская была без надобности.

А вот дети захотели присутствовать при разговоре. Мирослава не возражала. И они постоянно говорили о Прекрасной Фее.

Геннадий Юрьевич подтвердил их слова. Да, приходила к ним Фея с топором, при этом он клялся, что был трезв.

– Я знаю, что вы были трезвы. Вы не могли бы мне ее описать?

Ивановский неохотно выполнил ее просьбу. А потом добавил:

– Я не хочу, чтобы ее нашли.

– И мы не хотим, – добавили дети хором.

Мирослава, покинув квартиру Ивановских, подумала о том, что ей понятно, почему не хотят дети. Они просто повторяют слова отца, которого, судя по всему, горячо любят.

Но почему Геннадий Юрьевич не желает поимки Феи, загадка. Не мог же он в одночасье встать на путь исправления.

Когда она рассказала обо всем Морису, он не разделил ее сомнений, сказал, что в жизни некоторых людей бывают встречи, которые переворачивают все устоявшиеся привычки и полностью меняют мировоззрение человека. Нельзя сказать, чтобы такое случалось часто, но все-таки оно имеет место.

– Не знаю, не знаю, – ответила Мирослава и переключила свои мысли на другое.

Много позже детективы узнали, что Ивановский продал свой загородный особняк, гараж, состоявший из нескольких роскошных иномарок, закрыл счета и достроил дома.

После этого Мирослава проговорила:

– Пожалуй, ты тогда был прав.

Морис ничего не ответил ей, только кротко улыбнулся, чем вызвал ее ответную улыбку.

Глава 10

Рудольф Макарович Колесов работал пластическим хирургом в частной клинике. К слову, в очень дорогой клинике.

Естественно, что прежде, чем попасть туда, он родился. Его родителями были студенты-медики. Мама училась на врача общей практики, отец – на кардиолога.

Жили родители небогато, но весело. И самое главное – дружно. Оба успешно окончили институт и стали осваивать избранную стезю. Как и следовало ожидать, работа отнимала у них много времени. Мама работала в поликлинике, с утра принимала больных, после обеда бегала по вызовам на дом. Это если она работала в первую смену. А если во вторую, то утром посещала пациентов на дому, а после обеда принимала их в больничном кабинете.

Во время эпидемий гриппа, ОРВИ и прочей гадости мама почти не появлялась дома. Об отце и говорить нечего, он трудился в стационаре, лечил людские сердца и оперировал их.

Сколько помнил себя Рудольф, дома его называли Рудиком, родители вечно были погружены в свои врачебные проблемы. Даже выезжая с друзьями на пикники, они почти всегда говорили о болезнях и своих пациентах. К слову сказать, в друзьях у родителей тоже ходили врачи разных профилей, в основном это были сокурсники и коллеги.

Рудольф поначалу не интересовался медициной от слова «совсем». Но потом неожиданно проникся. Случилось это в подростковом возрасте после просмотра американского фильма о пластических операциях, которые делали голливудские звезды, чтобы оставаться молодыми и красивыми.

Сначала Рудольф подумал о том, что те, кто работает над лицами и телами звезд Голливуда, – настоящие кудесники. Вот бы и ему научиться творить такие чудеса. Позднее, когда он немного повзрослел, его мысли приобрели несколько другое направление, он стал строить догадки о том, сколько зарабатывают эти волшебники. Не за спасибо же они вершат свои чудеса. Это только его родители трудятся почти за спасибо.

Сами родители так не считали. И если мамина зарплата на самом деле была небольшой, то отец Рудольфа получал прилично. Однако и на зарплату отца семья Колесовых не могла обзавестись тремя крутыми тачками. Мама ездила на «Ладе Веста», отец на «ауди», а он, Рудольф, перемещался на общественном транспорте и на своих двоих. На просьбу сына купить ему тачку отец отвечал, что на нее нужно сначала деньги заработать.

Когда сын сообщил родителям, что он решил поступить в медицинский, чтобы стать врачом, они искренне обрадовались.

Отец откровенно возликовал:

– Династия будет.

Правда, Рудольф не сказал, каким именно он станет врачом. Учился он прилежно, впрочем, он еще со школы был старательным учеником.

Когда Рудольф перешел на пятый курс, отец как-то во время семейного ужина поинтересовался, каким же именно врачом решил стать сын.

Рудольфу пришлось отвечать. И он ответил как можно беззаботнее:

– Я буду пластическим хирургом.

– Кем-кем? – переспросил ошарашенный отец.

Мать вообще ничего не спросила, она просто сидела, округлив глаза, и с ужасом смотрела на сына так, точно он обманул ее надежды.

– Я что-то не понял, что произошло! – недовольно воскликнул сын. – Я что, сказал, что буду рубщиком мяса на рынке?

– Рубщик мяса на рынке тоже может быть уважаемым человеком, – проворчал отец.

– То есть я хуже?

– Хуже – лучше, не в этом дело, – отец не скрывал своего огорчения, – просто мы с матерью думали, что ты будешь спасать людей! Приносить им пользу!

– Значит, по-вашему, спасать людей от старости и возвращать им молодость – миссия, недостойная врача?

– Я этого не говорил, – отрезал отец.

И до конца ужина не проронил больше ни единого слова. Даже спасибо забыл сказать, поднимаясь из-за стола.

А глаза матери, Рудольф это хорошо видел, блестели от удерживаемых слез.

«Вот и поговорили», – подумал он и тоже не сказал спасибо, покидая столовую.

Рудольф не собирался менять своего решения в угоду родительским представлениям о высокой миссии врача.

«Пусть сами молятся на своего Гиппократа», – подумал он, почему-то мстительно.

Хотя какие обиды могли быть у него на них? Разве что детские. Ведь в детстве частенько случалось так, что в моменты, когда их присутствие было ему жизненно необходимо, их не было рядом. Но ведь это ерунда?! Такая же ситуация складывалась и у многих других детей, которые, став взрослыми, благополучно забывали о своих детских слезах.

После окончания института Рудольф нашел себе место сначала в государственной клинике, где ему приходилось делать операции, выправляя носы, убирая шрамы и ожоги после аварий и несчастных случаев. Но это не приносило ему ни удовлетворения, ни тем более больших денег.

Он стал раскидывать мозгами, перебирая возможные варианты поступления на работу в частную и лучше всего престижную клинику. Но вскоре убедился, что проникнуть туда более сложно, чем в тайный бункер какого-нибудь вождя.

Рудольф уже было приуныл, как судьба подбросила ему счастливую фишку. Его пригласил на вечеринку его бывший сокурсник Максим Придонный.

Колесов знал, что самого Придонного трудоустроил его папочка, владелец сети магазинов быстрого питания.

Мать Рудольфа называла все, что там продавалось, несусветной гадостью и строго запрещала сыну хотя бы притрагиваться к этой пище. Но кто же слушает матерей, перешагнув подростковый период? А уж тем более став по-настоящему взрослым.

Вот и Рудольф не слушал. Нельзя сказать, чтобы продукты быстрого питания нравились ему, но время от времени он их покупал.

Учась в вузе, Колесов и Придонный считали друг друга приятелями. После института они встречались редко, а потом Максим и вовсе перестал ему звонить. Во время своего последнего звонка он как раз и сообщил Рудольфу, что отец нашел ему теплое местечко в частной клинике.

И вот неожиданный звонок. Раздумывать над тем, принять приглашение или нет, Рудольф не стал. Конечно, он пойдет. К тому же его мучило любопытство, с чего бы это вузовский приятель вспомнил о нем.

Вечеринку Максим Придонный устраивал для близких друзей, которых оказалось человек пятьдесят, и половина из них хорошенькие девушки и не менее хорошенькие молодые женщины, в ночном клубе. Ясное дело, что никакая квартира не вместит такую прорву народа, да и кто на эту ораву готовить будет. Только не домработница Машенька. Она готовит только диетические или изысканные блюда для членов семьи.

Максим встретил бывшего сокурсника в вестибюле, спросил, ухмыльнувшись:

– Ну что, прошел фейсконтроль?

– Как видишь, – улыбнулся в ответ Рудольф.

Максим приобнял его за плечи и провел в зал, познакомил с несколькими приятелями, потом сказал:

– С остальными сам перезнакомишься в процессе пьянки-гулянки.

– Ты, что же, пригласил меня сюда, чтобы напоить? – делано рассмеялся Рудольф.

– Не без этого, – подмигнул ему приятель.

Напиваться Рудольф не собирался. Время от времени он любил оторваться. Но в тот день почему-то решил про себя: «Только не сегодня».

Чтобы не смущать присутствующих, он делал вид, что пьет наравне со всеми. Тем более что сделать это было несложно, вокруг царил полумрак, подсвеченный разноцветными огнями.

Максим подсел к Рудольфу где-то в середине вечеринки, видимо посчитав, что приятель уже достаточно пьян.

– Слушай, Рудик, – сказал он, – у меня появилась возможность посодействовать твоему трудоустройству. Но, сам понимаешь, – Максим многозначительно приподнял свои густые, почти сросшиеся на переносице брови, – человечка, который поможет, нужно смазать.

– Понимаю, – ответил Рудольф. – Сколько?

Максим наклонился к его уху и шепотом назвал сумму.

Она была не так чтобы велика, но на данный момент у Рудольфа столько денег не было, и он понял, что придется идти на поклон к родителям. Если не дадут, то не останется другого выбора, как влезать в долги к ростовщикам, в те же банки. А ему этого не хотелось.

– Ответ нужен прямо сейчас? – спросил он Максима.

– Разумеется, – ответил тот.

– Хорошо, я согласен.

– Когда принесешь деньги? – спросил приятель делано равнодушным тоном.

– Через два дня. – Рудольф предполагал, что никакого человечка не существует и Максим собирается пристроить его на освободившееся место в клинику, в которой работал сам. А деньги пойдут в его собственный карман. Но, разумеется, информировать приятеля о своих догадках он не собирался.

Родители не отказали в просьбе сыну, и через два дня он уже вручил деньги приятелю.

– Расписки не будет, – лениво проговорил Максим.

– Я и не требую ее, – криво усмехнулся Рудольф, – верю тебе на слово, мы же с тобой все-таки друзья.

– Точно, друзья, – согласился не моргнув глазом Максим.

У Рудольфа екнуло сердце, и он уже мысленно попрощался с отданными приятелю деньгами.

Но Максим его не обманул. И уже через месяц Рудольф вышел на работу в престижную клинику пластической хирургии. О таком месте работы он даже мечтать не мог в самых смелых своих фантазиях.

Через полгода Рудольф вернул своим родителям все до копеечки.

Родители, если и удивились, то вида не подали.

Очень скоро Рудольф Макарович Колесов показал себя талантливым пластическим хирургом, а через два года девушки и женщины записывались к нему в очередь, несмотря на то что ждать приходилось месяцами.

Приятель Максим, приложивший руку к устройству Рудольфа в клинику, время от времени посмеивался:

– Как же я опростоволосился, пристроив тебя на это хлебное место. Ты же у меня всех клиенток переманил.

– Ну что ты, – отшучивался Рудольф, – твоих я как раз, как помнящий добро, с порога разворачиваю.

– Ну, спасибо, друг, – принимал шутку Максим.

Колесову повезло, что его приятель был человеком независтливым, в меру ленивым. И очень, ну очень осторожным, до такой степени, что за все время работы в пластической хирургии не взялся делать ни одну сложную операцию. В деньгах Максим не нуждался. Если Рудольф надеялся только на свои руки и голову, то Максим без зазрения совести пользовался казной империи быстрого питания своего отца. Отец смотрел на это сквозь пальцы. Ему льстило, что сын работает в престижной клинике и СМИ пишут о нем с уважением. Лучше всего Максиму удавалось превращать носы, от природы имеющие форму картошки, в греческие и римские. Разумеется, по желанию пациенток. Не зря говорится: «Любой каприз за ваши деньги». Порой создавалось такое впечатление, что бо́льшая часть местного бомонда щеголяет носами от Максима.

О том, кому передать свою империю, батюшка Максима тоже задумывался. И в конце концов твердо решил – внукам.

Для осуществления своей цели он подыскивал сыну невесту. Она должна была быть в меру образованной и умной, не лишенной амбиций, для того чтобы заразилась идеей свекра и прикладывала усилия для воспитания правильных внуков или внучек.

«Тут уж как Бог даст», – думал отец Максима.

При этом невеста необязательно должна быть богатой. Но и не нищей, разумеется. В кандидатки на место жены принца империи быстрого питания могла претендовать только девушка с хорошей фигурой. Кому, как не отцу, знать, что сын в первую очередь смотрит на ноги и грудь, нередко совершенно забывая заглянуть в глаза девушки.

В общем, Максим палок в колеса Рудольфу не вставлял и приятели продолжали поддерживать ровные отношения.

Прошло еще три года, и Рудольф уже имел в собственности двухуровневую квартиру, дорогущую иномарку. Деньги в его карман буквально лились рекой. Он приобрел за городом большой земельный участок и начал строить на нем загородный особняк.

«Возможно, – думал он, – именно в нем я и буду жить постоянно».

Рудольф был завидным женихом, он не только был состоявшимся в своей профессии, но и без финансовых проблем, плюс к этому обаятельным и красивым мужчиной. Казалось, что в нем и у него было все.

Девушки бегали за ним, женщины откровенно вешались на шею. Но скорая женитьба не входила в планы Рудольфа. Он менял своих женщин, как заправский Дон Жуан. Самым интересным было то, что ни одна из них не затаила на него злобу, предпочитая после расставания сохранять с ним хотя бы дружеские отношения. Это было не только интеллигентно, но и практично. Вряд ли на свете найдется хоть одна женщина, которой удалось избежать с течением времени признаков увядания. А кто, как не высококлассный пластический хирург, может отодвинуть за горизонт надвигающуюся старость. Правильно! Только он – маг и волшебник! Так зачем же с ним ссориться?! Мужчин, которых можно отвести в загс, много, а такой хирург, как Рудольф Колосов, – единственный в своем роде.

В тридцать четыре года у него было практически все, чего желала его душа.

На миллиарды и виллу на собственном острове в океане Рудольф не замахивался. Может быть, пока. Хоть и говорит народная мудрость, что «чужая душа – потемки», однако и в своей душе подчас нелегко разобраться.

Незадолго до своего тридцатипятилетия Рудольф расстался с очередной пассией. На этот раз расстался не очень хорошо. Впервые в жизни, решив дать женщине отставку, он вместо того, чтобы сгладить все острые углы, как делал это всегда, сорвался и нагрубил ей.

Дама убежала из его в квартиры в слезах, отказавшись от его предложения вызвать такси.

– Сама справлюсь! – закричала она. И добавила зло: – Ну и сволочь же ты, Рудольф.

– Может быть, ты и права, – проговорил он примирительно.

Но примирения, разумеется, не последовало.

Сорвался же Рудольф по той простой причине, что он влюбился! Впервые в жизни. Влюбился, как ему казалось, по-настоящему. Но шансов на взаимность у него не было. И не только потому, что она была дочерью директора их клиники, состояла в законном браке, имела двух детей, нет! Он был не в ее вкусе! Он точно знал это! Чувствовал всей своей шкурой!

Позднее Рудольф понял, что именно поэтому он на ней и не женился: если бы Анжелика, так звали молодую женщину, как и все остальные, запала на него, смотрела ему в рот и была готова дожидаться своей очереди в веренице поклонниц, он, конечно, бы переспал с ней! Как не переспать с дочерью шефа?! Но она игнорировала его. Даже на корпоративах умудрялась не замечать.

Сначала его бесило то, что она предпочитала ему своего мужа! Безымянного травматолога, работающего в государственной клинике. Ее Толик, как Анжелика ласково называла мужа, с точки зрения Рудольфа, не блистал ни умом, ни красотой. Мужское самолюбие у него тоже отсутствовало, так как он с легкостью мирился с тем, что жена его, работая в клинике отца, зарабатывает намного больше. Он обожал двоих своих детей и проводил с ними много времени. А еще в свободное время Толик любил возиться в саду. Рудольф слышал, как он говорил кому-то – «наша дача».

Колесов не поленился и узнал, что же это за дача у него такая. Оказалось, что дачей Толик называл шесть соток, доставшихся ему от родителей. Он сам построил на ней дом, облагородил сад и завел небольшой огород, уверенный в том, что детей важно приобщать к труду на собственном клочке земли.

– Отстой! – как-то, не выдержав, он поделился эмоциями с Максимом.

Но приятель на этот раз не понял его:

– Почему? – приподнял он брови. – Я был у них на даче. Все очень мило там устроено. Мне понравилось. К тому же Анжелика и Толик выглядят гармоничной, счастливой парой. А детки их вообще как солнышки светятся и излучают радость.

– Нашел святое семейство, – недовольно проворчал Рудольф.

– Я вообще не пойму, чего ты злишься, – пожал плечами Максим. – А, да, вспомнил!

– Что вспомнил?

– У Толика есть настоящий деревенский самовар! Он закидывает угли и сапогом орудует так умело!

– Фу ты! – воскликнул Рудольф и повернулся, чтобы уйти.

– Вот чудак человек, – пробормотал ему вслед Максим.

Любовь к Анжелике, как заноза, сидела в его сердце и мешала ему, как прежде, наслаждаться жизнью.

Подходящего случая хоть как-то сблизиться с любимой женщиной не было. И вот приближалось его тридцатипятилетие, Рудольф решил отметить его на широкую ногу. Он уже выбрал ресторан, составил список гостей.

Подходя к Анжелике, чтобы пригласить ее на свой маленький юбилей, он был уверен, что она ему не откажет. Тем более что ее отец уже принял его приглашение и сказал, что придет вместе с супругой, то есть с матерью Анжелики.

Но она отказала!

– Извини, Толику дали на выходные путевку в семейный дом отдыха на два дня. Там сосновый бор, так что детям полезно будет подышать воздухом.

Рудольф буквально взбесился! Внутри него все закипело! Но вида он не подал. Только и спросил с грустной улыбочкой:

– А-а, ты не могла бы не ездить с ними? Думаю, твой Толик и сам прекрасно справится с детьми.

– Что ты! – испуганно отозвалась Анжелика, точно он предлагал ей отказаться от кругосветного путешествия на шикарном лайнере. – Извини, Рудольф, я не смогу, – сказала она. И пояснила: – Я всю неделю жду не дождусь выходных, чтобы провести их с семьей.

– А как же мой юбилей? – спросил он, прямо глядя в ее глаза, заполненные легкой синевой, как утренней дымкой.

– Твой юбилей еще слишком маленький, – с извиняющейся улыбкой проговорила она. И пообещала: – Вот исполнится тебе пятьдесят лет, тогда я обязательно приду тебя поздравить.

– Ты издеваешься? – спросил он, с трудом сдерживая злость.

– И не думала, – просто ответила она и добавила: – Желаю хорошо повеселиться.

– Но твой отец… – начал он.

– Знаю, знаю, – перебила она, – папа тебя очень ценит. Вот он и заменит меня на твоем празднике.

– Тебя никто не может заменить! – вырвалось у него искренним отчаянием.

– Тебе это только так кажется, – отозвалась она.

И Рудольфу почудились в ее голосе едва уловимые нотки сочувствия.

«Неужели она обо всем догадалась?» – подумал он и закусил губу.

Ему захотелось немедленно отменить запланированное торжество! Все и всех послать к чертям! Уехать куда-нибудь в медвежий угол и отсидеться там, пережидая горение терзавшей его любви.

Но он понимал, что это невозможно. И все должно идти своим чередом. И подготовка к юбилею тоже, и сам юбилей.

В общем-то, все так и случилось. Только праздник был отравлен его тщательно скрываемой тоской. Чтобы заглушить душевную боль, он налегал на спиртное и веселился уж как-то слишком вызывающе. Рудольф не замечал тревожных взглядов, которые бросал на него его шеф.

Потом он и вовсе не выдержал, подошел к нему и сказал:

– По-моему, операцию, назначенную на завтра, лучше перенести.

– С чего бы это? – Рудольф сделал вид, что удивился.

– Ты не в форме, – холодно ответил шеф.

Рудольф рассмеялся:

– Какие пустяки! Завтра я буду в наилучшей форме. Обещаю, – самоуверенно добавил он.

– Я бы не советовал тебе играть с огнем, – мрачно проговорил шеф.

Рудольф пожал плечами. Откровенно говоря, он и не заметил, когда шеф с супругой покинули его праздник. Его самого довез до дома на такси Максим. Уходя, он захлопнул дверь, так как хозяин захрапел сразу же, как только голова его коснулась подушки.

Наутро Рудольф проснулся с больной головой и трясущимися руками. Сразу с постели он нырнул под холодный душ, потом сварил кофе покрепче и выпил две чашки. Это взбодрило его, и он почувствовал себя значительно лучше.

И все-таки, когда он уже был за рулем своего крутого автомобиля, в голове промелькнула мысль: «А что, если шеф прав и операцию нужно перенести на другой день».

Но нет, его избалованная потаканием и деньгами своего папика пациентка не поймет его. В лучшем случае закатит истерику, потребует неустойку, а в худшем поднимет на уши желтые СМИ и испортит имидж клиники. Придется оперировать.

«Чтобы нелегкая ее взяла», – выругался он.

И эта самая нелегкая, видимо, подслушала его слова и приняла не только к сведению, но и к немедленному исполнению.

Пациентка, мечтавшая о фигуре без единой складочки жира и заплатившая за то, чтобы попасть под нож хирурга Колесова, скончалась у него на столе, не приходя в себя. Срочно была вызвана реанимация, но вернуть молодую женщину с того света уже ничто не смогло.

Разразился страшный скандал. Рудольф был уволен из клиники. Колесов не держал на шефа зла, он понимал, что по-другому тот поступить не мог. Пожилой любовник скончавшейся пациентки подал в суд не на Колесова лично, а на клинику.

От закрытия и разорения клинику спасла предварительно взятая с жертвы расписка, что она не будет иметь претензий ни к хирургу, ни к клинике. Женщина так верила в авторитет врача Колесова, который до этого не допускал ни единой ошибки, что с легкостью подписала подсунутую ей бумагу.

Однако мытарства самого Рудольфа Колесова на этом не закончились. Его продолжали полоскать СМИ, на его страницу в интернете сыпались угрозы. Позднее недоброжелателям удалось раздобыть номер его телефона и каждый день стали приходить десятки эсэмэс с проклятиями. Упертый сожитель погибшей женщины добился возобновления разбирательства. Оставив клинику в покое, он весь упор сделал на хирурга.

Рудольф Колесов со своей стороны с помощью не отвернувшихся от него влиятельных знакомых нанял целую свиту изворотливых адвокатов.

Время тянулось как резина. Ни одна из сторон и не думала отступать.

Колесов категорически отказывался признавать свою вину. Его адвокаты сумели откопать детскую медицинскую карту взрослой женщины и теперь трясли перед носом суда выписками из нее, мол, пациентка перенесла в детстве ряд серьезных заболеваний и не предупредила об этом хирурга. Он же, в свою очередь, основывался только на предоставленных ею анализах. Все шло к тому, что Колесов мог выйти сухим из воды.

В один далеко не прекрасный день на двери подъезда, в котором жил Рудольф, появилось требование казнить убийцу.

Всего через несколько часов это объявление перекочевало в интернет и стало перелетать с одной страницы на другую.

Колесов обозлился и стал отвечать злопыхателям. Адвокаты призывали его замолчать. Но Рудольф уже не мог сдерживаться. Один из его постов гласил, что общество должно выразить ему благодарность за то, что он избавил его от тунеядки и содержанки. И чем таких будет меньше, тем для общества будет лучше.

Одумавшись, Рудольф удалил свой пост. Но в интернете, как известно, ничего не исчезает. И шлейф от его высказываний продолжал разноситься по новым страницам.

– Пропади ты все пропадом! – заорал в ярости Рудольф, схватил свой ноутбук и вышвырнул его из окна.

И снизу тут же донеслась ругань. Его костерили на чем свет стоит.

«Неужели он в кого-нибудь угодил?!» – подумал Рудольф, опуская руки.

Оставшись без связи, он уже не ведал о том, что в СМИ появились откровения родителей жертвы. Плюс к этому у скончавшейся пациентки в наличии оказался ребенок, девочка пяти лет. Она жила с родителями женщины и с родной матерью не виделась четыре с половиной года. Но та не забывала о материнском долге и регулярно высылала родителям деньги на содержание своего ребенка. И деньги, надо думать, немалые. Теперь девочка осталась сиротой и лишилась содержания. Отец ребенка был неизвестен. По крайней мере, он никогда не показывался на глаза дочери и опекающим ее бабушке и дедушке. Возможно, он и сам не догадывался о своем отцовстве. Все это активно обсуждалось в интернете. Но Рудольф Колесов даже не подозревал о новых фактах, подбрасываемых на костер чуть ли не всеобщей ненависти к нему. Сам он не выходил в интернет, а адвокаты не считали нужным сообщать ему об этом, опасаясь его неуравновешенности.

Началась зима, снег заметал следы…

Жаль, что он не мог перебинтовать своей белизной сердечные раны и высветлить темные пятна на душе.

Было три часа ночи, когда Максима разбудил телефонный звонок. Спросонья он не сразу нащупал свой мобильник, а когда нашел его и включил связь, спросил:

– Кто это?

– Я!

Все еще не проснувшийся до конца Максим не сразу узнал голос приятеля, а когда до него дошло, он спросил:

– Рудик?

– Да! Я! Слушай меня внимательно! Не перебивай! Я возвращался из пригорода…

Максим хотел спросить, почему так поздно, но прикусил язык.

– …меня подрезала неизвестная машина, я хотел увернуться и оказался в кювете. Мне удалось вырваться из автомобиля. Но тот, кто меня столкнул, последовал за мной. Вернее, та, вон я вижу ее! Она идет с топором!

– Что ты несешь?! – не выдержал Максим. – С каким топором?! Ты опять напился?

– Неужели ты ни разу не читал статей в интернете о ней?

– О ней?

– Да! О Фее с топором!

– Постой, постой!

– Не могу. Прощай!

Связь оборвалась.

Максим зачем-то тряс свой мобильник и дул в него, точно это была трубка старого стационарного телефона. Потом он вскочил с постели, оделся, наскоро пригладил волосы пятерней и бросился по лестнице вниз, чуть не забыв закрыть дверь.

Когда он приехал в полицию, его никто не хотел слушать. Дежурный посоветовал идти и проспаться.

Максим сообразил – надо звонить отцу.

И точно! Это сработало, и довольно быстро. Через час его уже слушали. И не кто-нибудь, а следователь.

Однако обнаружили Рудольфа Колесова только на рассвете. Мужчина лежал в широком и неглубоком овраге, заросшем каким-то низкорослым кустарником. Он был обезглавлен. Его голова была аккуратно положена ему на грудь. Зрелище не для слабонервных. Максима, увязавшегося за оперативной группой, тут же стошнило. И он попросил следователя отпустить его домой.

Тот отпустил, велев приехать для дачи показаний под протокол завтра.

– Приедете? – спросил он.

– Куда ж я денусь?! – ответил Максим и поплелся вверх по склону.

На этот раз поговорить с потерпевшим Мирославе не удалось по объективным причинам. Поэтому она созвонилась с директором клиники пластической хирургии Василием Дмитриевичем Романовым и, представившись, попросила его назначить ей время и место встречи.

Он устало уточнил:

– Вы, девушка, не журналистка?

– Нет, – ответила Мирослава.

– Дайте честное слово, – попросил он.

– Даю честное слово.

И тут он неожиданно жестко проговорил:

– Если вы обманули меня, я вас с лестницы спущу!

– Договорились, – невольно улыбнулась Мирослава.

Встречу он ей назначил в небольшом кафе по пути в клинику.

– Как мы узнаем друг друга?

– Созвонимся.

Созваниваться им не пришлось, Мирослава сразу узнала в высоком, строго и дорого одетом мужчине лет шестидесяти директора клиники Романова.

Подойдя к нему, она назвала себя и спросила:

– Василий Дмитриевич? Не меня ли вы ждете?

– Судя по всему, вас, – ответил мужчина, внимательно рассматривая ее, и попросил: – Покажите ваши документы.

– С удовольствием, – она протянула ему свое удостоверение частного детектива.

– Все верно, – тяжело вздохнул мужчина. – Проходите, – он открыл перед Мирославой дверь в кафе.

Романов зашел следом за ней, помог снять куртку и сам отдал ее в гардероб. Потом прошел вперед, по-хозяйски оглядел зал и занял столик недалеко от окна. Только после этого он спросил Мирославу:

– Вас устроит?

– Вполне, – дружелюбно улыбнулась в ответ детектив.

Романов махнул рукой и к ним тотчас подошел официант и наклонил голову в учтивом полупоклоне.

«Чего изволите, сударь?» – было написано на его лице.

Романов заказал чашку кофе и слоеное пирожное.

– А вам? – спросил он Мирославу вместо официанта.

– Мне точно такое же пирожное, – улыбнулась детектив, – но вместо кофе чай. Если есть, зеленый с жасмином.

– У нас есть все! – с чувством собственного достоинства ответил официант. И испарился, чтобы через пять минут снова оказаться возле их столика с принесенным на красивом подносе заказом.

– Спасибо, – сказала Мирослава.

– Благодарю, – кивнул Романов. Сделав глоток из своей чашки, он сразу приступил к делу: – Вы ведь пригласили меня сюда не пирожные кушать?

– Совершенно верно, – согласилась детектив.

– Вас интересует Рудольф Макарович Колесов?

– Да. Расскажите мне, каким он был человеком и каким хирургом.

– Мне трудно говорить о его человеческих достоинствах и недостатках. О них вам лучше спросить у Максима. Они дружили, – пояснил мужчина. – А вот хирургом он был великолепным. Никто из врачей нашей клиники с ним и рядом не стоял.

– Но пациентка умерла не у кого иного, а у него, – тихо проговорила Мирослава.

– Да, это верно, – тяжело вздохнул директор клиники. – Но это чудовищное недоразумение!

– Недоразумение? – недоверчиво переспросила Мирослава.

– Может быть, я неправильно выразился, но то, что произошло, ужасно!

– Согласна.

– Хорошо! – решился Романов. – Вы ведь хотите найти его убийцу, а не языком почесать.

– Именно так, – подтвердила детектив.

– Так вот, накануне у Рудольфа был день рождения. Тридцать пять лет. Как бы юбилей, и мы отмечали его в ресторане.

– Кто мы?

– Его коллеги и друзья. Так вот, не знаю почему, но Рудольф сильно напился. Раньше за ним такого не водилось. Видя его состояние, я попросил его отменить операцию. Но он не согласился.

– Почему?

– Сослался на то, что пациентка будет не согласна.

– А она была бы не согласна?

– Скорее всего, да, – кивнул директор клиники. – Покойная была взбалмошной особой, избалованной, как это теперь говорят, своим спонсором.

– Спонсором? Она была актрисой? Певицей?

– Да нет же! – с досадой махнул рукой Василий Дмитриевич. – Она была никем!

– Никем?

– Да! Просто красивой бабой! – вырвалось у него с досадой. – Не смотрите на меня так! Я не женоненавистник. Просто называю вещи своими именами.

– Я поняла вас так, что Колесов не мог отказаться? – уточнила детектив.

– Да мог! Мог он отказаться! Я бы его отмазал! Сдвинули бы мы эту операцию. И все были бы живы и здоровы. Так нет же! Рудольф уперся. А я, старый болван, не настоял! – на Романова в это мгновение было жалко смотреть.

– Я не вижу в этом большой вашей вины, – осторожно произнесла Мирослава.

– Есть моя вина! Есть! – не согласился с ней Романов. – Переоценил я Колесова! Поверил в его гениальность. А оно вон как вышло, – печально закончил он.

– Мне очень жаль, – проговорила Мирослава.

Он молча закивал, принимая ее сочувствие.

Мирослава поняла, что он ей больше ничего не скажет. Доела пирожное, допила чай и проговорила:

– Спасибо вам, Василий Дмитриевич, что вы нашли время для встречи со мной.

– Нашел, – снова вздохнул он, – но толку-то. Ничем я вам не помог.

– Как знать, – ответила она неопределенно.

Романов резко поднялся из-за стола и протянул к ней руки:

– Найдите эту чертову Фею! Я вас очень прошу, найдите!

– Я постараюсь, Василий Дмитриевич, – ответила Мирослава твердо.

– Ну вот и ладно, – проговорил он и уронил руки от бессилия.

И фигура его в это время выглядела не так представительно, как в тот миг, когда Мирослава увидела его впервые.

Мирославе стало искренне жаль этого немолодого человека, который все свои силы и, скорее всего, средства вложил в свою клинику. И вот теперь репутация его детища из-за следующих один за другим скандалов повисла на волоске.

– Как все нелепо, – сказала Мирослава Морису, вернувшись домой.

– Вам жалко Колесова? – спросил он.

– И его в какой-то мере тоже, – задумчиво ответила она.

Миндаугас понял, что говорить на эту тему она больше не желает. И оставил ее в покое, наедине с ее раздумьями.

Глава 11

На следующее утро ни свет ни заря Мориса разбудил зазвонивший городской телефон. Он посмотрел на часы: ровно пять часов утра.

Телефон продолжал надрываться. Морис неохотно выбрался из теплой уютной постели и подошел к телефону.

– Детективное агентство… – начал он.

– И так знаю, что звоню не герцогу Орлеанскому! – заорала трубка.

– Шура? – удивленно спросил Морис.

– А ты кого ожидал услышать?

– Вообще-то, никого. Ты на часы смотрел? Всего пять часов утра.

– Да хоть ночи! Ты что же, думаешь, что одни влюбленные часов не замечают?

– Ну… – Морис не знал, что и ответить.

– Так вот, к твоему сведению, преступники совершают свои злые дела в любое время суток.

– Допустим, ты прав! – зевнул Морис. – Но от меня-то ты чего в такую рань хочешь?

– Не от тебя! Я Мирославу хочу!

– В каком смысле, хочешь? – не понял Миндаугас, нахмурившись.

– В прямом! – рявкнул Наполеонов. Потом спохватился: – Тьфу ты! Все время забываю, что ты у нас человек не русский.

– При чем здесь это? – резко перебил его Морис.

– Все! Проехали! Успокойся и просто позови Мирославу к трубке.

– Она рассердится, если я разбужу ее в такую темень.

– А ты свет включи, – посоветовал Наполеонов, – и разбуди.

Миндаугас понял, что Наполеонов не отвяжется, вздохнул и отправился будить Мирославу.

Она и впрямь была недовольна:

– Ты что, с ума сошел? Ты вообще смотрел на часы?

– Там Шура!

– Где там?

– В трубке стационарного телефона.

– Пошли его к черту! И положи трубку на рычаг.

– Не могу. Наверное, у него что-то срочное. Иначе он не стал бы нас тревожить в такое время.

– А разве у следователей бывают несрочные дела? – проворчала она, но все-таки спустила ноги с постели и отыскала комнатные туфли.

– Чего тебе? – спросила она сердито друга детства.

– У меня для тебя еще одна голова с плеч, – пробурчал в трубку Наполеонов.

– Кто он?

– Откуда знаешь, что он, а не она?

– Предполагаю.

– Ладно. Предполагаешь правильно. Прохор Кузьмич Ермолаев.

– Что о нем известно?

– Практически ничего. Три года назад прибыл к нам из ближнего зарубежья.

– Чем занимался?

– Незаконной вырубкой леса.

– Ого, – сказала Мирослава.

– Был пойман за руку, – продолжил Наполеонов. – Отделался легко. Штрафом. И вот принялся за старое. В интернете уже мелькали статьи о незаконной вырубке сосен. И жалобы, кстати, тоже поступали от граждан близлежащих сел. Но местная администрация в ус не дула!

– Скорее всего, была подмазана, – сказала Мирослава.

– Не исключено. Поэтому за дело пришлось взяться Фее.

– Откуда ты знаешь, что это была она?

– Два местных парня возвращались из города и заметили стоящую на обочине машину. Они чуть с дороги не съехали, когда увидели, как из нее выбирается здоровенная тетка в блестящих одеяниях.

– Они остановились?

– Нет. Сказали, что от греха подальше проехали мимо. Потом один из них вспомнил, что читал в интернете статьи о Фее с топором. И хотя топора они при ней не заметили, решили звякнуть в местное отделение полиции.

– Звякнули?

– Звякнули.

– И что полиция?

– Ничего. Но парни еще к сельскому участковому домой заехали.

– Ночью?

– Почти.

– И что участковый?

– Прихватил в помощники пару крепких мужиков и велел парням показать то место, где они видели эту тетку.

– Участковый был вооружен?

– Все были вооружены, – помявшись, ответил Наполеонов.

– У них, что, там у всех есть разрешение на оружие?

– На их оружие не требуется разрешения, – усмехнулся в трубку Наполеонов.

– То есть?

– Один мужик прихватил топор, другой вилы.

– Понятно. И они с таким оружием поехали задерживать опасного убийцу?

– Так участковый нормально был вооружен. И вообще никого задерживать им не пришлось! – в сердцах вырвалось у следователя.

– Что так?

– Дело уже было сделано! Прохор Кузьмич Ермолаев был привязан к столбу. Вернее, его тело. Голова лежала у его ног. Отрубив ему голову, Феюшка не поленилась и на грудь казненного ею прикрепила табличку из картона с надписью: «Государственный преступник. Екатерина Вторая».

– При чем здесь Екатерина Вторая? – недоуменно спросила Мирослава.

– Ты чего, подруга, забыла?

– Императрица своим указом повелела за уничтожение государственного леса казнить или в лучшем случае ссылать на каторгу. У нашей Феи, видать, места для личной каторги нет, вот она и расправилась с нарушителем при помощи топора.

– По-моему, издал указ Петр Первый и в указе говорилось о дубовых рощах, точнее, это был закон, охраняющий дубравы вдоль Волги на сто верст от каждого берега и вдоль реки Суры на пятьдесят верст. Они были объявлены заповедными. В них проводили лишь выборочные вырубки для нужд российского флота. За покушение на дубы в охранной зоне грозила казнь, пытки, выдирали нос, отправляли в ссылку.

– Екатерина Вторая сохранила статус заповедных лесов.

– Какая тебе разница? – взорвался Наполеонов. – Дубы или сосны?! Рубить без особого разрешения нельзя!

– Понятно, – вздохнула Мирослава.

– А ты помнишь, что о сосне сказал Михаил Пришвин?

– Напомни, – попросила она, стараясь не зевать.

– «Сосна – самое прекрасное и свободное дерево России».

– Не смею спорить с таким авторитетом, – ответила Мирослава.

– То-то!

Мирослава подумала, что Шура при этом, скорее всего, притопнул ногой, и спросила:

– Как вы узнали, кто казненный? В смысле, убитый?

– Так при нем и паспорт был, и телефон.

– А что он делал на месте вырубки ночью?

– Прохор Кузьмич жил там, – ответил следователь.

– Что значит – жил? – удивилась детектив.

– То и значит, Ермолаев поставил там что-то типа бытовки с буржуйкой и обосновался, можно сказать, капитально.

– Он был там один?

– Да.

– То есть вырубка велась не в промышленном масштабе?

– Скажешь тоже! Конечно нет. Но сосны он вырубал знатные, можно сказать вековые, – скрипнул зубами Наполеонов.

– Я тебя услышала, Шура, – вздохнула она, мечтая поскорее вернуться в свою теплую постель.

– И что? – нетерпеливо спросил он.

– Пойду досыпать.

– Издеваешься? – взвился Наполеонов.

– Шура, – проговорила она спокойным голосом, – мне для того, чтобы делать твою работу, нужно хорошо выспаться, а потом подумать.

Наполеонов швырнул трубку.

Мирослава, не торопясь, положила свою.

– Ну что? – спросил Морис.

– Гневается. Пускай он пока остывает, а я досмотрю свои сны. Ты тоже ложись.

– Хорошо, – не слишком уверенно ответил Морис.

Мирослава проспала до девяти утра. Будить ее Миндаугас не решился. Потом они не спеша позавтракали. После чего Мирослава отправилась в библиотеку, выбрала книгу и растянулась с ней в гостиной. Морис смотрел на нее изумленно, но не стал задавать никаких вопросов, несмотря на то что она провалялась на диване до обеда в обнимку с книгой и котом.

После обеда они втроем пошли гулять в заснеженный сад. На одном из деревьев Мирослава углядела яблоко и попросила Мориса достать его для нее. Он не стал спорить и снял яблоко с ветки. Она вытерла его и надкусила. Яблоко, естественно, оказалось подмороженным, но Мирослава с удовольствием съела его и сказала, что его вкус напоминает ей мороженое. Морис только плечами пожал. Потом она предложила ему пойти на пруд.

– Но он же замерзший, – напомнил он ей недоуменно.

– И что с того? – повела она плечами.

– Уж не собираетесь ли вы на коньках кататься? – усмехнулся он.

– У нас коньков нет!

– Ах да.

Она шла по тропинке, ведущей к пруду, за ней, гордо подняв вверх черный хвост, точно пиратский флаг, шествовал кот Дон. А за котом шел Морис. Ему уже стало любопытно, что же Мирослава собирается делать на пруду.

К его нескрываемому удивлению, она, дойдя до середины пруда, улеглась на живот, рукой в шерстяной перчатке разгребла снег и стала смотреть на лед.

Морис даже представить себе не мог, что она хотела там увидеть и увидела ли. Но спрашивать ее об этом не стал.

Вскоре они вернулись в дом. Мирослава захотела горячего чая. А кот Дон – ряженки. Морис подумал и решил присоединиться к Мирославе.

Еще два дня она бездействовала и время от времени вела себя очень странно. А потом сказала, что ей нужно повидаться с Шурой.

– Вы что-то придумали? – осторожно спросил Морис.

– Не знаю, – лениво ответила она и укатила в город.

Наполеонов все еще сердился на свою подругу, поэтому встретил ее неласково:

– Явилась наконец.

В то же время он изо всех сил старался скрыть, что безмерно рад ее приезду. Он думал, что она немедленно прямо с порога сообщит ему что-то очень ценное, что поможет изловить коварную Фею. Но она вместо этого спросила:

– Вы узнали хоть что-то о разыскиваемой особе?

Наполеонов скрипнул зубами, но ответил:

– Мы вычислили номер ее телефона.

– Отлично, – похвалила она без всякого энтузиазма и спросила: – И что же?

– Мобильник зарегистрирован на алкоголика Савелия Ростиславовича Фофанова.

– Этого и следовало ожидать, – спокойно проговорила Мирослава. – И какую же историю он вам поведал?

– Фофанов утверждает, что к нему пришла Фея и он купил для нее телефон, так как не смог отказать Прекрасной даме.

– Логично, – усмехнулась Мирослава.

– Не пойму, чему ты так радуешься! – не выдержал Наполеонов.

– Знаешь, Шура, что мне кажется?

– Откуда я могу знать о твоих неуемных фантазиях?!

– Ты прав, – снова улыбнулась она краешком рта и проговорила: – Мне кажется, что он наш коллега…

– Кто он? – остолбенел Наполеонов.

– Фея с топором.

– То есть ты считаешь, что это мужчина?

– Я почти не сомневаюсь в этом, – ответила она.

– Хорошо. Допустим, ты права. Но ты сказала, что он… – Шура вопросительно посмотрел на Мирославу.

– Коллега.

– В смысле?

– Работает или работал в правоохранительных органах.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому, что эта Фея слишком чисто работает… – ответила она.

– Наверное, твоя версия имеет право на существование, – проговорил он задумчиво.

– Скорее всего, – добавила Мирослава, – эта так называемая Фея в данный период времени уже не служит в правоохранительных органах.

– Да, иначе у нее не было бы столько свободного времени, – согласился он. – Но как же мы вычислим эту особу? Или этого субъекта?

– Думаю, что надо плясать от печки.

– То есть? – брови Наполеонова поползли наверх.

– То есть от первого преступления, – пояснила Мирослава.

– В нашем списке первым пострадавшим от правосудия Феи числится Гаврила Платонович Хомяков.

– Да, я помню, – ответила она.

– Мы хорошо изучили жизнь потерпевших, порылись в их грязном белье. Отработали версии о сведении с ними счетов близких и дальних недоброжелателей. Все по нулям. Когда стали распространяться слухи о Фее с топором, я сначала сразу в них не поверил. Грешным делом, думал, что и потерпевшие, начитавшись интернета, сваливают все на какую-то Фею, чтобы не сознаваться в еще больших преступлениях, ими совершенных.

– Но потом-то ты убедился, что они не лгут.

– Потом да, – неохотно согласился Наполеонов. – Но тем не менее, – хотел он что-то добавить, но тут же передумал и махнул рукой. – Ты ведь тоже имела беседу практически со всеми потерпевшими!

– Почти со всеми, – поправила она.

– Ну да, ну да, – проговорил Наполеонов, вспомнив об обезглавленных Рудольфе Колесове и Прохоре Ермолаеве. – А теперь скажи мне, где та печка, от которой нам следует плясать.

– Шура, ты только не расстраивайся, – попросила она, – но я думаю, что наша Фея – птичка залетная.

– Как это – залетная? – точно ужаленный подскочил Наполеонов на своем стуле.

– А так. Придется приняться за изучение сводок по стране и выудить те, в которых сообщается о подобных преступлениях в других регионах.

– Ты вообще соображаешь, о чем ты говоришь? – схватился за голову Наполеонов. – Это только сказать легко – пересмотреть все сводки по стране. И за какой период? – вперил он в нее свой испытующий взгляд.

– Хотя бы за два года, – тихо ответила она.

– С ума сойти! – заорал Наполеонов, вскочил со своего места и забегал по кабинету.

– Перестань, пожалуйста, мелькать, – попросила Мирослава спустя минуту. И добавила: – Без этого нам не сдвинуться с места.

– Мы, значит, будем работать, – набычился Наполеонов, – а ты – сидеть сложа ручки и ждать готового результата.

– Шура! Не заводись. Я тоже буду работать, – при этом она не сказала, что именно собирается делать.

Прошло немало времени. Как и предполагал Наполеонов, работа была нелегкой и муторной. Но в результате, перелопатив множество сводок и криминальных сообщений, в том числе в интернете, они заинтересовались делом казненного в городе N мажора.

Нигде не было сказано, что его казнила Фея, но топор упоминался. И вообще история представлялась мутной. Парень возвращался от своей девушки, он не был кристальным как стеклышко, в то же время утверждал, что выпил всего пару бокалов пива. Тем не менее столкнулся с машиной, в которой ехала молодая женщина со своей матерью и детьми. Все они погибли. А на нем ни одной царапины. Разбирательство длилось с перерывами больше года. В конце концов парня признали невиновным и отпустили.

Прошло еще полтора года. Мажор продолжал жить весело как ни в чем не бывало. И вдруг однажды в полночь, по словам судмедэксперта, его жизнь оборвал топор, который отделил голову безбашенного парня от туловища. Найти того, кто это сделал, не удалось. Дело происходило под самый Новый год, в загородном доме, где мажор устроил карнавал. Среди наряженных в разные костюмы гостей были и персонажи с топором. Но ни на одном из найденных топоров не было крови потерпевшего. К тому же они все оказались бутафорскими. Дело приостановили, как было написано пером одного пронырливого журналиста, за отсутствием улик.

– Надо думать, – проворчал Наполеонов, – что все следы затоптало стадо ряженых павлинов.

– Разве павлины сбиваются в стадо? – усмехнулась Мирослава.

– Не знаю я, во что они сбиваются, но факт остается фактом, лавочку прикрыли.

– Ты имеешь в виду дело?

– Его самое!

– Так вроде бы его не прикрыли, а приостановили.

– Ты что, сама не знаешь, что такая формулировка служит отмазкой.

– Скорее, ты прав. Но вернемся к лавочке…

– К какой еще лавочке? – не сразу понял он.

– К твоему выражению.

– А! Зачем возвращаться?

– Понравилась точность формулировки, – невесело пошутила Мирослава.

– Ты совсем заморочила мне голову! – возмутился Наполеонов.

– Шура! Там сказано, что карнавальную вечеринку устроил мажор, который впоследствии лишился головы.

– Ну?

– Что ну? Мысли логически!

– Как?

– Если хозяин вечеринки – мажор, то и гости его так называемая золотая молодежь.

– Пока не понимаю, к чему ты клонишь.

– К тому, что их папочкам, неизвестно с каким прошлым и каким образом нажитым богатством, расследование полиции вовсе не нужно. Вот правоохранительным органам и не дали разворошить осиное гнездо. Теперь понятно?

– Теперь понятно. А нам дадут?

– До нашего города руки отцов города N не дотянутся. И потом, немного изменилось время. Им эти ручонки может укоротить не топор, конечно, но закон.

– А ведь ты дело говоришь! – обрадовался Наполеонов. – Но я ума не приложу, как ко всему этому подступиться.

– Нужно поехать в этот город и разузнать о подробностях случившегося и что этому предшествовало.

– Легко сказать, – всплеснул руками Наполеонов, – начальство зарубит эту идею на корню.

Мирослава задумалась ненадолго, потом сказала:

– Я сама могу туда прокатиться.

– Шутишь?

– Нисколько.

– Но я не знаю, – произнес он растерянно.

Вернувшись домой, Мирослава рассказала обо всем Морису. И предложила:

– Хочешь поехать со мной в этот город?

Он обрадовался:

– Конечно хочу! – Но тут же спросил: – А как же Дон?

– Я уговорю Люсю пожить у нас.

Морис отвернулся. Люся Стефанович была подругой детства Мирославы, все они – Волгины, Наполеоновы и Стефановичи – жили раньше в одном дворе. И если с Шурой Морис подружился, то Люсю он невзлюбил чуть ли не с первой минуты их знакомства за ее непосредственность, переходящую все границы. И за то, что она не оставляла попыток соблазнить его, беззастенчиво ссылаясь на то, что Мирослава ничего не имеет против. А Мирослава, в свою очередь, вместо того чтобы поставить подругу на место, только смеялась.

Однажды он, не выдержав, спросил ее:

– Неужели я вам до такой степени безразличен?

– Ну что ты, нет, конечно, – ответила она, при этом в глазах ее скакали искорки, которые ему так и хотелось назвать чертиками. И вот теперь опять эта Люся!

– У тебя есть другие варианты? – между тем спросила Мирослава.

– Шура, например, – нерешительно проговорил Морис.

– Шура может замотаться на работе, – пожала она плечами, – ты ведь знаешь.

– Отдать на время Виктории Петровне, – выдвинул он новое предложение.

– Дон с Феликсом не очень-то ладят. Лучше я попрошу тетю приезжать сюда почаще, пока нас не будет дома.

Но все разрешилось само собой. Мать Шуры, узнав от сына, что детективы собрались на время уехать из города, перезвонила Мирославе и сказала, что она всю жизнь мечтала хотя бы недели две пожить за городом на природе.

– Можно я приеду?

Мирослава на миг оторопела от неожиданности, а потом спросила:

– Когда вас ждать?

– Сегодня вечером, – ответила Софья Марковна.

Приехала она, когда уже стемнело, и, сидя за вечерним чаем, проговорила:

– Если вы доверите мне свое сокровище, – она перевела взгляд с Мирославы на Дона, потом на Мориса, – то я с удовольствием присмотрю за ним.

– Конечно, Софья Марковна! – улыбнулась радостно Мирослава.

А про себя подумала: «Или он за вами».

На следующий день детективы утренним рейсом улетели в город N. Спустя три часа они были в местном аэропорту, где взяли такси. Остановились в гостинице почти что на окраине.

Еще дома по интернету Морис разыскал фамилии жертв автокатастрофы, которую устроил мажор. Фамилия мажора, его адрес при жизни и адрес его родителей детективам тоже уже был известен.

Первым делом они отправились по месту жительства жертв. Там уже жили другие люди, они мало что могли сказать. Зато соседи охотно сообщили, что раньше в этой квартире жил судья Анатолий Сергеевич Ладышев со своей супругой Зинаидой Андреевной, которая погибла вместе с дочерью и внуками.

– А где судья сейчас? Он жив?

– Анатолий Сергеевич долго болел. За ним ухаживал зять.

– Вы не подскажете адрес зятя?

– Увы, нет. Но у меня есть номер домашнего телефона их покойной дочери. Если зять живет все там же… – женщина вопросительно посмотрела на детективов.

– Мы будем вам бесконечно благодарны, если вы дадите нам его.

– Да, конечно, – женщина скрылась за дверью и минут через пять вернулась с листком бумаги, – вот.

– Большое спасибо! – поблагодарили детективы.

Однако телефон зятя не отвечал. Он мог переехать или просто отказаться от стационарного телефона.

Пришлось снова прибегнуть к услугам интернета, чтобы найти место работы судьи Ладышева. Это было нетрудно. Трудился он в районном суде. И хотя ныне Ладышев там не числился, детективы решили попытать счастья и найти его сослуживцев.

На этот раз им повезло. В районном суде до сих пор работал его друг, Виталий Вениаминович Игнатьев, он не отказался поговорить с ними.

Об аварии детективы не узнали от Игнатьева ничего нового. Он рассказал им примерно то, что они уже знали. Пьяный лихач врезался в машину, в которой с дачи ехали его дочь, два внука и жена.

– После похорон своей семьи Толя попал в больницу и провалялся там два месяца, потом зять забрал его к себе и ухаживал за ним. Я часто навещал их.

– Так вы знаете, где живет зять вашего друга?

– Да, знаю. Правда теперь Никита переехал. Но если вы хотите с ним поговорить, я дам вам его адрес.

– Да! Пожалуйста. И кстати, как его зовут?

– Никита Витальевич Дербенев. И вот вам его адрес, – Игнатьев протянул им листок бумаги. А потом сказал: – Мы ведь с Толей дружили с отрочества.

– Во как, – проговорила Мирослава и спросила: – А вы не знаете, ваш друг не увлекался театром?

– Как же не увлекался?! – оживился Игнатьев. – Очень даже увлекался! В юности Толя играл в народном театре и именно там познакомился с Зиночкой! Со своей будущей женой. Если бы вы только знали, какая у них была любовь! Они же дышать друг без друга не могли. А потом у них Лидочка родилась. Дочка выросла, вышла замуж, родила им внуков. Они до сих пор были бы счастливы.

– Вы знаете, Виталий Вениаминович, что того парня, что погубил семью вашего друга, казнили?

– Да кто ж в нашем городе этого не знает? – ответил Игнатьев. – Тут такое творилось!

– Однако того, кто расправился с ним, так и не нашли, – заметила Мирослава.

– Я так думаю, что его свои же и зарубили. Он многим насолил.

– Откуда вы знаете?

– Так говорят, – уклончиво ответил Игнатьев.

– А со своим другом вы давно связь не поддерживаете?

– К сожалению, да. Толя долго болел. А как на ноги встал, сказал, что в этом городе оставаться не может. И я понимаю его, – тяжело вздохнул мужчина.

– Да, его понять можно, – согласилась детектив и спросила: – Он вам не сказал, где планирует обосноваться?

– Нет, – покачал головой Игнатьев. – Обещал написать или позвонить, как выберет новое место жительства. Но нет от него ни слуху ни духу.

– Может, с ним что-то случилось? – спросила детектив.

– Надеюсь, что нет, – ответил Игнатьев. – Скорее всего, ничего и никого из старой жизни не хочет вносить в новую.

– Тоже может быть, – кивнула Мирослава.

– Я на это очень надеюсь, – вздохнул не слишком оптимистично Игнатьев.

– До свидания, Виталий Вениаминович, – попрощались детективы.

– До свидания, – ответил Игнатьев.

Оба детектива зорко следили за тем, не промелькнет ли на лице мужчины облегчение, но нет, ничего подобного не произошло.

– Что, едем к Дербеневу? – спросила Мирослава.

– Может, лучше сначала позвоним ему? Я вижу, что Игнатьев внизу под адресом приписал номер мобильника.

– Нет, лучше приедем к нему неожиданно.

– Как скажете, шеф, – губы Мориса дрогнули в легкой улыбке.

Дербенев открыл им сразу. И очень удивился, кто они такие и тому, что детективы интересуются его тестем.

Судя по всему, Игнатьев не счел нужным предупредить об их визите зятя своего друга.

– Что ж, проходите, раз пришли, – пригласил их в квартиру Никита Витальевич. А когда усадил незваных гостей на диван, добавил: – Только я не знаю, чем могу помочь вам. Я понятия не имею, где сейчас находится мой тесть.

Мирослава ответила про себя, что Дербенев по-прежнему называет Ладышева своим тестем.

– Никита Витальевич, – спросила она, – вы давно видели Анатолия Сергеевича?

– Давно, – ответил Дербенев.

– Вы ведь ухаживали за ним?

– Ухаживал. Больше-то некому. Да и не чужой же он мне человек. Все-таки отец моей Лидочки, – голос Никиты дрогнул. Помолчав немного, он сказал: – Я боялся, что тесть не выживет. Но, слава богу, он поправился. Хотя поправился – это громко сказано. Но все-таки он сам смог себя обслуживать и переехал к себе, как я ни уговаривал его остаться.

– Когда Ладышев решил уехать из родного города, он предупредил вас?

– Да, – ответил Никита, – он пришел попрощаться со мной.

– Вы не возражали против его отъезда?

– Даже если бы я возражал, удержать тестя я никак бы не смог. Он взрослый человек.

– Он ничего не сказал вам на прощание?

– Сказал.

– Что?

– Велел жениться.

– Но вы не женились?

– Пока нет, – ответил тихо Дербенев.

– Скажите, Анатолий Сергеевич ничего вам не оставил?

– Нет, не считая семейного альбома.

– Семейного альбома? – детективы переглянулись. – Мы можем на него взглянуть?

– Почему бы нет? – Дербенев вышел в другую комнату и вскоре вернулся со старым, обтянутым плюшем альбомом.

Оба детектива в него уткнулись.

Фотографий было много. О чудо! Даже фото Ладышева в гриме, театральные сцены.

– Вы пока смотрите, – сказал Дербенев, – а я сварю кофе.

– Это было бы здорово, – сказала Мирослава.

Едва хозяин вышел из комнаты, оба детектива достали телефоны и стали безостановочно щелкать ими.

Потом они пили кофе. Дербенев разговорился. Он стал рассказывать им о жене, о потерянных им детях. Вероятно, ему надо было выговориться, и доверить наболевшее на душе легче всего людям незнакомым, которых больше и не встретишь снова.

Детективы не перебивали его. И Никита говорил и говорил. Но ничего, что могло бы помочь расследованию, в его словах не было.

Наконец детективы решили, что больше мужчина им ничего не скажет, и стали прощаться.

Кода они вышли из подъезда, Морис спросил Мирославу:

– Как вы думаете, Никита Витальевич на самом деле не знает, где его тесть?

– Да, я думаю, что Дербенев нас не обманул, – ответила Мирослава.

На следующий день детектив поехала к следователю Наполеонову. Заодно она привезла домой его мать Софью Марковну. Детективы предложили ей еще погостить у них, но та ответила, что с удовольствием приедет к ним летом, а сейчас хочет к себе.

– К Шурочке, – добавила она.

– К Шурочке – так к Шурочке, – улыбнулась Мирослава.

Наполеонов обрадовался возвращению матери. Мирославе он тоже обрадовался, но разговор с ней отложил до их прибытия в его кабинет.

Едва они закрыли за собой дверь, как он потребовал:

– Рассказывай.

Мирослава выложила все, что им с Морисом удалось узнать.

– Негусто, – заключил Наполеонов, выслушав ее.

– Есть еще кое-что, – она протянула ему флешку.

– Что это?

– Посмотри сам.

Он вставил флешку в ноутбук и буквально приклеился к экрану.

Мирослава не отрывала его, пока он сам не повернулся к ней.

– Шура, – сказала Мирослава, – этого человека нужно найти.

– Зачем?

– То есть как зачем?

– Уж не подозреваешь ли ты, что пенсионер-судья переодевается Феей и рубит головы, руки и прочие ценные места всяким негодяям?

– Неважно, что я думаю, но нам нужно найти этого человека.

– Как?!

– Объяви его в розыск.

– Я не могу из-за твоей прихоти потратить такие государственные деньги.

– Не можешь?

– Нет.

Она повернулась и пошла к двери.

– Ты куда? – побежал он следом за ней.

– Пока не знаю, может, на выставку кошек. Морис зовет в цирк, там тигры.

– Ты сама тигра, – проворчал Наполеонов.

– А может, – продолжила она, не слушая его, – с Люсей в клуб пойдем, там мужской стриптиз приехал – говорят, с шикарными номерами.

– Вы чего, с Люсей голых мужиков не видали?! – рассердился Шура.

– Видали, – улыбнулась она, – но новые приятные впечатления никогда не помешают.

– Лучше бы ты шла на оперу «Борис Годунов»!

– Можно и на оперу, – отозвалась она покладисто, – я как раз книжку про него читаю. Знаешь, что…

– Не заговаривай мне зубы! У меня эти дела вот где сидят! – Шура энергично постучал себе ребром ладони по шее.

– Шура, на себе не показывают – плохая примета.

– Чего не показывают?

– То!

– Ах да, черт, забылся.

– Ну я пошла.

– Куда? – он схватил ее за руку и попытался оттащить обратно на стул.

Но ему это не удалось. Тогда Наполеонов уперся в нее обеими руками сзади и стал толкать.

Мирослава фыркнула:

– Ты бы еще буксир вызвал.

Шура вытер пот со лба.

– Конечно, издеваться над маленьким следователем любая верзила может, – проговорил он жалобно. Потом добавил сердито: – И чего вы все такие здоровые? И ты, и Витька, и Морис, и даже Люська выше меня на целую голову. Сговорились, да?

Мирослава невольно улыбнулась и, вернувшись, села на стул, с которого совсем недавно поднялась.

– Ну, чего делать будем? – спросил Шура.

– То, что я тебе изначально сказала.

– Снимет с меня голову начальство! А хуже того, меня с работы выгонят! Чего я делать-то буду? – горестно спросил он.

– На паперть пойдешь побираться, – ласковым голосом ответила она.

– Безжалостная ты женщина. А еще друг называется! – укорил ее Наполеонов.

– Не ной. Работать начинай.

– Эх, ладно, – махнул он рукой и добавил: – Только если мы покажем его фотографии по телевидению и развесим на каждом столбе, это может спугнуть его! И он – фьють! – Наполеонов изобразил рукой траекторию птичьего полета. – Только мы его и видели!

– Хорошо, давай рассуждать логически, – сказала Мирослава.

– Давай! – с невероятной поспешностью согласился Наполеонов.

– Вот смотри, ты сказал, что Ладышев – пенсионер.

– Ну?

– На самом деле, по нашим с Морисом сведениям, Анатолий Сергеевич на пенсию не выходил. Он просто уволился сразу после болезни.

– На что же он собирался жить? – следователь почесал подбородок.

– И я о том же.

– У него могли быть сбережения, – сказал Наполеонов.

– Могли, – согласилась Мирослава. – Но, судя по всему, Ладышев сильно любил свое семейство и, скорее всего, активно помогал семье дочери. Так что, – Мирослава развела руками.

– Ты думаешь, что больших денег судья не накопил.

– Да, именно так я и думаю. К тому же если какие-то деньги у Анатолия Сергеевича оставались, то они ушли на его лечение и восстановление.

– Инвалидность он не получал…

– Нет. А жить ему на что-то надо было.

– Он мог устроиться работать куда-нибудь сторожем, чтобы особо не мелькать на людях.

– Твоя версия имеет право на существование, – ответила Мирослава, – но я сомневаюсь, что Ладышев стал бы работать сторожем. Не его уровень.

– Когда пятки горят, об уровне не думают, – возразил Наполеонов.

– Они у него тогда не горели, – спокойно проговорила Мирослава.

– Ладно! И где, по-твоему, можно его найти?

– Например, он мог бы устроиться в какой-нибудь Дом творчества и руководить там театральным кружком.

– Для самых маленьких? – усмехнулся Наполеонов.

– Почему бы и нет? Вооружи своих орлов фотографиями Ладышева и пошли на охоту. Пока ничего другого мне в голову не приходит. Извини.

– На безрыбье и рак рыба, – тяжело вздохнул Наполеонов, – попробуем отработать эту версию.

Потом, когда за детективом закрылась дверь, он подумал о том, что Мирослава ни разу за все время его не подводила.

Ему было непонятно, как устроена ее голова и что это за чудо такое – ее интуиция, но она всегда выруливала на нужный путь, приводящий к цели, даже если порой и блуждала вокруг да около по нескольку дней, а то и недель.

Все городские культурные объекты, при которых имелись театральные кружки и объединения, были отработаны. Надежда следователя таяла с каждой минутой.

И вдруг ему позвонил оперативник Ринат Ахметов.

– Александр Романович, – произнес он в трубку, – мы, кажется, его нашли.

– Что значит «кажется»? – закричал следователь.

– То и кажется, – спокойно ответил оперативник. – Некто Данила Васильевич Коробков ведет детский театральный кружок при ДК Мусороперерабатывающего завода. Это, вы знаете, на выезде из города.

– Вы уверены, что это Ладышев?

– Не до конца. Но я думаю, что его нужно задержать.

– Так задерживайте!

– Раз вы даете добро…

– Даю, даю! Тащите его сюда! Если это не он, принесем извинения.

– Только он сейчас Данила Васильевич Коробков.

– Без разницы! – рявкнул следователь.

– Ну да, не первый год замужем, – пробурчал себе под нос Ахметов и отключил связь.

Когда Наполеонов увидел Данилу Васильевича Коробкова сидящим напротив себя, он чуть не сполз со стула. Это был Анатолий Сергеевич Ладышев! Как говорится, один в один! Он и не думал в обычной жизни гримироваться. Хотя зачем? Кто его здесь знает?

Наполеонов достал пакетик с клипсой и, положив его на стол, спросил небрежно:

– Анатолий Сергеевич, это ваша вещь?

Ладышев буквально впился глазами в клипсу, потом попросил пересохшими губами:

– Верните мне ее. Это клипса моей жены. Я всегда носил ее с собой. И однажды где-то выронил.

– Отдадим, – ответил Наполеонов, – может быть. А пока…

Когда Ладышеву были предъявлены обвинения, он и не думал отпираться. Только и сказал:

– Черт с вами! Все равно при обыске найдете все вещдоки.

Так оно и случилось.

* * *

Анатолий Сергеевич Ладышев за свою трудовую жизнь работал следователем, прокурором, судьей.

Однажды, когда он служил судьей, дал условный срок парню, который сбил несколько детей на остановке. Он действовал в рамках закона. Что он мог сделать? Поэтому отворачивался, чтобы не видеть слезы матерей. И повторял уже в который раз, что таков закон.

Через некоторое время этот же самый парень врезался в машину, в которой ехала практически вся семья судьи.

И его снова отмазали. Теперь уже не посчитавшись и с законом.

Он попал в больницу. Потом долго находился на попечении зятя. Пролечился в санатории. Вернулся домой. Однако скоро понял, что не может жить не только в этой квартире, но и в этом городе. Но сразу уехать он не мог, потому что должно было свершиться правосудие.

И оно свершилось! Губитель его семьи был найден обезглавленным во время карнавальной ночи, которую он сам устроил для себя и таких же, как он, друзей и подружек.

Через год Анатолий Сергеевич уехал в другой город, наказав зятю жениться.

Он взял билет наугад и сошел с поезда темной ночью. Просидел до рассвета на вокзале. Потом вышел в город.

Город ему в целом понравился. И он решил стать для него благодетелем, то есть очистить его от всякой нечисти. А кто может сражаться с нечистью? Он решил, что делать это лучше всего в образе Феи. Но не просто Феи, а Феи с топором. Он воплощал принятое решение в жизнь, пока его не остановил следователь Наполеонов.

О том, кто остановил его на самом деле, Ладышев так и не узнал.

* * *

Для празднования Нового года друзья собрались в коттедже Мирославы.

Наполеонов, получивший в награду за раскрытие сложного дела выходные дни, приехал к друзьям заранее – 30 декабря, объявив, что станет помогать им, как и они помогли ему.

А для того чтобы заранее поднять им настроение, он взял в руки свою гитару и запел:

Новый год придет, и баста!

Надо елку наряжать.

И тогда вам будет счастье!

Вы замучаетесь класть

Все дары судьбы в корзину

И от радости плясать!

Праздничные дни, как льдины,

Засверкают! Полетят!

Приготовьтесь и встречайте!

Я ваш Дедушка Мороз!

А пока налейте чаю,

Чтоб согреть мой красный нос.

Content

Наталия Антонова
Фея возмездия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11