Небо в кармане 3

Глава 1

На высоте холодно. Очень. Рядом, руку протяни и дотронешься, медленно проплывают заснеженные поля горной хребтины. Через паутинку изморози на стекле кажется, что законцовка крыла вот-вот чиркнет по крутому скалистому склону. Приходится то и дело одёргивать себя от навязчивого желания отвернуть в сторону.

Топорщатся вверх зубастыми позвонками вершины гор, стекают вниз сверкающими на солнце ледяными рёбрами отрогов. Обжигающий холодный воздух просачивается через еле заметные щели дверей, морозит металл, покрывает его плотной шершавой коркой мелких кристалликов инея. И окна с краёв тоже покрылись инеем. Приходится сдерживаться и дышать носом, то и дело отворачиваться и утыкаться в меховой воротник куртки на выдохе, чтобы не напустить пара в кабину. Он же на стёклах первым делом оседает.

Даже не верится, что внизу, на земле, только что было тепло, стрекотали ночные цикады или ещё какие-то местные букахи, и ласково сияли всем нам сверху огромные серебряные звёзды. Они и сейчас сияют, но уже совсем не ласково, а презрительно и равнодушно.

Утро, воздух ещё не прогрелся. Потому и мёрзнут руки даже в перчатках. И комбинезон не спасает вместе с надетой под него тёплой шерстяной одёжкой. То и дело по телу пробегает озноб. Но не только от холода, но и от волнения. Важный сегодня день, первый день реальной боевой работы. Именно от результатов сегодняшнего дня будет зависеть не только дальнейшее развитие авиации, но и моя судьба.

Ладно, оставим размышлизмы и рефлексии на потом, а сейчас всё внимание должно быть сосредоточено на управлении. Нужно отбросить в сторону посторонние мысли, отрешиться от боли в замерзающих пальцах, от тесных пут сковывающего тело озноба. Осталось недолго потерпеть. Солнце уже поднимается выше и прямо у меня за спиной начинает выглядывать из-за острого сдвоенного позвонка гор. Впереди внизу, в долине, ещё темно, там пока ещё вовсю царствует ночь. А заснеженные вершины розовеют, приветствуя новый день. Поднимется выше солнце, и они засверкают под его лучами. На это и расчёт. Один из многих…

Казачий разъезд вчера сообщил генералу Ионову о появлении на нашей стороне очередной вооружённой группы афганцев. Командир раздумывать не стал, уточнил у меня о готовности самолёта к вылету и поставил боевую задачу по уничтожению нарушителей.

Вот так, не больше и не меньше. Никаких выдворений за чёрточку, задержаний и бесполезных уговоров. Нравы здесь простые, нарушили — отвечайте. С недовольством несоразмерностью наказания обращайтесь к ограбленным и униженным, а то и убитым жителям правобережья. Они вам и обоснуют серьёзность и жизненную необходимость ответных мер. Да, ещё про угнанных в рабство женщин и девушек забыл…

Отряд казаков на рысях выдвинулся к границе ещё вчера, в полдень. Будут в пути всю ночь, но, само собой, к утру догнать нарушителей всё равно не успеют. День сюда, день туда, да один минимум про запас. Расстояния тут совсем другие, их по карте не измеришь. Но у них и задача стоит другая, не нарушителей ловить, а вовремя прибыть к месту встречи. Всё остальное ляжет на наши, то есть мои, плечи. Если быть уж совсем точным, то на крылья самолёта. Именно для этого мы с ним сюда и направлены.

Вечер ушёл на подготовку, потом короткий отдых, и ранним утром, затемно, начали готовиться к вылету.

Первым делом предполётная подготовка. Проверил, выключено ли магнето, убраны ли чехлы, законтрены ли гайки крепления винта. Провернул сам винт, затем открыл оба капота и осмотрел высоковольтные провода, надёжность крепления наконечников к свечам. Убедился в отсутствии обрывов, потёртостей и подтеканий. Открыл пробку бензобака и прутиком проверил количество топлива в баке. Завернул крышку, закрыл лючок и открыл топливный кран. Подкачал вручную бензин в поплавочную камеру. Ожидаемо ничего криминального не обнаружил, и захлопнул оба капота со спокойной душой. Всё остальные действия буду выполнять в кабине со своего рабочего места.

Потом, после проверки, со стоянки удалили за линию оцепления весь обслуживающий персонал. Убрали от греха подальше и техников, и помощников. Даже наш щит и меч, полковник отдельного Корпуса Жандармов Изотов, безропотно сносивший все тяготы изнуряющего переезда, зарекомендовавший себя самым замечательным образом, и тот поторопился отойти на безопасное расстояние.

Это он сейчас стал таким понятливым. А то, помню, в столице, в первые дни всё норовил свою храбрость показать, порывался в такие моменты рядом находиться и, как мне говорил, «контролировать лично весь процесс мероприятий». Не больше и не меньше. С трудом уговорил его следить за процессом с безопасного расстояния. А сам подумал — случись что со мной, хоть будет кому потом государю доложить…

— Константин Романович, прошу вас самым внимательным присмотреть за казачка́ми, — Изотов и двух шагов не успел сделать, как я его окликнул. — Не дай Бог кто из них про запреты забудет или, что ещё хуже, в очередной раз захочет удаль свою молодецкую показать и на поле выскочить перед взлетающим самолётом.

Вздохнул, глянул в ночь, в ту сторону, откуда отчётливо периодически доносилось то лошадиное всхрапывание, то перестук копыт по твёрдому, словно камень, грунту. Были уже подобные моменты и в Ташкенте, и здесь, в Душанбе. Потому и напоминаю полковнику о необходимых мерах безопасности. Знаю, что Изотов со мной полетит, но пока на земле находится, пусть выполняет свои обязанности. Да и кому ещё напоминать, если не ему? Это его дело задачу ставить своим подчинённым.

— Не извольте беспокоиться, Николай Дмитриевич, — оглянулся сильно похудевший за время путешествия полковник. — Я уже распорядился выставить оцепление вокруг поля.

— Хорошо, надеюсь на вас, — кивнул и продолжил вывинчивать лобовую заглушку канала для установки взрывателя из подвешенной к пилону первой из четырёх авиабомб.

Оцепление, это хорошо, это правильно, не помешает. Очень уж тут народ своеобразный и своевольный по своей дремучести и неуёмному детскому любопытству. То и дело норовят под винт подлезть, интересно им, понимаешь, посмотреть, как это он так быстро вращается? Понимаю, меня самого это зрелище, как помню, тоже в своё время завораживало. Но ведь эти любопытные не только смотрят, они ещё и пальцы к этому сверкающему диску тянут! Потрогать…

Или в первое время кто-нибудь из них всё норовил перед катящимся по земле самолётом проскакать с гордым видом, мол, обогнал, доблесть и храбрость свою показал всему белому свету. Потом на полном серьёзе обсуждают между собой, что самолёт хорошо, а добрый конь лучше…

Так что пусть оно будет, оцепление. Если начистоту, то толку от него немного. Жандармов и солдатиков у нас мало, живая цепочка вокруг взлётки получается очень растянутая. Даже сейчас, после стольких увещеваний и серьёзных разговоров казаки то и дело срываются удаль свою показать, выскочить на поле перед рулящим самолётом. Этим кентаврам проскочить между двух солдат оцепления ничего не стоит. Ну не стрелять же нам в своих? И наказывать не можем, напрямую они нам не подчиняются, только через подхорунжего Наливайко. Вот и приходится терпеливо вести разъяснительную работу.

Или ещё случай был…

Без улыбки точно не обойтись. На окраине Ташкента это было, как раз там, где лет эдак через сорок авиастроительный завод построят с аэродромом. Приехали прямо на точку, выгрузились, расположились, палатки поставили. Зачем мудрить с выбором, если я уже знаю, где лучше всего лётное поле располагать? Место, где потом будет Южный аэродром, занимать не стану, там пусть граждане суетятся, а вот Восточный мне в самый раз подходит.

Ну а почему бы и не избавить предков от мук выбора места для завода, если тут ему и стоять? Впрочем, не факт, что это на самом деле случится, ведь история здесь идёт совершенно по другому пути, и перебазируют сюда с началом войны авиаремонтный завод из Химок или нет, неизвестно. Да и насчёт будущей войны вилами по воде писано…

Да, про случай! Собрали мы самолёт, поле лётное огородили колышками. Верёвку на скорую руку между кольями натянули и флажками обозначили. Пусть и поздняя осень, самое начало ноября, а на улице пекло. Это для местных прохладно, а для нас жарко, когда плюс двадцать восемь на термометре. Да с непривычки. В общем, разморило всех.

Ну нам деваться некуда, жара не жара, а шевелиться и исполнять государев наказ нужно, вот я и приказал начинать к первому пробному рулению готовиться. Руки-то по штурвалу соскучились, душа в небо просится. А оно тут синее-синее, высокое-высокое, так к себе и манит.

И надо же было такому случиться, что как раз в этот момент мимо нас караван из Бухары идёт по своему маршруту, по которому и этот караванщик всю жизнь ходил, и до него предки веками землю на этой тропе топтали. До наших флажков им никакого дела нет. Подумаешь, болтается под верблюжьими копытами верёвка с красненькими тряпочками.

Пока жандармы очнулись, пока в себя пришли и этот караван заметили, пока сообразили, они уже и верёвку с кольев снять успели. И сматывать принялись по-хозяйски.

Изотову доложили, тот подхватился, команду подчинённым отдал порядок на поле навести, те и побежали выполнять приказание. Шуму было…

Без переводчика никто ничего не понимает, все кричат, руками размахивают, верёвку друг у друга из рук дёргают, вот верблюды и не выдержали. Это на картинках они флегматичные животные, которых не поднять, с места не сдвинуть. А тут оказались сущими зверями. Дикими, причём. Мало того, что чудом кого из наших не покусали или копытами не побили, так вдобавок из связки вырвались. Ну и давай по полю галопом носиться. Оставшиеся верёвки вместе с кольями на себя намотали, ревут от злости или страха, слюна во все стороны летит. А запах какой в воздухе витает, лучше не нюхать. Караванщики ещё больше зашумели, ловить свою животину кинулись. Там же товары!

Наши солдатики тоже за животными бегают, но с целью поймать и не пущать! Ну и казённое добро возвернуть, само собой. А я лишь об одном думаю — только бы не в мою сторону, только бы не сюда кинулись. Растопчут же самолёт. Уже и пистолет из кобуры вытащил, к стрельбе изготовился…

Обошлось в тот раз. Верблюдов переловили, привязали. Повезло, что стрелять не пришлось, и что товары из тюков не высыпались. А то в обоих случаях испортили бы с местными отношения навсегда, как пить дать. Изотов потом это дело урегулировал. Если бы не мундир с эполетами и не присутствующий тут же бек-полицмейстер, то не знаю, чем бы это закончилось.

Теперь везде, где бы не оказались, а лётное поле со всех сторон тщательно огораживаем, столбы крепкие вкапываем. Колючей проволоки нет, так мы верёвку в три ряда по высоте натягиваем. С флажками. Как на волков. Чтобы уж точно никто не прошёл.

Но и местные сюда после того случая не суются. И слухи разлетелись по округе, и местный полицмейстер указ издал. И даже двух своих человечков для надзора за порядком приставил. Только я этих двоих один раз за всё время и видел, когда они нам представлялись. Изотов говорит, они больше в чайхане заседают, там все удобства, и оттуда им нас охранять проще…

Как не торопились, а в Ташкенте пришлось задержаться и дооборудовать самолёт дополнительными топливными баками. Иначе нам с расстояниями не справиться, слишком тут условия сложные. В столице говорили одно, задачу красиво расписали, а на деле всё оказалось совсем по-другому. Не то, чтобы я не готов был к чему-то подобному, легковерием никогда не страдал, но не настолько же! Вот и приходится теперь мудрить и выкручиваться, изобретать велосипед на коленке. Но ничего, не впервой, справлюсь. Не зря же настаивал на выделении нам дополнительного вагона и переоборудовании его в мастерскую на колёсах. Плюс запасные части и расходные материалы. Так что было не только из чего склепать сами баки, но и проложить, и подключить топливные магистрали. Но это я так, для красного словца их называю, значимость и важность повышаю. На самом деле магистрали это топливные трубки со штуцерами. На Путиловском заводе мы давно наладили их выпуск под свои собственные требования.

И работа не сложная. Проложить магистраль вдоль борта, зафиксировать хомутами, чтобы не болталась, прикрутить, затянуть, и всё. Ещё неделя в плюс пошла. Потом перелёт в Душанбе. Оттуда мы с дополнительными баками дотянемся туда, куда нужно. И, главное, назад вернёмся.

Сам полёт несложный, сложнее было дождаться сопровождение и охрану. Им-то своим ходом добираться пришлось, везти с собой запасы топлива и масла. В Душанбе не в Ташкенте, здесь с этим туго. А если и есть, то качества неважнецкого. А ещё нужны палатки, запчасти, инструменты, лак и ткань, продовольствие и боеприпасы. И прочее, прочее. Конечно, что-то из самого необходимого, без чего не обойтись, я в самолёте перевёз. В основном продукты на нас двоих с Изотовым. Но это крохи, чтобы только до прихода наших дотерпеть…

Вот и ещё две недели плюсовать пришлось. Мастерская на колёсах пока осталась в Ташкенте…

Встряхнулся, выбросил из головы посторонние мысли. Дело мне предстоит серьёзное, нужно собраться.

Сначала оснастил взрывателями все четыре бомбы на подвесках, и только потом переключился на те, что находились в фанерных карманах по левому и правому борту. Законтрил крыльчатки прутками, на автомате покачал каждую болванку рукой, проверил надёжность размещения в зажимах. Мало ли от тряски какая-нибудь из них раньше времени вывалится?

Вот и всё. Готово. Развернулся, глянул в сторону востока — рассвет совсем рядышком, можно готовиться к вылету. Дал отмашку Изотову, подозвал его к самолёту.

— Готово, Николай Дмитриевич? — покосился на подвешенные бомбы Константин Романович. — Быстро вы управились.

— Так чем больше практики, тем больше набираемся опыта.

— Не подведут эти ваши болванки? — нервно дёрнул подбородком Изотов.

— Не должны, — уверенно улыбнулся. Пусть и темно, но в свете нескольких «летучих мышей» улыбку мою прекрасно видно.

— Мне бы вашу уверенность, — вздохнул полковник. — Тогда пора переодеваться?

— Да, пора, — согласился. И ещё раз глянул на восток, на беспроглядную после света ламп черноту ночного неба. Где-то там далеко спят до поры до времени непробудным сном величавые горные вершины. Искоса оглядел вдруг сгорбившегося полковника и неожиданно для себя предложил. — Константин Романович, а оставайтесь-ка вы на земле! Я и один смогу справиться.

— Что⁈ — вскинулся Изотов. Выпрямился в струнку, выскобленный до синевы острый подбородок вверх задрал, глазами во мне дыру прожечь пытается. — Вы что там себе надумали, ваша светлость? За кого-то другого меня принимаете? Нет уж, милостивый государь, коли уж решили вдвоём лететь, то по-другому не будет!

— Не будет и не будет, я и не возражаю, — отыграл назад. Похоже, ошибся я немного в офицере, не нужно было ему такое предлагать. Но ведь как лучше хотел сделать, вижу же, что мнётся, что не по нутру ему от земли отрываться. А получилось как всегда. И как теперь выкручиваться? Ситуацию ведь исправлять необходимо, мне с ним ещё ой сколько времени плечом к плечу милостью Его Императорского Величества работать предстоит. — Хотел самолёт облегчить. Всё-таки в первый раз полечу. Неизвестно, как машина себя над горами поведёт, хватит ли мощности мотору.

— Да? — с подозрением во взгляде спросил полковник. Не поверил, конечно, но засомневался в своих первых выводах. — Вот вместе и проверим. Опять же, как бы вы с моего борта бомбы сбрасывали бы? До карманов бы точно не дотянулись.

— Да, об этом я точно не подумал, — нарочито сокрушённо развёл руки в стороны. Признаваться в том, что мне это никакого труда бы не составило, не стал, ни к чему. — Вместе, значит, вместе. Переодевайтесь в зимнее, Константин Романович. Пора запускаться, а мы с вами тут всё разговоры водим.

И сам к своему сундуку направился, что возле шкафа с мундирами стоит. Да, именно что сундук. Тот самый, словно из детства вернувшийся, ещё бабушкин, из крепкого дерева, окованный чёрным железом по углам, с крепкими петлями и врезным замком.

Почему не кофр и не чемодан? Да потому, что в сундуке вещи целее будут, не уворуют их нечистые на руки людишки. Здесь таких каждый первый — тащат всё, что под руку попадёт или на что глаз свой положат…

Расстегнул пуговку на вороте, подцепил пальцем и вытянул тонкий шнурок. Ну а следом и ключ с двумя бородками. Вставил в скважину, повернул личину, щёлкнул запорным язычком, откинул тяжёлую выгнутую крышку и с довольным видом оглядел открывшиеся взгляду сокровища.

Первым делом скинул повседневную форму вместе с портупеей, пропотевшее нижнее, и сразу же натянул на голое тело чистое бельё. Плотное, байковое. Потом свитер из верблюжьей шерсти, колючий и шуршащий, длиной чуть ли не до колен. Потому и бельё первым делом шло, чтобы шерстинки не кололи то, что колоть не нужно.

Дальше носки из этой же шерсти. Скорее не носки, а гольфы. И тоже до колен. И только потом натянул сам комбинезон. Да, маловат он становится со всей этой поддёвкой. Нужно будет по возвращении шить что-то более свободное. Да и расту я всё ещё, за лето на несколько сантиметров точно вытянулся.

Сапоги зимние, на размер больше, специально такие заказывал, сели на ноги как влитые. Потопал, присел, ничего нигде не давит, движений не стесняет. Можно дальше облачаться. На шею шарф, да не просто так, а обмотать хотя бы пару раз, чтобы не съезжал. Затем куртка. Сразу же в левый нагрудный карман пистолет определил, туда же сунул пару полных магазинов. В правый переложил из сундука небольшой плоский пакет с медициной. Застегнул на пуговку клапана, хлопнул рукой — нормально. Дальше пошли в ход остальные атрибуты — шлем, очки, маска, чтобы лицо не поморозить и, конечно же, меховые перчатки.

Сразу же, пока не вспотел, залез в кабину, уселся на своё рабочее место, поёрзал на твёрдой подушке парашюта в чашке сидушки, накинул на плечи ремни и застегнул замок. Подождал, пока на соседнее правое сиденье заберётся полковник. Да, с сегодняшнего дня и на всё последующее время он у меня второй пилот согласно личному распоряжению Его Императорского Величества. А ещё фотограф, будет фиксировать на плёнку нарушения границы. Ну и снимать с высоты результаты нашей работы. Полагаю, второе для государя важнее будет. Подождал, пока Константин Романович накинет подвесную систему и пристегнётся, показал ему большой палец. Молодец! Немного неловко он это проделал, повозился с замком, но ничего, справился. С налётом и опыт придёт, ещё научится…

Дальше уже привычная и не раз отработанная с помощниками за время нахождения в дороге процедура запуска. Карту зачитывать не стал, нет пока у нас такой штуки, вместо неё вслух проговаривал все свои действия. И для себя, чтобы ничего не забыть, и для Изотова, пусть с самого первого раза начинает к делу приобщаться.

РУД на малый газ, угол зажигания установил поздний, двигатель-то холодный. Винт на компрессию…

— Контакт!

— Есть контакт! — включаю магнето.

Проворот винта, и мотор схватывается с полпинка. Обороты малого газа предустановлены заранее регулировкой, поэтому рычагом газ корректировать не нужно. Это если всё нормально работает. Ну а если нет, то тогда лучше на земле остаться и всё отрегулировать заново.

Угол зажигания ставлю в среднее положение.

Прогрел мотор на малом газе, потом погонял его аккуратно на разных оборотах, так, чтобы через колодки не перепрыгнуть. Всё нормально, как и должно быть.

Даю отмашку выпускающим для уборки колодок и получаю разрешение на выруливание. Поехали!

Дорожка для руления и полоса для разбега керосиновыми лампами обозначена. В ночи их хорошо видно, поэтому проблем с занятием старта никаких не возникло. Ещё умудрился за лампами, на периферии, заметить неясные силуэты оцепления по отблескам огня на начищенных пуговицах тёмно-синих мундиров. Так бы и внимания не обратил, если бы не эти отблески…

В кабине темно, едва заметно светятся стрелки и шкалы приборов. Нет пока ночного освещения. Хорошо ещё, что в своё время сообразил приборы доработать для полётов в тёмное время суток. А то сейчас вообще бы было очень весело. На слух бы летали…

Разворот по короткой дуге, самолёт немного кренится в левую сторону, приседает на стойку и тут же выпрямляется. Тормоза отсутствуют, поэтому тянуть нельзя — рукоятку управления газом толкаю вперёд, до упора, да так и держу. Или придерживаю, чтобы от вибрации с тряской назад не отошла. А то упадут обороты, а я по какой-то причине это дело прощёлкаю, не замечу, и будем мы разбегаться долго-долго. А там, впереди, метрах в ста пятидесяти, арык. И низкорослые деревья с настолько крепкими ветвями, что даже приближаться к ним нет никакого желания.

Ходил я к тому арыку в первый же день, когда кроки близлежащей местности набрасывал на бумагу. То ещё болото. Вода жёлтая, грязная и густая. Словно не вода, а… А местная ребятня эту воду пьёт, между прочим. Но мы не местная ребятня, поэтому пить эту непонятную жидкость не рискуем, и воду нам привозят. Кипятим всё…

Сначала разбегаемся тяжело, лениво, самолёт, словно утка, переваливается с крыла на крыло, машет плоскостями, натужно скрипит стойками шасси. Постепенно набирает скорость и приободряется. Приподнимается на стойках, обретает устойчивость и равновесие, бежит ровнее и ровнее. Вот уже и крылья начинают опираться на воздух, становятся жёсткими и перестают нервно подрагивать и бренчать. Отрываемся от земли на восьмидесяти по прибору, когда до арыка с деревьями ещё довольно далеко. В ночи расстояние не определить, но отмеренная мною лично полоса ещё не закончилась, горящие лампы продолжают указывать направление по курсу. И этих ламп впереди чуть ли не половина. Выходит, мы где-то с середины полосы оторвались. Нужно будет днём проверить и обязательно промерить дистанции взлёта и посадки.

В набор не лезу, придерживаю самолёт в горизонтальном полёте. И газ не убираю, разгоняю тяжёлую машину по прямой. Из-за темноты немного не по себе, горы же вокруг. И даже знание того, что до этих гор приличное расстояние, не особо помогает. Вот когда можно Изотову позавидовать. Ему просто любопытно, не осознаёт он опасности полётов в горах, да ещё в таких вот ночных условиях. Вон как сидит, головой по сторонам крутит, в окна поглядывает. А что там увидишь? Если только звёзды на небе? Они тут огромные и низкие-низкие, есть на что посмотреть.

Наконец отметка на указателе скорости переходит за девяносто пять километров в час, и я едва заметно ослабляю усилие на ручке. Стрелка высотомера вздрагивает, рывком перемещается на одно деление вверх и замирает на долю мгновения. И тут же начинает уверенно, но очень медленно ползти по шкале.

В момент прохода над арыком самолёт едва заметно вздрагивает и слегка проседает вниз. Это я своим внутренним гироскопом чувствую. Прибор этого проседания по своей дубовости не замечает, не обращает внимания и Константин Романович. Боковым зрением вижу, как он прижался лицом к боковому стеклу, пытается хоть что-то внизу разглядеть. Интересно ему, любопытно. Пусть смотрит, ему до цели всё равно нечего делать. Лучше так, чем любопытство своё вопросами тешить и меня от дела отвлекать. Ну не до разговоров сейчас. Навигации инструментальной нет, компас простейший не в счёт, машина вычислительная вообще не скоро появится, так что счисление пути приходится выполнять ручками, часы с секундомером мне в помощь, а все расчёты делать или на бумажке, или в уме. Лучше, конечно, в уме, оно и быстрее, и лишнего хлама в кабине меньше. Да и за точность расчётов ручаюсь, они меня ещё ни разу не подводили.

На левой коленке карта лежит, привычно сложенная раскладушкой вдоль предстоящего нам маршрута. Чтобы не сваливалась под ноги, резинкой прихвачена. На правом колене планшет с карандашиком простым, для записей. Примитивная подделка под авиационный, но тем не менее, на нём хотя бы можно маршрут расписать. Так, на всякий случай. Больно местность тут сложная, заковыристая, заблудиться в этих горах с непривычки нечего делать. Пока ни картой, ни планшетом воспользоваться не могу по причине темноты, но оно и не нужно. Прибираю обороты до номинала. Это я так для себя этот режим работы мотора называю, на самом же деле просто сделал их меньше, и всё. Больше на слух ориентируюсь и на опыт, на ходу же инструкцию по лётной и технической эксплуатации самолёта составляю.

Летим вдоль долины, придерживаемся курса и потихоньку высоту набираем. Наберём, тогда и посветлее будет. Как раз время для разворота на новый курс и подойдёт. Сверюсь с картой, уточню место, и только тогда буду крутить в нужном направлении. И только так, постоянно сверяя карту с местностью можно летать в нынешних условиях. Потом проще будет, когда полетаю над этими горами и немного пообвыкнусь. Они ведь все разные, хребты эти и вершины. Просто к ним присматриваться нужно внимательно, присматриваться, определять и запоминать характерные отличия. Потом всё это будет делаться автоматически, без заострения внимания.

Чем выше забираемся, тем становится светлее. Ну как светлее? Карту читать нельзя ещё, но я её хоть на коленке вижу. Подождём ещё, благо время позволяет. Тарахтим дальше по долине.

Чем меньше остаётся времени до поворота, тем сильнее нервничаю. Темно ещё. То ли не угадали с рассветом, то ли с расчётами немного ошибся. И вставать в круг над долиной нет никакого желания, баки у нас не бездонные, топливо нужно экономить. Эх, вертикальная маловата, добавить, что ли? Добавляю обороты, так, немного, на полпальца, расход увеличивается, но и вертикальная, соответственно, тоже. Я же и ручку на себя слегка поддёрнул, чтобы увеличение поступающей скорости вертикальной составляющей компенсировать.

О, совсем другое дело! Вот она, граница между ночью и днём, чёткая полоса, которую прекрасно видно на ближайшем к самолёту горном склоне. Пересекаем эту невидимую линию и сразу будто кто-то щёлкает выключателем. Становится светло, приходится прищуриваться, чтобы глаза привыкли к новым условиям. И держать режим, не дёргаться — летим-то сейчас вслепую, наощупь в самом буквальном смысле.

Проморгался, первым делом показания приборов считал, потом карту с местностью сличил, взгляд на часы бросил, пройденное время засёк. Потом на планшет наколенный глянул, сверился с предварительными расчётами маршрута. Вот он, перевал, наша точка разворота на новую линию пути, впереди слева находится. И с картой совпадает. Осталось только чуть повыше забраться. Я же через него собираюсь перелететь, а не проехать…

Дальше становится проще. Летим почти перпендикулярно хребтам и пересекаем одну долину, за ней другую. И ещё одну, и ещё. Остаётся считать эти долины, чтобы не ошибиться. Так-то мне на Пяндж выйти нужно, но здесь этих речек столько, что попробуй навскидку отличить одну от другой, не получится. С высоты они все одинаковые, пока не привыкну.

К месту припомнилась постановка задачи генералом Ионовым, особенно тот момент, когда он начал местные названия перечислять, все эти перевалы, вершины и районы называть. Послушал-послушал и взмолился:

— Ваше превосходительство, можно помедленнее, я записывать не успеваю…

Ну а как ещё? Попробуй вот так сходу запомнить все эти названия — Рушан, Шугнан и Вахан. О, Бадахшан! А ещё хребты Сарыкольский и Кухибаланд, озеро Зоркуль, река Бартанг и Шанджанский отряд. Это то, что запомнил, а сколько ещё записал, страницы не хватило. Ничего, лишь бы мне цель на карте намечали, и достаточно для работы. Всё равно по большому счёту в небе все эти названия не более чем определённая географическая точка на земле.

А вот и наша долина. Здесь уже светло, а там, внизу, предрассветная темень. Солнышко всё выше и выше, ещё немного и всю долину до последнего камешка осветит. Как раз долетим до цели…

С местом определился, в нужную долину вышел согласно расчёта, не просчитался и не ошибся. Ну и не заблудился, что особенно радует. Всё-таки ночью лечу, да ещё и район незнакомый. Теперь осталось ждать и лететь. Ждать и лететь дальше. До цели. Солнце за спиной поднимается всё выше и выше, тёмная пелена сползает с горных склонов, прямо на глазах уходит вниз, безуспешно прячется на дне долины. Стараюсь держаться ближе к левому краю долины, там склоны всё ещё в тени прячутся. Ну и я этим воспользуюсь, так нас снизу вообще никто не разглядит.

Появился отчётливый запах гари в кабине. В первый момент забеспокоился, задёргался, но потом сообразил — дым попадает в кабину снаружи. Пригляделся — далеко впереди кишлак догорает. Подробности пока не разглядеть, открытого огня не видно, но дымит отчётливо. Изотов тут же засуетился, фотоаппарат к съёмке готовить принялся. Ну и правильно, потом некогда будет.

Напротив разграбленного и сожжённого кишлака, на левом берегу реки наша цель. Думал, нам их искать придётся, а они далеко не ушли, пересекли Пяндж и тут же остановились на ночлег, расположились нагло, на виду. Ничего не боятся, привыкли к безнаказанности. Даже серо-белый квадратик палатки там разглядел. А вот это то, что нужно! По палатке и буду прицеливаться в первую очередь.

Сразу пересчитал рубеж начала снижения по этой палатке, но так, больше для самоуспокоения это проделал. Чтобы себя чем-то занять.

Ладони в перчатках немного вспотели. При всём своём прежнем опыте я всё-таки волнуюсь, так получается. Но это и не удивительно, первое бомбометание у меня в этой действительности, как-никак. Да и вообще первое, здесь ещё никто ничего подобного не выполнял. Ошибиться никак нельзя. Значит, не ошибусь. Условия идеальные, противодействия никакого не ожидается. Да и какое может быть противодействие, если с подобным никто никогда не сталкивался. Даже если и увидят снижающийся самолёт, то вряд ли сообразят, что это и с какой целью эта штука к ним направляется…

Подходим к точке расчётного начала снижения. Пора! Ещё немного, и будет ясно, не зря ли мы сюда летели? Достаточно ли эффективно на практике всё то, что я в теории государю доказывал?

Прибираю обороты, мотор тут же отзывается на движение РУДа, вздыхает и послушно притихает. Еле слышно рокочет выхлоп за бортом и даже становится слышно, как шуршит воздух в расчалках. Жду, когда скорость упадёт до семидесяти пяти по прибору, и только тогда плавным движением кисти отдаю ручку от себя. Немного, лишь бы перевести самолёт в пологое снижение. И дальше просто слежу за скоростью, чтобы она так и оставалась на этой отметке. Начнёт расти, уменьшу уголок планирования, упадёт — увеличу угол. Всё просто.

Впереди внизу всё спокойно, нас не услышали и тревогу не подняли. Сейчас, когда подлетели ближе, стало понятно — внизу не один лагерь, а два. Второй из угнанных из кишлака жителей. Пленников. Хорошо, что он чуть в стороне от главного располагается. Опасно всё равно, можем кого-то из них зацепить.

Изотову точно такая же мысль в голову пришла. Переглядываемся с ним, какое-то короткое мгновение смотрим друг на друга и… Продолжаю снижаться на цель. Нужно постараться положить бомбы точнее, вот и всё. А полковник поднимает камеру, щёлкает затвором фотоаппарата…

Скользим по косой от склона, выходим из тени под солнечные лучи. Классический заход на цель со стороны солнца. Попробуй нас разгляди в таких условиях. Да и некому пока разглядывать, спят все внизу.

Взгляд в прицел, поправка в курс, всё внимание на палатку. Остальное фиксируется мельком, но не менее отчётливо. Отмечаю чуть дымящие походные костры, спящих вповалку вокруг них бандитов. Даже дремлющих у костра караульных сумел засечь. Почему-то думал, что бандитов здесь будет много больше. На самом деле оказалось не так. Громкое название «отряд» включает в себя от силы человек тридцать боевиков. Точно сосчитать не получается, они там вповалку спят, но не думаю, что сильно ошибся.

— Приготовились! — командую.

И тут же ловлю на себе взгляд Изотова. Занервничал полковник, заволновался. Ничего, осталось совсем немного потерпеть. Ещё немного, ещё чуть-чуть и цель, наконец-то, вплывает в перекрестие прицела… Пора!

— Сброс! — рявкаю в голос и рву рычаг сброса на себя. Краем глаза контролирую напарника, чтобы не зевнул.

Самолёт вздрагивает, вспухает. РУД вперёд, до максимала, и сразу же вверх, в сторону реки. Мокрая от пота спина леденеет, замирает в ожидании разрывов. Лишь бы всё сработало, как надо! Эти несколько секунд словно резиновые, тянутся и тянутся. Вот уже и реку проскочили, уже дымящий кишлак под нами, а внизу тихо. Неужели не сработало?

Удерживаю себя от желания развернуться на обратный курс, продолжаю уходить в сторону от реки и правильно делаю. Бахает там так, что мы с Изотовым вздрагиваем. Через пару секунд всё-таки разворачиваюсь, уже на прямой перевожу машину в горизонтальный полёт и прибираю обороты. Достаточно пока высоты. Иду прямо на дымы, а дымит там хорошо. Ищу взглядом палатку и ожидаемо ничего не нахожу. Похоже, хорошо мы попали! Места разрывов мне хорошо видно, разброс есть, но это и хорошо. Главное, что по центру главного лагеря угодили. О! Какое-то шевеление между воронками вижу! Сейчас ещё немного отрихтуем картинку, сбросим туда же бомбы из боковых карманов…

Глава 2

Высоту не стал набирать, из опыта первого сброса уже понятно, что успеваем уходить из радиуса поражения ударной волной и от разлёта осколков. Прятаться в тени? Ну какая на освещённой стороне долины тень? Никакая. И солнце светит в левый борт, им не прикроешься. О втором лагере стараюсь не думать. Бомбы я постарался положить точно в цель, а долетят ли осколки до пленников… Не должны… И сейчас постараюсь точно отбомбиться…

Иду чётко на разгромленный лагерь, на то самое шевеление. Ещё к боковому окошку наклониться успел, оно оттаивать начало, на бомбы в бортовых карманах глянул, не примёрзли ли? Ничего критичного в глаза не бросилось, значит, всё хорошо. Сейчас и проверю. В крайнем случае открою дверку и рукой в следующем заходе сброшу. Изотов шею вытянул, заглядывает вперёд, пытается что-то разглядеть. Похоже, нам с ним одновременно пришла в головы одна и та же мысль — как там угнанные из кишлака жители? Не зацепило ли их?

— Полковник, вы готовы? — поворачиваю голову и вижу, что Изотову сейчас точно не до бомбометания. Теперь он к фотокамере прилип, прямо через стекло снимает картинку под нами. Приходится повысить голос. — Господин полковник!

— Что? — Константин Романович с явным сожалением отрывается от камеры и оглядывается на меня.

Да, тут я сам виноват, обмишурился с командой. Придётся исправляться. Показываю рукой на бортовой рычаг сброса с его стороны:

— Приготовиться к сбросу! — вдобавок демонстративно свою левую накладываю на точно такой же, расположенный у меня под боком. Вижу, что увидел, понял, пришёл в себя, соображать начал. Поэтому уточняю. — Двадцать секунд до цели.

Два этих рычага друг за другом расположены на вертикальной боковой панели кабины. Ошибиться можно, конечно, но для этого постараться нужно. Или все наставления забыть. Они же разные по размеру. Основной, тот, что для подвесок, длинный и массивный. А второй, для карманов, небольшой. Потому что тросики здесь короткие, усилия для открытия замков требуется прикладывать небольшие. Физика…

Что такое эти два десятка мгновений? Проверить, не сбились ли с боевого курса и ещё раз на глазок прикинуть рубеж сброса. Бомбить буду с горизонтального полёта, без снижения и пикирования. С такой высоты и на столь малой скорости совершенно уверен, что положу бомбы прямо в цель.

— Сброс! — дёргаю рычаг, а сам в это время слежу за полковником, не прозевает ли? Нет, отработал чётко, молодец.

Ухожу по прямой в сторону горного склона, пережидаю разрывы и только потом кручу левый разворот на девяносто градусов по компасу. А если по-простому, то иду параллельно горным склонам обратным маршрутом. Раз уж мы здесь, то почему бы не проверить кое-что? Заодно и в разгромленном лагере успокоятся, решат, что мы улетели. Если, конечно, кто-то там сумел уцелеть. Не увидят нас и начнут шевелиться. Тут-то мы их и подловим.

Боковым зрением вижу обращённый в мою сторону удивлённый взгляд полковника, вздыхаю и объясняю свой манёвр:

— Пролетим немного и посмотрим, где там наша кавалерия?

Константин Романович удовлетворённо кивает и отворачивается, смотрит в окошко. Лучше бы вперёд смотрел. Два моих острых глаза хорошо, но, мало ли, просмотрю, не замечу?

Пять минут полёта, десять, пятнадцать. И никого. Изотов уже извертелся в своём кресле, скоро в парашюте дыру протрёт. Понимаю, ещё минута, и буду разворачиваться. Нужно же посмотреть на результаты нашей работы. А ему ещё и запечатлеть их на плёнку для отчёта. Потому и нервничает, оттого и ёрзает.

Всё, пора разворачиваться. Больше двадцати пяти километров пролетели по долине и никого внизу не увидели. Запропали куда-то наши казаки, не успели к назначенному времени. Жаль, некому будет собрать трофеи…

Начинаю разворачиваться на обратный курс, и в этот момент Изотов вытягивает руку:

— Да вон же они!

Возвращаюсь на прежний курс, вглядываюсь вперёд. Понятно, почему я их не увидел. В этот раз солнце со мной сыграло шутку. Лобовое стекло бликует и слепит глаза, вот я неосознанно и старюсь смотреть немного в сторону.

Проходим над отрядом, покачиваю крыльями. Разворачиваюсь, всадники под нами останавливаются, задирают головы, машут руками. Лучше бы поторапливались.

Подходим к разгромленному лагерю.

— Ниже, Николай Дмитриевич, — наклоняется ко мне Изотов. — Ниже! Я снимать буду.

Ниже, так ниже, мне не трудно. Стрельбы не опасаюсь, некому уже там стрелять. И потому почти безбоязненно встаю над лагерем в правый вираж. Ну, чтобы полковнику легче фотографировать было. И правильно делаю, потому что в ответ получаю одобряющий жест в виде отставленного вверх большого пальца левой руки.

Ну и сам периодически от управления отвлекаюсь, бросаю быстрый взгляд в левую форточку, пытаюсь рассмотреть картинку на земле. А что там смотреть? Воронки, если только. Да они уже и дымить перестали. Но любопытно всё равно, поэтому и смотрю. И за беглецами наблюдаю, вон как они шустро к мосту перемещаются. Эй, стойте! Куда к нашим трофеям помчались?

— Николай Дмитриевич, — обернулся Изотов и неожиданно очень строгим взглядом большого начальника посмотрел на меня.

Ох, не нравится мне этот взгляд. Не напарника я сейчас перед собой вижу, не подчинённого мне помощника, а жандарма, облечённого властью. Полковника! И что-то мне кажется, что сейчас услышу нечто неприятное для себя…

— Да, Константин Романович? — старательно делаю вид, что чрезвычайно занят управлением самолёта.

— Нам срочно нужно опуститься на землю! — строгим безапелляционным тоном заявляет Изотов.

— Что? — даже несколько растерялся в первый момент. Подумал, что ослышался. — Повторите, что-то я не понял, Наверное, не расслышал вас.

— Нужно опуститься вниз, на землю, — полковник не спускает с меня строгого взгляда, и я понимаю, что он говорит всё это на полном серьёзе.

— Вы шутите, Константин Романович? — пытаюсь достучаться до его разума. — Вы вниз гляньте, там же сплошные камни! Разобьёмся!

— Не имеет значения, — тем же тоном отрезает Изотов. — И это не просьба, это приказ.

Смотрю на него, потом вниз, через боковое окошко, снова на Изотова.

— Палатку видите? — сжалился надо мной полковник и попытался объяснить причину своего приказа.

Перекладываю самолёт в левый крен, виражу над разбитым лагерем, всматриваюсь в разгромленный лагерь и сразу нахожу взглядом искомое. А что её искать, эту палатку, если я отлично помню, где она находилась.

— И что?

— А тело рядом с ней наблюдаете?

— Наблюдаю, — коротко отвечаю. Вон оно в чём дело, сразу всё становится яснее ясного…

Вот теперь понимаю просьбу Изотова. Тело внизу своей одеждой сильно отличается от остальных убитых. Английскую военную форму невозможно не узнать. Это и есть те самые доказательства, которые мы и должны были найти.

Но и садиться сюда самое натуральное самоубийство. Тут же не земля, а сплошной камень. Булыжник на булыжнике сидит и булыжником погоняет. Здесь площадку для приземления несколько дней расчищать нужно. Нужно осмотреться…

Изотов же продолжает объяснять:

— Там могут быть карты, дневники и записи. Необходимо срочно осмотреть палатку и тело. Иначе освободившееся местное население всё там уничтожит в порыве слепой ярости!

— Так скоро казаки подойдут, они и осмотрят, — этот вариант сам собой с языка слетает. Очень уж не хочется мне на эти камни садиться. Но уже шарю глазами по долине, прикидываю, куда можно машину приткнуть.

— Я должен лично всё осмотреть, — снисходительно поясняет Изотов. И добавляет. — Опускайтесь на землю. Это приказ.

— Опускайтесь на землю, — бурчу вполголоса. — Что мы, на парашюте, что ли?

Но бурчу так, ради проформы, внутри себя уже согласился с полковником. Казаки могут подобрать бумаги, если они там, конечно, есть. А могут и пропустить. Подобной задачи им не ставилось, это я точно знаю. Они трофейщики знатные, тут не поспоришь, но с профессионалом не сравнятся. А ведь иная бумажка всего моего самолёта может стоить! Придётся садиться.

Стоило только согласиться с полковником и принять решение идти на посадку, как отступили прочь все волнения и переживания за технику. Надо, значит, надо. И весь разговор. Если что, останусь на месте, а казаки мне запасные части привезут. Ищу подходящую площадку, и пока ничего приемлемого не нахожу. Внизу сплошь камни и камни. Даже отмелей на реке нет подходящих. Погоди-ка, а кишлак же неподалёку был? Должна же быть там хоть какая-то дорога? Или тропа?

Секунды, и я кружу над саклями. Больших дымов уже нет, всё, что могло сгореть, сгорело, курятся кое-где пепелища сизым дымком, но обзору не мешают.

Самолёт то и дело сильно потряхивает на поднимающихся снизу потоках горячего воздуха. Кидает из стороны в сторону, так и норовит завалить машину на крыло. Похоже, смерть здесь не насытилась или вошла в охотку и хочет собрать дополнительные жертвы.

— Ступай на тот берег, там поживись, — бурчу сквозь крепко стиснутые зубы и ловлю на себе удивлённый взгляд полковника.

Ничего объяснять не собираюсь, просто делаю вид, что не заметил вопроса в его глазах.

Всматриваюсь вниз — и здесь отсутствуют подходящие варианты. Тропа-то есть, но не про нашу честь. Выравниваю машину, иду прямо над ней и вижу — внизу вообще нет ровных и прямых участков. И узкая она, от стены до стены руками дотянуться можно. Да ещё вся в естественных ступенях. А сколько убитых лежит внизу, куда не глянь, а везде тела и тела. Редко где копошатся оставшиеся в живых, но их настолько мало, что по пальцам двух рук пересчитать можно. Видят нас, задирают головы и замирают. Никто рукой не взмахнул, просто стоят безжизненными столбиками и смотрят.

Всё, дальше по прямой лететь нельзя, дальше склон начинается. Выполняю разворот на сто восемьдесят градусов буквально «на пятке». Вниз больше не смотрю, тягостное там зрелище. Уничтоженный лагерь по сравнению с этим кишлаком райское место.

Зато отсюда хорошо вижу противоположный край долины там, за разгромленным лагерем и правее его метров триста. И заинтересовали меня покрытые травой и низкорослыми деревцами зелёные террасы над речкой. Поток там круто изгибается, уходит влево за эти террасы. А ещё русло разделяется, даже несколько небольших островков имеется. Небольшой правый крен, и самолёт послушно подворачивает на новый курс. Сейчас гляну, может быть, там найдётся что-то подходящее для площадки приземления?

Снижаюсь, прибираю обороты, лечу на минимальной скорости. Да какое там лечу! Скорее, парашютирую. Расстояние плёвое, если снижаться по-нормальному, то точно промахнусь и пройду мимо. Поэтому только так — газ на себя до упора, гашу скорость и отдаю ручку от себя. Аппарат клюёт носом, тут же его поддёргиваю и отпускаю, поддёргиваю и отпускаю.

Основная часть бывших пленников уже успела перебраться по мосточку на правый берег реки, нам навстречу попадаются жалкие единицы запоздавших. Они пугаются низко летящего самолёта, падают на землю, закрывают головы руками. И правильно делают…

Метрах на десяти добавляю обороты и перевожу машину в горизонтальный полёт. И внимательно всматриваюсь вниз. Острова точно не подойдут, а вот нижняя терраса…

Есть небольшой пятачок травы на склоне, есть! И трава зелёная не по-осеннему. Здесь зима только наверху, в горах, а в долинах ещё лето, тепло, температура воздуха далеко за плюс двадцать, не сравнить с нашим промозглым Северо-Западом. Так что нечего удивляться наличию зелени, не первый день в Туркестане нахожусь.

Ну что? Рискнём? Повторим знаменитую пайперовскую посадку на ограниченную площадку? Сколько там пробег был? Метр? Аэродинамика моего самолёта ничем не хуже американской машины, а скорости ещё меньше. И держится мой самолёт в воздухе тоже отлично. Насчёт метра не обещаю, но посадка на склон, поэтому в десятку постараюсь уложиться.

И переусердствовать нельзя, потому что чем меньше скорость, тем круче угол атаки и сильнее перегрузка на посадке. Ну и в довершение шасси у моего самолёта слабее, это да. Так что есть хорошая вероятность его подломить. Я, конечно, всеми силами постараюсь этого избежать, но приготовиться к худшему не помешает. Что ещё плохого имею? Да главное — моторчик больно дохлый. Но тут уж какой есть, выбирать мне было не из чего. И так самый лучший использовал. А хорошее-то хоть есть? Конечно — на посадку мощность мотора никак не влияет.

Вопрос в другом — взлететь-то потом смогу? Делаю ещё один проход над площадкой, самым внимательнейшим образом осматриваю её. Понятно, что всего увидеть не смогу, просто не получится, но и уже замеченного достаточно, чтобы сделать предварительные выводы. Остальные будем делать после посадки. Опять же, подойдёт отряд, и казаки помогут расчистить площадку от камней для взлёта. В общем, решение принято, буду садиться. Короткий взгляд на слабо дымящий кишлак для уточнения ветра. Ну хоть здесь повезло, ни дуновения. Осталось Изотова проинструктировать:

— Константин Романович, — окликаю полковника, а сам от пилотирования не отрываюсь. Потому что высота небольшая, нельзя отвлекаться. А то… Нет, подобное лучше вслух не произносить, да и вообще о таком не думать.

— Да? — всем телом поворачивается в мою сторону Изотов.

А ведь нервничает жандарм, сильно нервничает. Пусть и старается вида не показывать, а бледность и выступившие на лбу капельки пота никуда не спрячешь.

— Сейчас сидите прямо, никуда не дёргаетесь, не наклоняетесь, вопросами меня не отвлекаете. Это понятно?

— Понятно, — коротко отвечает Константин Романович.

И только так, как бы смешно это не звучало. Самолёт у нас лёгкий, скорости сейчас будут минимальные, любое движение в сторону может нарушить шаткое равновесие и, как следствие, создать кренящий момент.

— Как только коснёмся земли, тут же расстёгиваете ремни и выскакиваете наружу. В быстром темпе начинаете таскать камни и укладывать их под колёса. Чтобы самолёт назад по склону не скатился и не упал в реку, — продолжаю инструктаж. — Вам ясно?

— Так точно! — отрапортовал полковник и выпрямился. И замер оловянным солдатиком.

Вот так! Вроде бы осознал.

— Ну и хорошо, — кивнул головой. Уверен, что Изотов заметил мой одобрительный жест.

Далеко не ухожу, незачем время тянуть и топливо тратить. Разворачиваюсь над рекой, сразу занимаю посадочный курс с расчётом произвести посадку в самом начале терраски. Здесь, на краю довольно-таки крутого обрывчика, камней меньше, они все вниз скатились. И растительности почти нет, она тоже чуть выше. Я потому-то сразу внимания на эту площадку и не обратил, что её почти невозможно заметить. Узкая полоска вдоль обрыва, да и то одно крыло над ним окажется. Ничего, и не из таких передряг выбирались!

Высота всё та же — десять метров. Иду в горизонте на минимальной скорости, самолёт становится валким, приходится энергично работать ручкой управления, чтобы держать его ровно.

Пора! Малый газ, скорость ещё больше падает, вот-вот свалимся на крыло. За мгновение до этого отдаю ручку от себя и начинаю снижаться. Высота быстро уменьшается. В паре метров от земли гашу вертикальную, увеличиваю тангаж и добавляю обороты мотору. Чтобы удержать машину и не свалиться.

Нос задирается вверх, площадку вовсе не вижу, близость земли контролирую боковым зрением. И стараюсь идти без кренов. Горизонта здесь нет, поэтому больше полагаюсь на опыт.

Казалось бы, что такое два метра высоты для любой летающей техники? Пустяк? Вовсе нет. Даже с десяти сантиметров можно грохнуть аппарат так, что потом замучаешься его восстанавливать. Так что дальше придётся попотеть.

Прибираю обороты — скорость падает, самолёт проседает. Слишком быстро он снижается? Значит, ручку на себя. Но, не перетянуть. Медленно подходит к земле? Это тоже плохо, скорость быстро уменьшается, сопротивление-то сейчас ого-го какое.

Вот таким образом и приходится работать, прибирая или добавляя на комариный хобот обороты мотора, работая ручкой на пикирование или кабрирование. Нет, неточно выразился. Какое ещё пикирование при такой посадке? Только кабрирование. Просто изменяю положительный угол тангажа, так скажу. Оно вернее будет. Делаю его чуть больше или чуть меньше, только и всего.

Ага, без опыта попробуй повторить. Захочешь, и ничего не выйдет, сложное это дело. Это не джойстиком под контролем вычислителя пилотировать…

И про хвост нельзя забывать ни в коем случае! А то приложишься в забывчивости о землю хвостовой балкой. И настанет кирдык. Самолёту уж точно. Потому что после такого носовая часть со всего маху просто рухнет на землю. Последствия нетрудно себе представить.

Перед самым касанием убрал обороты и дёрнул ручку на себя, тем самым окончательно погасил поступающую и почти окончательно вертикальную скорости. Ручку сунул вправо, педаль тиснул влево, чтобы параллельно склону оказаться, а высоты уже оставалось буквально сантиметр. Ну или чуть меньше. Но никак не больше, это точно. Ещё успел крепко зубы сжать, чтобы язык не прикусить. А справа обрыв! И беснующийся на камнях бурный поток воды…

И всё равно касание получилось очень жестким. Ну и что, что самолёт у меня пустой? Плюхнулись так, что стойки жалобно скрежетнули деформируемым металлом. Хорошо, что не дзинькнули лопнувшим железом. Подобный звук означал бы полную катастрофу. Или это дерево в местах крепления жалобно взвыло от такой нагрузки?

Сразу же после касания вернул ручку и педали в нейтральное положение. Подпрыгнули… Невысоко. И сразу же тяжело плюхнулись. Тут же левую педаль вперёд, самолёт послушно задирает нос вверх, параллельно пологому склону, и останавливается. Почти…

Мотор на оборотах малого газа работает, винт гонит поток плотного воздуха назад и только это спасает машину от сползания в обрыв. Тем не менее, вроде бы как начинаем еле заметно двигаться в обратном направлении. Всё-таки сползаем! Я рву замок привязных ремней и тороплю полковника:

— На выход!

— Сейчас, сейчас, — суетится Изотов и никак не может открыть замок двери. — Чёрт, чёрт! Есть!

Константин Романович самым буквальным образом вываливается наружу и пропадает из поля моего зрения. Я выпрыгиваю следом за ним, задержавшись буквально на мгновение. А мотор пусть продолжает работать, ничего с ним не случится.

Оцениваю результаты посадки и целостность планера, оглядываюсь в поисках камней…

Только что их было очень много и вдруг все куда-то исчезли!

Бах! Это Изотов бухает первым камнем прямо по ободу. Чертыхается и тут же перекидывает тяжёлую каменюку под колесо. Самолёт тихонько вздрагивает, стойки шасси вздыхают, скрипят, вращение колёс останавливается…

Но, тут же одно из них приходит в движение. Самолёт тормозит одним колесом, а второе начинает медленно прокручиваться и медленно-медленно разворачивает аппарат.

— Ещё камни нужны! — поторапливаю замершего, было, полковника, и наконец-то вижу подходящий булыжник буквально у себя под ногами. Где были мои глаза⁈

Выдираю его из земли, нещадно ломая ногти, пихаю под свободное колесо. И тут же бегу к следующему. Чем больше камней уложим под колёса, тем надёжнее будет. Ну и убирать нам потом меньше…

Глава 3

Дутики обложили солидной горкой, чтобы наверняка, чтобы колёса не перепрыгнули через камни. Заключительную точку в этом нелёгком и грязном деле поставил Константин Романович — принёс плоский тяжёлый осколок и заблокировал им хвостовой костыль. Китель на животе измазал, покраснел от нагрузки, как помидор, но справился. Выпрямился, устало выдохнул, с хрипом и свистом в груди, осмотрелся и не нашёл, на что можно присесть. Облокотился осторожно и аккуратно на стрингер фюзеляжа, чтобы обшивку тканевую не продавить, тыльной стороной кисти смахнул пот со лба и устало произнёс:

— Надеюсь, теперь уже точно никуда не скатится.

— Надеюсь, — почти всю его фразу больше по движениям губ угадал, чем услышал.

Мотор-то продолжает рокотать выхлопом, винт так и шелестит, режет прозрачный горный воздух. Занырнул в кабину, чтобы перекрыть топливный кран и зажигание выключить.

Щёлк, и винт послушно замирает. По инерции сделал пару оборотов, не больше. Компрессия пока хорошая, поэтому и выбег минимальный. Свободного вращения у нас нет, не та конструкция.

По ушам тишина ударила. В первый момент даже как-то растерялся, почему так тихо. Но услышал грохот воды по камням и успокоился. Просто слух привык к монотонному рёву мотора и не сразу переключился.

Вылез из кабины, посмотрел в спину убегающему к дымящемуся лагерю полковнику. Посмотрел в ту сторону, откуда к нам должно подкрепление подойти, закономерно никого не увидел. Потому что солнце прямо в глаза светит, слепит, пришлось ладонь козырьком ко лбу приставлять. Но и это не помогло.

Ну, нет и нет, подойдут, никуда не денутся. Упёрся ладонью в борт, покачал самолёт. Стоит крепко, даже не шевельнулся. Наклонился, осмотрел стойки — как там раньше было? Визуальным осмотром установлено отсутствие сколов и трещин металла? Да, вроде бы так и есть. Ну вот почему-то захотелось казённым языком технических формулировок хоть немного вернуть ту мою прежнюю жизнь. Скажу честно, получилось так себе. Скорее грустно, чем весело. Настроение точно не поднялось

Ещё раз осмотрел стойки, центроплан, покачал туда-сюда крылья. Всё нормально вроде бы как. А вот стойки ушли. Просели. То есть, всё-таки деформировались. Но винт землю не цепляет, значит, взлететь сможем, и это сейчас самое главное.

Ещё раз посмотрел на восход, потом на копошащегося у скомканной палатки полковника. Перевёл взгляд на разгромленный лагерь бандитов, на продолжающий дымить на той стороне реки кишлак, хмыкнул и полез в нагрудный карман.

Пистолет привычно лёг в ладонь. Тёплый металл нагрелся, ластится, словно котёнок, только что не мурчит. Дослал патрон, поставил на предохранитель. Ещё раз оглянулся по сторонам, никого. А слышать я никого за рёвом воды не слышу.

Так, на улице не жарко, раздеваться не буду, так в куртке и пойду. Шарфик со шлемом только в кабину закину…

Обошёл вокруг самолёта, на ходу осмотрел фюзеляж, крылья, оперение. Мало ли осколком достало? Обрадовался, когда ни одной пробоины не увидел. Через распахнутую настежь правую дверку вытащил камеру, повесил её на плечо. Прикрыл дверцу. Вроде бы всё вокруг спокойно.

Убирать пистолет обратно в карман не стал, так и пошёл с ним в руке вслед за Изотовым. Прикрою его на всякий случай. Потом ещё обязательно нужно будет место бомбардировки осмотреть, контроль произвести. Мало ли? Изотов обо всём в своём служебном рвении забыл, об опасности тоже. Понимаю его, про фотоаппарат напомню. Нужно же будет итоги моей работы продемонстрировать государю?

Чтобы спуститься с терраски, пришлось какое-то расстояние пройти вверх, параллельно течению реки. И только потом спрыгнуть на крупную осыпь, чтобы пойти к мосточку. Понимаю, что осыпь дело опасное, но здесь она небольшая, а ногу подвернуть я не боюсь. У меня и обувь подходящая для походов по таким вот горам, и физическая подготовка с растяжкой в норме. Да и ловкости достаточно….

Прыгнул на камни, взмахнул руками, стараясь не свалиться и удержать равновесие, камни под ногами поехали вниз по склону, ну и я с ними. Недолго скользил, всего-то метра полтора, но от хулиганства своего удовольствие получил неимоверное. На ходу ещё перескочить удалось с мелких на более крупные. На них, как на доске, прокатился. А хорошо быть молодым…

Вылезшие погреться на солнышке ящерки юрким веером прыснули в стороны и скрылись из глаз. Уже оклемались после устроенного мною шума. Вот уж кого не хотел обидеть, так это зверьё бессловесное и ни в чём невиноватое.

И птицы в небе появились, закружились вдалеке, в сторону разорённого кишлака постепенно смещаются, чуют поживу.

Шёл к мостику и головой крутил. Старался и местность нас окружающую, и особенно разбитый лагерь из поля зрения не выпускать. Специально пока не присматривался, всё равно далековато, но оно как-то само у меня выходило, его на контроле держать. А там и полковник своей широкой спиной в поле зрения попадал. Ну и на кишлак ещё быстрые взгляды бросал. Интересно же, вот так, чтобы рядом быть, ни разу не случалось. Да и опаска некоторая, честно говорю, присутствует. Кто их знает, этих горцев? Мало ли что у них может быть на уме после подобного? Пальнут из-за дувала, и всё. Или толпой накинутся на белого человека, и тоже… Всё…

Несмотря на оглушающий грохот воды в реке, со стороны кишлака то и дело пронзительный женский вой пробивается. Понятно, вон сколько там убитых я сверху наблюдал.

Тошнотворные запахи дерьма и крови почуял задолго до приближения к разгромленному лагерю боевиков. Прикрывать нос рукавом или платком не стал, привыкать нужно. На войне всё-таки.

Иду дальше, головой по сторонам кручу. До мостика шагов сорок не дошёл, на еле заметной натоптанной развилке повернул налево, пошёл вдоль реки. Ещё немного, и до разбитого лагеря дойду, посмотрю, удалось ли хоть что-то Изотову обнаружить. Впрочем, уже вижу, что он на одном месте долго сидит, ещё и бумаги какие-то в руках держит. Значит, повезло полковнику.

На обычном с виду камне, как на ледышке, неожиданно поскользнулся, нога почему-то съехала. Упасть не упал, но равновесие с трудом удержал, пришлось извернуться и руками взмахнуть. Хорошо ещё, что пистолет не выпустил, а то улетел бы куда-нибудь, ищи его потом. Но свободной рукой пришлось в землю упереться.

А там, прямо перед глазами, фрагмент плоти… Обрывок кишок. В серой грязи под цвет местного камня, внешне неотличимый от мелких камушков. Так бы и не заметил, если бы он не попал мне под подошву и капли сукровицы из него не выступили.

Отшатнулся, выпрямился, сглотнул скопившуюся во рту тягучую горькую слюну. Желудок никуда не прыгнул, и не такое видеть доводилось, но зрелище всё равно нехорошее. Отвернулся, глянул по сторонам, уже понимая, на что нужно обращать внимание. И ещё раз сглотнул слюну — много тут подобных фрагментов, много. И пистолет можно убрать, уже некому тут контроль проводить.

Так и пошёл дальше, тщательно выбирая место, на которое можно поставить ногу. Нет у меня желания по человеческому мясу ходить. Пусть даже это мясо наших врагов…

Обогнул неглубокие воронки — в каменистом твёрдом грунте ямки совсем невпечатляющие. Зато наверняка осколков от камней было море, вон как взрывной волной это место вылизало, хоть взлетай с него.

— Камеру забыли, Константин Романович, — не стал пугать увлечённого записями Изотова, окликнул его на подходе.

Прошёл мимо изорванной в клочья палатки. Или не палатки, а подложки. Саму палатку взрывная волна не пощадила. А все вещи, что лежали под этой войлочной подложкой, уцелели, она камнями по периметру была привалена. Войлок… Защита от змей или скорпионов, наверное…

— Давайте её сюда, — протянул тот, не глядя на меня, свою грязную руку. Не хочет или не может оторваться от найденных бумаг.

— Нашли что-то ценное? — передал ему фотоаппарат. — Не зря рисковали?

Глянул мельком на залитый кровью иссечённый осколками френч. Да это же тело без конечностей… А хорошо я попал!

— Нашёл, нашёл, — отмахнулся полковник и даже глаз не поднял. — Не зря, совсем не зря! Займитесь пока чем-нибудь, Николай Дмитриевич, не отвлекайте от дела. Погуляйте минут двадцать, я как раз закончу здесь работать.

Это он так вежливо меня послал? Лишь бы не отвлекал? Отлично!

Обернулся, периферийное зрение сработало, что-то заметило, какая-то неучтённая помеха за рекой появилась. А это запоздавший отряд объявился. Как раз к мосту подъезжают, неторопливой такой трусцой. Не спешат, черти мохнатые.

Ну, моё дело сторона, я для них по службе никто. Зато у нас тут целый полковник присутствует, пусть он и разбирается с ними. А я похожу, посмотрю, послушаю…

За мост не ходил, на сгоревший кишлак я и сверху достаточно насмотрелся. А вот Изотов с сопровождением туда чуть позже наведался. И запропал надолго. Что уж там делал, не знаю, расспрашивать и проявлять любопытство по его возвращении оттуда не стал. Не моё это дело. Моё вон, на террасе стоит, крылья по сторонам раскинуло и отдыхает. Но догадаться догадался. Один только вид распухшей от бумаг командирской сумки всё объяснил. Он там показания с местных жителей снимал, так полагаю.

Казаки побродили по берегу, повздыхали, покосились в мою сторону с осуждением во взглядах. Не утерпел, спросил, почему. Больно уж любопытно стало, почему такое осуждение?

— Нехорошо, ваша светлость, казаков без добычи оставлять. Столько времени угробили на осмотр, и всё зря, ничего стоящего не нашли — отозвал меня в сторону урядник, чтобы пояснениями своими не умалять княжеское достоинство. — Неужели нельзя было как-нибудь поаккуратнее сработать? Местные говорят, это у них не первый сожжённый кишлак был на нашей стороне, поживились они тут хорошо. Добра награбленного полные хурджуны были. И где оно всё?

— Какие ещё хурджуны? — удивился и переспросил. Мысль какая-то важная промелькнула, но успел ухватить её за кончик и держу вот теперь, чтобы не улетела. А вопросом время выигрываю, чтобы разобраться с ней и додумать.

— Сумки такие перемётные, — начинает говорить казак и поглядывает при этом на меня этак немного снисходительно. — Через плечо их носят или, если большие, на лошадях или верблюдах перевозят.

— Что-то я здесь, — демонстративно оглядываюсь по сторонам. — Никаких останков лошадей не наблюдаю. Говорите, вы всё здесь осмотрели? И ничего не нашли?

Подхорунжий зависает, смотрит на меня какое-то время, потом приходит в себя, крякает и неожиданно сильно смущается. И, чтобы скрыть своё смущение, оборачивается и кричит во всю свою лужёную глотку, перекрывая голосом грохот речной воды:

— Пахомыч, лошадей ищите! Быстро!

И следом уже мне, с восхищением и явно возросшим уважением в голосе говорит:

— Ну, ваша светлость! Если найдём, то долю вашу лично отбирать буду.

— Давай для начала найдём, — говорю с самым серьёзным видом. — Нехорошо делить шкуру неубитого медведя. Удачу спугнём.

— Разрешите выполнять? — подобрался казак и неожиданно приложил руку к папахе, козырнул.

— Выполняйте, —копировать его жест не стал, у меня на голове шлема нет. А к пустой голове, как говорят, руку не прикладывают. Ну, в смысле, не к пустой, а к непокрытой. В общем, вы поняли, да?

— Ваша светлость, а позвольте вопросец задать? — обернулся и притормозил урядник. — У вас, случайно, казаков в роду не было?

— Были, — не отказываюсь. — Давно, правда.

— От это дело, — расплывается в улыбке лицо урядника. — Мы же, я же… Сразу понял, что вы нашего роду-племени, казацкого!

Лошадей не нашли. А вот место, где их прятали, всё-таки обнаружили. Далеко, правда, даже я это место сверху не видел, не долетали мы туда. Получается, кто-то из разбойников присматривал за четвероногим транспортом, услышал взрывы и от греха подальше увёл невеликий табунчик.

Упускать добычу казаки не захотели, тут же отрядили в погоню пятерых товарищей. Всех остальных припахал себе в помощь. Неужели мы с полковником будем камни из-под колёс убирать, когда вокруг столько рабочей силы? Ну и самолёт развернуть и перекатить помогут заодно. И придержат, пока мотор обороты наберёт.

Дожидаться результатов погони не стали. Мне тут вообще нечего было делать, полковнику тем более. У него трофейные ценные бумаги, о содержании которых нужно было срочно доложить кому-то. Кому именно, я не стал уточнять. В конце концов, это государственное дело, жандармские секреты, и прочее. Ещё и в это влезать? Увольте.

Пока полковник с урядником какие-то свои вопросы решали, я перемерял шагами всю террасу, прикинул варианты взлёта. Освободившегося после инструктажа казака озадачил расчисткой площадки от камней. Хорошо, что объяснять и настаивать не пришлось, одного моего слова хватило. Похоже, сегодня мой авторитет среди казаков приподнялся на две большие ступени. Одна — когда они увидели результаты бомбометания. Вторая — подсказка с лошадьми…

Казаки мудрить не стали, прошлись цепочкой по террасе, собрали да и покидали все камни в обрыв. Быстро и без хлопот.

Убрал из кабины всё лишнее, инструмент, запасные части. Даже баночки с лаком и клеем пришлось выложить.

Высокогорье, как-никак. Взлёт и посадка имеют свои особенности. Нужно учитывать низкую плотность воздуха, чуть меньшее количество кислорода. Всё это в той или иной степени влияет на длину разбега и работу мотора. Если вкратце, то тяга падает, а дистанция разбега увеличивается. Чем выше в горах находится аэродром, тем больше получаются эти значения. И повлиять я на эти факторы никак не могу. Но зато могу разгрузить самолёт, уменьшить взлётный вес, и хоть как-то компенсировать эти величины.

Так что пришлось и парашюты оставить на земле вместе с сиденьями. Своё кресло только не тронул, без него мне с управлением не справиться никак. Короче, ободрал кабину по максимуму, оставил только наружную обшивку. Да, варварство, но по-другому нам не взлететь.

Зато вес самолёта хорошо так уменьшился. Можно бы ещё и топливо слить, по расчёту его у нас чуть больше потребного, но подумал и решил не сливать.

Парашюты не бросим, казаки их привезут. А без сидения придётся обойтись. Потом что-нибудь обязательно придумаем. А пока полковнику придётся на полу кабины посидеть. Или полежать. Да, предлагал ему назад с казаками добираться, но Константин Романович отказался наотрез. Мол, документы, что удалось найти, слишком важные. Чем быстрее об их содержимом узнают в столице, тем лучше для Отечества. Вот так и сказал, и прозвучало это у него без всякого пафоса…

Удивительно, но полковник верит в меня, в мои способности и в самолёт. Убеждён, что у меня получится взлететь, и не испытывает при этом ни капли сомнения.

Совместными усилиями дружно перекатили самолёт к началу террасы, поставили у самого края. Пришлось инструктировать казаков, за что можно руками хвататься, а за что нельзя ни в коем случае. Само собой, тут же послышались шуточки, смешки. Весело хлопцам, а мне вот немного не по себе. Маловата площадка, маловата. Пусть и разбегаться будем под уклон, и обрыв за террасой имеется, но он не высокий, всего-то метров десять.

Ещё раз обошёл по кругу самолёт, тщательно осмотрел перед взлётом. В который уже раз провёл инструктаж, показал казакам, как правильно нужно будет удерживать машину. Повторил с урядником команды — на мою отмашку рукой он даёт сигнал подчинённым отпускать аппарат. Даже отрепетировали этот момент несколько раз.

Нервничаю, но это нормально. Был бы у меня мотор мощный, как у восемнадцатого пайпера, в те же девяносто пять лошадок, я бы сейчас и не парился. Взлетел бы, как и он, с трёх-четырёх метров, и всё.

Открыл подачу и подкачал топливо насосом. Оглянулся на казаков, кивнул уряднику:

— Держите!

И нырнул в кабину. Левая рука сама собой проверила положение РУДа, потянула его на себя. Установил угол зажигания на позднее. Кивнул Изотову.

— Контакт! — кричит полковник, доворачивает винт до момента начала сжатия.

— Есть контакт! — щёлкаю тумблером зажигания.

— От винта! — рывком проворачивает пропеллер Изотов и тут же отпрыгивает назад.

А хорошо, что у нас мотор новый, налетали на нём всего ничего, наработка мизерная. Схватился сразу. Ну да к этому я уже привык, сам же регулировкой занимался. С помощью Тринклера, конечно.

Пока угол зажигания менял на нормальное, Изотов уже в кабину забрался и дверкой хлопнул. Глянул на него, а он на полу распластался, одной рукой к груди командирскую сумку с документами прижимает, второй в шпангоут кабины вцепился. Бледный что-то полковник, понимает всё. Смотрел большими глазами, как я из кабины всё лишнее выкидывал.

Но пытается мне с пола улыбнуться, подбадривает. Молодец! И держится отлично, и с запуском на пять справился.

Тарахтим, прогреваемся. Заодно и топливо немного вырабатываю.

Рулями поработал, отклонения на соответствие проверил, осмотрелся по сторонам, визуальную линию разбега для себя наметил.

Буду считать, что мотор прогрел. Затягивать смысла нет, поэтому…

Поехали! РУД вперёд толкнул, мотор обрадовался, подхватился, обороты начал набирать. Изотов на полу закрестился и еле слышно молитву забормотал. Понимаю, страшно. Да и мне тоже не очень весело сейчас. Но страха уже нет, ушёл он, сдуло его воздушным потоком от винта. Сейчас у меня один путь — только вперёд.

Ручку отдаю от себя, левой рукой придерживаю РУД на упоре. Сейчас, согласно инструктажу, при отклонении руля высоты вниз казаки должны приготовиться отпустить самолёт из своих цепких лап. Цепких, потому что умудряются удерживать аппарат на месте.

Всё, пора! Отмашка в окно уряднику, самолёт вздрагивает, опускает нос и прыгает вперёд. Вот что значит полностью облегчить его перед взлётом!

Терраса ровная, скорость набираю быстро, но расстояние маленькое и вот он, обрыв прямо передо мной. Вот сейчас становится по-настоящему страшно. За обрывом пустота, чуть дальше бурливая река и острые камни долины. А мы всё разгоняемся и разгоняемся. Давлю в себе желание потянуть ручку на себя. Чтобы отвлечься на мгновение, перевожу взгляд на полковника. Сколько холодной решимости в его широко распахнутых глазах…

И тут же снова смотрю вперёд. Только сейчас уже не страшно. И обрыв приближается пусть неотвратимо, но достаточно медленно. И скорость растёт нормально, успеваю бросить взгляд на указатель. И давление на ручку выросло. Значит, крылья уверенно начинают опираться на воздух!

Перед обрывом слегка ослабляю усилие на ручке, но только слегка, пробую воздух на плотность. Поддёргиваю самолёт, задерживаю дыхание, и мы срываемся с кромки…

Проседаем вниз метров на пять, и останавливаемся на этой высоте. Самолёт идёт ровно и продолжает разгоняться. Вот теперь можно и высоту начинать набирать. И я буквально по миллиметру начинаю брать ручку на себя. Сначала компенсировал провал, потом полез выше.

Какая-то необычность царапнула зрение, бросил короткий взгляд влево. Идём вдоль реки и почти вровень с кишлаком по высоте. Стоит там небольшая кучка уцелевших жителей, смотрят мне вслед. Руками не машут, рты не раскрывают. Просто молча смотрят.

Проходим над верхушками деревьев, скорость восемьдесят пять по прибору — иду в набор. Положительную вертикальную выдерживаю по скорости. Падает она, слегка отдаю ручку от себя, растёт, значит можно увеличить набор. Самолёт лёгкий, поэтому крутить виражи над долиной не понадобилось. Как раз к выходу из долины удалось забраться выше снежных вершин. Встаю на обратный курс, продолжаю постепенный набор высоты и иду домой…

Кому любопытно, гляньте:

https://avia.pro/blog/piper-pa-18-super-cub-tehnicheskie-harakteristiki-foto?ysclid=m1j2ni29pb663914609

И вот ещё:

https://yandex.ru/video/preview/6909805579071940115?dark_theme=system&mstatid=100000000

Глава 4

Казалось бы, зачем набирать высоту и жечь драгоценное топливо? Ведь горы вот они, под крылом? Заберись выше макушек и лети себе дальше спокойно. И в ус не дуй, как говорится. А если облака неожиданно нагонит? Над горами погода меняется молниеносно. Только что солнце светило в синем небушке, а вот уже его и не видно. А вместо него хмарь серая волнуется и клубится, горы облачностью от макушек до предгорий сплошняком затянуты.

В облаках я пока ещё не готов летать по причине отсутствия на борту оборудования, необходимого для определения положения самолёта в пространстве. Хорошо завернул? То-то…

Но слова словами, а смысл остаётся тот же — лучше забраться повыше и лететь себе спокойно. Там и болтает поменьше, и видимость побольше. Про ориентировку забывать не следует, горы всё ещё для меня все на «одно лицо». И ветер никуда не делся, снос учитывать нужно обязательно. А как его без приборов учтёшь? Только визуальным образом. Вот она ось самолёта, вот намеченная линия пути и отклонение от неё за определённый участок времени как раз и показывают этот самый снос. Просчитываем маршрут и берём поправку в курс.

Сложно? Может быть. Но без этого можно заблудиться и улететь куда-нибудь… За границу, например, в Афганистан. Ох они нам и обрадуются…

Кстати, был в своё время подобный случай в прошлой жизни. Ребята в Афгане на Ан-24 вот так обмишулились. Вышли по заданию на точку, связи нет, вышка молчит, на аэродроме этом в первый раз, приняли решение садиться. После посадки порулили на стоянку. Аэродромы все на одно лицо, поэтому спохватились, когда увидели бегущих наперерез вооружённых людей. Тогда только и сообразили, что и форма на бегущих чужая, и оружие не наше, да и самолёты на стоянке сильно отличаются от своих. РУДы на взлёт сунули и ушли прямо с магистралки. Повезло…

В общем, всякое бывает.

Кстати, а расход? Нельзя забывать о том, что на высоте расход ниже, а возможности для манёвра в случае отказа двигателя увеличиваются. И повышается шанс на благополучное покидание…

Стоп, стоп, стоп! Про покидание не нужно, парашюты-то я оставил на земле…

Вроде бы и невысоко летим, а холодно. Наверное потому, что вершины гор все в снегу. Ну а почему же ещё? Уж точно не по причине высотности. Про понижение температуры с подъёмом на высоту помните? Ну и молодцы.

На точку вышел точно, с рубежа приступил к пологому снижению. Изотов приподнялся, посмотрел вперёд, увидел знакомые места и приободрился:

— Никак долетели, Николай Дмитриевич? А я, признаться, не верил.

— Ну и зря, — вздохнул. — Но вы рано обрадовались, нам ещё лететь и лететь.

— Тогда я ещё немного полежу, — полковник вернулся на пол, прикрыл глаза.

Покосился на Изотова. Вот человек! Лежит, расслабляется. Фаталист, одно слово. Не верил, что получится взлететь, но в самолёт полез. Как я его не уговаривал остаться для облегчения аппарата, а не уговорил. Упёрся полковник и наотрез отказался оставаться с казаками. Документы для него важнее наших жизней. И даже на выкинутые из кабины перед взлётом парашюты не прореагировал. Ну, нет и нет, ему и без них на полу неплохо.

Потому что не осознаёт до конца сложившуюся степень риска. И хлебнул бы полной ложкой дерьма, если бы не мой прошлый опыт, не мои навыки и хороший багаж подобной практики. Как вспомню, на что порой приходилось идти, так вздрогну. И это не шутки. Правда, нужно отдать должное лётному составу, знания и мастерство выручали. К сожалению, не всех, Царствие Небесное ребятам… Жизнь порой такое подкинет, что и не выкрутишься…

Я-то нашу площадку издалека увидел, но расслабляться даже не подумал. Пока не зарулим на стоянку, пока мотор не выключим, никаких расслаблений не должно быть. А Изотову за эту его преждевременную фразу насчёт «долетели» потом обязательно весь мозг вынесу! Сглазить ведь мог запросто!

В долине воздух прогрелся, стало тепло в кабине, стёкла оттаяли, засопливили потёками. С трудом дотянулся до лобового, протёр снятой с руки перчаткой. А больше потому что нечем — всё, чем можно было бы воспользоваться для протирки, выкинул из кабины.

С прямой вошёл в глиссаду, приготовился к посадке. Самолёт лёгкий и сам по себе, а тут ещё и топливо выработали. На посадочном восходящие потоки образовались, аппарат категорически отказался снижаться. Пришлось в самом буквальном смысле его заставлять вниз идти. Н у и болтало при этом знатно. Бедняга Изотов пробовал поначалу удержаться одной рукой, да не вышло у него ничего. Смотрю, сообразил, сумку под куртку спрятал, лягухой на полу раскорячился, себя зафиксировал и наконец-то перестал туда-сюда болтаться.

Да-а, ощущения препоганейшие! Идём по прямой и вдруг напарываемся на термик. Представьте жёсткий удар снизу, от которого самолёт вспухает, пытается задрать нос, лезет вверх и мгновенно теряет скорость. Она у него и так низкая, посадочная. Давлю его вниз, добавляю обороты, чтобы не свалиться на крыло, земля-то вот она рядом. Это на эшелоне потери скорости можно не бояться, эту машину ещё нужно постараться уронить. А если и удастся подобное, то стоит только отпустить управление, и самолёт сам выровняется и выйдет из сваливания или штопора.

Отвлёкся. В общем, добавляю обороты, придавливаю аппарат, стараясь удержаться на глиссаде, и тут мы выскакиваем из термика в обычную атмосферу…

Обороты повышенные, ручка отдана вниз, и самолёт радостно устремляется к земле!

Приходится действовать в обратной последовательности. И всё это проделывать в быстром темпе, на посадке клювом щёлкать некогда. Раз щёлкнешь, зевнёшь, а второго уже не понадобится…

В общем, прибираешь обороты, тянешь ручку на себя и тут… Правильно! Очередной восходящий поток. И таким образом работаешь до приземления. И вылезаешь потом из самолёта мокрый, словно та самая пресловутая мышь…

А ещё то и дело взгляд вперёд, на землю, бросаешь, не выскочит ли в последнюю минуту на поле перед самолётом какой-нибудь урод, когда уже не отвернуть и не уйти в сторону…

А ведь ждут нас, оцепление уже стоит.

Его проблемы? Как бы да, если бы аппарат у меня не таким лёгким был. Урода-то мы собьём и даже в фарш порубим винтом, но и самим тоже нехило достанется. Может и такое случиться, что машину потом очень долго восстанавливать придётся. А у меня нет в запасе столько времени, мне работать нужно, приказ Его Императорского Величества выполнять.

И приземление пришлось рассчитывать по-другому. Воздух горячий, самолёт лёгкий, на выравнивании между крылом и землёй образуется плотная воздушная подушка. Поторопишься, выровняешь раньше, и скользишь на этой подушке долго-долго, пока скорость не упадёт, и самолёт постепенно не снизится. Казалось бы, что такого, сиди, держи ручку ровно и жди касания. Так-то да, а если боковой ветер? Или площадка для приземления ограниченная в своих размерах? Что тогда? Приходится и здесь активно работать рулями, прижимать самолёт вниз, продавливать эту «подушку».

Но мне подобного счастья не нужно, я за эти сутки достаточно напахался. Сейчас бы на полдня в ванну горячую залечь, полную душистой пены, и чтобы рядом пива светлого нефильтрованного ящичек стоял. И орешков солёных тазик. Можно маленький…

Мечты мечтами, а руки своё дело знают. Подошёл к земле, прибрал обороты и начал потихоньку выравнивать самолёт. Ручку подбираю, подбираю, уголок растёт, скорость падает, высота уменьшается.

Тут же что главное, всё это в одну кучу свести, и в результате машина должна так колёсами грунта коснуться, чтобы поставленный на верхнюю панель приборной доски стакан с водой не расплескался. Невозможно? Ещё как возможно, скажу я вам. Сам такой фокус проделывал. Кровь из носу нужно этот фокус повторить здесь и сейчас. У меня ведь, точнее не у меня, а у самолёта проблема со стойками. Визуально вроде бы они просто просели, деформировались, но кто знает, что с ними при жёстком касании произойдёт. Мало ли накроются? И приземление окажется той последней каплей, когда сработает усталость металла, и они просто разрушатся…

Так что хочешь, не хочешь, а придётся постараться. Что я и сделал. Слава мне!

Чиркнули пневматики по грунту, раскрутились и приняли на себя нагрузку. Вроде бы выдержали? Катимся, гасим скорость на пробеге. Высохший на солнце грунт, по ощущениям, сродни каменному, даже стучит так же, когда по нему каблуком топнешь. Но, тем не менее, скорость падает быстрее, чем на бетоне или асфальте. Почему? А не знаю. Может быть, из-за огромного количества трещин и неровностей? Шучу, конечно. Скорее всего из-за меньшей плотности, поэтому и сопротивление качению больше. Так мне видится.

До обозначенной флажками рулёжки докатываемся на самой минимальной скорости. Так и тянет прибавить обороты, но давлю на корню это своё желание. Шестое чувство подсказывает, что топлива в баке осталось на один чих. Не хочу остановиться посреди поля и потом дружными усилиями докатывать машину до палатки.

Так и вкатываемся в поворот, медленно, но верно. Эффективность руля направления на такой скорости никакая, педаль приходится тискать вперёд заблаговременно и потом терпеливо ждать, повернёт самолёт или нет? Да, понимаю, что рулёжка на этом большом поле флажками для порядка обозначена, но это не значит, что можно рулить как хочешь и в каком угодно направлении. Нужно с самых первых дней насаждать должный порядок и дисциплину в авиации.

Ловлю себя на том, что левая рука всё время лежит на РУДе в готовности добавить обороты. Давно закрепившиеся профессиональные навыки никуда не денешь. Хмыкаю и убираю руку, кладу ладонь на колено.

Рулим по коридору, ещё чуть-чуть доворачиваем, и вот он, наш так называемый ангар, большая брезентовая палатка. Тут нас уже встречают.

Выключаю двигатель заранее, метрах в десяти от стоянки и докатываюсь дальше по инерции. Останавливаемся, набежавшие помощники нет, чтобы подождать, пока мы из кабины вылезем, принялись самолёт разворачивать. Мы же его хвостом вперёд всегда закатываем, вот они и проявили инициативу. И зря.

Изотов уже потянулся к замку двери, как это случилось. На развороте стойка не выдержала. Под полом кабины звонко щёлкнуло, хрупнуло, удар в пятках отозвался, и самолёт сразу же накренился на левую сторону, упёрся законцовкой в землю. Мотануло хорошо, меня ремни удержали, не позволили с сиденья слететь. А вот Изотову досталось. Он же, торопыга, сразу после приземления ещё и на коленки поднялся, по сторонам ему посмотреть приспичило. И я этот момент как-то упустил. Тоже, наверное, расслабился. Мол, сели, что с нами на земле случится? А тут сю-юрприз, чтобы не расслаблялись. Мне ничего, а его швырнуло в сторону, приложило головой о приборную доску. Он и руку выставить не успел, настолько быстро всё это произошло.

Константин Романович упёрся руками в пол и приборку, отстранился. Показалось или нет, но вроде бы как хотел выругаться, да оглянулся на меня. И сдержался. В глазах лишь боль и никакой паники с испугом. Перевернулся, прокрутился на пятой точке, упёрся ногами в моё кресло:

— Что это было?

— А это, Константин Романович, последствия жёсткой посадки на ту террасу.

— Выходит, нам с вами повезло, что поломка случилась здесь, а не там? — сделал правильный вывод полковник и поинтересовался. — Это что, колёса не выдержали?

— В какой-то мере, — пожал плечами. — Точно сказать, повезло нам или нет, можно будет только после осмотра. И не колёса это, а левая стойка шасси. Но стойка ладно, у нас запасная имеется. Мы ведь ещё и крылом землю вспахали, а вот это уже серьёзно. Ладно, давайте как-нибудь наружу выбираться.

Расстегнул замки ремней, открыл дверку, вылез из кабины на землю, помог кряхтящему и морщащемуся от боли полковнику покинуть самолёт. Через его дверку ему вылезать сейчас очень несподручно.

Первым делом самолёт осмотрел, стойку заломанную и крыло. На первый взгляд ничего страшного, ободрали немного законцовку. Ну а стойку заменим, недаром же с собой столько запчастей везли.

И только потом осмотрел ушибленную голову Константина Романовича. Шишка есть, рассечение отсутствует, поболит и перестанет. Будет ему наука…

Хорошо, что винт успел остановиться и замереть в почти горизонтальном положении, а то бы точно повредили его. Заломать не заломали бы, но достаточно отколоться от лопасти одной маленькой щепке, и центровка уже нарушится. Или балансировка, кому как понятнее. После этого или стачивать противоположную лопасть и потом заново центровать пропеллер, что непросто или вообще выкидывать. Потому что последствия подобного скола предсказать невозможно. Это же дерево, могла запросто образоваться какая-нибудь неприметная внутренняя трещина. И в один «прекрасный» момент разлетится лопасть деревянными брызгами…

Повезёт, если нечто подобное произойдёт на земле, а если в полёте? Да ещё в какой-нибудь труднодоступной местности, где посадить самолёт без риска для жизни невозможно? Какой тогда выход? Прыгать? А с чем? Парашют-то сейчас диво дивное, только-только Котельников в столице приступил к их изготовлению. Заказов, как я и предполагал, пока нет, работа ведётся «на склад». Почему? Так парашют считается среди аэронавтов дорогой и ненужной принадлежностью, якобы мешает авиационному форсу, умаляет ореол мужественности и героизма лётной профессии. Такое вот общее мнение бытует у местных воздухоплавателей. И ничего с этим не сделать. Пока лётчики раскачаются, пока на своей собственной шкуре и жизнях ушедших товарищей этот момент прочувствуют, сколько времени пройдёт? Но, ничего, денег пока хватает, не обеднеем. А парашюты пойдут, никуда не денутся. Желающих пересесть из корзины воздушного шара в кресло самолёта растёт с каждым днём хорошими темпами. Чтобы эти желания сбылись, что нужно? Чтобы было, куда пересесть! Вот вернусь из этой командировки, и начнём строить простые, дешёвые в изготовлении бипланчики. И продавать их всем желающим…

Самолёт лёгкий, подхватили за законцовку и приподняли крыло. Так на одном колесе и закатили в наш походный брезентовый ангар. Под крышей будем ремонтировать, подальше от любопытных глаз. И не сегодня, сегодняшний день, точнее, его остаток, посвящу отдыху. Вылет получился непростой, организму нужно дать возможность восстановиться. И поесть, в конце-то концов. Я-то думал, слетаем туда-сюда, и проголодаться не успею. А тут вот оно как вышло…

Изотов первым делом принял доклад от своего помощника, распорядился убрать оцепление с полосы и выставить охранение вокруг ангара. Это то, что я услышал, дальнейший разговор проходил на пониженных тонах, да и я перестал прислушиваться, неудобно.

Константин Романович заглянул в сумку, что-то там проверил, кивнул мне на прощание и сразу же ухромал в город, к своим местным коллегам, сослался на служебные дела. От ранее предложенного совместного обеда вежливо отказался. Понятно, что. Вон как бережно к бедру офицерскую сумку с трофейными бумагами прижимает. Курьера в столицу отряжать будет наверняка, телеграфа-то здесь, увы, нет…

* * *

Казачий отряд вернулся ближе к вечеру третьего дня. Изотова я все эти дни почти не видел. Показался полковник один разок, переночевал в палатке и убыл. Что делал, чем занимался, его дело. А я за это время спокойно, с помощью кувалды и какой-то матери, отремонтировал самолёт. А кувалдой пришлось воспользоваться, потому что стойки сильно деформировались, нагрузка на болты крепления получилась изрядная, они и не выдержали, погнулись. Пришлось сбивать и менять на новые. Чтобы подступиться, понадобилось снимать пол в кабине. В общем, помучился. Хорошо, что запас имеется всего и вся.

Лежу в палатке, предаюсь самому важному в нашей профессии делу — умению ждать. Почему-то лучше всего получается это делать лёжа на спине.

Так вот, лежу это я, тренируюсь, значит. Тут шум снаружи поднялся, народ забегал, затопал. Полог палатки с одной сторону откинулся, дежурный чин голову просунул, нашёл меня взглядом и доложил:

— Казаки возвращаются, ваше благородие. Вы приказали предупредить.

— Хорошо, ступай, — и тут же окрикнул охламона. — Полог за собой опусти!

Вот балбес. Солнце ещё высоко, пусть по календарю и осень, но здесь она пока не чувствуется. Пекло стоит не по сезону — кругом жарища и духота. Брезентовая ткань палатки солнечные лучи не пропускает, но сильно легче от этого не становится. Только притерпишься, а тут вот такие простаки с улицы раскалённый воздух запускают. Хорошо ещё, что форма у меня летняя, хэбэшная, зимнюю в училище я так и не удосужился получить. Или не успел. Фуражку подхватил с тумбочки, на голову надвинул. Ладонь к козырьку приложил, проверил, не криво ли надел? Ну и вышел из палатки в пекло. Хэбэ на спине мигом к лопаткам прилипло.

Поглядел в ту же сторону, куда все уставились. А далеко ещё казачий отряд, километров несколько им до нас добираться. Только почему сюда направляются, а не в свой лагерь? Он у них в стороне от нашего, как раз за полосой расположился, поближе к арыку с деревьями. Ну и какого лешего меня так рано дёрнули! И возвращаться в палатку уже не хочется, что я там такой пропотевший делать буду? И солнце ещё высоко, ещё часа три до того момента, когда оно за хребет скроется. И наступит прохлада. Сначала. Скоро она сменится холодом и придётся растапливать в палатке печурку. Хорошо ещё, что не мне этим неблагородным делом заниматься, есть у нас для этого специально назначенные люди. Они закупают дрова, следят, чтобы топлива было вдосталь. Топиться чем-либо ещё не хочу. А чем тут топят, когда дров нет, все знают. Оно бы и ничего, но запах при сгорании кизяка получается такой, что… В общем, не лучший, мягко говоря…

О, пока мысли туда-сюда гонял, казачий отряд приблизился и разделился. Бо́льшая его часть, как я и говорил, направилась в свой лагерь, а меньшая, мне отсюда не видно, сколько именно всадников, направилась в нашу сторону. Какой-то возок мешает рассмотреть более подробно. Подожду, они же оставленные мной для облегчения самолёта парашюты должны были привезти. И правое кресло…

— Вот, ваша светлость, принимай, — спрыгнул с лошади урядник. — Умаялись мы с этим креслом, вашбродь, всё норовило развязаться и потеряться.

— А парашюты где? — спрашиваю, а сам возок рассматриваю. Этот-то зачем сюда привезли? Кто в нём? Ох, что-то не нравится мне всё происходящее…

— Туточки, — улыбнулся моему нетерпению казак. — Всё привезли, ничего не оставили. И долю вашу тоже не забыли.

— Какую ещё… — начал говорить и вспомнил, замолчал. Они же погоню за табуном бандитским отправляли! — Выходит, догнали табунок-то?

— Догнали, ваша светлость, — улыбнулся сквозь густую бороду урядник. Как и говорил, вот в этих двух хурджинах ваша доля. — Если бы не вы, то ушли бы бандюки вместе с награбленным и полоном.

Подтянул за повод поближе к себе заводную конягу, снял перекинутые через седло сумки, протягивать не стал, опустил передо мной на землю:

— Тяжёлые…

— Это что? — удивился.

— Казаки всю добычу по чести разделили, тут ваша доля.

— Благодарю, конечно, — даже растерялся от такой неожиданности. — Так всё-таки, что тут?

— Да я ж не знаю, — поскрёб пальцами бороду казак. Вижу, хитрит, глаза в сторону отводит, говорить не желает. — Тут ещё что… Вы когда улетели, вот этих, в кибитке, старейшины сгоревшего кишлака привели. С наказом вам передать в услужение. Кибитка, правда, наша. Вы уж её потом, ваша светлость, не забудьте возвернуть…

— Мне⁈ — удивился. И растерялся. — Зачем они мне? Для чего? Что я с ними делать буду?

— Так что хотите, то и делайте, — с самым простодушным видом объяснил урядник. — Здесь это обычное дело, привыкайте. Нужно было сразу отказываться, если не нужны.

— Да как же я мог отказаться, когда уже улетел? — воскликнул. — Зачем вы их с собой взяли!

— Как зачем? — удивился урядник. — Раз старейшины вам подарили, значит, это уже ваше ходячее имущество. Никак не можно было его бросить.

— Имущество? Моё? — рассердился. — Вы их привели, вы и забирайте!

— Нет, ваша светлость, со мной они не пойдут. Говорю же, вам их подарили, вам ими и владеть.

— Да не нужны мне они! — рявкнул.

— Делов-то, — усмехнулся равнодушно урядник. — Раз не нужны, то и продайте. Всё равно обратно в кишлак им ходу нет. Не примут.

— Как продать? — растерялся.

— Обыкновенно, — пожал плечами казак. — На рынке. Делов-то на копейку. А назад их не примут, не надейтесь. У них же в кишлаке никого из родичей не осталось, сироты. Вы же видели…

— Да не был я в том кишлаке, — воскликнул с досадой. И что мне стоило чуть-чуть задержаться? — Сверху только посмотрел.

— Понятно, — кивнул казак и объяснил. — У бандитов, что на нашу сторону в набеги ходят, как принято? Грабят подчистую и местных первым делом сортируют. Девок, тех, что помоложе и покрасивше, сразу уводят и вяжут. Мальцов тоже хватают. Потом продают и тех и других, как водится. Обычное дело на Памире. Остальных кого сильничают, кого под нож пускают. Эти-то как раз в освобождённом вами лагере и находились. А коли уж вы их освободили, вам ими и владеть по праву. И Бога благодарите, что только двумя отдарились. Могли всех отдать. В кишлаке-то теперь пусто, что не пограбили, то сгорело. Уж не знаю, сумеют ли теперь люди перезимовать.

— Так надо было денег им дать, — осенило меня. — Хотя бы из моей доли.

— Обижаете, ваша светлость, — прогудел урядник. — Нешто мы не люди? Неужто не смекнули бы? И денег оставили, и ружьишками из трофеев поделились. Вашбродь, поеду я, устал с дороги. Вы их покормить не забудьте, а то они с самого у утра не евши. Мы же весь день в седле.

Урядник вскочил на коня и был таков. Показалось, вечность прошла, пока я переваривал новость о свалившейся на меня собственности. Так и стоял в растерянности. Уже и урядник вдали скрылся, и пыль рассеялась, а я всё стоял. Потом всё-таки собрался в кучку, обернулся, оглядел безучастно взирающих на меня моих… Нет, рабами я этих людей всё-таки не могу назвать. Чуть дальше столпилась вся наша авиационная братия, техники, солдатики, жандармы. Словом, все те, кто без дела в данный момент слонялся. А раз так, раз все такие любопытные, то:

— Александр Федотыч, отнесите-ка эти сумки в мою палатку, — приказал ближайшему ко мне мастеровому.

Помощник без всяких разговоров послушно подошёл, подхватил сумки, крякнул и ушёл. Наверное, тяжёлые, раз так скривился.

— Господин унтер, там, в возке, люди сидят. Они, вроде бы как, мои. Так вы покормите их. — посмотрел на заляпанный грязью и пылью возок, припомнил, с какой остервенелостью чесался урядник и добавил. — И умойте их. В общем, сообразите там сами. Но чтобы чистыми были!

— Будет сделано, ваша светлость, — улыбнулся служивый. — А возок сразу отсылать?

— Отсылайте, — махнул рукой.

Тут же как? Самое главное задачу правильно поставить. Тогда подчинённые сами отлично справятся и выход найдут из любого положения. А я пока сумки разберу. Интересно же, что мне казаки из добычи выделили? Ну и заодно подумаю, что с этой собственностью делать…

Но раздумывал я недолго. И даже сумки открыть не успел. Только-только к кувшину с тёплой водой приложился, как буквально минут через десять в палатку ворвался без доклада тот же унтер. И, выпучив глаза, придушенным сдавленным голосом прошептал:

— Ваша светлость господин юнкер, там один из них девка…

Глава 5

Нужно отдать мне должное, воду я не пролил и не поперхнулся. Хладнокровно сделал ещё несколько глотков, аккуратно поставил кувшин на столик, вытер ладонью от влаги усы и подбородок. И развернулся к вошедшему:

— Ну и чего ты раскричался? Девок никогда не видел, что ли? — спокойно произнёс. Как будто для меня лично это обыденность, ничего неожиданного. Не стану же я свою растерянность показывать?

— Так девка же, — повторил унтер. Крякнул, почесал затылок, пожал плечами. — И что с ней делать прикажете?

— Не нужно с ней ничего делать, — нахмурился. — Не дай Бог языки распустите или, что ещё хуже, руки, то я вам…

— Господь с вами, вашбродь, — замахал руками в ужасе служивый. — Да чтобы мы, да ни в жисть! Она ж совсем дитё ещё.

— Успокойся, это я так, вообще. На всякий случай предупредил. Второму тоже помывку организуйте. Кстати, а кто хоть там, лет ему сколько?

— Да пацан совсем. Навскидку годков десяток будет или около того, — охотно пояснил унтер. — А девка эта его сестра ро́дная. Так старейшины сказали. А эти молчат, словно воды в рот набрали. Побаиваются нас. Сиротки.

То, что они сиротки и родня, это я и так понятно. А вот как основной вопрос решать, кто бы подсказал. Но я же не собираюсь рубить на корню инициативу подчинённого? Поэтому импровизирую:

— Вот пацанёнка этого и помойте. А девке помещение закрытое предоставьте и воду. Надеюсь, вера им мыться не запрещает? А это тебе за хлопоты.

Протянул рубль. Много? Возможно, но мне проще заплатить за решение возникшей проблемы, чем самому её решать. Особенно, когда не имею ни малейшего понятия, каким образом вообще её можно решить.

— Нет, не запрещает. Вроде бы, — пожал плечами унтер, с достоинством принял рубль. Глаза довольно блеснули. — Сделаем, не извольте беспокоиться. Есть у меня тут одна знакомая семья неподалёку, так я и пацана, и девчонку к ним отведу.

Ах ты, жучара! А сразу не мог отвести? Рублишко ждал? И ведь ничего с ним не поделать, не самому же девчонкой заниматься? Вот не было заботы и вдруг подвалило. И Изотов куда-то запропастился. Так бы можно на него решение этой проблемы спихнуть. А почему можно? Нужно! Государь ему поручил за порядком приглядывать, вот и пусть старается.

Махнул рукой, отпустил казака:

— Хорошо, ступай.

— Постой, — передумал и остановил унтера на выходе. — Если запротивится у твоих знакомцев мыться, то скажи, мол, князь гневаться будет. На рынок сразу отправит и продаст. Одну, без брата.

— Сделаю, — усмехнулся служивый. Подбросил рублишко в воздух, ловко подхватил его и спрятал в карман. — Ох, и хитро́ вы придумали, вашбродь.

Миг, и казака след простыл, только полог всё ещё немного колыхался. Потянулся к кувшину, что-то жажда навалилась. Это от нервов, точно знаю. Чем больше нервничаю, тем больше есть хочется. Или пить…

Смотрю на набитые перемётные сумки, и никакого желания заглянуть в них не испытываю. Хватило мне на сегодня трофеев. Присел на кровать, поморщился — душно становится. И солнце опять не по-осеннему жаркое. Приподнять скаты палатки, что ли? Всё сквознячок по низу пойдёт. Так и сделал. Палатки у нас без днища, проблем с переоборудованием никаких не возникло. Зато сразу стало легче дышать. Главное, в полный рост не вставать, а то в самом верху весь горячий воздух скапливается, прямо сауна образуется. Вот, кстати, вариант бани появился. Попарился, пропотел, а потом и ополоснуться на улице можно. Из кувшина. На таком солнце он в две минуты воду нагреет.

— Николай Дмитриевич, вы здесь? — в палатку заглянул Изотов. — Вижу, на месте. Разрешите войти?

— Да входите уж, — обрадовался полковнику. — Вечно вы в самый неподходящий момент куда-то пропадаете.

— Что-то случилось? — присел на складной стульчик Константин Романович. Покосился на хурджины, но ничего не сказал. Достал платок из кармана, снял фуражку и протёр платком внутреннюю часть. Пожаловался. — Представляете, даже фуражка насквозь от пота промокла. Так что такого у вас за время моего короткого отсутствия могло произойти, чего я не увидел?

— Вот это, — подтолкнул ногой сумки. — Моя доля в трофеях…

— Постойте, — оживился жандарм. — Так что же вы мне сразу не сказали, что казачий отряд вернулся? Нужно же каждого из них опросить…

Изотов подхватился на ноги, да так шустро, что мне даже завидно стало. Только что жаловался на одуряющую жару и уже забыл про неё. Как пионер, готов действовать и куда-то бежать. А у самого китель на спине мокрый от пота.

— Да постойте же вы! — тоже подскочил, в попытке задержать жандарма, не дать ему убежать к казакам. — Никуда они от вас не денутся. А мне совет нужен.

— Совет? — остановился и обернулся на выходе полковник. — Я вас слушаю, Николай Дмитриевич.

— Кишлак сожжённый помните?

— Конечно, — насторожился полковник. И отшагнул от входа в палатку. Покосился на стул, но остался стоять.

— И сколько жителей там убили, тоже помните?

— Николай Дмитриевич, я на память пока не жалуюсь. Прошу вас сразу переходить к делу.

— К делу так к делу. Старейшины мне якобы в услужение… — специально заострил на этом слове внимание полковника.

— Передали эти два хурджина? — договорил за меня Изотов.

— Если бы только это, — с досадой мотнул головой. — Это, кстати, моя доля в трофеях, как я недавно говорил. Дело же вот в чём, старейшины мне двух сирот подарили! Или нам, я растерялся и не уточнил этот момент.

Ну а что? Нет у меня другого выхода припрячь полковника к решению внезапно свалившейся на голову проблемы.

— Кого подарили? — удивился полковник и всё-таки уселся на стул. — Рассказывайте подробно.

— А что тут рассказывать, если я всё уже вам сказал. Всё, что знал, — поправился. — Нам казаки их в кибитке привезли.

— Что-то я никакой кибитки у нас в лагере не заметил, — оглянулся на вход жандарм.

— Так я их мыться с дороги отправил. Они с дороги грязные до жути, — и, чтобы развеять удивление на лице полковника, тут же пояснил. — А что мне ещё оставалось делать? Так хоть время до вашего прихода потянул. Теперь вместе будем решать, что с этим подарком делать.

— Вместе? Николай Дмитриевич, вы отдаёте себе отчёт, что вообще произошло? Мне, офицеру Корпуса, и вам, наследнику знатного рода, подарили рабов. Вы зачем их вообще приняли?

— Да не принимал я никого! На помывку только отправил, да рубль унтеру дал.

— Значит, тем самым уже взяли на себя какие-то обязательства, — пробормотал Изотов. — Это же Восток. Почему вы сразу не отказались от такого необычного подарка?

— Растерялся. Да и казаки очень настойчиво мне их втюхивали. Говорили, что это подарок старейшин, а они их только перевезли.

— Выходит, казаки первыми этот подарок приняли? — сделал «стойку» Константин Романович.

— Выходит, что так.

— А потом остыли и призадумались, что с ним, с этим подарком, делать будут. И ничего лучше не придумали, чем спихнуть эту ношу на вас. Самого неопытного из всех нас по своей молодости. Так?

— Так, — согласился с затаённой радостью в голосе. Глядишь, Изотов и выкрутится. — Вас-то рядом не было. Там пацанёнок десяти годков, и девка, сестра его.

— Ещё и девка? — удивился полковник. — Вы хоть понимаете, что девке-инородке здесь, среди нас, не место? И что она вам вообще не нужна?

— Да я-то понимаю, но как выкрутиться из этой идиотской ситуации, совершенно не представляю. Меня казаки сразу с толку сбили этими словами про якобы «подарок» от старейшин! Выручайте, Константин Романович, век помнить буду!

— Ну и что мне теперь с вами делать? — покачал головой из стороны в сторону офицер. — Не оставлять же без помощи. Только, Николай Дмитриевич, я ведь за эту услугу с вас по полной спрошу, понимаете?

— Понимаю, — ответил со всей серьёзностью в голосе. Потому что на самом деле понимаю, в какую серьёзную передрягу попал. Если бы пацан был один, то его можно было бы каким-нибудь мальчишкой на побегушках устроить. А с девкой подобное не пройдёт, тем более с инородкой. Свет сразу скажет, для утех привёз, экзотики захотелось князю. Было или не было, а заклеймят на всю жизнь. И ничем обратное не докажешь, хоть тресни. И слушать никто не станет. Даже если продам сейчас обоих, то всё равно все в отряде слышали и видели этот «подарок». Слухи всё равно разойдутся, как круги по воде. Это не своими крестьянами владеть, это другое…

— Гавриков! — слегка повысил голос Изотов. В полной уверенности, что его услышат за брезентом палатки. А сам глаз с меня не сводит и взгляд такой… Оценивающий, что ли. Словно заранее просчитывает, сколько и чего с меня поиметь сможет.

Ну-ну, считай, считай. Главное, проблему эту реши, а там разберёмся, кто, кому и сколько должен будет.

— Ваше высокородие, звали? — полог откинулся и в образовавшуюся щель просунулся жандарм. Выпрямился, вытянулся. И такая волна резкого запаха пота от него пошла, что у меня сразу глаза заслезились. И приподнятые борта палатки со сквозняком не помогли.

— Вызывал, Гавриков, вызывал, — наконец-то перестал поедать меня глазами полковник и сосредоточил своё внимание на вошедшем. И на запах никакого внимания не обратил. — Казачьего подхорунжего ко мне пригласи самым срочным порядком.

— Разрешите выполнять? — жандарм приложил ладонь к козырьку кепи.

— Разрешаю, — полковник взмахом руки выпроводил подчинённого прочь.

Понаблюдал в узкую щель между приподнятым брезентом палатки и землёй за удаляющимися от палатки ногами и вновь обратился ко мне:

— Я сейчас буду решать вашу проблему, Николай Дмитриевич…

— Благодарю, Константин Романович…

— Не спешите благодарить, — перебил меня полковник. — Если бы не повеление государя, то я бы сейчас палец о палец не ударил. А с превеликим удовольствием наблюдал, как бы вы из этой ситуации выкручивались.

— Почему? — счёл нужным спросить. Мало ли объяснит? Предполагать и точно знать намерения компаньона две большие разницы.

— Понимаете, Николай Дмитриевич, я ведь не просто так к вам государем приставлен. Чтобы обеспечить порядок в отряде, организовать и наладить его работу, не обязательно приглашать высокопоставленного офицера из Корпуса. Здесь любой армеут прекрасно справился бы. Возможно, это у него ещё лучше бы получилось, чем у вашего покорного слуги, — жандарм с иронической улыбкой исполнил короткий шутовской поклон.

— И что? — ох, и не нравится мне настроение Константина Романовича, ох, не нравится.

— Очень уж вы необычный молодой человек, ваша светлость, очень. Настолько, что высочайшим повелением было решено обратить на вас пристальное внимание. Понимаете? Взять «на карандаш».

— Допустим, — осторожно кивнул. — Понимаю, что это значит.

— Ничего вы не понимаете! — отрезал Изотов. — Да любой на вашем месте не только бы не стал просить у меня помощи, а и вообще подобного разговора не произошло бы. По той простой причине, что человек вашего круга решил бы эту проблему в два счёта. Подумаешь, инородка. Отослал бы её с теми же казаками обратно, и всего-то делов. Или просто выгнал бы прочь с глаз своих. А что? И был бы в своём праве.

— Но так нельзя… — возмутился я.

— Вот именно это я и имею в виду, — указал пальцем на меня Изотов. Словно гвоздь мне в лоб забил. — Непонятная забота ни о ком. Вы социалист? Верите во всеобщее равенство и братство народов?

— Боже упаси! — открестился сразу от подобных подозрений.

— Допустим. Да всё с вами не так. Откуда знания эти? Умение управляться с самолётом так, как никто не сможет. Я, например, не знаю ни одного человека, который смог бы сохранить наши жизни в тех условиях, в горах. А вы смогли. Почему? Откуда такой богатый опыт?

Полковник перевёл дух, устало посмотрел на меня и заключил:

— Странный вы юноша, Николай Дмитриевич. Очень странный и непредсказуемый в этой своей странности. Но пока всё, что вы делаете, все эти ваши странности направлены на то, чтобы принести пользу России. Поэтому я вам помогу с этим вашим подарком. Но на будущее дайте мне слово, что не станете принимать столь странные подношения, предварительно не посоветовавшись со мной. Согласны?

Это он сейчас меня на сотрудничество разводит? А я и не против. С поддержкой Корпуса мне многие вещи будет проще делать. Поэтому долго раздумывать не стал. Для виду немного поразмышлял, вроде бы как поколебался, да и согласился:

— Согласен!

— Тогда займитесь своим привычным делом, — строгий тон полковника тут же сменился на привычный мне дружеский.

Я усмехнулся и посмотрел на свою койку.

— Нет, Николай Дмитриевич, отлежаться у вас не получится. И не делайте вид, что вы такой ленивый и нерасторопный, не смотрите на койку, всё равно не поверю. Готовьте самолёт к вылету. Насколько я знаю, вы его полностью отремонтировали?

— Куда предстоит лететь?

— В Ташкент, — вздохнул полковник. — Понимаю, но лететь нужно. Второй день связи с его превосходительством нет. А доложить о выполнении поставленной задачи я обязан. Заодно получим новые распоряжения…

* * *

Лететь решил после обеда. На сытое брюхо легче летается. Ещё посетил деревянного друга, всё-таки чуть больше трёх часов придётся в кабине находиться, так что лучше предусмотреть возможные неожиданности заранее. Кстати, поставить метрах в десяти за палатками деревянную будку на две персоны было моей идеей.

Тут же как? В лучшем случае выкапывают небольшую ямку и её всем составом благополучно заполняют. Но это в лучшем. В обычном же народ справляет естественные надобности где придётся. И через несколько дней подобного обычного порядка за границу лагеря вообще лучше не заходить. И между палаток тоже лучше со всем вниманием проходить. Люди, ведь они такие… Люди… Иной ночью выскочит на воздух и тут же отольёт. И хорошо ещё, если на землю, а не на брезентовый угол.

А что, было и такое. Как раз с парохода сошли на Каспийский берег и остановились в ожидании разгрузки. Ждать пришлось долго, несколько дней. Пока освободится место у причала, потом ждали кран, потом перегружали наши контейнеры на железнодорожные платформы. Провозиться пришлось неделю…

Тогда-то и понял, что вопрос с общей гигиеной необходимо брать в свои руки. В результате первым делом, где бы мы не останавливались, выкапывалась яма и над ней срочным порядком сооружался такой вот деревянный друг. И уходили проблемы с неприятными запахами и антисанитарией. И животами никто не страдал. Это я не говорю о кипячении воды. Но с кипячением тут все знакомы и новостью мои требования ни для кого не стали. Лишь казаки Наливайко уважительно покосились, когда впервые об этом услышали. И вдвойне уважительно, когда деревянного друга узрели. Сами-то они просто в степь отходили подальше. И ещё подальше, и ещё, с каждым новым разом…

Залил бензин под горловину баков, проверил масло, поправил плечевые ремни парашютной системы и постучал по стёклышку высотомера на приборной панели. В который уже раз горько вздохнул от несовершенства собственного изделия — приходится каждый раз перед взлётом запоминать, на каком точно делении стрелка стоит. Он же по Кронштадтскому футштоку оттарирован, а здесь высокогорье, давление меньше, анероид расширяется, пружину закручивает, а уже она стрелку в большую сторону сдвигает. Вот и выходит, что вроде бы как на земле нахожусь, а прибор показывает почти восемьсот метров над уровнем моря. Вот так-то.

Да, решил с самого начала привязать все шкалы авиавысотомеров к нулевой отметке на Кронштадтском футштоке. Зачем мудрить и изобретать что-то своё, если и старое отлично себя зарекомендовало?

Вот если бы ещё было возможно перед вылетом устанавливать стрелку на «ноль» по фактическому аэродромному давлению, то было бы вообще замечательно. Но, к сожалению, на момент изготовления приборов так торопился получить хоть какой-то приемлемый результат, что подумал — на первые испытания и так сойдёт. А потом получилось, как всегда. Ну кто же знал, что возможности доделать прибор не останется, что придётся сходу в такую даль отправляться. И ладно бы ещё куда-нибудь на равнину, но на высокогорье?

В общем, на земле ещё ничего, а вот в воздухе эту разницу постоянно учитывать, это… Вместо головы компьютер иметь нужно. Ну да ничего, пока справляюсь. Потому что летаем в простых метеоусловиях. И не дай Бог угодить на посадке в сложные…

Ну вот, вроде бы начал говорить о полётах, потом почему-то плавно перешёл к уборным (интересно, а какая здесь может быть связь?), и закончил на оптимистической ноте дифирамбами собственной умной голове…

Улыбнулся пришедшей в голову мысли и тут же нахмурился, вспомнился недавний «подарок» от старейшин кишлака. А замечательно будет, если Изотов решит этот вопрос. А если нет? Что мне тогда с ними делать?

Спрыгнул на землю, закрыл дверцу, провёл рукой по её лакированной поверхности. О предстоящем полёте думать нужно, маршрут посмотреть, ориентиры поднять, а всё остальное может подождать. Об этом я подумаю позже…

Вышел из ангара под открытое небо, под палящее солнце. Похоже, заблудилась осень, а лето и радо, что лишние месяцы хороводит, отрывается напоследок. Зашнуровал верёвку, затянул вход, кивнул солдатику караульному и пошёл на запах обеда в нашу столовую под открытым небом.

Это было второе после туалета сооружение, которое мы здесь сразу поставили. Вкопали в землю несколько столбов, из одних щитов столы сделали, другие в качестве скамеек использовали. Печка у нас своя, полевая из металла. Проглатывает любой вид топлива, только гул в трубе стоит, такая сильная тяга.

Мудрить и выдумывать ничего не стал, за образец взял известную мне по тому времени походную армейскую. Чертежи и описание передал в руки Паньшину, пусть адвокат регистрирует очередное «изобретение».

Колёса поставили автомобильные, на мягком ходу. В баки залили чистую воду, затопили печь, прокипятили и слили уже грязную. Повторили несколько раз эту процедуру и только тогда попробовали что-то приготовить на ней. Получилось приемлемо. И даже съедобно. Накормили своих рабочих, выскребли кашу до дна. То, что пригорело, не пропало, а пошло на корм местным собакам. Блохастики сожрали свалившееся на них подношение за милую душу и добавки попросили…

Так что ещё одно полезное новшество пошло в копилку моих предложений. Ну а то, что в процессе готовки каша немного пригорела, так ничего страшного в этом нет. Привыкнуть нужно к процессу, это же не плита.

Так что после успешного испытания кухню решили везти с собой в Туркменистан.

Повара или кашевара пришлось везти тоже из столицы. Единственное, что делали, так это выделяли дежурный наряд на кухню. Кашевар в одиночку никак не справлялся с таким объёмом работы…

Да столовой я не дошёл. Чуть в стороне увидел Изотова, подхорунжего Наливайко, и ту самую повозку с поднятым верхом. Свернул в их сторону. Наверняка ведь разговор идёт о «подарке», так что я просто обязан при этом присутствовать. Не вышло. Насколько я сумел увидеть, разговор между ними шёл на повышенных тонах, что меня очень удивило. Я-то думал, что у жандармов везде непререкаемый авторитет, а выходит, что нет. Оба стоят красные, и не только от солнца, так получается. При этом шипят друг на друга еле слышно. Что-то мне резко расхотелось к ним приближаться. А тут и Изотов меня заметил, головой еле заметно покачал из стороны в сторону, мол, лучше мне не подходить. Я за палатку и отшагнул. На всякий случай. Не потому, что испугался, просто на самом деле не знаю, как в этой ситуации действовать. Уже наломал дров, как чуть ранее намекнул мне Константин Романович, и больше наламывать не желаю…

Уже успел с первым расправиться, когда удаляющийся топот копыт услышал. Они хоть и неподкованные, а по такыру стучат с таким грохотом, словно в барабаны бьют. Оглянулся, на подходе злого, словно чёрт, Изотова увидел. Вставать не стал, но на лавке подвинулся. Причём на пустой лавке, где свободного места хоть отбавляй. Но Изотов этого не заметил, кивнул с благодарностью на моё движение и присел рядышком. Помолчал, покатал желваки на щеках, заметно было, как заставляет себя успокоиться.

Дежурный по кухне полный поднос притащил, на стол поставил, салфетку вышитую постелил перед полковником, и на эту салфетку тарелки выставлять стал.

И я молчу, знай, ложкой душистый плов зачерпываю.

— Ну и задачку ты мне задал, Николай Дмитриевич, — мотнул головой Изотов. Из сумки достал салфетку, заправил уголком на борт кителя, и только тогда подтянул к себе косушку с первым блюдом. — Хорошо, что сообразил и не стал подходить. Иначе не отбились бы.

— Получилось, Константин Романович? — я даже ложку положил в ожидании ответа.

— Получилось, получилось, — проговорил скороговоркой офицер и проглотил первую ложку похлёбки. Прожевал, проглотил, закрыл глаза. — Вкусно!

И замолчал, начал метать в рот ложку за ложкой настолько быстро, что я опешил.

— Чему вы так удивляетесь, Николай Дмитриевич? — отодвинул в сторону опустевшую косушку полковник и потянулся за другой, полной плова. — Послужите с моё, ещё и не так хлебать научитесь.

— Научусь, никуда не денусь. Так что там с «подарком»?

— Да ничего, оставят пока здесь, в городе, у той самой семьи. Потом, по окончании нашей с вами экспедиции, заберут их с собой, в Верный. Пристроят обоих к делу.

И тут же добавил, опередив мой вопрос:

— Вольными они останутся. Рабами их никто делать не станет, мне Наливайко в том лично слово дал.

— Можно ему верить? — не удержался.

— Вы только что-то подобное не ляпните в казачьей среде. Мигом в круг вызовут за оскорбление.

— Да не ляпну, не беспокойтесь, — поморщился. — Так всё-таки, можно ли ему на слово верить? Ведь речь об иноверцах идёт?

— Можно, уж будьте уверены. Кстати, с вас полсотни рублей.

— Это ещё за что?

— Пришлось дать казакам сто рублей на содержание сироток. Иначе бы нам с вами никак не удалось от них избавиться. Или вы против?

— Да разве я могу быть против? — возмутился.

— Ну и хорошо. Я почему-то тоже так подумал, что вы не пожалеете полсотни рублей за возможность переложить заботу о детях на чужие плечи…

И как-то это так прозвучало, что я себя, мягко сказать, не в своей тарелке ощутил. Но ничего говорить не стал, нечего было казакам этот подарок из кишлака забирать. Пошутить хотели? Вот пусть сами и расхлёбывают последствия столь глупой шутки. А ста рублей мне и впрямь не жалко. Деньги эти для местных очень большие, их не только на прожитие хватит, но и на будущее приданое девчонке.

Впрочем, будущее это настанет очень скоро. Как только слух о таких деньгах разойдётся по округе, так от желающих взять в жёны девчонку отбоя не будет. Они же тут рано замуж выходят.

А деньги и впрямь для местных большие. Помню, рассказывали мне в той жизни реальный случай, как здесь же девчонок за канистру керосина из семьи в рабство отдавали. С условием кормить хотя бы раз в сутки куском хлеба…

Дальше разговор свернул на всякую застольную ерунду, потом полковник поинтересовался готовностью к вылету.

— У меня всё готово, жду вашей команды, — ответил, и побыстрее заработал ложкой. Не успеваю я за полковником в славном деле поглощения пищи…

— Нужно будет с собой взять кое-какой груз, — как бы между делом добавил Изотов.

— Что за груз? — насторожился сразу. Чтой-то полковник глаза в сторону отводит?

— Сейчас подвезут прямо к ангару и вы сами увидите, — ушёл от ответа жандарм, чем ещё больше меня насторожил. — Вы доели? Тогда пора вылетать. Команду выставить оцепление я уже дал. И помощников направил полог в ангаре расшнуровать.

— Хорошо. И я готов. Осталось только переодеться…

Запустились, прогрели мотор и убрали колодки. Выкатились на полосу и сразу приступили к разбегу. Обороты вывел на взлётный режим, ручка отдана от себя, педалями выровнял самолёт по центру грунтовки и поставил их в нейтральное положение. Всё равно ветра нет, штиль. И зной. Катимся, неспешно разгоняемся и набираем скорость. Медленно-медленно. В очередной раз пожалел, что механизации крыла нет. Эх, сюда ещё предкрылки с закрылками установить, и насколько проще и легче взлетать было бы.

Прошлый раз груза больше было, но и взлетали ночью, когда воздух холодный. Вспомнил о грузе и плечами передёрнул. Трупный запах хоть и вытягивает наружу сквозняками, но в нос то и дело эта вонь попадает. Ну, Изотов, удружил! И ведь ничего не сделаешь, никуда не денешься. Пришлось загружать в кабину останки того самого тела в изодранном френче. Доказательство присутствия англичан на нашей стороне границы везём, как-никак…

Ладно, мы, у нас кабина хоть как-то продувается, но и то дышать противно. А каково было казакам, когда они на лошади всё это везли? Бедолаги…

Но тут я вспомнил о «подарке», и всё сочувствие словно ветром сдуло.

Всё катимся и катимся, разгоняемся, набираем скорость ужасно медленно. Половину полосы прокатились, мотор ревёт на максимальных оборотах, а толку мало. Жарко же, воздух разреженный. Бежим дальше. Вон уже и ограничивающие полосу флажки показались. Там и оцепление заканчивается. Зато такыр, плотная, иссохшая до состояния камня земля, дальше продолжается.

Так и хочется выскочить из кабины наружу, подтолкнуть самолёт, чтобы быстрее разгонялся. Помню, в Фергане при такой жаре только ночью взлетали. Да и то лишь в определённый промежуток времени, строго перед рассветом, когда роса выпадает, когда температура наружного воздуха понижается. Отрываешься в самом конце полосы, уходишь с последней плиты и идёшь в горизонте. Ещё и закрылки чуть довыпустишь на разбеге. После отрыва сразу шасси убираешь, чтобы сопротивление уменьшить. И смотришь вперёд, ноги инстинктивно под себя поджимаешь. Там же впереди, в нескольких сотнях метров, всегда коровы пасутся. Летишь над землёй и думаешь — зашибёшь рогатую или нет? Стрелок из кормовой кабины кричит:

— Командир, проскочили над коровами! А за нами от самой полосы шлейф пыли завихряется…

И закрылки начинаешь убирать не на ста двадцати метрах, как в Инструкции написано, а гораздо, гораздо позже, потому что положенную скорость к этой высоте просто не успеваешь набрать. Разворачиваешься блинчиком, крены если и делаешь, то самые минимальные, а вокруг горы…

Наконец, хвост робко приподнялся и тут же, словно испугавшись своей смелости, опустился, стукнул костылём по такыру. Катимся. Ручку удерживаем в прежнем положении.

Самолёт предпринимает ещё одну попытку приподнять свой хвостишко и на этот раз попытка оказывается более успешной. Но, Боже, как же ему трудно…

Катимся на основных стойках, нос самолёта то задирается к небу, то опускается к горизонту. Машина словно раздумывает, сомневается, взлетать ей или нет? Тут, главное, ей не мешать.

Какие восемьдесят метров разбега? Тут уже все сто восемьдесят проскочили!

Наконец-то самолёт принимает окончательное и правильное решение, задирает и больше не опускает робко хвост, разгоняется всё быстрее и быстрее. Конечно, на двух колёсах это у него лучше получается. И лобовое сопротивление так тоже уменьшается, мотору легче.

И отрывается от земли так, что в первый момент непонятно, летим мы или ещё катимся. Зависаем буквально в сантиметре от земли, колёса продолжают вращаться, то и дело цепляются за грунт, а крылья проверяют воздух на плотность. И разгоняемся, разгоняемся дальше. Высоту набираем скорее из-за кривизны земли, медленно, но верно уходим в набор.

Глава 6

Сейчас бы попасть в какой-нибудь восходящий поток, и самолёту было бы гораздо легче взлетать. Такой поток нас бы сам на высоту заволок. Размах крыльев для подобного финта у моего аппарата подходящий, лётные характеристики отличные. Не планер, конечно, но мало в чём ему пустым, то есть без загрузки, уступит.

Какие только мысли не приходят в голову, когда земля настолько близко, что чуть не брюхом по ней скребёшь. Но потихонечку разогнались, и жить стало веселее, мысли сразу другие в голову пришли, более оптимистичные. Мотор перестал надрываться и захлёбываться разогретым воздухом, затарахтел весело и потянул нас вперёд.

И снова пришлось забираться высоко в небо, почти на пределе сил карабкаться выше и выше, пока вертикальная скорость не упала до ноля. Дышать стало тяжеловато из-за разреженного воздуха и нехватки кислорода в нём. Пока сидишь, ещё ничего. Но стоит начать шевелиться, и сердечко стучит чаще, старается количеством перекаченной по сосудам крови компенсировать нехватку кислорода.

Но я не доктор, мне в такие подробности погружаться не хочется. Просто забрались, подышали какое-то время натужно, подождали, пока заснеженные вершины величаво проплывут под крыльями, и потихонечку начали снижаться до комфортных ощущений. Вот как организму становится легко и свободно, так можно прекращать снижение и лететь дальше на этой высоте.

Но один немаловажный плюс здесь имеется. На такой высоте уже прохладно и отвратительный запах в кабине совершенно не ощущается. Да и после снижения на эту приемлемую высоту кабина ещё долго остаётся промороженной. Соответственно, и наш душистый груз тоже. Душистый, это потому, что с души от таких ароматов воротит, а не то, что можно себе подумать.

Да, и ещё один несомненный плюс — окна не покрываются инеем от нашего с полковником дыхания.

Константин Романович всё в окошко поглядывает, с карандашом и блокнотом не расстаётся, записи и зарисовки делает, даже изредка затвором фотоаппарата щёлкает. И правильно делает. Потом снимки проявит, фотографии отпечатает, карты откорректирует. Польза несомненная!

Ну а я стараюсь, чтобы в такие моменты машину не болтало. Правда, толку от моих стараний чуть — иной раз так тряхнёт, что бедняга высотомер с ума сходит. То вверх подкинет, то вниз швырнёт. Стрелка по шкале не успевает вращаться.

Весь полёт на руках, то есть пилотирую вручную, без бустеров, без электрики и гидравлики. Тяжело, но терпимо. Приходится то и дело себя одёргивать, чтобы не реагировать резко на турбуленцию, не дёргать ручку управления, каждый раз при попадании в зону болтанки действовать плавно и мягко, постоянно напоминая себе о хрупкости самолёта и его деталей.

Дальше пошли предгорья, стало легче. Основную зону болтанки проскочили, можно немного расслабиться.

Покосился на карту, в боковое окошко выглянул — под нами как раз тоненькая ниточка дороги вьётся. Сверху, кстати, отлично видно все тропы, дороги и караванные пути. Они же натоптанные, выделяются своим более светлым тоном на окружающей местности. Как будто кто-то на земле паутинку раскинул.

Кстати, каждый лучик или нитка такой паутинки обязательно приведёт путника или к жилью, или к воде.

Так, скоро река должна показаться. Места пойдут более обжитые, лететь веселее. Над горами тоже интересно летать, очень уж красивые они, горы. Но уж больно неприятно, если честно. Не дай Бог, что с машиной случится и придётся срочно садиться или прыгать…Как представлю, сколько потом нам до людей добираться, так сразу всё восхищение красотами улетучивается. И смотреть начинаю на эти хребты и заснеженные вершины сугубо с практической точки зрения. Например, в случае чего во-он там имеется подходящая площадка для аварийной посадки, а вон там какая-то речонка протекает, и вроде бы коробочки жилья на склоне наблюдаются. Да, точно, жилья, даже мелкие зёрнышки пасущегося стада рядом с ними вижу.

А если прыгать? Если придётся, тьфу-тьфу, самолёт над этими вершинами покидать? Бр-р, не дай Боже подобного «счастья»! Стоит только где-то далёко-далёко в глубине души появиться такому предположению, и сразу горы превращаются в хаотичное нагромождение камней и расселин, трещин и осыпей. Ну и прочей дряни, при приземлении на которую можно запросто переломать себе ноги. Да и не только ноги. Сколько подобных случаев знает моя память, замучаешься перечислять. Тут особая благодарность занятиям по ПДС, по парашютно-десантной службе…

— Сколько ещё нам лететь? — отвлёк от дум Изотов.

— Около полутора часов, — на секунду отвлёкся от контроля за показаниями приборов и ответил полковнику.

Откуда знаю? Так думы думами, а в полёте постоянно веду счисление пути, чтобы знать, где именно сию минуту нахожусь, в какой конкретной точке маршрута. Скорость и время есть, расстояние посчитать можно, а также обязательно периодически необходимо сверяться с картой для уточнения фактического местоположения и подтверждения правильности расчётов. Это не блажь, а жизненная необходимость. Поэтому отвечал, абсолютно уверенный в своих расчётах.

И прикусил язык! Сильный удар сотряс самолёт, словно по макушке кувалдой прилетело, даже зубы лязгнули. Хрустнуло жалобно дерево над головой, ощетинилось внутрь кабины острой щепой. Засвистел в мелких пробоинах воздух, по позвоночнику прокатилась ледяная волна страха. Это ещё что? И тут же память услужливо подсказала, что это может быть…

Самолёт просел, на мгновение показалось, что крыльями, словно руками, взмахнул. Сложатся или нет? Уже и к ремням левой рукой потянулся, чтобы от сидушки отстегнуться, даже рот раскрыл, чтобы то же самое Изотову приказать сделать, да удержался. И ремни в покое оставил. Рано нам прыгать.

Отринул в сторону страх, заставил мозг работать подобно вычислителю, превратил тело в бездушную машину. И сразу же начал действовать…

Бросил самолёт в левый крен со снижением, убрал обороты, ещё и педалькой помог быстрее в сторону уйти. Уже сообразил, что происходит.

Орёл ударил сверху прямо в центроплан и это, я считаю, нам ещё повезло. Острые когти пробили фанерную обшивку потолка кабины, сжались, выдрали кусок и исчезли. И больше никакого серьёзного вреда не нанесли, не перебили лонжерон. Иначе верхнее крыло сейчас бы точно не выдержало, сложилось бы и телепалось над нами…

Самолёт управления слушается, ведёт себя обычным образом, ничего такого, что вызвало бы тревогу, пока не отмечаю…

Одновременно с этим кручу головой по сторонам, выискиваю источник опасности. На тревожные испуганные крики Изотова не обращаю никакого внимания, да я их вообще не замечаю, они мимо меня проходят сейчас.

Чуть уменьшил вертикальную, очень уж резко и сильно отдал ручку от себя, то-то так быстро разогнались, тут же переложил аппарат в правый крен. И очень вовремя это сделал — слева молнией промелькнула огромная тёмная тень, ушла вниз. Повезло, что крыло не зацепила. Ага! Правильно память мне подсказала! Птички местные себя хозяевами неба над горами считают, конкурента на землю скинуть пытаются. О скольких подобных случаях в своё время слышать доводилось, а ещё больше читать, но самому столкнуться впервые довелось. Вот черти! Как будто неба им мало…

Ещё легонько поддёрнул самолёт, чтобы скорость не так быстро росла, и ещё разок из правого крена энергично перевёл аппарат в левый. Первым делом осмотрел полусферу с моей стороны. И ничего не увидел. А ведь эти твари по одному не летают, где-то второй должен быть!

Страшно не было, не до того мне сейчас. Страх позже придёт, когда из этой ситуации выберемся. Но где же второй? Где? Вон в стороне и ниже нас метров на пятьдесят первый мелькнул, тот, который мимо пролетел. Крылья растопырил, машет ими торопливо, широкие круги нарезает, вверх карабкается. Заберётся повыше и снова нападёт.

Словно по наитию толкаю ручку от себя, чёрт с ней, со скоростью, и заваливаю самолёт вправо. Так и пойду «змейкой», пока опасность не минует. Ещё и педалью помогаю ускорить манёвр.

Из правого крена перевёл машину в левый, продолжил снижение. Неужели ушли?

— Что это⁈ — в который уже раз пытается получить от меня ответ Изотов.

Наконец-то обратил внимание на крики полковника, бросил в его сторону короткий взгляд, улыбнулся:

— Это, Константин Романович, нас орлы атаковали. Вы там гляньте в окошко, где-то второй должен быть. Да кольцо отпустите, а то ещё ваш парашют в кабине раскроется. Что тогда делать будем?

— Что? — таращит глаза Изотов. — Какой ещё орёл?

Но кольцо, тем не менее, всё-таки отпускает. И страх в его глазах медленно тает.

Но я уже отвернулся и не слушаю полковника, у меня других дел хватает, чтобы на подобные вопросы отвечать. И скорость снова выросла, мы же так и продолжаем снижаться. Ручка уже легонько в руке подрагивать начинает, пора увеличивать тангаж.

Легонько и плавно тяну ручку на себя, одним глазом на приборную панель смотрю, на указатель скорости, вторым в лобовое окно. Где второй орёл?

Огромная тень солнце закрыла, в кабине потемнело. Резко, рывком, увеличил крен ещё больше, дёрнул ручку на себя, тут не до плавности…

Остановилось мгновение, замерло…

Какой же он огромный вблизи…

Размах крыльев метра три, если не больше. Каждое перо из веером растопыренного хвоста отчётливо вижу. А эти изогнутые когтищи на выставленных вперёд лапах вот они, прямо за стеклом, рукой дотянуться можно.

Или мне так кажется. У страха, как говорится, глаза велики. Медленно-медленно надвигается на нас сверху этот чёрный силуэт, и так же медленно мы уходим, уходим в сторону. Если бы я не начал только что гасить скорость, то эта тварь нам бы прямо в кабину когти свои вонзила. Отчётливо понимаю, как он сейчас изо всех сил пытается направление атаки скорректировать, притормозить, довернуть на цель, и… Не получается. Поздно уже. Разминёмся? Или нет?

Легонько дрогнул пол под ногами, брызнули чёрным облаком перья в стекло…

Не разминулись…

Миг, и снова солнце заглядывает в кабину. Впереди никого, лишь трепещет в потоке каким-то чудом зацепившееся за рамку лобового окна одинокое маленькое пёрышко.

Прислушиваюсь к звуку работающего мотора, стараюсь полной мерой прочувствовать вращение винта — не повредила ли его эта птица? И вроде бы всё хорошо, нет дисбаланса, вал не бьёт. А где мой напарник? Почему молчит?

Смотрю вправо, а Изотов в спинку кресла вжался, глаза зажмурил, да так и сидит. Хорошо ещё, что кольцо отпустил. Но зато в сиденье настолько крепко руками вцепился, что даже пальцы побелели. Впрочем, у полковника и лицо такое же белое. Понимаю, страшно. Я и сам испугался, честно говоря…

Ладно, нечего на него пялиться, а то глаза откроет, мой взгляд увидит, потом всю жизнь не простит мне своего страха.

Всё, после такого эти орлы точно больше не полезут на самолёт. Похоже, винтом одному из них знатно крыло попортил. Или хвост. Да какая разница! Главное, мы отделались лёгким испугом. А потолок залатаем…

Покрутился влево-вправо, осмотрелся по сторонам — далеко в стороне обе птицы. Уходят, похоже. Отвоевали своё господство в воздухе. Не без потерь, если по облаку выбитых перьев судить, но и ничего критичного, как я понимаю, не произошло. Оба крыльями равномерно машут, высоту набирают и в сторону своих любимых гор направляются.

Летите, летите…Кстати, надо бы и мне сориентироваться, а то ведь покрутиться пришлось знатно. Не удивлюсь, если в результате окажется, что мы с орлами сейчас в одном направлении летим. Да, так и есть, почти в сторону горного хребта.

Влево или вправо? В какую сторону крутить, чтобы поскорее на курс выйти? Взгляд на карту, вот он хребет, вот где-то так по отношению к нему мы сейчас летим… Ещё раз глянул на горы, чтобы точнее определиться, и кивнул сам себе — не ошибся. Поэтому всё-таки налево…

Высота по прибору с учётом внесённой поправки около полутора тысяч метров. Ниже уходить не нужно, ориентироваться будет сложнее, выше тоже не полезу. Уже налазился — во как! Впечатлений полной ложкой хапнул. Хватит высоко летать. Сегодня точно хватит…

Сырдарья с её извилистым руслом чуть впереди, внизу обжитая местность, поселений довольно много. Где-то там, на горизонте, Ташкент. Города пока ещё не видно, далеко, да и дымка мешает. А километров через тридцать, или через двадцать пять минут полёта уже, надеюсь, увидим впереди далёкие домишки этого центра цивилизации.

Вот как над Сырдарьёй оказались, так мотор и остановился. Только что всё было хорошо, работал устойчиво, а над речкой взял и встал. И винт колом вертикально раскорячился.

— Это что? — недоумевает Изотов.

— А я знаю? — пожимаю плечами, насколько это можно проделать в ремнях.

— Так сделайте же что-нибудь! — требует полковник.

— Делаю, делаю, — соглашаюсь. — Не мешайте!

Высота полторы тысячи, под нами река, селений хватает, дороги тоже наблюдаю. Мотор? Под напором потока винт немного проворачивается, встаёт косо и снова замирает. Проверяю, открыт ли топливный кран? Знаю, что он открыт, но проверить всё равно нужно. С зажиганием та же история. Не в этом дело, а в чём-то другом. В чём? Подача бензина? Закончиться он не мог, если только птицы что-то повредили? Баки вряд ли. Топливопроводы? Тоже нет, они внизу, не в центроплане.

Гадай, не гадай, а придётся идти на вынужденную. Прыгать? Ещё чего не хватало при исправном самолёте. Ну, почти исправном. Он же летит и летит неплохо. А с покиданием лучше и впрямь не спешить. Поэтому с чистой совестью перекрываю подачу топлива и выключаю зажигание.

А вот с чем нужно поспешить, так это с подбором подходящей для приземления площадки. Высота с каждой секундой уменьшается и уменьшается. Оглядываюсь на Изотова:

— Константин Романович, сейчас будем садиться. Проверьте ремни, уберите в сумку всё лишнее. Про фотокамеру не забудьте.

— Сейчас всё сделаю, — полковник спокойно и без лишней суеты проверяет замки привязных ремней и парашютной системы, начинает прятать в свою сумку свои карандаши и блокноты.

Заканчивает и деловито спрашивает:

— Что мне дальше делать?

— Ничего, — улыбаюсь ему. — Сидите спокойно. Дальше будет моя работа.

За рекой селение на селении, идут одно за другим вдоль дороги. А правее что-то крупное, какой-то населённый пункт. Название замысловатое, чуть ли не по-узбекски русскими буквами написано. Да и какая мне, в общем-то, разница? Не в названии дело. Чем поселение больше, тем мне легче будет отремонтироваться. И связаться с Ташкентом, если что, из крупного города проще, чем из мелкого.

Плавно доворачиваю вправо, иду на окраину городишки. Полей под нами много, но на поле садиться нельзя. Это для местных единственный источник дохода, а, порой, и существования.

И у реки не хочу садиться. Там что по левому, что по правому берегу полно скота на выпасе, поэтому земля будет вся в ямах и рытвинах от копыт. Ещё хуже, чем в горах, без колёс точно останешься. Так что остаётся только один приемлемый вариант — садиться на дорогу. Благо, она на всём своём видимом протяжении пустая. Используют и утаптывают её постоянно, поэтому ям и выбоин там не должно быть. Пыли — да.

Мотор молчит, на уши давит непривычная тишина. И даже свист воздушного потока через щели кабины и выдранный клок потолка не особо помогают. А ещё винт своей неподвижностью внушает тревогу своей необычностью.

— Мы точно сядем? — не одного меня эта необычность давит, вот и полковник не выдержал.

— Точно! — киваю и улыбаюсь Изотову. Повышаю голос. — Да не переживайте вы так, Константин Романович, у нас отличный самолёт, мы и без мотора прекрасно приземлимся.

Полковник улыбается в ответ и отворачивается к окошку. Высота у нас уже около сотни метров «на глазок». На высотомер сейчас лучше вообще не смотреть, у нас «ноль» выставлен по Душанбе, а это аэродром горный, и давление там значительно меньше, чем здесь, на равнине.

Дорога под нами и впереди нас так и остаётся пустой, возможных помех в зоне видимости не наблюдаю. Это я домашнюю скотину имею в виду. Поэтому расчёт не меняю, целюсь в промежуток между пригородом и самим городишкой. Там как раз метров триста свободный участок.

Вертикальная у нас метра полтора, скорость по прибору восемьдесят пять, высота десять, идём над дорогой. Ниже, ещё ниже…

Здесь двигателем ошибки не исправишь, перетянешь ручку, потеряешь скорость и хряпнешься о земной шарик всей массой. А это больно, очень больно. Для самолёта. Ему и без этого сейчас плохо. Так что расчёт, расчёт и ещё раз расчёт. Особый случай в полёте — всегда экзамен для лётчика. Тут не только профессиональные навыки проверяются, но и морально-волевая, и психологическая подготовки…

Выравниваю и почти сразу же чиркаю колёсами по дороге. Касание получается мягкое-мягкое, словно в пуховую подушку нырнул. А я что говорил? Пыли здесь много, и она вся за нами сейчас будет клубиться.

Проседаем немного, как раз на толщину пыльного слоя и дальше уже катимся по грунту. Недолго. Останавливаемся буквально метров через двадцать пять-тридцать. Сопротивление качению огромное, поэтому торможение получается эффективным и быстрым.

— Отставить! Сидите! — успеваю остановить Изотова.

Ишь, живчик какой. Уже успел и привязные ремни расстегнуть, и даже потянулся к замку дверки, открывать собрался. Вовремя успел его притормозить. Полковник оглянулся на меня в полном недоумении. Недоумение тут же сменилось раздражением, он уже и рот открыл, явно собираясь высказать нечто нелицеприятное по поводу моего запрета…

Тут-то нас и накрыло пылевым облаком. Неба не видно. Да я даже винт за лобовым стеклом не вижу. В кабине потемнело, но увидеть, как захлопнулся рот Изотова, умудрился. Ну и услышал, само собой.

Пылинки тяжёлые, поэтому темнота быстро рассеялась, и в кабину снова заглянуло солнце. Сижу, наблюдаю за тем, как струятся по стеклу пыльные змейки, стекают вниз, извиваются, прямо как живые. Ну и одновременно ремни с себя скидываю. Всё, кажется? Осела пылюга?

— Вот теперь можно выходить, — развернулся лицом к полковнику.

— А сразу нельзя было объяснить? — желчным тоном пробрюзжал Константин Романович. — Зачем кричать было?

— Не успел бы, — улыбнулся краем рта. И что за человек? То нормальный, а то вдруг проявляется в нём вот этот снобизм. Насколько я знаю, не из аристократов полковник, но порой отчего-то начинает им искренне во всём подражать. Даже в брюзжании.

Из кабины выбрались одновременно. Только я на землю ступил аккуратно, сначала одну ногу опустил, потом только вторую. Вытянул из-за сиденья ветошь и прикрыл свою дверку, и правильно сделал. Потому что пыли оказалось действительно много, чуть выше ранта сапог. Ну а Изотов сиганул махом вниз и тут же громко зачертыхался.

Понятно. Он же сейчас весь с ног до головы пылью окутался. А дверку закрыл? Нет, конечно же. Пришлось обходить самолёт, стараясь аккуратно наступать и так же аккуратно поднимать ноги. Чтобы пыль не поднимать. Заодно самым внимательнейшим образом винт осмотрел, не повредила ли его клятая птичка?

С винтом всё хорошо, лишь облетел кое-где лак по самой кромке. Но это не страшно. Похоже, нам сегодня здорово повезло…

Хлопнул правой дверкой, оглянулся на убежавшего по своим делишкам полковника, вернулся назад и поднял створку капота. Ну и что тут случилось? Всё же есть у меня подозрение, что из-за клятой птицы мотор у нас остановился. С топливопроводом вряд ли что могло случиться, всё-таки он понизу проходит, да и бензином в кабине не пахло. А вот перья могли попасть туда, куда им никак нельзя было попадать.

И точно, сетка воздухозаборника была плотно забита коричневым пухом. Пришлось счищать эту образовавшуюся плотную массу. Настолько плотно спрессовалась, что на войлок была очень похожа.

Пока возился с мотором, вернулся Изотов, вопросами любопытными доводить стал. А у меня же руки в пуху, да и не только руки. Под капотом его много оказалось, через жалюзи от души набилось. Удивляюсь, если орёл столько пера потерял, как он ещё летал?

Пока более или менее подкапотное пространство очистил, пока все соединения на всякий случай проверил, пальцами прощупал, со стороны поселения первые любопытные подтянулись. Лопочут что-то между собой, но ни к самолёту, ни к нам не приближаются. Держатся поодаль, полковничьего мундира опасаются.

А нет, не совсем опасаются. До меня разговор донёсся. Строгий голос Изотова я узнал, а вот другой подобострастный интересен своими необычными масляными нотками. Удивило не это, а то, что разговор собеседники вели на русском языке.

— Константин Романович, что там? — вылез из-под капота.

— Местный начальник полиции пожаловал, — отозвался полковник.

— У меня всё готово, можно запускаться.

— Погодите минуту, я указания господину приставу дам…

Пришлось ждать, пока местный чиновник любопытных горожан с дороги сгонит. Потом запустили мотор, запрыгнул в кабину Изотов. Поддал газку, на слух проверил работу мотора и уже уверенно увеличил обороты до максимальных. Удивился, когда увидел улепётывающих со всех ног в сторону от дороги местных жителей. И сразу же сообразил — это они под поднимающуюся за нами пыль не хотят попадать!

Взлетели почти сразу, и толстый слой пыли на дороге не сильно увеличил длину разбега. Топливо мы уже хорошо так выработали за время полёта, самолёт стал легче, поэтому и оторвались от земли метров через тридцать, если не меньше. И в набор полезли резво. Так что над окраинными глиняными домишками прошли с приличным запасом по высоте. Но высоко забираться не стал, запрыгнули в самом буквальном смысле на триста метров, и хватит. В процессе набора довернул влево на девяносто, занял курс двадцать градусов. Пока так пойдём. Расстояние до Ташкента где-то на час полёта, поэтому точно не промахнёмся…

Глава 7

В кабинете у Ионова сумрачно, окна задрапированы тяжёлыми тканями, чтобы жара не заглядывала, наверное. Через оставшиеся кое-где щели пробивается тонкими линиями солнечный свет, полосует комнату на секторы, но это уже мелочи. Но всё равно душно.

Так получилось, что мы с полковником сидим в одном из секторов, а все остальные в другом. Словно все присутствующие неосознанно поделились на две противоборствующие группы. На три, если уж быть точным. Сам Ионов в третьем секторе находится, во главе стола сидит. Офицеры в большей степени незнакомые, в прошлый раз многих из них не видел.

А всё дело в трофеях. Нет, немного неточно выразился. Не в трофеях, в них-то никогда ничего плохого быть не может, а в доставленном нами теле…

А дело было так.

— Это-то вы зачем сюда притащили? — кивнул на хорошо уже так пованивающий обрубок усатый штабс-капитан артиллерии.

Изотов уже и доложить успел Ионову о выполнении задачи, рассказал о сделанных снимках, о найденных на теле убитого картах и документах.

— Господа, господа, — переключил на себя общее внимание генерал. — Позвольте для начала представить вам друг друга. Это, как вы все уже слышали, полковник Отдельного Корпуса Изотов Константин Романович…

— Жандарм, — негромко, но всё равно слышно, процедил пренебрежительно кто-то из собравшихся во дворе офицеров.

Изотов даже не поморщился, уже привык к подобному отношению. А вот я возмутился, переступил в сторону, нашёл взглядом говорившего:

— Офицер. Такой же, как вы. Впрочем, точно не такой. Он ведь, в отличие от вас, здесь не отсиживается, а выполняет на Пяндже вашу работу. Не далее как несколько дней назад лично уничтожил отряд афганских бандитов, возглавляемый вот этим англичанином.

Я указал рукой на лежащий во дворе обрубок, а капитан вскинулся, шагнул вперёд, раздвигая товарищей, и остановился прямо передо мной:

— Я, милостивый государь, сюда не отсиживаться, как вы только что высказались, прибыл, а…

— Эдуард Карлович, успокойтесь, — остановил капитана генерал. — И вы, ваша светлость, успокойтесь. Никто из присутствующих не умаляет заслуг Константина Романовича. Как и ваших, в том числе. Господа офицеры об этом уже знают и, честно говоря, сильно вам завидуют. Наших сил на Памире мало, посты находятся на значительном удалении друг от друга, а подобные уничтоженной вам группе бандиты беспрестанно проникают на нашу территорию, безнаказанно грабят местное население, угоняют молодёжь в рабство, стариков просто убивают. Пока мы узнаем об очередном заходе бандитской группы, пока туда доберёмся, они уже успевают уйти за кордон. И мы ничего не можем поделать. И ещё. Все мы отлично знаем, что за спиной главарей банд стоят англичане, но доказать это раньше было нереально. Сегодня же с вашей помощью мы впервые не просто полностью уничтожили одну из таких банд, но и получили доказательство враждебной деятельности английских агентов.

Ионов прервался, с многозначительным видом оглядел каждого из собравшихся офицеров, задержал взгляд на мне и Изотове:

— Об эффективном уничтожении бандитского отряда мною уже было доложено в Главный штаб. Как и представления о заслуженных наградах для вас обоих. Что же касается штабс-капитана, то Эдуард Карлович прибыл сюда по моему приказу, он должен был получить назначение.

Капитан что-то пробурчал, вроде того, что не нужно сравнивать боевого офицера с шаркуна́ми в синих мундирах, но пробурчал чуть слышно. Если бы не стоял он от меня в двух шагах и не имей я острого слуха, то точно ничего не расслышал бы. Как не услышали и присутствующие здесь офицеры. Опять же, усач проникся словами генерала и сразу же ретировался, отступил за спины явно недовольных моим обвинением в их сторону, товарищей. Что, не нравится? А нечего языками трепать! Но решил не развивать конфликт, потому как бурчал капитан для сохранения лица, так сказать.

Ионов проследил за ним, покачал головой, стёклышки очков сверкнули на солнце, и продолжил:

— А это, если кто-то ещё не знает, княжич Шепелев Николай Дмитриевич, юнкер Михайловского училища и изобретатель первого в России аэроплана. Командирован к нам личным распоряжением Его Императорского Величества для наведения порядка на границах.

Ждал высказываний о моей молодости, но не дождался, промолчали офицеры. И штабс ни слова не сказал. Ещё бы, Ионов специально голосом выделил про личное распоряжение государя. Попробуй тут кто-то что-то скажи против, ничего хорошего не будет. Тем более, когда целый жандарм-полковник рядом находится. Или полковник Отдельного Корпуса, так более правильно будет.

— Константин Романович, а и правда, вовсе не обязательно было это, — Ионов мотнул головой, подбородком указал на сильно пованивающий обрубок. — Сюда везти. Сняли бы китель, и достаточно. Тело ведь можно было на месте захоронить?

— А потом доказывай, что китель сняли именно с тела, а не подобрали подходящий в какой-нибудь лавке, — пояснил Изотов. — А тут все убедились, что это не так.

— Не доверяете нам? — нахмурился генерал.

— Вам доверяю, — отчеканил полковник. — Поэтому и оставил всё, как было. Нужно будет оформить всё надлежащим образом, чтобы у Его Императорского Величества никаких сомнений не было. Для этого я здесь и нахожусь. Ему ведь с этими бумагами потом придётся господ из туманного Альбиона на место ставить.

— Понятно теперь, для чего вы здесь, — кивнул Ионов. — Видите ли, ваше прибытие на Памир породило столько противоречащих друг другу слухов, что некоторые стали думать Бог знает что!

Константин Романович внимательно посмотрел на генерала, оглядел всех собравшихся и еле заметно, одними глазами, улыбнулся мне:

— Честному офицеру некогда думать о всяких глупостях, его первостепенной заботой является служение Родине и Государю. Но, вернёмся, господа, к делу. Итак, тело мы осмотрели, зафиксировали надетый на него френч английского образца, о чём я чуть позже составлю подробный отчёт. А вот это снятые с трупа документы. Они в крови, но это в данном случае вполне естественно. Все увидели? Хорошо. Ваше превосходительство, вот теперь можно распорядиться захоронить эти останки.

— Поручик Невзлин, прошу вас взять на себя эти неприятные хлопоты, — вздохнул Ионов. Снял очки, протёр платком круглые стёклышки. — А вас, господа офицеры, приглашаю пройти внутрь

После чего мы и собрались все в этой комнате для совещаний. Ну и как-то так вышло, что с одной стороны большого овального стола оказались мы с Изотовым, с другой все остальные. Ионов же, как ему и положено, занял председательствующее место в центре.

Константин Романович подробно рассказал все детали нашей операции по уничтожению бандитского отряда. Заставил громко засопеть казачьего старшину при упоминании об опоздании казачьего отряда по выходу на точку к строго назначенному времени.

— Понимаю, что у нас ещё нет должного опыта по взаимодействию наземных частей и авиации, но это никак не оправдывает опозданий. Все присутствующие здесь прекрасно понимают, к чему подобные задержки могут привести. Если бы не воистину ювелирная работа Николая Дмитриевича, — Изотов посмотрел на меня. — Часть бандитов могли бы уйти безнаказанными. На будущее предлагаю строго придерживаться плана проведения подобных операций. У меня всё, ваше превосходительство.

Полковник сел, закрыл свой блокнот.

— У кого есть вопросы? — осмотрел присутствующих Ионов. — Уточнения? Дополнения?

— Разрешите, ваше превосходительство? — не выдержал казачий офицер. Встал, оглядел присутствующих. — Все местные знают, в отличие от недавно прибывших, что по горам ходить очень непросто. Любая мелочь может угробить весь поход, например, поскользнувшаяся на камне лошадь вдруг сломает ногу, и всё, пиши пропало. Или облака закроют перевал. Даже камнепад способен намертво перекрыть тропу и понадобится много времени, чтобы разобрать завалы и расчистить дорогу. О каком вообще времени можно говорить в подобных условиях?

Я тяжко вздохнул. Отговорки и оправдания вместо дела и конкретных предложений. Всегда одно и то же. А просто взять и вину признать слабо́?

— Если приказано выйти на точку в определённое время, то никаких других толкований приказа и оправдания опозданию быть не может,— пожал плечами Изотов. При этом явственно покосился на меня, дождался, когда я обращу на него своё внимание и подниму глаза, нахмурился и сдвинул брови. — Выдвигайтесь заранее. Надеюсь, это вам, как старожилу, понятно?

Переживает полковник за меня. Точнее, за моё дальнейшее благополучие. Ведь от того, как именно отработаем здесь, на Памире, зависит, без преувеличения, вся моя дальнейшая жизнь. И развитие авиации…

— Господа, прошу вашего внимания, — прекратил прения Ионов. — Вернёмся к делу. Эдуард Карлович, ваше повторное назначение начальником Хорогского отряда удовлетворено. Завершайте свои дела в городе и выдвигайтесь в отряд. Сопровождение, как всегда, вам выделят казаки. Что делать, вы и без меня прекрасно знаете, поэтому можете собираться. Что же касается вас, ваша светлость, то нам с вами предстоит совместная поездка в Фергану. Это понятно?

— Так точно, ваше превосходительство, — встал и склонил голову.

— Тогда не смею вас больше задерживать. Готовьте свой аэроплан. А мы продолжим совещание. Вас, господин полковник, — Ионов обратился к Изотову. — Попрошу задержаться.

— Одну минуту, ваше превосходительство, — я и не подумал уходить. Как у генерала всё просто, то Ташкент, то Душанбе, то Фергана. Привыкли у себя на Памире к неприхотливым лошадкам, а самолёт не лошадка, у него ресурс! Его обслуживать нужно, холить и лелеять. И техники с помощниками ещё там остались. Никак нельзя их бросать. — При перелёте из Душанбе сюда самолёт был атакован двумя орлами. Нам просто чудом удалось от них уйти. Но ремонт всё равно требуется. Запасные части и механики остались там, на аэродроме. Потребуется время, чтобы доставить всё сюда. Без них задачу выполнить будет невозможно.

Собравшиеся в комнате офицеры оживились после моих слов о нападении на самолёт орлов, передумали уходить и остановились, а молоденький, чуть старше меня подпоручик, позволил себе неуместную для меня шутку. Реагировать на выпад не стал, но шутника запомнил.

— Орлы? Напали на самолёт? — удивился генерал. — Чего только не бывает на белом свете.

Пожал плечами, отвечать ничего не стал. Да и зачем ещё что-то говорить, если уже всё сказано?

— Без этого никак не обойтись, вы уверены? — нахмурился и попытался надавить голосом Ионов.

— Абсолютно уверен, ваше превосходительство, — отчеканил. Видел я и покруче генералов. И даже с Государем общался. Так что «на голос» меня бесполезно брать. Попросил бы по человечески, обозначил бы проблему, объяснил бы, почему такая срочность…

— Да? — растерялся генерал и посмотрел на Изотова.

Жандарм в ответ пожал плечами, мол, я тут не при чём, моя хата с краю. Но после коротенькой заминки всё же поддержал меня:

— Предполагаю, что выбор нового места предполагает и новые задачи? Которые невозможно будет выполнить без оставленного в Душанбе оборудования.

Ионов выслушал, помолчал мгновение и повернулся к адъютанту:

— Телеграфируйте в Душанбе от моего имени. Передайте распоряжение выдвигаться железной дорогой в Ташкент. Постойте!

Михаил Ефремович остановил порученца, записывающего всё сказанное в записную книжку, обратился ко мне:

— Николай Дмитриевич, может, им лучше сразу в Фергану ехать?

Встал, выпрямился, хотел уже ответить, что, мол, не знаю ничего о предполагаемых задачах, поэтому и совета от меня ждать бесполезно, да не стал. Нечего авторитет генерала подрывать. Вместо этого другое сказал:

— Сначала сюда. Отремонтируем самолёт, а дальше видно будет.

— Хорошо, так и оставим. Ташкент так Ташкент…

* * *

Почти неделя потребовалась отряду на перебазирование из Душанбе. «Восток, дело тонкое», как говорил один известный персонаж, никто здесь никуда не торопится. И время идёт медленно, словно караван по пустынным барханам. День на сборы и погрузку, потом переезд и ещё один день на разгрузку.

Сам ремонт тоже занял сутки. Да и то лишь потому, что основную часть работы я уже сделал. Ну а что? Сидеть без дела целую неделю невозможно. Поел, поспал, ещё раз поел, а там можно было и поработать. Но и переделанной работы той тоже немного — выпилить заклеенные мной чуть ранее куски, зачистить края. Ну и всё. Впрочем, нет, не всё. Промыл воздушный фильтр, ещё раз вычистил моторный отсек от набившегося туда пуха. Его сколько не чисти, а всё равно откуда-то набивается. Вот теперь всё. Остальные работы выполню позже.

И до приезда отряда занимался своими делами…

Днём никуда не выходил из любезно предоставленного нам Ионовым одноэтажного кирпичного белёного дома. Пусть на календаре и осень, но здесь ни о какой осени и разговора быть не может. Всё те же тридцать градусов на термометре, и одуряющее пекло с неба. Так что первое время днём я никуда не высовывался. А вот вечером мы с Константином Романовичем обязательно выбирались из дома. Опять же, как раз к этому времени сонный город начинал просыпаться, на улицах появлялись люди, под бодрый цокот лошадиных копыт сновали туда-сюда конки, начинали активно работать всякие чайханы и гузары на оживлённых улицах.

Сами улицы широкие, даже не улицы, а проспекты, по обочинам растут деревья, пирамидальные тополя, айланты, чинары, карагачи и туи, и прочее, прочее. Про шелковицы с абрикосовыми деревьями я уже и не говорю, это и так понятно. И везде арычки, маленькие или большие. За глинобитными заборами тоже повсеместно сады, так что гулять одно сплошное удовольствие. Для местных жителей, привычных к этому климату…

Ну и кроме садов и парков, а здесь есть превосходные парки, один Константиновский в самом центре чего только стоит, есть, на что посмотреть! Цирк, драматический театр и даже кинотеатр, всё к услугам публики. А ещё великолепной архитектуры здание Госбанка с полукруглыми маркизами над окнами, Городская управа в тополях, Казённая палата, только-только построенная, здания реального училища и мужской гимназии. А ещё есть величественное здание Кадетского корпуса на завершающейся стадии строительства, к которому каждый день стекается множество любопытствующих горожан. Они путаются под ногами у многочисленных сартов, убирающих строительный мусор, уплотняющих щебёнку на мостовой или набирающих воду из арыков для полива дороги.

Есть и здание Военного собрания, как же без него. Кстати, военных в городе не просто много, а очень много. Повсеместно, куда ни глянь, мундиры и мундиры. На улицах и в многочисленных лавках, на базарах и в чайханах, везде встречаешь или офицеров или солдатиков в красных шароварах.

Кстати, в Городском саду есть Летний театр, где каждый вечер можно послушать выступление музыкально-драматического общества. Там же в саду и кино можно посмотреть в кинотеатре «Туран».

Здесь, в Ташкенте, мне не удалось отвертеться от посещения церкви. Константин Романович в воскресенье сам пошёл и меня с собой уговорил пойти:

— Поверьте, Николай Дмитриевич, это в России вы можете манкировать посещением церкви, а здесь Туркменистан, здесь подобное отношение к вере недопустимо. Мы, русские люди, в Азии не сами по себе, мы являемся примером для подражания для всего местного населения. Надеюсь, дальнейшие объяснения вам не требуются?

— Не требуются, — вздохнул и согласился с полковником. — Пойдёмте вместе…

И мы пошли в Преображенский Военный собор. Отстоял всю службу и даже причастился…

Ну и самое важное. Буквально на следующий же день после совещания у Ионова в бальном зале Военного собрания мы были представлены Великому князю Николаю Константиновичу и его супруге, княгине Надежде Искандер…

В результате этого весьма неожиданного и необычного для меня знакомства, о возможности которого, кстати, ни одним словом не обмолвился не только государь, но и Изотов, я сошёлся с ним на весьма «короткой ноге». А всё началось с обычной просьбы позволить подняться в небо вместе со мной в качестве пассажира.

— Но, позвольте, — растерялся я от такой необычной просьбы. Ладно бы Ионов просил о чём-то подобном или ещё кто из обычной публики, я бы понял, но великий князь? Им же всем запрещено высочайшим Указом что-либо подобное! И как быть? Осторожно подбирая слова, проговорил. — Разве вам не запрещено ТАК рисковать своей жизнью? Государь ни за что не позволил бы что-то подобное.

— Но ведь вы уже проделывали в Луге с его высочеством нечто подобное, насколько я знаю? — улыбнулся великий князь.

— Но, откуда? — сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать.

— Из газет, мой друг, из газет, — переглянулся с княгиней Николай Константинович. — Вы уж не считайте нас настолько дремучими, столичной прессы не читающими. У нас здесь есть всё, и свежие, относительно, конечно, газеты, и журналы. Есть цирк и театр, и даже зоопарк. А чему вы так удивляетесь? Да у нас и водопровод имеется!

Здесь великий князь задорно рассмеялся, чем здорово смутил меня и заставил оглянуться на нас всех присутствующих. Пришлось и мне сдержанно заулыбаться, поддержать компанию.

— А по поводу Указа я вам так скажу. Вы, не в обиду вам, слишком молоды, чтобы знать о давнишнем скандале в высшем обществе северной столицы. Каюсь, ту вину свою давно осознал, но, полагаю наказание за сей свой проступок несколько чрезмерным. Но то дела давно минувших дней, как говорится, а жить нужно здесь и сейчас. — Николай Константинович на этот раз улыбнулся персонально полковнику, смахнул весёлое выражение с лица и вновь перевёл взгляд на меня. — В Петербурге меня давно принято считать сумасшедшим. И, поверьте, никто ТАМ не удивится очередной моей взбалмошной причуде. Так что вы мне скажете, князь? Дадите своё принципиальное согласие или, убоявшись монаршего гнева, всё же откажете?

— Конечно же, я согласен, — без раздумий сразу ответил.

Раздумывать в подобных случаях смерти подобно. Этим вы ставите под сомнение не только слова столь высокого по титулу и званию собеседника, но и его честь. А здесь это не пустые слова. Тут или сразу соглашаться, или отказываться. Но последнее мне точно не нужно, а вот первое всегда пригодится. Да, такая вот я меркантильная сволочь. Но покровительство столь высокой персоны в здешних местах дорогого стоит…

— Но только после ремонта самолёта, — всё же поставил условие. И попал, как говорится «в точку».

— А что произошло? Какие-то поломки? — участливо поинтересовался Николай Константинович. — Или что-то ещё? Может быть, я чем-то смогу вам помочь? В чём проблема?

— Представляете, у нас произошла небольшая неприятность, — начал я свой рассказ. Подумал и решил ничего не скрывать. Мало ли, великий князь и впрямь чем-нибудь поможет. Тогда и самолёт удастся на радость Ионову быстрее отремонтировать — Летим мы с Константином Романовичем из Душанбе. И вдруг над горами нас атакуют орлы…

Рассказывал сжато, но эмоционально. Поэтому уже после первых же фраз о нападении орлов на самолёт вокруг нас начала образовываться толпа любопытных. Тут же присутствуют не только офицеры, но и аристократы, и даже купечество, как ни странно. Восток же. И все, в основном, с дамами и дочерьми. Сразу Луга вспомнилась, девицы тамошние… Эх-х…

В результате моего рассказа не только князь высказал намерение всесторонне содействовать ремонту самолёта, но и кое-кто из купцов. И даже пообещали завтра же прислать к нам домой необходимый для ремонта материал, клей и лак. А я почему-то в этот момент вспомнил о хлопке и бездымном порохе…

И что вы думаете? Они все сдержали слово… И, даже мало того, уже на следующий же день организовали в городе добровольное общество содействия развитию авиации!

А подходы к нашему домику с раннего утра оказались плотно заставлены повозками с тюками разнообразной ткани, банками с лаком и красками и горшками с костным клеем. Несмотря на раздражённое бурчание Изотова, которому всё это шевеление под окнами мешало спать, я принял всё, ни от чего не стал отказываться.

Но, удивился, когда среди тюков обнаружилась роскошная местная одежда, разнообразные корзины с фруктами и прочие вкусности в коробках. Например, только халвы было столько видов, что глаза разбегались…

А чуть позже, когда мы с полковником приступили к завтраку, к воротам подъехала коляска с Великим князем, княгиней и их младшим сыном Александром. Прервать трапезу мне не позволили, но попросили подать прямо в коляску чаю. Сильно удивились, что всем хозяйством в домике заправляем мы с полковником и тут же пообещали прямо сегодня прислать сарда-подсобника. Мы с Константином Романовичем переглянулись, дружно покосились за заваленный подарками угол, глянули в окошко, на заваленный тюками подъезд к дому и сразу же согласились. Впрочем, согласия нашего никто и не спрашивал, нас просто поставили перед фактом…

После завтрака Изотов откланялся и убыл по своим делам в крепость. На прощание мне шепнул:

— Нельзя, чтобы меня в такой момент рядом с великим князем видели.

И ушёл. А мне предоставили местечко в княжеском экипаже и повезли на аэродром.

— Но, ваше высочество, мне же нужно разобраться с тканями, прихватить с собой кое-какие инструменты, найти среди всего этого добра лак с клеем. В общем, взять всё то, что может понадобиться для ремонта, — растерялся от такого быстрого развития событий. — А ещё мне нужен хороший бензин для заправки самолёта, ну и мало ли ещё что понадобится…

— Вы для начала забирайтесь в коляску, Николай Дмитриевич, а это пока оставьте, — великий князь одной рукой подхватил под локоток супругу, второй рукой легонечко подтолкнул меня в спину. Во дворе оставил мою спину в покое, но указал на тюки. — Вы думаете, это вам для ремонта принесли?

Я кивнул и растерялся, когда в ответ князь громко рассмеялся. Княгиня скромно улыбнулась и… Промолчала. Но посмотрела, как на маленького, словно несмышлёныша перед собой увидела. А вот князь молчать не стал и продолжил свои объяснения:

— Это подарки. После знакомства со мной на вас обратило внимание местное купечество и решило таким образом выказать своё уважение. Эти подношения ни к чему не обязывают, просто примите их как данность, как местный колорит. Как тут любят говорить — надо! А всё необходимое для ремонта вашего самолёта, какое замечательное слово вы придумали, вы мне прямо на поле задиктуете. Уверяю вас, не пройдёт и часа, как нужные вам материалы будут доставлены…

Противостоять подобному напору не было никаких сил, поэтому противиться не стал, смирился с неизбежным, воспринял всё происходящее как данность и успокоился. Зачем переть против течения, если можно просто плыть и наслаждаться?

Как и говорил князь, всё необходимое привезли к самолёту. Не через час, тут Николай Константинович немного ошибся, а через полтора. Но время ожидания пролетело за разговорами быстро, оглянуться не успел, а по полю уже коляска пылит. Даже два местных работника подъехали для выполнения работ. Великий князь уверял, что этим сардам можно доверить любое дело, но я не местный, я уж лучше сам всё сделаю.

Пробоину в крыше кабины заклеил тканью и дополнительно проклепал мелкими гвоздиками по краям. Клей костный, сохнет долго, а ждать времени нет. Не у меня, у меня времени как раз хватает. Это великий князь над душой стоит, поторапливает, копытом от нетерпения бьёт. Даже сына своего мне в помощники определил. Думал, парнишка будет отказываться, да ошибся. Мальчишка с превеликим удовольствием принялся подавать инструмент, кромсать ножницами ткань по начертанным мною линиям и подавать гвоздики. И даже мужественно держал второй молоток, когда я его вместо наковаленки для клепания гвоздиков использовал. Правда, строго запретил мелкому в ботинках на сиденья становиться. Так парнишка и тут меня удивил — взял и разулся. Так и полез босыми ногами в кабину…

— Готово? — не удержался от вопроса Николай Константинович, когда мы с его сыном поспрыгивали на землю. Покосился на сующего ноги в сандалии сына и переспросил. — Можно лететь?

— Пока нельзя, — огорчил князя. — Пусть хоть немного клей подсохнет. Часа два, хотя бы.

— Тогда приглашаю отобедать у меня дома. Как раз в отведённое вами время и уложимся…

От въездных ворот проехали по застеклённому портику с колоннами. За портиком увидел великолепный сад или парк. И сам дворец князя поразил своей красотой. Вход с колоннами по бокам, вокруг бронзовые олени с ветвистыми рогами. Широкие окна от пола до потолка, на полу паркет и мрамор.

Из холла, я даже не удивился, пошли налево. За дверью в трёх залах оказалась коллекция великого князя, картины, скульптуры. В правую от холла дверь только заглянули:

— У вас ещё будет время и возможность всё здесь осмотреть самым внимательнейшим образом и сполна насладиться моим зимним садом, — «обрадовал» меня Николай Константинович.

Из холла после всего пошли прямо, через третью дверь. И через несколько комнат оказались в большой столовой. На ходу князь небрежным движением руки указывал мне на очередную примечательную вещь и давал краткое пояснение.

«Вот так, едешь на аэродром заниматься ремонтом, а оказываешься за огромным массивным обеденным столом в компании Великого князя с семейством», — подумалось мне, и я замер в ожидании у одного из тяжёлых стульев. Приходится ждать, когда усядутся хозяева. Этикет…

Обед он и есть обед, что о нём рассказывать? Почему-то думал, что будет традиционный плов, но ошибся. На первое был обыкновенный борщ из свеклы, на второе бифштекс. О салатах и закусках я вообще промолчу, они тут всегда присутствуют. К чести принимающей стороны всё было очень вкусно, а десерт оказался вообще великолепным! Напитки? Квас просто замечательный, а чего-то более крепкого на столе не оказалось. Николай Константинович не удержался, показал на бокал с шипучим напитком и похвастался:

— Моя гордость!

А Надежда Александровна добавила:

— Николай Константинович лично производство и продажу кваса налаживал…

Ровно через два часа мы уже были у самолёта. Залез на кабину, наощупь проверил высох ли лак и спустился на землю.

— Ну, как? — не сдержал нетерпения Николай Константинович.

— Отлично, — улыбнулся. — На таком солнце всё очень быстро высыхает. Сейчас дозаправимся, и можно будет готовиться к вылету.

— Сначала я с вами лечу, а потом уже и Надежду Александровну прокатим, — улыбнулся великий князь.

— А как же я? — пискнул наследник.

И князь поспешил объяснить:

— А вы с княгиней после меня…

Понятно, не хочет рисковать семьёй. Сначала сам проверит, насколько всё это безопасно. И правильно! В разумности ему не откажешь, кто бы какие диагнозы не ставил.

Во время предполётного осмотра князь не отходил от меня ни на шаг. Всё-то ему было интересно, он каждое моё движение повторял. Потом помог ему забраться в кабину, надел и застегнул подвесную систему, привязные ремни. И только тогда вскарабкался сам. А кто будет винт проворачивать? Открыл топливный кран, установил нужный угол зажигания и полез наружу. Придётся всё самому делать…

Глава 8

Покосился на колёса, а не подложить ли под них хоть что-нибудь? Потом подумал-подумал, да махнул рукой — в первые мгновения после запуска обороты будут никакие, слабая тяга не стронет самолёт с места. А там уже и я успею запрыгнуть.

Провернул винт до момента начала сжатия в цилиндрах, выбрал, так сказать, свободный ход, замер, собрался с силами и крутнул резко. Тут же отошёл назад на шаг, замер в ожидании результата и только потом, убедившись, что мотор «схватился», побежал к двери. Диск вращающегося винта оббежал с приличным таким запасом, ещё не хватало под пропеллер угодить. Уцепился левой за боковой обрез проёма, правой за сидушку, правую же ногу на скобу подножки поставил и нырнул на своё место сотни раз отрепетированным движением.

Первым делом зажигание установил в нормальное положение, в средний сектор, потом поёрзал, усаживаясь поудобнее, и потянул ремни подвесной системы. Все движения проделывал под внимательно- придирчивым взглядом великого князя. Ишь, какой любопытный, всё-то ему интересно. Ох, есть у меня предчувствие, что пожалею я скоро об этом ознакомительном полёте…

Клацнул замком привязных ремней, передёрнул плечами, чтобы подвесная «села» на своё место, установил стрелку высотомера на ноль, оглянулся на Николая Константиновича:

— Поехали?

Мотор обороты набрал, тарахтит ровно и устойчиво, прогрею его на рулении, погоняю на разных режимах, пока до намеченного для взлётной полосы участка рулить будем. Кстати, можно было и не бежать вприпрыжку после запуска, никуда самолёт не покатился, остался стоять на месте. Не хватило тяги винта для того, чтобы стронуть его. Почему? А кто его знает? Факторов много может быть.

Например, вот два самых расхожих. Это неровный мягкий грунт, в котором могли увязнуть колёса, а второй, если грунт твёрдый — сами колёса могли за время ночной холодной стоянки «осесть» и пневматики деформировались. Получилась этакая ровная площадка в месте прилегания дутиков к грунту. И в этом случае, чтобы стронуть самолёт с места, приходится добавлять обороты. Первые мгновения после страгивания катишься на «квадратных» колёсах, пока резина не прогреется…

— С Богом! — кивнул в ответ великий князь и вцепился руками в сиденье.

Тут же спохватился, бросил быстрый взгляд в мою сторону, не обратил ли я внимание на его поспешность? А я вперёд смотрю, мне по сторонам некогда глазеть! Как бы… но боковое зрение никто не отменял…

Николай Константинович к окну прилип, рукой жене и сыну машет. Ну и они ему в ответ тоже в четыре руки доброго пути желают. Княгиня ещё и крестит на дорожку.

Глянул на городские окраины, оценил по относу дымов направление и силу ветра. Нормально. Ветерок с утречка не изменился, да и нет его почти, можно не учитывать и взлетать в любом удобном направлении.

Плавным движением руки толкаю РУД вперёд, и мотор чутко отзывается, тут же взрыкивает. Прислушиваюсь к его работе, всё-таки пуха много из воздушного фильтра вычистил, но вряд ли всё убрал, наверняка что-то, да осталось. Сейчас и станет понятно, так ли это…

Однако пока остаёмся на месте, приходится ещё чуть-чуть увеличивать обороты. Совсем немного, на комариный… Волос! А то переборщишь сдуру, самолёт и прыгнет вперёд, помчится, аки оглашенный. А мне такого эффекта не нужно, у меня высокий гость в пассажирах, мне на него нужно должный эффект произвести. Зачем? Мало ли…

А если откровенно, то одно только внимание подобной фигуры позволило завалить комнату дарами от местных. Что же будет, если внимание перерастёт в нечто большее? В дружбу, например, или в какое-нибудь сотрудничество? Это же Ташкент! А великий князь плотно сидит на перевозках хлопка-сырца. А у меня из головы никак не выходит идея о производстве бездымного пороха…

Нет, сам я не готов начать его производство, нет у меня такой возможности. Но получить привилегию, да передать идею в нужные руки… В Руки ЕИВ, например, почему бы и не да?

Наконец-то! Самолёт покачивается из стороны в сторону, «водит» носом, словно принюхивается к воздуху и страгивается с места. Да, прав был я насчёт пневматиков, первые обороты колёса делают, словно по шпалам катятся. Даже в кабине слышен перестук резины. Потом нагреваются, распрямляются, принимают свою округлую форму и катиться начинают заметно веселее, нет первоначального ощутимого торможения.

Пока катимся, успеваю погонять мотор на более высоких оборотах. Движок работает устойчиво, реагирует на положение РУДа сразу, без задержек и зависания, значит, можно взлетать.

— Приготовьтесь, взлетать будем! — предупреждаю пассажира.

Разбег короткий, отрываемся вообще без проблем. И всё время прислушиваюсь к работе мотора, контролирую вращение винта. Ну и что, что визуальный осмотр лопастей не выявил никаких повреждений? Может, они внутренние? И в любую минуту могут наружу вылезти? Так что контроль и ещё раз контроль!

Высоко решил не забираться, да и сам полёт не затягивать. Набрал полсотни метров высоты, развернулся на обратно-посадочный, прошёл над городской окраиной, над пахсовыми глинобитными заборами и домишками, над садами и пирамидальными тополями, покачал крыльями к удовольствию пассажира, поменял несколько раз высоту. Так, метров на десять вниз и на столько же вверх от первоначальной, да с резкими перепадами, чтобы проняло, чтобы дух захватило. Ну и змейкой прошёлся, с кренами градусов по десять-пятнадцать.

Кошусь на великого князя, его реакцию на манёвры отслеживаю. А то, мало ли, ещё заплохеет пассажиру, не удержит съеденный обед в себе, а мне потом кабину отмывай…

Смотрю, сидит дово-ольный, аж млеет от восторга. И всё вниз поглядывает, интересно ему очень на проплывающую внизу землю смотреть. В мою сторону пару раз поворачивался, похоже, что-то спросить хотел, да я в этот момент вид принимал суровый и неприступный, в ручку управления двумя руками вцеплялся, от приборов взгляда не отрывал и физиономию делал зверски сосредоточенную. В общем, всем своим видом показывал, насколько это сложное дело, самолётом управлять…

Перед заходом на посадку снова предупреждаю пассажира, чтобы сидел ровно и не дёргался, выполняю разворот и начинаю снижение. Дальше посадка…

Казалось бы, очередная посадка, сколько их уже было там… Да и здесь уже далеко не первое касание земного шарика колёсами. А ощущение, словно всё это происходит впервые! Это снижение по глиссаде, подход и выравнивание, выдерживание и приземление. И в результате восторг от отлично выполненного полётного задания. Люблю я летать, обожаю свою работу…

Заруливаю на стоянку, выключаю мотор и первым делом освобождаю пассажира от ремней. Князь дисциплинированно сидит на месте, никуда не тянется, ничего не трогает. Но оглядывается с любопытством. И даже обернулся, кабину за нашими сиденьями осмотрел. А там у меня места немного, я уже и сам голову сломал в раздумье, куда же мне княгиню с чадом усаживать?

Пока осматривались, то да сё, упомянутые высокие гости вплотную к крылу самолёта подошли, остановились у законцовки. Княжич руки к крылу тянет, помацать хочет, княгиня же его одёргивает, не даёт детскому шаловливому любопытству разыграться. И правильно делает. А то сначала законцовку потрогает, потом вздумается мальчишке обшивку пальчиком потыкать. А она же упругая, понимаю, насколько интересно будет на прочность её проверить. Там и до дырки недалеко…

Стоят, руками машут, ждут, когда их муж и отец из самолёта изволят вылезти. Тянуть не стал, ещё не хватало на пустом месте неудовольствие князя вызвать. Выпрыгнул сам, оббежал вокруг самолёта и распахнул дверку. Тут уж и князь соизволил на землю сойти. Да, именно так! Соизволил, да ещё и с таким гордым видом, словно снизошёл до простых смертных, с небес спустился…

А я в сторону отступил, пропуская Николая Константиновича мимо себя, и оглянулся. Показалось мне, что вдалеке знакомую фигуру в синем мундире увидел. Оглянулся, осмотрелся, нет никого. Похоже, и впрямь показалось…

Пока Николай Константинович с восторгом рассказывал своей семье о только что совершённом полёте, я чертыхался, про себя, конечно, и разбирал груз в задней части кабины. Как? Да просто запихивал его ещё дальше в сторону хвоста. Прикинул, на отрицательную центровку моя перестановка несильно повлияет, к тому же новые пассажиры всё компенсируют. А после посадки я всё обратно верну.

Периодически поднимал голову и выглядывал в окошко, всё высматривал синий мундир вдалеке. Уверен был, что не ошибся и ничего мне не показалось. Выходит, как бы не отговаривался Изотов нежеланием находиться в обществе великого князя, а всё равно контролирует процесс, держит руку на пульсе. Непонятно только, почему передо мной таинственность разыгрывает? Всё ещё не доверяет? Или это профессиональная деформация, которую уже не переделаешь? Да и ладно, дело хозяйское. Приглядывает со стороны, ну и пусть приглядывает. Потом ещё, наверняка, отчёт потребует…

Теперь главный вопрос — парашютов у меня всего два… И как быть? Самому принимать решение или спихнуть этот вопрос на князя? Переложить на него ответственность за семью?

Нет, ни на какого князя я перекладывать решение не стану. Ничего с самолётом не произойдёт, орлы здесь не летают, а не дай Бог случиться что, так я и с неработающим мотором приземлюсь.

Удивился Николай Константинович, когда я пригласил пассажиров занимать места в кабине «согласно купленных билетов». Это я пошутил так, а князь шутку за чистую монету принял, портмоне достал, уже и внутрь полез. Хорошо, что вовремя увидел, остановил его. Пришлось объяснять сказанное.

— Значит, вы уверены, что воздушные перевозки в ближайшей перспективе будут весьма актуальными для Империи? — задумался князь после моих слов.

— Они и сейчас уже актуальны, — кивнул утвердительно. Посмотрел на прислушивающуюся к разговору княгиню и добавил. — Расстояния огромные, транспортная сеть в большей мере неразвита или вообще отсутствует. К примеру, сколько времени потребуется, чтобы добраться из Душанбе сюда, в Ташкент?

— Если спешить, то дня три точно, — великий князь внимательно слушает меня.

— Вот! А на самолёте я за несколько часов долетел. Если бы не промежуточная посадка, то долетел бы ещё быстрее.

— Я читал о вашем перелёте из Пскова в столицу, — кивнул головой с самым задумчивым видом Николай Константинович. — Признаться, думал, что многое из прочитанного вымысел газетчиков. Они же любят приукрашивать действительность, вы не хуже меня это знаете, не так ли?

— Согласен, — улыбнулся. — Прошу вас занимать места.

Вежливо приглашаю подняться в кабину княгиню, опускаю спинку переднего правого сиденья, чтобы ей было удобнее пробраться на своё место. Оглядываюсь на мальчишку, но князь опережает меня и сам занимает место в задней части кабины, садится за моим креслом.

— Александр, а ты сядешь на самое лучшее место, на переднее сиденье, — наклоняется вперёд и говорит князь сыну.

Мальчишка чуть ли не подпрыгивает от восторга, сдерживаясь с огромным трудом. Но по глазам-то всё видно, вон как они сияют от счастья.

Подгоняю ремни под худенькое тельце младшего сына Николая Константиновича, при этом отлично понимаю, что разницы в годах между нами всего ничего, но всё равно он для меня совсем ещё мальчишка, тщательно застёгиваю и проверяю замки. Ну и что, что у меня два пассажира без парашютов и остальным можно и даже нужно их тоже не надевать? Именно так я и поступлю сам. Но у пацана, случись что, шанс на спасение должен оставаться…

По уже проверенной методике запускаю мотор и карабкаюсь на свою сидушку. В этот раз не бегу очертя голову на рабочее место, а проделываю это без излишней торопливости. Но и не торможу, пневматики-то у самолёта прогрелись. Шествую быстро, но важно, с чувством, с толком.

Гонять мотор на различных режимах не требуется, он и остыть не успел, поэтому сразу выруливаю на взлётку. Ну, на лётное поле, можно сказать. Оно тут просторное, но взлетаю, в основном, по вектору ветра. В смысле, против ветра, конечно же. Тьфу, сам запутался. Просто направление взлёта и посадки выбираю в зависимости от направления ветра, чтобы в лоб дул…

Тронулись, за спиной голос княгини раздался. Молитву напутственную еле слышно в рёве мотора бормочет, потом за «Отче наш» принялась. Ну и ладно, ну и хорошо. Князь что-то бормотать принялся, вроде бы как успокаивает жёнушку.

На рулении краем глаза слежу за поведением мальчишки, мало ли, паниковать начнёт или ручонками своими куда не надо сунется. А ему всё интересно, то к боковому окну прилипнет, то назад на родителей оглядывается, то в лобовик выглядывает. Ну и на меня то и дело быстрые взгляды бросает, наблюдает внимательно, что я делаю и как самолётом управляю. Хорошо, что вопросами не донимает. Выдержанный…

Выруливаю на взлётку, выравниваю самолёт по направлению, толкаю вперёд РУД. Самолёт начинает разгоняться, перегрузка на разбеге слабая, но для непривычного к подобному организму и этого оказывается достаточно. Через рокот мотора отчётливо слышу позади себя женское оханье: «Господи, помоги и спаси!»

Тут же раздаётся успокаивающий голос князя, и княгиня умолкает. Ну и славно, а то, мало ли, истерить начнёт? И заходи тогда в срочном порядке на посадку. А мальчишка-то молчит, во все глаза в лобовое смотрит, как земля на нас несётся. Да, это тебе не на коляске с родителями кататься. Это скорость!

И сам хмыкаю про себя — скорость, как же…

Разбегаемся. Отрываемся мягко и плавно, выдерживаю самолёт в горизонтальном полёте, чтобы раскрутившиеся колёса перестали вибрировать, чтобы пол под ногами перестал мелко дрожать. Понимаю же, женщине боязно. Это князь у нас мужчина, пообвыкшийся в кабине, к полётам почти что привыкший. Мальчишка же… У мальчишки глазёнки от счастья светятся, на лице великая радость нарисована.

Потихонечку набираю высоту, но опять же выше полсотни метров не лезу. Ни к чему женскую психику на прочность проверять.

Стараюсь не болтать машину в воздухе, прилагаю всё своё мастерство, чтобы вести аппарат «по ниточке». Так и для пассажиров будет хорошо, и мне проблем меньше. А то кто их знает, что вестибулярный аппарат выкинет? Отмывать после полёта кабину нет никакого желания…

Затягиваю первый разворот, «размазываю» его, выполняю практически без крена. На выходе оказываемся над городскими окраинными кварталами и направляемся в сторону центра. Не нарочно, оно само как-то получилось.

Специально не прислушиваюсь, но (а как тут не услышать, если до пассажиров за спиной всего-то метр расстояния) слышу, как князь увещевает княгиню:

— Душа моя, да ты только глянь, какая красота по сторонам! Облака словно клоки ваты. Отсюда они совсем другие, не такие, как с земли смотришь А внизу-то как интересно!

И мальчишка тоже всё отлично слышит. Потому что тут же подхватывает:

— А город, город сверху какой игрушечный! Домики словно коробочки. И лошадки такие маленькие. А человечки какие смешные! Смотрите, смотрите, головы вверх задирают, нам руками машут.

— Николай Дмитриевич, вы же можете их в ответ как-то поприветствовать? Прошу вас…

Киваю, почему бы и не исполнить просьбу столь важной персоны? Тем более, княгиня вроде бы как успокоилась, пришла в себя. По крайней мере, больше я за спиной никаких молитв не слышу. Нет, между собой они продолжают общаться, но там больше восторга и удивления, чем опаски и страха.

Плавно покачиваю крыльями под восторженный писк мальчишки и отчётливое оханье княгини за спиной. Но оханье, в отличие от писка, тут же пропадает, и князь настойчиво упрашивает «помахать» крыльями ещё раз. Выполняю и эту просьбу, мне не сложно, а людям в радость. И почему-то уверен, что не забудет он ни свою просьбу, ни моё молчаливое согласие.

Второй разворот выполняю почти над центром и умышленно выхожу из разворота с таким расчётом, чтобы по правому борту оставить кое-что примечательное. Первым реагирует, кто бы сомневался, мальчишка:

— Смотрите! Это же наш дворец!

Ага, заметили. А почему это самолёт в правый крен так тянет? Выравниваю машину по горизонту…

— Где? Где? — оживляется княгиня.

— Да вон же, вон же он, — почему-то громкий голос князя доносится с правой, а не с левой от меня стороны.

Непроизвольно оглядываюсь, а он перебрался на правую сторону, навалился на супругу, оба носами к окну прилипли, вниз смотрят.

Понятно теперь, откуда у нас крен образовался. Придётся помочь им. Аккуратно кладу ручку вправо, а чтобы не войти в вираж и лететь прямо, удерживаю самолёт на прямой левой педалью. Летим, так сказать, на правом боку. Восторженные охи влиятельных пассажиров за спиной становятся громче, а мальчишка даже умудряется разглядеть во дворе дворца пушку:

— А вон наша пушка, смотрите? Прямо напротив оленя…

К большому сожалению пассажиров, скорость у нас хоть и невеликая по моим меркам, но центр города мы буквально проскакиваем. Над окраиной выполняю третий разворот, уже начинаю потихоньку готовиться к посадке. Всё спокойно, полёт нормальный, скоро сядем… И тут неожиданно из-за спины прозвучало предложение-вопрос Николая Константиновича:

— Николай Дмитриевич, может быть вы покажете нам то, что показывали ЕИВ в Петербурге?

Понять, чего здесь было больше, предложения или вопроса, много ума не нужно, да и какая уже разница? Отказаться могу, не думаю, что князь в воздухе на своём настаивать будет, но потом обязательно как-нибудь отыграется. И княгиня молчит. Значит, одобряет просьбу мужа. Про мальчишку вообще молчу, у него сразу глазёнки в сверкающие от счастья прожектора превратились. Ну и как такому отказать?

— Хорошо! — кричу и киваю головой.

Выполняю четвёртый, выхожу на посадочный курс и иду по прямой. Предупреждать или не предупреждать о манёврах великокняжескую чету? А не стану! Пусть по полной хапнут острых ощущений.

Обороты на «малый газ», ручку от себя и самолёт опускает нос. Я говорил, что мы летим на высоте полсотни метров? Поверьте, это только кажется, что много. На самом деле три-четыре секунды и до земли рукой подать, дотронуться можно!

Охает княгиня, сдавленно шипит князь, вцепляется мне в плечо жёсткой хваткой. Не обращаю на это никакого внимания, лишь вижу краем глаза, как побелело лицо мальчонки, как в страхе приоткрылся его рот. А я уже толкнул вперёд до упора РУД и потянул на себя ручку управления. Перегрузка ощутимо для них, но едва заметно для меня прижимает нас к сиденьям, вминает в спинки кресел, и мы довольно-таки шустро за счёт хорошего разгона набираем и набираем высоту. Проскакиваем наши полсотни и ещё тридцать, скорость падает, падает, и я толкаю ручку от себя.

Желудок толкается в горло, недавний обед предательски рвётся наружу, но это ещё не всё…

Резко заваливаю аппарат в правый крен, в сторону княгини. И снова иду со снижением. Но, недолго. На полусотне метров перевожу самолёт в горизонтальный полёт и выполняю левый полувираж. Потом правый, и на этом заканчиваю аттракцион «весёлые горки».

За спиной мёртвая тишина, пассажир справа тоже молчит. Понимаю — близость земли способствует значительному усилению острых ощущений…

Пока крутился и бултыхался, выполняя просьбу великого князя, посадочную площадку мы благополучно проскочили. Пришлось разворачиваться на сто восемьдесят градусов и садиться с обратно-посадочным курсом.

Сел мягонько-мягонько, даже самому понравилось. Мальчишка отмер на посадочном, когда вошёл в глиссаду и приступил к снижению. Начал потихонечку головёнкой по сторонам вертеть. Потом ещё больше осмелел, подпрыгивать на сиденье принялся от полноты чувств, так понимаю. А само приземление привело его в полный восторг.

А за спиной всё это время было тихо-тихо. Я даже обернулся, убедился, что с ними всё в порядке. Князя не видел, он у меня за креслом находится, а вот княгиня была в полном порядке. Правда, бледненькая почему-то. Но кабину мне не испортила…

Зарулил на место, прямо к торжественному комитету по встрече. В лице господина Изотова. Жандарм на этот раз никуда не убегал и не прятался, предпочёл лично встречать нас из полёта. И даже не стал ждать полной остановки винта. Как только я выключил мотор, так он и кинулся к правой дверке. Распахнул её, голову внутрь сунул, оглядывает великокняжескую чету:

— С вами всё в порядке, ваши высочества?

— С нами всё в порядке, — ответила вместо князя Надежда Александровна. — Как эту штуку отцепить?

— Сейчас, сейчас, — засуетился Константин Романович. Погрозил мне кулаком и принялся освобождать от привязных ремней княжича. — Сию минуту помогу!

Глава 9

Полковник буквально на руках вынес из кабины мальчишку, поставил его на землю и зачем-то отряхнул рубаху от несуществующей пыли. Или хотел убедиться, что с ним всё в порядке.

— Николай Дмитриевич, вы в своём уме? Такое вытворять в воздухе? — прошипел мне и тут же снова полез в самолёт, освобождать от ремней княгиню.

Ишь, шустрый какой. То по углам прячется, то перед глазами так и скачет. Осадить? Пожалуй, но не сейчас, а чуть позже.

Но и мне пора на выход, однако. Освободился от пут, спрыгнул на землю, развернулся и сложил свою спинку кресла. Так оно князю будет сподручнее выбираться.

И верно, на земле он оказался раньше супруги, и даже успел обойти вокруг самолёта и прийти ей на помощь, оттеснив плечом в сторону Изотова. А потому что нечего куда не надо руки свои тянуть.

— А вы храбрец, князь! — улыбнулась мне бледной улыбкой Надежда Александровна. — Ловко вы с аэропланом управляетесь.

— Благодарю, Ваше высочество, — склонил голову в поклоне. Надо бы комплимент какой-нибудь княгине за достойное поведение в самолёте отвесить, а ничего в голову не приходит. Докатился…

Пока высокородная чета платья поправляла, да взбудораженным от обилия эмоций сыном занималась, я выслушивал короткий, но весьма эмоциональный выговор от полковника. Он мне просто слово в свою защиту вставить не давал. Но обстановка не располагала к продолжению разноса и полковник быстро закруглился:

— А если бы что случилось? — жандарм вроде бы как и выговаривал мне, но сам в то же время периодически скашивал глаза в сторону князя.

Выслужиться желает, что ли? Или лояльность показать? Странно всё это.

— Константин Романович, успокойтесь, — надоел мне это цирк с конями. — Занимайтесь своим делом и не мешайте мне делать своё. И в следующий раз не прячьтесь на краю поля, а то выглядит такое поведение как-то совсем по-детски.

— А вы, полковник, и в самом деле прятались? — услышала мою отповедь Изотову княгиня. — Зачем?

— Не прятался я, — Изотов вскинул подбородок. — И не было меня там совсем. Я же только что подошёл.

Ну, да, а почему тогда щёки предательский румянец залил? И шея покраснела от смущения. Или стыда, за враньё…

— И на князя не нападайте, прошу вас, — не унимается Надежда Александровна. — Это мы его упросили показать нам все эти фокусы.

— Вы? — опешил жандарм. — Но, зачем? А если бы что-нибудь с вами случилось?

— А если бы что случилось, мы бы с вами сейчас не разговаривали, — вступил в разговор Николай Константинович. Многозначительно помолчал, придавил взглядом сникшего жандарма и уже совсем другим тоном спросил меня. — Довольно пустых разговоров. Николай Дмитриевич, вы тут всё закончили?

— Сейчас колодки под колёса установлю, самолёт закрою и, в общем-то, всё, — ответил.

— Как закончите, приглашаю вас в свою коляску. Поедем ужинать. Отказа не приму.

А полковника великий князь почему-то не пригласил. Проигнорировал…

Провожать взглядом уходящую в сторону своей коляски великокняжескую чету не стал, полез за колодками. Выпрямился, а тут снова Изотов с нравоучениями. Прорвало его, что ли?

— Вы, сударь, видимо забыли, что Его Императорское Величество направил вас в распоряжение его превосходительства генерала Ионова? Почему вы без его разрешения улетели?

Ну, ничего себе заявочки! Какая такая ташкентская муха с утра полковника укусила? Нет, так дело не пойдёт, подобные вещи сразу пресекать необходимо.

— Константин Романович, если государь и направил меня в распоряжение генерала, то это не означает, что я должен для каждого своего действия разрешение у Ионова спрашивать. Другое дело, если на задание прикажет лететь, с этим не спорю и просто выполняю. Как выполняю и некоторые ваши просьбы, порой с риском для собственной жизни. Или вы забыли? Так я напомню о недавней рискованной посадке в горах по вашему настоятельному требованию. И пошёл навстречу вашей просьбе только потому, что прекрасно понимаю всю ценность находящихся в разбитом лагере доказательств. Что же касается всего остального, то извольте мне не мешать! Вот это, — хлопнул ладонью по борту, — Мой самолёт! Построенный на мои деньги. И я волен делать с ним всё, что мне будет угодно. И когда угодно, если мои действия не пойдут во вред Империи и Государю. Надеюсь, вам это понятно?

— Но построен он на государственном заводе, — удивился моей отповеди жандарм. Похоже, не ожидал от меня сопротивления вообще. Привык за время нашего путешествия к моей неконфликтной натуре. А ведь я говорил, предупреждал, что не стоит меня доводить до предела. Не понимает полковник, гнёт свою линию.— Из государственных материалов. И, значит, принадлежит Империи.

— За которые, между прочим, я добросовестно рассчитывался собственными средствами, — напомнил полковнику о реальном положении дел. — Да и завод этот господина Путилова, кстати. А самолёт, повторюсь, моя личная собственность, и принадлежит он не Империи, как вы изволили выразиться, а лично мне.

— Но указание Путилову во всём оказывать вам помощь дал Его величество, не так ли?

— Так, тут я не спорю, был такой факт, — согласился с очевидными вещами. — И что? Уверен, что господин Путилов и без этого прекрасно пошёл бы мне навстречу, потому что все материалы и работы я оплачиваю живыми деньгами. Вот когда ГАУ соизволит возместить мне расходы на разработку проекта и строительство этого самолёта в полном объёме с учётом моих финансовых интересов, тогда этот самолёт и будет считаться собственностью, как вы тут говорили, Империи.

— Как вы можете такое мне, офицеру Корпуса, говорить?

— Разве я что-то исказил или придумал? Нет, я говорю правду и только правду. Да, и не вздумайте давить на то, что я якобы военнослужащий. Этот номер у вас не пройдёт.

— А разве это не так? Вы же и сейчас в мундире.

— В мундире, — согласился. И улыбнулся полковнику. — Но вы и сами прекрасно знаете, что приказа о зачислении меня в училище ещё не было, а Присягу я пока не принимал. Так что и погоны я надел, можно сказать, авансом. И, кстати, по этой же причине генерал Ионов, при всём моём к нему уважении, может меня только просить выполнить какое-нибудь своё задание, но никак не приказывать. Впрочем, ему, в отличие от вас, это прекрасно известно. А вы, господин полковник, здесь зачем? Вы приставлены государем следить за моей безопасностью и сохранностью самолёта, между прочим. Для чего обязаны делать всё возможное, не так ли?

Изотов смотрит на меня с каким-то непонятным любопытством, не злится, не ругается, властью и погонами не давит. Непонятно.

— Смотрю, для вас никаких авторитетов не существует, Николай Дмитриевич? Не так ли? — полковнику надоело меня разглядывать. И очередной вопрос он уже задал совсем другим тоном, в его голосе звучало явное любопытство.

Резкий поворот в разговоре меня не смутил и не сбил с толку:

— Почему же, существует. Когда они действительно авторитеты, а не Бог знает что, — вздохнул.

— Значит, вы считаете, что Корпус и мои погоны Бог знает что? — сделанное полковником заключение меня не удивило. Ждал чего-то подобного. Не получилось мытьём, попытается катанием на своём настоять и меня виновным во всех смертных грехах выставить.

— Передёргиваете, Константин Романович, — укоризненно посмотрел на полковника. — При чём тут Корпус и вы? И вообще, не довольно ли пустых разговоров? Меня, между прочим, великий князь с супругой ожидает.

— Хорошо, вы правы, не стоит заставлять ждать их высочества, — согласился полковник. — Но к этому разговору мы ещё вернёмся.

— Вернёмся, вернёмся, — согласился. — Потом…

И уже про себя добавил — «может быть…»

Ожидаемым результатом этих воздушных покатушек стало неудержимое желание Николая Константиновича в обязательном порядке заиметь для своих нужд точно такой же летательный аппарат, как и у меня.

— Да поймите же, Николай Дмитриевич, — заметно горячился обычно спокойный великий князь. — Вы же сами видели, какие здесь огромные и безлюдные просторы. Порой за целый день пути никого не встретишь. Железную дорогу только-только до Самарканда довели. А как ваши люди добирались от железнодорожной станции до Душанбе? Они вам рассказывали? Нет? Не захотели, выходит, расстраивать. Поверьте, это то ещё приключение. Ведь здесь к бездорожью добавляются жаркое солнце и практически полное отсутствие воды. Нет, без самолёта мне никак нельзя.

Скажем откровенно, я и не сопротивлялся особо такому желанию. Деньги мне никогда лишними не будут. Опять же, понравился мне Николай Константинович своей целеустремлённостью. И всем тем, что он для этого города и края сделал. И, надеюсь, сделает ещё и ещё. С моей скромной помощью.

— Понимаю и не противлюсь вашему замечательному желанию, — улыбаюсь Надежде Александровне и её супругу. Чем больше улыбаюсь, тем разговор у нас с великим князем легче идёт. — Есть лишь одно «но». Каким образом ваш самолёт доставить сюда из столицы?

— Да точно так же, как вы сюда добирались, — подливает себе охлаждённого белого вина в высокий хрустальный бокал великий князь. Мне тоже предлагал, да я сразу отказался. И не люблю это дело, и мало ли, вдруг куда-нибудь потребуется лететь?

— А кто будет сопровождать груз? Без сопровождения не гарантирую его целостность, знаете ли.

— Да, с сопровождением у нас беда, — нахмурился Николай Константинович. — Но я что-нибудь обязательно придумаю.

— А управлять? — задаю ещё один важный вопрос. — Управлять самолётом кто будет?

— Управлять? — переспрашивает князь, переглядывается с супругой и задумывается.

Надежда Александровна в разговор мужчин не вмешивается, больше помалкивает, лишь переводит взгляд с мужа на меня и обратно. А тут не выдержала, воспользовалась моментом, пока муж думу думал:

— Николай Дмитриевич, а почему бы вам не научить Николая Константиновича управлять этим вашим самолётом? С автомобилем же он отлично справляется?

— А действительно, почему? — переспросил еле слышно сам себя и задумался. Ведь ничего не мешает, кроме непонятного поведения нашего полковника. Впрочем, если генерал не будет противиться, то Изотов и слова не скажет супротив.

Так и сказал, и про Изотова не забыл, и про обязательную учёбу в свободное от заданий Ионова время. Напрасно я думал, что мои новые знакомые, друзьями их называть несколько опрометчиво, упрутся и начнут «качать права». Нет, согласились с моими доводами и тут же пообещали утрясти все эти мелочи. Так и сказали:

— Полноте, Николай Дмитриевич, не забивайте свою голову подобными мелочами, они того не стоят. Мы всё решим…

И они решили!

До приезда нашего отряда из Душанбе я все дни посвящал обучению великого князя. Сначала теоретическому, а потом и практическому, в кабине. Быстро? Ничуть. Ни в какую аэродинамику, теорию полёта или ещё какую премудрость мы не углублялись. Просто основы. И всё. Если скажу, что вводная лекция по основам заняла у меня чуть больше часа, вы поверите? Нет? А зря!

Вот в кабине и просидели значительно большую часть отпущенного нам до приезда отряда времени. Николай Константинович отрабатывал до автоматизма действия рулями по моим командам. Вверх — тянул ручку на себя, вниз — отдавал её от себя. Ну и так далее.

Но это всё просто, всё основное и главное покажет только практика. Именно тогда станет понятно, смогу ли я за столь короткое время чему-то научить великого князя…

Кстати, всё это время рядом с мужем непрерывно находилась его супруга. И прилежно выполняла все мои команды наравне с мужем. Правда, порой то и дело поглядывала на потолок и внимательно рассматривала пробоину.

Куда этот мир катится, если жена великого, пусть и опального, князя, собирается самостоятельно садиться за штурвал самолёта?

Изотов периодически наведывался на лётное поле. Возникал словно из ниоткуда, подходил к самолёту, приветствовал княжескую чету, внимательно наблюдал со стороны на проводимыми мной занятиями и так же незаметно испарялся. К продолжению памятного разговора со мной пока не стремился, ну и ладно.

После ставшего обязательным обеда в княжеском дворце возвращались к самолёту и продолжали тренинги. Вот вроде бы и времени всё это немного заняло, а вымотался я морально очень сильно. И в один прекрасный момент предложил на какое-то время сделать перерыв. Переключиться на другое. Например, прокатиться по городу, посмотреть на достопримечательности. Надежда Александровна отказалась, а Николай Константинович воспринял моё предложение с энтузиазмом и лично пообещал показать мне свой любимый город.

И уже в самом конце поездки, когда солнце клонилось к закату, я углядел нечто необычное.

— Николай Константинович, а это что? — указал на заинтересовавшее меня здание с примечательной вывеской над входом. — «У бабуленьки». Как интересно. Магазин какой-нибудь, наверное, с пряжей, тканями и мехами. Не так ли?

— Ах, это, — отмахнулся с пренебрежением его высочество. — Не обращайте внимания, оно вам не нужно.

— И всё-таки, что это такое? — заинтересовался, когда углядел выходящих из дома весьма симпатичных на мой взгляд барышень.

— Это? — переспросил Николай Константинович. Помолчал и всё-таки соизволил ответить. — Это тоже одно из тех дел, к которому пришлось приложить руку. Каюсь, без моего непосредственного участия здесь вряд ли появилось бы что-то подобное. Пришлось лично озаботиться здоровьем мужской части местного населения.

Великий князь обратил внимание на парочку выходящих офицеров и добавил:

— И молодых офицеров в том числе. Это дом терпимости…

Заметил мою заинтересованность и по-отечески посоветовал:

— Не советую, Николай Дмитриевич.

— Простите, что? — не расслышал я.

— Смотрю, вы заинтересовались? Так я не советую вам посещать это заведение.

— Почему? — не удержался от вопроса.

— Заведение в городе одно, а охочих до женской ласки мужчин в городе, да и не только в городе, много. Со всей округи приезжают.

— Да, вы правы, — отвернулся я. — Придётся воздержаться от посещения данного заведения, коли так.

— Да вы и впрямь огорчились, Николай Дмитриевич, — посочувствовал мне великий князь. — Не огорчайтесь. Устрою-ка я приём по поводу появления первого самолёта в наших краях. И вас приглашаю.

Улыбнулся мечтательно, вздохнул по каким-то своим, явно приятным воспоминаниям, и цинично договорил:

— На приёме познакомитесь с кем-нибудь, там будет из кого выбирать…

Казалось бы, времени до приезда отряда всего неделя была, а сколько событий успело произойти. И даже приём состоялся, и выбор на самом деле оказался богатый. Как мне чуть позже объяснил его высочество, в городе много вдовушек. И если соблюдать определённые условия, не афишировать и всячески держать в тайне закрутившиеся отношения, то можно подобрать подходящий для себя вариант и вполне неплохо проводить время.

А ведь князь большой ходок, подумал я…

К сожалению, времени уже не оставалось совсем. Прибыл отряд, и пришлось в срочном порядке быстрыми темпами доделывать ремонт самолёта. Причём основную часть людей вместе с имуществом гражданским и военным сразу же отправили дальше, в Фергану, пополнив предварительно запасы топлива, а со мной остались техники. Но и они почти все уехали буквально через день, благополучно завершив все работы. Остались двое, на всякий случай. А я пошёл на доклад к Ионову…

* * *

На следующий же день мы с Изотовым вылетели в Фергану. Лететь нам по времени чуть больше двух часов, поэтому дополнительные баки полностью не заправляли. Так, плеснули в них немного, чтобы на дне что-то плескалось из расчёта расхода на обратный маршрут. Ну а поскольку взлётный вес позволял, то мной лично было решено взять пассажиром одного из техников. Пусть прочувствует, что это такое, летать. При случае похвастается перед девушками.

Ну и ещё одну, свою, цель этим преследовал. Просьба великого князя обучить его лётной науке натолкнула на мысль — мне тоже нужны собственные пилоты. Не дело, когда кроме меня больше некому управлять самолётом. Поэтому выбор пассажира по этой же причине был вполне осознанный…

Взлетали из Ташкента ранним-ранним утром, ещё солнце не встало и только-только начинало светать. По холодку, так сказать, чтобы воздух был плотнее. Ночь у меня оказалась бессонной, прощался с вдовушкой у неё дома с вечера и, можно так сказать, до подъёма. Завтраком меня накормили, вытребовали обещание в обязательном порядке навестить по возвращению из командировки, расцеловали на прощание припухлыми губами и мягким толчком в спину выставили за дверь, прочь из дома.

Да лётного поля доехал на извозчике и больше никуда заезжать не стал. С того приёма во дворце великого князя я перестал ночевать у них, но вчера вечером заехал и распрощался. Разговоры разговаривать не стали, всё уже не один раз обговорено. Обучение Николая Константиновича и Надежды Александровны лётной науке продолжу после возвращения из Ферганы. За это время чета обещала согласовать с Ионовым возможность выполнения практических полётов. Ну, пусть договариваются…

По холодку запустил и прогрел мотор, посмотрел на спокойного как удав Изотова, оглянулся на сидящего за его спиной пассажира. Нервничает бедолага, зажмурился, губами еле заметно плямкает. Молитву про себя читает, не иначе. Изотову улыбнулся:

— Поехали!

— Я готов, Николай Дмитриевич, — откликнулся полковник и плотнее прижался спиной к креслу.

Ну а пассажира спрашивать о готовности не стал…

Остающийся в Ташкенте техник по моей команде выдернул колодки из-под колёс, подал их в кабину через правую дверь. Ну а Изотов уже передал их себе за спину. Правда, для этого пришлось окликнуть оробевшего пассажира. Я уже и засомневался, а не ошибся ли я в выборе? Что же это за трусишка такой, что летать боится? Как я его обучать буду? И стоит ли мне его вообще обучать?

В общем, окликнул я служивого. Смотрю, а он довольно-таки ловко принял у Изотова колодки, шустро уложил их на пол за спинкой моего сиденья, ещё и придавил чем-то, чтобы по салону не болтались. И тут же выпрямился. И глаза уже не закрывает, и по сторонам головой крутит, любопытствует. Может и не ошибся я. Посмотрим, как в воздухе себя поведёт…

Разбежались, оторвались от земли, разогнались и потихоньку полезли вверх, начали набирать высоту. Над горами изрядно потрясло, у меня пару раз даже зубы ляскнули. Дальше пошла Ферганская долина, стало легче. Но, недолго. Солнце уже успело подняться и начало активно прогревать землю. То и дело сильно самолёт сильно потряхивало, приходилось уходить то в одну в сторону, то в другую, чтобы выйти из зоны турбуленции.

Внизу дорогу увидел, так и полетел дальше над ней. Ну а что? Идёт она в нужном мне направлении, зато проблема с ориентировкой отпадёт. И правда, ближе к городу увидел внизу длинный караван из повозок. Показал Изотову, тот к окну прижался, вниз глянул. Обернулся, прокричал:

— Это же наши идут!

Отвечать и рвать горло не стал, и так всё понятно. Поэтому просто кивнул. Ну и наших внизу поприветствовал, покачал крыльями. Так и шёл до самой Ферганы над дорогой.

При заходе на посадку нас ещё разок здорово потрясло, вдоволь пошвыряло из стороны в сторону. Самолётик маленький, лёгкий, в восходящих воздушных потоках только что не кувыркается. Но, справился, сели нормально. Место базирования нам на карте заранее Ионов отметил, тут нас даже встречали. Правда, встреча несколько запоздала, уже после того как я зарулил на облюбованное место и выключил мотор, прискакал десяток казаков. Подлетели галопом почти что к самому самолёту, лошадей осадили, загарцевали рядом с крыльями, вынуждая Изотова побыстрее выскочить из кабины, скинуть куртку и блеснуть погонами.

Только тогда казаки угомонились и отогнали лошадей чуть в сторону. Там и спешились. Одного из своих оставили с лошадьми, остальные гурьбой направились прямо к самолёту. Но тут на пути толпы встал Изотов и показал приказ Ионова. В общем, казаки вынуждены были подчиниться, ведь генерал одновременно являлся и наказным атаманом казачьего войска…

Глава 10

Похоже, наш недавний разговор «по душам» не только мне запомнился, но и полковнику. Недаром же он первым делом прибывших с такой помпой казаков в охранение погнал? Остальных направил на оборудование стоянки, установку палаток и всего прочего. Мне же принимать участие в этой суете не нужно, у меня и без того забот хватает, Изотов всё-таки подкузьмил, направив ко мне для согласования каких-то действий местное начальство. Пришлось разговаривать с полицейским, городским главой и представителем военной власти…

Согласовывать ничего не стал, так сразу и обозначил свою принципиальную позицию. У меня есть непосредственное начальство в лице генерал-губернатора Ионова, вот к нему пусть и обращают все свои вопросы. Единственное, пообещал, что от нас никаких хлопот городу не будет.

Отделавшись таким образом от местных, вернулся к самолёту и наконец-то провёл послеполётный осмотр. Проверил остаток топлива, разделил его на время полёта и получил примерный часовой расход. Потихоньку набираю статистику в различных климатических, температурных и эксплуатационных условиях. На будущее мне, да и не только мне, будет проще рассчитывать продолжительность маршрутов в зависимости от запаса топлива на борту. Записал данные в блокнот. Есть такая мысль — по возвращении в столицу все мои записи оформить в виде Инструкции по эксплуатации данного типа самолёта. И отпечатать брошюрой…

Ещё пришлось ответить на вопросы моего будущего пилота, хвостиком бегающего за мной сейчас и внимательно наблюдающего за моими действиями. Правда, бегал до моего внушения:

— Степан Порфирьевич, ты пока ещё помощник и техник, а никак не пилот, кто за тебя будет самолёт обслуживать? Уж не я ли?

Бедняга опомнился, стушевался и, тяжело вздохнув, отступил к самолёту, откинул капот с одной стороны. Со второй я не дал ему этого сделать:

— Ты бы сначала в рабочую одежду переоделся. Где твой комбинезон?

Да, с моей лёгкой руки здесь появились лётные и технические комбинезоны. Пока, правда, индивидуального пошива в единичных экземплярах, но это только пока. Уверен, что скоро подобные вещи войдут в моду, и начнётся повальный бум. Что же касается меня, то я намереваюсь на этом деле хорошо заработать и первым организовать производство этих самых комбинезонов из различных материалов. Единых и раздельных — куртка, брюки. Летние, демисезонные и зимние. Плюс сопутствующие вещи — перчатки и шлемы, лётные и технические, шарфы, сумки, бельё и, куда же без них, сувениры и украшения.

И снова всё это лишь после возвращения в столицу. Что-то столько всего нового необходимо сделать, а я сижу здесь, на востоке, и сколько ещё времени пробуду, никому не известно. А дело, между прочим, стоит, деньги не зарабатываются. Прямо грустно становится…

Одно утешает, в Ташкенте крайние деньки провёл с большой пользой. И это не занятия с великим князем и его супругой, а то, о чём сейчас вспоминаю с улыбкой, и отчего сразу возникает желание ещё разок, а может и не разок, вернуться в Ташкент… Прав был Николай Константинович, истосковавшихся по мужской ласке женщин-аристократок в городе хватало. Всё-таки основную часть русского населения составляют военные, а служба дело такое, иной раз с неё не возвращаются. Это я по себе знаю…

А женщины тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Тем более, жизнь как шла, так и продолжает идти и никогда не останавливается на полпути. Цинично? Ни в коем случае, это жизнь…

Лагерь оборудовали быстро, буквально за несколько часов. Выставили караулы, разметили флажками взлётную полосу, прошлись цепью и пособирали камни и прочую ерунду вроде высохших коровьих лепёшек. На таком солнце они быстро сохнут. Вот мне интересно, местные же собирают кизяк и используют в виде топлива, так какого лешего именно на полосе его навалом? Почему раньше не могли собрать? Почему для нас подобрали самое загаженное место? Нет, я сам в цепи не ходил и эти штуки не поднимал, но мне за людей обидно…

Ну и за технику, конечно. На посадке мы как раз по всей этой прелести и прокатились. И придётся нам теперь отмывать самолёт прямо с этого времени и до самого… В общем, как у нас говорили, «от забора и до обеда». Или пока чистым не будет. Чем мы со Степаном и занялись в первую очередь. И только во вторую будем выполнять межполётную и сразу предварительную подготовки к следующему вылету.

Ну а дальше обед и… Постановка задачи самому себе.

Изотов пригласил меня в свою палатку, где и вскрыл в моём присутствии полученный от Ионова конверт. Кстати, а ведь я об этом конверте ни сном, ни духом! Не доверяют? Вряд ли, тут дело в другом. В молодости. Плохо ли всё это? Точно нет. Чем меньше ответственность, тем спится лучше!

Ладно, проехали. Ну и что нам приготовил его превосходительство? Для чего отправил на новое место? Не то, чтобы мне Фергана не нравилась, наоборот, в этом городе у меня когда-то и друзья-однокашники по училищу жили, и сам город я в своё время неплохо знал, так как бывать здесь приходилось довольно часто, но…

Но здесь пока нет того, что появилось у меня в Ташкенте… Или кого… Да и сам город пока далеко не тот, не тот…

— Эх, молодость, молодость, — подумалось мне, и я поспешил сосредоточиться на том, о чём мне с листа зачитывает Изотов.

Задание мне предстоит не новое, вылететь завтра по определённому маршруту, прибыть в такое-то время в указанную точку, где и сбросить на противника наш смертоносный груз в виде бомб. Успехом операции можно будет считать полный разгром и уничтожение противника.

— А что там, на восточном Памире происходит? — выслушал Изотова и не удержался от вопроса. — Почему понадобилось бросить все дела на Пяндже и в срочном порядке перенацеливаться на восток?

— Китайцы в очередной раз вознамерились оттяпать наши территории!

— А на Пяндже что? Что-то другое происходит? — не удержался от сарказма. — Если уж взялись наводить порядок в одном месте, так и нужно было довести там дело до логического конца. Полетали бы, посмотрели сверху. Глядишь, и обнаружили бы ещё несколько отрядов. Ну и…

— Что «ну и»? — нахмурился Изотов. — Я порой удивляюсь авантюрному складу вашего ума. Вы где всего этого успели нахвататься, Николай Дмитриевич? Это же чужая территория!

— Это вы англичанам с афганцами расскажите, про чужую территорию, — теперь уже и я нахмурился. — Глядишь, и послушаются они вас, перестанут разбойничать на нашей земле. Нет, нужно было поступить так, как я говорю. Полетали бы мы с вами за Пянджем, навели бы шороху на банды, сразу бы толк появился. Убрались бы они за Гиндукуш и сто раз бы подумали, стоит ли обратно возвращаться! А потом можно и маньчжурами заняться.

— Не находите, что от вашего предложения попахивает авантюризмом?

— Нет, не нахожу. Это единственное правильное и конкретное предложение. Иначе мы порядок на Памире будем годами наводить. А здесь, на минуточку, каждый день люди или гибнут, или их в плен угоняют! Сколько, вы говорили, женщин и детей уже в Афганистан угнали?

— Ничего подобного я вам не говорил, — пробурчал полковник. — Интересно, откуда вы всю эту информацию получаете?

— Работать лучше нужно, — отмахнулся от вопроса.

Ну, да, уколол этим полковника. Ну а как иначе его расшевелить, не свои же секреты рассказывать? Как сломать ныне существующую систему взглядов на положение на Памире? Очень уж тут всё неторопливо движется. А людей уничтожают. Нет, необходимо пробить эту броню равнодушия…

— А мне-то вы зачем всё это говорите? — пропустил мой укол мимо Изотов и вроде бы как удивился. — Это всё нужно было генералу Ионову сказать.

— Так и надо было дать мне подобную возможность, — скривился. — Развели, понимаешь, секретность на пустом месте. Почему только сейчас я узнаю о новой задаче? А если бы она была невыполнима для моего самолёта? Что тогда? Снова возвращаться назад?

— Все эти вопросы не ко мне, — проговорил полковник спокойным голосом. — О новом задании я узнал вместе с вами.

Я только и сделал, что руками в ответ развёл. А что тут говорить?

— Я думаю, что сейчас на Пяндже наступит затишье и находиться нам с вами там будет лишней потерей времени, — задумался и после коротенькой паузы тихо проговорил Изотов. — Слишком эффектно уничтожили мы ту группу. Да ещё во главе с британским агентом.

— И что? — не сообразил сразу, голова другим была занята. Решал про себя, что и как я в следующий раз генералу скажу. Молчать не стану, всё равно мне терять нечего. А вот польза может получиться несомненная. Да если бы я знал сразу про поставленную задачу, я бы и маршрут заранее проработал и, может быть, сразу бы с собой бомбы взял. И не пришлось бы нам столько времени на ожидание терять!

— Шум поднимется на весь Памир, — повторил Изотов.

— Как поднимется, так и утихнет, — не согласился. — Подождут немного, пока не убедятся в нашем отсутствии, и снова полезут через реку. И будет ещё хуже для местного населения, как это всегда бывает.

— Вам-то откуда знать по молодости лет, как это всегда бывает? — с очень заметным сарказмом в голосе ответил Изотов. И испытующе посмотрел на меня, мол, что отвечу?

— А разве когда-то было иначе? — не стал углубляться в детали. Ну что я ему могу сказать, о чём поведать? Разве только о своих послезнаниях? Что всегда и везде, стоит нам только откуда-нибудь отступить, оставить врагу какую-то свою территорию, как туда тут же приходит противник и начинает зверствовать многократно…

— Вы правы, — после недолго молчания всё-таки согласился полковник. — Его превосходительство на совещании как раз и рассказывал про эти зверства. Насчёт афганцев вы всё уже знаете, своими глазами увидели, что они творят на нашей территории. Маньчжурские войска поступают точно так же. Но не будем сейчас о них, у нас есть приказ, и нам необходимо его выполнить. Его превосходительство приказал не церемониться. Рассказывайте, как будете действовать?

— Минуточку, — остановил Изотова и придвинул к себе поближе карту, в сторонку убрал письмо с приказом. Но так, чтобы текст виден был. До сих пор путаюсь во всех этих названиях, поэтому подсказку лучше на виду держать.

Карандашом нанёс отметки на карту, где мне предстоит работать, линейкой соединил все точки между собой и проложил таким образом мой предполагаемый маршрут. Посчитал расстояние, прикинул потребное количество топлива туда и обратно, с запасом. Пусть летать буду в простых метеоусловиях при отличной видимости, но от внезапного ухудшения погоды никто не застрахован. Тем более, нет здесь пока ни метеослужбы, ни, соответственно, метеопрогнозов.

Поднял характерные линейные и площадные ориентиры вдоль линии пути, отметил их красным цветом карандаша. Ну и высоты обозначил, это основное. Ещё раз глянул на цифры, ну не дают они мне покоя. А ведь я знаю, почему!

— Господин полковник? — протянул с задумчивым видом, разглядывая район предполагаемой работы, привлёк внимание Изотова к карте. Сопоставил новый маршрут со старым, из Душанбе, подчеркнул расстояния. — Гляньте, что у меня тут получается…

— Да? — склонился над столом и полковник. Тоже вгляделся в ту область карты, к которой было приковано моё пристальное внимание. — И что?

— Вот это наш с вами прежний маршрут. А вот это расстояние до Шугнана из Душанбе. Видите? — показываю карандашиком — А вот эта тонкая линия обозначает расстояние до того же Шугнана, но уже из Ферганы. Замечаете разницу?

— Вы хотите сказать, что можно было сразу добираться всем отрядом сюда и из Ферганы летать в обе стороны? — полковник не удержался и принялся самостоятельно перемерять расстояния. — А ведь верно, прежний маршрут получается всего-то на десять вёрст больше.

— То-то и оно, — больше ничего говорить не стал, и так уже всё понятно…

— Это же сколько впустую потеряно времени и сил, — смотрит на меня Изотов. И закономерно предлагает. — Николай Дмитриевич, вы обязаны доложить об этом его превосходительству!

— Не смешите меня, Константин Романович, — хмыкнул зло. — Вы уже и про письмо с приказом забыли?

— Но… — полковник смотрит то на меня, то на лежащий перед ним приказ. И его осеняет. — Может быть, они считали, как привыкли? На лошадках и пешком через перевалы и долины? А вы-то летаете напрямик. Поэтому и расстояния у вас разные?

— Может быть, — соглашаюсь.

— Тогда тем более нужно все ваши расчёты представить его превосходительству. А чтобы вы не сомневались, мы с вами вдвоём к нему пойдём.

— В следующий раз?

— В следующий раз, — согласился Изотов.

— А сейчас будем действовать согласно приказу, но внесём в него кое-какие дополнения, — смотрю на полковника, не станет ли он противиться моей инициативе?

— Какие ещё дополнения? — ожидаемо напрягается Изотов.

Но хоть не отвергает сразу, уже хорошо. Ладно. Раз так, то слушай:

— Завтра работаем согласно приказу. Но сначала сделаем так…

* * *

Четыре с половиной часа лёту до нашего поста в Ташкургане и заходим там на посадку. Помню о столичном конфузе и укрепление облетаю стороной. Садимся прямо на караванную тропу, на так называемый Памирский тракт и быстро гасим скорость. До крепости остаётся около полсотни метров, ближе не решаюсь рулить и выключаю мотор. На барбете в нашу сторону тут же разворачиваются две митральезы Норденфельдта, отовсюду торчат головы в папахах или фуражках.

Тихо было до той поры, пока полковник куртку с плеч не сбросил и погонами не сверкнул. Только тогда заскрипели ворота, и нам навстречу вышли несколько человек. Я остался у аппарата, а полковник выдвинулся им навстречу. Прошёл шагов десять и остановился, полковник всё же, не капитан.

Встреча, как говорится, прошла на высоком уровне. Обе стороны обменялись приветствиями и верительными грамотами. На самом деле Изотов представился сам, а чуть позже представил и меня. Показал и вчерашний приказ генерала Ионова. Дождался, пока хозяева ознакомятся с его содержанием и предложил начальнику поста взять самолёт под охрану:

— Господин капитан, прошу вас распорядиться выставить охранение у самолёта с приказом никого к нему не подпускать, кроме меня и пилота. В кабине груз бомб, не дай Бог какой любопытный нос сунет. Рванёт так, что от крепости одни руины останутся.

— Тогда я должен сначала сам осмотреть груз и убедиться, что сейчас он никакой угрозы крепости и находящимся в ней людям не представляет.

— Резонно, — согласился Изотов. И пригласил офицеров пройти к самолёту. — Прошу вас.

— Господа, позвольте представить, его светлость князь Шепелев Николай Дмитриевич, изобретатель и пилот этого самолёта. Распоряжением Его императорского Величества проводит испытания своего изобретения в условиях, приближенных к боевым. Тем же приказом предписано всем встречным оказывать ему в том всяческое содействие.

Офицеры представились согласно старшинству, казачий унтер-офицер что-то пробурчал и тоже назвался. Понимаю, слишком молодо выгляжу я в их глазах, вдобавок юнкерские погоны сильно смущают.

Начальник поста, капитан Аносов всё-таки осматривает самолёт. Вижу, что движет им любопытство, поэтому не препятствую. Наоборот, вкратце рассказываю, на что этот аппарат способен. Вопросы так и сыплются. К осмотру подключился заместитель начальника, даже унтер подошёл поближе. Но вид делает, что подошёл просто так, за компанию, а ему самому всё это неинтересно.

Дальше всё просто, выставили караул из солдат гарнизона вокруг аппарата, а сами проследовали внутрь крепостицы.

Да, во время выставления охраны специально задержался, хотел лично убедиться в том, что мне и Изотову разрешено подходить к самолёту в любое время.

А дальше пришлось в полной мере воспользоваться предложенным гостеприимством, иначе нас бы не поняли ни офицеры, ни нижние чины. Посетили местную баню, посидели за торжественным обедом в офицерском собрании, ответили на все вопросы. Ну, почти на все. Обед скромный, но вкусный. Хлеб из своей пекарни, щи из сушёной капусты и баранина. На столе присутствовали вино и крепкие напитки, водка и коньяк. Но к ним, как я заметил, практически никто не прикладывался. Перед началом обеда единицы пропустили по чарке, и всё.

После обеда у кого отдых, а у нас работа, служебное совещание. В тесной комнатушке местного штаба душно, не продохнуть. Тут и завхоз, целый поручик, не запомнил, к сожалению, его имени, и казначей с командиром роты, и казачий сотник. Нет отрядного врача и ещё кое-кого, кто предпочёл остаться в столовой собрания. Многовато народу набилось, как по мне, а для местных вроде бы как норма. С другой стороны, чем больше офицеров, тем больше можно получить информации. И полковник, как мне кажется, думает точно так же. Потеет, но молча слушает, ради дела терпит.

Ну и ладно. У кого-то же должны мы получить свежие новости о действующих в Кашгаре маньчжурских бандах, о перевалах, по которым они ходят, и о местах базирования на той стороне хребта?

— Просто отлично, — внимательно выслушал заключительный рассказ Аносова, больше похожий на чёткий доклад и отодвинулся от стола.

Сейчас уже никто из присутствующих не удивляется тому факту, что молодой юнкер руководит всей операцией. Слушают внимательно и обращаются уважительно. Как же, изобретатель и пилот, князь! А ещё личным распоряжением ЕИВ приказано всячески мне содействовать, чем я и пользуюсь. Порою офицеры поглядывают на Изотова, но больше по привычке, как на старшего по званию.

Оглядел всех высказавшихся чуть ранее офицеров:

— Значит, план у нас такой. Мы вместе с господином полковником вылетаем рано утром вот сюда. Если здесь есть банда, то сверху мы её обязательно обнаружим.

— Лучше будет, если с вами полетит кто-то из нас, — неожиданно предлагает Николай Степанович Аносов. — Всё-таки карта это одно, а реальные горы совсем другое.

— Да мы только «за» — переглядываюсь с Изотовым. — Место у нас есть, по весу проходим. А кто полетит?

— Да я сам и полечу, — выпрямляется капитан. И почему-то начинает оправдываться. — Очень хочется сверху на Сарыкольский хребет посмотреть.

— Отлично. Тогда я к самолёту, буду готовить его к завтрашней работе. Рассвет здесь во сколько наступает?

— В шесть тридцать, — Аносов зачем-то вынимает свои часы из кармана, смотрит на циферблат. Спохватывается и прячет их обратно.

— Значит, встречаемся завтра в шесть у самолёта, — резюмирую. И добавляю. — Да, чуть не забыл. Господин капитан, распорядитесь выделить десяток солдат. Нужно будет пройти вдоль тракта шагов двести и убрать в сторону камни и прочий мусор. Так нам взлетать будет проще.

— Сейчас же и распоряжусь, — правильно понимает Аносов.

— Благодарю, — киваю. И сразу же обращаюсь к Изотову. — Константин Романович, покажете мне место нашей ночёвки? Чтобы мне потом в темноте не блудить.

Полковник кивает, и на этом мы заканчиваем наше совещание. Куда направляются офицеры, не знаю, да и не интересно мне сие, а я иду к самолёту и начинаю по одной доставать из кабины бомбы. Работы много, приходится снимать обрешётку, подвешивать на пилоны, поднимать в бортовые карманы. И вкручивать МУВы.

Караульные любопытствуют, само собой, но службу бдят, близко не подходят. Заканчиваю работу в начале седьмого в полной темноте. В горах сумерек почти нет, солнце село и сразу становится темно. Пора идти на отдых…

Разбудил меня Изотов, сам бы я вряд ли встал вовремя. Умылись в медном тазу в тускло мерцающем свете масляного светильника, воду поливали друг другу на руки из кувшина с изогнутым длинным носиком. Позавтракали тут же и вышли на улицу. А ведь холодно, братцы! Кожу на лице тут же стянуло, по телу мурашки пробежали, шерсть дыбом подняли. Переглянулись с Константином Романовичем и, не сговариваясь, трусцой припустили к самолёту. Чтобы согреться.

— Стой! Кто идёт? — услышали, не доходя до стоянки шагов сорок. Сразу на душе хорошо стало! Как будто назад вернулся, в свою реальность.

— Свои, — замер на месте Изотов, помедлил мгновение и продолжил движение вперёд. Но уже не бегом, а шагом.

Держусь рядом с ним. А как иначе? Не прятаться же за его спиной? Надеюсь, караульные здесь за отпуском не бегают, стрелять на голос сразу не станут.

Они и не стали, окликнули для порядка. Навстречу один из солдат выдвинулся, опознал нас с полковником и только тогда дал отмашку своему наряду:

— И впрямь свои! Господин полковник и его светлость туточки, — прокричал в темноту и тут же извинился перед Изотовым. — Прошу прощения, ваше высокоблагородие, служба такая.

— Ничего, голубчик, всё правильно, — откликнулся мой товарищ.

Буквально следом за нами и офицеры с начальником казачьей команды подоспели. Вчерашние знакомые решили любопытство проявить. А и впрямь, почему бы и нет? Не всё же манчжур с китайцами по горам гонять?

Тянуть не стал, обошёл вокруг самолёта, осмотрел его тщательно, а то мало ли? Солдатики народец любопытный и запросто могут ради интереса какую-нибудь детальку на сувениры открутить…

Комбинезон натянул поверх одежды, ничего снимать не стал, потому что холодно. И куртку сверху накинул, застегнул до подбородка наглухо. Изотов вслед за мной переодеваться начал и Аносову посоветовал то же самое сделать:

— Вы бы что-нибудь тёплое на себя сверху накинули, Николай Степанович. Там, — мотнул подбородком куда-то вверх и в сторону. — Наверху будет очень холодно.

Аносов промолчал, оглянулся на завхоза, требовательно протянул руку. Поручик тут же сунул ему большой свёрток. Подготовились…

Снял защитные колпачки с взрывателей, посмотрел, насколько глубоко ушли в пыль колёса, и убрал в кабину колодки.

— Константин Романович, покажите Николаю Степановичу его место в кабине, — обратился к полковнику. Пусть усаживаются, нечего время терять.

Закончил осмотр, как раз и Аносов в кресле перестал ёрзать.

— Господа, сейчас буду запускать мотор, так что прошу вас отойти в сторону, — подошёл к провожающим нас офицерам. — Только не туда, в ту сторону от винта вся пыль полетит.

А ведь уже светает, лица вон как хорошо видно. И тракт шагов на пятьдесят просматривается, значит, на разбеге не урулю в сторону.

Запустил мотор, рванулся было к кабине, да притормозил, пошёл не спеша. Стоит мой самолёт на месте, никуда катиться не собирается. За хвостом всю пыль с тракта сдуло, в сторону крепости грязное облако погнало. Нехорошо получилось, если строения накроет. Перед тем, как в кабину залезать, ещё раз в сторону крепости глянул — нет, не долетит до неё пыль. Шагах в пятнадцати серое облако остановилось, на месте зависло. Ну и хорошо.

Плюхнулся в кресло, оглянулся на пассажира, проверил, застегнуты ли у него привязные ремни? Улыбнулся капитану:

— Полетели?

— Так точно! — ответил Николай Степанович и постарался выпрямиться в кресле. Растерялся, наверное…

Глава 11

По утреннему холодку взлетели без проблем. Конечно, длина разбега увеличилась, но не критично, топливо-то мы за вчерашние четыре часа полёта хорошо выработали. Так что, так на так и получилось. К тому же эксплуатация авиатехники в условиях высокогорья подразумевает низкую плотность воздуха, а так она хоть как-то нивелируется этим самым холодом.

Короче, объяснять долго, да и нужно ли? Взлетели и взлетели…

Всё прислушивался — как там наш пассажир? Ждал охов и ахов, на худой конец молитвы о спасении, но ничего не услышал, за спиной было тихо. Как только колёса от земли оторвались, и мы начали потихонечку скрестись в высоту, я не выдержал (любопытство победило), оглянулся, а он сидит, к окошку носом прилип. А на лице такой восторг, такое незамутнённое простодушное детское счастье, что я даже смутился своего любопытства и тут же отвернулся. Наш человек!

Сразу после взлёта выполняю левый разворот и иду вдоль Сарыкольского хребта на север. Ну а если по ориентирам смотреть, то строго вдоль русла реки и над трактом. Правда, недолго. Через несколько минут река ушла вправо, остался внизу для ориентировки только тракт. Буквально через минуту довернул и увеличил курс. Теперь и тракт остался где-то впереди и слева.

Вот она, нужная нам долинка! Режет хребет, будто масло ножом. И узкую караванную тропу хорошо видно, она более светлая, и оттого её сверху хорошо заметно. Где-то далеко впереди и долина и эта тропа выходят как раз на Памирский тракт, но нам туда не нужно, наша цель находится гораздо ближе. А чтобы не тратить попусту топливо, я сейчас иду напрямую, по кратчайшему пути.

Высоту успели набрать приличную, держимся на уровне вершин или чуть ниже. Совсем чуть-чуть.

Здесь, на высоте, уже совсем светло и холодно до безобразия. Солнце глаза слепит, но не греет. Пальцы к ручке прилипают, перчатки только и спасают.

Аносов ремни отстегнул, между спинками передних кресел голову в мохнатой папахе просунул и кричит:

— Какая замечательная штука, этот ваш самолёт! Разъездам до этого места день на лошадях добираться, да и то не факт, что дошли бы!

— Понял, — односложно киваю в ответ.

Реакция понятная, ничего другого я и не ожидал. И восторг его понятен, очень уж быстро вёрсты под крылом проплывают, отсчитывать не успеваешь. Эх, не видели они по-настоящему больших скоростей. И не скоро увидят. И не все, к сожалению.

Но мы не на прогулке, у нас задание. Поэтому эмоции пока отбрасываем в сторону и сосредотачиваемся на деле. Для этого всего лишь потребовалось уточнить:

— Первым делом по цели работаем. Потом можно вдоль хребта пролететь, на перевалы посмотреть.

— Да, хорошо, — соглашается Аносов, но всё равно так и косит глазами в боковое окошко. Видно, как сосредотачивается и буквально заставляет себя отвернуться и посмотреть в карту. — Давайте сначала по цели отработаем.

— Мы сейчас находимся вот здесь, — перехватываю управление левой рукой, правой подхватываю карандаш и показываю точку на карте.

— Я знаю, — кивает Аносов и уже своим карандашом указывает на цель. — Нам сюда.

И, как будто этого мало, тут же этим же карандашом тычет в окно, заставляя отшатнуться Изотова:

— Вон в ту сторону! Прошу прощения, ваше высокопревосходительство.

Изотов ничего не отвечает, но демонстративно поправляет сбившуюся набок шапку.

— Хорошо, — соглашаюсь с капитаном. Вчера всё обсудили, цель определили, при всех маршрут с курсами рассчитал, зачем снова повторять? Эмоции, так понимаю…

Через несколько минут далеко впереди вижу знакомые пятна палаток, показываю на них полковнику. Понимаю, что делать это пальцем некрасиво и неприлично, но что поделать, мы не в модном салоне находимся. Тут же снова вперёд просовывается Аносов, вглядывается вперёд и торжествующе кричит:

— Это они!

Они, так они, довольно переглядываемся с полковником.

— Приготовиться к сбросу, — даю команду голосом.

Аносов до того крепко вцепляется руками в спинки наших кресел, что меня тут же начинает немного потряхивать. Он там что, пританцовывает от волнения, что ли? Пришлось слегка вперёд наклониться, чтобы на управлении это не отразилось. Рыкнуть на него? Ни в коем случае, прекрасно понимаю его чувства в это мгновение.

Палаток немного, чуть меньше, чем в прошлый раз. И не обманула разведка, больше внизу никого нет. Не успели ничего награбить. Однако, пора бы и снижаться. Убираю обороты до малого газа и тихонечко скольжу вниз по пологой траектории. Тишина, мотора совсем не слышно, а вот как гудит ветер в расчалках, слышно хорошо.

И ещё что хорошо, воздух холодный, не успел прогреться. А что это значит? А то, что болтанки нет! Идём, словно по ниточке, ровно и красиво. Правда, всё равно иной раз приходится подработать креном, чтобы чётко выдержать боевой курс. Чем ближе подлетаем, тем яснее становятся мелкие ошибки в курсе, здесь дело уже в метры бокового отклонения упирается. Одним креном не обойдёшься, приходится и педалями пошерудить. Главное, не разболтать самолёт перед сбросом.

И потерять-то нужно всего тысячу метров, а как долго это делаем…

Бомбы с пилонов сбрасываю на сотне метров. Одновременно со сбросом толкаю от себя рычаг оборотов до упора, до максимальных.

После сброса самолёт облегчённо взмывает вверх, как бы «вспухает» в воздухе, и вот этого никак нельзя допустить. Сейчас вверх нам никак нельзя лезть — это чревато потерей скорости. И, соответственно, на меньшее расстояние сможем от цели отойти. Значит, возрастает вероятность попадания под собственные осколки.

Давлю ручку от себя, удерживаю от «вспухания», жду, когда он успокоится, и только тогда плавно-плавно перевожу самолёт в почти горизонтальный полёт, разгоняю скорость. Чем плавнее перевожу, тем она резче разгоняется.

Почти в горизонтальный, потому что так и иду с отрицательной вертикальной в полметра, не больше. Высота-то позволяет! Зато так скорость быстрее растёт. Это как с горки спускаться. И на ручке это возрастание отлично чувствуется

Рассказывать долго, а в реальности дело даже не секунды, мгновения занимает. И после сброса бомбы сколько со ста метров до земли летят? С ускорением свободного падения, плюс начальная скорость на пикировании? Тоже секунды, посчитать очень даже просто…

Уйти не успеем? Чёрта с два, вот уже и выступающий угол склона, им и прикрываюсь от разлёта осколков и настигающей ударной волны.

А не заметил бы я этот выступ, пришлось бы бросать бомбы с большей высоты, и тогда не факт, что попали бы точно по палаткам. Если только по воле его величества случая. Все бомбы разные, у каждой свой вес, пусть на граммы, но он отличается от других болванок. Значит и аэродинамика своя, и время падения от сброса до столкновения с земной или какой-то ещё поверхностью тоже своё, отличное от других.

В общем, факторов, влияющих на точность бомбометания, очень много, и все их учесть никакой головы не хватит. Поэтому и берут или количеством бомб, или бросают бомбы с малой высоты…

Ладно, всё не расскажешь, кому интересно, может тему изучить, а я тем временем резким рывком ухожу за выступ. Потому как чую одним своим местом, что всё, время вышло!

Только и тут не всё так гладко, горный выступ не панацея и не бомбоубежище, дверку за собой не закроешь, всё-таки догнала нас ударная волна. Ну или взрывная, и так, и так правильно будет. Если бы не был готов к чему-то подобному, то нас точно бросило бы на склон, до него же рукой подать, а так поболтало-потрясло и отпустило. Ушла волна дальше. Вот теперь можно и высоту набирать.

— Константин Романович, фотоаппарат приготовили? — поворачиваюсь к полковнику и улыбаюсь. Конечно же, приготовил, можно было и не спрашивать.

Левым разворотом занимаю обратный курс, прохожу над разбитыми палатками. Изотов щёлкает затвором камеры раз, другой и показывает мне большой палец. Лицо довольное, даже светится от радости. Для него это событие. Нет, не так. СОБЫТИЕ! Второй сброс по реальной цели, по живой силе. По людям? Никак нет! По врагам! По мишени! Никто не звал этих смертников тайком приходить на нашу землю, разорять наши поселения, убивать и уводить в рабство российских подданных.

Только сейчас вспоминаю про нашего пассажира, что-то его не видно и не слышно. И за спинку кресла никто не дёргает.

Оглядываюсь, а он к своему окошку лицом прилип, смотрит на результаты моей работы. Ну, пусть полюбуется, я же вижу, что хорошо попал, положил бомбы с разлётом, конечно, но за пределы лагеря они ненамного ушли. И этого достаточно, добавлять больше не требуется. Мы лучше бомбы сэкономим, на здешнем складе оставим. Поручику-завхозу под роспись сдадим, пусть полежат до поры, до времени.

Так что пусть Аносов любуется на результат моей работы, впечатлений набирается и радуется — ещё одна банда уничтожена. Думаю, после такого у меня появился ещё один сторонник. Теперь капитан все пороги обобьёт, вышестоящие канцелярии рапортами завалит, только чтобы ему в помощь постоянно самолёт выделяли. И ведь выделят, уверен. Только не скоро. Пока государь соберёт все отзывы о результатах нашей работы на Памире, пока решение примет, пока организуются, сколько времени может пройти? Много…

А я буду продолжать своё дело, строить и продавать самолёты, обучать лётчиков и техников, механиков и обслуживающий персонал. В общем, буду готовить кадры. Рано или поздно, но моя задумка принести максимально возможную пользу своей стране обязательно выстрелит…

Пока крутились, высоту-то и набрали. Сразу беру курс на расположение отряда, прятаться нам теперь не нужно, мы только что громко о себе заявили. Если сюда ещё не дошли слухи от Пянджа, то после сегодняшнего точно дойдут. И придётся нам теперь искать самим эти банды. Если они, конечно, не успокоятся. А они наверняка не успокоятся и слухам не поверят. Точнее, поверят, но не все. И вот эти неповерившие обязательно сунутся на контрабандные тропы. Их-то нам и нужно будет поискать в ближайшее время.

Высоко не лезу, мы и так достаточно набрали. Дышать пока ещё не сложно, но разреженность воздуха уже ощущается, лёгкие начинает «царапать». Перескакиваю через встречную гору, и вот он впереди, Памирский тракт. Сразу же иду вниз, нечего попусту ресурсы организма жечь. Он у меня один, его не укреплять, а беречь нужно…

Приземляемся на том же отрезке дороги и сходу заруливаем на свою стоянку. Пока скорость окончательно не погасла, разворачиваемся на сто восемьдесят, носом на взлёт. И остаёмся на дороге. Никаких караванов и путников в радиусе одного дня пути я сверху не наблюдал, поэтому можно смело занимать дорогу. А если кто и объявится, то… Обойдёт, так думаю. Караульные близко к самолёту никого не подпустят. А местные русских на Памире сильно уважают, противиться требованиям охранения точно не станут. Так что можно спать спокойно…

С чистой совестью выключаю мотор и тут же тону в радостном гомоне капитана. Только сейчас Аносов начинает выплёскивать на нас свои восторженные эмоции. Переключаю его внимание на Изотова, а сам торопливо покидаю самолёт. Всё понимаю, но…

Уже на земле вспоминаю о главном. Торможу, оборачиваюсь:

— Господин капитан, надеюсь на положительный отзыв о нашей работе.

— Господа, можете не сомневаться, — уверяет меня Аносов и порывается вслед за мной выскочить из кабины. Рвётся вперёд и падает обратно в кресло.

— Ремни забыли расстегнуть, Николай Степанович, — указываю рукой на замок.

— Что? — не понимает Аносов. Прослеживает за тем, на что я указываю, и соображает. — Ах, да!

Отстёгивается, пробирается к выходу, на пороге цепляется сапогом за ремни переднего кресла и падает головой вниз.

И сломал бы начальник поста себе шею, если бы я не подоспел ему на помощь. Вовремя подхватил капитана, не дал ему воткнуться головой в твёрдый памирский грунт. Но и сам на ногах не удержался, очень уж тяжёлым офицер оказался. Завалился на спину, хекнул, хорошо так приложившись спиной. Ещё и Аносов дух из меня выбил. И ведь лежит, не встаёт. Пришлось его поторопить, иначе бы не опомнился:

— Николай Степанович, вы бы не могли подняться?

— Что? — восклицает офицер и начинает ёрзать, старается выпутаться из своей дохи и подняться на ноги. Лучше бы сначала с меня скатился, а то он тяжеленный до жути…

Терплю, стараюсь поскорее тяжёлое неповоротливое тело с себя спихнуть. Наконец-то это у меня получилось. Капитан тяжело поднялся на ноги, извиняться принялся. Оправдывается:

— Голова закружилась.

Бывает, понимаю, потому ничего и не говорю. Тут и Изотов из-за самолёта выруливает, смотрит на кряхтящего и грязного меня, с трудом поднимающегося с земли и недоумённо спрашивает нас обоих:

— Что тут происходит?

Аносов молчит, но взгляд у него настолько выразителен, что я не могу сказать правду. Не хочу конфузить офицера, он мне ещё пригодится. И отношения у нас должны быть нормальными. А ещё он мне точно должен будет.

— Это у вас с непривычки после полёта вестибулярный аппарат шалит, — утешаю Николая Степановича.

— Что шалит? — в два голоса одновременно переспрашивают удивлённые офицеры.

— Вестибулярный аппарат, — хлопаю глазами с самым что ни на есть простецким видом. Неужели сейчас нет такого понятия? Да, в очередной раз проговорился, на пустом месте обмишулился. Надо бы как-то поправить ситуацию, что ли? — Так профессор Жуковский называет влияние воздушных полётов на нетренированный организм воздухоплавателей.

Во как я завернул!

— Нетренированный? — замечает главное Изотов. И с задумчивым простецким видом произносит. — А со мной ничего подобного не происходило. Выходит, у меня организм уже натренировался? Привык к полётам?

— Конечно! — тут же подтверждаю. — Если бы Николай Степанович ещё разок с нами слетал, то и он привык бы.

— Думаете? — как ребёнок смущается бородатый и усатый офицер, начальник целого отряда.

— Уверен, — киваю с самым серьёзным видом. Ну не буду же я ему говорить, что он просто споткнулся?

Дальше пошла рутина. Послеполётная подготовка и перенос оставшихся бомб на склад под бурчание Изотова. Всё никак не мог успокоиться полковник при таком явном разбазаривании казённого имущества:

— Николай Дмитриевич, это же секретное оборудование, государственное, — отвёл меня Константин Романович в сторонку, стоило только озвучить просьбу о сохранении этого самого имущества.

— Ну какое же оно государственное, если сделано целиком на мои деньги, — удивился такому подходу. — Ничего с ним не случится, если полежит здесь до следующего нашего прилёта.

Объяснять ему, что в следующий раз можно не бомбы, а топливо с собой взять, не стал, то лишь меня касается. Да и вообще, что-то я слишком вольно делюсь с ним своими знаниями и идеями.

Обратный перелёт в Фергану ничем особым не запомнился. Лишь головами активно крутили во все стороны в поисках хозяев памирского неба. Ещё одной встречи с орлами никто из нас не хотел. Полковник перед вылетом даже свой револьвер проверил.

— Константин Романович, вы что надумали? — не удержался от вопроса, когда увидел эту его проверку. Мне только в кабине стрельбы не хватает.

— По орлам стрелять буду, если нападёт, оправдал моё предположение Изотов.

— Позвольте узнать, каким именно образом? — поинтересовался. — Через стекло? Или прямо через крышу?

— Лучше выстрелить через крышу, чем позволить этой птице наш самолёт калечить, — решительным тоном проговорил полковник. — Дырка от пули гораздо меньше получится, чем от когтей.

— Только через стекло не вздумайте стрелять, — согласился. Пусть действует, глядишь, и впрямь польза будет.

— А, вообще, — в который уже раз задумался о давно назревшей необходимости. — Нужно бы и впрямь по приезду домой озаботиться установкой в кабину пулемёта…

После посадки осмотрел машину, похлопал ладонью по опустевшим бакам и вместе с Изотовым отправился на телеграф, докладывать Ионову. Полковник порывался сам сходить, да я его притормозил:

— Вместе пойдём!

— Помилуйте, Николай Дмитриевич, да вам-то это зачем? — растерялся Изотов.

— Нужно, — отрезал и не стал ничего объяснять. Похоже, забыл уже полковник недавний случай с письмом-приказом. А я вот не забыл и сейчас напомню о нём генералу. Ну а что? Я же не для своей выгоды действовать буду, а для пользы делу. В случае непонимания сошлюсь на распоряжение Его Императорского Величества. Аргумент убойный, против которого никто возражать не осмелится…

Обрадовали генерала разгромом ещё одной банды и выслушали даже не приказ, а очередную просьбу по возможности поскорее продолжить нашу такую, как оказалось, эффективную работу по уничтожению нарушителей границы. То есть не выслушали, а прочитали на телеграфной ленте через телеграфиста. Выслушали — просто так проще звучит.

— Ваше сиятельство, будет просто прекрасно, если вы ещё несколько раз слетаете на помощь отряду капитана Аносова. Вы же своими глазами видели обширность просторов и невозможность имеющимися силами перекрыть все тропы и перевалы. В общем, только на вас и уповаем, — неожиданным пассажем завершил уговаривать меня Ионов.

А что меня уговаривать? Ресурс пока не выработан, бензин есть, запас бомб тоже имеется, домой везти их нет никакого смысла. Так я согласен. Особенно, если так просят. Вот только для начала нужно озвучить свои соображения генералу, что я благополучно и сделал. Под недовольное сопение полковника. Пусть его, а мне дело делать надо.

Назавтра отдыхал, послезавтрашний день посвятил подготовке к вылету и загрузке. На третий день рано утречком вылетели по уже опробованному маршруту в Ташкурган, в отряд Аносова. На этот раз вместо второго комплекта бомб вез в кабине приличный запас бензина. Взял по максимуму, загрузился по полной.

Ну не по нраву мне, когда в баках топлива на донышке остаётся после посадки. Да, расчёты меня не подвели, бензина хватило впритык до посадки, но какое же это мерзкое чувство, когда видишь упавшую «на ноль» стрелку топливомера. Пусть такого прибора у меня пока нет, но воспоминания-то никуда не денешь. А теперь мне точно на два вылета там хватит и ещё на возвращение в Фергану останется. С запасом…

За три дня слухи о недавнем разгроме банды еще не успели разойтись по всем памирским закоулкам, поэтому есть неплохой шанс застать врасплох какую-нибудь обнаглевшую от безнаказанности шайку. Что мы благополучно и сделали. Первый вылет прошёл впустую, полетали втроём над горами и долинами, пожгли топливо. Впрочем, не настолько впустую, ведь весь полёт Изотов вёл с борта фотосъёмку, постоянно делал на карте какие-то отметки. Скоро будет у нас новая и более точная подробная карта, надеюсь. А во второй вылет на Кашгарском траверзе в горах обнаружили какой-то караван!

— Ваше сиятельство, ваше сиятельство! Господин полковник! — самым буквальным образом завопил у меня над правым ухом Аносов. Даже гул мотора заглушил своим воплем. — Это они, бандиты!

— Вы уверены, господин капитан? — голос Константина Романовича приобрёл жандармскую властность и жёсткость.

— Абсолютно! — без тени сомнения тут же откликнулся Аносов. — Это же контрабандный маршрут. Никто другой по нему такой толпой не ходит, да ещё на нашу сторону. Да и где вы видите тут тюки с товарами?

— Да, тюков не видно, — согласился с доводом капитана Изотов. — Впрочем, кому как не вам знать и понимать все эти тонкости. Значит, бандиты, говорите?

И потянулся за фотоаппаратом, с деловитым видом расчехлять его принялся.

— Они, ваше высокопревосходительство, — убеждённо ответил капитан.

— Николай Дмитриевич, что будем делать? — теперь уже оба на меня смотрят.

Один в звании капитан, другой целый полковник, а спрашивают совета у простого юнкера. Ну, не совсем простого, но всё же, всё же. Мы же обо всём ещё на земле договорились. Забыли, что ли, все договорённости от волнения? Понимаю, очень необычные условия для работы, и сама работа необычна по своим условиям. Во как завернул, сам запутался! Но ведь по сути всё правильно, ни в одном утверждении не ошибся. Опять же, на борту у меня все военные, а для настоящего военного ведь как? Чем больше разрушений, тем лучше должно быть!

Похоже, придётся напомнить, мне не трудно:

— Будем работать по плану, — отвечаю, а сам уже кручу влево тридцать, да с одновременным снижением. Нельзя время терять, быстро всё нужно делать. А то попрячутся бандиты куда-нибудь, и ищи их потом до морковкиного заговенья.

Как раз тропа с целями по правому борту осталась, на руку полковнику. Он затвором и защёлкал. Для отчётности.

На показания высотомера не смотрю, условия сейчас простые, тут и приборы не нужны. В горизонт перехожу на уровне вершин, ниже не полезу. И сразу занимаю боевой курс. В общем, целюсь прямо на тропу с маньчжурами. И пройду я над ними где-то метров двести выше. Или чуть больше, разница уже не принципиальная.

Заметили нас сразу. Но им деваться сейчас некуда, если только вниз по тропе бежать. Или вверх. А они растерялись, на месте замерли, головы позадирали, самолёт рассматривают. Правильно мы решили, не успели ещё слухи по горам разойтись, не ждут они от самолёта ничего плохого. Лошади или что у них там, умнее всех оказались. Заволновались от рёва мотора. А тут ещё и эхо по ушам давит, на психику действует, они и забились. Бандиты их усмирять кинулись, им теперь вообще не до нас стало.

Это не пикирование, здесь через прицел не сработаешь, «на глазок» придётся сыпать. И прежний опыт мне в помощь.

— Пошёл! — командую сам себе и дёргаю вверх рычаг сброса бомб.

Как шёл в горизонтальном полёте, так бомбы и сбросил. Прямо на тропу. Поражение всё равно стопроцентное будет. Не от бомб, так от осколков, не от осколков, так камнепад сверху сойдёт, дорогу завалит, всех в пропасть сметёт. Мало никому не покажется. И рука не дрогнула. Потому что перед глазами стояло сожжённое дотла поселение с замученными телами…

Ушли за перевал, нас даже взрывная волна не достала. А потом вернулись, посмотрели на результат. Изотов щёлкнул пару раз затвором фотоаппарата и отвернулся. Не на что там смотреть, нет никого и ничего, кроме каменной свежей осыпи. Попал я или не попал, уже и не важно. Главное результат есть…

В этот же день сделали ещё один вылет, но уже в другую сторону, на юг. И тоже небезрезультатно. Довольный Аносов вновь указал нам цель, по которой я и отработал.

Сбрасывать бомбы пришлось с пикирования, так как на этот раз банду мы поймали внизу, в долине. После работы развернулся на сто восемьдесят, чтобы Изотов запечатлел на плёнку результат, ещё и прошёл над дымящимися воронками пониже, для пущего эффекта.

Сам ничего не заметил, Изотов тоже промолчал, от фотоаппарата не отрывался, а вот капитан вдруг встрепенулся и приник к стеклу, явно что-то там, на земле, этакое увидеть сумел.

В общем, заинтересовал меня Аносов очень своим необычным поведением, и дальше я старался всё время его в поле зрения держать. Поэтому и увидел, как капитан довольно улыбнулся, наклонился и что-то проговорил на ухо полковнику. Константин Романович от услышанного явно опешил, опустил фотоаппарат и уточнил:

— Уверены?

— Так точно, — кивнул капитан. — Я в подобных делах не ошибаюсь.

Изотов пристально поглядел на памирца, задумался на секунду, вздохнул и обратился ко мне:

— Николай Дмитриевич, надо бы нам как-то приземлиться… — и пожал виновато плечами, мол, не по своей воле прошу, а по просьбе начальника отряда.

— Что? — сначала не понял, что за странная просьба. — Куда приземлиться? Зачем?

— Снижайтесь, Николай Дмитриевич. И садитесь где-нибудь здесь, — смотрит на меня полковник. — И это не просьба, это приказ.

— Опять ваш англичанин? — оставляю за собой последнее слово и уже снижаюсь, ищу более-менее подходящую площадку для приземления.

— На этот раз нет, — услышал меня Изотов и произнёс многозначительно. — Но результат вам понравится, обещаю…

Гляньте ради интереса, как можно сесть на неподготовленную площадку. Вот вам ссылочка:

https://yandex.ru/video/preview/6909805579071940115?dark_theme=system&mstatid=100000000

Примерно такая посадка…

Глава 12

Спорить с полковником не стал, понятно, что капитан вряд ли засуетился бы без весомой причины или по личной прихоти, да и жандарм никогда ничего просто так не требует. Значит, есть на то веские основания, и моя задача — выполнить приказ. Именно для этого я здесь и нахожусь. Устраивать сейчас разбирательства и прения, кто кому из нас подчиняется и подчиняется ли вообще, глупо. Да и, откровенно говоря, я тоже иной раз полковника буквой «зю» запросто ставлю. И он терпит для пользы дела, когда видит мою правоту…

Разворачиваюсь буквально «на пятке», всю высоту успешно теряю на вираже, и вот уже иду метрах на десяти, не выше. Для порядка ещё раз пролетаю на небольшой скорости прямо над разгромленной бандой. Смотреть на результат своей работы времени особо нет, мне бы площадку подобрать. Ухожу вперёд по долине метров на триста и снова разворачиваюсь. Ничего другого не остаётся, как садиться на дорогу. Камней навалом, это же горы, но камни мелкие и плоские, размером где-то с кулак, не больше. Все крупные давно в сторону откинули проходящие по этой дороге путешественники. Потрясёт, конечно, но немного и недолго, тут от меня всё будет зависеть. И критичного ничего не вижу, такого, чтобы самолёт заломать. Привычное дело, сказал бы, здесь по-другому не бывает.

Снижаюсь полегонечку с убранными оборотами. Нос задрал, погасил скорость до минимально допустимой, когда самолёт идёт на положительных углах атаки, близких к критическим, когда он в самом буквальном смысле «висит» на ручке, держится в воздухе за счёт мастерства пилота. Приходится его то и дело «поддёргивать» оборотами, иначе бы он точно свалился. Но это всё быстро происходит, раз, два и уже сели на три точки, прокатились немного, даже не подпрыгнули, а так, больше проимитировали пару раз подпрыгивания на неровностях и тут же остановились. И понять не успел, что по камням прокатились. А мотор ещё в момент приземления выключил. Так-то.

Первым Изотов из самолёта выскочил, за ним Аносов. Пока я в кабине возился, топливо и зажигание отключал, они уже вперёд убежали. Ишь, как торопятся, чуть ли не вприпрыжку к месту побоища несутся. И что там может быть настолько интересное, что понадобилось так срочно садиться и так бежать?

Но бег бегом, а о безопасности оба не забыли, вот что радует. Почему-то мне кажется, что это больше Аносова заслуга. Без него наш полковник бы вперёд без оглядки поскакал. А тут нет, тут всё по-взрослому. Капитан, как более опытный в подобных делах, впереди идёт, револьвером по сторонам водит. Изотов от него отстаёт на несколько шагов, страхует. Оба с оружием наизготовку.

Выпрыгнул из кабины, на тишину в долине тоже полагаться не стал, достал свой пистолет. Но остался на месте. На мне самолёт, его охранять нужно. Но головой по сторонам кручу, чтобы никто незамеченным не подобрался. А то подпалят мне аппарат, что потом делать буду? Добираться до Ферганы пешком в мои планы как-то не входит…

Тратить патроны капитан не стал, несколько раз наклонился и произвёл контроль выхваченным из ножен тесаком. Больше, так понимаю, никого в долине не уцелело. Ещё в мою сторону пару раз оглянулись, но подзывать к себе не стали. Молодцы, что тут скажешь. Константин Романович головой по сторонам крутит, трупам не кланяется, обзора лишаться не желает. Но из профессионального любопытства, так понимаю, несколько раз носком сапога тела переворачивал. Фиксировал на камеру результаты нашей работы.

Потом смотрю, расслабились. Со стороны это хорошо было заметно. То ходили осторожно так, капитан даже слегка пригнулся, словно крался на цыпочках, а потом раз и выпрямился. И пошёл уже совсем по-другому, беззаботно так, что ли. Как на прогулке.

Вижу, нашли что-то, склонились над тюками, руками перебирают, носами чуть ли не уткнулись. Я, глядя на такое дело, усилил осмотрительность, приготовился к самому плохому. Мало ли, что они тут всё проверили? А если кто уцелел где-нибудь в стороне? И как налетит сейчас из-за какого-нибудь камня!

Усмирил своё разыгравшееся воображение, но головой по сторонам кручу, не без этого. А вокруг тишина, лишь изредка сыплются вниз потревоженные взрывами мелкие камешки, шуршат друг о друга, заставляют оглядываться на шорох. А над нами небо голубое-голубое и солнце…

О, разогнулись, выпрямились оба, обернулись в мою сторону.

— Николай Дмитриевич, идите сюда! — полковник приглашающе машет мне рукой.

Иду, обхожу старательно вповалку лежащие на дороге тела, перепрыгиваю через бурые пятна, через фрагменты тел. Ну и что там такое интересное?

— Смотрите, — Изотов наклоняется к тюку, запускает обе ладони в широкую прореху одного из тюков, выпрямляется и ссыпает обратно какие-то мелкие камни, похожие на разноцветную карамель. Не успеваю осмыслить, какие именно камни, как солнце тут же даёт подсказку. Или Аносов отходит в сторону, чтобы не отбрасывать тень. Камни тут же вспыхивают на солнце разноцветными брызгами. Не ярко, но достаточно красиво. И уже понятно, что мы нашли и что именно умудрился заметить сверху опытный в подобных вещах начальник отряда.

— И много их тут? — подхожу ближе.

— Мы всё не осматривали, но вот эти четыре хурджина ими доверху забиты, — небрежно пинает один из мешков Аносов. — Вы под ноги внимательно смотрите, Николай Дмитриевич, тут кругом эти камни рассыпаны. Похоже, осколками тюки повредило, самоцветы и разлетелись по сторонам.

— Как же вы их разглядеть сумели? — удивляюсь и подхватываю из мешка горсточку холодных камушков. Подбрасываю на ладони, слушаю глухой перестук. — Они же такие невзрачные…

— Приходилось видеть нечто подобное, — небрежно отмахивается Аносов и снова легонько пинает тючок.

— А для вас, Николай Степанович, смотрю, эти камни дело привычное, — морщусь от подобной небрежности. — Эка вы такую драгоценность и сапогом.

— Не скажу, что часто, но иной раз удаётся казакам перехватывать подобный груз, — усмехается Аносов. — Да и, честно говоря, готов был к чему-то подобному.

На этот раз капитан воздерживается от пинания тючка и указывает на него рукой:

— Предполагал нечто подобное увидеть, вот и увидел.

— И что вы с ними делаете? — в полковнике просыпается профессионал. Он перестаёт любоваться камнями и ссыпает их обратно в мешок.

Высыпаю туда же и я свою горстку.

— Пересчитываем, составляем опись и отправляем по команде, — пожимает плечами капитан.

— Что-то я не припомню, чтобы в столицу приходило что-то подобное отсюда, — хмурится полковник, на что капитан просто пожимает плечами.

— Можете лично проверить. У меня в кабинете на каждую такую находку копии описей с подписями офицеров отряда имеются, — решил уточнить Николай Степанович. — Я же понимаю, сколько всё это может стоить.

— И себе ничего не оставляете? — Изотов с хитрым прищуром смотрит на Аносова.

— Я попрошу вас… — вскидывается Николай Степанович и не успевает договорить.

— Всё, всё, всё, — выставляет ладони вперёд Изотов, улыбается и оправдывается. — Больше не буду вас провоцировать. Вы же понимаете, что я по роду службы обязан был задать этот вопрос?

— Я попрошу вас не провоцировать нас подобными вопросами. Здесь Памир, а не столица, офицеры могут вас неправильно понять…

— Договорились, — как-то слишком легко согласился Изотов. — Что дальше будем делать? Я предлагаю как-то все эти камни собрать.

— А как вы их соберёте, если их взрывом вон как раскидало? — опешил Аносов.

— Потихоньку, как же ещё, — хмурится полковник и начинает внимательно осматривать землю вокруг себя. Переворачивает носком сапога камешек, хмыкает, подбирает его, подкидывает на ладони и показывает мне. — Вот как-то так. А ещё можно нагнать сюда казаков, они тут всю долину перевернут…

До казаков дело не дошло, нас с Изотовым обуял азарт самоцветоискателей, и мы рьяно принялись в самом буквальном смысле рыть носом землю. Аносов не удержался и практически сразу же к нам присоединился. Так что мы втроём отлично перерыли участок земли в радиусе десяти метров от разорванного мешка. Дальше смысла искать не было, на таком расстоянии нашли всего лишь один камень, потому и сделали такой вывод о разбросе самоцветов и необходимости прекратить дальнейшие поиски.

Да и разлетелось их немного, собрали горстки четыре, не больше. Нет, можно было бы и продолжить поиски, но неудержимо склоняющееся к горам солнце заставляло поторапливаться. В отличие от капитана Изотов прекрасно понимал всю опасность, да что там опасность, скажу прямо — невозможность произвести ночную посадку в данных условиях. И местность недостаточно знакомая, и просто никто в крепости не сообразит подсветить нам кусок тракта для приземления.

Единственное, что меня удержало, так это служебная необходимость осмотреть место побоища. Не самому, отнюдь, у нас для этого целый жандарм имеется в чине полковника. Ну а поскольку Константин Романович очень уж увлёкся переворачиванием камней, пришлось напомнить ему о его же собственных обязанностях:

— Перед отлётом нужно обязательно тела осмотреть!

— Осмотрел уже, — отмахнулся полковник.

— Это когда же? — удивился.

— А когда мы с капитаном от самолёта сюда шли. Как раз все тела и осмотрели, — Константин Романович наконец-то прекратил земляные работы и выпрямился. Утёр тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, залихватски сдвинул на затылок шапку. — Одни маньчжуры, как уверяет Николай Степанович. А вы надеялись европейцев обнаружить, Николай Дмитриевич? Так я вас разочарую, нет их тут. И ничего похожего на бумаги тоже нет, иначе бы я точно заметил. Чистые разбойники!

— Не торговцы? — осторожно спросил. На всякий случай.

— Ну какие же это торговцы, Николай Дмитриевич? — вздохнул Изотов. — Товара нет, денег… Николай Степанович, вы их успели осмотреть своим опытным взглядом? Что скажете на этот счёт?

— Это вы насчёт денег? — обернулся Аносов.

— Насчёт них, конечно же.

— Нет, денег я не увидел, — подтвердил предположение полковника Аносов. — Да разбойники это, Николай Дмитриевич, можете не сомневаться. Я эту породу издалека вижу. Сами можете удостовериться, одежонка дрянная, торговцы в таком не ходят. Опять же, оружие у всех поголовно, заводных лошадей под тюки с товаром нет. И уж коли окромя камней в хурджинах более ничего нет, значит, шли они именно за ними. Навёл кто-то. Но тут мы можем только гадать, концов всё равно не найдём. Взяли самоцветы и рванули с добычей обратно за перевал. И ушли бы, если бы не вы. Не слышали ещё про ваш самолёт, потому и вели себя так беспечно…

Ещё раз осмотрел богатые трофеи и отвернулся. И ничего на душе не ворохнулось, алчность в сердце не воспылала. Да, камней много, но они почти все полудрагоценные. Денег каких-то стоят, не без этого, но только если их обработать, в оправу заключить. А это такие хлопоты, такой огромный труд, что… Как там говорится? Не было у бабы забот, купила порося? Так что нет, пусть лучше всё это добро, захваченное у контрабандистов, в государеву казну уходит. По закону, как положено. Там ему самое место…

В общем, стремительно скатывающееся к закату солнце заставило собраться и загрузиться в самолёт. Взлётный вес практически не изменился, добавившийся в виде камней груз нивелировался израсходованным топливом и сброшенными бомбами. А если даже и изменился, то в меньшую сторону. Опять же, к вечеру заметно похолодало, поэтому взлететь планирую без проблем, только надо убрать с нашей импровизированной взлётной полосы крупные камни. Мелочёвку я в расчёт не беру, пусть себе спокойно лежит на месте.

До крепости добрались нормально, наступающая темнота подгоняла, шла за хвостом, окутывала чёрной пеленой горы. Сели и зарулили на уже своё место под стеной с пулемётами. Тут же торопливо перекрыл подачу топлива, щёлкнул выключателем зажигания, и вместе со щелчком на нас опустилась ночь. Словно покрывалом укрыла.

— Николай Дмитриевич, можно было бы и попозже щёлкнуть, — в темноте немного напряжённым голосом пошутил Изотов. Вида не показывал, но тоже переживал, похоже. — Мы бы хоть выбраться из самолёта засветло успели.

Ничего не ответил, откинулся на спинку кресла, расслабился — по краешку прошли. Ещё бы минуту протянули, и всё, не сели бы из-за темноты. И прыгать нельзя, у нас Аносов без средств спасения. Парашюты для пассажиров-то в Фергане остались, в ящике с аэродромным имуществом. А всё почему? Потому что старался по максимуму самолёт облегчить, чтобы топлива побольше взять. Эх, сразу же по возвращении в столицу сажусь за проектирование нового самолёта, с гораздо большей дальностью полёта и значительно большей грузоподъёмностью. Нынешние полёты на грани фола мне очень не нравятся. А летать нужно, и никто другой, кроме меня, ничего подобного не то, что сделать, подумать не сможет…

* * *

Следующий день посвятил отдыху и матчасти. Изотов с самого утра умчался по своим служебным делам. Гарнизон тут небольшой, на обеде узнал, чем конкретно полковник занимался. Самоцветами. Похоже, эта тема так захватила жандарма, что он до темноты в нашей комнате не показывался. По раздражению офицеров крепости было понятно, что он тут каждого из них опросил, записал показания, поднял описи отправленных ранее в столицу камней и снял с них копии. Охо-хо…

Послезавтра вновь поднялись в небо, пролетели вдоль гор туда и обратно, и всё впустую. После посадки Аносов удовлетворённо улыбнулся и довольно вымолвил:

— Всё, угомонились банды и контрабандисты до весны. Разошлись слухи, до Кашгара долетели. Хоть перезимуем спокойно.

— Значит и нам здесь больше нечего делать, — заключил Изотов и посмотрел на меня.

Пожал плечами, мол, решайте сами.

— Николай Степанович, попрошу вас составить краткий отзыв об эффективности новых методов.

— Это о чём конкретно — не сообразил Аносов.

— О применении в горах новой техники, о бомбометании, — пояснил Изотов. — Поделитесь коротко своими впечатлениями, набросайте пожелания, хотели бы вы иметь в распоряжении отряда нечто подобное?

— Конечно! — откликнулся Аносов.

— Вот об этом и напишите. И прошу учесть, что отзыв ваш попадёт на стол Его Величества.

— Я сей же час всё сделаю, — Аносов кивнул, испросил разрешения удалиться и был таков.

— Ну и нам пора собираться, Николай Дмитриевич, — потёр ладошки друг о друга Изотов. — А камни нам с вами придётся с собой забирать. Согласны?

— Согласен, — кивнул. Так они целее будут и уж точно до столицы доберутся…

* * *

На этом и закончился наш Памирский вояж. Слухи о нас разлетелись по всем горам и долинам, присмирели не только маньчжуры, но и афганцы. И те, и другие перестали разорять поселения. По слухам, англичанам тоже не очень понравилась перспектива сложить голову в этих горах, и они пока взяли паузу на обдумывание нового положения дел.

А мы погуляли на прощальном балу в нашу честь и очень скоро покинули гостеприимную Фергану. Правду сказать, я той Ферганы и не видел-то. Зато наш техсостав тут погулял хорошо. А с каким нетерпением я ожидал возвращения в Ташкент, надеюсь, объяснять не нужно?

Перелетали туда с Изотовым. После посадки сдал самолёт под охрану полковнику, это его работа, вот он пусть ею и займётся, а сам на извозчика и по известному мне адресу поехал. Нетерпение подгоняло. Задержался ненадолго на проспекте, забежав в магазин за вином и пирожными. И букет приобрёл, не без этого. Так и ворвался в гостеприимно распахнутые двери с коробкой в одной руке и букетом в другой. А там тонкий аромат духов навстречу, широко распахнутые в обрамлении пушистых ресниц глаза, шёлковый пеньюар, с тихим шелестом соскользнувший с тёплых персиковых плеч на пол поверх рассыпавшихся цветов, и горячие упругие губы. Коробка с пирожными была небрежно брошена на столик, вино последовало туда же. Но не удержалось и упало, хорошо, что не разбилось. И дальше всё прошло по высшему разряду.

Наутро пришлось возвращаться к самолёту, нужно было провести послеполётную подготовку. Вчера-то мне не до чего было.

Вышел на улицу, а там уже меня поджидают. Нет, не трое с дубинами, а посыльные от великого князя. Но об этом я чуть позже узнал, а в первый момент, когда увидел направлявшийся в мою сторону закрытый экипаж, сердце дрогнуло. Рука сама собой за отворот куртки потянулась, пальцы тёплую рукоять пистолета сжали. А как иначе? Мне моя жизнь дорога как память. Так, кажется, говорил товарищ Бендер? И я с ним совершенно согласен.

Экипаж подъехал и остановился. Я отшагнул назад, прижался спиной к стене дома, щёлкнул предохранителем…

— Ваша светлость, — с кряхтеньем кое-как слез с козел кучер и протянул мне незапечатанный конверт. — Его высочество, великий князь Николай Константинович, приглашает вас позавтракать с ним.

Постарался незаметно выдохнуть, шагнул вперёд, принял конверт, вытащил мелованный лист плотной бумаги с княжеской монограммой наверху, прочитал несколько коротких строк. Придётся ехать, не отказывать же великому, пусть и опальному, князю…

Во время завтрака за столом больше молчали. Если кто-то что-то и говорил, то лишь отдавая дань мастерству повара и изысканности блюд. После завтрака мы переместились за кофейный столик, уселись в низкие плетёные кресла и только тогда князь обратился к главной теме:

— Его величество запретил нам с княгиней летать на самолёте, — Николай Константинович сделал малюсенький глоточек ароматного кофе.

— Сожалею, — поставил свою чашечку на блюдце.

А что я в этой ситуации ещё могу сказать? Ничего.

— Но мы нашли выход, — князь делает ещё один глоточек и смакует, тянет время, смотрит на меня поверх чашки, улыбается еле заметно. — С вами в столицу отправятся два моих казака. Там вы в спокойной обстановке научите их летать. Согласны?

— Почему бы и нет? Жильё я им предоставлю, — задумался на секунду. — И обучу. Заодно порекомендую пройти курсы обучения на техников. Да. Так даже лучше будет. И ещё я бы вам рекомендовал сразу заказать постройку нескольких самолётов у меня на заводе. По окончании обучения ваши люди и сопроводят контейнеры с самолётами сюда, в Ташкент. Здесь сами их и соберут. Без должного обучения это будет затруднительно сделать. Ну а тут уже вам решать, стоит ли скрупулёзно соблюдать некие запреты и ограничения?

— А вы разве сами сюда не собираетесь ещё раз приехать? — не удержалась от вопроса княгиня. — Или вас тут уже ничего не держит?

— Я здесь нахожусь по распоряжению Его императорского Величества, — ушёл от ответа на острый вопрос. А то ещё подтянут за язык и поженят на симпатичной вдовушке. А оно мне надо? Одно дело приятно отдохнуть, и совсем другое семейная жизнь. Нет, не готов я связать себя этими узами. — Будет приказ, приеду. Нет? Значит, нет.

— Все вы мужчины такие, — вздохнула княгиня.

Ну да, это она же меня с этой вдовушкой в собственном доме познакомила. И теперь, похоже, какую-то ответственность испытывает. А зря. Нет, нужно поскорее домой возвращаться. Там уже холода, снег выпал. И работа. А ещё учёба. Вот про учёбу я здесь ни разу не вспомнил. Вот оно мне нужно, а?

Глава 13

Обратная дорога показалась в несколько раз длинней. Каждый из нас считал дни и часы до дома, путешествие всем порядком надоело. Сначала перегон до моря под жарким солнцем, трудности с загрузкой на баржу ящиков с имуществом и контейнера с самолётом, затем переход до Астрахани. И всё бы хорошо, но переход очень уж затянулся.

На море не так жара ощущается. И чем дальше наш караван продвигался к Астрахани, тем прохладнее становился воздух, тем легче было дышать. Пароход-буксир, за которым на толстом канате волочилась баржа, оказался стареньким и слабосильным. Гребные колёса по обеим сторонам бортов исправно вращались, плицы шумно плюхали по воде, а скорости не было, плелись кое-как.

Личный состав отряда разместился в тесном кубрике буксира, где было темно и душно. Да и витающий в затхлом воздухе аромат немытых тел не добавлял хорошего настроения. Скандалов и ругани между собой не было, да и кто бы из нас допустил подобное, но люди, и это сразу бросалось в глаза, сильно устали.

В конце концов не выдержал и перебрался на баржу. Команда там малочисленная, всего-то два матроса-первогодка, так что никто мне не будет докучать своим присутствием. Да и не посмеют они этого делать, наоборот, изо всех сил будут стараться держаться от меня на расстоянии. Изотова моё переселение напрягло, он сначала наотрез отказался идти навстречу моему желанию, да чуть позже остыл и прислушался к моим доводам. Ну и капитан возражать не стал, сразу же дал команду спустить шлюпку на воду.

Я и обрадовался. Имущества, как такового, немного, оно у меня почти всё в контейнере находится в кабине самолёта. Из личного всегда с собой имеется сменка белья, полотенце и принадлежности для умывания. А, ещё сухпай с собой взял из расчёта на несколько дней по совету капитана. Как он мне сказал:

— Матросы на барже сами себе готовят. Так вы возьмите на камбузе крупы, скажите, что я распорядился, ну и ещё кой-чего. Да в общий котёл и отдадите, всё полегче будет и объедать никого не придётся. Да, я вам настоятельно рекомендую на барже заняться рыбалкой. Снасти у матросов имеются, а дело это, скажу, весьма увлекательное…

Игнорировать совет опытного человека не стал. Сам на камбуз, правда, не пошёл, отправил за продуктами одного из наших технических помощников. И тут произошла закавыка, которая в недалёком будущем сыграла значительную роль.

— Ваша светлость, разрешите, я с вами на баржу перейду? — буквально взмолился молодой парень, Прохор Саватеев. — Вам же самому кашеварить будет невместно, так я этим с превеликим удовольствием займусь.

— А умеешь? — засомневался. Очень уж молодо парень выглядит. Впрочем, а сам я как выгляжу?

— Даже не сомневайтесь, — заверил меня молодец и, затаив дыхание, спросил. — Возьмите, ваша светлость, не пожалеете.

Взял…

Пока загружались в шлюпку, попрощались с Изотовым. Полковник оставался на пароходе, ему отрядом руководить. С превеликим сожалением Николай Константинович признался, что он просто позавидовал мне, ему-то за людьми присматривать приходится, их одних никак нельзя оставлять. Служба. А так бы и он с удовольствием составил бы мне компанию на барже.

На барже обжились быстро, да и ничего в этом деле сложного не оказалось. Я вообще палец о палец не ударил. Мой новый денщик, так пока буду его называть, с помощью матросов соорудил навес между контейнером с самолётом и одним из ящиков. Накрыли брезентом сверху, вот и получилась крыша. Душно, ну да ничего, я там только ночью и находился. Всё остальное время проводил на корме баржи, сидел на низком плоском борту, свесив босые ноги и удил рыбу. Не скажу, что клевало хорошо, но иной раз удавалось выдернуть какую-нибудь рыбёшку. На ушицу хватало, а больше мне и желать нечего.

Основная рыбалка начиналась к ночи, когда пароход или замедлял ход, или останавливался совсем на ночёвку. Капитан почему-то не жаловал длительные ночные переходы.

Вот и на третий вечер я стоял на облюбованной мной корме баржи и наслаждался чуть ощутимым лёгким бризом. Вокруг бескрайние воды Каспия, солнце медленно опускается за горизонт, окрашивает небо и море в тёплые оттенки оранжевого и розового. Отличный спокойный вечер, словно сама природа решила подарить нам передышку от хлопот и суеты недавних дней.

Берега не видно, горизонт сливается с небом, полная иллюзия бесконечности…

— Чайки беспокоятся, кричат чего-то, — послышался голос старшего из матросов. — Непогоду чуют.

— Да рыбу они чуют, — весёлый голос моего денщика я ни с каким другим не перепутаю.

— Не скажи, на море приметы первое дело, — возразил Прошке второй матрос. — Гляди, небо на закате какое красное…

— И что? — удивился Прохор. — На закате оно всегда такое.

— Такое, да не такое, — со знанием дела объяснил тот же голос. — Ветер будет.

— Так нужно князя предупредить?

— Зачем? А вдруг приметы ошибаются? — засмеялся старший матрос. — Да ты не боись, сухопутный, никуда князь твой не денется. А капитан наш дело своё крепко знает, с ним не пропадём. Давайте лучше снасти готовить.

Рыбалка в эту ночь не задалась, ничего-то матросам выловить не удалось. Но ухи у нас всегда было вдосталь, поэтому спать на голодный желудок никто не лёг.

Знает капитан о народных приметах или не знает, а раздеваться на ночь я не стал, так и уснул в одежде. И спал отлично.

И проснулся резко, махом, от хлопнувшей надо мной брезентовой крыши. Как будто выстрелили над ухом или петарду взорвали. Подскочил, глаза протёр, вылетел наружу. Прав оказался матрос — ветер резко усилился, на море волнение появилось, палуба под ногами как живая с боку на бок переваливается. Вскочил на ящик, глянул по сторонам — прямо на глазах волна расходилась, стала выше и круче. На гребнях белые барашки появились. Небо затянули тёмные облака, луна то показывалась, то пряталась за их чернотой, и тогда вокруг становилось темно-темно. Одинокой звездой впереди пароход ходовым огнём светится, на ветер вроде бы как заворачивать стал. Точно, баржа вслед за ним потянулась, перестала с боку на бок раскачиваться, очередная волна с шумом в нос ударила, зафырчала недовольно, зашипела злобно. Спрыгнул вниз.

— Подъём! — толкнул ногой Прохора. Ногой, потому что руками за контейнер держался, чтобы не улететь кувырком в проход. Килевая качка началась.

— А⁈ Что? — подскочил мой помощник и запричитал. — Господи, да что же это такое творится? Никак светопреставление началось?

— Шторм это, а не светопреставление, — осадил зарождавшуюся панику сухопутного. — Одевайся поскорее, да проверь, крепко ли верёвки на ящиках и контейнере затянуты. Понял?

— Всё сделаю! — принялся одеваться механик.

А шторм усиливался прямо на глазах. И вода вокруг нас начала бурлить, словно кипящий котёл. Волна раз за разом с силой бухала в тупой округлый нос баржи, перехлёстывала через борт и растекалась пеной по палубе. Шипела чёрным раскалённым маслом в узких проходах между ящиками, хватала за ноги, да так и норовила свалить и утащить за собой в море.

Сбоку ярко полыхнула молния, заставила зажмуриться. Ударил раскатистый гром, и вновь стало темно. Только проморгался, только пропали зайчики в глазах, как снова полыхнуло. Очередной разряд раскинул свою сверкающую сеть на весь горизонт, соединил причудливыми зигзагами небо и волны, осветил хаос вокруг. Очередной порыв ветра сорвал брезент с моего укрытия и унёс его за борт. Я даже попытки не сделал, чтобы удержать его, только и проводил глазами.

Ветер крепчал прямо на глазах, водяные валы вставали на дыбы, как беснующиеся кони, секущие лицо струи дождя вперемешку с солёными брызгами резали и кололи незащищённую кожу, полыхающие беспрестанно молнии слепили глаза, и возникало абсолютное чувство собственной ничтожности перед разбушевавшейся стихией.

Баржа то кланялась носом волнам и зарывалась в них, то торопливо выправлялась, с шумом сбрасывала через шпигаты набранную воду. При этом тяжело переваливалась с борта на борт, как будто по-собачьи отряхивалась, заставляла то и дело больно ударяться плечами в какой-нибудь ящик. Пробрался кое-как на нос, где и столкнулся с вглядывающимися куда-то вперёд матросами. Да куда им ещё вглядываться, если не в сторону парохода?

— Что делать будем? — прижался к уху старшего из них.

— Молиться, ваша светлость, — коротко ответил тот и перекрестился.

— Почему? — прокричал. Просто так из-за ветра уже и не поговоришь.

— Канат не выдержит, — громким голосом объяснил матрос. И отвернулся от меня, уставился вперёд.

Ну и я в ту же сторону глянул. Хотя, чего туда смотреть? Ну мелькает изредка над волнами топовый огонёк, светится кое-как за ливнем, и что? Больше делать нечего, что ли? А канат и впрямь то провисает свободно, то резко струной натягивается, хлопает так при этом, что брызги летят и даже звенит от напряжения, что ли. А ведь и впрямь не выдержит он таких рывков. И если порвётся, если лопнем, то понесёт нас по воле ветра и волн незнамо куда. Если не потонем, конечно.

— Крепление грузов проверили? — встряхнул за плечо старшего. — Нет? Так какого лешего тогда тут сидите, если от вас ничего не зависит? Утонуть хотите? Быстро встали и пошли проверять! Ну⁈ Кому сказал!

Пришлось надрывать голос, иначе за свистом ветра и грохотом волн вряд ли расслышали бы.

Матросы подхватились, не посмели ослушаться и, придерживая друг друга, побрели выполнять мою команду. Ну, хоть так…

Прошка приковылял, лицо даже в ночи белее мела, губы синие, почти чёрные, прыгают от страха. Рот раскрыл, вроде бы как спросить что-то собирался. Тут-то и сверкнуло в очередной раз. Показалось даже, что прямо над нами. Полыхнуло ярко-ярко, громом по голове шандарахнуло так, что даже я присел от неожиданности. Страшно, жуть. О моём помощнике и говорить не приходится, Прохор как стоял с открытым ртом и зажмуренными крепко-накрепко глазами, так и бухнулся на палубу, в мои колени вцепился руками, завывать принялся:

— Христом Богом заклинаю, спаси, ваша светлость!

Я его отцепить пытаюсь, да куда там. Не справиться мне с ним, вцепился, как клещ. Размахнулся и с правой по щеке ему врезал. И тут же добавил с левой. Подействовало сразу. Из глаз сумасшествие исчезло, осмысленность проявилась и понимание. Ну и ладно. Подхватил его, потянул вверх. А дальше он и сам на ноги поднялся. Пошатнулся, просел, но выпрямился. Перекрестился, поклонился в пояс:

— За науку благодарствую.

А ведь молодец, быстро опомнился.

— Ступай, проверь ещё разок контейнер. Верёвки перевяжи, где необходимо, — кивнул ему.

— Всё сделаю, не извольте беспокоиться, — прокричал Прохор и ушёл. И даже не оглянулся ни разу.

А вот я оглянулся на пароход, в это момент полыхнула очередная молния, и в её ослепительно-белом призрачном свете увидел свободно повисший канат. Замер от догадки, неужели оборвался? Или на пароходе отцепили нас? Подождал мгновение, проводил глазами пару больших волн, но канат больше не натянулся. Значит, капитан решил спасти свою древнюю лоханку и команду, избавившись от обузы в виде баржи?

Что же, отлично его понимаю. И на этом всё. Нет больше времени на размышления. Вот когда понял смысл поговорки, что «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Что плохо — управления здесь никакого нет! Баржу просто таскают за собой на буксире, и всё. Без руля, без мотора, без вёсел и парусов. Значит, понесётся она сейчас по воле волн…

Одно хорошо, на пароходе не просто так конец обрубили, а сделали нам на противоположном конце каната что-то вроде плавучего якоря. Не панацея, конечно, но более или менее носом к волне можно будет держаться.

И ещё повезло, что баржа плавучесть имеет положительную. Вода от носа до кормы свободно перекатывается, а посудина эта тонуть не собирается, на плаву как-то держится. Опять же, груз у нас лёгкий. И мы не сдаёмся, суетимся. Верёвки намокли, растягиваются, приходится постоянно их перевязывать, чтобы ящики не разъезжались. До утра и провозились, умотались так, что вообще не до чего было. Забыли и про опасность утонуть, про бросивший нас на волю волн пароход.

Шторм, как налетел быстро, так же быстро и утихать к утру начал. Ветер ослабел, дождь из проливного, режущего превратился в просто секущий. Волна как-то резко спала, уже не наваливалась на баржу крутыми валами, стала более пологой, что ли. В общем, можно было немного расслабиться.

Рассвет встретили уставшие до потери пульса, мокрые до последней нитки и озябшие до мозга костей. Осмотрели пустой горизонт и попадали, кто где стоял. И отключились. Заснули. И было нам уже всё равно, куда несёт баржу ветер, куда гонят её серые волны, до того за ночь умотались…

Проснулся от пронзительного крика чаек прямо в уши. Глаза открывать не стал, сначала приподнял руку, отмахнулся от птиц. Захлопали крылья, и только тогда рискнул открыть глаза и осмотреться. И ничего нового не увидел. Вода, вода, кругом вода. И ящики. Значит, живы.

Хорошо, что перед тем, как отключиться, хватило у меня ума и сил упасть не в воду, а на крышку торчащего над водой ящика. Забраться чуть выше, на крышу контейнера, духу уже не достало. Рядом, на соседних таких же ящиках спали мои товарищи по несчастью. Впрочем, какому-такому несчастью? Мы живы, это разве несчастье? Наоборот, нам сегодня очень повезло.

Встал на ноги, вспугнул рассевшихся на барже чаек. Да их тут целая стая! Вон какая туча в небо поднялась. Орут, возмущаются тем, что я их потревожил, добычи лишил. Ещё и мстить принялись, бомбардировку устроили, в атаку пошли. Так и норовят в лицо клювами и когтями угодить. Хорошо, что от шума товарищи мои проснулись, больше нас стало, птицы и отступили, отлетели в сторону. Поняли, наверное, что добыча не собирается помирать.

— А ведь там земля! — увидел вдалеке полоску берега. — Куда это нас занесло? Ветер, вроде бы, западный был?

— Сначала да, с запада шторм принесло, ваша светлость. А после полуночи ветер поменялся на восточный, потом ближе к утру вроде бы как в корму задувал, в нос. Так крутило, что теперь трудно сказать, где мы находимся и чей это берег. Было бы солнце, определились бы по нему, а пока облака ничего не поймём, — произнёс старший из матросов.

Как-то раньше мне ни к чему было знать их имена, я всё на «ты» обращался. «Подай» да «принеси», большего мне от них и не требовалось. А за эту ночь мы не то что сроднились перед лицом общей опасности, но стали чуть ближе друг к другу, что ли? В общем, нужно бы поинтересоваться, с кем меня судьба свела? Не стал манерничать, просто спросил имена. И всё. А дальше ждал, пока организуют хоть какой-то завтрак. К сожалению, все наши съестные припасы в виде круп и хлеба намокли в морской воде, зато солить не потребовалось. Консервы как были в банках, так в них и остались, ничего с ними не случилось. Вода в баках и в моей фляге осталась питьевой. Уха пропала вместе с котлом. Сначала думали, что куда-нибудь между ящиками котёл завалился, но поиски ни к чему не привели. Ну и ладно, ушёл котелок в свободное плавание в лапы к царю морскому.

Ветер с волнами ещё поутихли, и нас слабо, но верно гнало к далёкому берегу. Мысли соорудить парус и ускорить это движение разбились об отсутствие брезента. Попыхтели различными идеями и оставили эту затею. Можно было бы вскрыть контейнер и достать оттуда чехлы, но делать этого уже мне не хотелось. Поэтому промолчал, доплывём рано или поздно до суши. Потом принялись как-то вычерпывать воду, и тоже ничего у нас не получилось, слишком низко в воде баржа сидит. Молча пришли к единому мнению — отложить это бесполезное занятие до лучших времён. Скинули одёжку, пусть просохнет, улеглись на ящики и уставились на далёкий берег. Будем ждать…

Я отошёл чуть в сторону, скинул куртку и пистолет из кобуры достал, постарался им не светить перед попутчиками. Разделся догола, разложил одежду, пусть сохнет. Правда, сначала попробовал протереть оружие своей же рубахой. А что ей протирать, саму только что от воды отжал, да и просто положил рядышком. Пусть сохнет. Проржавеет если, потом отчищу. А не отчищу, так другой куплю, заморачиваться не стану.

После полудня ветер почти совсем стих, о вчерашнем шторме разве что еле заметные волны напоминали, да мутная вода. И скорость нашего передвижения тоже значительно снизилась. Далёкий берег уже не был настолько далёким, но и до близкого ему ещё далеко. Хоть вплавь добирайся…

И одежда просохла, покрылась серым налётом соли. Словно заплесневела. Надевать такую не стал, сначала долго перетирал в руках и вытряхивал, избавлялся от налёта. И всё равно ощущения неприятные, кожу местами словно наждаком царапало.

Ночь прошла… да просто прошла. Холодно было и сыро. Одежда пусть и просохла, но оставалась волглой от влаги. Солнце так и не показалось, облака сплошным слоем затянули небо. И тени не было, так что не понять, где какая часть света находится.

Минул день, наступила следующая ночь, и уже по полной темноте почувствовали мягкий толчок, шорох днища по грунту. И тишина. Сначала. В первый момент. Потом народ подскочил, загомонил, запрыгал. Лампу запалили, осветили берег перед нами. Земля как земля — песок, осока пожухлая и редкий низкий кустарник без листьев. Скоро первые восторги улеглись, народ поутих, перестал строить планы на утро и завалился досыпать. Только тогда и стал различимым еле слышный шум накатывающих на отмель волн. И шелест камыша где-то поблизости.

До утра уснуть так и не смог. И дежурство вроде бы как установили, и усталость никуда не делась, а вот сон так и не пришёл. Слишком много неизвестностей сулил предстоящий день. Что особо напрягало, так это отсутствие на море каких-либо плавательных средств всё это время. Ну не видели мы ни рыбацких лодок в прибрежной зоне, ни пароходов на горизонте, а уж дым из пароходных труб сейчас издалека видно. Да мы вообще ничего плавающего, кроме чаек, не видели. И огней, кстати, на берегу тоже никаких не было. Куда мы попали, к какому берегу прибились, так и не поняли…

С наступлением рассвета зашевелился не только я, но и остальные мои товарищи. Силантий с Фёдором спали на носу, они первые на берег и перебрались. Спрыгнули и побрели вперёд, с шумом раздвигая ногами воду. Расстояние до берега совсем небольшое, но тут и одного шага достаточно, чтобы вымокнуть.

Пока мы с Прохором добрались до борта, они уже разулись на берегу и разделись. Видно было, как прыгали на одной ноге, снимали и отжимали мокрые штаны. Похоже, что бедняге Прошке настолько надоело быть водоплавающим, что он и раздумывать не стал, без промедления молча сиганул с борта в воду и погрузился по пояс. Ухнул филином, втянул живот, руки над головой поднял и бочком, бочком, по-крабьи зашагал к берегу.

Я же не стал торопиться, спокойно разделся, разулся, завернул сапоги в одежду. Получился этакий узелок, и, подняв его над головой, осторожно перебрался за борт. Скользнул солдатиком вниз, рефлекторно вытянув вперёд пальцы ног в ожидании дна. И замер, когда оказался на твёрдом. Или не совсем на твёрдом, песок слегка подался в стороны под пятками. Вода показалась обжигающе холодной, поэтому медлить не стал, энергичным шагом поторопился выйти на берег…

Дальше всё просто. Первым делом осмотрелись по сторонам и закономерно никакого присутствия людей не обнаружили. Попутно с осмотром нашли воду. В тех самых камышах обнаружилось устье небольшой речушки. Водичка оказалась пресной, речонка мелководной, устье заиленным, зато на такой отмели было не так холодно. С превеликим удовольствием отмылись от соли сами и прополоскали одежду. А чтобы побыстрее высохла, развели рядом с кустарником костерок. Что Силантий, что Фёдор, оба имели неприкосновенный запас в виде огнива. А трут найти не проблема, вон его вокруг сколько.

Пока сушились, организовали из консервов быстрый перекус. Ну и планов настроили на дальнейшие наши действия. Впрочем, настроить-то настроили, но приняли лишь один. Мой…

Ну а как ещё? Расходиться в разные стороны по одному в поисках людей, как предлагал Силантий? Сразу нет, опасно это.

Или оставаться на месте и ждать пока нас кто-нибудь обнаружит? Идея стоящая, если бы не давило меня чувство утекания времени сквозь пальцы. Да и за Изотова переживал, он же там поседел в беспокойстве за мою судьбу! Его же государь без соли сожрёт, если со мной, не дай Бог, что-нибудь на самом деле произойдёт! Ему же в столицу без меня лучше тогда вообще не возвращаться. И плевать всем, что это капитан буксир обрубил, воспрепятствовать такому решению жандарм мог? Мог. Да, капитан на своей голове тоже не просто так фуражку носит, и на судне он ого-го. Но и полковник тоже… Полковник. Он волю Самого исполняет. За капитаном Устав и команда, за жандармом Империя с её интересами, Государь с его волей и… Мундир с погонами. А мундир, господа, всех и в частности каждого в любое время заставляет себя оченно уважать…

Но к Николаю Константиновичу у меня лично никаких претензий нет. Больше чем уверен, он даже не знал и не предполагал, что дело может таким боком повернуться, что капитан решит бросить баржу и спасать пароход. Наверняка полковник в этот момент находился вместе с командой в кубрике и молился за спасение наших жизней…

В общем, поблизости явно никого нет, разделяться нам не с руки, потому как никто из нас пока не знает, куда нас занесло. А если к персам? Голову срубят и имени не спросят. Или ещё что худое сотворят, с них станет, басурмане же. В общем, по мере сил вытаскиваем баржу на берег. Хотя бы чуть-чуть, чтобы можно было воду отчерпать. А можно и не отчерпывать, она тогда сама должна уйти через кормовые шпигаты. И бортовые тоже. А потом можно открыть контейнер.

Затем перетаскиваем или перекатываем самолёт на берег (взлететь сразу с баржи утопия, хотя и очень хотелось бы), я на нём поднимаюсь в воздух и…

Как там было? Мне сверху видно всё? Ну, где-то так. Получится и быстрее, и надёжнее. Проблему с транспортировкой фюзеляжа с баржи на берег решим сооружением простейшего настила. Инструменты в ящиках имеются, Прохор обязан знать, где что лежит, досок на борту вон сколько, успевай только отдирать. Расстояние до берега тоже небольшое. Ещё что? Бензина у нас навалом…

А, главное, у меня появится свобода выбора. А то сидеть в неизвестности на месте и ждать у моря погоды точно не моё. И в чужие руки отдавать технику я не намерен. И уничтожать её путём предания огню рано. Сделаю это лишь в крайнем случае…

Гляньте, может кому и понравится. Автор вернулся после длительного перерыва и обещает выложить полностью всю книгу: https://author.today/work/298754

Глава 14

Напланировал себе, напридумывал, насочинял столько, что в воображении уже успел всю ближайшую округу облететь и… Столкнулся с реальностью. Не выдуманной…

А ведь казалось, так хорошо — сделай мостки под колёса и кати по ним самолёт на сушу. Можно использовать стенки контейнера для этой цели и даже разобрать самые габаритные ящики — всё равно их содержимое перебирать и просушивать надо. Выдержат ли они нагрузку? А почему нет? Он же без крыльев, считай, в полтора раза меньше весит. Да и вес тот больше на мотор и редуктор с пропеллером приходится. Стоп. Пропеллер-то тоже снят, его придётся на вал прикручивать потом. Значит, вес ещё меньше. Здесь каждый килограмм в мою пользу работать будет.

Первым делом выгрузили на берег крылья и прочую мелочёвку, освободили себе место для манёвра.

Эх, было бы нас больше, мы бы и без мостков обошлись, на руках бы фюзеляж до мели донесли. А там уже и по воде докатили бы.

Бы да бы. Затык у нас случился. До борта баржи фюзеляж по щитам из стенок контейнера докатили нормально, без затруднений, а с борта на берег транспортировать не получилось. Проблема возникла.

Мы ведь мостки дальше сделали узкие, только чтобы колёса прокатились, поэтому нам пришлось в воде стоять и за эти самые колёса с помощью колодок самолёт придерживать. А попробуй его так удержи, если от борта к берегу уклон, да вдобавок сами доски воды набрали, набухли, стали скользкими.

Колодки не стопорятся, по мокрым доскам проскальзывают. На спуске самолёт ёрзать начал, то одно колесо вперёд уходит, то другое. А фюзеляж немаленький, плечо при этом получается большое, хвост то влево, то вправо мотается, смотреть страшно. Так и норовит с досок соскочить да в воду кувыркнуться

Если только на хвосте кому-нибудь повиснуть? Придавить, чтобы не так мотался? А ведь мысль! А ещё можно верёвки привязать к тем же стойкам колёс и таким образом корпус на спуске придерживать. Так гораздо лучше будет. Двоим? Да. Двое будут с колодками стоять в воде по обеим сторонам от мостков, и двое фюзеляж «на поводке» держать.

Вылезаем из воды, отдыхаем, вяжем верёвки и приступаем ко второй попытке. Ещё и освободившийся щит вперёд перетащили, сверху на доски уложили. Пришлось поднапрячься. Потом ещё один перетащим, и ещё. Так и доберёмся до отмели. А ведь теперь и впрямь всё получится.

Ну, поехали потихонечку. Навалились, подтолкнули корпус вперёд, за хвост придержали и принялись травить фалы. Даже получается корректировать направление движения самолёта по нашим мосткам, придерживая или поворачивая хвост в какую-либо сторону. На щите не на узенькой доске, тут свобода манёвра появляется. И не так страшна раскоординированность верёвочной поддержки, не слетят колёса с досок при неосторожном рывке…

Всё получилось. Правда, в последний момент все немного расслабились, когда буквально сантиметры до воды остались, а самолёт этого не простил. Колёса весело и свободно крутнулись, плюхнулись с шумом в воду, ткнулись в дно и намертво упёрлись. Брызги во все стороны полетели, самолёт клюнул носом вперёд по инерции, хвостом вверх махнул, как норовистая лошадь, задрал его к небу, я даже среагировать и повиснуть на нём не успел. А и успел бы, так вместе с ним кверху и подлетел бы. Верёвки, словно вожжи, в руках остались, а толку-то с них? Всё уже…

К счастью, обошлось. Не воткнулся самолёт втулкой винта в песок, постоял в шатком равновесии несколько секунд и передумал переворачиваться, опустился на три точки. Дно твёрдое, воды чуть выше щиколотки, фюзеляжем даже не макнул.

Выдохнул, смахнул со лба пот и дал команду катить аппарат дальше к берегу. Да вдобавок при этом плавно разворачиваем его параллельно воде. Так и выбежали на сухое. Ну, не совсем на сухое, там бы точно завязли, пока оставили на плотном влажном песке. Отсюда и буду взлетать, пока отлив. Отвязали и смотали верёвки. То есть, Прохор отвязал и смотал, а я больше руководил…

Вчетвером установили на штатные места плоскости, вдвоём с Прохором затянули гайки крепления, пока матросы крылья снизу поддерживали. Установили на место пропеллер и приступили к заправке баков. Пока занимались этими делами, Силантий с Фёдором прошли вперёд по пляжу, убрали в сторону камни, нанесённые штормом обломки деревьев и прочий мусор. Вернулись, когда я уже в комбинезон переоделся и в кабине устраивался. Пока буду в воздухе находиться, ребята без дела тоже не останутся, займутся обустройством лагеря и приготовлением горячей пищи. Разрешил Прохору вскрыть ящик с кухонными принадлежностями отряда. Найдут в нём всё, что для кашеварства потребуется.

— Прохор, — привлекаю внимание парня.

— Слушаю, ваша светлость, — самым буквальным образом подскакивает тот и смотрит в ответ преданным взглядом. Сам стоит по щиколотку в воде, шаровары до колена подвёрнуты, рубаха свободным колоколом-балахоном болтается, через плечо наискосок поясной ремень застёгнут. Головного убора нет, где сапоги тоже непонятно. Ну да не время замечания о форме одежды делать, я и сам только-только себя в надлежащий вид привёл. А то таким же расп… пардон, раздолбаем ходил…

— На всякий случай выставьте наблюдателя на бархане, — не приказываю, советую, поэтому и формулировка такая. Но для него это одно и то же. — И обязательно вооружитесь. Места вокруг дикие, народец непонятно какой, как бы беды не вышло.

— Сделаем, вашство, — с уважением и почтением кивает головой помощник и оглядывается на внимательно прислушивающихся к разговору матросов. — И винтовки достанем.

— Хорошо, — вздыхаю. Неспокойно что-то на душе. — Тогда запускаем мотор.

По чуть влажному плотному песку колёса идут, словно по бетонке. Он же ровный-ровный. И даже шуршат так же. Подрываю самолёт буквально метров через двадцать разбега, разгоняюсь и сразу же карабкаюсь вверх. Чем выше заберусь, тем дальше смогу увидеть. Встаю в круг и буквально сразу же вижу в нескольких километрах от моря в глубине берега большое озеро. Уменьшаю крен, растягиваю круг, в общем, сдвигаюсь от побережья в сторону этого водоёма, и следом делаю ещё одно открытие, за ним виднеется какая-то река.

Грохот мотора пугает местную живность — в воздух взмывает туча пернатых, заставляет резко бросить самолёт в крен, отойти в сторону. Мне сейчас только столкновения с ними не хватает и вынужденной посадки с непредсказуемым результатом.

Из камышей выносится стадо кабанов, чуть дальше летит прочь от меня над степными барханами небольшая стайка то ли антилоп, то ли ещё каких-то копытных.

А жилья поблизости нет. По крайней мере, сразу в глаза ничего похожего не бросается, ни строений, ни огородов. Эх, дымка снижает видимость, не даёт рассмотреть подробности, не сориентироваться пока, маловато информации. Поэтому выше нет смысла забираться, там вообще ничего не увижу. Иду сначала на юг, на коленке лежит раскладка карты, сверяюсь с ней, ищу совпадения.

Через десять минут полёта впереди показалось ещё что-то похожее на озеро и характерный заливчик, прикрытый от моря двумя серпами песчаных кос. И ещё одна река. И везде очень много птиц. Целые стаи взмывают в небо, крутятся заполошно над водоёмами, носятся из стороны в сторону. Приходится уходить, от этого линия фактического пути из прямой превращается в причудливый зигзаг. Ох, и перерасходую я топливо…

Ну и что? Ничего конкретного мне это не дало, подобных озёр по побережью очень много, хватает и разнообразных речек. Так что пора разворачиваться в обратную сторону. Проверим, что у нас на севере находится, в тех же десяти минутах лёта. И если после этого не определюсь, то тогда буду расширять район поисков. Ещё на те же десять минут…

Через двадцать минут полёта появилась какая-то конкретика, понятно стало, что лечу я вдоль восточного берега длинной косы, а впереди начинает проглядывать большой остров. Сверился с картой и понятно теперь стало, куда именно нас занесло. Остров Чечень и река Терек…

Прошёл над островом, над одним скоплением домиков, над другим, повернул в сторону залива. И вот тут обнаружил и множество рыбачьих лодок, и даже впереди, на материке небольшую деревушку заметил. Скорее, сначала маковку церкви увидел, за неё глаз зацепился. Сразу в ту сторону направился. Подлетел ближе и обрадовался — точно, есть домишки, много. Лю-ю-ди-и, ау! А что толку мне от этих людей? Ну, помогут баржу с мели стащить, и что? Дальше-то как? Впрягаться в бичеву и по-бурлацки тащить нашу посудину до Астрахани? Пупок развяжется по болотам и мелям топать. Из местных кого нанять? Можно, конечно. Как раз к весне и доберёмся таким ходом.

Я-то, само собой, и долететь могу, но не полечу. В ящиках запасные части к самолёту, как их без пригляда оставить? Никак. Опять же имущество отряда, мастерская, станки, комплектующие…

Нет, нельзя всё это оставлять. А то всплывёт потом что-нибудь где-нибудь в Париже или Лондоне с Нью-Йорками и попробуй докажи своё первенство в авиастроении. Нет, здесь что-то другое нужно придумывать. Или в Махачкалу лететь и там на счёт помощи договариваться, или уж до Астрахани. Лучше, конечно, до Астрахани…

Ну, что? Топлива у меня достаточно, можно посмотреть, что там дальше будет по берегу.

Сам Кизлярский залив камышом зарос, да и весь берег дальше в сплошном камыше. И мели кругом, как я и думал. Сверху их хорошо видно. А ближе к дельте вообще не пройти будет.

Зато слева на грани видимости большую дорогу увидел! На обратном пути над ней пройду, гляну, что и как. А пока держу курс на север.

А ещё через двенадцать минут улыбнулся и пошёл на снижение — судьба решила обнадёжить, впереди внизу обнаружил застрявший в камышовых зарослях так знакомый мне пароход…

Если бы не тонюсенькая струйка еле различимого дымка из пароходной трубы, подумал бы, что и нет никого на корабле. Слишком уж безжизненным он сверху выглядит. И точно так же на берег выброшен прошедшим штормом. Отказала машина? Скорее всего. Или поломка рулевого управления. Других причин быть не может. Наверное. Всё-таки далёк я от морских дел, не специалист.

Пролетел над закопчённой трубой, развернулся. Высота небольшая, метров десять. Сделал ещё один проход и снова развернулся. Почему никто не выскакивает, руками не машет? Должны же внизу рёв мотора услышать? Или оглохли там все?

Третий проход над палубой тоже ничего не дал, пусто внизу. И только на четвёртом проходе из всех щелей наружу полезли люди. Хлынули в самом буквальном образе, словно тараканы, одним сплошным потоком и заполонили все свободные места.

Ишь, обрадовались. Руками машут. Изотова увидел. О, на берегу полосу мне кинулись от мусора расчищать. Покружил минут пятнадцать, подождал, пока закончат, да и приземлился.

Сказать, что полковник обрадовался, это ничего не сказать, обниматься принялся, чуть ли не слезу пустил. Не ожидал от него настолько выраженных чувств. Понимаю, я и сам рад, но не до такой же степени? Хотя-а, если подумать, а что бы с ним государь сделал, если бы он меня потерял? Голову бы не снял, но вот охранять белых медведей точно бы отправил…

Кстати, после всеобщей радости команда парохода резко отделилась от пассажиров. И настроение у матросов, это отлично видно, подавленное. Ещё и бурчат что-то, поглядывают в нашу сторону с явной злостью. Только собрался Константина Романовича подробно расспросить, узнать, как они шторм пережили, почему тоже на берегу оказались, отчего команда зверем смотрит, да не успел. Опередил меня Изотов.

— А ведь я чуть было не приказал расстрелять нашего капитана, — обмолвился чуть позже полковник, когда поутихла радость встречи и когда мы сидели у него в каюте. — Команда парохода воспротивилась, чуть ли не взбунтовалась. Пришлось отложить это дело до разбирательства в вышестоящей инстанции. Сидит сейчас у меня под арестом, мерзавец. Это же нужно такое было удумать, баржу с людьми ради собственного спасения бросить!

Константин Романович встал, выпрямился, одёрнул китель, подбородок задрал. И взгляд такой… Строгий. — Прощения не прошу, потому как прекрасно понимаю степень своей вины. Не уследил.

— Полноте, господин полковник, — растерялся и тоже поднялся. — У него же другого выхода не было. Или обрубить буксир и пожертвовать малой частью людей, но спасти пароход с командой и пассажирами, или держаться до последнего и всем вместе идти на дно! Я бы и сам, признаюсь откровенно, на его месте поступил точно так же.

— Что вы такое говорите, Николай Дмитриевич, — ошалел Изотов. — Неужели и правда так бы поступили?

— Правда, — ответил со всей возможной твёрдостью и убеждением в голосе. Как-то не вяжется сегодняшний полковник с тем недавним, который бомбы в бандитов бросал. Или это другое? Да и ладно, нет у меня желания с его мотивами разбираться. Поэтому просто добавил. — Так что выпускайте нашего капитана из заточения, нам ещё отсюда как-то выбираться нужно. Заодно и послушаем, что он скажет…

— Думаете? Признаться, с такой точки зрения я не рассматривал произошедшую ситуацию…

— Потому что вы сухопутный человек, Константин Романович, — хмыкнул я. — А море диктует свои законы, подчас весьма суровые. И порой заставляет принимать безжалостные решения, жертвовать малым ради спасения большего…

— Как и небо, полагаю?

— Как и небо, — согласился с полковником. — Тоже ведь достаточно непредсказуемая стихия.

— Выпущу я капитана. Думаю, переживаний ему хватило, — кивнул головой Изотов.

Ничего на это не ответил, потому что отлично понимаю полковника и мотивы, заставившие его так поступить. И догадываюсь… Нет, знаю, почему он именно капитана делает крайним. Потому что тоже вину свою чует. Потому что проворонил, потому что позволил капитану поступить именно так. Не воспротивился его решению. Пусть и не знал о нём, но, случись непоправимое, разбираться в столице никто не станет, головы у всех полетят. Вот и назначил загодя стрелочника…

Кстати, капитан после освобождения извиняться за своё решение не стал. Увидел меня рядом с полковником, вздохнул с облегчением, поинтересовался:

— Остальные живы?

— Живы.

— Слава те, Господи! — широко перекрестился. — Не дал взять грех на душу…

Понимаю, работа такая…

— Пароход с мели стащить можно, — говорит чуть позже капитан. — Это не сложно. Дождёмся прилива, да и потянем канатами. А толку-то? Плицы гребного колеса по правому борту заменим, это не проблема, а машина? Машина сломалась, давление котёл не держит, механик уверяет, что своими силами с починкой не справимся. Так что нужен буксир! На вас надежда, ваша светлость, выручайте. Только вы со своим самолётом можете за подмогой в Астрахань слетать. Иначе сидеть нам всем на этом берегу Бог весть сколько.

— До Петровска гораздо ближе, — рассматриваю карту.

— В Петровске помощь оказать некому, — кривится капитан, с досадой отмахивается рукой от моего предложения. — Городишко маленький, несколько грязных улиц, нефтеперегонный заводик и железнодорожные мастерские. Нет, в Петровске делать нечего, только время зря терять.

— Значит, остаётся Астрахань, — подытоживает Изотов и смотрит на меня, ждёт, что я скажу.

— Для начала придётся вернуться к барже и дозаправиться. После этого можно и в Астрахань лететь, — соглашаюсь с небольшим уточнением.

Расстояния по карте прикинул, бензина туда долететь хватит с запасом.

— Я с вами полечу, Николай Дмитриевич, — просит Изотов. — Так оно проще будет.

Капитан молчит, но согласно кивает, и уже оба вопросительно смотрят на меня. А я что? Я не против, пусть летит. После пережитого жандарм меня даже в туалет вряд ли будет отпускать без сопровождения. Да и капитану без него точно легче дышать станет…

Как ни странно, но первым дым на горизонте увидел полковник. Воскликнул, привлекая моё внимание, вытянул руку вперёд. Настроение ухнуло вниз, ведь как раз в том направлении наша баржа находится…

Переглянулся с Изотовым и расстегнул куртку. Вытащил пистолет, глянул на него. Делать ничего не стал, тут же убрал обратно в карман. Посмотрел на стреляющую железяку и вроде бы как успокоился. Прибавил обороты, тут не до экономии.

Заходил со стороны моря. Так безопаснее будет. Сядем, узнаем из первых рук обстановку, примем решение на дальнейшие действия. Соваться наобум туда, за барханы, не стану, мне недавнего падения на Дворцовую площадь в столице хватило. Не желаю, чтобы ещё раз подстрелили.

Подлетел ближе и успокоился — горела не баржа, это разложенный на берегу огромный костёр нещадно дымил.

И ещё ближе. Вот теперь видны две фигурки, залегшие на вершине бархана. И ещё одна, то и дело усиленно подбрасывающая плавник в дымящий костёр. И вроде бы всё хорошо, но дым от костра в сторону берегу стелется, и что там дальше, ничего не видно.

Услышали нас метров за триста и обернулись на звук работающего мотора. Прохор, а это он у костра находился, тут же замахал руками, привлекая моё внимание, отчаянно начал жестикулировать. А матросы так и остались на бархане. И высовываться не стали, что интересно.

Буквально «на пятке» крутнулся влево на девяносто со снижением, чуть ли не цепляя законцовкой крыла воду на развороте, встал параллельно берегу, убрал газ, слегка поддёрнул нос и тут же мягонько, с раскруткой колёс, притёрся к песку. Выключил мотор. Прокатился совсем немного, потому как скорость ещё на развороте потерял, а посадочный уголок на выходе создал. На пробеге отстегнул и скинул ремни, выхватил из кармана пистолет. Остановился носом к барже, выпрыгнул наружу.

Справа хлопнула дверца, Изотов оббежал самолёт и встал рядом со мной. И тоже в руке револьвер держит.

— Что случилось? — спрашивает.

— А я знаю? — отвечаю. — Сейчас Прохор нам всё и расскажет.

— Так точно, — подбежавший в это мгновение механик ориентируется правильно, тормозит, прикладывает руку к пустой голове при виде полковника и начинает тараторить.

— Приготовили кулеш, сели поснедать, а тут эти из степи налетели. Хорошо, что мы сделали как вы, вашство, приказали, выставили наблюдателя на бархан. Он нам тревожный сигнал выстрелом и подал. А мы только-только по паре ложок проглотить успели. Кстати, кулеш вкусный, с тушёнкой. Вам, вашство, тоже отложили в отдельную, как водится, миску…

— Про кулеш потом скажешь, — не выдержал полковник. — Ты о деле говори!

— О деле, — согласился Прохор. — Мы миски побросали, вон они, кстати, лежат на песке…

Указал пальцем, мы на автомате проследили за его пальцем, глянули в ту сторону.

— А ну, кыш! — топнул босой ногой по плотному песку Прохор. — Накинулись, насекомыя-я, на дармовщину!

— Да погоди ты со своими кузнечиками, — хмыкнул. — Ты о деле, о нападении рассказывай!

— Так а я о чём? — удивился Прохор. — Побросали мы, значит, миски, ну и рванулись со всех ног к Силантию. Он тогда как раз на бархане и сидел в охранении. Винтовки с собой прихватили, как положено. Прибежали, а что тут бежать-то? Залегли, головы высунули и смотрим. Напугал наш матросик своим выстрелом этих басурман, вот они и крутятся теперь в отдалении на лошадках, приближаться опасаются. И хочется очень, и колется больно. Тогда я костёр и придумал распалить, вам сигнал подать. Эти-то дым как увидали, так ещё дальше отошли.

— Молодец, — похвалил механика. Повернулся к Изотову. — Глянем своими глазами на этих степняков, Константин Романович?

— Обязательно, — согласился полковник. И спрашивает Прохора. — А почему ты решил, что это степняки?

— Похожие, потому что. Лошадки невысокие, мохнатые. А сами, вроде бы как, в халатах.

— Понятно, — кивает Изотов. — Пойдёмте, Николай Дмитриевич. Глянем, что там за такие степняки объявились.

Подобрались к залёгшим у гребня бархана матросам, выглянули аккуратно. Метрах в трёхстах крутятся всадники на лошадях, навскидку человек двадцать. Пересчитать не получается, мельтешат сильно и поднятая пыль мешает.

— Не степняки это, — резюмирует полковник. — Не понимаю вообще, кто такие. Но подпускать их к барже явно не следует.

— Может быть, мародёры? — высказываю догадку. — После шторма прибирают то, что на берег волнами выбросило. Что будем делать? Вряд ли они успокоятся просто так.

— Что там у вас? Кулеш? — полковник поворачивает голову в сторону лежащего чуть ниже нас Прохора. — Меня покормите?

— Покормим обязательно, ваше высокоблагородие! Там на всех с запасом, — откликается механик и скатывается вниз с бархана. Пусть бархан этот пологий и невысокий, но Прохор проделывает всё это лихо, только песок вслед за ним шуршит, и пыль сухим серым облаком поднимается.

— Думаю, не рискнут нападать, — дочерпывает кулеш полковник и откладывает в сторону миску с ложкой. — Покрутятся, покрутятся и поскачут дальше.

— А если не поскачут? — я успел опередить полковника и теперь просто отдыхаю, усваиваю проглоченное.

— А если нет, то мы с вами их поторопим. У вас же бомбы ещё остались, не так ли? — улыбается Константин Романович.

— Остались, — киваю. — Предлагаете пугнуть?

— Конечно.

— Может, вы их своей формой прогоните? Увидят погоны и испугаются, уберутся отсюда? — предлагаю ещё один вариант.

— Вряд ли они с такого расстояния что-то разберут. Пыль, опять же, помешает. Нет уж, давайте придерживаться первоначального плана, — отмахивается от моего предложения полковник.

— Возможные жертвы?

— Видите ли, Николай Дмитриевич, мне ваша жизнь и ваш самолёт важнее, чем жизни подобных мародёров, — откровенничает Изотов. — А на барже у нас запасные части к самолёту, крылья, мотор и прочее. Не так ли? И людей нельзя без защиты оставлять. Я ведь не предлагаю прямо по мародёрам целиться, можно бомбы между ними и баржей положить. В виде предупреждения. Сразу сообразят, что соваться сюда не нужно.

И я его прекрасно понимаю. И сам бы точно так же поступил. Если бы был один, без полицейского надзора. И тоже бомбы по людям не стал бы бросать, они же пока явной агрессии не проявили. Как бы наоборот, это мы первыми выстрелили.

Так и сделал. Взлетел, ушёл в строну моря, набрал высоту и развернулся. Издалека увидел, что наше появление изрядно озадачило конных. Ну а уж когда я прямо на них нацелился, тут они и струхнули. Коней развернули и понеслись галопом в степь, как раз в сторону озера.

Я обороты прибрал, лечу на минимальной скорости, только что с крыла на крыло не переваливаюсь, даю им возможность убраться прочь. Бегут и пусть бегут дальше.

Сопроводили их до озера, посмотрели сверху, как они в камышах спрятались. Круг над ними сделал и прочь полетел, к барже вернулся. Надеюсь, больше не сунутся.

Сел на дозаправку. Полковник Прохора старшим так и оставил, необходимые распоряжения раздал, пока мы бензин в баки доливали. После взлёта пролетели над озером, посмотрели, что там всадники делают. По примятому камышу проследили путь всадников, прошли вслед за ними, убедились в их уходе и вернулись к барже. Если кто-то за нами и наблюдает, пусть думает, что мы обратно вернулись и никуда отсюда не делись.

А сами ушли в сторону моря, отошли подальше и уже там взяли курс напрямую на Астрахань. Через три с небольшим часа будет у нас помощь…

Глава 15

А ещё через три недели неспешного путешествия мы вернулись в столицу.

Как водится, никому мы здесь не нужны, никто нас не ждал. Пришлось лично садиться на телефон и заниматься организацией перевозки всего нашего имущества на завод. Изотов грамотно свалил на доклад, прихватив свои записи и фотоаппаратуру, и даже не предложил свою помощь в этой круговерти. Все прошедшие недели он со своим фотооборудованием не расставался, буквально спать с ним ложился — укладывал кофр с плёнками и камерой в изголовье роскошного купейного дивана. И так спал. Ужас! Первое время у меня в голове подобное не укладывалось, и кого опасается? Меня, что ли? Да не может быть! Посмотрел разок, полюбопытствовал — лежит в позе эмбриона, колени к животу поджал, а подбородок к груди, кофр же чуть ли не треть дивана занимает…

А потом плюнул, ну хочется человеку подобной ерундой заниматься, ну и пусть страдает себе на здоровье. То есть, на потерю его самого. Такое скрючивание вряд ли здоровому сну способствует…

Вот и сейчас Изотов счёл первостепенным отвезти фотоматериалы к себе в Отделение. А мы со всем имуществом так, на заднем плане оказались. Ну, да, никуда мы уже не денемся, и ничего с нами теперь не случится. Использованный материал, отработанный…

Или посчитал, что чем ближе к столице, тем вроде бы как безопаснее и порядка больше? Святая простота.

Пришлось тратить энное количество времени на заполнение необходимых бумаг у начальника путей, на формирование нового состава, теперь уже только с нашим грузом на укутанных брезентом платформах и, наконец-то, отправлять эшелон на завод.

Намёрзся под открытым небом, как собака. Ночь, морозец с ветром, скользко, снежная корка замёрзла, ноги то и дело на ледяном насте разъезжаются, приходится руками размахивать в попытках удержать равновесие. Намаялся так, что на завод не поехал, отправился домой.

Разгружаться будем завтра, в моём личном присутствии. Доверять кому-либо это дело я не готов. В общем, всё сам да сам. Домой я попал уже затемно. Впрочем, темнота сейчас наступает быстро, солнце за горизонт рано уходит, ещё и облачность света не добавляет, давит сверху серым мокрым одеялом. И пусть рабочий день в учреждениях ещё не закончился, и заводоуправление как бы вовсю трудится, но пока эшелон дотелепается, пока то-сё, сколько времени пройдёт? А я уставший и торопиться мне некуда. Изотов за меня пусть торопится и отчитывается…

В отцовском доме всем оказалось не до меня. Отца не увидел, даже Лизонька в коридор мордашку высунула на шум, меня увидела и вроде бы как обрадовалась, но встречать брата не стала, приложила пальчик к губам, нахмурилась, состроила весьма озабоченную мордаху и скрылась. Кругом тишина, я уже о плохом подумал, насторожился. И, главное, не видно больше никого. Где отец? Мачеха? А горняшки с лакеями? Дворецкий руками разводит и тоже палец к губам прижимает. Попытался его осторожно расспросить, да он лишь руками заполошно замахал и снова палец к губам приложил. Пожал плечами, да и поднялся в свою комнату. Да что ж за день сегодня такой!

Не успел переодеться, как объявилась Сашенька. Ну, наконец-то! Я уж было обрадовался, почему бы и не воспользоваться ситуацией, раз уж в доме тихо? Руки протянул, да не вышло ничего. Руки мои в сторону смахнули, мне строго пальчиком погрозили и, придвинувшись близко-близко, на ухо прошептали:

— К Дарье Александровне акушерку с доктором вызвали. Вся прислуга по своим комнаткам сидит, их светлости строго-настрого запретили их покидать, чтобы не дай чего!

Понятно, и здесь сглаза опасаются. Но это личное дело каждого человека. А я-то почему должен в пролёте оказываться?

Ну, акушерка, и что? Дело житейское, женское, к чему такая таинственность? А моментом воспользовался, поймал неосторожно приблизившуюся ко мне девушку. А не нужно было настолько близко прижиматься.

— А ты почему приказ нарушила и вышла из своей комнатки? — прошептал в маленькое ушко.

— Только ради вас, — замерла девушка. — Кто ещё вам это расскажет?

И пока я раздумывал, что на это ответить, Сашенька тут же упёрлась руками мне в грудь, вниз нырнула, кольцо рук разорвала и юрким ужиком вывернулась из моих объятий. Удерживать не стал, позволил вывернуться.

Горничная отпрыгнула к выходу, обернулась, вновь погрозила пальчиком и улыбнулась этакой дразнящей и провоцирующей улыбкой. Дёрнулся в её сторону, да не успел перехватить, девушка уже выскользнула за дверь. Ну, беги, беги, егоза.

Переодеваюсь, а сам прикидываю, что дальше делать? Как поступить? Раз акушерка, то понятно, почему все в доме на нервах. Пройти к отцу, поддержать своим присутствием, что ли? Или не ходить? Схожу, пожалуй, от меня не убудет. Обозначусь.

Сидеть с ним не стал, да и не до меня ему. Скорее мешаю, чем поддерживаю. Постоял, послушал доносившиеся из-за двери глухие стоны, да и пошёл в столовую. А куда ещё? У меня тоже стресс, мне его заесть надо. Потом всё-таки вернулся к отцу, не стал пока от семьи отдаляться.

Роды прошли быстро, уже к вечеру у меня братец появился. Доктор уехал, но обещал вернуться к утру. Акушерка осталась, к роженице подпустили отца и Лизу, меня пригласили чуть позже. Зашёл, поздравил родителей с новорождённым, пожелал всем здоровья и счастья, да и вышел. Нечего лишний раз своим видом глаза мозолить. Отцу не до меня, а мачехе я и даром не нужен…

* * *

Полковник Изотов первым делом прямо с вокзала к начальнику Корпуса на доклад поспешил. Мелькнувшую было мысль, что не стоит оставлять Николая Дмитриевича без поддержки в хлопотах по разгрузке вагонов благополучно отставил в сторону. Доклад важнее. А князь и один теперь справится, не на Памире же находится, а дома. Тут, как известно, и стены помогают.

Подробно рассказал Шефу обо всём произошедшем за это время, особо выделил эффективность применения нового оружия и техники и приложил свои доклады и восторженные отзывы начальника Памирского отряда.

— Фотографии сделали? — внимательно выслушал занимательный доклад генерал-лейтенант Пантелеев. — Отпечатали?

— Посчитал, сначала правильно будет доложить о возвращении, — вытянулся полковник.

— Хорошо. Как только будут готовы фотографии, сразу с ними ко мне, — начальник Корпуса отпустил подчинённого и уже в спину выходящему из кабинета полковнику добавил, заставив того обернуться в дверях. — В любое время и без доклада.

— Будет сделано, ваше превосходительство, — Изотов лихо щёлкнул каблуками сапог и заторопился к выходу.

Несмотря на спешку, в лаборатории с проявкой плёнок и печатью провозились до поздней ночи. И незадолго до полуночи Константин Романович вновь был приглашён адъютантом в кабинет Шефа Корпуса.

— Сделали? — нетерпеливым вопросом встретил полковника Александр Ильич. — Показывайте!

Шеф долго рассматривал снимки, то приближая каждый из них к глазам, то, наоборот, отдаляя. Несколько снимков попросил прокомментировать. Наконец тщательно вытер пальцы платком и доверительно пояснил подчинённому:

— Бумага ещё не просохла. А я не люблю мокрое.

Приказал Константину Романовичу собрать всё обратно в пакет и взялся за телефон, назвав телефонистке номер вызываемого абонента. Изотов на мгновение замер. Генерал-лейтенант произнес несколько коротких фраз, выслушал ответ и аккуратно положил трубку на рычаги. Глянул на часы.

— Государь нас ожидает. Поехали! — Пантелеев снял с вешалки шинель и шапку, подождал, когда то же самое проделает подчинённый. И нахмурился. — А почему вы в фуражке? У нас уже давно перешли на зимнюю форму.

— Не успел, — откликается Константин Романович и проверяет, правильно ли села фуражка на голову. — С вокзала прямо к вам на доклад поспешил.

— Похвально, похвально, — кивнул Пантелеев и всё же пробурчал вполголоса. — Но и форму одежды следует соблюдать. И снег уже сколько раз выпадал!

Доклад Государю был прерван в самом начале. Государев порученец приоткрыл дверь, приблизился:

— Ваше Императорское Величество, только что доложили, на Путиловском заводе пожар. Горит только что прибывший эшелон, — порученец перевёл глаза на Изотова. — Ваш эшелон…

* * *

Подняли меня ночью…

Только-только голову к подушке прислонил, только в сонные грёзы уплывать начал, как тихонько скрипнула дверь и меня окликнули:

— Ваша светлость, Николай Дмитриевич, тут к вам посыльный, срочное что-то передать желает.

Пришлось вставать, накидывать халат и отправляться вниз. И уже там, в грязном, закопчённом человеке узнал Прохора, моего недавнего помощника.

— Что случилось? — спрашиваю ещё с лестницы. Похоже, надо спешно возвращаться назад, к себе в комнату, и срочным порядком одеваться.

— Вагоны загорелись, вашство, — шмыгает носом парень.

— Потушили?

— Тушат, — утирает лоб Прохор. Размазывает грязь и копоть по всему лицу. — Ещё и цех пожечь хотели, да сторожа заметили, тревогу подняли.

И после коротенькой, едва заметной паузы добавляет:

— Ещё стрельба была, раненые есть и убитые…

— Наши? — не спросить не могу. Фразы выдаю короткие, рваные, но так и нужно, нечего тут рассусоливать.

— Нет, — торопится Прохор. — Чужие все.

Это просто отлично, что чужие. Не зря, значит, на охране в своё время настаивал. Вот и пригодилось.

Минута, и я готов к выходу. Осталось обуться внизу, и всё.

— Пошли, — первым выскакиваю за дверь.

Перед парадной машина. Передняя дверь услужливо открыта, меня дожидается. Но очертя голову внутрь нырять не собираюсь, ночное происшествие заставило вспомнить об осторожности. Ухожу в сторону от распахнутой двери, чтобы не маячить в освещённом проёме, не изображать из себя лёгкую мишень, первым делом оглядываю улицу, потом саму машину, вижу знакомого шофёра и только тогда лезу внутрь. Правая рука всё это время находится рядом с нагрудным карманом куртки, где лежит пистолет. Так оно лучше будет.

Ночные улицы пустые, запоздавшие прохожие не в счёт. Пролетаем по мостовым быстро, на проходной почти не задерживаемся, взбудораженная охрана узнаёт меня в лицо, но всё равно проверяет пропуск. И только после этого открывают ворота.

К моему приезду пожар уже потушили, пожарные бригады сворачивают шланги. Выхожу, запах гари дерёт нос, заставляет чихнуть. Вынужденно наклоняюсь, и в этот момент в стороне грохочет выстрел. Пуля бьёт в стену за моей спиной, между заводскими корпусами мечется эхо выстрела.

Кувырком ухожу в перекат, ближе к автомобилю, прижимаюсь плечом к колесу, рву застёжку кармана и выдёргиваю пистолет. Передёргиваю затвор, щёлкаю предохранителем, высовываю руку и стреляю в сторону противника, жму на крючок раз, другой. Резким бахом грохочут в ночи выстрелы и две пули дружно уносятся куда-то туда, в вязкую темноту проезда между чёрными кирпичными коробками.

Выглядываю из-за машины. Не высовываю голову сверху, не выкатываю качан мишени над капотом, а осторожно выглядываю между бампером и фарой. Так меня оттуда вряд ли заметят.

Вглядываюсь вперёд, в стылую темень и закономерно ничего не вижу. По закону подлости у меня над головой фонарь под порывами ветра болтается, а вокруг беспросветная темнота. И небо в облаках, ни звёзд, ни луны.

Сунувшиеся было с докладом и не успевшие приблизиться охранники попадали прямо в стылую грязь, таращатся в темноту, тычут неизвестно куда стволами карабинов. И пожарные куда-то исчезли, побросали свои шланги, попрятались от греха подальше.

— Откуда стреляли, вашбродь? — свистящим шёпотом шепчет ближайший ко мне охранник.

— Оттуда, — указываю направление стволом пистолета. Уж направление определить я могу. Да и нет в этом ничего сложного. Опять же вроде бы как именно там, в проезде, умудрился краем глаза засечь вспышку выстрела.

— Не высовывайтесь, вашбродь, Христом-богом прошу, — свистит сиплым голосом тот же охранник и несколькими скупыми жестами отправляет свою малочисленную команду на перехват стрелка.

Киваю в ответ, ничего не отвечаю. Да и не нужны никому сейчас мои ответы, не до меня охранникам. Вообще удивляюсь, как это они вперёд сунулись, под пули полезли? Ведь могли отсидеться?

Щёлкаю предохранителем, меняю магазин на полный и убираю пистолет в карман. На четырёх костях шустро несусь к составу, ныряю рыбкой под вагон, стараюсь не удариться коленями о рельсы и высовываю голову на ту сторону. Там — поле. И до заводской ограды шагов двести открытого пространства.

Темно? И что? Зато снег почти белый. Или серый. Даже сейчас дымят заводские трубы, опускается вниз тяжёлый угольный дым, просыпается мелкой сажей на землю. Ну или на снег, но всё равно он гораздо светлей той самой земли. И на этом сером фоне отчётливо вижу ещё более тёмное вертикальное пятно. И пятно это мотается из стороны в сторону, клонится то влево, то вправо, то проседает вниз, то, наоборот, выпрыгивает верх.

Понятно, чё. То проваливается в снег, то на наст попадает и выпрямляется. Торопится уйти, собака. Кстати, а откуда здесь столько снега? Ведь в городе я его нигде не видел?

Все эти мысли не помешали мне перекатиться на ту сторону, вскочить и броситься в погоню. Нет, головы я не потерял и прекрасно осознавал все возможные риски преследования вооружённого убийцы. Да только выхода у меня другого не было. Охрана бросилась в другую сторону, а я сообразил в эту сторону кинуться. Да и то больше для того, чтобы обойти стороной стрелка. А оно вон как получилось. И сейчас мне нужно как можно ближе к нему подойти, на расстояние выстрела, хотя бы. У меня же пукалка, а не винтовка. Вырвал пистолет из кармана, нещадно обрывая клапан и теряя пуговицу. Предохранитель долой! Эх, шагов на тридцать бы подобраться…

Помогло то, что я в силу возраста был явно легче стрелка. И наст подо мной скрипел, но держался. Старался скользить по нему, ни в коем случае ногами не топать, поэтому разрыв между нами преодолел очень быстро. Настолько быстро, что даже испугался, очень уж резко чёрная фигура приблизилась. А ещё страшно стало, а ну как он услышит скрип ледяной корки и оглянется?

Он и услышал, и оглянулся. Я больше угадал, чем разглядел. Или среагировал на изменившую силуэт фигуру, как бежал, так и нырнул, заскользил на животе по насту, разбросал ноги в стороны. И носками сапог пытаюсь притормозить, замедлить скольжение и остановиться, а не получается, не цепляются носки сапог за ледяную корку! Руки вперёд вытянул, пистолет в них зажал, приподнял, чтобы по насту не прыгал. И смотрю во все глаза на противника, даже целиться не стал. Потому что очень боялся не успеть, выстрелить вторым. Я же вижу, как винтовка или что там у него в мою сторону опускается!

Так на ходу и открыл огонь по силуэту. И стрелял по ростовой мишени, пока патроны не закончились. И только тогда опомнился. Засуетился, за вторым магазином в карман полез, перезарядил шустро и опомнился. Он же не стреляет!

А почему? Вижу же, как на меня смотрит. И винтовка тоже на меня направлена…

Перекатился в сторону, прицелился. Где-то за спиной встревоженные голоса раздались, свистки засвистели. Приподнялся на локтях, собрался стрелять и… Проломил ледяную корку!

Выстрелить так и не выстрелил, зато очень больно ударился лицом о лёд. Особенно носом. Слёзы, сопли, а страшно-то как — глаза ведь ничего не видят. Протёр их ладонью, смахнул прочь острые осколки льда, колючие крупицы снега. Забарахтался, ещё раз перекатился на крепкое, на твёрдое и снова вскинул пистолет.

И увидел, как медленно заваливается вперёд чёрный силуэт, чётко услышал, как он в свою очередь с хрустом проламывает лицом наст…

Замер. Буду лежать на месте. Вот придёт подмога, пусть они и лезут вперёд, проверяют, что там и как. А мне хватит, навоевался.

Но, каюсь, не удержался. Нет, подкрепления дождался, даже не сопротивлялся, когда меня на ноги поднимали. А на убитого посмотреть посмотрел. Интересно же, кому это я настолько по ногам оттоптался?

Посмотрел, да и пошёл в наш цех, поближе к тёплой печке. А вокруг убитого охрана засуетилась, оцепление выставили, всех любопытных прочь отогнали до приезда полиции.

Кстати, а где она, эта самая полиция? У нас эшелон подожгли, а никто не чешется. И где жандармы? Мало того, что теракт, так ещё и покушение на убийство. Где Изотов?

Глава 16

Приехавшие господа полицейские сходу развили бурную деятельность. Отловили меня у пошивочного цеха. Я же, как отогрелся, пошёл ущерб оценивать. Кроме того, ущерб ущербом, но, мало ли, искра какая непотушенная где осталась? Что столярное производство, что пошивочное могут полыхнуть так, что ого-го! Никому мало не покажется. Так что это чудо, что ничего не сгорело. Нет уж, пока сам своими глазами не осмотрю не только наружку, но и внутренние помещения, не успокоюсь. Вот при осмотре меня и побеспокоила полиция. Что импонировало, не стали к себе подзывать и властью кичиться, сами подошли.

Но как только услышали о покушении на убийство да выслушали мою версию произошедшего, сразу же поскучнели. И приняли грамотное решение дождаться жандармов. Ну а я вернулся в тепло. Мне уехать можно, вряд ли кто-то что-то скажет, но я решил задержаться. И, как оказалось, правильно сделал.

Одновременно с приездом жандармов, уж не знаю, специально так вышло или случайно, объявился Изотов. Увидел в окно, как он вылезает из машины вместе с какой-то важной шишкой в генеральских эполетах. Понятно какой, если цвет мундира у них один и тот же. Ссылаться на усталость не стал, почти через силу поднялся на ноги для встречи высокого начальства и в очередной раз, но уже более подробно, рассказал о событиях сегодняшней ночи.

Порадовало, что рассказывать пришлось один раз, без повторений. За внимательно слушающими моё повествование высокими чинами незаметным образом присутствовало и несколько чинов званием и должностью попроще. Вот и они, в свою очередь, внимательно прислушивались к моим словам и по ходу рассказа делали некие записи. Да, что интересно, представляться никто и не подумал. Наверное, посчитали, что я их всех просто обязан знать? Может быть. Всех не всех, а командира корпуса знаю, довелось общаться.

— Ущерб какой, Николай Дмитриевич? — когда закончил рассказывать, то Изотов с молчаливого разрешения начальства сразу же задал самый главный вопрос.

— Знаете, — устало улыбнулся. — На удивление, небольшой.

— Как небольшой? — удивились оба. А Константин Романович тут же уточнил. — Ведь сгорел не только самолёт, но и все запасные части к нему? Я уже не говорю про подвижной состав.

— И что? Сгорел и сгорел, он уже своё отработал и ресурс выбил.

— Он же летал? — не успокаивается полковник и продолжает уточнять.

Понятно, в первую очередь для начальства старается. А тому эти знания для доклада наверх требуются. Придётся объяснять.

— Мы его на Памире нещадно поэксплуатировали, вашими стараниями все соки из машины выжали, — глянул на полковника с укоризной, заставил его смутиться. А ты думал, я тебе ту первую посадку в горах забуду? Ничего подобного. При случае постоянно напоминать стану, чтобы впредь думал, что требовать можно, а что нельзя. Это повезло, что у меня практического опыта достаточно, за счёт чего и вывернулись. А будь на моём месте кто-то менее опытный? Тогда что? Там бы и остались. Если бы на посадке не поломались до смерти. Ладно, не буду дальше нагнетать, умному и одного напоминания достаточно. — Считайте, что это были успешные полевые испытания. Мы приобрели необходимый опыт и знания, узнали возможности такой техники и на основе всего этого можем приступить к строительству новой, более лучшей модели.

— И более дорогой? — а вот теперь в разговор вступил генерал.

— Лучшее всегда дороже, — ответил уклончиво и пожал плечами. Не стану я все свои секреты раскрывать.

— И когда вы приступите к строительству вашей новой модели? — генерал выделил последние два слова голосом.

— Не знаю, — ещё раз пожал плечами.

— Это не ответ, — нахмурился генерал.

— Другого ответа у меня нет, — спокойно улыбнулся. Ну а что? Это моё дело, когда к строительству приступать. Со мной никто ни о чём пока не договаривался. И ГАУ молчит.

— Разрешите, ваше превосходительство? — мягко остановил генерала Изотов. А то большой начальник уже и рот раскрыл, наверняка собрался мне выговаривать начинать. Даже усищи встопорщил.

— Извольте, — выдохнул-выпыхнул парок изо рта генерал и даже слегка отступил назад. Незаметно совсем отступил, на полпяди, но отступил.

А Изотов, наоборот, шагнул вперёд:

— Вы просто всего не знаете, Николай Дмитриевич. Пока мы с вами отсутствовали…

— Выполняли волю его императорского величества, — тут же вылетело у меня.

— Что? — растерялся Изотов.

— Не отсутствовали, а выполняли распоряжение Его Величества, — терпеливо повторил.

— Ну конечно, — кивнул головой полковник и оглянулся на своего начальника. — Конечно же, выполняли приказ Его императорского Величества. И за это время Его высочайшим распоряжением в Гатчине была открыта, как вы её называли чуть ранее, лётная Школа. Теперь понимаете?

Ну надо же, открыли уже? Так это же просто здорово! На сколько лет опередили ту мою реальную историю? На десять или чуть больше? Впрочем, неважно. Куда важнее тот факт, что тем самым мы сильно опередили Европу, а не только ту мою историю. И теперь не мы к ним на учёбу будем ездить, а они к нам. Если, конечно, наши снова не накосячат.

— Понимаю, — кивнул головой. И тут же мотнул ею из стороны в сторону. — Не понимаю. Я-то тут при чём? Начальником школы кого поставили? Я предлагал Кованько, так? Или кого-то другого назначили?

— Кованько и назначили. Но вы, помнится, предполагали и своё непосредственное участие в процессе обучения? — это уже генерал подхватил нить разговора.

— Правильно. Однако, прошу вот ещё что припомнить, я только-только поступил на первый курс училища. Занятия для меня никто не отменял, — поморщился. И предложил. — Может быть, нам лучше перейти куда-нибудь в более тёплое помещение, если вы тут, на заводе, всё осмотрели? Признаться, беседовать на подобную тему всё-таки лучше подальше от чужих глаз, ушей и вообще в тепле…

* * *

Господин в сером овечьем полушубке и треухе стоял позади небольшой толпы и через головы впереди стоящих наблюдал за суетившимися на месте сгоревшего эшелона людьми. Слышал он и раздавшиеся выстрелы и даже вместе со всей толпой как бы в страхе, чтобы не отличаться от остальных, отшатнулся в сторону, кинулся за ближайший угол и замер там, прислушиваясь к шепоткам самых любопытных и смелых. Тех, кто, невзирая на опасность, сейчас высунул любопытные носы за угол и во все глаза наблюдал за происходящим на пустыре.

— Ну, что там⁈ — не выдержал старый мастеровой. Не дождался ответа, мелкими осторожными шажками приблизился к одному из таких любопытных и тронул за плечо, повторил свой вопрос.

Господин в полушубке тоже придвинулся ближе, протискиваясь через впереди стоящих. Прислушался к ответу.

— Бежит убивец, — не оборачивался тот самый любопытный. Из-за того, что он в это время продолжал наблюдать за происходящим на поле, голос его был еле различим для всех столпившихся. — Через пустырь к забору пробирается. Вот дурень! Там же заветрие, всегда снега по колено!

— А кого он там убил? — не унимался, к довольству господина в полушубке, седой мастеровой. — Никак кого из господ завалил?

— Вот привязался, — со злостью в голосе огрызнулся любопытный. Оглянулся и, похоже, узнал старого, потому что тут же из голоса раздражение ушло. — Да не вижу я ничего отсюда. Стреляют. А куда, в кого, непонятно. Далеко потому что. О, жандармы приехали. Сейчас всем нам весело будет.

Любопытный отодвинулся от угла, уступил место старому мастеру и торопливо пошёл прочь. На ходу в никуда бросил:

— Уходить нужно, если не хотите в участке до утра просидеть.

Стрельба затихла, господин в полушубке решительным шагом обогнул старого мастера, вышел за угол и всмотрелся в происходящее на пустыре. Закономерно ничего в темноте не увидел и поморщился. Оглядел сгоревший эшелон, полюбовался чёрными железными остовами вагонов, похожими на торчащие вверх рёбра кашалотов и улыбнулся довольно. Есть результат, будет о чём доложить. Жаль, что не удалось дополнительно какой-нибудь цех поджечь, но такая возможность ещё будет. И не одна. Можно ещё диверсию устроить, и ещё, и ещё. Это проще сделать, чем думается. Тогда им здесь долго не до своих изобретений будет.

Одноразовых исполнителей в городских трущобах столько, что и искать не нужно. Стоит пообещать хоть какое-то вознаграждение, и отбоя от желающих не будет. А после акции можно будет от них избавиться. Как он сейчас и сделал. А всего-то нужно было разок выстрелить в темноту. Неважно куда, лишь бы выстрелить и дать охране повод стрелять в ответ на поражение. Охранники ведь тоже жить хотят. Им проще пристрелить поджигателя, чем жизнями рисковать.

Со стрелком сложнее. Найти подходящего для работы человека сложно, но выполнимо. Просто готовиться нужно заранее. Ему ведь не только стрелять, но и попадать при этом необходимо. Желательно с первого выстрела. А не так, как сейчас. Потому что времени не было, пришлось действовать быстро. Он даже лично цель опознал и стрелку на неё указал. После выстрела пришлось быстро уходить. И пустырь этот удивительно к месту пришёлся. Всего-то указал стрелку на забор за пустырём, и этот олух сам туда побежал. И вряд ли добежит.

Господин в полушубке сделал несколько быстрых шагов, остановился у железки и опустился на одно колено. Весь пустырь перед ним, как на ладони. И погоня вот она, рукой дотянуться можно.

Достал оружие, прицелился в самый дальний силуэт, но стрелять не стал. Вгляделся в мельтешащие на снегу фигуры и решил немного подождать.

Впереди загрохотало, и господин вскинул руку, произвёл один точный выстрел и сразу же метнулся в сторону, в темноту. И пропал.

В подобном деле основные трудности с контролем, ведь обязательно нужно убедиться лично, что все исполнители мертвы, что ниточки от них к нему надёжно оборваны. Ну так никто и не предполагал, что будет легко. Обычная работа.

* * *

— С училищем вашим уже почти решено. Нового вы там для себя ничего не узнаете, а время потеряете. Лучше его, это время, с пользой для государства провести. Я понятно излагаю?

— Предельно, — несмотря на усталость, я внимательно слушал генерала. Слишком серьёзный разговор идёт, и последствия для меня предполагаются точно такие же. — Но есть несколько вопросов. Разрешите?

Генерал ничего не сказал, лишь поощрительно улыбнулся. Ласковой такой улыбкой старого кота-убийцы.

— А диплом? — вываливаю самый животрепещущий для меня в данную минуту вопрос.

— Какой диплом? — удивился генерал и переглянулся с Изотовым.

— Об окончании училища, — теперь уже и я растерялся. Напутал что-то?

— Аттестат, наверное? — сообразил Изотов. Он-то привык к моим странностям, поэтому и не растерялся.

— Да, аттестат, — я не стал смущаться. — Без аттестата мне офицерское звание никто не присвоит.

— Государь своей милостью присвоит, — улыбнулся генерал. И пояснил, видя растерявшегося меня. — Вы же собирались перед офицерами выступать с лекциями, не так ли? Лётному делу учить, насколько я знаю? Без офицерского звания это трудно будет сделать, не примут и не оценят, каким бы умным и знающим вы не казались. Государь это учёл и решение принял. Экзамены вам давно засчитали, насколько я знаю. Сам Жуковский аттестацию подписал. И, что самое главное, знания свои вы примерно показали на практике. Служите Его величеству и России честно, и всё у вас будет хорошо.

Ну-у, я как бы так и делаю, и напоминать об этом лишнее. Но промолчал. Лишь голову склонил в коротком поклоне.

— И ещё одно, ваша светлость. Пожалуй, самое важное для нас…

Что ещё за важное такое, подумал. Разве может быть что-то важнее новости о якобы сданных мной экзаменах и производстве в первый офицерский чин?

— Вы тут давеча на медлительность ГАУ сетовали? Так я вам вот что скажу, — помните, вы говорили Его Императорскому Величеству, что новой Школе и новые учебные самолёты будут нужны. А это не ГАУ, это патронаж Великого князя Александра Михайловича. Так что, уверяю вас, деньги на строительство будут!

Ага, будут! Он на свои броненосцы не смог из ГАУ должного финансирования выбить, а тут вообще новое дело. А финансисты очень плохо относятся к различным новшествам. Им по душе отлаженная система, где всё известно и расписано заранее на много лет вперёд и нет никакого риска. Так что патронаж Великого князя дело чисто номинальное, больше для придания солидности новому делу. И только.

А Пантелеев между тем не унимается, продолжает мне макаронные изделия на уши навешивать. И не смущает генерала то, что в сыром виде они хрупкие и ломкие, на ушах не держатся:

— Николай Дмитриевич, по дошедшим до меня сведениям, ГАУ уже перечислило необходимые суммы на постройку нескольких летательных аппаратов. Сколько именно, не знаю, подобные вопросы мне не интересны, да и не моё это дело. Моё дело вашу безопасность должным образом обеспечивать! — Александр Ильич многозначительно смотрит на меня.

Я же в ответ отвожу взгляд в сторону, смотрю в грязное закопчённое окно на сгоревший эшелон. Пауза затягивается. Краем глаза вижу, как оба офицера вслед за мной головы к окошку повернули. Надеюсь, дошло? Про недавние выстрелы в мою сторону не упоминаю, господа жандармы должны сами сообразить, что тут к чему. Это защита? Не смешите.

Пантелеев откашливается, прочищает горло. Сообразил, похоже, но смущаться и не думает, не та должность. И, как ни в чём не бывало, продолжает:

— Так что вопрос не в финансировании, а в скорейшей постройке, понимаете? Весна не за горами. Более того, уже сформирован первый поток курсантов в Гатчинской школе. Пока на Волковом поле идут подготовительные работы и выравнивают площадки, ускоренными темпами возводят ангары под ваши будущие аэропланы, отделывают учебный и жилые корпусы. Обещают доделать быстро, тем более дело на контроле у государя находится. Между тем полковник Кованько на базе Воздухоплавательной школы уже начал проводить первые ознакомительные занятия со слушателями. В общем, Константин Романович успел вкратце ознакомиться с положением дел и более подробно ознакомит вас с ними.

Пантелеев встаёт и идёт на выход. В дверях оборачивается и как бы между делом напоследок весомо роняет:

— Завтра, — спохватывается. — Точнее, уже сегодня. Вас, Николай Дмитриевич, в одиннадцать часов примет Его Величество. Соблаговолите подготовиться к приёму.

И уходит. И даже дверь за собой не закрыл. Переглядываемся с Изотовым. Свой скепсис маскировать или прятать не считаю нужным. Как и объяснять что-то. Например, зачем говорить вслух всё то, что сейчас вертится у меня на языке? Он-то тут при чём? Наверняка и Пантелеев мало что решает и приказ об охране ему государем озвучен. Вот удостоюсь аудиенции и улучу возможность, задам соответствующий вопрос. А и правда, зачем мне охрана? От пули точно не убережёт, а от чего прочего я и сам оборонюсь!

— Николай Дмитриевич, предлагаю отложить на потом все ваши вопросы, а сейчас использовать оставшееся для аудиенции время для подготовки, — Константин Романович отбрасывает в сторону лишнее и сходу выделяет самое главное. — В подобном виде не то, что на приём, вообще на людях показываться стыдно. Вам необходимо принять ванну, переодеться. Кстати, а где ваш автомобиль?

А ведь и правда, у нас же не только грузовики имеются, но и две легковухи. Сколько там времени натикало? Когда персонал на работу приходит?

Заводской гудок вырывает меня из сна. Только-только заснул, а уже пора вставать. За окном темно, мутное от копоти стекло не позволяет разглядеть, что на улице происходит. Прислоняюсь лбом к ледяной прохладе, и становится легче. И видно, как торопится к проходной ночная смена, а навстречу ей идёт дневная.

Ночью так и не получилось поговорить с Изотовым, помешала делегация от рабочего профсоюза завода. Пришли узнать, что это такое произошло, и есть ли реальная опасность для рабочих в нашем производстве. Этого ещё не хватало! Мало мне было полиции и жандармов, так пришлось с рабочим активом разговаривать битый час. Там же как? Слово за слово, вопрос за вопросом. Им интересно, а мне тем более. Должен же я знать, к чему нам готовиться? А больше всего интересуют революционные настроения рабочих и Комитет. Ведь помню, что отсюда всё начиналось в моей реальности, именно здесь заполыхало. Нужно ли мне, чтобы всё это повторилось? Не знаю. Вот честно говорю — не знаю. И там плюсов хватает, но и минусов как бы не больше. И здесь то же самое.

Долго думал и ломал голову над этим. И так решил — пусть всё идёт, как идёт, вмешиваться и что-то пытаться изменить не стану. Да, когда-то изучал роль личности в истории, но чтобы это выстрелило, должны определённым образом сложиться политические, социальные, экономические и ещё какие-то там обстоятельства. Если бы дело касалось одного города, губернии, ещё куда ни шло, можно попробовать что-то удержать, но для необъятных просторов страны это утопия. Как мне кажется. Поэтому буду просто делать свою работу, а там посмотрим.

Оттого и домой не поехал, поздно уже ехать. Решил в конторке заночевать, вспомнить прежние времена.

А вот Изотов уехал. Сказал, что от проходной на извозчике доберётся. И напоследок взял с меня слово, что я к визиту в Гатчину подготовлюсь должным образом. На секундочку даже вспылил, насилу удержался, чтобы не нагрубить. Как с маленьким разговаривает, честное слово. Неужели за всё время не понял, с кем дело имеет? Что за жандарм, который даже этого понять не в состоянии? Или за себя больше переживает? Мол, если что, то ему в первую очередь достанется?

Кстати, вот вам и ещё одна причина, по которой я решил ни во что не вмешиваться. В смысле, во все эти политические игрища. Изотов же присутствовал при нашем разговоре с профсоюзными деятелями и воспринял это как должное.

Посмотрел я на него — сидит и не чешется. Что мне, за него его же работу делать? Допустим, сделаю, мне не трудно, когда результат заранее известен и кое-какие доказательства имеются. Но сколько в столице таких вот «Изотовых»? А в губернии? В стране? За всех работать? Пупок развяжется…

* * *

Торжественная часть аудиенции у государя прошла для меня успешно. И очень быстро. Присутствующих можно было пересчитать по пальцам одной руки. Похоже, государь куда-то торопился, всё с Куропаткиным переглядывался. Глава кабинета скороговоркой зачитал Указ о присвоении мне первого офицерского звания и сделал короткую паузу. Государь поздравил и дал знак продолжать зачитывать дальше.

А дальше посыпались награды. За уничтоженную банду — раз, за посадку в труднодоступных горах — два, за действия по предотвращению проникновения банд на российскую территорию — три. Я и считать перестал, не ожидал подобного. Было ещё и за действия на Памирском тракте, но тут повысили звание на одну ступень. По совокупности выделили кусочек земли, я даже не разобрался, где именно. Но соответствующие бумаги прилагаются, после приёма гляну, что получил и в каком районе.

Награждали вместе со мной и Изотова. Но в гораздо меньшем объёме. Разика так в три. Мне три ордена, а полковнику один. И землёй обделили, не дали ему ничего. И звание оставили прежнее. Но смотрю, он всё равно доволен. Ну и ладно.

Торжественная часть закончилась, началась рутина. Нарезали задач по самое ого-го. К весне я должен был… Именно что должен! Построить не только определённое количество учебных самолётов для Гатчинской школы, но и создать две боевые авиароты. Самолёты для них должны летать дальше и бомб брать больше. Вот он, эффект от наших успешных действий на Памире.

Секретарь к тому времени уже закончил зачитывать список подвигов и наград, серебряный поднос с орденами опустел, и задачи мне нарезал лично Его величество. Почти что наедине. Присутствовали жандармы и великий князь Александр Михайлович.

Кстати, Его величество почти слово в слово повторил все мои слова. Те, что я ему перед отъездом на Памир говорил. Про создание нового рода войск — авиации, тоже упомянул. Но как-то вскользь. Словно о чём-то уже давно существующем. Я чего-то не знаю?

В ответном слове поблагодарил, как положено, за всё, но не удержался и решительно раскритиковал невыполнимые прожекты по созданию авиарот и строительству такого количества самолётов к весне:

— Ваше императорское величество, но это нереально, за столь короткое время подготовить такое количество лётчиков! Ладно, теория, но практика? Где и на чём они навыки нарабатывать будут, если учебные самолёты в лучшем случае сделаем лишь к весне? Да и то, не уверен, что в должном количестве.

— Весной и наработают, — с удивлением смотрит на меня император. Наверное, не ожидал от меня отказа?

— Весной они, в лучшем случае, лишь приступят к обучению, — устало вздохнул. — И на обучение берите несколько месяцев, не меньше.

— То есть, к лету? — государь в очередной раз переглядывается с военным министром.

А ведь я уже всё это говорил, объяснял не так давно. И снова здорово, неужели ничего не поняли?

— К середине лета, — смотрю государю в глаза, взгляд не опускаю, стараюсь, чтобы голос мой звучал твёрдо. — Но лучше рассчитывать на его конец.

— Поясните, почему такая задержка? Что сложного в этих ваших самолётах? — хмурится император. — Две педальки и ручка. В автомобиле их и то больше. Мне из Ташкента Николай уже второе письмо прислал, с просьбой разрешить ему самому летать. Ему и его супруге. Они же научились как-то? Причём он сам пишет, что за гораздо меньшее время?

— Научились со мной, — терпеливо объясняю. — Я же рядом сидел, помогал управлять самолётом. Для самостоятельных полётов им обоим ещё очень рано. Поэтому осмелюсь дать совет вашему величеству — не давайте им такого разрешения. Разобьются!

Смотрю, Куропаткин с Пантелеевым зашушукались, в мою сторону неприязненно поглядывают. Похоже, не понравилось обоим, что я осмелился советы государю давать!

— Не дал и не собираюсь давать, — сердится государь. — И с вами ещё поговорю на эту тему обязательно, выражу своё монаршее неудовольствие.

Но пока разговаривает со мной нормально, прочь не гонит. Так что можно продолжать:

— Что же касается авиарот, то и с ними не всё просто. На бумаге создадим, она всё стерпит. На деле же сложнее. Заполнить штаты необходимыми специалистами можно будет только после выпуска из Гатчинской школы, не ранее.

— Почему? — перебивает меня государь. Куропаткин открыл было рот, но тут же его захлопнул.

— Потому что неизвестно, сколько именно человек смогут дойти до выпуска.

— Что значит, неизвестно? — всё-таки не утерпел Куропаткин. — Сколько поступит на курсы, столько и выпустится.

— Сомневаюсь, — пожимаю плечами. — Поэтому рекомендовал бы сразу увеличить набор. Чтобы не оказаться у разбитого корыта.

— Да почему? — сердится военный министр.

— У кого-то просто не получится летать, у кого-то здоровье не позволит. Да много причин может быть на самом деле.

— Как это здоровье не позволит? Они же офицеры?

— Это как с морской качкой, к примеру. Не каждый же способен во флоте служить? Так и тут…

— Глупости какие-то, — Куропаткин смотрит на меня с неприязнью во взгляде.

— В процессе обучения и посмотрим, глупости это или нет, — в который уже раз пожимаю плечами.

— Хорошо, я вас услышал, — государь останавливает собравшегося ответить министра движением ладони. — Набор в школу увеличим. Это не трудно, насколько я знаю. Это всё?

— Нет, не всё, — не обращаю внимания на дёргающего меня за полу кителя Изотова, игнорирую страшные глаза Пантелеева. А на военного министра сам Бог велел не смотреть.

— Что ещё? — хмурится его величество.

— Самолёты, — вздыхаю. — Даже к лету мы не сможем построить необходимое количество самолётов для двух авиарот. Тем более, если речь идёт о новых моделях.

— Представляю, что вы мне сейчас наговорите, — теперь уже вздыхает государь. — Впрочем, до сей поры вы ничего просто так не говорили. Приступайте, я вас внимательно слушаю.

Ну я и приступил. Для нового самолёта и моторы новые нужны. Где их взять? А где строить? Если на заводе ещё можно постараться учебные самолёты собрать, то новые уже нельзя, площади не позволят. Нужно расширяться. И набирать специалистов, ведь объём всех работ тоже увеличится. А это деньги. Большие. Я уже не говорю о материалах, которых потребуется в значительно большем количестве. Ещё немалые деньги. И алюминий. Мне нужен алюминий. На одной фанере с перкалью далеко не улетишь.

Много не говорил, но и того, что перечислил, было достаточно. Так и сказал, что это основное, второстепенное потом всплывёт. И ещё в заключение напомнил про недавний сожжённый эшелон, про покушение говорить не стал, и без меня государь должен знать. Зато в связи с этим про увеличение штатов охраны добавил, и про секретность. По тому, как резко успокоились и переглянулись господа министры, понял, что угодил в цель.

Так что как бы государь не торопился, а аудиенция несколько затянулась…

Глава 17

Никакого отдыха не получилось. Единственное, что вышло, это переодеться после приёма в рабочую одёжку, ту, что попроще, и сходу рухнуть в дела. Не окунуться, не приступить, а именно рухнуть. С маху, с лёту! Нужно было всем всё сразу и, желательно, побыстрее. Как это всегда и бывает. В общем, началось в колхозе утро. Машину никуда не отпускал, поэтому помахал на бегу домашним ручкой, предложил отцу все расспросы отложить до вечера, и был таков.

А ещё нужно было новый мундир построить. Или пошить, это слово слух не режет. И приучить нового себя к практически постоянному ношению формы с наградами. Непривычно же. Или отвычно. С формулировкой спорить не стану, тут каждому своё, а смысл остаётся. За скорость пошива пришлось доплатить, но здесь я даже сомневаться не стал, отсчитал недрогнувшей рукой, сколько запросили. Построили быстро…

Домашние при виде нового меня весьма впечатлились. Отец, в последнее время отдалившийся по вполне понятным причинам и будто бы потерявшийся во времени и реалиях, столкнулся случайным образом со мной у моей комнаты и опешил. Замер соляным столбом, опомнился и в первый момент попытался даже скандал закатить. Похоже, подумалось ему, что я самозванством решил заняться. Тут я сам виноват, всё тянул и тянул с рассказом. Ну и дотянулся. Пришлось самым жёстким образом пресечь наезд на мои награды, на погоны, и вообще пресечь. Хорошо ещё, что не понадобилось силу применять в отстаивании своей чести, словами обошёлся. Пришлось вначале голосом надавить, ну и отступить немного в сторону своей комнаты. Хорошо, что дверь на выходе не успел закрыть, а то бы замешкался с ней, и всё.

Ну-у, мало ли убеждения бы не сработали? Ретирада не есть признак поражения, а следствие грамотного расчёта и холодного ума. Если, само собой, за ней победа стоит. А у меня всё так и есть.

Выглянул в коридор, когда шум за дверью поутих. Ну и рассказал, что со мной происходило, и с чего бы мне такое счастье привалило. Поверили, куда им деваться. То есть, поверил. Рассказывал-то я отцу, мачехи не до меня было, младенцем занималась. За закрытыми дверями кабинета ор был слышен. Так что рассказывал я и прислушивался. Ох, кажется мне, нелёгкое времечко меня ожидает.

А дальше в беготне и разъездах пошли трудовые будни. Одно плохо, приставленная ко мне охрана своего служебного транспорта не имела и передвигалась на своих двоих. Меня подобное тихоходное перемещение не могло уже устроить по понятным причинам, поэтому пришлось задний диван в авто отдать на откуп господам из охранки. Строго-настрого предупредив перед этим следить в салоне за чистотой и порядком. Так дальше и ездили, я впереди, рядом с шофёром, и пара неприметных сопровождающих у меня за спиной.

Но господа действовали грамотно. Нет, они не выпрыгивали из машины быстрее меня, не прикрывали телами во время ходьбы, не лезли за мной в кабинеты и не маячили рядом во время деловых переговоров. Они просто присутствовали где-то тут. Порою я даже терял их из виду, настолько неприметно они держались. А потом я к ним привык, и уже сам не обращал никакого внимания на них. И даже шофёр довольно скоро перестал неприязненно коситься в их сторону и уже не бурчал в усы по поводу перегруза своей ласточки и испачканных задних ковриков.

Что ещё хорошо, менялись они очень редко, неделю одна пара дежурила, неделю другая. И всё.

Передвигаться же мне приходилось много. Постоянные поездки в Гатчинскую Школу только в самом начале казались интересными из-за новизны, но потом быстро приелись и стали напрягать бездарной тратой времени на перемещения. Это же не наши благоустроенные дороги, здесь грунтовки, а по ним особо не разгонишься, поэтому вообще суммарно на дороги уходила чуть ли не треть дня.

Кстати, о дорогах. Грунтовки грунтовками, но автомобиль по ним при хорошей солнечной погоде мог разгоняться до полсотни километров легко, настолько они были укатанными и неразбитыми. Но всё это удовольствие держалось недолго, смена погоды на покрытие очень сильно влияла. Дождь превращал полотно в непролазную грязь, а затянувшаяся засуха — в пыль.

Ближе к Гатчине дорожное полотно подсыпали щебнем, но и он не особо спасал положение. Просто держался чуть дольше.

Лекции… Называть так мои занятия с курсантами можно было с натягом. Нет, память у меня отличная, я даже все свои училищные конспекты хорошо помню, поэтому проблем с изложением учебного материала быть не могло по определению. Тут другое. Всё пришлось перерабатывать, подгонять под существующие условия. То, что было элементарным и понятным там, здесь пока мало кто понимал и принимал. Приходилось буквально на пальцах каждую мелочь показывать и разжёвывать. Это то, что удавалось разжевать. Всё остальное слушателям пока предлагалось принимать «на веру». А ещё в Школе не было учебных пособий, макетов, моделей и литературы. Вообще ничего не было.

Выкрутился из положения так. Нанял стенографиста, тот сидел на самой задней парте и за мной записывал лекцию, потом переписывал её разборчиво, показывал мне, и если получал добро, то сразу же отдавал в печать.

Кстати, как меня приняла офицерская среда? Да никак не приняла. Школы это почти что не касалось, а в общем же… Косились презрительно на скороспелого офицера без должного классического образования, непонятно за какие заслуги обласканного Его величеством. В лучшем случае снисходительно-вежливо помалкивали или цедили нехотя какие-то слова при общем разговоре. Или вообще отходили или отворачивались в сторону. В неформальном общении.

Пресса почему-то о нашем Памирском вояже молчала, а с меня во дворце взяли слово не распространяться во всеуслышание обо всём там произошедшем. Вот и ходили слухи по столице один хуже другого.

Про мои награды вообще лучше промолчать, они же на офицерскую среду словно красная тряпка на быка действовали. Хорошо ещё, что до прямых оскорблений дело не дошло, хотя за спиной да, шушукались.

Как я на это реагировал? Да никак. Поймут рано или поздно, особенно когда к полётам приступим. Несмотря ни на что на лекциях слушатели сидят тихо, наукам внимают, что ещё нужно? Да, было несколько обидно, что ли, но и всё. На рефлексии по большому счёту не оставалось времени. Слишком плотным у меня был график работы, слишком сильно я был занят на заводе по вечерам.

Школа же занимала практически всё светлое время суток. Уже в сумерках возвращался в столицу и ехал на завод. Там работы шли полным ходом. В две смены работали старые цеха и вот-вот должны были запустить новые. Путилов, скрепя сердце, в очередной раз по государеву указу вынужден был освободить и переделать в срочном порядке под наши нужды несколько зданий.

Понятно, что за всеми этими хлопотами я очень редко появлялся дома. А если и появлялся, то лишь для того, чтобы сменить одежду, отмыться и отоспаться. И ничего более. На всё остальное просто не оставалось ни сил, ни времени. Так что девицы пока шли лесом. Да и какие девицы могут быть при такой нагрузке? Даже мыслей подобных не возникало, настолько выматывался. Я тут не помню, как до дивана добираюсь, а вы мне о девках. Вот пообвыкнусь, войду в колею, и уж тогда…

Новые задачи, поставленные передо мной Его величеством, потребовали и новых решений. Где взять моторы в должном объёме? Те, Даймлеровские, что поставлял через завод Лесснера нам Луцкой, приходили в очень малых количествах. Раньше их за глаза хватало, самолётов-то мы выпустили раз, два и обчёлся. А теперь нет, не справится моторный завод с удовлетворением наших возросших потребностей, вот и всё.

Пришлось озадачить Густава Васильевича Тринклера, напрячь его работой, поторопить с завершением испытаний нового мотора и поскорее приступить к самостоятельному выпуску. На стенде плод нашего совместного труда он благополучно откатал и остался доволен его работой. Теперь установил прототип на сваренный начерно каркас на колёсах и лично практически каждый день убивал его на заболоченных пустырях за заводским забором. И почему-то мне кажется, что такие вот покатушки его больше всего и радовали. Увлёкся инженер, вкусил радости экстремального вождения на механической коляске с нормальным мотором. Чую, загнать в лабораторию после испытаний Густава Васильевича будет трудно…

В столярном цеху тоже вовсю кипела работа, древесина на наши нужды шла валом. Но она же сюда шла прямо с делянок. А это что значит? То, что сырая! Её нужно было быстро пилить и сразу же сушить. Облако поднимающегося над вытяжкой белого пара окутывало крышу днём и ночью. Тянуть тут не следовало, климат у нас сырой, промедлишь, продержишь без обработки день-другой, и посинеет дерево. А то и плесенью пойдёт. И куда его потом? Да куда угодно, только не нам.

Опять же, заранее закладывали задел на будущее, делали клееные заготовки под винты. Высохнут, вырежем по лекалам, отшкурим, отбалансируем каждое изделие и отлакируем. И на склад. По этой же технологии выклеивали заранее шпангоуты, стрингеры и лонжероны. И тоже отправляли на склад, в сухое, проветриваемое место. Правда, тут сразу возникла огромная проблема. Как именно складывать? Просто на площадку? Так всё равно попортится. На стеллажи с помощью деревянных же прокладок? Не поможет, поведёт материал всё равно, искривится наш продольный набор. Ничего нового не придумали, так что просто будем постоянно его переворачивать и поскорее пускать в работу.

Вопрос с плексигласом не решил, сам так и не припомнил, как именно его получить, отрывистые воспоминания не привели ни к какому результату. Придётся продолжать использовать для кабин обыкновенное стекло. Над Памиром оно себя неплохо показало, пусть и дальше послужит.

Использовать же в этих целях уже существующий здесь целлулоид опасался, слишком горючий материал. Казалось бы, зачем так опасаться? Ладно бы для себя, тогда бы может и поставил, а пускать в серию? Нет, не хочу. Здесь же воздухоплаватели ради форсу курят почём зря в своих корзинах под воздушными шарами. Значит, и в кабинах курить будут. И спички зажигать. Полыхнёт, и всё. Да и не особо прозрачный это материал, опять же, желтеет на солнце быстро, становится тусклым и матовым.

Дюраль, вот где настоящая головная боль. Впрочем, какой вообще дюраль, когда простой алюминий сейчас идёт по цене серебра. Кстати, по милости нашего куратора, великого князя Александра Михайловича, ознакомился я с работами химика Байера. С ним самим переговорить не удалось, для этого нужно было в Елабугу ехать, а вот статьи в журналах почитал. Дорого сейчас производство алюминия, очень дорого. И получают его в чрезвычайно малых количествах. Если только за границей закупать? Да наши крохоборы из ГАУ и министерства финансов никогда не выделят деньги на такие дорогие закупки. За угробленный на Дворцовой площади самолёт рассчитались, это да, а за сгоревший на заводе? Выполнивший, между прочим, сугубо государственную задачу и погибший, можно сказать, на боевом посту? Нет. То-то и оно. До цеха доехать не успел? Не успел. Значит, находился всё ещё в процессе выполнения той самой задачи. И всё. Ну, это я так считаю и именно на этой версии и буду настаивать в случае сопротивления господ из ГАУ и иного толкования ими нашей задачи. Денег катастрофически не хватает.

Так что придётся пока обойтись и без алюминия. Железо? Тоже мимо. Не делают сейчас ничего подходящего. А если и делают, так зачем нам оно? Если только моторные рамы изготавливать? Да и это лишние хлопоты и удорожание производства. Не настолько у нас мощные моторы, чтобы дерево динамические и статические нагрузки не выдержало. А уж если его проклеить, да пропитать хорошо, то на данном этапе и без металла обойдёмся. Это, конечно, не бакелит, но характеристики будут неплохие. Кстати, есть возможность самим делать этот самый бакелит, но тогда придётся снова расширяться, опять идти на поклон к Путилову и его императорскому величеству, просить ещё одно помещение и оборудовать его должным образом. Да какое одно! Это же придётся и смолу самим делать! Значит, химическое производство в плюс. И помещений нужно будет два, как минимум. И столярку придётся расширять, чтобы шпон делать. Это три. Нет, Путилов на такое уже вряд ли пойдёт.

Да и для чего так горбатиться? На будущее, если только? Несущие нагрузки, как уже говорил, в сегодняшних конструкциях небольшие, имеющихся материалов под это дело вполне достаточно. Решено, пока оставляем дерево и перкаль. Вот только раму под наш новый и более мощный мотор нужно будет сделать из чего-то более прочного, чем делали ранее. Сосна хрупкая и мягкая, она вибрацию и крутящие моменты долго не держит, крошиться начинает…

Но это всё лирика, рутина, если проще. Дело в том, что жить мне стало негде. С каждым разом заставлять себя возвращаться в отцовский дом становилось всё труднее и труднее. Нечего мне там было делать. Не до меня им всем сейчас. Да и потом тоже не до меня будет. Младенец, вот кто сейчас правит бал в доме, вот вокруг кого всё крутится и вертится. А я и не против, так и должно быть. Пусть живут. Поэтому постепенно перебрался на завод, в свой кабинет. Снимать жильё показалось неправильным. Да и зачем, если и в кабинете все удобства имеются. И охране так проще свои обязанности исполнять, и мне не придётся терять время на дорогу из дома до завода и обратно. А ведь ещё и Гатчина есть. А тут автомобиль под боком, шофёр тоже рядышком сидит. Одно плохо, заводская столовая меня не устраивает, посещать её каждый день по два раза минимум будет совсем уж перебором, не поймёт общество и подобного не примет. Так что приходилось заказывать еду из ближайшего ресторана и самому туда то и дело ездить.

Что ещё послужило толчком принять такое решение? Отец. Не сказать, чтобы забросил он наше общее дело, изредка в цехах появлялся, просто оно ему сейчас как кость в горле. И бросить вроде бы как жалко, сколько средств и сил уже вложено, и времени за семейными делами на завод у него не остаётся. Понимаю, но не принимаю. Впрочем, принимаю или не принимаю, а после возвращения с накопившимся ворохом бумаг пришлось разбираться именно мне. Бухгалтерия? Так она исправно эти самые бумажки в папочки подшивает и в кабинете на стол складывает. Гора уже скопилась, скоро обвалится. Приходится разгребать…

А ещё сложившаяся на сегодняшний день ситуация с пошивочным цехом здорово напрягает. Производство парашютов замерло, потому как реализации готового продукта нет вообще. Котельников даже с лица спал, ходит согнувшись. И куда делся его здоровый румянец, куда пропал весёлый живой характер? Он же ставку на производство сделал, от театра вроде бы как отошёл, а тут такое. И тут мне приходится поддерживать партнёра, рисовать некие радостные перспективы. Мы же с ним основные пайщики. Хорошо ещё, что производство пока штучное, объёмы небольшие, и мне вроде бы как удалось всю партию пристроить на наши будущие самолёты. Почему вроде бы как? Так нет пока этих самых самолётов, всё в процессе. Так что вроде бы как и есть движение, но мы же оба понимаем, что всё это не то. Оно лишь на бумаге, и даже денег нам пока по этой причине не видать. Необходимо и тут запастись терпением. Но это нам, а работницам? Им всего этого не объяснишь, им зарплату вовремя выплачивать необходимо. И попробуй задержать хотя бы на день, это не какая-нибудь задрипанная провинция, это столица. Все же тут грамотные, все в профсоюзе состоят. Чуть что, грозят забастовками и пикетами. Так что есть продажи или нет, а приходится нам, то есть мне как основному акционеру, раскошеливаться из собственного кармана. С артиста что взять? Если только сцену в пошивочном цеху сколотить и заставить его выступать перед швеями?

Бр-р, ну и мысли в голову лезут. Как-то раз под занавес дня даже тот перехваченный в Памирских горах караван с драгоценностями припомнил. Тогда не нужен был, а сегодня бы ой как пригодился. Эх, жизнь наша. Но на будущее выводы сделал и больше от подобных подарков судьбы отказываться не стану. Вот поэтому и бурчу на ГАУ, до чего довели, а? Видимо, придётся всё-таки искать новых компаньонов с тугими кошельками. Кого именно? Сам подумаю и умного совета попрошу. У кого только, пока не знаю. Не у отца и не у великого князя. Тот на свои хотелки финансирование не нашёл. Но обязательно узнаю. Что там артист говорит?

— Глеб Евгеньевич, любой новый товар нуждается в хорошей рекламе, прежде чем его начнут покупать, — в который уже раз продолжаем поднадоевший мне разговор. И ведь не откажусь, потому как прекрасно понимаю Котельникова, который затеял этот разговор для того, чтобы домой попозже уехать.

— И что вы предлагаете? — изобретатель даже не поворачивается в мою сторону, так и продолжает застывшим взглядом смотреть в покрытое инеем окно.

— Показательное выступление на публику, — сделал вид, что закончилось моё терпение, потому что не нравится мне подобное упадническое настроение. Ну и Котельникова нужно как-то расшевелить.

— О чём вы говорите, ваша светлость? — сбивается на официальный язык артист. А ведь мы с ним давно договорились наедине отбрасывать в сторону всю эту словесную шелуху. — Что имеете в виду?

Хотелось съязвить в духе «тамошнего» армейского юмора, но удержался. Не поймут-с, не то время. Пришлось ответить коротко:

— Прыжок.

И я замолчал с многозначительным видом, наблюдая за быстрой сменой эмоций на лице собеседника. Недоумение, удивление, растерянность и испуг. Да-да, в итоге всё пришло к испугу.

Ан, нет, испуг сменился отчаянной решимостью. Глеб Евгеньевич выпрямился, принял горделивую, почти сценическую позу и с апломбом произнёс, явно представляя себя при этом на сцене:

— Я готов!

— Помилуйте, сударь мой дорогой, и к чему это вы готовы? — фыркнул я в ответ, стараясь удержаться от смеха. Да-а, уйти со сцены артист ещё может, а вот сцена с артистом никогда не расстанется.

— К прыжку, — заложил ладонь за отворот сюртука Котельников и приподнял подбородок.

«А ведь какой артист, какой артист», — подумал, улыбаясь, и с удовольствием наблюдая за этим импровизированным представлением. Впрочем, почему именно артист? Если не ошибаюсь, то в той реальности Котельников лично испытал свой парашют! Взял и прыгнул, весьма напугав сим поступком домашних. Смелый и решительный человек. Поэтому хватит улыбаться, пора к серьёзному разговору переходить. Подобрался и вслух произнёс. — Прыгать никому не нужно, Глеб Евгеньевич.

— Но, как же так? Позвольте, я вас тогда совсем не понимаю, — растерялся и опустил подбородок собеседник, вытащил руку из-за отворота.

— Устроим нашей избалованной столичной публике очередное представление, — а вот теперь можно легонечко и загадочно улыбнуться. — Сделаем настоящее шоу, всколыхнём это болото.

— Что вы задумали, Николай Дмитриевич? — в глазах артиста-изобретателя и моего компаньона проснулся живой интерес.

— А вот что, — рассказал в двух словах мою задумку.

— Думаете, сработает? — с опаской произнёс Глеб Евгеньевич.

— Конечно! — не сомневаюсь в результате. — Они хотят шоу? Значит, будет им шоу, встряхнём избалованный столичный бомонд. Заодно и новый учебный самолёт в деле испытаем. Проверим, как он себя в небе поведёт.

— А вы не находите, что проводить первые испытания на публике несколько опас… — Глеб Евгеньевич запнулся, покосился на мои награды и замялся, помедлил с подбором подходящего выражения. Но быстро выкрутился. — Опрометчиво?

— Я уверен в новом самолёте точно так же, как вы уверены в своём парашюте, — постарался успокоить разволновавшегося компаньона.

Не буду же я рассказывать ему, что новый мой самолёт это практически полная реплика лёгкой учебной машины из той моей реальности? Мотор, правда, другой, но тут уж что имеем, то и ставим. Так что я точно уверен. Видно же, что он полетит и ещё как полетит!

Надеюсь, после этого наши продажи сдвинутся с мёртвой точки.

Вся подготовка много времени не заняла, через день можно было начинать. Мы и начали — приступили к расклейке афиш по городу через тех же организаторов, нынешняя телефония нам в помощь. Но прежде, как и положено, заключили с ними договор. Мы же не простофили, и не филантропы с благотворителями, нам тоже деньги ой как нужны. И уже через неделю, быстрее никак нельзя было по уверению засуетившихся газетчиков, выдвинулись на тот же самый ипподром. Само собой, после согласования нашего непосредственного участия с ЕИВ. Без этого, увы, никак. Каждый свой шаг обязан обговаривать, особенно такой. О каждом чихе уведомлять. И всё равно ему, что у меня цели почти что государственные, на благо Империи ведь по большому счёту стараюсь. А что сам при этом немного заработаю, так по-другому и никак. Не мы такие, а жизнь. Оттого и сомневаться не стал, пользуясь случаем, упомянул как бы вскользь о тяжёлом своём финансовом положении. Мол, оттого и вынужден идти на столь крайние меры. А как иначе? Самолёт сгорел, от ГАУ, кроме обещаний, никакой ощутимой пользы. В который уже раз вспомнился разговор с Его величеством.

— Но, позвольте, Николай Дмитриевич, ведь, насколько я знаю, вам все деньги были выплачены сполна? Несмотря на разбитый о мостовую самолёт? — не понял моих откровенных намёков Александр Александрович.

— Так это когда было? — нарочито удивился. — Мы те деньги давно в новые самолёты вложили, и в развитие предприятия. А вот за сгоревший самолёт пока ничего не выплачивают.

— А почему они должны за него выплачивать? Он же, как вы правильно говорите, сгорел?

— Так ведь самолёт как бы уже не мой был, — развёл руками в стороны.

— А чей? — улыбается глазами его величество. Раскусил давно мою нехитрую игру и только делает вид, что ничего пока не понимает. Интересно ему просто.

— Так раз на государство работает, значит, казённый. Тем более, именно такое было предварительное решение, — отвечаю, тем не менее, достаточно уверенно и твёрдо.

— Ну, хорошо, раз государственный, то тогда выплатим вам некую компенсацию, — теперь уже открыто улыбнулся ЕИВ. И тут же построжел голосом, заметив моё недовольство. — И больше об этом мне не напоминайте!

Помолчал, сцепил несколько раз пальцы в замок и положил кисти рук на столешницу перед собой. Я молчу, замер, дышу через раз, чтобы лишнего не ляпнуть. А то с меня станется.

— Кстати, раз уж мы заговорили на такую тему, то не лучше ли будет, если все новые самолёты на вашем заводе сразу же будут передавать в ГАУ?

— Лучше, ваше величество, — откликнулся с радостью.

Это же такой плюс, что и словами не передать. Вот только я уже слышал нечто подобное, и что? Снова здорово, начинаем всё сначала. Ох, когда же этот государственный маховик раскочегарится и начнёт крутиться в полную силу…

А пока денег нет, мы будем держаться и крутить авиашоу.

А ещё самое активное участие в этом деле принял наш шеф. Тот, который великий князь Александр Михайлович. Именно с его лёгкой руки на ипподром обещалась прибыть все императорская семья…

Самолёт с завода до ипподрома перевезли по железной дороге. Правда, не на сам ипподром, а на близлежащую железнодорожную станцию. И уже оттуда, перегрузив контейнер на два автомобиля, доставили самым медленным ходом всю эту сцепку до места назначения. На сборку ушло полдня, на заправку техническими жидкостями, на обкатку и на наземные испытания. Из-за всех этих работ мы и выехали сюда загодя до объявленного выступления. Впрочем, зря мы надеялись, что проведём эти дни в тишине и покое. От любопытных глаз всё равно не скрылись, и уже к вечеру первого дня на скаковом поле ипподрома было полным-полно праздношатающегося народишка. Из тех людишек, что попроще и из вездесущих ребятишек. И ни мороз, ни свежевыпавший снежок не были им помехой. Так и шастали по полю, из-за установленного жандармами ограждения вокруг ангара поглядывали в нашу сторону, громко перешептывались и обсуждали вслух всё увиденное. От газетчиков тоже не протолкнуться. Но эту журналистскую братию приходилось терпеть из-за договорённости с организационным комитетом. Терпел до определённого момента. Не выдержал в тот самый день, на который намечено было начало авиашоу. Так получилось, что шёл к самолёту запускать мотор и на ходу долетел до меня разговор двух щелкопёров. Я даже притормозил, когда первую фразу услышал, тут же остановился и дослушал разговор до конца.

— Не знаю, как ты, — говорил один франт другому, при этом искоса поглядывая в нашу сторону. — А я ни одного дня этого выступления не пропущу в надежде снять на фотокамеру нечто подобное прошлогодней сенсации.

— Ты про упавший на Дворцовую площадь аэроплан? — в свою очередь покосился на нас второй господин. Правда, в отличие от своего товарища постарался проделать это незаметно.

— Да! — восторженно воскликнул первый. — Представляешь, сколько может стоить такой кадр? Озолочусь!

— На чужой смерти заработать хочешь? — его товарищ отступил на полшага.

— Работа у нас такая, — снисходительным тоном откликнулся первый франт. — Не я, так кто-то другой сделает. И заработает. Нет уж, лучше это буду я.

— Удачи тебе не пожелаю, — покачал головой второй господин. — Не хочу, чтобы этот прекрасный морозный день омрачился подобным происшествием. Да ещё в присутствии императорской семьи.

— То-то и оно! — азартно воскликнул первый. — Ты просто не понимаешь. Представь себе разбитый аэроплан, перепаханная при падении с небес чёрная земля, алые капли крови на белом снегу и позади всего этого великолепия Его величество в парадном мундире. Да у меня такое фото с руками за любую цену оторвут. Тем более, я уже знаю, кто больше всех заплатить сможет…

Дальше слушать не стал, оглянулся, поманил к себе одного из охраняющих наш ангар жандармов и указал на первого журналюгу:

— Этого убрать и проследить, чтобы сей нежелательной персоны и близко к ипподрому не было.

Младший чин приложил руку к серой форменной шапке, развернулся «на каблуке» и, придерживая рукой саблю, ринулся исполнять приказание. Я же остался на месте и проследил за тем, чтобы мой приказ был исполнен со всем тщанием. На вопли уводимого прочь журналиста не обратил никакого внимания. Да, потом наверняка будет скандал, в прессе появится несколько разгромных статей, но на фоне предстоящего действа всё это окажется сущей мелочью, нелепицей. Тем более, у нас самих существует договорённость с организаторами об освещении результатов шоу в нужном мне свете. Так что пусть на себя пеняет господин журналист, на свой несдержанный язык. За сказанные вслух слова всегда ответ держать надо…

— Николай Дмитриевич, вы ли это? — игривый и такой знакомый голос за спиной заставил вздрогнуть и оглянуться. С трудом подавил в себе желание юркнуть в ангар. Ну не убегать же?

— Я, Анна Алексеевна, я, — повернулся к подошедшей Катанаевой. Поклонился сопровождающим её дамам.

— Николай Дмитриевич, позвольте представить вам моих хороших знакомых, — баронесса не замечает моего явного недовольства и продолжает представление. Понятно же, что на публику играет, вон сколько в нашу сторону сейчас любопытных глаз направлено. Пикантную остроту моменту придаёт моё нежелание разговаривать. Но Катанаевой моё нежелание побоку.

Раскланиваюсь в ответ, представляюсь сам. Правила этикета того требуют, и ничего с этим не поделать. Иначе общество скажет своё «фи», и меня просто прекратят принимать. Наверное. Проверять на собственной шкуре нет никакого желания, поэтому просто терплю. И жандармов на помощь не позовёшь по той же самой причине. Да и вижу же, что подошедшие дамы так и стреляют глазками в сторону великого князя. Ну-ну.

Пришлось и мне в его сторону глянуть разок-другой, чего он не мог не заметить. И соответственно обратил внимание на мои жалостливые гримасы, которые я ему тайно подавал, когда был точно уверен, что никто другой на них своё внимание не обратит.

Александр Михайлович в первый момент здорово озадачился. Удивление на его лице было настолько явным, что даже девицы смутились, на свой счёт его приняли. Но, не ушли. А вот великий князь сообразил, в чём тут дело и подошёл. На радость девицам. Ну и мне, само собой. И принял удар на себя, позволяя мне отойти в сторону. Но не вышло.

— Николай Дмитриевич, вы уже нас покидаете? — обратила внимание на мою ретираду подруга Катанаевой. Вроде бы как какая-то княгиня, не запомнил. Уж слишком раздражён был. Хотя девица примечательная во всех отношениях. Не было бы тут Катанаевой, я бы ух!

— Увы, — поклонился. — Небо зовёт.

— Вы такой храбрый молодой человек, — с придыханием в голосе громко прошептала ещё одна девушка из этой компании жеманниц.

А вот тут Александр Михайлович не выдержал и решил показать девицам, кто тут на самом деле главный и пригласил их пройти к самолёту и посмотреть на запуск мотора. Думаете, кто-то отказался? Как бы не так. Окружили великого князя и под восторженные охи и ахи потопали вслед за мной.

Забрался в кабину, посмотрел на сидевшего в своём кресле пассажира — ишь как замёрз. Заиндевел весь, даже не шевелится. Скосил глаза на стоявших у крыла гостей и…

А ведь они мне помогут! И я демонстративно откинул в стороны привязные ремни, бухнув железом замков по дереву. Ещё и выпрямился на сиденье, подбородок задрал. А вот на пассажире ремни демонстративно проверил под восхищёнными взглядами барышень и девиц.

— А парашют? — не удержался от вопроса великий князь, неосознанно подыгрывая мне в этот момент.

— Зачем он мне? — усмехнулся. — Я покидать самолёт в небе не собираюсь.

Поправил шарф, длинный свободный конец за спину отбросил. Пусть на ветру развевается, внимание привлекает.

Запустился, прогрел мотор. Утро морозное, он уже подостыть успел. Так-то мы его уже прогревали, но говорю же, морозец. Поднял руку, запросил выруливание. Техники тут же колодки убрали, любопытных дамочек вместе с великим князем в сторону вежливо оттеснили. Ну и разрешили выруливать. Поехали.

Дальше всё просто. Взлёт, виражи над полем влево и вправо. Змейка горизонтальная и вертикальная. Потом несколько снижений к земле и проход над ипподромом на бреющем. Даже мне были слышны восторженные крики разгорячённой публики. Дальше крутая «свечка», набор высоты, вывод в горизонт и тут же перевод на снижение с максимально возможным креном, и…

— Смотрите! Смотрите! — выкрикнул кто-то из публики на трибунах.

Дружный «Ах» раздался над полем. Трибуны замерли. От самолёта отделилась маленькая чёрная фигурка и медленно-медленно начала падать вниз, бестолково размахивая руками и ногами. Взвизгнула какая-то барышня и резко замолчала. То там, то тут попадали в обморок особо впечатлительные барышни. А фигурка всё летела и летела к земле…

Глава 18

Замерли трибуны, тишина плотным покрывалом окутала ипподром. И в этой вязкой тишине стрекотал высоко вверху самолётик, и летела к земле маленькая фигурка с развевающимся на шее длинным белым шарфом.

Спохватились, опомнились фотографы, защёлкали затворами фотоаппаратов, засверкали магниевыми вспышками, засуетились. Кому ужас и трагедия, а кому сенсация и заработок.

Тело глухо шлёпнулось, подпрыгнуло, от сильного удара отлетела и запрыгала по полю круглая голова в лётном коричневом шлеме, покатилась в сторону трибун. Налетевший порыв ветра подхватил освободившийся белый шарфик, закрутил его, приподнял над землёй и понёс в том же направлении. Похоже, именно это и доконало окончательно изнеженный столичный бомонд, обмороки среди дам и девиц пошли один за другим, заметались над ними кавалеры, засуетились. И суета утонула в водовороте бросившейся к месту падения тела разгорячённой публики. Оцепление смели, словно его и не было, да господа полицейские и сами находились в шоке и не сразу среагировали на единодушный порыв толпы. А потом уже и поздно было что-то делать, нужно было смотреть в оба, чтобы самих не сбили с ног и не затоптали.

Анна Алексеевна Катанаева, в отличие от некоторой части пришедших вместе с ней подруг, в обморок не упала при виде вывалившейся из самолёта фигурки. Мужественно держалась, крепко сжав в кулачки пальцы и прижав руки к груди. И даже не дышала, лишь шептала что-то белыми, как снег, губами. Содрогнулась, когда фигура ударилась о землю, но глаза не прикрыла. Отключилась, когда оторвавшаяся голова мячиком запрыгала по полю…

В царской ложе в обморок падать никто не стал, не по чину. И даже потом удержались. Хотя запах нюхательной соли витал в воздухе и был настолько густым, что даже поднявшийся ветерок не смог унести его прочь. Его величество с непроницаемым выражением лица не сводил глаз с прыгающей по полю головы лётчика, и лишь когда она остановилась у беговой бровки и замерла там чёрным мячиком, откашлялся и нарочито спокойным и равнодушным голосом произнёс:

— Почему нет крови? Разве это нормально?

Александр Александровичу даже оглядываться не понадобилось на порученца. Первым среагировал на удивление его величества лейтенант Фогель, свитский офицер и тут же ссыпался вниз по лестнице, громко протарахтев каблуками начищенных сапог, придерживая на бегу саблю рукой.

Небеса сразу же отреагировали, с новым порывом ветра пошёл сильный снег и буквально в мгновения укрыл, припорошил землю. Даже место падения тела с трибун невозможно было рассмотреть в этой белой снежной круговерти.

— А ведь и впрямь нет крови, — проговорил вполголоса находящийся тут же на трибуне Александр Ильич Пантелеев, начальник Отдельного корпуса жандармов.

— Так разберитесь, в чём дело, — император не повернул головы в его стороны, но раздражением от него ощутимо плеснуло.

— Это дело полиции… — возразил Пантелеев и замолчал, наткнувшись на внимательный взгляд государя. — Слушаюсь, Ваше императорское величество. Сей же час распоряжусь выяснить.

— И немедленно доложить, — холодом в голосе императора можно было рыбу замораживать. А уж взглядом…

— Слушаюсь, — коротко поклонился генерал и отступил назад. Развернулся, подошёл к выходу и подозвал старшего офицера из своих, из жандармов. Отдал необходимые распоряжения, но возвращаться на прежнее место не стал, остался у входа…

Впрочем, мощный снежный заряд стих так же мгновенно, как и налетел. А когда немного развиднелось, когда видимость улучшилась, тогда и стало понятно, что полиция всё-таки справилась с заполонившей поле толпой и кое-как оттеснила зевак в сторону от места трагедии.

Успевшие прийти в себя дамы жадными глазами вглядывались в сторону поля, находили лежащее на белом снегу безжизненное тело и тут же отводили свои взгляды в сторону или вообще отворачивались в испуге. Ненадолго, потому что болезненное любопытство оказывалось сильнее, брало верх над чувствами и приличиями. Ещё бы, о такой трагедии в столичных салонах долго будут говорить.

Тут и Фогель вернулся. Прошёл к императору с непроницаемым выражением лица, наклонился и прошептал ему что-то коротко на ухо.

— Что? — отстранился Александр Третий. — Вы уверены?

— Так точно! — выпрямился лейтенант.

— Чёрт знает что! — в свою очередь чертыхнулся император и отмахнулся на недовольство супруги. А лейтенанта жестом попросил замолчать.

Потому что внимание всех присутствующих в этот момент было привлечено к только что поднявшемуся на площадку жандарму. Точнее не к нему самому, а к цветастому платку в его левой руке. В этот женский платок было завёрнуто что-то круглое и понятно, что именно.

Жандармский офицер передал узелок Пантелееву, проговорил ему что-то тихим голосом и, получив разрешение, спустился по лестнице.

Александр Ильич же, развернулся с гордым видом и направился к государю бодрым шагом.

— Вот, — протянул ему узелок.

— Что это? — нехорошо прищурился Александр Александрович.

— Голова, — выпрямился Пантелеев, удерживая узел на вытянутой руке.

— Вы с ума сошли, генерал? — возмутилась Мария Фёдоровна. — Принести сюда такое. Здесь же дети!

— Да вы только гляньте, что это такое, — принялся развязывать узел Пантелеев. Да не удержал генерал свёрток, вывернулся из пальцев уголок платка, вывалилась голова и упала на пол. Вскрикнули впечатлительные барышни где-то за спиной царственной четы, побледнели Ксения с Ольгой.

— Вот! — жандарм подхватил с пола голову за волосы и выставил перед собой на вытянутой руке. — Прошу, ваши величества. Вы только гляньте на это.

Голова пучила круглые нарисованные глаза и, казалось, издевательски при этом подмигивала.

— Прекратите! — остановила генерала императрица и опустила глаза, потом и вовсе отвернулась в сторону. — Немедленно уберите ЭТО прочь!

— Да вы только гляньте, это же форменное издевательство, — не успокаивался генерал и сдёрнул с удерживаемой в руке головы шлем и очки, выставляя на всеобщее обозрение нарисованную на дерюге физиономию и торчащую во все стороны солому из разошедшихся швов на темени.

— Александр Ильич, настоятельно прошу вас сейчас же убрать прочь эту гадость, — нахмурилась Мария Фёдоровна, продолжая при этом смотреть куда-то на поле…

— Да, Александр Ильич, право слово не нужно было этого делать, — укорил генерала император. — Унесите это.

И, не обращая никакого внимания на растерявшегося жандарма, постарался успокоить супругу, мягко взял её за руку и обернулся к порученцу:

— Немедленно доставить ко мне этого… Этого… Этого, — легонько пожал женские пальчики своими, нахмурился и усмехнулся. Наконец-то подобрал нужное определение. — Авантюриста!

И кивком головы указал растерявшемуся генералу на выход. Ещё и грозно нахмурил брови, поторапливая тем самым явно замешкавшегося жандарма.

— Кого доставить? — удивилась Мария Фёдоровна. Осторожно высвободила руку, на мгновение задержав кончики пальцев в мужниной ладони и при этом нежно и незаметно её погладила, бросила быстрый взгляд на заснеженное поле, на присыпанное снегом тело. Или уже не тело, а всего лишь чучело, вокруг которого господа полицейские продолжали держать оцепление, и отвернулась. Мельком оглядела нахохлившуюся, притиснувшую к груди руки растерянную Ольгу, плотно прижавшуюся к Александру и явно испуганную Ксению. Ещё раз глянула на поле, нахмурилась и спросила. — Он же… Да как же это?

Замолчала, подняла глаза и наконец-то нашла в себе силы рассмотреть предмет в руках Пантелеева. Сжала губы в тонкую ниточку, нахмурила брови. Пантелеев отступил на шаг назад, настолько сердитым было в этот момент выражение лица императрицы.

— Как сядет самолёт, лётчика сразу ко мне, — повторил для порученца император, оглянулся на семью и поспешил успокоить своих девочек. — Да не он это, не он…

И уже в спину удаляющемуся прочь Фогелю во весь голос сказал:

— И поле от посторонних освободите! А то этому… — Александр Александрович замялся, нахмурился, глянул вверх, где всё это время так и продолжал наматывать круги тарахтящий аэроплан, и вдруг еле заметно улыбнулся. — Приземлиться некуда будет.

И, как бы про себя, договорил:

— Обо всём самому думать приходится.

Про себя, но все окружающие эту фразу отлично расслышали. А император оглянулся на детей и вдруг весело подмигнул им:

— Это наш авиатор таким экзотичным образом урок всем нам даёт, показывает, что в полётах обязательно нужно привязные ремни использовать и ни в коем случае не пренебрегать индивидуальными средствами спасения. Так называемым парашютом, изобретением господина Котельникова. Так что все живы, а там, — взглядом указал на поле. — Обыкновенное чучело лежит, для реализма в форму обряженное. Задумка неплохая, но исполнение оставляет желать лучшего. Мальчишка! Нашёл, где, а, главное, перед кем, шалить. Придётся его за подобную недопустимую шалость наказать.

Постепенно поле освободили от взбудораженного таким происшествием народа, разряженная и немного помятая публика вернулась за оцепление и скоро на трибунах воцарилась прежняя тишина. Ну как тишина? Шум и гомон переполненной впечатлениями и эмоциями зрителей никуда не делись. Гул над стоячими местами для простых горожан, чуть более сдержанно переговаривалась между собой чистая публика, и даже на центральной трибуне для высшей аристократии можно было увидеть активно обменивающихся впечатлениями дам петербургского света.

Про чучело уже все узнали, вот и не стихали разговоры на ипподроме среди обманутых в своих лучших ожиданиях горожан. Для кого-то предупреждение и трагедия, а для кого-то развлечение…

Разговаривали, но глаз не сводили с кружащегося над головами самолётика. Словно ждали чего-то. И ожидание это оправдалось. Ещё одна чёрная фигурка отделилась от самолёта и полетела вниз.

Ахнули трибуны, колыхнулась стоящая толпа, отшатнулась от оцепления, прижалась к трибунам.

— Господи, опять, — вздохнула Мария Фёдоровна и крепче ухватила за руку мужа.

* * *

Задумка казалась великолепной — к подобному происшествию не только внимание всей столичной прессы будет обеспечено, но и профессионалы наверняка задумаются. А как до дела дошло, то исполнение подкачало. Справиться с тяжелым чучелом, равным весу среднего человека, своими силами в кабине было очень трудно. Ну не хотел этот мешок с рукавами из кресла вываливаться, и всё! Упирался, собака дерюжная, за всё цеплялся.

И сидящий за моей спиной Котельников ничем не мог помочь, только мешался, пропихивал между сиденьями руки в тщетных попытках хоть как-то приподнять тяжёлый манекен. Пришлось вежливо рявкнуть на артиста, бросить управление, наклониться, насколько ремни позволили, вплотную к моему своеобразному пассажиру, и только тогда дело сдвинулось с мёртвой точки. В общем, хорошо так поднапрягся. Но если бы перед этим не завалил самолёт в крутой крен со снижением, то и тут бы ничего не получилось.

А так вес уменьшился, появилась боковая составляющая, и мой груз осталось только приподнять и подтолкнуть, направив за борт по нужной траектории, что я благополучно и сделал.

Зато какое облегчение испытал, когда над обрезом кабины ноги чучела в хромовых сапогах мелькнули. Вытер рукавом куртки выступивший на лбу пот, плюхнулся обратно в кресло, поймал плавающую из стороны в сторону ручку управления и выровнял самолёт. Хорошо, что скорости пока невеликие, и машинка получилась устойчивой. Сама по себе по прямой летать может, главное, ей в этом не мешать.

Заложил спираль со снижением и наблюдал за падением чучела. Даже показалось, что шлепок услышал. Разумом понимаю, что подобное невозможно, но воображение вовсю расстаралось, ну и нарисовало всё происходящее в мельчайших подробностях. Аж передёрнуло, ремни в плечи врезались, до того ясно себе эту картинку представил.

А уж когда любопытствующая толпа с трибун на поле хлынула, тут и воображения не понадобилось. Муравейник разворошенный напоминает, вот что. Накинулись на добычу, черти, так и вьются вокруг упавшего тела, бр-р, так и лезут к нему. И на полицейское оцепление никакого внимания не обращают. Да я вообще в этой толпе блюстителей порядка не вижу. Ну и где они, хранители благочиния?

Перевёл самолёт в горизонтальный полёт, встал в левый вираж, кружу над ипподромом, вниз поглядываю. Да что поглядываю, я глаз с разворачивающего там действа не свожу. Даже умудрился заметить мельком брошенный в мою сторону взгляд его императорского величества. Ну, это я так думаю. По крайней мере, голову вверх его величество точно задирал. Удивился количеству упавших в обморок барышень, и вот только теперь задумался, а правильно ли я поступил? Может, не нужно было настолько кардинально решать эту проблему? Проблему с привлечением внимания к нашей продукции? Ну и, само собой, к безопасности лётной работы.

Как пришла мысль о поспешности, так и ушла. Хуже точно не будет, а лучше станет наверняка. Непростые проблемы требуют не менее трудных решений. Поэтому всё я сделал правильно. Не ждать же, когда где-нибудь кто-нибудь из кабины на самом деле в азарте возьмёт да и выпадет? Так, глядишь, и Арцеулов уцелеет, и много кто ещё…

Оглянулся назад, на ещё одного пассажира. А у артиста лицо белее снега. Вот же жесть! У него же воображение сейчас на полную катушку работает! Наверняка себя на месте чучела представляет, в цветах и красках видит, как это не чучело, а именно он на поле шмякается. А ведь ему сейчас прыгать предстоит!

— Глеб Евгеньевич, перебирайтесь вперёд! — кричу Котельникову. Не слышит меня, всё вниз, на поле смотрит. Пришлось покричать ещё разок. О, услышал.

— Что? — наконец-то отзывается артист, переводит взгляд на меня.

— Вперёд перебирайтесь! — ещё и жестом показываю, что ему сделать необходимо.

— Да, да, сейчас, — отзывается компаньон и начинает суетливо копошиться. Вижу, как мелко подрагивают руки артиста, но ничего поделать не могу. Тут или отменять задуманное, или он всё-таки пересилит свой страх и сможет взять себя в руки.

Зацепляется руками и ногами за всё, что только можно, даже умудряется несколько раз мне на правое бедро ногой наступить. Молчу, понимаю, ещё и поддерживать его пытаюсь, подталкиваю на пассажирское место. Управление, правда, пришлось левой рукой перехватить, ну так для меня разницы особой нет, какой рукой за ручку держаться. Зато Глеб Евгеньевич наконец-то утвердился на правой чашке.

— Не передумали? — наклоняюсь и кричу ему в ухо. Погромче, чтобы в чувство привести.

— Что? — поворачивает бледную физиономию ко мне артист и недоумённо хлопает глазами. Тут же соображает, приходит в себя и начинает суетиться, натягивать на плечи подвесную систему парашюта. — Ни в коем случае! Сейчас всё сделаю, погодите минуточку.

Человечище!

Помогаю ему свободной рукой, поправляю лямку на левом плече, подаю ножной ремень и контролирую процесс. Мало ли, ошибётся от волнения? Сколько бы раз мы с ним не отрабатывали этот процесс, сколько бы раз не репетировали на земле покидание самолёта, но тренировка не реальность, здесь всё по-другому. И ошибкой жизнь служит. Поэтому контроль и ещё раз контроль. С проверкой.

— Всё, я готов! — разворачивается в мою сторону корпусом Глеб Евгеньевич.

Смотрю вниз, на поле. Там как раз разогнали толпу. Значит, можно прыгать. Ветер я определил, сейчас развернусь, отойду чуток подальше и встану на боевой курс. Как раз ветром парашютиста на поле и отнесёт.

— Приготовиться! — кричу. Можно и не кричать, но подстегнуть артиста не помешает. Вон как собрался и решительно из кабины полез.

— Пошёл! — сильным толчком ещё и подталкиваю его в… Будем считать, что в спину. Только ноги мелькнули.

Тут же ухожу в сторону, заваливаюсь в крен и иду по кругу, наблюдаю за летящей вниз фигуркой. Оплошает или нет. Ведь не только у него, но и у меня вся жизнь сейчас на карту поставлена.

Есть открытие! Наполнился купол! Вздохнул полной грудью. А ведь я всё это время не дышал, переживал за артиста.

Круг над полем, ещё один. Со снижением, чтобы весь процесс наблюдать. Поэтому и приземление парашютиста хорошо разглядел. Сколько не отрабатывали мы с Глебом Евгеньевичем этот момент, а вопреки моим рекомендациям не стал Котельников на бок падать, удержался на ногах. Зато грамотно погасил купол. А дальше я уже ничего не видел, снова на поле бросилась публика. Ан, нет, увидел взлетающего над толпой артиста.

Что ж, придётся ещё какое-то время покружиться над полем, пока восторги не улягутся.

А садиться на поле, как намеревался сделать после приземления парашютиста, не сел, просто не смог. Некуда было садиться. Если только на головы набежавшей публики. Вот и кружил, периодически контролируя остаток топлива в баке и прикидывал, хватит ли мне бензина, если придётся уходить на запасной аэродром.

О! Наконец-то свершилось! Кому-то из начальства, я даже догадываюсь, кому именно, пришла в голову светлая мысль отдать приказ навести на поле порядок. Вот и господа полицейские показались, организовались и потихонечку, помаленечку принялись народишко любопытный выдавливать назад, на трибуны.

Сначала на руках отнесли к трибунам Котельникова, это я отлично рассмотрел. Даже увидел, как торжественно за ним несли парашют, словно шлейф. Он ведь то ли забыл, то ли не до того ему было, но подвесную с себя не скинул.

Потом очистили поле, отогнали жадную до зрелищ публику за беговые дорожки, выставили поваленное ограждение. Можно садиться. Но не сейчас. Не забыл я взгляд императора в мою сторону. Поэтому под занавес покручусь немного, выполню показательную программу, глядишь, и отпустит государя.

Змейка, восьмёрка, почти боевой разворот с полубочкой и переводом самолёта в пикирование. Разогнал скорость, вывел из пикирования низко-низко, ниже верхушек деревьев. Каюсь, увлёкся, на зрителей сработал. Не без расчёта, конечно, но с выводом подзатянул немного. Поэтому сразу потянул ручку на себя, пошёл в резкий набор под восторженные крики довольной публики, прислушиваясь к потрескиванию лонжеронов. А может, то мне показалось, и на самом деле нигде ничего не потрескивало, просто ветер шумел в расчалках и подкосах. Выполнил горку, завалил аппарат в левый крен и отдал ручку от себя, заскользил вниз, завертелся в крутой спирали.

Дальше горизонт, площадка и заход с разворота. Коснулся земли точно напротив «Т».

Ну а то, что посадочным знаком послужило неубранное чучело, так что? Оно же так знакомо грабли в стороны раскинуло, самой маковки нет, по плечи её оторвало, нижние конечности вытянулись и вместе лежат. Кто сказал, что не «Т»? То-то.

Оставляя на поле чёрные на белом колеи, самолёт подрулил к месту стоянки и там остановился. Весело фырчавший мотор сбросил обороты, чихнул и замолчал. А мне из кабины как-то вылезать не хочется, очень уж хмурые лица у набежавших и окруживших самолёт жандармов. И Изотов куда-то запропастился. Оглянулся по сторонам, нет нигде моего ангела-хранителя. Наверное, Котельникова охраняет, от лап возбуждённых зрителей спасает. Эх, погорячился я с этой двойной демонстрацией, не нужно было этого перед царской семьёй делать. А с другой стороны, нужно. Благодаря этому присутствию здесь и прессы много, и публики благородного сословия полным-полно. Так что резонанс обеспечен. Теперь нужно правильный тон этому резонансу задать. Где тут журналисты?

Поманил мнущихся за жандармскими спинами фотографов, покивал довольным и засуетившимся репортёрам, принял горделивую позу. Защёлкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Вот и моя толика славы подоспела…

Глава 19

Понежиться в лучах славы, то есть в вспышках фотоаппаратов мне не дали. Пишущую братию быстро оттеснили в сторону, а меня подхватили под микитки и…

Преувеличиваю, само собой, не подхватили, а вежливо пригласили пройти в императорскую ложу, чтобы предстать «пред ясны очи самого». Судя по оперативности приглашения и поведению сопровождающих, «сам» явно не в духе от разыгранного нами представления. Ну и ладно, на аплодисменты и всенародное признание я не рассчитывал, мне бы дело с мёртвой точки любыми способами сдвинуть. А я разнос переживу, закалка ещё с моего времени присутствует. Да и что такое серьёзное мне по большому счёту могут предъявить? Ни-че-го!

И я пошёл к трибуне под перекрёстными взглядами толпы, в сопровождении редких аплодисментов, под разудалый свист восхищённой публики попроще, под горячими взглядами экзальтированных девиц из среднего сословия. За полицейское оцепление вышел без проблем, а вот дальше начались сложности. Эмансипация и сюда успела проникнуть в гиперболизированных масштабах. Или даже не эмансипация, а простая распущенность и падение нравов. То и дело какая-нибудь особо впечатлительная персона прорывалась через плотный коридор стражей порядка, висла у меня на шее, чмокала куда-придётся, цеплялась за одежду изо всех сил, пока её оттаскивали господа полицейские и что-то восторженное кричала. Что именно, не старался прислушиваться и понять, слишком нешуточные кипели вокруг страсти, очень уж много было подобных криков, и прислушиваться к каждому из них было просто невозможно. М-да, как-то погорячился я с «лучами славы», сидел бы лучше где-нибудь в тени и не высовывался…

В таком виде я и предстал перед их величествами, в растрёпанной одежде, которую как не поправлял, а привести в порядок всё равно не получилось, в размазанной на щеках помаде, в пудре и с растерянным выражением лица. Каюсь, последнее я специально не стал убирать, надеялся таким образом на снисхождение. Схитрил, а кто бы на моём месте поступил иначе? Просто воспользовался ситуацией к своей выгоде.

И этот приём сработал. Его величество при виде подошедшего меня скривился, словно лимон проглотил, Мария Фёдоровна вроде бы как и неуловимо, но всё-таки поморщилась и, ура, откуда-то из рукава волшебным образом выдернула кружевной платочек и протянула мне:

— Приведите себя в порядок, Николай Дмитриевич.

Тут же появилось небольшое зеркальце, и я под внимательными взглядами всех собравшихся здесь, на трибуне, принялся оттирать лицо. Ещё больше размазал, очень уж платочек не подходил для моих нужд. Лицо стало однотонно розовым, как у поросёнка на картинках. А дальше что делать? Возвращать императрице грязный? Ни в коем случае! Но и оставлять его себе тоже нельзя, не положено. И снова на помощь пришла Мария Фёдоровна:

— Оставьте себе, не мучайтесь.

Так и убрал в карман замусоленную тряпочку. Называть сейчас вот этот грязный батистовый комочек платком язык не поворачивается. Одна радость — вещь статусная. Как-никак из рук императрицы получена, гордиться можно. Отстираю, выглажу и детям или внукам своим буду потом показывать и хвастаться. А что? Ведь будут же у меня когда-нибудь свои дети?

Александр Александрович посмотрел на мои мучения, ещё сильнее, хотя куда уж больше, скривился, хмыкнул. Показалось даже в какой-то момент, что сплюнуть хотел, да воспитание не позволило. Оглянулся на дочерей, перехватил брошенный в мою сторону восхищённый взгляд Ольги, оценивающий Ксении, и хорошо заметно было, как ещё больше расстроился. Или рассердился. Покачал головой и отправил меня прочь. Со словами:

— Потом поговорим…

Я и ушёл, на ходу раздумывая, что это было и как всё это понимать. Как опалу? Или как прощение? Но и голову долго не ломал, зачем зря ломать, когда ни на что повлиять не могу. Одно насторожило, очень уж заинтересованный взгляд их высочеств, Ксении и Ольги. И насторожило сильно, заставило задёргаться, не нужно мне подобного интереса. Воистину, в небе проще…

* * *

Зима пролетела в хлопотах. Никто никуда меня не дёргал, разговор с государем состоялся, но нашего с Котельниковым афронта не касался, словно ничего и не было. А вот завода и нового производства ещё как коснулся. Империи нужны были мои самолёты практически в неограниченных количествах. Это я так говорю, поскольку прекрасно понимаю те задачи, что мне его величество нарезало. Что-то нехорошее грядёт, чую.

Нет, никаких секретов и тайн мне не раскрыли, но иначе для чего нужно именно к лету подготовить максимально возможное количество лётного состава и авиационных специалистов? И выпустить из цехов завода определённое и даже насколько возможно бо́льшее количество самолётов? Ладно бы только учебных, как изначально планировалось, так ведь нет. Государь и генштаб настолько впечатлились эффективностью моей работы на Памире, что самым буквальным образом обязали выпустить энное количество и боевых самолётов, способных нести увеличенную бомбовую нагрузку. С моей, кстати, лёгкой руки получивших новое для этого времени название бомбардировщиков. И, насколько я понял, под это дело уже был размещён государственный заказ на производство авиационных бомб. Вот так. А я подал заявку через юриста на ещё одну привилегию, на прицел.

И ещё одно, пожалуй самое важное — финансирование пошло непрерывным потоком, к моей радости. Огорчаться же своими догадками о грядущих «нехорошестях» и не подумал. Боевые действия рано или поздно всё равно будут, так лучше заранее к ним подготовиться и встретить их во всеоружии. Предлагать же что-то ещё, вроде автомата Калашникова не стал. Всё равно бы не вспомнил конструкцию во всех её подробностях, так как крайний раз держал его в руках давным-давно, ещё в школе. А стрелять так вообще ни разу не стрелял. На службе макаром пользовались, так что со стрелковым оружием пусть кто-нибудь другой разбирается.

Уж не знаю, что повлияло, выделенное финансирование или новорождённый сынок подрос, но мой отец всё чаще и чаще стал появляться на заводе. К счастью, в дела не лез, просто присутствовал и больше слушал, чем делал. Потом сообразил, что он тут просто отдыхает. Ну и ладно. А вообще в связи с этим у меня появились кое-какие мысли — потихонечку нужно всё брать в свои руки, чтобы ни от кого больше не зависеть. Деньги у меня теперь есть, а про положение в обществе и упоминать не нужно. Проконсультировался у знающих людей, с расширением производства увеличился и уставной капитал, выросло количество акций, вот я и выкупил большую их часть. Отныне я главный акционер. Правда, проделал всё тихо, афишировать не стал, и об этом пока знаю только я.

Вывозную программу для слушателей гатчинской школы проводили по ускоренной методе. Впрочем, то что она ускоренная, никто и не догадывался, и даже предположить не мог. Для нынешнего времени и эта малость была прорывом. Матчасть, аэродинамику и динамику полёта изучали по нарисованным впопыхах плакатам и схемам, зубрили написанную мной Инструкцию по лётной эксплуатации. Пришлось текст давать слушателям под запись, иначе пока никак, машинописного бюро у нас в школе, увы, пока нет. Всё обещают и обещают выделить финансирование под эту статью, но обещанного, как говорится, три года ждут. Так что пока сами пишем.

Как только перегнали в Гатчину первую учебную спарку, так сразу же и приступили к ознакомительным полётам. С обязательным простейшим пилотажем, после которого уже можно было делать первые выводы о профессиональных и не только способностях слушателей. К сожалению, вестибулярный аппарат у всех разный, поэтому кое-кого пришлось перевести на воздухоплавательное отделение. Пусть на воздушных шарах летают.

Ну и отношение ко мне сильно переменилось. Теперь господа офицеры уважительно со мной здоровались, приветствовали первыми, как и положено. Поняли, наконец-то, что авторитет у меня не дутый и подкреплён профессиональными навыками. А там к зиме и слухи в общество просочились о наших с Изотовым Памирских похождениях, так что всё один к одному и сложилось. К моей вящей пользе.

В общем, всю зиму и весну я только что и видел два места — заводские цеха и гатчинскую школу. Ну и дорогу между ними. Хотя в дороге я больше спал, поэтому про дорогу лучше не упоминать. Времени на сон кроме как поспать в авто практически не оставалось. Почему? А не было в школе инструкторов кроме меня. Ну и посчитайте нагрузку, когда курсантов много, а я один. Вот после выпуска будет легче. Кстати, уже присматривался кое к кому, появились в школе офицеры с известными мне ещё по той жизни фамилиями. Может и здесь они так же не подведут? Станут отличными пилотами и оставлю я их на инструкторской работе.

Кстати, зимой произошло примечательное во всех смыслах событие. Уж не знаю, насколько оно сыграет роль в здешней истории, но напряжённая работа в цехах, связанная со скорейшим выполнением государственного заказа, вызвала возмущение заводского профсоюза. Как потом стало известно, с подачи местного рабочего комитета. Революционеры начали потихоньку бузить, втихаря подбивать на забастовку моих работников. Те сначала, как мы чуть позже узнали, упирались, ведь заработная плата у нас хорошая, даже по сравнению с другими квалифицированными профессионалами на заводе, но в конце концов сдались. Принесли петицию от рабочих, мол, требуем работать как все, в две смены. Но, заразы, одновременно потребовали увеличить заработную плату.

Разбираться не стал, просто провёл собрание в цеху и предложил всем недовольным идти на все четыре стороны. Неумно? Может быть. Но я решил не поддаваться на шантаж, ведь очередь из желающих устроиться в наши цеха не уменьшалась, было из кого выбирать. Зато когда люди увидели, что на место уволенных тут же попросились те, кто их и подбивал бунтовать, то буза как-то сразу закончилась, уйти больше никто не ушёл, и на какое-то время, как мы с Изотовым понимали, всё затихло.

Но затихло не совсем. Наружу, за заводскую ограду ничего не просочилось, но, по слухам, комитетчикам и агитаторам сильно досталось от своих же рабочих. Семьи здесь в основном многодетные, поэтому когда навеянный агитаторами дурман схлынул и люди опомнились, то пришло осознание — можно и потерять настолько доходное место. Запросто. Вон, за воротами толпа из желающих работать каждое утро стоит, есть из кого выбирать.

Что меня больше всего обрадовало, это тот факт, что от Гапона на заводе не осталось ни слуху, ни духу. Что с ним сделали и куда он исчез, меня не интересовало, «помер Максим, да и хрен с ним».

Но умом понимал, нужно было кардинально решать этот вопрос. А кому его решать? Не мне же выходить на большую дорогу? И жандармы мышей не ловят. Не до того им сейчас. После того выступления на ипподроме в Корпусе сменилось начальство и Пантелеева убрали. А нечего потому что их величествам голову в мешке приносить. Никто же не знал, что там голова чучела находится? Вот и вышло, что вышло.

К тому же на трибуне и Ксения с Ольгой присутствовали, вот государыня и не простила генералу такого необдуманного проступка. Не та у него должность, не то вокруг окружение было.

А новое начальство затеяло перестановки в Корпусе, как оно всегда и происходит при смене руководства, поэтому даже Изотову пока было не до моих предупреждений. Ему бы самому в столице удержаться, а не отправиться в какую-нибудь Тмутаракань.

В общем-то все эти перестановки меня не касались. Охрана присутствует, даже продолжает при поездках сопровождать, что ещё нужно? А Изотов… Как по мне, так кому-кому, а ему за свою судьбину переживать не следует. Слишком уж он много знает, погряз в моих секретах по самую кокарду. Ну и кто его после такого посмеет убрать? Да он даже по делу полезен, только благодаря ему столько эффектных снимков наших боевых действий сделать получилось. Рапорты на бумаге, отзывы и рекомендации это одно, а вот такое зрительное подтверждение совсем другое. Даже меня впечатлило, когда снимки увидел. Так что никуда полковника от нас не уберут. И подтверждением тому были награды и очередное звание за памирский вояж.

А ещё внёс государю предложение собрать сирот в столице. Хватает тут пацанов, у которых отцы сложили головы на государевой службе. И не всех из них потом принимают в школы или кадетские училища.

А мне собственные кадры нужны. Вспомнил, как умные люди в подобных случаях поступали, и решил повторить их опыт. Пока здесь, в столице. Больше просто не осилить. Построить для них что-то вроде детского дома с уклоном в обучение техническим специальностям. И присматриваться к каждому во время обучения. Нам нужно заранее готовить нужных империи специалистов, абсолютно ей лояльных и преданных душой и телом. Поэтому моё предложение тут же нашло отклик, и я получил одобрение действовать.

Правда, денег на это выделено пока не было ни копейки. Землю да, под застройку нарезали, на это государь сразу дал добро. Сначала собирались выделить кусок поля рядом с заводом, прибавить ещё кусок к выделенному ранее участку, мотивируя тем, что смолоду пацанва начнёт к делу приобщаться. Да я воспротивился. Они же не утерпят, город-то рядом, соблазнов много. Ну и начнут потихоньку сбегать, а там и до происшествий недалеко. Так что от столичного варианта отказался, а вот прирезать землицу к полю в Гатчине, почему бы и нет? Пусть лучше в ангары бегают, всё больше пользы будет. Опять же практика под боком, сразу понятно станет, кому на кого учиться. И лётное поле тут же, самолёты с раннего утра и до позднего вечера летают, моторами жужжат, внимание привлекают. В общем, кругом одни плюсы от моего выбора. На том и остановились.

А всё остальное, кроме земли, как мне сказал государь, только после получения первых результатов. То есть, строить я буду за свой счёт, воспитывать тоже, набирать персонал и платить им денежное довольствие тоже буду из своего кармана. Ну и ладно, теперь, когда постоянно идут перечисления на счёт в банке, можно и заняться строительством. Тем более, ничего сверхестественного я строить не собираюсь. Одноэтажное жилое помещение, котельная, такой же учебный корпус с мастерскими и спортзалом, спортивный же городок, столовая и прачечная. Ну и обязательно жильё для преподавательского состава. Может быть, ещё что-то построим, это как архитектор подскажет. Там же и для себя местечко выделю, на скромненький такой домишко в несколько жилых комнат. Обязательно с кухней, гардеробной и туалетом в доме. Не всё же мне на заводе жить или по гостиницам и съёмным квартирам скитаться?

Есть задумка ещё стрельбище поставить и учебный полигон. Отобрать группу пацанов посмышлённее, и сделать из них личную гвардию. Назвать охраной, и, думаю, прокатит. Или ещё есть вариант — нужны же будут воздушные стрелки на наши боевые самолёты? Я уже сколько голову ломаю, чтобы вспомнить конструкцию синхронизатора для пулемёта. Крутится что-то этакое в голове, вроде бы всё понятно, а положишь перед собой лист бумаги и всё, выветривается всё из памяти. Ну да ничего, рано или поздно обязательно вспомню. Или сами изобретём. И пулемёты обязательно устанавливать будем. На боевые самолёты точно, а на учебные в школе лишь во время практических стрельб. Великого князя я уже озадачил своей просьбой поспособствовать соответствующему заказу. И болванки, имитирующие настоящие бомбы тоже заказали, нужно же будет учить лётный состав боевому применению?

Из плохого…

Теоретическое обучение слушателей, скоро начали совмещать с практическими занятиями на авиатехнике. Ну не было у нас времени на раскачку, сроки его величеством поставлены вполне определённые. Поэтому снег не снег, мороз не мороз, а летать начали. Сначала ознакомительные полёты, а потом и вывозные. Программа короткая, взлёт-посадка, проход по круг. И так до весны. Ветер? Ну какой тут ветер, если взлетать и садиться можно в любом направлении? Единственное что учитывал, так это его силу и порывы. И всё.

Потом бомбометание, для чего нужно было пройти по определённому маршруту до Лужского полигона, отработать там и вернуться обратно. Представляете, насколько я выматывался? Пока не привык к подобным нагрузкам? Ну да ничего, потом проще стало, особенно когда слушатели приступили к самостоятельным полётам. Но и тут не всё пошло гладко. Это им не с инструктором летать, который вовремя ошибки подскажет и убережёт от неправильных действий в воздухе. Не скажу что все, но кое-кто из офицеров после первого же самостоятельного вылета возомнил себя воздушными асами и, как водится, начал хорохориться. Как у нас говорили, оперился раньше времени, выросли три пера в, гм, заднице. Появились первые поломки, разбитая на взлёте или посадке техника. Больше, конечно, на посадке, но это и понятно. И без травм и переломов, к сожалению, не обошлось. К счастью, без невозвратных потерь тоже. Пока…

А разбитые самолёты или ремонтировались своими силами тут же, в ангарах Школы, где слушатели получали неоценимый опыт самостоятельного ремонта авиатехники. Ну а если самим было не справиться, то отправляли железной дорогой на завод. Удивило то, что от ремонта никто не отлынивал. Ладно бы те, кто обучался именно техническим специальностям, но это же касалось и лётного состава, преимущественно состоящего из офицеров. Мне почему-то думалось, что начнутся капризы, скандалы, мол, белая кость или голубая кровь, а тут ничего подобного. Все поголовно выходили на технические занятия как на праздник. В самом буквальном смысле. И работали, кстати, качественно. Под присмотром, конечно, умения-то маловато, но ведь старались не напортачить.

И на сам завод регулярно выезжали, знакомились с производством, участвовали в процессе изготовления тех или иных деталей, натягивали перкаль на плоскости, покрывали лаком и даже принимали участие в конечной сборке самолётов. В качестве подай-принеси, само собой. Реальной сборки доверить пока никому не доверяли. Нет должной мастеровой квалификации потому что, но опыт постепенно нарабатывался, и лётный состав уже уверенно крутил гайки и не путался, как в начале обучения, в размерах гаечных ключей.

Ну и от журналистской братии в Гатчине было не протолкнуться. Слишком много внимания было приковано к первой в истории лётной школе. Открой любую газету и обязательно найдёшь там заметку или фотографию из нашей аэродромной учебной жизни. Как подобное проделывали, не понимаю. И забор вокруг школы крепкий, и охрана круглосуточно дежурит, а ведь умудряются не только события и полёты описывать, но и аварии с поломками фотографировать.

Между делом отправили с завода в Ташкент два контейнера с новыми учебными самолётами, пусть опальный князь порадуется. Что интересно, государь на это ничего не сказал, хотя больше чем уверен, что об этой отправке ему обязательно доложили. С другой стороны бесперебойное производство наконец-то наладили и я уверен, что к началу весны потребности школы в технике мы закроем.

Что ещё? Почти ежедневный ручеёк новых желающих приобщиться к славной когорте лётчиков. Удивило, когда среди них обнаружил заявления с фамилиями Ефимова, и даже Шидловского. Ладно первый, молодёжь, ветер приключений и авантюризм в голове играет, так что даже сюда, на северо-запад с юга приехал. А этому бородатому зубру что у нас понадобилось? Всё-таки действительный статский советник, член Государственного Совета. Или ревизовать тайно будет от своего Министерства финансов, куда и на что государственные деньги уходят?

Переговорил с обеими, не удержался. Первый и впрямь газет начитался, вот воображение и разыгралось, в мечтах себя известным авиатором увидел и бросил всё, рванул в столицу. Благо и до Одессы докатились слухи об открытии в Питере лётной школы.

Михаил Владимирович же просто решил научиться летать. Как он мне завил сразу же:

— За вашими самолётами будущее, это я так же ясно вижу, как и то, что вы напротив меня сидите. И на поле боя скоро властвовать будет именно что авиация, ваши действия на Памире это убедительно доказали.

Вот те раз. Уже вообще все про мои Памирские подвиги знают…

К сожалению, не только Шидловскому, но и всем остальным желающим вынужден был пока отказать в обучении. Мест нет. Вот выпустим первый набор из школы, начнём приём желающих приобщиться к авиации, тогда и добро пожаловать.

Глава 20

Отказать-то Шидловскому отказал, но прежде чем отказывать, откровенно с ним переговорил. Вот прямо так взял и поговорил, предложил не только обучение лётному делу в недалёком и обозримом будущем, но и непосредственное участие в самом процессе подготовки лётного состава будущей Черноморской Эскадры. Воздушной. Да, понимаю отлично, что член Государственного совета не обладает абсолютной свободой личного времени, но и дело предлагается не рядовое, а как бы весьма и весьма историческое. Тем более такое, в котором очень, повторяю, очень заинтересован САМ Государь! Да ещё и в шефах у меня великий князь. Тоже не хухры-мухры. Правда, шефа этого я почти что и не вижу, но ведь от этого шефом быть он не перестаёт.

К общему знаменателю в этот раз не пришли, собеседник очень уж был ошарашен столь необычным поворотом в разговоре. Как не крути, а разговор со столь необычным предложением для обеих сторон очень неожиданный. Но почему-то имеется у меня твёрдая уверенность, что обязательно придём. Есть у меня для продолжения этого разговора неубиваемый козырь в виде Его Императорского Величества. Стоит лишь переговорить с ним или даже не с ним, а с козырем поменьше, но не менее значимым, с великим князем, да во всех цветах и красках подробно, с чувством, с толком, с расстановкой объяснить им то, что весьма скоро нам предстоит делать, и уверен, они не уговаривать Михаила Владимировича будут, а просто прикажут ему сделать то, что мне требуется.

А мне это требуется, потому что послезнание у меня имеется. И уверен я, что кроме Михаила Владимировича эту ношу никто не потянет. Все известные мне по моему времени имена и фамилии на сегодняшний момент ещё слишком молоды, а некоторые из них вообще учатся и ещё даже далеко не в университете. Даже Пётр Николаевич Нестеров ещё школяр.

Где-то в Харьковском институте, если мне не изменяет память, учится Мациевич. И сколько ему понадобится времени, чтобы подхватить заразный вирус под названием «авиация» не известно. Но жду, жду его с нетерпением. Как жду из Одессы знаменитого там разностороннего спортсмена и велосипедиста Уточкина. А вот наш Питерский студент Николай Рынин уже подцепил этот вирус и приезжал ко мне в Гатчину ещё до Ефимова с Шидловским узнавать, будет ли возможность хоть как-то приобщиться к авиации. Или поступить в какой-нибудь соответствующий клуб. А я ведь и забыл, насколько модными были тогда, тьфу ты, являются сейчас все эти клубы. Но организовывать что-то сейчас, увы, не смогу, не потяну просто. Времени не хватит. Может быть и без меня найдётся какой-нибудь энтузиаст и организует это дело. И появится в истории ещё одна доселе неизвестная фамилия первооснователя…

С Рыниным договорились встретиться по окончании им института. Ефимову отказал в обучении, но придержал, не дал домой уехать. Пообещал, что лично займусь его обучением, как только появится у меня свободное время. А пока устроил его на свой завод, пусть набирается практического опыта в самолётостроении. Думал, откажется снова надеть на себя рабочую спецовку, но Михаил меня удивил и с готовностью принял моё предложение. Тем более и проживанием я его обеспечил.

Поинтересовался я, кстати, а почему он один приехал в столицу? А как же Уточкин? Уж Сергею Исаевичу такую замечательную возможность ещё раз прославиться никак нельзя было упускать. Оказалось, широко известный не только у нас в стране, но и за её рубежами спортсмен Уточкин где-то опять соревнуется и обязательно приедет, но чуть позже.

Так что всё ещё будет, а пока нужно пользоваться теми кадрами, что есть, и на которые можно рассчитывать сейчас, а не когда-нибудь потом…

Даже довольно-таки известный у нас Сикорский тоже слишком молод и пока ничего особенного из себя не представляет. Конечно, упускать его из виду не собираюсь, как и прочих подобных ему, ведь голова у него светлая и мозги никуда не денешь, они себя обязательно проявят. А если подтолкнуть его в нужном направлении, да ещё и задать правильный вектор развития, чтобы избежать множества ошибок, то толку от будущего изобретателя и конструктора будет всяко больше. А есть ещё и Григорович с его летающими лодками, вот этого студента тоже нужно потихонечку подгребать под себя. Да, первооткрывателем он уже не будет, лодки-амфибии я и сам сделаю, и чем скорее тем лучше. Потому как Империи без них, увы, не обойтись, а вот дальше сможет поучаствовать в этом деле. Сведу его с Шидловским, и пусть работают в паре над развитием морской авиации. И Ефимов с его энтузиазмом им в помощь. Только на этот раз в Севастополе. Этот всё пробьёт, даже кирпичную стену, если вдруг делу мешать будет. А если и не справится, то как раз для этого и нужен будет Шидловский с его административным ресурсом.

Такие вот мысли и идеи сформировались у меня в голове. Планов громадьё, а основные фигуранты не в курсе дел. Смешно… Кроме Шидловского, понятно. Но и он пока взял паузу «на подумать». Пусть думает, а я потихонечку начну капать на мозги всем выше перечисленным мной высокопоставленным персонам. Капля камень точит? Вот и проверим, так ли это на самом деле. Да и сомневаюсь я, что голова государственного чиновника крепче камня. Хотя…

* * *

Среди вороха пригласительных билетов на очередные приёмы в дома столичного общества вдруг обнаружился один ничем непримечательный конверт. Обычный, почтовый. Удивил не сам конверт, а тот необычный факт, что он был абсолютно чистый. Ну, кроме написанных аккуратным почти что каллиграфическим почерком моих имени и фамилии. Без титула, звания и должности, без виньеток и завитушек, коими украшались почти все присланные мне те или иные приглашения.

Вскрыл сразу, не удержался, очень уж интересно стало, от кого бы такое простое послание могло быть. И сразу же по прочтении приказал готовить автомобиль к выезду. Впрочем, что его готовить, если это не экипаж с лошадьми? Запрягать не нужно, сел, запустился, прогрел и поехал. В смысле шофёр запустил мотор и прочее, прочее. Я-то в качестве почётного пассажира больше на заднем сиденье обретаюсь. Иной раз и хочется самому за руль сесть, но, увы, не моё это. Почему? Да скорости не те! Ползут эти самодвижущиеся повозки, а по другому я их никак назвать не могу, со скоростью пешехода.

Ладно-ладно, не совсем со скоростью пешехода, а чуть быстрее, со скоростью неторопливо цокающей копытами лошади. А это всё равно медленно и тихо, что раздражает до жути. Всё-таки я привык к другим скоростям. Салоны, обивки, комфорт, дизайн и компоновка со всем прочим ерунда, на всё это можно не обращать внимание. Но скорость! Так что я уж лучше поберегу нервную систему и подремлю на заднем сиденье, пока шофёр меня к месту назначения доставит. Ему привычней баранку крутить. Вдобавок и ездят здесь все как кому в голову придёт. Нет, какие-то правила дорожного движения уже имеются, но следовать им мало кто следует. Потому-то и дорожно-транспортные происшествия то и дело случаются. И как всегда, прав тот у кого больше прав. Или кошелёк толще…

Ехать пришлось недолго, всего-то понадобилось Неву пересечь, да чуть по набережной прокатиться. Остановились у типового для этой набережной кирпичного дома, у ближайшего к нам подъезда.

Стукнул в дверь и практически сразу же мне открыла дверь молодая девица. Горничная, потому как одеяние у неё соответствующее — фартучек и не чепчик с кружевами на голове, а небольшая аккуратная наколка.

Выслушала, сделала книксен и упорхнула докладывать господам о визитёре. Интересно. Я почему-то ожидал от девицы простого поклона, а тут книксен. Очень интересно, не в каждом приличном доме такое увидишь. А девица шустрая, каблучки уже где-то наверху процокали, дверь скрипнула, это мне хорошо слышно было. А вот сам доклад не расслышал, просто бу-бу-бу и всё. Зато вскоре меня в отцовском кабинете лично принимал Алексей Евгеньевич, старший наследник почившего не так давно Яковлева.

Лично спустился вниз, в прихожую, представился сам, и пригласил сходу в кабинет. Где на удивление сразу же перешёл к делу, огорошил неожиданным предложением — выкупить отцовскую долю в их совместном с Фрезе предприятии. И даже чаю с кофием не предложил, как водится.

Уж не знаю, то ли по молодости лет, то ли ещё почему, но скрывать плачевное состояние предлагаемого на продажу имущества наследник не стал:

— Видите ли, ваша светлость, после скоропостижной смерти батюшки заводом никто не занимался. Сам Фрезе не заинтересован в продолжении отцовского дела, у него своё виденье развития предприятия и своя собственная фабричка. Матушка пыталась взять дело в свои руки, но вы же понимаете, — Алексей доверительно склонил в мою сторону голову, оглянулся на дверь и понизил голос. — В современном обществе с женщинами никто из уважающих себя промышленников не станет иметь никаких дел. А ведь она хорошее образование получила в своё время, отцу с его расчётами неоценимую помощь в проектах оказывала. И, увы, никак!

Понятно теперь, почему книксен. Хозяйка дома прислугу под свои требования подбирает.

Кивнул ему с сочувствием. Без притворства, потому что отлично его понимаю. Женщинам и молодым людям пробиться наверх без солидной поддержки практически невозможно. Сам с подобной дискриминацией столкнулся в виду своего молодого возраста. Алексей между тем нашёл в моём лице терпеливого слушателя и беззастенчиво выплескивает накопившиеся обиды:

— Управляющий уволился, рабочие разбежались, и предприятие пришло в упадок. У семьи нет денег, чтобы самостоятельно наладить его работу и заново развернуть производство. Отчисления от батюшкиных привилегий мизерные, только нам на хлеб и хватает. Мы ведь даже вторую половину дома под наём сдавать начали и всё равно никак, — Алексей Евгеньевич помолчал секунд двадцать, махнул с решительным видом рукой и откровенно признался. — Да и не нужно оно никому из нас, это производство. Вот деньги другое дело, без них, как вы понимаете, не обойтись. Вы же, как мне подсказали, обязательно найдёте заводику применение. И дело отцовское не пропадёт.

— Если не секрет, кто вам подсказал обратиться с таким предложением именно ко мне? — внимательно смотрю на молодого человека. А сам кабинет осматриваю. Очень уж мне интересно стало. Стены патентами увешаны вместо картин, на подставках в углах комнаты узлы и модели двигателей, тут же над ними схематичные чертежи висят. И литературы, как я отсюда вижу, по технической тематике в нескольких книжных шкафах очень много.

Не спешу сходу принимать предложение. Откровенно говоря, оно мне сейчас как бы и не нужно. Да ещё с таким обременением в виде неуживчивого компаньона. Вот чуть ранее или чуть позже, тогда да, было бы замечательно, я бы и с ним справился. А сейчас собственных дел сколько, что ого-го. И государственный заказ на шее висит, времени свободного совершенно ни на что не остаётся. Да у меня потому-то и скопился ворох пригласительных, потому что ни на какие приёмы я не хожу именно по этой причине!

Слышу за закрытой дверью кабинета лёгкие шаги и шорох платьев. Один раз даже кто-то что-то сдавленно прошептал, так показалось. Подслушивают. Наверное, маман с младшей дочуркой стараются хоть как-то быть в курсе дел. Не терпится, так получается.

Выходит, заинтересованы, чтобы я это предложение принял. Значит, у семьи и впрямь нет денег. Хотя, вряд ли. Горничную я на входе видел, она у меня головной убор принимала. Из печных труб дымок шёл, значит и истопник имеется. А ещё конюшня за домом открыта была и конюх там точно копошился. Значит, не всё настолько плачевно коли прислугу держат. Или у семьи запросы слишком большие, не по нынешним средствам. Ну да это совсем не моё дело.

Все эти мысли в одно мгновение промелькнули, я даже моргнуть не успел.

— Отец и подсказал, — не замедлил с ответом молодой человек.

Да что там молодой человек, он ведь практически одного со мной возраста, возможно чуть старше даже. Но, ненамного, как мне кажется.

— Незадолго до своей кончины у нас с отцом был серьёзный разговор по этому вопросу. Он и предложил в случае нехватки денег в семье предложить именно вам приобрести завод в собственность, — продолжил объяснять Алексей Евгеньевич. — Знал, что никто из нас подобную ношу не вытянет. Он ведь дом из-под залога только-только перед смертью окончательно выкупил. Как чувствовал…

— Почему именно мне? — подобрался и насторожился я.

— Потому что вы такой же патриот, как и он, и делаете всё для величия России. Его партнёр, господин Фрезе этим точно не станет заниматься, — пожал плечами юноша. — Это были его заключительные слова в том разговоре. А мы просто исполняем его последнюю волю. Вот и всё…

Про нехватку денег молодой человек на этот раз промолчал. Но это и так было понятно по скромной обстановке в прихожей, по протёртому коврику у нас под ногами, по растрескавшимся дверям, по облупившейся краске на окне. Ну и по другим признакам, не менее красноречивым и понятным. И не стал признаваться в собственной несостоятельности. Впрочем, он уже в этом признался, когда отказался продолжать отцовское дело. Но это его дело и дело семьи и не мне их судить.

А нужно ли всё это мне? Промолчу про отцовское наследие, когда оно ещё будет и будет ли вообще. У меня есть своя земля и уже собственные цеха на Путиловском заводе, да плюс выделенные площади в Гатчине. Имеется Школа с курсантами и почти что налаженный учебный процесс. И всё это требует очень много времени, потому как везде приходится крутиться самому. Ну нет у меня подходящих надёжных людей, нет! Некому управление доверить, а про преподавание я вообще молчу. Есть надежда, что после первого выпуска появится возможность подобрать подходящие мне кадры, но когда это ещё будет? Даже отец и тот после рождения сына практически перестал интересоваться общими нашими делами. Понимаю, что временно, но мне-то от этого не легче.

А тут практически заброшка. Да ещё и где-то у чёрта на куличках, где-то за Комендантским полем, за ипподромом. Эх, знал бы тогда про такое будущее предложение, обязательно пролетел бы над этими местами, посмотрел бы сверху, что там за заводик такой.

Как-то так. Гложут сомнения, забот полон рот и без этого нового обременения, но и упускать подобную возможность никак нельзя! И ведь как удивительно! Только что жаловался на тихоходность современных автомобилей, на их убожество и вот она, реальная возможность всё изменить в лучшую сторону. Как будто кто-то ко мне сверху внимательно прислушивается и присматривается. Придётся ехать и лично смотреть. Одна проблема — Фрезе…

Завод я приобрёл. Не сразу, конечно, взял время на размышление. И потом, чуть позже, когда озвучил своё положительное решение, в благотворительность не стал играть. Сначала провели аудит, подсчитали остаточную стоимость предприятия, посмотрели и проверили находящееся на заводе оборудование, оценили землю и находящиеся на них вспомогательные постройки. Переговорил и с оставшимся компаньоном. Нет, угрожать не угрожал, но авторитетом покровителей надавил, плюсом ещё и плачевные итоги аудита показал. Поторговались и определились с ценой к обоюдному согласию. Лишнее платить ни ему, ни семье Яковлева не хотел. С первым понятно, а вторые…

Не заслужили они того, как по мне. Никак нельзя было бросать наследникам отцовское дело. Да и не требовали наследники от меня лишку. Лишь бы исполнить последнюю волю батюшки, лишь бы сбыть с рук эту непростую ношу. Но и я не наглел, не воспользовался завещанием изобретателя к своей выгоде и не стал выжимать последнее, предпочёл рассчитаться честно. Во сколько оценили, столько и отдал.

Да, ещё одно. Только после устных соглашений подписали соответствующие документы. Зачем мне это нужно? Потому что пусть будет что-то своё. Не акционерное, на паевое или долевое участие, не дареное, которое можно дать, а можно точно так же и отобрать, а именно что своё. Без компаньонов, где лишь я один буду реальным собственником. И производить начну то же самое, что и выпускалось на этом чахоточном предприятии, называть это убожество заводиком язык не поворачивается, автомобили. Продолжу, так сказать, дело начинателя. Я ведь тоже патриот своей страны.

Но автомобили, конечно, буду делать другие, свои. Пора Российской Империи не только в авиации выходить на первое место в мире, но и в автомобилестроении. Ну и что, что впереди пока господа Даймлеры, да всякие там Бенцы с Фордами, зато у меня есть то, чего нет у них — знания. И трудился я до поступления в военное училище на заводе, профессии соответствующие имею и владею ими на должном уровне. А ещё есть послезнание. Поэтому и работать мы, в отличие от всех других, будем без ошибок…

Кстати, а что это я говорю, что у меня, якобы, кадров нет? Да ведь у меня есть Луцкой. Луцкой! Знаю, что инженер бредит авиацией, но, думаю, сумею его заинтересовать новым своим делом. Особенно если предложу переплюнуть его бывшего работодателя, господина Даймлера. И заткнуть рот недоброжелателям здесь, у нас, в России. Не просто же так он в своё время отсюда за границу перебрался…

Так и сделаю. Мотор у нас уже есть, коробка передач тоже присутствует, сцепление какое-никакое я делал. Нарисую, сделают ещё. Тому, кто в своё время Жигуль и полстапервый Газон своими руками до болтика разбирал, ну и собирал, конечно же, начертить нечто подобное раз плюнуть. Ну не раз, скажем, но два уж точно. Под это дело придётся из старого хозяйского своё собственное конструкторское бюро формировать, толковых мастеровых набирать, обучать их под… Под новый станочный парк! Да, ту старую рухлядь, пусть её и называют сейчас современной, которая сейчас в обветшалых цехах с протекающей местами крышей находится, пора менять. Выпишем новое оборудование, заодно и цеха перестроим. А то уже и окна кое-где разбиты, и керосиновые лампы, что помещения в сумерках освещали, тоже почти все уворованы. Или проданы, кто их знает…

А с батей говорить всё-таки придётся. Есть у меня желание окончательно забрать под свою руку кузнеца Прокопыча с сыном Митькой и плотника Емельяна Федотыча. Пусть перевозят семьи свои из поместья в столицу.

Думаю, здесь им дело поинтереснее покажется, опять же детям учёба и должные перспективы при устройстве на работу, жёнам новая работа в пошивочном цеху. Не всё же домашними делами заниматься? Впрочем, то уже не моё дело. Главное, я предложил, а принимать или отказываться — пусть мастера сами думу думают.

В общем, планов у меня громадьё, осталось Луцкого уговорить и денег на перестройку заводика раздобыть в должном количестве. Как-то не готов я оказался к настолько значительным расходам. И деньги вроде бы как имеются неплохие, а всё равно мало, не хватает. Если напрягусь, то выкручусь, конечно, но с полгодика вынужден буду на подножном корме в самом буквальном смысле сидеть.

А с другой стороны, почему бы не воспользоваться заводской столовой? И общепитом в Гатчине? В конечном итоге именно от наполнения моего желудка напрямую зависит благосостояние Империи! И это не совсем шутка…

Глава 21

Мой переход на так сказать, «подножный корм» остался незамеченным для семьи. По крайней мере, мне так кажется. Если в первое время после моего возвращения в столицу отец ещё появлялся на заводе и довольно-таки частенько, то в последнее время я его там практически не видел. Так что зря я радовался в те первые месяцы возвращения, зря. Похоже, просто накатившая в то время из-за свалившихся на меня наград и преференций эйфория не позволила критическим взглядом оценивать кое-какие вещи. Особенно тогда, когда они касаются моей семьи. А я этих людей уже давно считаю семьёй не по записям в церковных книгах, а по велению души и сердца. Возможно, зря, но тут только время покажет. Может быть, именно поэтому я и затеял авантюру с автомобильным предприятием Яковлева? Может быть.

Но, скорее, тут дело в другом. Какими бы ни были они, эти самые семейные отношения, но я чётко понимаю, что с такой мачехой мне вряд ли стоит рассчитывать на достойное наследство когда-нибудь потом и на существенную поддержку сейчас. Она моложе отца и уж точно его переживёт, а уж ночью всегда накукует в свою пользу и в пользу своих детей. Так что всё я правильно делаю. И по этой же причине ни за что не полезу в семейную кубышку, не обращусь за помощью, а предпочту напрячься, но обойтись своими силами?

Для чего? Чтобы повода для упрёков в будущем не давать, чтобы «хвосты» обрубить. Для обретения полной самостоятельности, и не только финансовой, но и…

Какой? Пока и сам не могу этого сформулировать. Просто знаю, что нужно сделать именно так. Завод пусть будет. И тут не только в доходах дело, хотя и без них никуда и даже затеваться в обратном случае не нужно, а в престиже. Уж я-то точно знаю, что ещё сам государь на моих автомобилях ездить станет!

Время, время… Вот и с Луцким всё вышло так, как и задумывалось. Заинтересовал, заговорил, перспективами увлёк, но пришлось всё-таки пойти и на кое-какие уступки…

— Помнится, Николай Дмитриевич, мы с вами не так давно уже имели определённые договорённости касательно моего ближайшего будущего? — озабоченно хмурится Борис Григорьевич и тянется за платком. Разговор напряжённый, тема слишком серьёзная, чтобы отнестись к ней «спустя рукава». Волнуется инженер. Понимаю.

— Не отрицаю, — улыбаюсь спокойной благожелательной улыбкой. — И не отказываюсь от наших с вами предварительных договорённостей. Но время неумолимо идёт вперёд, и жизнь меняется ежесекундно. Верю, что в нашем с вами случае она будет меняться только в лучшую сторону. Просто сегодня я хочу предложить вам значительно больше.

— Мне бы вашу уверенность, — мнёт в руках платок Луцкий. Смотрит на него, словно не понимает, с какой-такой целью эта штука в его руках оказалась и нервным движением пихает непонадобившуюся тряпицу обратно в карман. За нервозностью прячет явную заинтересованность. Успеваю заметить, как у моего собеседника глаза азартом полыхнули.

— Обещаю, как только я расскажу вам всё о нашем будущем совместном деле, такая уверенность и у вас появится, — позволяю себе мимолётную улыбку. Вижу, что она на инженера самым успокаивающим образом действует. Вкупе с моим спокойствием, конечно.

В общем, не скажу что быстро, но дело двинулось. Ещё и подстроил встречу Луцкого с Ефимовым и Рыниным, пришлось и здесь пойти на встречу моему директору. Какому? Так Луцкому же!

Тянуть не стал, первым делом и первым же приказом назначил его на эту высокую должность. Пусть потешит самолюбие. Человеку приятно, сразу всем бывшим недругам рты позатыкал. Ну, не позатыкал, а как бы наоборот вышло, зато недруги моментально превратились в завистников. Что хуже, право слово, не знаю, время покажет. А оно несётся неумолимо, даже листки календаря перекидывать не успеваю.

Директор директором, но владетель предприятия один и это я. Прикинули с ним, что нужно в первую очередь, что во вторую, перспективы набросали на ближайшую пятилетку. Тут больше я постарался, ввергнув моего новоиспечённого директора в состояние лёгкого шока…

— Но, позвольте, Николай Дмитриевич, — растерянно посмотрел на меня Луцкий. — То… То есть, те цели, что вы наметили… Не находите, что всё это слишком уж грандиозно? Неужели и вы где-то умудрились подцепить эту новомодную в Европе заразу?

— Какую? — не отвёл прямого взгляда от лица Бориса Григорьевича.

— Наверное, уже прочитали «Машину времени» Уэлса? И уж точно являетесь поклонником творчества Жюля Верна? Увлекаетесь фантастикой?

Признаться, мне на мгновение даже как-то не по себе стало от первого вопроса. Это на что он намекает? А потом опомнился, выдохнул:

— Увлекаюсь, вы правы, Борис Григорьевич. Иначе не было бы у меня всего того, что уже имеется, — произнёс с намёком на свои награды и дела. И подосадовал на себя, что это я сам не сообразил этих писателей-фантастов в качестве примера для всех своих дел придумать?

— Тут вы правы. Лестно иметь в столь молодом возрасте такие великие заслуги, — не стал финтить Луцкий, честь ему и хвала за прямоту. Ещё и демонстративно так, не скрывая удивления, глянул сначала на ордена, потом на офицерские погоны.

— Кстати, как вы посмотрите на то, чтобы хотя бы на первое время принять к себе в качестве помощника вдову бывшего владельца предприятия? — выдвигаю предложение.

— Зачем? — удивляется Борис Григорьевич и тут же спохватывается, со значением качает головой. — Впрочем, объяснять ничего не нужно. Понимаю, дело молодое, у каждого из нас свои предпочтения и вкусы…

— Что? — приходит моя пора удивляться. — В каком смысле?

Потом и до меня доходит. И я вспыхиваю, нельзя это так оставлять. Вспыхиваю, но в глубине души отлично себя контролирую. И гнев мой больше напоказ, для инженера он предназначен, чтобы запомнил, чтобы на будущее думал, где и что можно говорить:

— Милостивый государь… — привстаю в кресле, рука как бы сама собой тянется к рукояти клинка. — Что вы себе позволяете⁈

— Но, позвольте, тогда я абсолютно ничего не понимаю, — вслед за мной привстаёт Луцкий и не отрывает глаз от моей правой руки.

— Объяснитесь, сударь, — выпрямляюсь и смотрю на инженера сверху вниз. За моей спиной сейчас находится толпа моих предков, я прямо чувствую их возмущение.

— Заранее прошу меня простить за сказанное, но единственное что приходит в голову после вашего столь необычного предложения, это… — Борис Григорьевич спотыкается на слове, никак не может подобрать нужное слово. Нет, он не испуган, это хорошо заметно, но сильно озадачен и растерян.

— Смелее, — подбадриваю собеседника. — Что же вы остановились?

— У нас обычно в подобных случаях женщин берут на работу лишь в одном случае, — осторожно подбирает каждое слово Луцкий. — Ну, понимаете, в каком именно?

— Нет, не понимаю и не желаю понимать! — решительно рублю ему прямо в лицо. Тут же вижу, как самым буквальным образом инженер озадачивается. — Что вы имеете в виду?

— Тогда объясните, с какой именно целью вы предлагаете мне её взять на работу? — выкручивается Борис Григорьевич.

— По моим сведениям, именно Софья Петровна взяла на себя практически всю канцелярскую работу. Именно она благодаря своему университетскому образованию помогала мужу вести на предприятии не только бухгалтерию, но и занималась техническими расчётами, и даже патентными делами. Так что я с полным основанием полагаю, что помощь этого высококлассного специалиста хотя бы на первых этапах нашей с вами работы будет просто неоценимой. И если все эти мои сведения хотя бы наполовину окажутся правдой, то я бы вообще предложил взять эту женщину на постоянную работу. Поверьте, она в курсе всех дел на предприятии, вела дела с поставщиками и занималась снабжением. Насколько проще нам с вами в таком случае было бы начинать работу? А работники? Она же сможет охарактеризовать каждого из них. И это ещё не всё, она ведь наравне с мужем принимала участие в реализации производимого предприятием товара!

Посмотрел на внимательно внимающего моим словам Бориса Григорьевича и заключил:

— Опять же семья у них испытывает сейчас некоторые финансовые затруднения, так что поддержать вдову в эту тяжёлую пору будет богоугодным делом. Покойный Евгений Александрович всё же, как-никак, был нам с вами соратником.

— Затруднения? — удивился Луцкий. — После продажи заводика?

— Надолго тех денег не хватит, — отмахнулся. — Долги, понимаете ли, насколько мне известно. Им ещё повезло, что глава семьи успел перед смертью закладную за дом выкупить, а то бы…

— Я вас понял, — успокоился Борис Григорьевич. — Хорошо, я подумаю над вашим предложением. И прошу прощения за мои предположения. Понимаете ли, время сейчас такое, что…

Инженер развёл руки в стороны и скривился.

— Хорошо, принято, — успокоился и сел обратно в кресло. Можно считать, что ещё один урок воспитания в этом мире прошёл успешно.

Забегая немного вперёд, скажу — он всё-таки нашёл в себе мужество сначала под благовидным предлогом ознакомления с делами пригласить Софью Петровну на завод, а потом и заинтересовать женщину предстоящей работой. Всё-таки у нас многое будет построено совсем иначе. И не пожалел впоследствии о своём решении. И даже спустя какое-то время признался мне, что доволен тем фактом, когда принял моё предложение. Хотя до последнего времени и искал в нём второе дно…

Что-то я отвлёкся. Так вот, о Рынине с Ефимовым. В общем, познакомил Луцкого с этими двумя господами с целью исполнения собственноручных обещаний. Что одному, что двум другим обещал же обучение в Гатчине? Обещал. Вот и пришла пора выполнять свои обещания. Правда, с Рыниным пришлось несколько опередить события, ему ещё институт заканчивать в этом году, но дело того, думаю, стоит. Энтузиазма в нём на всех троих хватит и ещё останется. Впрочем, тут все ещё те энтузиасты, не успеваю по рукам шлёпать в переносном смысле, когда к практическим занятиям на технике переходим.

Кто жаловался на категорическую нехватку сторонников? Я? Я. Вот и начну потихоньку формировать свою когорту преданных или обязанных мне людей. Ещё скоро Уточкин подъедет. Но с ним всё очень и очень неопределённо. Человек это своеобразный, уже фортуной и популярностью избалованный, поэтому рассчитывать в его случае на какую-то преданность маловероятно. На благодарность искреннюю может быть, да и то лишь в первое время. А дальше всё позабудется и понесётся лихой авиатор по югу России в поисках лихих авантюр и приобретении заслуженной славы.

Что ещё? Да главное же! Первым делом собрали в кабинете начальника Школы Александра Матвеевича Кованько преподавательский состав и обсудили стоимость платных курсов для штатских. Споров долгих не было, как-то сразу пришли к логичному выводу — в расчётах отталкиваться от максимальных расценок на обучение в столичной офицерской воздухоплавательной школы. Заодно выработали общий подход к обучению подобных курсантов. Минимальная сумма начинается от восьмиста рублей.

— Помилуйте, господа, — сходу взял «быка за рога» Кованько. — У меня в прежней Школе воздухоплавателей минимальное обучение начиналось с пятиста рублей! Но их же и сравнивать нельзя, ту Школу с этой. Здесь у нас совсем другая техника, подобно которой не только в России, но и в Европе нет. Оборудование и подготовка обучающихся более сложная, так что предлагаю утвердить начальную сумму восьмиста рублями. И рассматривать в сторону увеличения, если кому-то из слушателей понадобится более серьёзная подготовка.

Полковник первым делом на меня посмотрел, не стану ли я выдвигать какие-то свои предложения. А меня пока всё устраивает. Помолчал мгновение, не дождался от меня уточнений и возражений и продолжил говорить:

— А она обязательно потребуется. Господа, я в самом ближайшем времени представлю вам новый учебный план, в котором будут подробно расписаны не только ваши новые обязанности, но и новые предметы, которые именно вы станете преподавать слушателям нашей Школы. Его величество настоятельно требует, чтобы первый выпуск нашей Школы был подготовлен в полном соответствии с этим планом. Большего я, к моему великому сожалению, вам сказать не могу. Но вы люди бывалые, офицеры опытные и можете само сделать правильные выводы.

Обсуждение не затянулось, с предложением начальника все подчинённые тут же согласились. Всё правильно. Ведь на самом деле всё верно, почти всё от самого курсанта и его желаний зависит. Захочет получить больше знаний и налёта, пусть раскошеливается. Сюда входит не только само обучение, но и проживание с питанием и канцелярские принадлежности. На чём-то нужно будет слушателям лекции записывать? Вот и включили сюда тетради и карандаши.

А ещё рабочая одежда. Пользуясь случаем, заодно предложил шить дешёвые комбинезоны и включать в общую стоимость обучения затраты на ткань, фурнитуру и сам пошив. Все согласились. Полагаю, по большей причине из-за того, что почти всем по душе пришлась лично моя лётная форма. Косились, бурчали за спиной, это было. Но больше из зависти. Так что пора, пора вводить новую форму. Не дело в галифе и сапогах в лёгкий самолёт лезть. Тут же форсят многие, подковки на каблуки набивают, легко можно тканевую обшивку попортить. До дыр.

А ещё среди личного состава слушателей кого только нет. Тут и офицеры воздухоплавательного парка в синих мундирах, и артиллеристы из Варшавской губернии, и даже морская форма то и дело в толпе мелькает. Читаешь лекцию в классе, и от разнообразия цветов в глазах рябит. Нет, пора приводить всю эту анархию к порядку, к единообразию. Был ведь у меня по этому поводу разговор с Его высочеством, был, да забылся. Значит, пришло время напомнить.

И понятно, кого именно напомнить обязали. Меня, конечно же, по понятным причинам. Опять придётся выслушивать жалобы на нехватку средств, на малое финансирование, на жадность господ из ГАУ. А ведь снабжают нас очень хорошо, почти все заявки выполняют быстро и без проволочек. Наверное, Александр Михайлович всё не может забыть свою неудачу с кораблями? Да, возможно, случайно подслушал ещё весной разговор между Александром Александровичем и Марией Фёдоровной как раз на эту тему, потому-то и знаю, что говорю. Но, не вслух. Нечего про такое вслух болтать. Да и вообще лучше не болтать…

Форма, форма… Мелочь? Ерунда? Как бы не так! С подобных мелочей и начинает выковываться стальной армейский, да и не только армейский, порядок…

Дальше обсуждение как-то быстро сошло на нет, и наш начальник решил подвести черту в этом совещании:

— Так что? Вопросов по начальной сумме нет и озвученным господином поручиком предложений нет? Я так и думал. Господа, решения приняты, собрание считаю законченным, и предлагаю разойтись. Завтра у нас с вами слишком трудный день…

И ещё одно. Скоро весна, парк авиатехники в школе практически заполнен, а вот бомб нет. А ведь я помню, как уверял меня его императорское величество, что их уже заказали на заводе. И как-то утратил я контроль за этим заказом, слишком много всего разного навалилось. Всё «в трудах и заботах, аки пчела».

Ну и уж коли я стану разговаривать с его высочеством, то запрошу-ка аудиенцию у Марии Фёдоровны. Точно не знаю, сроков и времени тоже не припомню, но вроде бы как она взяла под личный патронаж производство пулемётов «Мадсена» в Коврове перед революцией. Но это там, у нас было, а как здесь? Повторилось оно или нет? Или сначала узнать, владеют ли датчане нужным мне заводиком или нет? И если нет, то осторожно подтолкнуть императрицу к принятию нужного нам всем решения? Пусть как и там везут сюда оборудование, поставляют комплектующие и обучают технических специалистов. Это побыстрее будет, чем своё производство с «нуля» начинать.

И ещё одно. В ГАУ я видел Фёдорова. Должность он занимает не то чтобы большую, но если это ТОТ Фёдоров, конструктор и изобретатель в недалёком будущем русского автоматического оружия, то…

Тут подумать нужно, чтобы горячку не пороть. А ведь есть, насколько я помню, ещё и Мосин с Дегтярёвым. С первым-то всё понятно, а со вторым? Эх, как бы мне разорваться на несколько Николаев Дмитриевичей, чтобы везде успеть? А ведь заманчиво, очень заманчиво. Это ж какие перспективы открываются…

И что? Ещё и сюда влезать? А нужно ли? Автопредприятия мне не хватает и всех связанных с ним хлопот? Купить-то я его купил, а перестраивать согласно моим задумкам на что буду? А оборудование закупать, материалы и комплектующие? А зарплату рабочим и специалистам с чего выплачивать? И какой ещё завод в Коврове может быть в подобных условиях?

Правильно, никакой!

Сказал я и усмехнулся. Мне порой кажется, что не я по жизни иду, а жизнь меня за руку ведёт. По какой-то своей дороге. А я и не сопротивляюсь особо, ведь никуда, ни в какие трясуны она меня ещё не заводила и пока всё делается мне на благо. Мне и Российской Империи. А это главное. Так что нужно при случае влезать, обязательно нужно…

Как-то вечером после занятий сижу в гатчинской школьной столовой и уплетаю за обе щеки поздний ужин. Школьная столовая это не общеобразовательная, а наша, авиационная Школа, чтобы не запутались. И тут вестовой прибегает, из унтер-офицерского технического состава. Подбегает, не доходя до столика переходит на строевой, хорошо ещё что руку к фуражке не прикладывает, потому как на входе её снял и в левой руке её тискает.

Тут-то я его и приземлил, остановил волевым взмахом руки, поманил к себе:

— Не шуми. Видишь, офицеры после напряжённого трудового дня отдыхают. Поэтому присаживайся вот сюда, я разрешаю, и докладывай потихоньку, что случилось?

— Ваше благородие, вас его благородие полковник Кованько к себе требует! — унтер наклонился над столом и тихо добавил. — Говорит, срочно.

— Сейчас буду. Можешь идти, — отпустил унтера. Проследил взглядом, чтобы столовую успешно покинул, а то мало ли кто из офицеров привяжется? Вроде бы как подобных отношений пока удавалось избегать, с моей подачи велась среди слушателей школы определённая работа в этом направлении, но и в офицерскую столовую младший состав тоже раньше не захаживал.

Тянуть не стал, но и не торопился особо. Война на пороге не ожидается, а всё остальное подождёт, пока я второй бифштекс доедаю…

— А вы не торопились, ваша светлость, — с укором констатирует Кованько, стоит мне только отворить двери в кабинет начальника Школы.

— Что случилось? — пропускаю мимо ушей несправедливый укор, ведь на самом деле я так спешил, так спешил, что даже чай не допил. — Пожар?

— Ну какой пожар, — вздыхает Александр Матвеевич и проводит пальцами по задранным вверх кончикам роскошных и пышных усов. — Избави Господь от подобной напасти. Извольте присесть, поручик.

Пока прохожу к столу, пока сажусь, успеваю осмотреть кабинет. Никто посторонний не прячется в затенённых углах, выходит, ошибся я в своём предположении, и никому до меня нет дела? И не угадываю, ошибаюсь, и следующие слова полковника прямо о том говорят.

— У нас тут весьма необычный гость по вашу душу образовался, — поясняет Кованько причину вызова.

— И где же он? — не выдерживаю и перебиваю начальника. Понимаю, что не гоже нарушать этикет и Устав, но сама ситуация просто заставляет поступить именно так. Демонстративно оглядываю просторный кабинет, задерживаю взгляд на задёрнутых тяжёлых шторах окна.

— Нет, его там нет, — правильно понимает меня полковник. — Он вышел.

— Как это вышел? — неподдельно удивляюсь. — Был, да весь вышел?

— А вот так! — мгновенная вспышка раздражения быстро появляется и тут же исчезает. И лицо Александра Матвеевича вновь напоминает алебастровую маску. — Слишком долго вы ко мне добирались, Николай Дмитриевич. Вот посетитель наш и не вытерпел, побежал лично вас из столовой выдёргивать. Уж простите великодушно, но не удержался я под его напором. Рассказал сгоряча про вашу общеизвестную любовь к бифштексам.

— Рассказали и рассказали, секрета в том никакого нет. И не к бифштексам, хотя они у нас в столовой очень хороши, а к любой еде. Нормальной, имею в виду. Настрадался на подножном корму в Памирских горах, понимаете ли, до сих пор отъесться не могу. А то, что долго или не долго, то, главное, я уже здесь. А гостя нашего в кабинете нет, — не обращаю внимания на гнев командира и уточняю. Нужно же понять, наконец, что за фрукт такой самовольный у нас объявился, который начальника школы, целого заслуженного полковника ни во что не ставит. И, кажется, я догадываюсь, кто это может быть. Наверняка великий князь своевольничает. — Его высочество приехал?

— Кто? При чём тут его высочество? — удивляется Кованько. — Много чести будет, если за вами сам великий князь в качестве вестового бегать будет. Нет, вы ошиблись. Это…

— Это я пожелал вас видеть, — с этими словами в кабинет без стука входит крепкий и плотный господин.

Энергичным шагом проходит к столу, на ходу ловким движением руки снимает с головы шляпу и тут же, не задерживаясь перед вешалкой ни на мгновение, удивительным образом пристраивает её на крючок. Останавливается передо мной и внимательно рассматривает с ног до головы.

Сижу спокойно, меня такое пристальное внимание не задевает. Привык за последнее время, понимаете ли. И обидного в нём пока нет. Так что пусть рассматривает. Ещё и грудь с орденами слегка вперёд выдвинул, для удобства рассматривающего. Похоже, моё движение не осталось незамеченным и явно пришлось по душе господину, потому что он вдруг весело рассмеялся.

— Господин полковник, Александр Матвеевич, убедительно прошу вас оказать милость и представить меня наконец-то столь замечательному во всех смыслах молодому человеку.

— Извольте, — поднимается на ноги Кованько. Следом за ним подрываюсь с кресла я, и чуть позже легко подскакивает и наш непонятный визитёр. — Николай Дмитриевич, позвольте представить вам нашего дорого гостя, человека столь замечательных качеств, что по сравнению с ним…

Выслушиваю всю эту чепуху с непроницаемым выражением лица. Куда это нашего полковника понесло?

А господин вдруг весело рассмеялся, заставил полковника прервать своё словословие и представился сам:

— Русский промышленник Второв, Николай Александрович…

И учтивым наклоном головы приветствует меня. Приходится соответствовать, кланяться соответствующим образом и представляться самому. Ну и что, что меня господин Второв уже знает? Этикет, положено так. Возвращаемся на свои места, и я весь внимание, жду объяснений.

— Не стану ходить вокруг да около и наводить тень на плетень пустыми разговорами. У меня мало времени, я в столице надолго не задержусь, и у вас, насколько я понимаю, весьма напряжённый рабочий график, — удивляет меня сходу, с первых своих слов Николай Александрович. — Поэтому сразу приступлю к делу. Надеюсь, моё имя вам знакомо, ваша светлость?

Слышал кое-что мимолётное, но не вникал, в чём и признаюсь собеседнику. Чем немало удивляю не только его самого, но и Кованько. У полковника даже усы встопорщились.

— Но, позвольте, неужели вы ничего не слышали, да что слышали, неужели не читали о моих московских приёмах? — Второв откидывается в кресле и с любопытством ожидает моего ответа.

Впрочем, по моему равнодушному виду тут же понимает, что и здесь пусто.

— Да-а, уели, — хмыкает и обращается к начальнику школы. — Вот так пыжишься, норовишь всему свету пыль в глаза пустить, слывёшь меценатом и богатейшим человеком Империи. От поклонников и прожектёров отбоя нет, и вдруг сталкиваешься с человеком, которому я со всеми своими связями и деньгами неинтересен. Даже несколько обидно за себя стало.

— Николай Дмитриевич в столице недавно, — пытается оправдать моё незнание Кованько, заступается перед промышленником за подчинённого. — Приёмов и раутов, насколько я знаю, принципиально не посещает, прессу и журналистов недолюбливает и это ещё мягко сказано. Зато в своём деле ему равных нет, это по наградам и чинам видно.

— Да, про вашу великолепную стремительную карьеру у нас в патриархальной провинциальной Москве столько разнообразных слухов ходит, что ого-го, — кивает Второв, соглашается с Кованько. — Ну да ладно, посмеялись и забыли. Представлюсь ещё раз. Второв, Николай Александрович, русский промышленник. Газеты называют меня русским Ротшильдом и они не ошибаются. Здесь же я по одной причине. До меня дошли слухи о приобретении вами, Николай Дмитриевич, захиревшего предприятия Яковлева. Так ли это?

Второв изучающим взглядом внимательно смотрит на меня, ловит мою реакцию. А я спокоен, потому что ничего особенного в услышанном не вижу. Одно только непонятно, о чём я тут же и спрашиваю:

— Так, — скрывать сей факт не вижу смысла. — И что? Кстати, не скажете, откуда у вас такие сведения? Насколько я знаю, об этом факте нигде не упоминалось.

— Конечно же, скажу, — откидывается на спинку кресла довольный промышленник. — Вы давно привлекли к себе моё пристальное внимание. Ваши самолёты, я правильно их называю?

— Так точно, — подтверждаю.

— Благодарю. Так вот, ваши самолёты произвели неизгладимое впечатление не только на меня, но и на всех людей моего склада ума и характера. Будьте уверены, я только первая ласточка. Скоро к вам начнут подбивать клинья господа из Европы, начнут заманивать разными вкусными благами и огромными деньгами. Не приходили они ещё?

— Нет, не приходили, — начинаю хмуриться. Надоело, право слово. Предлагал поскорее перейти к делу а пока воду льёт.

— Значит, придут, — кивает Второв. — Ну а если кто-то привлекает моё внимание, то я предпочитаю знать об этом человеке всё, что только можно узнать. Не обижайтесь, Николай Дмитриевич, но я навёл о вас и ваших делах подробнейшие справки.

— Пока обижаться не на что, — хмыкаю. — Это нормальный подход для деловых людей.

— Вы и это понимаете? — удивляется Николай Александрович. — Впрочем, так и должно быть. Но, к делу. Собранные моими людьми о вас сведения полностью подтвердили мои предположения. Узнал я о поданных вами привилегиях. Признаться, их количество может впечатлить кого угодно. Жалею, что вы не обратились ко мне раньше, и вместо меня пошли к господину Путилову.

— От меня здесь мало что зависело, — хмыкаю ещё раз.

— Да? — внимательный взгляд промышленника упирается в моё лицо. — Его величество уверял меня в обратном. Но, пусть его. Что уж теперь-то. А вот с предприятием Яковлева я не желаю упустить свой шанс.

— Позвольте, что вы не желаете упускать? — перебиваю Второва. — Предприятие уже куплено и никому отдавать его я не собираюсь.

— И не нужно, — отмахивается Николай Александрович. — Я предлагаю вам деньги и свои связи. А вы включите меня в число основных акционеров вашего нового предприятия.

— Что? — теперь уже приходит мой черёд удивляться.

— Да, вы не ослышались. Я желаю войти в число основных акционеров вашего нового предприятия деньгами и связями. Вы согласны?

— Господа, — тут в разговор вклинивается Кованько. — С вашего разрешения я оставлю вас в кабинете. У меня есть ещё кое-какие неотложные дела на территории Школы.

— Да-да, пожалуйста, — подхватывается на ноги Второв и провожает полковника к выходу. — Вы уж извините меня за вторжение, Александр Матвеевич. Я в долгу не останусь, вы же меня знаете.

— Какие пустяки, — закрывает за собой двери Кованько. И уже из коридора доносятся еле различимые слова. — Знаю. Разберёмся.

— Продолжим, Николай Дмитриевич? — возвращается на своё место Второв. Энергично потирает руки и вдруг предлагает. — Или переместимся куда-нибудь в более приятное для вас место? Ресторан, может быть?

— Никуда не нужно перемещаться, — отказываюсь от приглашения.

— Ну так я и думал, — кивает Николай Александрович. — Но предложить был просто обязан, вы же понимаете?

— Давайте вернёмся к делу. Зачем вам это нужно и что вы конкретно предлагаете?

— Зачем? Потому что я уверен в вас и желаю находиться рядом с вами, когда наше совместное предприятие начнёт выпускать автомобили, которых ещё никто нигде не видел. Я тоже хочу быть в числе первых! А предлагаю в первую очередь деньги. Николай Дмитриевич, не отказывайтесь. Я прекрасно осведомлён о ваших финансовых делах и знаю, что на все затеянные вами перестройки завода у вас просто нет средств. А со мной они будут. И будут не только они. Я слышал от его величества, что вам для ваших самолётов необходим алюминий? Так со мной он у вас будет в любых количествах.

— Алюминий, это неубиваемый аргумент, — хмыкаю. И встаю на ноги. — Хорошо, Я согласен.

— Как? Прямо вот так просто? Взял и согласился? А поторговаться? — отступает на шаг Второв.

— Это уже другое. И поторгуемся, и обязательно поспорим. Просто так не надейтесь в акционеры войти.

— В основные акционеры! — напоминает Второв.

— Видно будет, — уклоняюсь от окончательно ответа. — Буду смотреть по результатам наших с вами торгов.

— Вот это другое дело, — улыбается довольной улыбкой Второв и протягивает мне ладонь. — По рукам?

— Предварительно, только предварительно, — улыбаюсь в ответ и жму руку промышленника…

Глава 22

— Ты читаешь бульварную прессу? — изрядно удивилась Ксения, ворвавшись без предупреждения в будуар сестрицы и застав ту за развёрнутой на постели газетой. Великая княжна даже несколько оторопела от столь необычного зрелища. — С каких это пор? И что же там пишут такого интересного, что наша бука Оленька так увлечена чтением?

— Ничего интересного для тебя, — девушка быстрым движением сложила газету и сунула её под одну из подушек.

— А для тебя, значит, интересно? — Ксения с разбега прыгнула на кровать, оттолкнула взвизгнувшую сестрицу и ловко выхватила из-под подушки злосчастную газетёнку. Тут же перекатилась в сторону, уклонилась от попытавшейся отобрать листки Ольги, повернулась к ней спиной и принялась быстро шуршать листами. — Так, и что тут у нас настолько любопытное и секретное, что нужно обязательно от любимой сестрёнки прятать?

— Прекрати сейчас же, — затормошила сестрицу Ольга и попыталась повалить её на спину. Ожидаемо ничего у неё не получилось, сестрица была и старше, и крепче. Поэтому девушка отступила, надула губы и пробормотала. — Так нечестно. И ничего я не прячу, ты опять всё придумала.

— Да будет тебе дуться, бука, — отмахнулась Ксения на недовольство сестрицы. — Лучше бы сама сказала, что тут такого интересного? Впрочем, я, кажется, и сама нашла. О-о, вот оно в чём дело. Наша Оленька наконец-то хоть кем-то увлеклась! Ну-ка, ну-ка, и кто же этот счастливчик? О-о! Какая примечательная фотография — князь Шепелев возле своего летательного аппарата!

— Не смей! — выкрикнула Ольга. Смутилась, раскраснелась, отчаянным взглядом глянула на газету в руках сестрицы, поняла, что не сможет отобрать и вскочила с кровати. Сжала кулачки, пробежала до окна и потянула за шнур, открывая спальню солнечным лучам. — Вот тебе!

Стало светло в будуаре, и Ксения инстинктивно подняла голову, оторвала взгляд от газеты и глянула в окошко. Довольно зажмурилась, подставила лицо солнышку. Ольга тут же воспользовалась мимолётной заминкой, метнулась вперёд и попыталась выхватить из рук сестры заветные листочки бумаги.

Не получилось. Ксения не собиралась выпускать добычу. Листочки разорвались с противным звуком на две неравные половинки, Ольга ахнула, села на краешек кровати боком и подняла на сестру наливающиеся слезами огромные глазищи:

— Что ты наделала…

— Прости, прости, я не хотела, — засуетилась Ксения, выпустила обрывки из рук, придвинулась вплотную к сестре и приобняла её за плечи. Затормошила её в попытке отвлечь и не удержала любопытства, спросила, затаив дыхание:

— Он тебе и впрямь нравится, этот твой избранник?

— Ну какой избранник, сестричка? И хочется же тебе думать о всяких пустяках, — прерывисто вздохнула Ольга, подхватила листочки, расправила их и попыталась сложить вместе обрывки. — Ну, вот, всё испортила. И никакой это не избранник. Просто он может там летать, словно птица, а я нет. Он там, на свободе, а мы? Понимаешь?

— Понимаю, — вздохнула Ксения, покрепче прижала к себе младшую сестрёнку. Девушки переглянулись между собой, дружно посмотрели вниз, на порванную газетку и весело рассмеялись.

— Избра-анник? — протянула грозным голосом Ольга, оттолкнула сестрицу и вскочила на ноги. Подхватила с кровати думку, замахнулась. — Беги, несчастная, спасайся от справедливого возмездия младшей сестры. Вот я тебе сейчас задам за отвратительные гнусные мысли!

И закипела в девичьем будуаре шутейная битва, полетели во все стороны пух и перья. «Ах, как хорошо, что удалось отвлечь Ксению от глупых мыслей, переключить её внимание на другое», — между тем думала Ольга, азартно размахивая надорванной думкой.

А в коридоре, как раз напротив неплотно притворённых дверей в девичью спаленку, тенью замерла императрица Мария Фёдоровна. Слышно было плохо, да и не собиралась она подслушивать, просто так получилось. И, как оказалось, весьма своевременно. Поджала тонкие губы, нахмурилась, свела брови в одну линию:

— Увлечение? Избранник? Ну, князь, ну, Шепелев… — Мария Фёдоровна быстрым шагом пошла прочь от приоткрытой двери и на ходу продолжила еле слышно шипеть. — Свободен, как птица? Пригрели на груди, называется…

* * *

В первую нашу встречу с Второвым я никакого конкретного решения не принял. Договорились на следующий же день встретиться с ним в городе, прямо на бывшем заводике Яковлева.

Кстати, в отличие от меня Луцкий не раздумывал. Стоило только донести до него весть о новом возможном партнёре, да вдобавок сообщить фамилию промышленника, как мой компаньон чуть ли не запрыгал от радости в самом буквальном смысле.

— Да вы понимаете, что отныне все наши проблемы будет решены, словно по мановению волшебной палочки? Сколько вы ему обещали? Какую долю в паях он потребовал? — спросил чуть позже Луцкий. Ну, когда немного успокоился.

— Ничего я ему не обещал, — охладил пыл компаньона. Ишь, потребовал там кто-то. Ещё чего не хватало. Поэтому тут же добавил, окончательно опуская его на грешную землю. — Возможно, и не буду ничего обещать. Я ещё не принял окончательное решение.

— Да как же так, ваша светлость? — огорчился Луцкий и в порыве чувств всплеснул руками. — Николай Дмитриевич, поручик мой дорогой, неужели вы не понимаете, что в его лице к нам сама фортуна передом поворотилась? Вы что? И в самом деле не представляете, кто такой Второв?

— Да представляю, успокойтесь, — махнул рукой.

Что интересно, вчера Кованько после ухода Второва точно так же отреагировал на мою дремучесть. А потом в подробностях просветил меня о личности гостя, расписал всё в цветах и красках. Так что теперь я знаю, что за человек выразил горячее желание работать с нами. Со мной, если быть точным. И понял, откуда оно у него появилось, это желание. Стоило только вспомнить некоторые его обмолвки. Насчёт встать вровень с уже известным во всём мире изобретателем, оказаться рядом с ним в числе первооткрывателей и прочее, прочее.

Мне вот интересно, неужели среди серьёзных людей, а Второв среди прочих самый серьёзный у нас в России, подобные слухи обо мне ходят? Любопытно. Значит, делаю соответствующие выводы. Какие? То, что средства и капитал ничуть не меньше моих изобретений стоят. Так-то…

— Сегодня будем с ним встречаться, — огорошил известием Луцкого. Или обрадовал, не знаю. По нему непонятно, очень уж он взбудоражен. — Так что готовьтесь к напряжённому разговору вечером на нашем с вами заводе. И предлагаю подготовить все свои предложения, чтобы разом и обсудить их. Если договоримся с Второвым, конечно.

— Понимаю, — посерьезнел Борис Григорьевич. — Подготовлюсь. И лучше бы вам с ним договориться, Николай Дмитриевич.

Да договорюсь, куда я денусь? А почему встречаться именно на заводе будем? Так сразу станет понятно, что требуется перестроить, какие и куда именно силы и средства вложить. И хотя бы приблизительно подсчитать будущие расходы. Ну и вообще поговорить обо всём потребном для скорейшего начала работы. Только один станочный парк ого-го сколько средств потребует! Как раз Второв и добудет нам новые станки. Раз обещал обеспечить, пусть выполняет обещания.

А я припомнил мои вчерашние сомнения…

В первый момент мне непонятно было такое стремление промышленника побыстрее развернуть производство, пока он после ухода Кованько из кабинета в приватном разговоре не поделился со мной своими сомнениями и аргументами:

— И не хотел говорить, да никуда не денешься, теперь компаньоны мы с вами, Николай Дмитриевич. Хуже нет, поверьте опытному и много повидавшему человеку, когда в компаньонах согласия нет или один от другого важные сведения утаивать начнёт. Вот тогда-то и можно ставить крест на любых, даже самых великолепных, начинаниях.

Николай Александрович тяжело вздохнул и в один миг как-то осунулся, что ли? С лица даже спал.

— Дальше меня ни одно слово не уйдёт, можете быть уверенным, — поспешил успокоить старшего товарища. И на всякий случай добавил. — Слово чести!

— Да будет вам с клятвами, — махнул рукой собеседник, но заметно воспрянул духом. — Помните, в начале разговора я обмолвился, что перед тем как сюда ехать, удостоился аудиенции у государя?

— Да, было такое, припоминаю. И что?

— Ничего, кроме как скорого начала войны, — спокойным и даже каким-то будничным тоном проговорил Николай Александрович.

— И когда именно она начнётся? — не менее спокойным тоном спросил.

А ведь что-то подобное я и предполагал, и новостью это для меня не стало. И вопрос, с кем и где предполагается воевать, тоже не стал озвучивать, предполагаю уже возможного противника. Памирский вояж на эту мысль натолкнул.

Почему? Да потому, что после него как-то всё быстро завертелось, потому что слишком хорошо у меня дела со Школой пошли, и даже совсем недавно начатое строительство уже к концу подходит. Подобная скорость для России вообще невиданное дело.

Даже все дома для преподавательского состава полностью готовы и уже кое-кто успел в них заселиться. И на заводе производство самолётов идёт полным ходом. Любой мой заказ рассматривается везде в первую очередь, и выполняется всеми без исключения, без каких-либо искусственных бюрократических проволо́чек.

Работа кипит. Мало того, что учебный парк Школы уже успел укомплектовать новыми самолётами, но и большую половину казённого заказа сделал. К весне, думаю, можно будет авиаотряды комплектовать личным составом. Сразу после выпуска из Школы и распределим выпускников по эскадрильям.

И большой заказ авиабомб предполагал нечто подобное.

Так что не нужны мне наводящие вопросы, не нужны.

— Конец весны, начало лета. И это поздний срок. Там всё от вас будет зависеть, насколько я знаю, — выдохнул Второв и тем самым подтвердил мои выводы.

— От меня? — не удивился такой постановке вопроса. Понятно, потому что. Лишь уточнил для порядка. — Скорее, от количества выпущенных самолётов?

— Да, его величество именно так и говорил, — подтвердил Николай Александрович. — Но это, как вы понимаете, строго между нами. Поэтому, кстати, и тороплюсь наладить на нашем с вами предприятии производство автомобилей, потому как обоснованно рассчитываю на крупный военный заказ. Вы ведь уже решили, что именно будете выпускать?

— Да, первыми пойдут легковые, а за ними, второй очередью, грузовые автомобили, — не стал скрывать своих планов. Да и не мои уже это планы, а наши общие. — Густав Васильевич нам мотор сделал, так что дело быстро наладим.

— И что за мотор? — с любопытством в голосе живо поинтересовался промышленник. — Небось, из-за границы привезли? Или Луцкой, пользуясь своими прежними связями, предложил вам через столичный филиал Даймлеровское творение поставлять?

— Да нет же, говорю, — скривился от подобного предположения. За державу стало обидно. Ну и за себя тоже, в первую очередь. Никто в русский ум и смекалку не верит, пока носом не ткнёшь сомневающегося. — У нас будет свой, собственный мотор. Нам его инженер Тринклер там же, на Путиловском, собрал. Хорошая вещь получилась, мы его на наших самолётах сейчас используем.

— Ну, если так, — протянул всё ещё сомневающимся голосом Николай Александрович. — Небось, тоже ваша придумка? И привилегия имеется?

— Имеется, — улыбнулся.

— Но одного мотора мало будет, — осторожно уточняет Второв.

— Почему же только одного? — зло ухмыльнулся, заставив предпринимателя глянуть на меня с удивлением и опаской, что ли. Наверное, много злости я из себя выплеснул. — Коробка со сцеплением в готовом виде тоже уже имеется, всё остальное пока есть только на бумаге.

— Да? Это хорошо, это прямо-таки обнадёживает и даже радует. Кстати, не находите, что нам будет несколько сложно работать, если моторы будут производить на Путиловском заводе, а сами автомобили собирать здесь? На одной перевозке прогорим, — пошутил Второв. Но как-то несмешной получилась шутка, заставила меня задуматься.

— А вы что предлагаете? — спрашиваю.

— А я предлагаю всё делать здесь, на уже имеющейся площадке, и не разбрасывать производство по всей столице. Землю к уже имеющейся прикупим, здесь она никому не нужна, поэтому и отдадут её за бесценок. Я смогу решить этот вопрос. Считайте, завод расширим безболезненно. И моторы будем здесь производить, а не где-то ещё. Путилову сейчас точно они на его предприятии не нужны. Это лишние хлопоты, а ему бы с казённой заявкой на рельсы разобраться. Теперь он до конца жизни заказами обеспечен, катать металл замучается.

Второв прервался, посмотрел внимательно на меня и спросил:

— Я вас не очень удивляю своим размахом?

— Ничуть, — улыбнулся. — Я бы и сам точно так же развернулся, будь у меня необходимые для подобных дел средства.

— Отлично! — потёр ладошки Второв. — Чую, мы с вами сработаемся, Николай Дмитриевич. Продолжу, с вашего разрешения? Железная дорога поблизости имеется, проведём ветку сюда и решим вопрос с будущими доставками и перевозками.

— Выходит, рассчитываете на своё депо? Кстати, ещё нужен будет испытательный полигон, — вклинился я.

— Для чего? — приподнял правую бровь Второв.

— Так для испытаний же. Машины обкатывать, выявлять неисправности перед тем, как запустить в серию. И столовая для рабочих обязательно нужна будет. С общежитием, котельной и прачечной. А ещё своя литейка, формовочный и кузнечный цеха, пошивочный. Проектное бюро, опытная лаборатория и… И лесопилка со столяркой.

— Эка вы размахнулись, батенька. Целый промышленный кластер получается. Ну да это и правильно, уважаю подобный подход к делу. Тогда и свой цементный завод понадобится ставить, чужой бетон возить замучаешься. Всё решим, — уважительно кивает головой Второв. — Я смотрю, вы много знаете, несмотря на свой возраст, Николай Дмитриевич. Его величество упоминал, что Михайловское училище вы закончили экстерном? Откуда такие глубокие знания, ваша светлость?

— Ах если бы я знал, — смеюсь. — Подобный вопрос мне и Жуковский задавал.

— Да, знаю, он мне об этом рассказывал, — ненароком обмолвился Второв.

Вот оно как. Собирал обо мне информацию? Ну как бы это и правильно. Но, кольнуло, кольнуло.

— Как по вашему мнению, что ещё может потребоваться из первоочередного? — продолжает разговор Второв.

— Пока всё. Электричество здесь есть, нужно будет на всякий случай поменять провода. Нагрузки у нас вырастут и прежние могут просто не справиться.

— Сделаем, — соглашается Николай Александрович. — Ещё?

— Доделаю чертежи, тогда и решим окончательно, что может дополнительно потребоваться. Вроде бы пока всё учли.

— У вас и чертежи уже есть? — не удержал понятного любопытства Второв. — Не покажете?

— Отчего же не покажу, — улыбнулся понимающей улыбкой. — Покажу. Завтра у нас встреча на заводе, а послезавтра приезжайте сюда же, в Гатчину, все чертежи у меня здесь и хранятся.

— А почему не на Путиловском?

— Слишком много там любопытного народа ходит. Всё смотрят и расспрашивают. А в Гатчине военные, территория школы закрыта для посторонних, патрули ходят, жандармы с полицией приглядывают за порядком. Мне там спокойнее почему-то.

— На Путиловском тоже забор и жандармы с полицией, — покачал головой Второв. — И что? Спасло это вас от покушения?

— Не спасло, — согласился. — Поэтому и храню всё здесь, в Гатчине. Никто, кроме меня, не имеет доступа к этим материалам.

— Тогда почему бы нам с вами сейчас эти бумаги не глянуть? — удивился Второв. — Или что-то мешает?

Говорить о том, что в Школе имеется секретный отдел, где сидят специально обученные люди, и все документы выдают только под роспись с обязательным условием возвращения учебных пособий на место по окончанию занятий, не стал. Кому нужно, тот и так знает. А сейчас поздний вечер, закрылась секретка до утра. Можно, конечно, вызвать секретчика и получить документы, но зачем? Никакой спешки нет, поэтому лучше подождать до послезавтра. Лежат они за печатями в сейфе и пусть себе лежат, так оно надёжнее будет.

Кстати, о надёжности. И людей здесь гораздо меньше, чем в столице, все друг друга знают, любое новое лицо сразу на виду оказывается…

Вот такой у нас со Второвым содержательный разговор вчера получился. Уверен, что и сегодняшний окажется не менее продуктивным. И хорошо. Сомнений в том, что мы обо всём договоримся, у меня нет. Да после всего услышанного и предварительного разговора о намерениях можно считать, что уже договорились. Я только «за», Луцкий уже от радости прыгает, о Второве и речи не идёт, это его инициатива. Инициатива, так понял, с монаршего одобрения. А у нас дураков нет супротив государя идти.

Луцкий. Сейчас так выходит, что потребность в нём отпадает? Или нет? Или пусть остаётся, свой человек мне всегда пригодится в правлении. Но приглядывать за ним придётся крепко. Всё-таки Второв широко размахнулся и со своими средствами поднимет нас очень высоко в российской промышленности. Как бы голова у Бориса Григорьевича после тесной Европы не закружилась.

А я? А я привык к подобному размаху, у меня из моего мира закалка. И средства Второва я компенсирую своими знаниями. Так на так и выйдет. Да он и сам это прекрасно понимает, потому и обратился именно ко мне, и первым делом об этом сказал. Чтобы не было между нами никаких недомолвок.

И ещё почему я «за». Потому, что в этом случае у нас одномоментно появляются знающие и ответственные люди, на которых можно спихнуть всю организационную рутину. Второв, это не я, и не Луцкий, наверняка у него имеется штат необходимых специалистов, которые всё сделают быстро и качественно. И завод заново построят, и оснастят цеха должным образом, и машины подключат грамотно. Проведут железную дорогу, паровоз запустят. И рабочие с инженерами на такой завод пойдут с куда большим удовольствием, если среди директоров увидят фамилию известного на весь мир промышленника.

Про сбыт я и вовсе промолчу. У него вся Европа в кулаке. Так что можно с полным основанием считать, что сбыт у нас уже налажен. Да, чуть не забыл на радостях — нужно поставить обязательным условием сохранение рабочих мест за нашими прежними специалистами. Кого конкретно я имею в виду? Тех, кого уже успел нанять Луцкий. В частности, вдову покойного Яковлева, Софью Петровну. И этот вопрос откладывать «на потом» нельзя, лучше его решить сразу, сегодня вечером…

* * *

Ну и понятно, что вечерняя встреча прошла успешно. С обеих сторон присутствовали юристы, поэтому основной тон в официальной её части задавали они.

Предварительные намерения нами всеми были озвучены и даже записаны на бумаге. В качестве секретаря выступила Софья Петровна, она и вела протокол встречи концессионеров. Это я настоял на её присутствии, чтобы в будущем не возникло у Второва лишних вопросов. Поставил его перед фактом, и всё.

Зато все присутствующие очень были впечатлены, когда увидели и услышали, насколько лихо она стучит по клавишам печатной машинки.

Что ещё? Ещё мне приходилось отвечать на многочисленные вопросы, и вопросов этих от наших гостей было очень много. Даже охрип, пришлось сделать перерыв и попросить Софью Петровну заварить чай. Пили его тут же, никуда не уходили.

И уже в самом конце нашего собрания внимательно просмотревший свой экземпляр протокола Второв осчастливил нас личной подписью, и задал весьма неожиданный вопрос:

— Николай Дмитриевич, а за сколько дней ваш самолёт сможет добраться до Москвы? И сможет ли он это сделать вообще?

В первый момент я даже опешил от такого. Он ещё сомневается? А потом резко успокоился, ну откуда он может знать, на что вообще способна подобная техника? Поэтому улыбнулся своей самой доброй улыбкой и задал встречный вопрос:

— Зачем вам это?

— Понимаете, я несколько задержался в столице по понятным причинам, ввиду чего несколько упустил контроль за временем. А мой секретарь остался в патриархальной и напомнить мне кое о чём было некому. В общем, господа, завтра днём мне бы очень желательно было бы оказаться дома. Дела,с. Вот я и подумал о вас, Николай Дмитриевич. Не могли бы вы помочь мне в этом деле? Возможно ли сие или мне нужно телеграфировать в Москву о задержке и отменять весьма важную для меня встречу?

— Вы предлагаете мне рассмотреть возможность завтра доставить вас в Москву самолётом? — уточнил. Мало ли что не так понял из путаных объяснений Второва.

— Если это возможно, — подтвердил Николай Александрович.

— Чисто теоретически это возможно. Но мне необходимо ещё кое-что знать, чтобы дать вам определённый ответ. Скажите, вы один предполагаете лететь или ещё кто-то будет с вами?

— Я один, — с надеждой во взгляде смотрит на меня Второв.

— А какой будет груз?

— Какой груз? — явно не понимает вопроса промышленник.

— У вас будет с собой какой-то багаж?

— Портфель, может быть. А зачем мне багаж?

— Мало ли, — пожимаю плечами и размышляю вслух. — В таком случае мне нужно будет получить разрешение командира на эту поездку, выписать необходимые документы, организовать дозаправку самолёта бензином на промежуточном аэродроме…

— На каком аэродроме? — эхом повторяет за мной Николай Александрович.

— На промежуточном. Где-нибудь в районе Валдая или Вышнего Волочка.

— Так я сам всё организую, если вы завтра доставите меня в Москву! — подскакивает в кресле Второв. Но всё ещё сомневается, потому что тут же уточняет. — Вы точно уверены, что у вас завтра получится это сделать?

— Точно, точно. Вылетим с утра пораньше, к полудню будем на промежуточном, там дозаправимся. Кстати, Николай Александрович, вам этот вопрос с бензином нужно будет решить уже сегодня. Чтобы завтра не терять времени на разговоры и прочие трудности.

— Я всё решу, — убедительным голосом отвечает Второв, и я ему верю.

— Тогда давайте подведём черту в нашем собрании и займёмся каждый своими делами. Мне, например, нужно заняться документами, — встаю и укладываю свою копию договора в папку. — Николай Александрович, ещё одно. Обратно в столицу вы намерены возвращаться?

— Конечно, — Второв смотрит и явно удивляется странному вопросу. — Ведь мы уговаривались ещё и бумаги у вас в Гатчине посмотреть, помните? Правда, осмотр придётся перенести на более позднее время, но это же не страшно?

Не забыл, ишь ты. Но приходится уточнять.

— Возвращаться планируете сами или со мной, на самолёте?

— А это тоже возможно? С вами?

— Смотря сколько времени вы намерены провести в Москве, — пожимаю плечами.

Николай Александрович напряжённо размышляет около минуты и сосредоточенно глядя мне прямо в глаза заявляет:

— Если всё пройдёт хорошо, то сутки. Если начнутся задержки, то два, максимум три дня. И, Николай Дмитриевич, если вы сможете задержаться на эти несколько дней, то я вас приму в своём доме со всеми почестями, какие только возможны. Узнаете, насколько соответствуют реальности слухи о гостеприимстве Второва.

— Да я бы и в гостинице неплохо…

— Никаких гостиниц! — рубит Николай Александрович, обрывает меня. — Обидеть норовите? Какой же вы после этого компаньон?

— Хорошо, хорошо, умываю руки и подчиняюсь.

— Вот и договорились. Тогда разрешите откланяться, пора на телеграф. Буду договариваться. Кстати, Николай Дмитриевич, а дайте-ка мне номера телефонов этих ваших газетчиков?

— Извольте, — лезу за записной книжкой. — Намереваетесь и здесь газетчиков подключить?

— Почему бы и нет? — бормочет вполголоса Николай Александрович и тщательно переписывает номера. Заканчивает и поднимает голову, весело оглядывает нас с Луцким. — Если можно хорошо на чём-то заработать, то почему я должен упускать этот шанс? Известность и популярность лишней не бывает, а в нашем случае ещё и на пользу общему делу пойдёт. В сегодняшний выпуск газет мы уже не попадаем, а вот в утренний успеем точно. Ну и как компаньоны, предлагаю сразу делить все доходы поровну. Вы же не возражаете, господа?

— Ни в коем случае, — отрицательно машем головой.

А я про себя думаю:

— Что будет, когда я тебе про воздушные перевозки пассажиров и грузов расскажу и про доставку почты?

А пока что Второв снисходительно улыбается:

— Тогда к делу, господа, к делу. Где завтра встречаемся, Николай Дмитриевич? В Гатчине?

— Да, в Школе, — подтверждаю. И добавляю. — Оттуда и полетим. Да, Николай Александрович, было бы неплохо на промежуточном заодно и об обеде договориться? И с собой бутербродов взять на всякий случай.

Второв замер, очень уж ему моя заключительная фраза не по душе пришлась, открыл было рот, собрался сказать или спросить что-то соответствующее вопросу, но передумал, к моей вящей радости. Не нужно подобную тему обсуждать. И я зря болтанул, не подумал. Будет наука на будущее. А сгладить впечатление как-то нужно. И Луцкий насторожился, переглядываются тревожно со Второвым. Поэтому:

— Это на тот случай, если времени на обед не останется.

— А-а, понятно, — разулыбались оба. Отпустило, видать.

— Николай Александрович, давеча, помнится, вы сетовали, что упустили возможность оказаться первооткрывателем в самолётостроении? — подкидываю ещё одну конфетку промышленнику, окончательно отвлекая его от тревожных мыслей.

— Да, был такой факт, — тут же клюёт Второв. И срабатывает чуйка у промышленника, он замирает в предвкушении, спрашивает осторожно. — А что?

И я добиваю его, подсекаю, словно рыбку на крючок:

— Завтра у вас будет такая возможность. Пусть не в самолётостроении, но подобный перелёт ещё никто нигде не выполнял, и мы с вами точно будем первыми!

А про мой перелёт из Пскова в столицу можно ему не напоминать, чтобы настроение не испортить. Правда, там и расстояние поменьше было.

— А ведь верно! Это и в самом деле будет первый, воистину исторический перелёт на столь большое расстояние! — словно ребёнок радуется Второв.

И я радуюсь его радости. Ну, да, он же любит везде быть в первых рядах…

Друзья, уважаемые мои читатели, вот и завершил третью книгу вам на радость и в подарок нашим милым женщинам. Пожелаем же им счастья, здоровья и, конечно же, мирного неба над головой…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Небо в кармане 3

Content

Небо в кармане 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene