Красный Вервольф — 5

Глава 1

— Да-да, я вас знаю! — в голосе Зиверса зазвенели торжественные нотки. — Вы же служили у покойного графа Сольмс-Лаубаха! — Он перешел на русский. — В СД с ног сбились, в поисках переводчика Алекса Волкоффа, а он в здешнем захолустье ошивается!

Шарфюрер недоуменно переводил взгляд с фальшивого гауптштурмфюрера на меня и обратно. Кобура с пистолетом все еще лежала на столе и добраться до нее шарфюрер не успеет точно.

— Молчите, герр Алекс? — глумливо осведомился Зиверс. — Или как прикажите вас теперь величать?

Я сделал вид, что под тяжестью разоблачения мои плечи поникли, а живот прихватило. Прижав к нему левую руку, я согнулся пополам, правой выхватывая из-за голенища заточку.

— Именуйте меня Красным Вервольфом! — процедил я.

Не знаю, успел ли этот липовый гауптштурмфюрер удивиться. Во всяком случае, арийские свои глазенки он выпучил, но это от того, что заточка проткнула ему горло. А вот шарфюрер — успел, но ненадолго. Он вдруг захрипел, лицо налилось нездоровой краснотой. И вместо того, чтобы рвануться к заветному «Вальтеру», он вдруг вцепился пальцами в воротник, закатил глаза и рухнул прямо под ноги своему начальству. Ноги его несколько раз конвульсивного дернулись, и старик затих.

Я заботливо наклонился к нему, пошлепал по щекам, потом приложил пальцы к шее, в поисках ниточки пульса. Готов. Апоплексический удар. Видать, этому пожилому фрицу и раньше нездоровилось. Появление во вверенном ему собачьем хозяйстве герра Зиверса, а пуще всего — скоропостижная кончина последнего завершили естественный процесс медленного умирания во славу Рейха. Что ж, фриц, туда тебе и дорога. Спасибо, что не пришлось с тобою возиться.

Однако перед тем, как за тобой и твоим боссом из Вальгаллы прибудут валькирии, вы оба сослужите мне добрую службу. Выдернув из кармана носовой платок, я тщательно протер лезвие заточки, затем этим же самым платочком обернул рукоять эсэсовского кортика, который висел в ножнах на поясе у покойного генсека Аненербе, извлек ножичек и аккуратно сунул его в скрюченные пальцы шарфюрера. Заточку пришлось спрятать до времени в выдвижной ящик стола. Игру я затеял весьма рискованную, но она стоила свеч. После убийства Зиверса мне нельзя просто так смыться. Если я, конечно, хочу продолжать служить Родине, а не ныкаться по лесам.

Придав телам дохлых фашистов соответствующее разыгравшейся драме положение, я отпер кабинет, выскочил из него и заблажил, что есть мочи:

— Помогите! — на немецком, само собой.

Застучали сапоги и вскоре в кабинет ворвалась охрана. Меня отпихнули в сторону. Уставились на трупы, один из которых был к тому же в мундире гауптштурмфюрера. Ближайший ко мне солдат рявкнул, приказав поднять лапы вверх, но этим и ограничился. Послышались решительные шаги, и к нам присоединился мой дедуля. Увидев дохлого Зиверса, он побледнел, обвел диким взором помещение, узрев меня, попытался что-то то ли спросить, то ли приказать, но челюсти его клацнули, не в силах выдавить ничего, кроме нечленораздельного воя. Видя, что Анхель Вольфзауэр не в силах сформулировать вопрос, слово взял фельдфебель из охраны:

— Что здесь случилось⁈

Ну наконец-то!

— Я-я… Не знаю… — залопотал я. — Господин офицер изволили показать господину шарфюреру свой ножик… Тот взял его и… Захрипел вдруг, затрясся… Упал на господина офицера… И потом… Они оба упали… Вот…

— Это похоже на правду! — вдруг произнес Анхель.

Я взглянул на него с изумлением. Куда только подевался этот испуганный гражданский — бледный, с клацающими зубами? Так быстро оправился, или его смятение лишь хорошо разыгранная пантомима? Да кто ты такой, милый дедуля⁈ Было бы глупо тебя прирезать, так и не узнав твоей тайны. А она у тебя есть, по глазам вижу. Да и не стала бы баба Нюра якшаться с обычным нацистским ублюдком. Она скорее бы в петлю влезла. Ведь я ее знаю. Значит, я обязан выяснить подноготную этого молодца. Как ни крути, а нас с ним связывают кровные узы.

— Герр Вирхов был болен, и когда ему становилось худо, не мог контролировать свои движения.

Для кого это он говорит? Для солдат или для меня? А если для меня, то что он этим хочет сказать? Бляха-муха, головоломка! На кой черт она мне сейчас?

— Шарфюрера отнесите в погреб! — все более крепнущим голосом распорядился Анхель. — А гос… гауптштурмфюрера положите в машину, на которой он приехал. Его надо будет отвезти в Плескау. Пусть тамошняя служба безопасности разбирается.

Опа! Он не назвал Зиверса по фамилии, значит, уверен, что солдаты во главе с фельдфебелем не знают, кто этот дохлый эсэсман. И судя по тому, что фрицы засуетились, исполняя приказания, Вольфзауэр здесь в авторитете. И не исключено — что в чине, просто погонами в обычные дни не светит. Солдафоны выволокли трупы и мы с дедулей остались вдвоем. Я молчал, наблюдая за ним. А он обошел кабинет, подошел к столу и вдруг дернул на себя ящик стола, куда я засунул заточку.

Черт! Неужто придется кончать немчика⁈ Конечно, дело он свое сделал. Родил моего папу, а следовательно — и меня, но… свернуть шею своему дедушке, даже не узнав, кто он и откуда?.. С души воротит от такой перспективы. Анхель долго смотрел в открытый ящик, и у меня было полно времени на то, чтобы одним прыжком настичь его и присоединить к теплой, вернее, уже холодной компании герров Зиверса и Вирхова, но я все еще медлил, словно на что-то надеясь.

— Будешь уходить, забери это! — вдруг сказал Вольфзауэр по-русски. — Все-равно судмедэксперт установит, что герр Зиверс был убит не эсэсовским кинжалом, а примитивной воровской заточкой! Скорее всего сюда прибудут следователи СД, да и не из Пскова, а из самого Берлина. Тебя здесь не должно быть гораздо раньше. О свидетелях можешь не беспокоиться, Красный Вервольф!

Вот теперь он меня действительно огорошил.

— Как ты узнал? — ошеломленно поинтересовался я.

— Очень просто. Мы с покойным Васей Горчаковым три года служили в Иностранном легионе, в Тонкине… Кстати, как умер мой дружок? Ведь он умер, да?

— Да, его убили пшеки, которые совершили недавний налет.

— Да, эти польские выродки, всегда нас ненавидели.

— Так ты — русский? — не слишком удивился я.

— Да.

— Почему же тогда — Вольфзауэр?

— А почему ты — Горчакофф? А до этого — Волкофф?

— Понятно.

— Наверное, мы по одну сторону фронта, — продолжал откровенничать дедушка. — Хотя и по-разному понимаем благо для России… Ладно, сейчас это не имеет значения, потому что враг у нас один.

— Почему ты мне доверяешь?

— А ты в зеркало взгляни! — усмехнулся Анхель. — Я же сразу понял, что ты родственник моей Нюры. А в ее роду не может быть подонков и предателей, я убежден в этом.

Бляха-муха! Он еще и романтик! Сказать, этому романтику, что он только что стал папой? Нет. Если Анхель расчувствовался, то мне не пристало.

— Ладно! Это все — лирика! — отмахнулся он. — Теперь о деле. В Псков потянулись белоэмигранты со всей Европы. Среди них полно ровсовцев… Знаешь, что такое — РОВС?

— Русский Общевойсковой Союз.

— Верно! Ты же чекист, должен знать… Кроме них хватает и недобитков из савинковцев, и разной шушеры из НТС… Не знаю, почему их всех так манит Псков, но скорее всего — они надеются перебраться из него в Санкт-Петербург, когда его захватят немцы.

— Не захватят! — невольно вырвалось у меня.

— Я тоже в это верю, — кивнул дедушка. — И Москвы им не взять, хотя положение Первопрестольной сейчас тяжелое… Как бы то ни было, нам надо вплотную сблизиться со всей этой белоэмигрантской сволочью… Эх, жаль Вася Горчаков погиб… Не знаю, какое у него было задание, но, уверен, что он должен был внедриться в их ряды… Что ж, теперь Горчаков — ты. И выполнять эту миссию придется тебе.

— Служу России! — откликнулся я, разве что каблуками не щелкнул.

Вольфзауэр с удивлением на меня посмотрел, но кивнул одобрительно.

— Верно! Мы все служим России, как бы она ни называлась… — задумчиво произнес он. — Вернемся к делу… Сейчас ты должен уйти и потихоньку проникнуть в Псков. Как тебе там натурализоваться, сам решай. Если у меня будет возможность, я тебя там найду. Еще один человек, на которого ты можешь положиться — это Слободский. Ну он командир партизанского отряда, сам вряд ли появится в городе, но если к тебе подойдет незнакомец и спросит: «Вам не нужны часы фирмы Буре?» — это будет наш связной, мой или Слободского — все равно.

— Это пароль! А отзыв?

— Отзыв: «У меня есть такие, но без большой стрелки…».

* * *

— Мон шер ами, Базиль! Не будешь ли любезен принести старику шлафрок? Эти весенние сквозняки так ужасны!

Нашел мальчика на побегушках, старый пенек! Я тебе не горничная. Не хрен было обижать Глашу, она бы не прятала от тебя твою любимую тряпку.

— Пардон, месье, — пробурчал я. — Вы забыли-с, что я дворянин!

— Виноват, Базиль! — тут же пошел на попятную князь. — Тогда не в службу, а в дружбу, не покличите ли Глафиру или на худой конец — Захара. Я ужасно замерз!

А это пожалуйста! Лишний повод удрать от их светлости. Не, вообще-то Аскольд Юрьевич старикан не вредный, а по моему нынешнему положению, даже полезный. Вон сколько нужных знакомств я через него приобрел! Один только салон, который он тут у себя устроил, притягивает не только весь цвет «белоэмигрантской сволочи», как выражается мой дедуля, но и некоторых немцев, из тех, чьи предки баронствовали еще в Ингерманландии. Выпивка, музычка, девочки и… трепотня, трепотня, трепотня, из которой имеющий уши да и выудит небезынтересные сведения.

Словно бы нехотя отложив фашистский пропагандистский листок, который якобы читал, я поднялся из кресла и вышел в гостиную. И сразу наткнулся на шмыгающую носом горничную, которая обмахивала метелочкой из облезлых страусовых перьев бюст Николая Второго, последнего самодержца всея Руси. Князь Сухомлинский из дряблой своей стариковской кожи вылез, дабы обставить дом своих предков в стиле минувшего царствования. Я подошел к Глаше, обнял ее за плечи, обтянутые белым шифоном. Девушка всхлипнула и доверчиво прижалась ко мне. И не только — спиной.

— Глашенька, милая, — с нежной хрипотцой проворковал я. — Плюнь ты на этого старого чудака! Будет лезть под юбку, бей по роже. А если он тебя ударит, я его вызову на дуэль, по всем правилам дворянской чести. У нас, у Горчаковых, ко всем женщинам всегда относились с уважением, независимо от сословия.

От этой салонной воркотни, горничная окончательно поплыла. Судя по тому, как она замерла в ожидании, я мог бы сейчас к ней не только под юбку залезть. Однако я ее пока не трогал. Не столько потому, что «в нашем роду» всегда с уважением относились к женской чести, сколько из соображений гораздо более приземленных. Женщину столь же опасно преждевременно удовлетворить, как и не удовлетворить вовсе. А ведь Глафира Васильевна для меня весьма ценный человек. Князь ее притащил из самого городу Парижу, и сия перезрелая девица знает язык веселых галлов, они же — франки. В отличие от меня. И страсть любит как пересказывать чужие сплетни. Интересно, ее уже завербовал Радиховский?

— Спасибо вам, Василий Порфирьевич, — почти простонала Глаша. — Если бы не вы…

— Ну-ну, полноте… — пробормотал я, с искренним сожалением отстраняясь. — Принесите князю его засаленный бухарский халат… Их светлость продрогли-с…

Она присел в книксене, продемонстрировав аппетитные коленки, выглядывающие из-под короткой юбчонки. Я по-офицерски коротко, но четко склонил голову и вышел из гостиной. Надо бы пойти проветриться, покуда погода дозволяет. А заодно заглянуть к Лазарю Ивановичу. Вечером я буду занят. Часика за два до наступления комендантского часа у князя соберется обычная гоп-компания. Будут сплетничать, обсуждать новости с фронтов Второй Мировой и строить свои химерические планы возрождения Святой Руси в тени крыл тевтонского орла. С*ки…

Апрель на Русском Севере — первый весенний месяц, а не второй, как в других краях. Снега на центральных улицах Пскова почти не осталось, а вот галок и ворон на ветвях деревьев заметно прибавилось. Некоторые даже облюбовали виселицу. А ведь на ней новые повешенные. Вчера висело трое мужиков и девушка. Помнится, у меня даже горло перехватило. Почудилось, что Наташа. Нет, другая! Правда, от этого не легче. А сегодня, гляжу, четверо парней комсомольского возраста висят. Изуродованы так, что сразу видно, в подвалах гестапо побывали.

Лютует фашистский зверь. После провала блицкрига, разгрома под Москвой и неудач под Ленинградом, пыла и гонора у фрицев поубавилось, а вот злоба зашкаливает. Ну так и ненависть наша тоже не убывает. Настоящего дела у меня пока в Плескау нет, но ведь и вольную охоту никто не отменял. Правда, Красный Вервольф действует аккуратно. Убивать фрицев в городе нельзя. За каждого паршивого солдатенка по десять мирных жителей казнят, а вот в загородных лесочках, с соблюдением всех ритуалов, можно и нужно. Пусть боятся, твари! Болтают, что даже отправку на фронт здешняя немчура воспринимает теперь, как награду.

— А вот на лихой, барин! — послышался голос местного «лихача».

Я оглянулся. «Лихая» оказалась тощей — кожа до кости — кобылой неопределенной масти, запряженная в пролетку, которая явно пылилась в каретном сарае с дореволюционных времен. Не удивительно. Всех справных лошадей реквизировали сначала на нужды Красной Армии, потом — Вермахта. Такси в Нью-Париже, как именует Псков мой князек, и до войны было редкостью, а сейчас — тем более. Гужевой транспорт единственное доступное гражданским средство передвижения, граничащее с роскошью.

Взобравшись в пролетку, я назвал извозчику адрес, и мы покатили по заслякощенной мостовой. Из-под копыт и колес летели брызги. Некоторые прохожие, из моих новых знакомых, снимали шляпы, раскланиваясь со мною. Я отвечал тем же. Ведь теперь я не герр Волкофф, переводчик покойного ныне графа — любителя изящных искусств — а месье Горчакофф — приживала князя Сухомлинского, потомок канцлера Российской империи, солдат Иностранного легиона, храбро сражавшийся под Нанкином.

Расплатившись с «лихачом», я соскочил с пролетки, прошел пару лишних кварталов и только потом повернул в сторону дома, где в своей прежней ипостаси снимал комнату у тетки Марфы. На крылечке меня встретил Митька. Он строгал ножичком палочку и не обратил на подошедшего хлыща никакого внимания. Ага! Стало быть на хазе все пучком. Лазарь Иванович у себя и никакого шухера не предвидится. Брезгливо соскоблив с подошв лакированных штиблет псковскую грязь, я поднялся в дом.

Из прежних жильцов у Марфы остался только Лазарь Иванович. Даже Злата с сынишкой съехали. Так вышло, что моя боевая подруга оказалась в числе девиц, приглашенных Сухомлинским на одну из своих великосветских вечеринок для услаждения господ офицеров. И вот один из них, некто поручик Серебряков, на второй день знакомства, перевез Злату, вместе с Фимой, на свою квартиру. Уж не знаю, любовь у них там или что. Поручик этот донельзя скользкий тип и сдается мне, что именно он возглавляет негласную контрразведку Радиховского.

Митька кашлянул как бы невзначай. Я скосил взгляд, не прекращая обстукивать подошвы о крыльцо. Простуду весеннюю словил или, может, на что-то намекнуть хочет?

Глава 2

Митька судорожно сглотнул и стрельнул глазами куда-то вниз. Продолжая строгать свой прутик. В лице не изменился, руки разве что слегка задрожали. Я посмотрел туда же, куда и он. Ага… Из-под крыльца торчит край смятой сигаретной пачки.

Засада, значит. Фрицы пожаловали? Курили-то на крыльце недешевые «Уолдорф Асторию». Такие курят или немецкие офицеры, или кто-то, кто может себе позволить выложить три сотни рублей за пачку на черном рынке.

Я невозмутимо поднялся по ступенькам крыльца и вошел в дом. Тишина. Посуда на кухне не брякает, не слышно даже кумушек сплетничающих. А так-то белый день вроде.

И дверь в комнату Лазаря Ивановича приоткрыта. Непорядок. Не любит Часовщик незапертых дверей. Не стал подкрадываться. Вальяжно шагая поскрипывающими штиблетами, прошелся по коридору. «Лили Марлен» насвистывая. Толкнул дверь и остановился на пороге, быстро оглядывая диспозицию.

Фрицев в комнате не оказалось. Да и вообще здесь находилось всего двое. Не считая жильца. Неизвестный мне белобрысый громила, который торчал в простенке между буфетом и кушеткой, держа меня на мушке. И сидящий на кушетке щеголь в полувоенной одежде, начищенных — уж не Рубином ли? — сапогах, с усиками, словно приклеенными к верхней губе. Поручик Серебряков, легок на помине. Только что его ведь вспоминал. Ну что ж, я не ошибся в своих предположениях. Видать, в контрразведке у Врангеля или Колчака служил, гнида.

Лазаря Ивановича эти двое привязали к стулу. Он сидел с прямой спиной и выкрученными руками. Из носа стекает подсохшая струйка крови, на скуле наливается свежий кровоподтек.

Выдох-вдох, дядя Саша. Рано еще хвататься за заточку, все покамест живы.

На лице Серебрякова промелькнуло сначала брезгливое недовольство, потом он подозрительно прищурился.

— Ба, знакомые все лица! — нехорошо ощерившись, воскликнул он. — Василий Порфиревич, какими судьбами?

— Нехорошо это, господин поручик, избивать пожилого человека, — с укором произнес я.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Еще один громила, значит. Походку остальных жителей этого дома я уже знал.

— А какое нам с вами дело до этого плебея? — осведомился белогвардеец. — Он пытался отрицать знакомство с вами. Пришлось Юхану немного его поучить.

Значит, громилу кличут Юханом. Финн. Ну что ж, это вполне ожидаемо.

— Развяжите старика, — сказал я, капризно дернув рукой. — Часы я ему в починку отдавал неделю назад. Он клялся, что сегодня готовы будут.

— Часы, значит… — глаза Серебрякова стали похожи на узкие щелочки. Он перевел взгляд на Лазаря. — Так что же ты, гнида, сказал, что не знаешь никого?

Лазарь угрюмо зыркнул в сторону поручика так, что стало понятно, что мысленно он уже представил, как этот хлыщ с усиками болтается на виселице в центре города.

— Так что, готовы часы-то? — поручик ткнул Лазаря кулаком в плечо. — Или ты нагреть решил моего хорошего друга Василия Порфирьевича, как в ваших бандитских кругах принято?

— Бандитских? — удивленно приподнял бровь я. — Позвольте, но о чем вы говорите? Мне Лазаря Ивановича рекомендовали как исключительно хорошего часовых дел мастера и честного человека!

— Готовы ваши часики, — разлепив губы, произнес Лазарь Иванович. — Если эти… господа… меня развяжут, я их сию же секунду вам верну.

Серебряков несколько секунд сверлил меня взглядом, потом нехотя кивнул. Долговязый Юхан, засунул револьвер за пояс, и принялся развязывать руки Лазаря Ивановича. При этом своих оловянных глаз громила с меня не сводил. Я вынул из нагрудного кармана носовой платочек и протянул его старику, чтобы тот отер кровь. Поручик хмыкнул. Его, видать, позабавило такое проявление заботы по отношению к плебею. А я тем временем рассматривал самого Серебрякова. Лет ему тоже было немало. Во всяком случае — не двадцать пять, но судя по выправке, контрразведчик поддерживал форму регулярными физическими упражнениями. Решив, что стоять в его присутствии не обязан, не спрашивая разрешения, я уселся на табурет. Громила угрюмо на меня покосился, но так как со стороны его босса возражений не последовало, промолчал.

Лазарь Иванович тяжело поднялся со стула, размял затекшие ладони и направился к буфету, слегка покачнувшись. Невозмутимо выдвинул верхний ящик и вытянул оттуда блестящие серебряные часики на цепочке.

— Пружину нужно было подтянуть, — сказал он. — Часы вашего деда еще всех нас переживут.

— Прекрасно, просто прекрасно! — почти пропел я с легкомысленностью, которой, ясное дело, в этой весьма напряженной ситуации даже и не пахло.

Лазарь был тертый калач, и в мою игру моментально включился. А вот Серебряков, слушая наше «щебетание» начинал уже тихо закипать.

— Так! Хватит разыгрывать тут передо мной комедию! — рявкнул он. — Мне известно все о ваших делишках, которые вы ловко — должен признать это — проворачиваете на немецких складах.

— Это поклеп и провокация! — театрально-оскорбленным голосом воскликнул я. Чтобы даже кретин догадался, что я фальшивлю. А Серебряков все-таки не совсем кретин. Он или выследил, или вычислил банду Лазаря. Про меня он, похоже, был не в курсе. Так вот я сейчас ему намеренно дал понять, что тоже имею к этому отношение. Он тут явно не с целью закон и порядок устанавливать. Вербануть собрался, сучок. Вот пусть меня и вербует.

— А ты хорош, Василий Порфирьевич, — усмехнулся он. — Я думал, что ты хлыщонок ветренный, у которого только бабы в голове. А вот гляди-ка…

— Деньги, знаете ли, всем нужны, — пожал плечами я. — Не все же мне у моего дяди столоваться, если вы понимаете, о чем я…

— Знаете, в восемнадцатом году, в Киеве, мне приходилось иметь дело с людьми вашего сорта, — Серебряков громко выдвинул стул на середину комнаты, сел напротив меня и закинул ногу на ногу. — Но тогда я был молод и наивен. И потому попросту пускал этих ловкачей в расход. Сейчас — сорок второй, мне на двадцать с лишком лет больше, да и оккупация нынче другая. Так что я не намерен, как выражаются большевики, разбазаривать ценные кадры. Вы продолжите вашу деятельность, но под моим присмотром. Разумеется, в распределении доходов я тоже намерен участвовать.

— А не много ли вы на себя берете, поручик? — спросил я, приподнимая бровь.

— Немного, — криво усмехнулся Серебряков, покачивая носком сапога. — Особенно если учесть, что достаточно одного доноса, и от всей вашей шайки останется мокрое, дурно пахнущее место.

— Фи, поручик, ну что вы сразу угрожаете? — я сморщил нос. — Мы же с вами цивилизованные люди. И сможем наладить… так сказать… взаимовыгодное сотрудничество. Верно, Лазарь Иванович?

Часовщик кивнул.

— Взаимовыгодное сотрудничество, — кривляясь, передразнил меня Серебряков. — Экий вы все-таки скользкий тип, Василий Порфирьевич. Если вы плохо понимаете по-русски, может вам на каком другом языке объяснить? Я теперь буду вами командовать, ясно? А ты и твоя шайка плебеев — прыгать по команде, как дрессированные собачки. И если я хоть на секунду заподозрю что-то…

— Все я понял, понял! — я примирительно поднял перед собой руки ладонями вперед. — Банкуйте, господин Серебряков.

Тот поднялся. Щелкнул каблуками.

— А чтобы у вас не возник соблазн увильнуть от ответственности, — сказал он самодовольно. — Я вам оставлю Юхана. Малый он неплохой, но начисто лишен воображения, поэтому при любом непонятном ему повороте событий действует решительно и жестко.

Он шагнул к выходу. И у самой двери оглянулся.

— А с вами, Василий Порфирьевич, я не прощаюсь. Вы ведь будете сегодня на вечере у своего дяди?

И вышел. А финн остался.

— Э-э, — протянул Лазарь Иванович. — Васенька, не будешь ли любезен… Там, в буфете, настойка… Накапай старику…

Покосившись на неподвижного, как истукан, Юхана, я подошел к буфету, извлек рюмку и бутылку. Вынул пробку, наполнил рюмку и протянул ее Лазарю Ивановичу. Скрипнула дверь. В комнату заглянул Митяй.

Увидев его, финн оскалился в широкой белозубой улыбке и сграбастал парня за шкирку.

— Ити сюта, петури… — сказал он и тряхнул Митяя, как тряпичную куклу.

— Эй, это нечестно! — вскрикнул Митяй. — Я же все рассказал…

— Расскасал наам, расскашешь и труким, так? — финн весело подмигнул Лазарю. Тот застыл с каменным выражением лица.

Финн, громыхая ножищами, выволок Митьку из комнаты и поволок к выходу. Тот заверещал что-то, но тут же захлебнулся. Твою мать.

— Слушай сюда, Саня! — быстро зашептал Лазарь Иванович. — Сам понимаешь, положение аховое… Нормально работать под приглядом этого чухонца мы не сможем, лавочку надо закрывать, но мне, старику, так быстро не соскочить… Подготовиться надо. Придется вам со Степкой провернуть еще одно дельце, довольно бессмысленное, но шумное… Подломите интендантский склад… Там ничего путного — бэушное обмундирование да обосанные матрасы из госпиталей, но надо устроить так, чтобы не мы, а поручик на этом деле погорел.

— Я подумаю, — кивнул я. — Где Степка?

— Общак ховает, — ответил старик. — Знаешь, у нас как в «Двух капитанах», бороться и искать, найти и перепрятать…

Заскрипели ступеньки на лестнице. Такую тушу они безропотно не принимают. Бах-бах, раздались шаги совсем рядом с нами и в апартаментах часовщика вновь нарисовался чухонец. Не сотрешь.

— Где этот засранец? — спросил я, принюхиваясь не пованивает ли порохом.

Выстрела я не слышал, но ведь громила мог воткнуть ствол пацану в живот и спустить курок. Все равно, что стрелять в подушку.

— Оттал патрулю, — неожиданно тонким голосом пропищал гигант. — Там у меня прательник. Потержат в кутузке то утра, а потом в оврак и к апостолу Петру на сут…

— Это ты сам такой отличный план придумал, или тебе Серебряков подсказал? — язвительно протянул я. С облегчением, которого, надеюсь, простодушный Юхан не заметил.

— Не тфое тело, Фася, — огрызнулся финн.

— Сам же сказал, что Митька предатель, и проболтается на раз-два, — сказал я.

— Не прополтаается, — махнул рукой финн. — Снает, что тогда мамка его…

Он многозначительно чиркнул пальцем по горлу.

Ага, вот, значит, как Серебряков прихватил Митьку за жопу…

Ладно. Пока что он живой, и то хлеб. До утра надо его вытащить.

— Ну что вы тут пез меня притумали? — поинтересовался Юхан. — Токоворились, что епнете меня по колове, пока я путу спать?

— Да вот думаем склад подломить в Крестах, — задумчиво произнес Лазарь Иванович. — Ты в деле?

— Я в теле.

— Ну и отлично! — сказал я. — Вы тут все перетрите, а я пойду. Мой дядя, князь Сухомлинский, ждать не любит.

— Иди, сынок! — откликнулся старик. — Мы с Юханом все обмозгуем, а потом я за тобой пришлю.

Кивнув чухонцу, который отчетливо скрипел мозгами, соображая стоит ли ему меня отпускать, я вышел из комнаты. Ссыпался по ступеням, выскочил в дивный апрельский вечер. От дома Марфы до полицайского участка, в котором служили финны и эстонцы, было около километра. Придется помесить грязь. Штиблеты очищу у Рубина. Завтра у нас очередной контакт. Надеюсь, будет весточка из отряда. Как там Наташа? Совсем ли Лаврик с особистом подмяли под себя Слободского, или тот все еще трепыхается? Последнее время что-то не слыхать об успехах партизан. Хорошо хоть Свободное держится.

Ага, вот и участок. Ну и само собой у крылечка топчется белесое чухонское рыло. Нервно как-то топчется, то и дело оглядываясь на дверь. Я навострил уши. Сквозь тишину весенних сумерек пробивались голоса, распевающие разухабистую песню. Понятно. Дружки бухают, закусывая конфискованный на толкучке самогон конфискованным же салом, а часовому завидно. Вот и нервничает, бедолага. Надо ему помочь, в смысле — чтобы перестал нервничать. И я, изобразив поддатого гуляку, шатаясь направился к полицаю.

— Кута прешь! — с обычным чухонско-эстонским акцентом окликнул меня он.

— Слышь, друг! — отозвался я, остановившись в нескольких шагах от него и шаря по карманам. — Закурить не найдется?

— Пшел прочь, русская свинья! — закономерно отреагировал полицай.

— Чего ты лаешься?.. — благодушно спросил я. — Свой я! У меня мама из Таллина…

— Сейчас посмотрим, какой ты свой, — пробурчал часовой и перехватив винтарь поудобнее, потребовал: — Претъяви аусвайс!

— Пжалста, — фыркнул я и полез во внутренний карман, одновременно незаметно сокращая дистанцию.

Он как загипнотизированный шагнул ко мне, тыча мне в живот стволом «Маузера-98К». Этого мне и требовалось. Я резко отвел винтовку вбок, разворачивая полицая спиной к себе и перехватив его оружие так, чтобы оно в прямом смысле оказалось ему поперек горла. Хрустнули шейные позвонки. Часовой обмяк, сползая в грязь. Я схватил его за подмышки, перетащил к забору, сдернул с белобрысой башки кепарь, а с рукава повязку полицая. Выдернул из ножен на поясе нож. Обшарив карманы, вытащил документы и деньги. Натянув повязку и головной убор, кинулся к крыльцу.

Здесь голоса звучали громче. Веселье продолжалось. Я тихонько поднялся. Отворил дверь. Участок располагался в здании какой-то конторы, так что я сразу оказался в длинном темном коридоре с рядом дверей. Одна из них была приоткрыта, из щели падал неяркий свет керосинки — электричество в Плескау подавали только на объекты, где работали или проживали немцы. Пьяные голоса нестройно, но душевно выводили по-эстонски: «Я навозец разбросаю, я навозец разбросаю. Жижу в поле разливаю, жижу в поле разливаю…». Ну что ж, этот навозец еще удобрит поля и леса нашей советской Родины.

Обычно узники в полицайских участках не задерживались. А тех, кто попадался, держали в холодной. Этот участок мне знаком. Я выправлял здесь какую-то бумажку. Пришлось оплатить пошлину в виде четверти шнапса и круга полукопченой колбасы. Где у них здесь находится холодная, я тоже знал. Прокрался на цыпочках мимо приоткрытой двери в дальний конец коридора. Прямо была дверь, ведущая во двор, а справа от нее — та, за которой должен был томиться Митька. Хорошо, что у меня с собой всегда связка отмычек. Ведь никогда не знаешь, чем может закончиться обычная прогулка.

Замок, запирающий холодную, оказался примитивным амбарным. Как любил шутить Лазарь, остановить такой может только честного человека. Я его отворил в два счета. Света не было, но я отчетливо услышал, как заключенный вскочил испуганно дыша, вернее — стараясь не дышать. Ну понятно. На фоне чуть более светлого дверного проема он видел мой силуэт в кепарике и с винтарем.

— Митяй, ты? — спросил я.

— Дядя Саша! — выдохнул он.

— Тихо! Выходи!

Крадучись, он выбрался в коридор. Я запер холодную. Чтобы полицаи не сразу хватились узника. Толкнул дверь во двор. Мы с Митяем выскользнули в узкий закуток между зданием участка и сортиром. Заборчик здесь был пониже. Я подсадил Митяя, затем перемахнул сам. Мы оказались в темном переулке. Пацан хорошо соображал, поэтому сразу ссутулился, заложил руки за спиной и побрел. Я позади, с «Маузером» наперевес. С понтом полицай, конвоирует схваченного нарушителя нового порядка. Понятно, что маскировка эта могла произвести впечатление только на случайных прохожих.

Патруль полицаев или комендатуры она хрен бы обманула. Ну так мне главное было довести этого малого до ближайших развалин, а дальше пусть выбирается сам. Нам повезло. Редкие прохожие шарахались от нас, как черт от ладана, а на патрули мы не напоролись. Когда между нами и улицей оказалась груда битого кирпича, пополам с потолочными балками и остатком кровли, я сдернул с себя маскировку и сунул ее в трясущиеся руки Митьки. В кепарь закинул полицайскую ксиву и бабки, бросил на кирпичи винтарь и нож.

— Дядя Саша, я… — срывающимся голосом заговорил пацан. — Они мамку мою прихватили, иначе бы я никогда… Ты же меня знаешь, дядя Саша! Я же тебе знак тогда…

— Знаю, Митька, — я похлопал парня по тощему плечу, мысленно матюгнувшись. Такое время. — А я и не знал, что у тебя мамка жива.

— Так я специально тихарился, чтобы и мамка про мои дела ничего не знала, и вот так вот не случилось, — быстро зашептал Митяй, рассовывая по карманам полицайское «богачество». — Не убрег. Дядя Саша, честное слово, я как мог выворачивался…

— Да брось ты оправдываться, Митяй, — поморщился я. — Мамку-то как думаешь выручать?

— Она уже узелок собрала, — сказал Митяй. — Уговор у нас был, что я ее в Свободное вывезу, как только все… вот это… Знаю одну цыганскую тропку…

— Верил, значит, что я тебя вытащу? — прищурился я.

— Конечно, верил, ты же своих не бросаешь, — сказал Митька, а потом его затрясло. — Вот же гнида этот чухнец! Клялся, что отпустит, а сам…

Митяй зашмыгал носом, отвернулся, вытер глаза рукавом. Вдалеке раздалась громкая немецкая речь. Пора было разбегаться. Я мотнул ему головой в сторону ближайших кустов. Тот кивнул и бесшумно растворился в темноте.

Я спокойно выбрался в более людную часть города. Хотя людной ее назвать было трудно. Редкие встречные и поперечные торопились по домам. До комендантского часа оставалось немного времени. Я тормознул «лихача», возможно того же самого и благополучно доехал до княжеских палат.

В прихожей меня встретила Глаша. Из гостиной и столовой доносились возбужденные голоса. Плыл табачный дым. Звякали бокалы. Похоже, вечеринка была в самом разгаре. Я скинул штиблеты, на подошвах которых было по килограмму грязи. Прошел в ванную. Благо, Захар, наш истопник, раскочегарил водогрейную колонку. Так что проблемы с тем, чтобы помыться не возникло. Горничная подала мне все чистое. Приведя себя в порядок, я вышел к гостям. За изрядно разоренным столом, сидела обычная компашка. Князь Сухомлинский, граф Суворов, литератор Обнорский, поручик Серебряков, который кивком со мною поздоровался, словно мы сегодня не виделись.

Глаша принесла мне чистые тарелки и столовые приборы. Положила гусятины, пододвинула блюдо с заливной рыбой и еще какие-то тарелочки и блюдца со снедью. Обнорский налил мне водки и мы с ним выпили. Этот бумагомарака приехал в Плескау аж из Лиможа, дабы рассказывать читателям белоэмигрантских газетенок о том, какое счастье принесла «Великая Германия на освобожденные от большевистского ига территории многострадальной России…». Судя по тому, что сей щелкопер был беспробудно пьян, виселицы и расклеенные по городу приказы комендатуры, за нарушение которых жителям полагалась только одно наказание — смертная казнь, его не вдохновляли на творчество.

— Нет, господа, вы только послушайте, что пишет этот чухонский листок «Хельсингин саномат»! — воскликнул потомок великого русского полководца, разворачивая финскую газету: «…большинство русских военнопленных являются юношами в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет или же стариками от шестидесяти до семидесяти лет…».

Присутствующие тут же заспорили, можно ли этому верить. Я смолчал, делая вид, что увлечен исключительно набиванием желудка, тем более, что действительно проголодался. У князя были тесные связи с немецкой интендантской службой, ведавшей продовольственным снабжением вермахта, поэтому к нему охотно заглядывали не только понаехавшие белоэмигранты, но и высокопоставленные немецкие офицеры. Последним обстоятельством я беззастенчиво пользовался. Подвыпившие немчики порой бывали излишне болтливы. Однако наибольшие надежды я возлагал на фройляйн Кранц.

Эта дебелая немка служила машинисткой в «Организации Тодта», но, по моим сведениям, имела отношение к разведывательно-диверсионной школе «Абвера», которая скрывалась под крышей этой строительной фирмы. Магда Кранц была крепостью не то что бы неприступной, но требовавшей длительной планомерной осады. Как раз сегодня она должна была посетить вечеринку у Сухомлинского. И потому, заслышав женские голоса, доносившиеся из гостиной, я вытер губы салфеткой. Поднялся, одернул пиджак и покинул столовую. Магда в красном вечернем платье, соблазнительно облегающем ее крепкое тело истинно арийской женщины, беседовала с какой-то фрау. Незнакомка стояла ко мне спиной и я лишь мельком отметил, что пышностью форм она не уступает фройляйн Кранц.

— О, Базиль! — воскликнула Магда. — Ты вовремя! Познакомься с моей подругой!

Подруга обернулась и улыбка светского соблазнителя медленно сползла с моего лица.

Глава 3

Я едва сдержался, чтобы не произнести ее имени вслух. В самом деле, откуда Базилю Горчакову знать Марту Зунд? Ее глаза озарились бешеной радостью пополам с гневом, но она быстро взяла себя в руки, светски улыбнулась, протянула руку.

— Марта!

— Базиль! — откликнулся я, целуя тыльную сторону кисти.

— Мы только что хотели спеть арию Елизаветы из «Тангейзера», — продолжала она.

— На два голоса? — удивился я.

— Нет, петь будет Магда, у нее прекрасное сопрано.

— С удовольствием послушаю, — сказал я.

— А я думала, вы ей подыграете, — съехидничала Марта. — Вы же русский дворянин, а они все поголовно владеют музыкальными инструментами.

— Да, особенно — балалайками.

— Меня будет кто-нибудь слушать сегодня? — капризно осведомилась фройляйн Кранц.

Ага. Кажется — уже ревнует. Ах, Марта, Марта, принесла тебя сегодня нелегкая. Дураку ясно, она мне не даст затащить свою белокурую подружку в спальню. Скорее — сама меня в нее затащит. Придется повременить с решающим штурмом машинистки из «Тодта». Я галантно ухватил Марту за локоток и подвел ее к кушетке, времен Николая Кровавого. Усадил, а сам остался стоять, якобы из почтения к певческому таланту фройляйн Кранц. Та подошла к роялю фирмы «Бехштейн». За клавиши сел какой-то немчик в чине гауптмана. Зазвучала бравурная музыка Вагнера и Магда с чувством затянула:

О, светлый зал мой, здравствуй снова!

Вновь ты мне мил, приют певцов!

В тебе его проснутся песни, —

и я проснусь от мрачных снов!

Как он тебя покинул,

пустынным ты мне стал…

Тоска проникла в сердце,

унынье — в дивный зал!

Теперь в груди трепещет радость,

теперь и ты мне стал сиять:

кто жизнь тебе и мне дарует,

тот ныне будет здесь опять!

Не будь здесь Марты, я бы пустил сентиментальную слезу, а по окончании арии, принялся восторгаться талантом исполнительницы, целуя ей руки чуть более страстно, чем требует восхищение поклонника оперного пения. Теряя очки, я лишь вежливо похлопал, когда фройляйн Кранц умолкла. И мои жидкие аплодисменты утонули в бурной овации других слушателей, подтянувшихся из соседнего помещения. Пока Магда принимала поздравления, ее подруга улучила минуту, ухватила меня за руку и вытащила в курительную, которая сейчас пустовала, потому что гости дымили всюду, где им вздумается.

— Что, Алекс, нацелился на эту сучку? — накинулась на меня Марта, впрочем — шепотом.

— Тише ты! — осадил я ее. — Хочешь остаться со мною, называй меня Базилем.

— Что со мною делаешь! — запричитала Марта. — Пропал куда-то… Я с ума схожу, а он тут хвостом вертит перед каждой вертихвосткой! — последнее слово она произнесла по-русски.

— Останься сегодня со мною, — попросил я вполне искренне. — Я ужасно соскучился!

Она сразу обмякла и упала в мои объятия. Я понял, что еще мгновение и она примется меня раздевать прямиком в курительной, куда в любой момент может вломиться кто-нибудь из гостей. Пришлось встряхнуть разомлевшую любовницу и строго произнести:

— Марта! Соберись! Ты мне нужна! И не только — как женщина. Понимаешь?

Она распрямила свой мощный стан, выпятила грудь.

— Поняла, Але… Базиль. Можешь на меня рассчитывать.

— Вот и отлично. Пойдем к гостям. Надо дождаться, покуда они расползутся.

Мы вернулись в гостиную. Магда, окруженная офицерами и белоэмигрантами, злобно зыркнула в сторону подруги. Похоже, между ними пробежала трещина, которая вот-вот превратится в непреодолимую пропасть. Война войной, а человеческие страсти остаются человеческими страстями и никакие идеологии ничего не могут противопоставить им. Впрочем Марта тут же отошла от меня и принялась кокетничать с гауптманом, который аккомпанировал ее подруге.

Это смягчило фройляйн Кранц и мне даже удалось за остаток вечера перекинуться с нею парой ничего не значащих слов. Наконец, гости начали расходиться. Немецкие офицеры вызвались проводить дам и своих «русских друзей», так как на улицах шастали патрули. Я воспользовался суматохой и умыкнул Марту в свою опочивальню. Она первым делом осмотрела комнату, обставленную, как и другие, музейной мебелью. С восхищением покачала головой.

— Твои нынешние апартаменты нравятся мне гораздо больше прежних, Алекс! — резюмировала она.

— Тсс! — шикнул на нее я. — Называй меня только Базилем.

— Да, прости! — кивнула она.

— Где ты теперь служишь? — спросил я.

— Как и Магда — в «Организации Тодта».

У меня даже дыхание перехватило от предчувствия близящейся удачи.

— А ты, значит, подался в дворяне? — проговорила Марта. — Мне Магда много рассказывала о графе Горчакофф, но мне и в голову не могло прийти, что это — ты… Вернее — твоя очередная личина.

— Не узнаю тебя, Марта, — сказал я. — Ты стала более суровой…

— После того, как графа убили, меня с пристрастием допрашивали в гестапо.

— Тебя били⁈

— Нет. До этого не дошло. Они были очень вежливы, но при этом перетряхнули все мое нижнее белье… Речь шла о связи женщины арийской расы с унтерменшем… С тобой — то есть… Меня спасло только то, что ты фольксдойче… То есть — не совсем русский. Ведь ты — фольксдойче?

— А если — нет? Это что-то изменит в твоем отношении ко мне?

Она вдруг рванулась ко мне, обняла, прижалась, зашептала горячо:

— Нет, любимый! Ничего не изменит! Мне наплевать на Розенберга и его расовую бредятину. Я хочу только, чтобы поскорее кончилась эта проклятая война, чтобы мы уехали из этого ужасного города, в Германию, я хочу родить тебе полдюжины маленьких полукровок, за которых я перегрызу горло любому!

— Тогда помоги мне закончить эту войну, — шепотом ответил я, расстегивая молнию на спине, что удерживала ее длинное, черное платье.

— Я помогу, милый! — задыхаясь от вожделения, бормотала она. — Надо будет — умру за тебя! Я их ненавижу!

Поведя плечами, она сбросила платье, оставшись в прозрачной комбинашке. У меня уже не хватило терпения раздеть ее полностью. Да и она не слишком была щепетильна с моим вечерним костюмом. Полураздетые, мы рухнули на кровать, а дальше началась такая сумасшедшая скачка, что не будь дом Сухомлинского построен лет двести назад, когда такие здания возводили с огромным запасом прочности, как крепости, он бы заходил ходуном. Признаться, я и думать забыл, что совокупляюсь с этой немкой по долгу службы. И она это почувствовала.

— Ты был сегодня как лютый зверь, — еле слышно сообщила Марта, когда мы обессиленные лежали на растерзанной постели. — Никогда ты таким не был, милый… Раньше ты пользовался мною, как любой мужик, а сейчас… Ты как влюбленный оборотень… Мой Красный Вервольф…

Утром я вызвал Глашу и велел ей проводить гостью в ванную. Горничная посмотрела на меня с обидой, но выполнила поручение. Пока Марта мылась и приводила себя в порядок, я направился к князю. Аскольд Юрьевич вставал ни свет, ни заря. Сам говорил, что эта привычка осталась у него еще с кадетского корпуса. Так что разбудить его я не боялся. Старик сидел у пылающего камина, закутавшись в свой любимый шлафрок и задумчиво попивал кофе. Увидев меня, он заговорщически подмигнул.

— Доброе утро, Аскольд Юрьевич! — поздоровался я.

— Доброго утречка, Базиль! Как почивали-с?

— Превосходно!

— А наша немецкая гостья?

— Вашими молитвами, — откликнулся я. — Собственно о ней я и хотел с вами поговорить, ваша светлость.

— Вы хотели бы, чтобы она осталась жить у нас? — проницательно заметил Сухомлинский.

— Совершенно верно!

— Дом большой и мне, старику, будет веселее.

Ишь ты, раздухарился, старый пенек. Хватит с тебя и Глафиры.

— Благодарю вас, Аскольд Юрьевич!

— Фрау Зунд, если не ошибаюсь, служит у Тодта? — осведомился старик.

— Да, вероятно…

— Что ж, это весьма полезное знакомство… Я хотел бы побеседовать с нею.

— В таком случае, я приглашу ее к завтраку?

— Всенепременно, Базиль! Если не захотите лишить меня удовольствия побеседовать с милой женщиной.

Я не захотел. Завтрак прошел в непринужденной обстановке. Кроме чисто светской болтовни, вести которую старый князь был мастак, обсуждались и вполне деловые вопросы. Сухомлинского интересовала возможность сотрудничать с «Тодтом» в плане поставок древесины. Аскольд Юрьевич приехал из Парижа не только для того, чтобы вновь завладеть фамильной собственностью. Из некоторых его обмолвок, я сделал вывод, что дальнейшие жизненные планы этого семидесятилетнего старика связаны отнюдь не с родиной предков.

Князь нацелился на США, а для переезда за океан требовались деньги, ибо Сухомлинский не собирался влачить жалкое существование где-нибудь на Брайтон-бич, он намеревался обустроить свою жизнь с чисто американским комфортом, жениться и оставить состояние детям. Ну или хотя бы — тем, кого он будет считать своими детьми. Поэтому в Нью-Париже князь развернул бурную коммерческую деятельность, безжалостно вырубая леса на своих родовых вотчинах. Меня он тоже подключил к своим операциям.

Все-таки как никак я его «родственник». Я не возражал. Ведь по делам «дядюшки» я мог выезжать за пределы Пскова с надежной ксивой. Ну а то, что в местах, куда я выезжал, потом обнаруживались изуродованные Красным Вервольфом трупы немецких военнослужащих и их пособников, так это чистое совпадение. Даже в СД никому не могло прийти в голову связать эти убийства со мною. Во-первых, я был представителем солидной фирмы, принадлежащей лояльному гражданину Великого Рейха, а во-вторых, я же не один выезжал.

После завтрака я отправился провожать Марту к месту ее нынешней службы. Меня очень интересовала контора «Тодта», ибо из истории Великой Отечественной войны мне было известно, что сия организация нередко служила крышей для различных учреждений «Абвера». Поначалу я планировал проникнуть туда через Магду, но теперь у меня есть кое-кто получше. Тем более, «Тодтом» заинтересовался и князь тоже. И если Марта начнет ему помогать, то и мне будет легче туда сунуться.

— Я все утро думаю, чем я смогу тебе помочь, — угадав о чем я думаю, проговорила моя спутница.

— Ну и что ты надумала? — осторожно спросил я.

— Я могу передавать тебе копии некоторых документов, которые перепечатываю.

— Это смертельно опасно, — с искренней заботой сказал я. — Попадешься, и гестаповцы больше не будут вежливыми… Как у тебя с памятью?

— Не жалуюсь. Во всяком случае, я помню каждую минутку, проведенную с тобой.

— Вот и отлично! Сами документы мне не нужны, достаточно если ты будешь пересказывать мне их содержание.

— О, милый! Ты такой заботливый! — растрогано воскликнула Марта, едва не кинувшись мне на шею.

На улице было слишком людно для жарких объятий русского и немки. Я проводил любовницу до ворот Довмонтова города. Она подошла к часовому, протянула ему пропуск. Изучив его, солдат кивнул и пропустил машинистку к калитке. Я лениво, как и подобает прожигателю жизни, побрел в сторону городского центра. Скользнул скучающим взглядом по веренице военных грузовиков, которая выезжала из ворот «Тодта». Судя по наглухо затянутым брезентом кузовам, везли они отнюдь не стройматериалы.

Проходя мимо виселицы, я с тревогой всмотрелся в опухшие от побоев лица повешенных. Нет ли среди них знакомых. Например — Митьки. Слава богу, его среди казненных не оказалось. Значит, не попался ночью. Я скрестил пальцы, мысленно пожелав парню удачи. Не сказал бы, что этот малолетний бандюга мне нравится, но все же он был своим. Такая вот странная судьба у нас. Сошлись на военной тропке те, кто в мирной жизни на одном гектаре бы даже гадить не присели.

— Кута торопишься, тетка! — услышал я мерзкий эстонский говорок. — Что у тепя в кошелке, показывай!

Я оглянулся. Обычная для оккупированного городка картинка. Патруль из эстонских националистов пристает к мирной жительнице. Белесые сытые рыла, красные от самогона носы, белые повязки полицаев. Полная безнаказанность и наслаждению властью над беззащитными людьми. Этого я уже насмотрелся. Куда больше меня заинтересовала женщина, которую они избрали в качестве объекта для издевательств. На вид ей около пятидесяти. Одета как обычная горожанка — длинная темная юбка, облезлая шубейка, черный в белый горошек платок. А вот глаза умные, в них ни капли страха, только глубочайшее презрение.

— А она еще ниче сепе! — подхватил другой полицай. — Кожа клаткая и шопа, как и у моей папёнки… Тавай, пратва, тащи ее за тот сарай, оприхотуем на троих…

— Руки убери, недоносок! — резко произнесла незнакомка.

— Ах ты русская курва! — озлобился один из полицаев. — За это я путу иметь тебя в рот…

Его дружки подхватили дерзкую горожанку и потащили за сарай. Она не издала ни звука, только бешено извивалась. Третий полицай воровато оглянулся. Увидел меня, качнул стволом винтаря, дескать, проходи мимо, пока цел, и кинулся за напарниками следом. Я тоже оглянулся. Немецких солдат поблизости не оказалось, а псковитяне торопились как можно скорее миновать место, где вот-вот должно было совершиться насилие. Это равнодушие к чужой беде меня сейчас более, чем устраивало. Красный Вервольф в зрителях не нуждается.

Украдкой выхватив из специально сшитых из грубой кожи ножен, что висели под мышкой, старую добрую заточку, я поспешил на место совершаемого преступления. Полицаи не заметили моего появления. Они были заняты. Двое навалились на руки, опрокинутой на спину женщины, а третий, пыхтя от нетерпения, стаскивал с нее юбку. Сделать это было нелегко, потому что предназначенная в жертву горожанка отбивалась, норовя попасть ногами насильнику по причинному месту.

Болезненно охнув, полицай вдруг беспомощно распластался поверх женщины. Я выдернул у него из-под лопатки заточку и одним ударом ноги свернул шею второму недоноску. Третий вскочил, разевая пасть из которой раздавалось только невнятное булькание. Он пытался передернуть затвор винтовки, но руки его уже не слушались, потому что длинное узкое лезвие пробило глаз и воткнулось в мозг. Вернув себе орудие мести, я отшвырнул мертвого полицая, труп которого придавил незнакомку к рыхлому апрельскому сугробу, и вытер лезвие об его шинель.

Помог женщине подняться и не давая опомниться и ликвидировать беспорядок в одежде, потащил в путаницу задних дворов частного сектора. Здесь давно уже никто не жил. Часть домов сгорела во время бомбежек и артобстрелов, часть обезлюдела, когда псковитяне бежали от наступающей немецкой армии. Обитатели других либо ушли в партизаны, либо были казнены во время регулярных децимаций, устраиваемых комендатурой. Разграбленные мародерами, с выбитыми стеклами дома встречали нас настороженным молчанием.

В один из них я и затащил спасенную. Усадил на пол в сенях и знаком велел сохранять тишину. Надо отдать должное загадочной незнакомке. Она хоть и запыхалась во время нашего бегства, но не издала ни одного лишнего звука. По всему видно, ей уже доводилось бывать в острых ситуациях. А еще она явно не хотела привлекать к себе лишнее внимание. Даже с насильниками боролась молча. Кто же ты такая, молчунья? И как тебя угораздило попасться этим бандюганам с белыми повязками?

И все же в тот момент меня больше интересовало то, что происходит снаружи. Однако как я ни прислушивался, никакого шухера расслышать не мог. Видать, трупы полицаев еще не обнаружены. Что ж, это дает нам время уйти как можно дальше от «места происшествия». Я поднялся, спрятал заточку в ножны, принялся отряхивать брюки и свое щегольское пальто от разного сора и колючек репейника, прицепившихся, когда мы ломились через заросшие сухими ныне сорняками огороды. Женщина тоже встала, отвернувшись, принялась приводить себя в порядок.

— Вам не нужны часы фирмы Буре? — вдруг осведомилась она.

Глава 4

Пароль прозвучал так неожиданно, что я не сразу на него отреагировал. Да и для того,

чтобы ответить, как условлено с Анхелем Вольфзауэром, мне нужно было вспомнить, какие

именно слова следует произнести. Незнакомка смотрела на меня выжидающе.

— У меня есть такие, но без большой стрелки… — наконец выдавил я.

Она протянула мне руку и представилась:

— Анна Дмитриевна Шаховская.

— Василий Порфирьевич Горчаков.

— Это ведь легендированное имя, не так ли?

— Это имя, на которое я отзовусь.

— Хорошо, Василий Порфирьевич. Я поняла.

— Дальнейший обмен информацией предлагаю отложить, пока мы не окажемся в более

безопасном месте, — сказал я.

Она кивнула и мы принялись выбираться из заброшенного квартала. За время своего

второго пребывания в Пскове, я обзавелся несколькими явочными квартирами. На одну из

них и повел эту странную мадам. Шаховская, Шаховская… Я точно уже слышал это имя… От

кого? Ума не приложу… Судя по громкой фамилии — дворянка. Может из эмигрантов, если

пришла с паролем от моего дедули?.. Ладно, по ходу дела разберемся. Во всяком случае, я

должен знать, зачем она оказалась в оккупированном Пскове?

Мы вышли на одну из самых оживленных днем улиц. Здесь были относительно чистые

тротуары, работали магазины и мелкие мастерские по починке необходимых в быту вещей.

Само собой, всюду висели красные полотнища с черной свастикой в белом круге. Свободные

от службы офицеры прогуливались под руку с дамочками. Некоторые немчики здоровались

со мною, приложив кончики пальцев к лакированному козырьку форменной фуражки. Я

вежливо приподнимал шляпу. Шаховская, которая хоть и шла рядом, но как бы и не со мной,

недоуменно на меня косилась. Сразу видать, неопытная еще.

Когда мы подошли к нужному дому, я подхватил ее под локоток и легонько подтолкнул

к подъезду. Мы вошли, неторопливо поднялись на второй этаж. Остановились перед дверью,

обитой кожзамом. На ней красовалась тусклая медная табличка «ПРОФ. ГАЛАНИН М. С». Я

трижды постучал в дверь кулаком, а потом, через несколько секунд еще трижды. Спустя

минуту, в замке заскрипел ключ, она приотворилась. Сквозь щель просунулась сморщенная

старушечья лапка, в которую я положил пфенниг. Это была не плата, а своеобразный пароль.

Матрена, домработница Галаниных, возвращала мне монетку, когда я уходил.

Дверь отворилась. Я пропустил вперед Анну Дмитриевну, вошел сам. Матрена заперла

дверь, да еще цепочку вдела в проушину. Конечно, если ворвутся гестаповцы, никакие замки

и цепочки их не остановят, а вот от обыкновенных налетчиков защититься можно. В

прихожей нам пришлось разуться и раздеться. Матрена следила за этим строго. Когда мы с

Шаховской сделали это, домработница отвела нас в гостиную, а потом пошла докладывать

хозяйке. Самого профессора Галанина дома не было. Зимой сорок первого его арестовали, но

не замучили в гестапо и не отправили в лагерь. Видать, им заинтересовалось какое-то иное

фашистское ведомство.

— Боже мой, Аня! — воскликнула Марья Серафимовна, жена профессора, выходя из

кабинета своего мужа. — Какими судьбами!

— Маша!

Шаховская вскочила и они принялись обниматься, целоваться, то и дело осведомляясь:

'А помнишь, штабс-капитан Неволин пел у тебя под окнами серенаду?.. А как камергер

двора сделал предложение твоей кузине Мизи?..' и так далее. Ясно. Старые подруги. Не

совершил ли я ошибки, устроив им встречу? С одной стороны, из всех моих явок в городе —

эта самая надежная. Ладно, пусть подружки наговорятся, потом я потолкую с ним сам. С

каждой в отдельности. Спохватившись, хозяйка пригласила нас с Шаховской к чаю, к

которому Матрена накрыла в столовой.

Кроме марковного чаю военного времени, на столе оказались еще и скромные закуски

— кусочки хлеба с шпротами и маслом. Я не стал к ним притрагиваться, отказался даже от

сахара, а вот по глазам Шаховской было видно, что она голодна. Галанина кивнула своей

домработнице, чтобы та принесла что-нибудь посущественнее. И пока Матрена кормила

гостью, я под благовидным предлогом зазвал хозяйку квартиры в другую комнату. В ней

когда-то была богатая профессорская библиотека, которую немцы конфисковали при аресте

хозяина. Галанина притворила дверь и вопросительно на меня посмотрела.

— Вы знаете эту даму, Марья Серафимовна? — спросил я у нее.

— Да, Василий. Мы вместе кончали Высшие женские курсы в Москве.

— И кто она?

— Урожденная княгиня Шаховская. До войны работала секретарем академика

Вернадского. А что она делает здесь, в Пскове, я не знаю.

— Это не страшно. Главное, что вы подтверждаете ее личность, Марья Серафимовна…

А теперь не могли бы вы, с Матреной, оставить меня наедине с Шаховской?

— Да, разумеется. Идите в столовую, а мы с Матреной на кухне побудем.

Мы вернулись в столовую и Галанина сразу же увела домработницу на кухню, дескать,

что надо бы перебрать перловую крупу. Я снова уселся за стол. Глотнул остывшего чаю.

Шаховская с увлечением хлебала суп. Мне не хотелось ей мешать, но деваться было некуда.

Чем быстрее я узнаю, с какой целью секретаршу Вернадского забросили во Псков, тем лучше

для дела. И все же я дал ей время вычистить содержимое изысканной фарфоровой миски

досуха.

— От кого вы получили пароль, Анна Дмитриевна? — спросил я.

— От товарища Слободского, — ответила она.

— А как вы узнали меня?

— Вас очень хорошо описала девушка в отряде. Ее зовут Наташа.

У меня на душе потеплело, но виду я не подал.

— Допустим, — сказал я. — К кому вы шли?

— Да вот сюда и шла, — не слишком удивила она меня. — Вернее — к профессору

Галанину. Адрес я знаю, но спасибо, что проводили.

— Понимаю, что это не мое дело, но в оккупированном городе нужно держать ухо

востро. Даже если у вас надежные документы, лучше не попадаться патрулям, особенно —

финским и эстонским полицаям. Сами ведь убедились в этом.

Прочитав эту нотацию, я поднялся.

— Подождите, Василий, — проговорила Шаховская, беря меня за руку и возвращая на

стул. — Я знаю, вам можно доверять. А задание у меня настолько сложное, что в одиночку не

справиться.

— И насколько я понимаю, вас отправили не по линии Главного разведуправления, —

проявил я проницательность.

— Верно, — кивнула княгиня. — Хотя, полагаю, моя миссия согласована с ним.

— Однако у здешней резидентуры своих хлопот полон рот и вам нужен человек,

формально с ней не связанный.

— Вот, видите, вы все понимаете.

— Даже больше, чем вы думаете.

— Тем более… — Шаховская помолчала, видимо, собираясь с мыслями. — В архиве

профессора Галанина хранились важные документы. Они связаны с изысканиями, которые

проводил академик Вернадский еще в двадцатые годы. Речь идет о химическом элементе,

который может стать как топливом для электростанций будущего, так и основой заряда

оружия чрезвычайной мощности.

— Вы говорите об уране, из которого можно сделать атомную бомбу?

— Вижу, вы действительно знаете больше, чем я думала… — без улыбки произнесла

княгиня. — Нацисты пытаются ее создать, но пока еще далеки от практического результата.

К счастью, для нас… Так вот, в папке есть материалы, которые могут им помочь.

— Тогда они уже в их руках. Как и профессор.

— Да. Поэтому я здесь.

— Вот с этого места поподробнее!

* * *

Пришлось профессорской жене и домработнице перебирать крупу долго. Потому что

изложение подробностей, которыми принялась делиться Шаховская, заняло много времени.

Покинув профессорскую квартиру, я медленно брел по улицам в раздумьях. Да, теперь я не

могу жаловаться на то, что пропадаю без настоящего дела. Дел у меня теперь выше крыши. И

пора собирать старую команду. Поэтому я направился на площадь, где еще должен был

работать Рубин. Заметив издалека его «греческую» физиономию, я облегчением выдохнул.

— А вот сапоги чистить! — зазывал липовый Евдоксий. — Дамочка! У вас сапожки

испачканы! Подходите! Станут как новенькие!

— Хорош глотку драть! — пробурчал я, усаживаясь на табурет и ставя ногу в

замызганном штиблете на подставку.

— Начищу, как зеркало, господин! — заголосил цыган. — Сможете бриться, в свою

туфлю глядючи.

— Какие новости? — спросил его я.

— Фрицы ждут нового коменданта, — зашептал Рубин. — Штандартенфюрера Германа

фон Штернхоффера. Лютый зверь, которого даже немцы боятся.

— Откуда ты знаешь?

— Знакомая кухарка нашептала, — усмехнулся парень. — Она в столовой комендатуры

работает. Слышала, как болтает немецкая прислуга.

— А что, немецкая прислуга болтает по-русски?

— Нет. Просто моя кухарочка знает немецкий, но скрывает это.

— Ты с нее поосторожнее. Сам понимаешь, она может оказаться провокатором.

— Да я ей ничего не говорю, даже — не спрашиваю. Сама рассказывает.

— Ладно! Теперь слушай меня! Есть дело. Для этого вы мне понадобитесь все — ты,

Яшка, Кузьма, Злата. Сбор завтра в нашем подземелье. В двенадцать дня.

— Эх, самая работа будет! — сокрушенно покачал курчавой башкой цыган. — Шучу!

Наконец-то — дело. Надоело бабьи сплетни собирать… Да, листовки разбрасывать… Всем все

передам!

Я сунул ему немецкую марку.

— Благодарствую, господин хороший! — громко сказал Рубин. — Всегда рад чистить

ваши штиблеты!

Посмотрев на часы, я направился к дому Сухомлинского. Вскоре должна вернуться с

работы Марта. Да и мне не мешает посидеть в тишине и все обдумать. Уж больно

заковыристая задачка. Извлечь папку с научными материалами из сейфа местного отделения

Аненербе — сложно, но можно. Вытащить профессора из-за стенка — можно, но сложно. А

вот как изъять из немецких мозгов то, что могло туда из этой заветной папочки попасть? И

тем не менее — именно эту задачу поставило руководство перед бывшей княгиней

Шаховской. Как бы бредово это ни звучало!

В прихожей меня встретила Глаша. Надутые губки выражали неодобрение. Надо

думать, моими любовными похождениями. Приняла у меня пальто и шляпу. Сообщила, что

князь отбыл по делам, обед готов, можно подавать. Я сказал, что подожду фройляйн Зунд,

чем вогнал горничную в еще большее уныние. Чтобы как-то утешить ее, я попросил подать

мне кофе в кабинет. А сам прошел в ванную. Колонка была теплая, так что помыть руки

можно было с комфортом, а вот к приходу Марты не мешало бы нагреть воду как следует.

— Спасибо, милая! — сказал я, когда горничная принесла кофейник на серебряном

подносике, с фарфоровой чашечкой и блюдечком с конфетами.

Именно так любил пить кофе Базиль Горчаков, о чем я узнал, случайно. Старый князь

как-то проговорился, что в «моем семействе» бытовала такая странная привычка. Пришлось

соответствовать. Взяв чашечку, как положено, двумя пальцами и чтобы мизинец непременно

— на отлете, я сказал:

— Да, Глашенька! Скажи Захару, чтобы колонку растопил!

— Мадам вернутся, и соизволят принять ванную? — съязвила горничная.

Мне захотелось по-барски отвесить ей леща пониже спины, но удержало опасение, что

эта шалость будет воспринята как сигнал к сближению.

— Не мадам, а — мадемуазель! — поправил я. — Вернее — фройляйн.

— Я по-немецки не понимаю, — насупилась Глафира. — Они моего тятеньку под

Перемышлем в шестнадцатом убили.

— Соболезную, но не скажи это при наших немецких гостях. Некоторые из них неплохо

понимают по-нашему.

Сердито стуча каблуками, она удалилась. Я остался наедине с кофе и своими мыслями.

Итак, что я узнал от засланной княгини? Галанина взяло не гестапо и даже — не Абвер. Он

взят по заказу Аненербе, благодаря чему, собственно, жив до сих пор. Аненербе, несмотря на

свою специфику, заинтересовано в участии в создании нацистского атомного оружия. Это как

раз понятно. Какое ведомство первым преподнесет обожаемому фюреру вундервафлю, тому

и достанутся все моральные и материальные плюшки.

Дальше. Со смертью Зиверса и примыкавшего к нему графа Сольмс-Лаубаха, Аненербе

в Плескау затихарилось. И это тоже понятно! Боятся попасть под тяжелую лапу Красного

Вервольфа. Теперь сотрудники 'Немецкого общества по изучению древней германской

истории и наследия предков' уже не щеголяют нагрудными знаками в виде меча в петельке, а

либо предпочитают штатское, либо носят полевую форму офицеров вермахта. И тем более —

ни одной вывески или хотя бы — таблички на двери кабинета.

Следовательно, надо, прежде всего, вычислить, где они сейчас тусуются? И кто из

немчуры, наводнившей город, относится к Аненербе. Это, так сказать, план предварительных

мероприятий. Потом, необходимо узнать, кто именно здесь работает по теме атомной бомбы,

сузив, так сказать, круг подозреваемых. Ну и параллельно — выяснить местонахождение

профессора Галанина и изъятой у него папочки. Собрав информацию, можно будет подумать

о планах по вызволению и документов и их владельца из лап фашистов.

Ну и третий этап, к которому я не знаю пока как подступится, это извлечение из голов

этих фантазеров из Аненербе выкраденных ими сведений. Не прибегая к гипнозу и другой

чертовщине, сделать это можно лишь одним способом, а именно — подорвать доверие к

полученным данным. Примерно к этому приему прибег Штирлиц, когда дискредитировал в

глазах нацистской верхушки истинно арийского физика Рунге. Вот как раз этим и нужно

озадачить Шаховскую, ибо во всем остальном она будет мне только помехой.

Двери моих комнат — спальни и кабинета — выходили в коридор, который вел от

прихожей к апартаментам самого князя, так что мне было отчетливо слышно, когда кто-то

приходил. Вот и сейчас, заслышав голоса, я навострил уши. Говорили двое — женщина и

мужчина. Увы, это не Марта вернулась, а — князь. Он говорил с Глашей. Что-то фройляйн

Зунд задерживается? Много работы в «Тодте»? Через несколько минут в прихожей забрякал

колокольчик дверного звонка. Обитатели дома открывали двери своим ключом, значит, это

гость. Я решил открыть сам. И не зря. Правда, за дверью была не Марта, а… Степан.

— Меня Лазарь Иванович прислал, — без обиняков сообщил он. — Сегодня в

девятнадцать ноль ноль у склада в Крестах.

— Понял! Буду!

Степка воровато оглянулся и слинял. Я вернулся в кабинет. Что ж, сегодня устроим

шухер, но не корысти рядом, а токмо ради того, чтобы прикрыть отход из города Лазаря

Ивановича со Степкой. Все равно жизни им здесь не будет, раз уж контрразведка

Радиховского решила крышевать криминал в оккупированном Пскове. Хреново, конечно, что

Серебряков, а следовательно, и его босс, знают, что Базиль Горчаков замешан в грабеже

немецких складов. Ведь эти продажные твари в любой момент могут сдать его — меня, то

есть — в гестапо. Ну да бог не выдаст, свинья не съест! А война план покажет.

В дверь кабинета постучали.

— Да!

— Василий Порфирьевич! — сказала горничная. — Извольте пожаловать к столу!

— Иду!

Через несколько минут мы уже сидели в столовой, позвякивая серебром о фарфор. Не

считая ресторана для немецкого офицерья, у Сухомлинского подавали самые роскошные

блюда в городе, большинство мирного населения которого голодало. А уж узники окрестных

концлагерей попросту умирали от истощения и цинги. Не скажу, что от понимания этого у

меня не лез кусок в горло. Борьба с этой паучьей мразью, которая подмяла под себя мою

родную землю, требует немало сил. Однако не помнить о том, что мои соотечественники

сейчас голодают, я тоже не мог.

Князь по своему обыкновению много болтал за обедом, а я лишь вежливо улыбался и

поддакивал. На улице стемнело. Марта все не появлялась. Пора было собираться. Выйти я

намеревался до наступления комендантского часа. Я давно выправил себе ночной пропуск,

но мне он пригодится, когда буду возвращаться после дела. Откушав, месье Сухомлинский

ушел к себе, а я поблагодарил Глашу и отправился переодеваться. Костюм, щегольские

штиблеты, пальто и шляпа, все это не годилось. Поэтому из княжеских хором, через черный

ход, выскользнул не элегантный эмигрант, а вполне себе урка местного разлива.

Глава 5

До Крестов надо было еще добраться. На такой случай у меня имелся свой извозчик. Пользовался его услугами я редко. Во-первых, дорого брал, зараза, во-вторых, страшно труслив. Понять его можно. Все коменданты Плескау, а на моей памяти их было четверо — двоих расстреляли за срыв поставок, в котором якобы виноваты партизаны и диверсанты, третьего понизили в звании и отправили командовать штурмовой ротой в район Пулковских высот, а четвертый ждал приезда вновь назначенного коменданта, и соответственно — собственной участи — издавали драконовские законы, запрещающие любые коммерческие контакты с местным населением.

Не помогало. Жажда наживы оказывалась сильнее страха перед наказанием. Немецкие солдаты продавали или обменивали не только личное имущество, но и свое продуктовое и вещевое довольствие. Не брезговали даже рублями, про рейхсмарки я уже не говорю.

Поначалу обменный курс был десять рублей за одну рейхсмарку, но потом он поплыл, причем — в сторону удешевления немецкой валюты. Мой извозчик советскими дензнаками тоже не пренебрегал, хотя и предпочитал немчурские. Охотно брал и ювелирные изделия. Видать, набивал кубышку про черный день. Неясно, правда, как он ее собирался сохранить? Здесь зарыть или забрать с собой?

Бочком бочком я пробрался вдоль постепенно затихающей улицы к Soldatenheim — солдатскому дому. Понятно, что к самому зданию, где расквартировывались германские военнослужащие, в основном — из люфтваффе, следующие через Псков транзитом на фронт, я не совался. Остановился напротив, сделав вид, что раскуриваю папироску. Это был парольный сигнал. Через несколько минут ко мне подкатил кюбельваген с поднятым верхом.

Я нырнул в его салон. Водила, ни о чем не спрашивая, рванул вперед. Мы покинули самые людные места и только тогда он притормозил. Я вынул из кармана заготовленную купюру в десять рейхсмарок. Он покосился на нее и пробурчал по-немецки:

— Надо добавить!

— Имей совесть, Ганс! — возмутился я. — Добро бы за «Мерседес», а то — за «лоханку»!

«Лоханкой» кюбельваген называли сами немцы. Мы сторговались, когда я предложил вместо десяти рейхсмарок двадцать оккупационных. Водила взял десятку, жалуясь на то, что скоро прибудет новый комендант, который закрутит гайки, и бензин будет уже не достать.

Пока Ганс бухтел, его тарахтелка приближалась к окраине города. Понятно, что до самих складов мы доехать не могли. Нас тормознули бы на ближайшем блок-посту для проверки документов. Даже не взирая на наличие у обоих ночных пропусков, жандармы могли заинтересоваться куда это на ночь глядя немецкий солдат везет какого-то подозрительного русского? Поэтому я отдал деньги Гансу и выбрался из его автомобильчика примерно за километр от цели.

Склад, где немцы хранили бывшее в употреблении армейское и госпитальное имущество, охранялся плохо. Для серьезных воров он интереса не представлял, а для того, чтобы в склад не проникли местные жители — оголодавшие и обносившиеся — достаточно было полицаев. А те тоже не слишком проявляли бдительность. Один часовой стоял возле единственных ворот склада, а двое других должны были патрулировать периметр.

Неподалеку от здания сельхозтехникума, мы встретились со Степаном. За полгода нашего с Лазарем Ивановичем и его подельниками сотрудничества, мы научились понимать друг друга без слов. Поэтому, когда шли на дело, нам не было нужды обсуждать мелкие детали.

— Где Юхан? — спросил я.

— Здесь за углом, переодевается в полицайские шмотки, — пробурчал Степка.

— Ясно! Убираем часового у ворот, ставим вместо него эстонца, взламываем склад и…

— Сваливаем! — хохотнул напарник.

— Точно! И пусть Юхан разбирается с соплеменниками.

— Мы-то с Иванычем свалим, — пробормотал Степан, — только они нас и видели, а ты-то как?

— За меня не беспокойся, — хмыкнул я. — Мне этот Серебряков еще сапоги лизать

будет…

— Во! Наше чучело идет!

Я оглянулся. К нам и впрямь приближался здоровяк Юхан в полицайской шинелке и кепарике. За плечом у него тускло отблескивал ствол винтаря. Приблизившись, чухонец кивнул мне и молча застыл, ожидая указаний.

— Снимаешь часового, мы вскрываем склад, затаскиваем труп в него. Когда подойдут другие, их тоже убери, но постарайся без шума.

— Не волнуйся, я уперу! — пообещал тот и показал пудовый кулак. — Бесшумно!

— Давай! — скомандовал я.

И Юхан забухал каблучищами в направлении склада. Мы со Степкой, крадучись, отправились следом. Чухонец и впрямь подошел к часовому. Тот издалека принял его за своего, но диалог не состоялся. Крепкий кулак обрушился на голову полицая и тот свалился, как подкошенный. Юхан невозмутимо занял пост, предоставляя нам делать остальную работу. Мы метнулись к воротам. Степка открыл замок, приотворил створку, а я подхватил то ли дохлого, то ли отключенного эстонца и втащил его внутрь. Дальше мы должны были слинять по-тихому. Кроме ворот, на складе были вентиляционные короба, ведущие на крышу.

Напарник показал лучом фонарика на стопки матрасов, с верхушки которой, до одного из коробов, вполне можно было дотянуться, но я медлил.

— Давай, лезь! — прошептал Степка.

— Уходи один!

— Рехнулся! Ждешь, когда патруль нагрянет!

— Уходи, тебе говорят! Привет Лазарю Ивановичу!

— Ну как скажешь! — буркнул напарник и отдал мне фонарик.

Подсвечивая ему путь лучом, я наблюдал, как он карабкается по матрасам. Через несколько мгновений Степка был уже под потолком. Подпрыгнул, вцепился к край короба, втянул в него свое тулово. И пропал из виду. Было слышно, как он пробирается по вентиляционной системе, гулко отзывавшейся на его ползание. Я подошел к приоткрытым воротам и вовремя. Снаружи прозвучали громкие и нервные восклицания на эстонском, оборвавшиеся в результате двух увесистых оплеух. Я высунулся. Перед Юханом лежало еще два тела. Уж не знаю, какой степени бесчувственности. Я выдернул из-за голенища заточку.

Уж кого-кого, а полицаев в живых оставлять я не собирался. Чухонец помог мне втащить их на склад.

— Что тальше? — спросил он, озирая пыльный хлам, в котором не было ничего ценного.

— Тальше? — передразнил я его. — Дальше скажешь своему хозяину, что я спас твою жизнь. И еще — если он хочет иметь со мною дело, пусть приходит по известному ему адресу и разговаривает, как подобает дворянину с дворянином. В противном случае, я сообщу в гестапо, кто именно организовал нападение на армейский склад! А теперь думай, чью голову Серебряков первым делом положит под топор? Поверь — не мою.

— Я понял, — угрюмо пробурчал чухонец. — Я уйту и все перетам!

И он растворился в темноте. Я вернулся к обездвиженным полицаям и без всякой жалости добил их. Потом вышел наружу и аккуратно запер ворота на замок. Когда разводящий обнаружит пропажу караула, он в последнюю очередь станет искать своих людишек на складе. Скорее всего, их там найдут не раньше, чем потребуется завезти очередную партию обоссанных матрасов, ну или когда трупы начнут вонять. В любом случае и я, и Степан, и Юхан будем далеко от места происшествия. Я оглядел заслякощенный плац перед воротами. Собака, конечно, след возьмет, но пока до собак дойдет все следы уже смоет дождем. Вон тучи-то какие!

Накликал. Так как пришлось пробираться закоулками, путь до княжеских хором занял в два раза больше времени, чем потребовалось бы, возвращайся я торной дорогой. И в пути меня застиг дождь. Нахлобучив кепарик, подняв воротник и вжав голову в плечи, я брел под весенним дождем, радуясь ему, как старому другу. В спящий дом я постарался войти тихо и не через парадное. Снял мокрое и развесил его прямиком в чулане, где и держал свою «рабочую экипировку». После чего пробрался в ванную. Пощупал колонку. Она была еще горячей. Превосходно! Нет ничего лучше, чем смыть с себя грязь, после ночной вылазки.

Вымывшись, я нагишом прошмыгнул в спальню. Не зажигая света, нырнул под одеяло, сразу оказавшись в горячих женских объятиях.

* * *

— Ну и как это понимать? — осведомился я, исполнив извечный мужской долг перед обездоленным женским телом.

Глаша сладко потянулась. Даже в комнате, с плотно задернутыми светомаскировочными шторами окном, было видно, как блеснули в счастливой улыбке зубы.

— Да что тут понимать, Васенька, — сонно проговорила горничная. — Когда год за годом стелешься под старым козлом, у которого стручок увял еще при царе, так хочется почувствовать настоящего мужика. И чтоб культурного…

— Давно ты служишь у князя? — спросил я.

— Хочешь спросить, сколько мне годков? — проницательно уточнила она. —

Тринадцать мне было, когда барыня, покойница, в дом меня взяла, в услужение.

— Как это — взяла? — удивился я. — Крепостное право уж лет восемьдесят, как отменили.

— Отменить-то отменили, — вздохнула она, — да у тятеньки моего землицы было мало, а детишек — десять душ, как их прокормишь?.. Я младшенькая, а старшего нашего, Петеньку, на японской убили… Вот и отдали меня барам… Нет, про барыню ничего плохого не скажу. Она меня учила, как с господами обращаться, французскому опять же… Они с барином всё на французском изъяснялись… И Аскольд Юрич снизошли до крестьянской девки… Тоже учили-с… С пятнадцати моих годочков начали-с… А после барыню холера прибрала, а барин, испужавшись, в Париж перебрался и меня с собою взял… Так с ним и езжу… Даже в Америке была… В Нью-Йорке… Дома там… Страсть Господня!.. За тучами крыш не видно… Еропланы над головами жужжат…

Последние слова Глафира пролепетала еле слышно. Засопела. А мне не спалось. Я думал о том, почему не вернулась Марта? Передумала останавливаться у князя или с нею что-то стряслось? Надо завтра, как только встречусь с своими бойцами, попытаться выяснить… Хотя какое мне дело до этой немки?.. Для утех и княжеская горничная сойдет…

Старый стручок хоть и испортил свою сенную девку, а утолить пробужденную женскую жажду так и не смог… Сон меня все-таки подстерег. Мне снилось, что я удираю от своры псов, которые гонят меня дворами заброшенных домов, спотыкаюсь о торчащую арматурину, падаю, вожак стаи прыгает мне на грудь, открывает слюнявую пасть и гавкает: «Василий Порфирьевич, вставайте, вас спрашивают!»

Открыв глаза, я удивился, что в комнате светло. Шторы раздернуты. Солнечные лучи свободно проходят сквозь стекло. Я продрал зенки. Глаши рядом нет, зато она стоит за дверью и заглядывает в щелочку. Ах вот в чем дело! Уже утро, и горничная приступила к исполнению других своих обязанностей. Сев на кровати, я кивнул ей, дескать, сейчас встану.

И когда она вышла, сбросил одеяло, соскочил с койки и начал делать зарядку. Кто бы там меня ни спрашивал, подождет. Никто из своих сюда прийти сегодня не мог, а чужой потерпит.

Отложить встречу нельзя только в двух случаях — когда приходит гестапо или — смерть, что в конечном счете одно и тоже.

После зарядки, неторопливо умылся и почистил зубы. Облачился в домашнее и только тогда прошел в гостиную. Признаться, я даже не слишком удивился, только не ожидал, что он примчится прямо с ранья. Видать, припекло. Как говорит Глафира, в речи которой то и дело проскальзывают простонародные словечки, «испужался», гнида, что я на него настучу с утра пораньше. Страх — это хорошо. Страх — это основа сотрудничества с врагом. Временного, разумеется. На пользу терзаемого Отечества. Я неторопливо прошел к креслу, уселся в него, положив ногу на ногу. Гость смотрел на меня, как мышь на кота. Прежнего надменного превосходства уже не было в его взгляде.

— Как это понимать? — процедил он, встопорщив усики.

Я усмехнулся. Аналогичный вопрос я задал Глафире, после того, как она застала меня врасплох, чем я и воспользовался.

— А так, что вы не на того напали, поручик, — ответил я. — Князь Горчаков никогда ни у кого на побегушках не был.

— Бросьте! — отмахнулся Серебряков. — Какой вы князь!.. Седьмая вода на киселе…

— Тем не менее, — благодушно отозвался я. — Я — солдат. И таких как вы, в Индокитае мы топили в болоте.

— Это угроза! — стеклянным голосом осведомился он.

— Нет. Предупреждение. Ваш человек убил трех часовых. Правда — полицаев, а не немцев, но все равно, вы же знаете, за это полагается виселица. Или думаете, что ваш здоровяк Юхан в гестапо станет выгораживать своего хозяина?

— Хорошо, — кивнул поручик, все еще пытаясь сохранить лицо. — Что вы хотите?

— С этого и надо было начинать, поручик… — кивнул я и дернул за шнурок колокольчика.

В гостиной тут же образовалась горничная.

— Глашенька, сварите нам с гостем кофе, пожалуйста, и сделайте так, чтобы нам не мешали.

Она присела в книксене и выскочила из гостиной.

— Так что вы хотели мне сказать, сударь? — спросил поручик, которому явно было не до светских любезностей.

— Вы жаждете денег, я это понимаю, — неторопливо проговорил я. — В Пскове сейчас скопились некоторые ценности. Было бы глупо всё отдать немцам. Я помогу вам приобрести их, а вы…

— Что — я?

— Будете оказывать мне некоторые услуги, не интересуясь моими целями.

— Понимаю, — пробормотал он. — Вероятно, вы работаете на разведку… Вряд ли — на комиссаров, скорее всего — на британскую Ми Шесть… Да-да, вас вполне могли завербовать в Индокитае…

— А вы работаете на Радиховского, как прежде — на Врангеля, — откликнулся я. — Не слишком ли вы низко пали, поручик?

— Да, Радиховский, по сравнению с Врангелем, плебей… Хотя в некотором роде Михаил Иванович фигура колоритная… — не без яда продолжал Серебряков. — Знаете, ведь он был главой «азиатского отдела» боевого крыла партии социал-революционеров, доверенным лицом самого Савинкова. Во время Гражданской примкнул к басмачам, но после их разгрома бежал в Манчжурию. А в тридцатых перебрался в Европу. Из революционеров Радиховский преобразился в русского националиста. Искренне верит, что Гитлер освободит Россию от большевистского ига и на трон взойдет новая династия. Надо полагать — по фамилии Радиховские…

— А вы так не считаете?

— Россия потеряна окончательно и бесповоротно, кто бы ни победил в этой войне. Нам, осколкам былого величия империи, остается только позаботиться о себе.

— И — близких нам людях, не так ли? — вставил я.

Судя по тому, как он вздрогнул, я попал в точку. Видать, поручик не просто так забрал Злату с пацаненком к себе. Этот немолодой уже служака и в самом деле решил свить уютное семейное гнездышко и не в России и уж точно — не в Рейхе, от которого через три года только пыль останется, а скорее всего — за океаном. А ведь, пожалуй, для Златы это не самый худший выход. Что ее ждет после освобождения Пскова? Как доказать, что она тоже сражалась с врагом? А даже если удастся, и СМЕРШ оставит ее в покое, каково будет жить со славой «немецкой подстилки»? А в любой из Америк Злата сможет начать новую жизнь, да и сынишку поставит на ноги. Так что я не обманываю Серебрякова, и в самом деле помогу ему разжиться золотишком.

Раздался стук в дверь. Я сказал: «Войдите!». Это оказалась Глафира со своим заветным серебряным подносиком. Поставила его на столик, разлила кофе и снова удалилась.

Серебряков взял чашечку. Пальцы его заметно подрагивали. Волнуется. Ничего. Это даже полезно. Служил одному хозяину. Затем — другому. Кто знает, сколько он их вообще сменил?.. Теперь послужит мне. Правда, я пока не решил, как я буду его использовать, но ведь нюх у него есть, значит, может оказаться не бесполезен. Вон как смотрит, словно собака на человека — своего господина. Ну что ж, надо будет бросить ему косточку… Кстати, пожалуй, уже сейчас он может мне пригодиться… Вернее — не совсем он…

От автор а

Новинка на Автортудей! Наше время. Крым. Боевик от Рафаэля Дамирова. Сила духа против террористов. Прода каждый день. Читать тут: https://author.today/work/407521

Глава 6

— Прикомандируйте мне вашего здоровяка Юхана, — сказал я. — Для начала. А там видно будет.

— Что я буду с этого иметь? — осведомился Серебряков.

— Сначала — дело.

— Хорошо, я пришлю Юхана.

— Не сюда. Я его буду ждать в тринадцать часов возле городской управы.

— Договорились!

Поручик допил кофе и поднялся. Я — тоже. Проводил его до выхода. И отправился в столовую, завтракать. Князя я застал в дурном расположении духа. Что это с ним? Подагра обострилась? А может, он узнал, что Глаша ночевала в моей койке? Пожелав ему доброго утра, я занял свое место за столом. Горничная подала мне яичницу с ветчиной.

Располосовывая ее ножом и отправляя куски в рот, я исподтишка посматривал на мрачного Сухомлинского. Тот вяло ковырял вилкой в своей тарелке, стараясь на меня не смотреть. Какая муха его все-таки укусила?

— Что-нибудь случилось, Аскольд Юрьевич? — наконец спросил я.

— Сегодня утром я получил очередную сводку от Полведерова, — пробурчал он.

Полведеров, Акакий Терентьевич, был управляющим загородного имения князя, в окрестностях которого и простирались лесные угодья, на прибыль от вырубки которых так рассчитывал Сухомлинский.

— Плохие вести? — уточнил я.

— Партизаны пустили под откос состав с лесом, — хмуро сообщил он. — Теперь сто кубометров превосходного кругляка валяются под насыпью. Кто будет грузить его, после того, как восстановят узкоколейку? А главное — за чей счет⁈

Молодцы партизаны! Подпортили князю коммерцию. Правильно, неча русский лес вывозить в Немчурию.

— Я могу как-то помочь, ваша светлость?

— Хм… Пожалуй, Базиль… — неуверенно проговорил князь. — Я попробую договориться с комендантом, чтобы нам выделили группу заключенных и охрану, но…

— Не стоит обращаться с этим к коменданту, — сказал я. — Он вот-вот будет снят с должности и вряд ли захочет принимать решения, которые могут печальным образом отразиться на его судьбе.

— Что же тогда делать?

— Обратимся к городскому голове.

— К Черепенькину?

— К нему. У него наверняка есть люди, из числа тех, кто приговорен к принудительным работам за мелкие административные нарушения. Это не заключенные из концлагерей, им охрана не полагается. Уверен, что направление данных лиц на ликвидацию последствий злодейской вылазки, комендант утвердит не глядя.

— Замечательная мысль, Базиль! — сразу приободрился Сухомлинский. — Возьметесь решить эту проблему?

— И даже лично прослежу, чтобы эти тунеядцы все сделали, как надо!

— Буду перед вами в долгу.

— Однако потребуются некоторые расходы, Аскольд Юрьевич, — сказал я. — Черепенькин задаром людей не выделит, да и рабочих нужно снабдить провиантом. Голодные они до лета провозятся.

— Ваша правда, Базиль, — согласился князь. — Сейчас принесу деньги.

Он поднялся и побрел в кабинет, где у него сейф крупповской работы. Когда-нибудь я распотрошу этого стального гиппопотама, но — не сейчас. Сухомлинский вернулся не скоро. Наверное, пересчитывал трясущимися ручками купюры, мучительно размышляя, сколько отстегнуть на подкуп должностного лица, а также — на прокорм нарушителей «нового порядка»? Старый скряга. Когда он опять появился в столовой, вид у него был самый разнесчастный. Выложил передо мною пачку рейхсмарок. Я деловито пересчитал — две тысячи. И то хлеб! Хрен Черепенькин от меня что-то получит! Самому пригодятся. А вот людей и в самом деле нужно подкормить.

— Благодарю, Аскольд Юрьевич! Приступаю немедленно!

— Храни вас бог, Василий Порфирьевич!

Князь перекрестил меня, поцеловал в лоб и прослезился. Он бы прослезился еще больше, узнай, что я задумал. Забрав деньги, я ушел к себе, чтобы переодеться. Пора было уже двигать на рандеву со своей командой. В связи с новыми обстоятельствами, первоначальные планы мои поменялись. Я поймал «лихача», доехал на нем до окраины, а дальше потопал пешком. Ровно к двенадцати часам был в нашем подземелье. Благодаря умелым рукам Кузьмы и заботам Златы, наш подпольный штаб давно превратился в уютное убежище. Здесь можно было отсидеться во время облавы, поесть, поспать. Здесь же мы хранили свой арсенал.

Я постучал по фальшивой стене условленным образом и та отодвинулась. Увидев, меня Кузьма опустил шмайсер и заулыбался.

— Здорово, командир! — пробормотал бывший путевой обходчик, когда я проскользнул внутрь и мы стали спускаться по ступенькам во тьму.

— И ты будь здоров, Михалыч! — откликнулся я. — Как там наши? Все собрались?

— Все.

— Ну слава богу!

Забрезжил свет. В штабе дымила коптилка. Можно было обзавестись парой—тройкой керосинок, но мы решили, что не стоит делать слишком яркое освещение. На всякий случай.

В полумраке я увидел силуэты, поднявшихся со своих мест людей. Машинально пересчитал.

Четверо, кроме нас с Кузьмой! Стоп! Что-то много! Я, Кузьма, Злата, Рубин, Яшка — всего должно быть пятеро. Кто шестой? Я вынул из кармана фонарик, включил, полоснув его лучом по лицам. Так, ясно. Митька зажмурился и виновато опустил голову.

— Ты что тут делаешь? — строго спросил я. — Ты же мамку свою в Свободное собирался увезти и сам ноги хотел уносить?

— Померла мамка, — шмыгнул носом Митька. — Я тогда пришел, а она прилегла на лавке в сенях, думал спит. А она и не дышит.

— Он, Митька, — я притянул пацана к себе и погладил по растрепанным волосам. — Так сам бы уходил. Опять ведь попадешься, могу в следующий раз и не вытащить.

— Все под богом ходим, — глухо проговорил он. — Два раза поди не повесят, а один как-нибудь перетерплю.

— Саша, наверное, это я виновата… — вдруг сказала Злата.

Так, час от часу не легче! Надеюсь, Злата не признается сейчас, что влюбилась оголтело и бесповоротно настолько, что рассказала нашему разлюбезному поручику про деятельность нашей маленькой компании.

— Я тебя слушаю, Злата!

— Это я Митяя попросила рассказать Серебрякову про Лазаря.

У меня даже горло перехватило.

— Что⁈ — просипел я.

Яшка сунул мне в руку фляжку. Я отвинтил крышечку, отхлебнул, не почувствовав вкуса содержимого.

— Выслушай меня, пожалуйста! — продолжала Злата. — Дормидонт Палыч…

— Кто-кто? — переспросил я, поперхнувшись коньяком, который и оказался во фляжке.

— Серебряков, — пояснила Злата. — Он человек, который много знает и умеет… Куда больше, чем говорит… Я это сразу поняла. Потому и согласилась к нему переехать… А еще он очень жадный… И я подумала, что он может оказаться нам полезен, но к нему не так-то просто подступиться… Вот я и решила, что ты, Саша, сможешь его обработать как нужно, если он сам к тебе сунется…

— Ну допустим, — проворчал я, возвращая фляжку Яшке, хотя мне не мешало бы еще пару раз приложиться к горлышку. — А причем здесь Митяй?

— Я уговорила Митю рассказать Дормидонту Палычу, что есть возможность разбогатеть, если войти в дело с людьми, которые грабят немецкие склады… Но я не думала, что все так получится. Ну, что Митька вот прямо настолько жестко прихватят. Думала, что он все выложит, а тебе я успею заранее сообщить. Но так все быстро закрутилось, что…

— Да уж, дорогая боевая подруга, — криво усмехнулся я. — Устроила ты нам тут концерт для цыганочки с выходом!

— А что цыгане-то сразу? — встрепенулся Рубин. — Я вообще тут не при делах, дядя Саша!

— Не обижайся, Рубин, просто к слову пришлось, — сказал я. — Еще какие-нибудь сюрпризы, шарады и тайные признания будут? Давайте, вываливайте сразу, что уж.

Все молча покачали головами. Я сверлил глазами Злату, но та упрямо не опускала голову. Выдержала мой взгляд, разве что щеки чуть-чуть порозовели.

— Я была уверена, что ты все равно сможешь эту ситуацию нам на пользу повернуть, — сказала она. — И что поручика приручишь так, что он с руки у тебя есть будет и добавки просить. Но так ведь и получилось!

— Эх, Злата, поставил бы я тебя в угол на тазик с горохом, да розги прописал за самодеятельность! — хмыкнул я. — Льстишь ведь безбожно совсем! Ладно, проехали. Все хорошо, что хорошо кончается. Но в дальнейшем — все серьезные акции согласовывать со мною. Боец Митька… Черт, как тебя кличут полным именем?

— Дмитрий.

— Ну так вот, боец Дмитрий, встать в строй.

Митька вытянул руки по швам, хотя никакого строя не было. Злата всхлипнула, то ли — от радости, то ли — от раскаяния. Кузьма уселся на табурет, положив автомат на колени. А Яшка пристроился с другой стороны стола, вынул наган из-за пазухи и принялся его разбирать, раскладывая детали на газетенке «Псковский вестник». Я понимал, что при этом вся команда меня внимательно слушает.

— А теперь полное внимание! — сказал я. — У нас новое, чрезвычайно важное задание. Нужно вытащить из застенок Аненербе одного человека и папку с документами. И то, и другое будет не так-то просто сделать. Поэтому нам понадобятся все наши силы и возможности. Во-первых, нам нужно установить местонахождение и человека и документов. Во-вторых, вытащить их. В-третьих, переправить в отряд. Есть еще и в-четвертых, и даже — в-главных, но вас оно не касается. Вам и по трем остальным пунктам работы хватит. Теперь — раздаю индивидуальные задания.

Когда я закончил раздачу этих смертельно опасных слонов, с бойцов моих уже слетела всякая расслабленность. Теперь мне надо было переговорить с некоторыми из них с глазу на глаз. Яшку и Рубина я отпустил сразу. Им мне сказать было нечего, кроме того, что я уже сообщил насчет задания. Осталось трое. Злату я попросил подождать меня наверху. Бойца Дмитрия — в тоннеле, который ведет дальше в сеть подземных переходов. Когда они ушли, я остался с Кузьмой наедине. Тот придвинулся ко мне поближе, словно я собирался шептать ему на ухо.

— Слушай, Михалыч, — сказал я. — Для тебя у меня будет особое задание. Ты ведь сможешь управлять мотовозом?

— Дело нехитрое, — хмыкнул он, — не сложнее, чем этим немчурским кюбелем…

— Надо будет подтянуть состав с лесом по узкоколейке, поближе к зоне ответственности отряда Слободского.

— Сделаю.

— Правда, лес этот надо еще погрузить, но это моя забота. Так что будь готов.

— Да я как то пионер — всегда готов!

— Тогда жди от меня известий. Ты где остановился?

— У вдовы мастера с кожевенного завода угол снимаю. Она в Пролетарском городке живет. Дом три. Спросить Мисюркину.

— Ладно. Найду. А теперь позови-ка сюда Митяя.

Он кивнул. Взял автомат и спустился в тоннель. Вскоре показался боец Дмитрий. И пока он приближался, меня вдруг накрыло видением, что-то вроде сна наяву.

'— В нашей студии ветеран Великой Отечественной войны, заслуженный учитель РСФСР, кавалер орденов Славы и Знак Почета, Дмитрий Сергеевич Полынников.

Здравствуйте!

— Здравствуйте, Марьяна!

— Дмитрий Сергеевич, во время нашей предварительной встречи вы рассказывали, что в псковском подполье времен немецкой оккупации, вашим другом и наставником был некий дядя Саша. Вы еще утверждали, что он был личностью довольно загадочной, даже — таинственной. Не могли бы вы более подробно рассказать о нем…'

— Твоя фамилия Полынников? — спросил я, возвращаясь к реальности. Хотя что тут считать реальностью, еще вопрос. — А батю Сергеем звали?

— Да, дядя Саша! — откликнулся пацан. — А откуда вы знаете?

— От верблюда, — усмехнулся я. — Так вот, Дмитрий Сергеевич Полынников, в следующий раз сразу беги ко мне и докладывай, если тебе предложат вести за моей спинойкакую-нибудь игру, понял, заслуженный учитель РСФСР?

— Кто заслуженный учитель? — переспросил он.

— А, не обращай внимания… Ты здесь живешь?

— Здесь. Куда мне идти!

— Верно. Некуда. Поэтому будешь передвигаться по городу только по ночам. Будешь нашим ночным связным.

— Я понял, дядя Саша. Всё понял.

— Вот и прекрасно. Знаешь, где я сейчас живу?

— Да.

— Жду тебя сегодня, в час по полуночи. К парадному не приближайся. Заходи через черный вход. Дверь будет открыта.

— Буду ровно в час ночи!

— Жду!

Я поднялся с табурета и направился к выходу из подземелья. Злата ждала меня во дворе дома, где раньше обитали Шнырь и компания. Она сидела на ящике из-под тушенки и выглядела такой несчастной в своем драповом пальтишке и скособоченной шляпке, что у меня пропало всяческое желание делать выговор. Я помог ей встать, и мы пошли. Со стороны мы выглядели как обыкновенные прихвостни оккупантов, потому что не казались полуголодными да и одеты были приличнее большинства горожан. Редкие прохожие провожали нас косыми взглядами, что особенно ранило мою спутницу.

— Как Фимка? — спросил я, после долгого молчания.

— Спасибо! — откликнулась Злата. — Повеселел. Все время рисует. Дормидонт Палыч хорошо к нему относится. Да и со мною добр.

— Ты бы хотела с ним уехать?

Она удивленно на меня посмотрела.

— Куда?

— Лучше всего — в Америку.

— Как же можно покинуть Родину, когда война…

— Война рано или поздно закончится. И тебе нужно будет как-то устраивать свою судьбу. А главным образом — сына. Ты прости, Злата, за прямоту, но ты боец, а не кисейная барышня… После освобождения Пскова вы с Фимой хлебнете лиха… Придется долго доказывать, что ты участвовала в подпольной борьбе. Ведь наши подвиги никем не фиксируются. Так что отъезд за границу — это наилучший выход.

— Странно это слышать от советского человека, — пробормотала Злата.

— Я, прежде всего, человек опытный, поживший на этом свете и всякого повидавший, — вздохнул я. — Ты должна понимать, что пока суд да дело, Фимку могут отправить в детский дом, а тебя — под следствие. Женщин с освобожденных территорий, замешанных в интимных связях с врагом, в лучшем случае отправляют в Сибирь, в ссылку. Вместе с детьми.

Бедняжку аж передернуло, она беспомощно пробормотала:

— Ну должна же быть какая-то справедливость?..

— Забудь о справедливости. Твоя забота — жизнь и здоровье сына. После того, как выполним задание, я помогу вам с Фимкой и твоему Помидору уехать из Пскова. А там Серебряков пусть сам кумекает, как вам за океан перебраться.

Злата всхлипнула и кивнула. Я махнул рукой «лихачу». Тот притормозил клячу. Я помог спутнице подняться в раздолбанный экипаж, сунул извозчику плату. Проводив повозку взглядом, поспешил к городской управе, радуясь, что заранее забил стрелку с Юханом именно в этом месте, еще не зная, что мне понадобится посетить сегодня господина бургомистра. В компании громилы чухонца мои аргументы будут весомее. Юхана я увидел издалека. Он торчал посреди площади, словно пожарная каланча. К нему пыталась пристать какая-то дамочка, судя по аляповатому наряду, ищущая заработка вне офицерского борделя.

— Юхан! — окликнул я чухонца.

Он отмахнулся от проститутки, обернулся, пожирая меня оловянными глазами.

— Я зтесь, хозяин!

Вот это молодец. Быстро перестроился. Понял, что поручик оказался слабаком.

— Идем в управу, — сказал я ему. — Будешь на подхвате.

Он кивнул. И мы поднялись на крыльцо. Охраняющий вход в здание городской управы полицай мазнул сонным взглядом по Юхану и, видать, узнал в нем соотечественника, потому и не стал спрашивать документов. Охраннику, который ковырялся в носу, в вестибюле, я сказал:

— Князь Горчаков к господину бургомистру!

— Валяй! — пробурчал тот.

— Этот со мною! — показал я на чухонца.

И мы направились на второй этаж к кабинету Черепенькина. В комендатуру мы бы так запросто не попали. Мало того, что наши ксивы раз десять сличили бы с физиономиями, так еще бы и обшмонали с ног до головы. Вдобавок — нас бы обнюхали овчарки на предмет обнаружения взрывчатых веществ. Жизнь предателя, который именовался городским головой, немецкое командование мало интересовала. Убью одного, назначат другого. Эка невидаль! Юхан отворил дверь приемной, сунул голову, повертел ею и только тогда отступил в сторону, пропуская меня. Я шагнул через порог и замер.

Глава 7

Здрасте. Давно не виделись! В приемной бургомистра, постукивая пальцами по пузатому портфелю, сидел ни кто иной, как товарищ Лаврик! Он же — Юрий Иванович Карнаус. Глянул в мою сторону и бровью не повел. Не узнал? Как же! Профессиональная выдержка матерого чекиста. Что он делает в приемной Черепенькина? Судя по толстовке, заправленных в сапоги диагоналевых брюках и портфелю работает под мелкого служащего.

Ну ладно — под среднего. Это с такими-то ручищами и такой-то ряхой! Ладно, это потом. У меня тоже выдержка.

— Вы по какому вопросу, граждане? — осведомилась секретарша, не красивая, тощая, с кудряшками истерзанных перманентом волосиков.

Она бы еще обратилась к нам с Юханом «товарищи», то-то смеху было бы!

— Князь Горчаков к господину бургомистру, — доложил я. — А это мой камердинер.

Секретарша остолбенела. Видать, живьем князей да еще с камердинерами ей встречать еще не доводилось.

— Будьте любезны обождать! — проблеяла она. — У них посетитель.

Величаво кивнул, я уселся на стул, рядышком с Лавриком. Тот по-прежнему шлепал пальчиками, которыми смог бы задушить волкодава, по дерматину своего портфельчика. Правда, ритм этих шлепков сменился. Я навострил уши. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп-шлеп, шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп. Ага. Морзянка! Точка, точка, точка, тире, точка, тире, тире… И далее в различных комбинациях. «С-Е-М-Н-А-Д-Ц-А-Т-Ь Ч-А-С-О-В Л-Е-Т-Н-ИЙ С-АД». Я кивнул, сделав вид, что собираюсь чихнуть. В этот момент из кабинета Черепенькина вышел маленький старичок в полотняной паре, парусиновых туфлях и старинных круглых очках.

Покачав головой, он подошел к вешалке и принялся дергать длинный прорезиненный плащ, пытаясь снять его с крючка. Карнаус сорвался с места, помог ему не только снять с вешалки плащ, но и облачиться в него. После схватив кургузое пальтецо и кепку, вышел из приемной вслед за пожилым очкариком. Секретарша подорвалась со своего стула, просунулась в дверь кабинета своего патрона, оставив в приемной только откляченный непривлекательный зад и что-то пропищала. Выслушав ответ, выпрямилась и торжественно произнесла:

— Пройдите, господин Горчаков. Бургомистр вас примет.

Знаком велев Юхану оставаться на месте, я прошел в кабинет городского головы. Лысоватый шатен, среднего роста, лет пятидесяти с небольшим, в очках сидел за скромным канцелярским столом, заваленным бумагами. Увидев меня, с готовностью поднялся, протянул слабую руку, которую я проигнорировал. Тогда он кисло улыбнулся, дождался покуда я опущусь в кресло для посетителей, и только тогда позволил себе снова сесть. Очки он при этом снял и тут же принялся протирать стекла носовым платком.

— Чем могу служить, ваше сиятельство? — осведомился он.

— Я представляю лесозаготовительную фирму моего дяди, князя Сухомлинского, — заговорил я. — Недавно партизаны пустили под откос состав с кругляком, который принадлежит нам. В связи с чем, у нас к вам просьба, господин Черепенькин, выделить нам для проведения восстановительных и погрузочных работ людей из числа лиц, подвергнутых административному наказанию. Обеспечить их транспортом и продовольствием.

— Понимаю, понимаю, — покивал залысинами предатель. — Это прискорбное происшествие случилось, если не ошибаюсь, в районе Подберезья?

Я не шелохнулся. Потому что старый князь не назвал мне место, где бойцы Слободского подорвали узкоколейку. Однако Черепенькину и не нужно было подтверждение. Он горестно повздыхал, всем видом показывая, что моя просьба совершенно невыполнима. Я продолжал сверлить его взглядом прожженного коммерсанта и циника. Бургомистр под этим взглядом стушевался, но продолжал молчать, а пальцы его, лежащие поверх бумаг, непроизвольно шевелились, словно пересчитывали купюры.

— Василий Максимович, — сказал я. — Если вы ждете от меня взятку, то хочу напомнить вам, что по законам Рейха взяточничество чиновников карается крайне жестоко.

Городской голова вздрогнул и вцепился пальцами в узел галстука, словно это была пеньковая петля, наброшенная ему шею.

— Господин Горчаков, — сдавленным шепотом произнес он, — вы забываетесь…

— Это вы забываетесь, Черепенькин, — ответил я. — Вы думаете, что будете вечно занимать должность бургомистра? Прибудет новый комендант, штандартенфюрер фон Штернхоффер, и прикажет ревизовать ваше хозяйство, обнаружит факты преступной халатности, которые сочтет актами прямого саботажа и добро пожаловать на перекладину, господин голова?

Черепенькин задергался, словно из-под него уже вышибли табуретку. Вот-вот кондратий хватит.

— Я… я вас понял…

— Превосходно, господин бургомистр, — благосклонно проговорил я. — Завтра, по завершению комендантского часа, напротив управы должен стоять грузовик с людьми и запасом продовольствия на трое суток. Вы лично принесете разрешение, подписанное комендантом. А чтобы у вас не возникло соблазна увильнуть, с вами до утра побудет мой человек. Он сейчас находится в приемной. Это гражданин союзной Великому Рейху Финляндии. Человек он крепкий, но лишенный чувства юмора. Так что не советую вилять, господин Черепенькин.

— Я все понял, ваше сиятельство, — уже почти спокойно произнес бывший учитель. — Буду рад услужить. Передайте дядюшке мое глубочайшее почтение.

— Всенепременно.

Поднявшись, я подошел к двери, рванул ее на себя и позвал чухонца. Юхан втиснулся в дверной проем, который был для него узковат.

— Останешься с этим господин до утра, — приказал я. — Будешь сопровождать его повсюду. Даже — в супружескую спальню. Отозвать тебя могу только я. Как понял?

— Понял. Все стелаю.

— А вы, господин бургомистр, — повернулся я к хозяину кабинета, — позаботьтесь о том, чтобы этот славный финн во-первых, находился рядом с вами на совершенно законных основаниях, а во-вторых, чтобы он ни в чем не нуждался.

Черепенькин обреченно кивнул и я с чувством исполненного долга покинул его смрадное гнездилище. Я знал, что после освобождения Пскова в 1944 году, этот человечишка, автор «Псковского гражданского кодекса», действовавшего на всей оккупированной территории северо-запада РСФСР, при нацистах умудрившийся, кроме кресла бургомистра, занимать должности председателя суда, председателя общества взаимопомощи, директора музея, удрать со своими хозяевами не сможет и будет арестован органами НКГБ. Следствие изобличит все его преступные деяния, а суд вынесет справедливый приговор. Так что я не собирался мешать правосудию, пусть поживет еще немного, гнида.

Избавившись до завтрашнего утра от Юхана, я направился на явочную квартиру Галаниных. Нужно было повидать Шаховскую. Обсудить наши планы. От управы до нужного мне дома совсем недалеко и потому я двинулся неторопливым шагом фланирующего бездельника. Если бы не обилие военных в немецкой форме, Псков выглядел бы вполне мирным городом. В школах шли занятия, в церквях звонили колокола. Портила картину виселица перед комендатурой. Да угрюмые лица прохожих, которые вжимали головы в плечи, стараясь прошмыгнуть мимо эстонских и финских патрулей.

По пути я зашел в лавку, которую держал потомственный купчина, бывший нэпман, при оккупантах снова возродивший торговлюшку. Здесь можно было прикупить и ветчины и сыра и солений и разных круп, разумеется — по бессовестным и большинству мирных граждан недоступным ценам. Деньги у меня, благодаря экономии на взятке, были и я набрал разной снеди. Надо было подкормить супругу профессора, ее домработницу и гостью.

Лебезящий перед богатым покупателем владелец самолично все мне завернул и даже хотел было послать со мною сына, чтобы помог донести, но я отказался. Незачем светить адрес.

Галанина хоть и обрадовалась гостинцам, но виду не подала. А вот Матрена не скрывала своего восхищения. Ведь это ей приходилось исхитрятся каждый день, придумывая, что приготовить из того небольшого набора продуктов, которые они с хозяйкою могли себе позволить. Основных источником их дохода была распродажа вещей из этой, некогда зажиточной по советским меркам профессорской квартиры. Домработница уволокла пакеты и свертки на кухню, откуда немедленно послышались ее радостные причитания.

Марья Серафимовна проводила меня в кабинет мужа, где расположилась теперь Шаховская. Анна Дмитриевна приобрела облик светской дамы. Видать, хозяйка дала ей поносить, что-то из своих вещей. Благо и ростом и сложением они были схожи. Теперь княгиня еще меньше стала походить на разведчицу, чем в первую нашу встречу. Волосы пучком собраны на макушке, как их носили дамы в начале ХХ века. Белая блузка с длинными рукавами, темная юбка по щиколотку, домашние туфли с каблуком. Будь я на самом деле дворянином, обязательно бы поцеловал ручку, но здесь этот маскарад был ни к чему. Мы поздоровались по-товарищески, обменявшись рукопожатием.

— Я не могу сидеть здесь без дела, товарищ Горчаков, — сказала Шаховская. — К тому же — быть нахлебницей у Марьи Серафимовны. Им с Матреной и так не сладко приходится. Вы не могли бы подыскать мне какую-нибудь работу?

— Что же вас Центр послал совсем без денег? — удивился я.

Она потупилась, произнесла нехотя:

— Меня ограбили.

— Понятно.

Кто же ее готовил? Такую клушу… Деньги вытащили. Полицаи чуть было не надругались.

— Стоп! — сказал я. — А — документы? Их тоже вытащили⁈

— Нет. Документы я зашила в… В одежду, в общем.

— И они так и зашиты до сих пор?

— Да.

— Как же вы до Пскова добрались, Анна Дмитриевна?

— Ну как… У нас, геологов, есть что-то вроде подземной железной дороги…

— Метро, что ли?

— Нет. В девятнадцатом веке в США так называли тайную сеть по переправке беглых рабов с Южных штатов в Северные.

— Ну так то в Штатах, а у нас рабов нету, только — сознательные трудящиеся.

Княгиня усмехнулась.

— Случается, что и сознательным трудящимся необходимо скрытно перемещаться.

— Ну и из кого эта система состоит?

— В геологических партиях работают десятки людей. Это не только сами геологи, но и коллекторы, рабочие, проводники. По всей стране таких набираются тысячи. Подземная железная дорога — это название скорее шутливое, но если геологу или любому другому человеку, участвовавшему в геологических экспедициях нужно что-то передать, минуя почту и телеграф, или — помочь человеку перебраться в другой конец страны, все эти люди, даже лично с ним незнакомые, всегда помогут. Надо просто сказать, кто ты и от чьего имени просишь о помощи.

— Это я понял. Мне только не понятно, почему Центр вас не проинструктировал, как себя вести на оккупированных территориях? Похоже, что и готовили вас шаляй валяй. Уж простите за грубые слова.

— Это вы меня простите, Василий Порфирьевич, — сказала она после долгой паузы. — За то, что я не сказала вам сразу. На самом деле, меня послал не Центр, и вообще никакая разведывательная служба меня сюда не направляла.

— То есть? — опешил я.

— Я здесь по инициативе Владимира Ивановича и некоторых его научных соратников.

— Владимир Иванович это?..

— Академик Вернадский.

— А, ну да… И как это он решился на такое?

— Академик не хочет, чтобы эти документы, которые включают координаты месторождений урана, примерные схемы реактора, использующего распад радиоактивных элементов для нагрева воды, с последующей выработкой электроэнергии и другие материалы, попали в руки нацистов.

— Почему же он не обратился в органы?

— К сожалению, наверху в использование атомной энергии как в мирных, так и военных целях не верят, считают утопией.

— Ничего — поверят.

— Владимир Иванович тоже так считает, но боится, что может оказаться поздно. Еще перед войной из английских, американских и немецких научных журналов пропали статьи, касающиеся деления урана. Это означает, что за границей, в том числе — в Германии, всерьез изучают вопрос создания сверхбомбы. Вот наши ведущие ученые и решили действовать самостоятельно. По легенде, я поехала навестить родственников в одном из освобожденных районов Московской области. Благодаря нашей геологической эстафете я сумела добраться до отряда товарища Слободского, а уж он снабдил меня паролем для вас.

— Проще говоря, вы шли наугад. И документов надежных у вас, конечно же, нет.

— Вы правы.

— И при этом вы хотите, чтобы я вас устроил на работу в какое-нибудь оккупационное учреждение?

Она понуро кивнула.

— Я думала…

— Плохо думали. Вы и ваш академик. Вы не сможете пройти элементарной проверки службы безопасности. Засыпетесь, а там — гестапо, пытки. Допустим, вы их выдержите, не выдадите цель своего нахождения в Пскове. Смолчите о людях, которые провели вас через линию фронта, о партизанском отряде, обо мне, но что в итоге? Изуродовав до неузнаваемости, вас казнят. Секретные документы останутся у фрицев, профессор Галанин, под угрозой для жизни супруги, будет работать на Аненербе…

— Я очень надеюсь на вас, Василий Порфирьевич!

— Вот это уже ближе к существу дела, — вздохнул я. — Ладно! Не нужно никаких документов. Сидите здесь. Деньгами и продуктами я вас и ваших гостеприимных хозяев снабжу. Позаботьтесь о том, чтобы ваши личные вещи не валялись по всему дому, посуду мойте сразу, после еды, постель убирайте, как только встанете. Иными словами — не должно быть следов вашего присутствия в квартире на случай, если придет чужой. Впрочем, Марья Серафимовна вам все объяснит и покажет.

— Понимаю вас, Василий Порфирьевич, но должна же я чем-то заниматься⁈

— Вы разбираетесь в проблеме ядерной энергетики?

— В общих чертах. Как секретарь академика Вернадского я работала с материалами по этой тематике.

— Вот сидите и думайте, как нам подорвать у немцев доверие к изысканиям академика Вернадского и его ученика Галанина? Говоря языком разведки — гоните дезу — то есть, сформируйте заведомо ложные данные, но такие, чтобы они выглядели максимально достоверными. Как их подсунуть врагу — это уже моя забота, как и вызволение папки профессора и его самого из фашистского плена.

— Задание понятно, Василий Порфирьевич, я все сделаю.

— Очень на вас в этом рассчитываю. Ведь если мы извлечем документы, с которых уже наверняка снята не одна копия, но при этом не подорвем к ним доверия у фашистов, наша цель не будет достигнута.

— Согласна.

— Вот возьмите, — я выложил на стол тысячу рейхсмарок. — Передайте Марье Серафимовне и приступайте к работе, а я пойду.

Я поднялся и вышел в прихожую. Там меня настигла хозяйка.

— Василий Порфирьевич, куда же вы⁈ — воскликнула она. — Матрена уже на стол накрывает.

— Обедайте без меня. Я тороплюсь.

— Но мы же должны как-то вас отблагодарить…

— Отблагодарите тем, что обеспечите вашей гостье условия для работы, с учетом соблюдения всех мер безопасности.

— Не беспокойтесь. Все обеспечу.

Перекрестив, Галанина выпустила меня за дверь и тщательно ее за мною заперла.

Оказавшись на улице, я направился к Летнему саду. Где я там отыщу Лаврика, меня не волновало. Понятно, что он сам меня там отыщет. Вряд ли Карнаус доложит мне, что он делает в городе, скорее всего — попытается вытащить из меня, чем сейчас занимаюсь я сам. Может ли он мне пригодиться в операции по вызволению Галанина и его папки? Может!

Хочу ли я его использовать — нет. Ведь этого волчару не проймешь никакими легендами, а спалить Вернадского и его коллег перед Берией мне совсем не хочется.

Весенние сумерки постепенно сгущались над городом. Уличное освещение не

работало, свет из окон скрывала обязательная светомаскировка. Даже немецкие автомобили и мотоциклы передвигались с замазанными почти целиком фарами. Время от времени на Псков совершались налеты нашей бомбардировочной авиации — ведь город был крупнейшим перевалочным пунктом снабжения группы армий «Север». Мне уже приходилось несколько раз отсиживаться в подвале княжеского дома, мысленно умоляя наших летунов бить точнее.

— Стопори, фраер! — послышался из темноты хриплый голос. — Грабки в гору!

Глава 8

— А ты имеешь чё предъявить? — не двигаясь, осведомился я.

Голос, окликнувший меня из темноты, был детским, с басовитой подростковой хрипотцой.

— Шиш, это блатной, кажись! — пискнул другой голосок.

— Засохни, малявка! — огрызнулся первый.

— Ладно, шкеты, вылезайте, — сказал я. — Перетрем на холодке.

В кустах раздалось шуршание. И ругань. Шепотом. Потом на дорожку выбралось трое. Мал мала меньше. Подростки. Беспризорники. Промышляющие воровством и мелким разбоем. Самый рослый и, видимо, старший держал в руках самодельную заточку. Хорошо хоть — не шпалер, во время войны всякого можно ожидать. И вот такие малыши запросто могут пальнуть из кустов в прохожего и обобрать уже бездыханное тело. Кто их потом сыщет? Если убитый окажется местным жителем, полицаи пальцем о палец не ударят.

— Ну что, дуралеи, голодные небось?

Самый маленький шмыгнул носом и плаксиво протянул:

— Да-а…

Из-под вязанной шапочки на его голове торчали куцые крысиные хвостики. Да это же девчонка!

— Ты… эта… — пробурчал старший. — Чё звал? Тема есть?

— Брось, Шиш! — отмахнулся я. — Какой из тебя блатняк! До войны, небось, в школу ходил, был пионером…

Маленький пахан угрюмо засопел, но явно — не от страха.

— Я и сейчас пионер, — проговорил он. — А в эту их фашистскую школу я не пойду…

— Что же ты тогда прохожих грабишь, пионер? — спросил я. — Батя воюет небось?..

— Наш батя — на фронте! — гордо сообщила малявка и тут же получила подзатыльник, надо думать — от старшего брата. — Ой!

Я присел перед ней на корточки. Погладил по головке.

— Тебя как зовут, малышка?

— Нюркой кличут…

— Вот что, Нюра, братишка твой прав. Нельзя об отце рассказывать первому встречному.

— Я не буду…

Выпрямившись, я обратился к ее брату:

— Ну а тебя как зовут, пионер?

— Васятка, — нехотя отозвался он.

— Слушай сюда, Васятка… Я бы дал вам денег, но с немецкими марками на базаре ты сразу засыпешься… Мы вот как поступим… Вы где обретаетесь?

— На Плехановской, в подвале… В наш дом бомба попала, а подвал цел.

— Жди меня возле развалин. Часа через два я принесу вам продукты. Там и решим, что с вами дальше делать. А грабить прохожих — последнее дело. Даже если они сотрудничают с врагом. Схватят полицаи — повесят. И младших твоих не пожалеют. Понял меня?

— Понял! — кивнул пацан.

— Тогда дуйте! И ждите меня.

Они медленно отошли в сторонку, видимо, все еще не веря, что вместо фраера ушастого, встретили доброго дядю, а потом порскнули обратно в кусты. Я двинулся в глубь Летнего сада. Не успел сделать и трехсот шагов, как дорогу мне пересекла рослая фигура. Я сразу узнал Лаврика. Он не стал со мною заговаривать, лишь мотнул головой, чтобы я следовал за ним. Мы добрались до стены Окольного города, поднялись на холм, который псковичи называют Большим бастионом и здесь остановились. Не самое подходящее место, если придется срочно сваливать, ну да ладно.

— Ну здравствуй, герр Алекс! — поприветствовал меня Карнаус.

— Моя фамилия Горчаков, — откликнулся я.

— Я знаю, — хмыкнул чекист, — племянник князя Сухомлинского. Я знаю даже больше. Базиль Горчаков старый боевой товарищ, некого Анхеля Вольфбауэра, настоящее имя которого Анатолий Викторович Лесняков. Он бывший ротмистр, ныне эмигрант и член подпольной организации «Красная Русь», выступающей за сотрудничество с советскими властями.

— Поэтому ты приказал мне убить его? — спросил я.

— Это была проверка.

— Допустим. Что дальше?

— Недавно в отряде Слободского побывала некая особа. Я приказал Хайдарову ее не трогать. Более того, именно я помог этой особе добраться до Пскова, тем более, что нам было по пути, иначе бы ее сцапал первый немецкий патруль. Не скажешь ли, друг Алекс… Пардон, Базиль, с какой целью перебросили эту даму в зону оккупации? И — кто? Потому, что Центр ничего мне о ней не сообщал. Я ему — тоже. Пока.

Да, Лаврик умеет расставлять сети. И, как всегда, говорит меньше, чем знает. Зато ставит своего визави в такое положение, что любой ответ будет спрашивающему на руку.

Если я сделаю вид, что не понимаю, о какой особе речь, Карнаус может послать в Центр сообщение с описанием внешности Шаховской, что, в конечном счете, приведет к аресту академика Вернадского и его сподвижников. А если я расскажу ему о цели, которая привела вышеупомянутую особу в Плескау, то все заслуги в случае успеха операции этот чекист припишет себе.

Другой вопрос, имеет ли значение, кто в результате окажется героем, если нацисты не получат атомную бомбу? Пожалуй — нет. А если получат — тем более. Я уже внес коррективы в историческую реальность своей бурной деятельностью на оккупированных немецко-фашистскими захватчиками землях моей Родины, тем хотя бы, что спас Янтарную комнату, но не хватает, чтобы благодаря мне арийские физики состряпали первую в мире атомную бомбу. И сбросили ее на Москву или — Ленинград. Нет, этого я не допущу.

— Я знаю, о ком ты говоришь, — сказал я.

— Ну в этом я не сомневаюсь, — откликнулся чекист. — Видел, как ты кинулся выручать ее из лап полицаев. Меня интересует цель пребывания здесь этой особы.

— Информация в обмен на информацию.

— Что ты хочешь узнать?

— Зачем ты здесь?

— Меня интересуют «заповедные книги», иначе говоря — труды древнерусских чернокнижников, сосланных в здешние монастыри в разные исторические периоды.

— Что? Вот прямо сейчас? Когда враг все еще у наших ворот? — с немного наигранным удивлением переспросил я.

— Способы борьбы могут быть разные… И если немцы ищут поддержку у потусторонних сил, нам отставать негоже.

— Выходит, этот старичок в очечках тоже имеет к ним отношение?

— Да, он архивариус при музее, директором которого является сам бургомистр.

— Понятно.

— Я удовлетворил твое любопытство?

— Да, — нехотя признался я, чувствуя себя обманутым.

— Теперь твоя очередь.

— Немцы арестовали профессора Галанина, геофизика, соратника самого Вернадского. При обыске была изъята папка с черновыми материалами по залежам урана, а также — некоторыми соображениями по его практическому использованию. Если немцы серьезно отнесутся к этим материалам, а скорее всего это так и будет, они могут их подтолкнуть к созданию сверхмощного оружия.

— Какого же?

— Ты читал «Освобожденный мир» Уэллса?

— Доводилось. В детстве.

— Он описал там атомную бомбу, при взрыве высвобождающую чудовищную тепловую энергию, способную мгновенно убить сотни тысяч человек и стереть с лица земли небольшой город. Кроме того, от последствий облучения радиоактивными веществами, умрут еще сотни тысяч, а их потомки, будут рождаться уродами с полным набором наследственных заболеваний.

— Ну это же фантастика! — не поверил он.

— Уже — нет. Немцы и американцы как раз сейчас работают над такой бомбой.

— Тогда эти материалы нужно во что бы то ни стало изъять у фрицев!

— Вот та самая, упомянутая тобою, ОСОБА и прибыла в Псков с этой целью. А я собираюсь ей в этом помочь.

— Что ж, ради такого дела я готов отодвинуть в сторонку даже своих дряхлых чернокнижников, — без всякой иронии проговорил Лаврик. — Что тебе уже известно?

— Кроме сказанного — что скорее всего и Галанин и папка находятся в руках людей из Аненербе.

— О, это как раз мои непосредственные противники.

— В таком случае, может, ты знаешь, под какой крышей они сейчас работают?

— Знаю. При нашем музее.

— Выходит, они обосновались в Поганкиных палатах.

— Да. Все носят штатское, милые интеллигентные люди, внимательно изучают архивы и запасники. Многие превосходно говорят по-русски.

— Можешь меня свести с кем-нибудь из них?

— Пожалуй, с одним — да. Его зовут Карл Бюлов. Он славист, специалист по летописным сводам Древней Руси, профессор русистики Гейдельбергского университета.

— Познакомь меня с ним, например, завтра. Скажи, что я потомок русского канцлера Горчакова.

— Тогда приходи к двенадцати часам в музей.

— Договорились!

Мы обменялись рукопожатиями и разбежались. Встречей я был удовлетворен. Дело сдвинулось с мертвой точки. Познакомлюсь с этим Бюловым и размотаю его по полной. Однако этим я займусь завтра, а сегодня мне надо раздобыть жрачки, чтобы накормить детишек, которые меня пытались ограбить. Комендантский час уже наступил. Ни одна лавчонка не торгует, ну так я и не собираюсь лишний раз отдавать деньги разным мироедам.

Вот как раз и одна такая лавочка. Кажется, именно здесь днем я отоваривался. Отоварюсь и сейчас. Вскрывать амбарный замок на двери и проникать с фасаду, рискуя попасться на глаза патрулю, я не стал. В каждом магазине есть служебный вход, ведущий в подсобку. Оглядевшись, я перемахнул через забор, за которым находился двор, примыкающего к лавчонке дома. Приземлился на корточки. Прислушался. Тихо. Собак немцы перестреляли еще когда занимали город в прошлом году, а новых обыватели заводить не рискнули. Даже те, кому было что охранять.

Что ж, это мне как раз на руку. Я выпрямился. Крадучись пересек двор. Перебрался через еще один забор. И очутился во дворе, который относился уже к магазину. По старинному обычаю, лавка находилась на первом — каменном — этаже, а ее владелец жил на втором, сложенном из бревен. До оккупации здесь обитало несколько семей, въехавших в дом купчины в порядке уплотнения. Подмазав Черепенькину или одному из его присных, бывший нэпман добился выселения соседей и теперь обитал там один, не считая полюбовницы.

Окна, выходящие во двор, были темны. Дверь в подсобку закрыта на пудовый замок. Такими при царях запирали лабазы. Пришлось повозиться. Наконец, дужка, которая проходила через корпус замка насквозь, выскочила из него. Я тихонько положил его у порога и проскользнул внутрь. Чиркнул спичкой. Ага, кажется здесь у него кладовка. Не заперта.

Молодец. Открыв дверь, я посветил догорающей спичкой, свет отразился в тусклых боках консервных банок без этикеток, в стекле бутылок и погас. Я зажег новую.

На небольшой полочке, сбоку от двери, стояла керосиновая лампа. Очень кстати. Я снял стеклянный колпак, поднес огонек следующей спички к фитилю. Хлопчатый лоскуток, пропитанный керосином, занялся неровным пламенным язычком. Я накрыл его стеклом. Пламя сразу окрепло и выросло. Пришлось чуть прикрутить фитилек. Наладив освещение, я обнаружил на полу полупустой мешок, развязал тесемки, сунул руку внутрь. Вытащил пачку махорки. Этого добра нам не надо. Вытряхнул оставшуюся махорку на пол и принялся набивать мешок снедью, хватая с полок все, без разбору. Кроме бутылок и стеклянных банок.

— Роза, кажется, свет внизу! — раздался откуда-то с потолка приглушенный мужской голос. — Поди глянь!

— Я боюсь, Феропонтик, — заныл голос женский, — а вдруг — бандиты?

— Иди, иди, тебя, шлюху, они не тронут… Разве что — оприходуют, но с тебя не убудет…

Осмотрев потолок, я обнаружил вентиляционную отдушину. Ага, видать, свет керосинки дает отблески где-то на втором этаже. Пора сваливать. Я задул лампу и выбрался в узенький коридор, что соединял торговый зал со служебным ходом, но не успел сделать и нескольких шагов, как впереди послышался скрип ступенек. По ходу, в темноте я не заметил лестницу, соединявшую этажи и теперь между мною и выходом очутилась смутно различимая фигура в длинном и белом. Не привидение. Баба. Вряд ли она меня видела, но, наверняка, ощущала мое присутствие.

— Тихо, Розочка! — прошептал я. — Хочешь жить, скажи своему хахалю, что никого здесь нет. Если он кипишь поднимет, стукану в комендатуру, что Феропонт Силыч Расторгуев прячет у себя жидовку. Поняла?

— Да! — одним дыханием ответила она.

— Впарь своему барыге, что он керосинку в кладовке забыл загасить… А теперь дай мне пройти…

— Ну что там? — нетерпеливо осведомился купчина.

— Ты идиёт, Феропонт, — проныла его любовница. — Кажись, лампу в кладовой забыл потушить… Хорошо хоть пожару не наделал…

Она отодвинулась, но все равно протискиваясь мимо нее, я примял ее большие и довольно упругие еще груди с напряженными сосками, уколовшие меня даже через драп пальто. Розочка томно вздохнула, едва не застонав. Вот ведь воистину — шлюха. Я выбрался во двор, не заботясь о том, что хозяин ограбленной лавчонки обнаружит не закрытую дверь «служебного входа». Вряд ли он побежит жаловаться в участок на ограбление. Во-первых, полицаи его обчистят похлеще моего, изымут, так сказать, вещдоки, а во-вторых, любовница отговорит. Еврейка она там или нет, в гестапо разбираться не станут.

Я опять перелез через забор, но уже со стороны тихого по ночному времени переулка. Отсюда рукой подать до Плехановской Горки, где меня ждали малыши и, кстати, где в доме номер один жил сам бургомистр. Мне пришлось пару раз пережидать патрули, прежде, чем я добрался до нужного мне места. Сияла луна и длинная тень детской тощей фигурки пересекала мостовую. Я бросился к ней со всех ног, сграбастал и потащил за груду кирпичей и потолочных балок, оставшихся от разбитого бомбами дома.

— С ума сошел! — прошептал я. — Нельзя торчать на виду после комендантского часа!

— Я думал, ты нас не найдешь, — проворчал Васятка по кличке Шиш. — Нюрка голодная, плачет.

— Показывай свой подвал!

Пацан не шелохнулся.

— Я тебе глаза завяжу, ладно? — спросил он.

— Ну что ж, завяжи, — вздохнул я.

Вытянув из кармана какую-то тряпицу, он завязал мне глаза. От повязки пованивало, но я оценил предусмотрительность главаря маленькой шайки. Он не знал, что если потребуется, я найду дорогу сюда по запаху, по хрусту кирпичной крошки под подошвами, по множеству других мелких, незаметных обычному человеку признаков. Шиш взял меня за руку и повел вглубь двора. Через несколько минут я понял, что он водит меня по кругу, стараясь сбить с толку. Видать, не шибко надеется на свою тряпку.

Наконец, Васятка повел меня почти прямо. А потом предупредил, что сейчас будут ступеньки. Правда, я и так уже ощутил веющую откуда-то снизу сырость и запах самодельной коптилки. Мы спустились, со скрипом отворилась дверь на проржавевших петлях. Пацан отпустил мою руку и пропустил вперед. Я снял повязку. Судя по хлопку и лязгу, Васятка не только затворил дверь, но и запер ее на засов. Метнулось эхо, подсказав мне, что подвал довольно обширен. В кромешной тьме были видны красноватые отсветы на одной из стен.

Маленький главарь повел меня туда, откуда эти отсветы проникали и вскоре мы оказались в небольшом закутке. Здесь были самодельные топчаны из ящиков, застеленные разным тряпичным хламом, на столе, сколоченном из тех же ящиков, стояла фронтовая коптилка из снарядной гильзы. От нее-то и исходило красноватое свечение. Вокруг сидели детишки. Их оказалось существенно больше трех. Я насчитал двенадцать голов, кроме Васятки. Пять девчонок и семь пацанов. От шести до тринадцати лет.

— Ой, дяденька, ты пришел! — радостно завопила Нюрка и кинулась меня обнимать.

Остальные на нее зашикали, но в общем не слишком строго. Понятно. Не Васятка, так его братишка, а скорее всего — сестренка, растрезвонили о добром дяде, который обещал принести жратву. Мне пододвинули ящик — наверное, самый крепкий. Я осторожно опустился на него, поставив заветный мешок между ног. Оглядел чумазые, исхудавшие личики, в глазенках которых отражалось пламя, из-за чего эти пацаны и девчонки выглядели как стая оголодавших волчат.

— Давно ели-то? — спросил я.

Волчата дружно завыли и только Шиш, как вожак, внятно произнес:

— Позавчера.

— Ясно, — откликнулся я. — Теперь слушайте меня. Еду я, как и обещал, принес, но сразу на нее нельзя накидываться, можете заболеть. Сейчас вы съедите по кусочку шоколада, потом я дам вам что-нибудь еще. Ешьте осторожно, тщательно прожевывайте, прежде, чем проглотить. Вода есть?

— Есть! — ответил рыжеватый пацаненок лет десяти, — чистая, только мы уже опухли с нее.

— Ничего, будете запивать еду маленькими глотками.

Я достал из мешка одну из плиток немецкого шоколада, захваченного у Расторгуева. Когда зашуршала фольга, тринадцать пар изгвазданных лапок протянулись ко мне. Я принялся отламывать по квадратику и раздавать их. Коричневые горьковатые кусочки мгновенно исчезали в голодных ртах. Было видно, что детишки изо всех сил стараются неторопливо жевать, прежде чем проглотить, но не прошло и минуты, как лапки снова потянулись ко мне. Вдруг откуда-то и темноты раздался резкий окрик:

— Не жрите это, братва! Я знаю, кто этот мужик!

От автора

Вышел шестой том цикла НАЧАЛЬНИК МИЛИЦИИ Рафаэля Дамирова. Жанр: Назад в СССР. На весь цикл скидки.

Я погиб и очутился в прошлом. СССР в самом расцвете 1978 г. Все бы ничего, вот только я молодой кинолог и служу в милиции. Попал, так попал! НА ВСЕ ТОМА СЕРИИ СКИДКИ! https://author.today/work/353762

Глава 9

Волчата все как один отдернули руки, вскочили со своих мест и попятились. Я оглянулся. Да, кажется, ошибался я насчет того, кто вожак этой стаи. Позади меня стоял паренек лет пятнадцати, рослый, белобрысый, смотрит с прищуром. В руке — «вальтер». Вот тебе и шпалер. Конечно, мне ничего не стоило выбить у него из руки пистолет, но поспособствует ли это контакту с этой голодной ребятней? Лучше попытаться решить дело миром. Я медленно поднялся, подняв руки.

— И кто же я такой, по твоему?

— Человек с мешком! — выпалил пацан, у него это прозвучало как одно слово — ЧЕЛОВЕК-С-МЕШКОМ. — Знаем мы таких…

— Каких — таких? — по-прежнему миролюбиво поинтересовался я.

— Да были у нас такие… — пробормотал белобрысый. — Ходили по домам, собирали малышню в мешок, а потом на толкучке как зайчатину продавали… Да не за деньги, за сережки там разные или картины старинные…

— Так ты из Ленинграда? — догадался я.

— Это же Жека Питерский! — сообщила Нюрка, похоже, единственная из всей гоп-компании, кто мне доверял.

— Вот что, Евгений, — сказал я вооруженному пацану. — Ты пукалку-то убери… Она же выстрелить может, а здесь — дети. Если мне не доверяешь, я оставлю продукты и уйду. Можешь мне завязать глаза, как это сделал Васятка.

— Нашел дурака, — хмыкнул парень, не опуская ствол. — Жрачка твоя наверняка отравлена или снотворное намешано. Мы тут все отключимся, а ты вернешься.

— Так это легко проверить! — проговорил я, подталкивая к нему мешок. — Достань, что под руку подвернется, дай мне, я съем. И если к продуктам что-то намешано, я отключусь, а если — нет, разойдемся миром.

— А я уже съела, — захныкала Нюрка, — я помру, да⁈

— И — я, и — я, я — тоже! — тревожно загалдели остальные.

— Смотри, сволочь, — прошипел Жека. — Если кому станет худо, пристрелю, как собаку!

— Им и так станет худо, с голодухи, — сказал я. — Или — от переедания, если съедят слишком много. Ты бы дурью не маялся, Питерский, или как там тебя…

— А ты меня не учи, гнида! — заорал тот. — Видал я таких учителей!

Скорее обостренным чутьем, чем слухом, я уловил с какой натугой поддается нажатию спусковой крючок «вальтера». Времени на политесы не осталось. Не опуская рук, ногой я вышиб у пацана ствол и уже тогда, перехватил его руку и заломил ее за спину. Осторожно, чтобы не сломать.

— У-у, сука! — завыл он, тем не менее, пытаясь дотянуться свободной рукой до валяющегося на полу пистолета. — Мочите его, пацаны!

И тут волчата показали зубы. Пацаны выхватили заточки, финки, даже — немецкие штык-ножи. Я подобрал «вальтер» и выпустил руку Питерского. Тот отскочил к своим и тоже выхватил из-за голенища сапога штык-нож. Вообще парень неплохо держится для обыкновенного школяра. Похоже, его кто-то обучал обращению с оружием, и только силенок не хватает для того, чтобы стать полноценным бойцом. А так, парнишка, похоже, честный. Надо только найти к нему подход. Я вытащил обойму и выщелкнул патрон из патронника и протянул пистолет Жеке.

— Забирай свое оружие.

Он недоверчиво на меня уставился. Потом вернул штык-нож за голенище и мотнул головой мелким своим подельникам, дескать, убирайте пока перья. Забрал у меня разряженный «вальтер», спрятал за пазуху. Я полез в мешок, вынул из него плитку недоеденного волчатами шоколада и демонстративно доел оставшееся — квадратик за квадратиком. Путь каждого кусочка, исчезающего в моем рту сопровождался алчными взглядами ребятишек. Что ж, сами виноваты. Не доверяете дяде, терпите.

— Ну что, будем теперь ждать результата, — проговорил я.

Воцарилось унылое молчание, нарушаемое лишь голодным бурчанием в детских животах, раздразненных съеденными кусочками. Жека не сводил с меня пристальных глаз. Потом кивнул головой — можно. Я отдал ему мешок. Пусть теперь сам кормит свою ватагу. Питерский начал вынимать из мешка продукты, разглядывать их и выкладывать на стол. Кто-то из пацанят, попискивая от нетерпения, протянул было грабку к колбасе, но тут же получил оплеуху. Да, сурово у них, не забалуешь!

— Сразу с голодухи много есть нельзя, — назидательно произнес главарь. — Нас, когда эвакуировали, давали нам только немного жидкой манной каши и теплого чаю. А потом некоторые пацаны забрались на кухню и сперли несколько буханок хлеба и кусков сахара и тут же все сожрали…

— И чё? — спросил рыжий.

— Через плечо! — огрызнулся Жека. — Перемерли. Кто от заворота кишок, кто от кровавого поноса. А я тому, кто в общий хавчик грабли запустит, еще и башку отрежу. Я умею, вы это знаете.

Волчата загудели, дескать, да, знаем. А главарь принялся раздавать им по галете и кусочку колбасы. По подвалу разнеслось слюнявое чавканье. Две девочки приволокли котелок воды и стопку самодельных кружек, сделанных из консервных банок. Мне тоже налили. Я и вежливости отхлебнул. Вода оказалась действительно чистой. Детвора глотала ее, как газировку. К такой жрачке лучше бы сладкого, горячего чаю но так тоже сойдет. Все же лучше, чем всухомятку.

Нюрка придвинулась ко мне, положив головку с жиденькими косичками на плечо. Я обнял ее, машинально, чтобы согреть. В подвале было все же промозгло, а на девчонке, как и других ребятишках, одна рванина. Вон сквозь дырку в шерстяном чулке коленка просвечивает. Как же они зиму-то пережили? И что мне с этой оравой делать? Конечно, я могу просто так встать и уйти. Не моя проблема типа. Сколько таких ребятишек сейчас пухнут с голоду в блокадном Ленинграде? А в — Пскове и других оккупированных городах и весях? Да и те, что живут в глубоком тылу тоже не жируют.

Нюрка угрелась, поерзала замызганной щечкой по моему плечу. Только что не замурлыкала, как котенок. Я расстегнул пальто, укрыл девчушку полою, как крылом. Взгляды пацанов, а тем более — других девчонок — заметно потеплели. Их вожак хмыкнул, но было заметно, что он в общем одобряет мой жест. Странно было так сидеть в подвале под руинами дома, в который угодила бомба, то ли — немецкая, то ли наша, значения не имеет. Бомба — она не разбирает ни своих, ни чужих. Не в ней дело. А в том, что война вдруг повернулась ко мне еще одной своей мерзкой стороной.

— Мать-то ваша где? — шепотом спросил я у Васятки, потому что его сестренка уснула, судя по сопению.

— Мамку гады повесили, зимой еще… — также шепотом ответил пацаненок.

— Немцы?

— Полицаи… Эстонские… Они хотели… Приставали к ней… Мамка одного кипятком ошпарила… Ну они прямо во дворе, на турнике, под самую перекладину подтянули на ремне… Жека их потом выследил… И…

Васятка чиркнул пальцем по горлу. Я покачал головой. Если пацанчик не преувеличивает, то Питерский и впрямь непростой беспризорник. Я осторожно, чтобы не разбудить Нюрку, высвободил из рукавов пальто руки, укутал им малышку и уложил на ящики. Потом поманил главаря пацанской шайки в сторонку. Жека пожал плечами и пошел за мною. Мы отошли в темноту, подальше от сгрудившихся вокруг коптилки волчат. Питерский держал руку за пазухой, хотя шпалер его теперь не был заряжен. Однако это был обманный жест, и он в любое мгновение мог выхватить штык-нож из-за голенища.

— Обучение проходил в ваффеншулле «Предприятие Цеппелин»? — спросил я.

Жека отшатнулся, словно я его ударил наотмашь. Дернул из-за пазухи пистолет. Направил на меня, но курок щелкнул вхолостую.

— Нервы, нервы, агент Питерский, — проговорил я. — Или у тебя другая кличка, Жека?

— Я не агент, — пробурчал он. — Меня не успели заслать, я сбежал.

— Ладно, я не сотрудник СМЕРШ, мне в общем наплевать, заслали тебя или ты сдриснул из «Цеппелина». Я о другом хочу с тобой потолковать… Отправлять пацанят грабить прохожих, зная, что они могут нарваться на эстонский патруль, тебя тоже в ваффеншулле обучали?

— Они без меня на паперти стояли, в помойных баках немецкого ресторана рылись, полицаи в них из винтовок на спор палили — собьют шапку с пацаненка или в голову попадут. Я их собрал, нашел им укрытие, научил добывать пропитание… А ты где был в это время, добрый дяденька?

— Вижу, ты из интеллигентной семьи, — сказал я. — Речь у тебя правильная, когда под блатного не косишь… Где был я, тебе знать незачем. Не о том думаешь. Загубишь ты всю эту бесштанную команду, добрый юноша…

Все-таки мне удалось его пронять. Он сунул бесполезный «вальтер» обратно за пазуху, понурился и проговорил:

— Волька и Христя умерли в декабре от дистрофии, а Кольку застрелил пьяный гауптман в штатском еще в марте. Колька думал, что он гражданский и попытался вытащить у него бумажник.

— Вот, сам же все понимаешь.

— Понимать то понимаю, да только что я могу сделать? Здесь плохо, а если в концлагерь попадут, там у них кровь будут брать для раненых фрицев, а потом — в печку.

— Я подумаю, — сказал я. — Ты проследи, чтобы не объелись, но и не экономьте слишком. Я еще принесу.

— Вы наш, я понял, — сказал Питерский. — Я даже знаю — кто вы!

— Человек-с-мешком, — хмыкнул я.

— Нет, — не принял он моего тона. — В «Цеппелине» пацаны рассказывали, что гестапо и СД с ног сбились, разыскивая нашего разведчика, который убивает немчуру и полицаев. А когда находят их трупы, у них ножом на теле заклинания вырезаны… Вы — Красный Вервольф!

— Я — человек, — сказал я. — А ты — держи язык за зубами. Сидите в подвале и ждите меня. Всякие акции в городе прекратить! Ясно, боец?

— Так точно, товарищ командир!

— Ну я пошел.

— А пальто как же?

— Обойдусь. Не будить же девчушку.

И провожаемый взглядом старшего волчонка, я двинулся к выходу. Очнувшись, Жека кинулся следом. Сам отодвинул засов. Я остановился на пороге, вынул из кармана обойму, вставил в нее патрон и протянул пацану. Питерский вполне мог выстрелить мне в спину и обчистить карманы, а труп куда-нибудь оттащить, но он лишь захлопнул за мною дверь. Мимолетом я подумал о том, что подвал явно имеет еще один выход. Ведь как-то проник в него этот несостоявшийся агент Абвера, воспитанник диверсионно-разведывательной школы «Предприятие Цеппелин»?

Начинало светать. Без пальтишка мне, мягко говоря, было зябковато. Апрель на Русском Севере — это еще не весна. Засунув руки в карманы, я помчался к дому князя. Ночной пропуск у меня был, но с патрулями общаться не хотелось. Это могло плохо закончиться. Для патрульных. Шапку с пацаненка на спор из винтаря сбивать! Суки! Эстонцы и финны хуже фрицев. Те хоть иногда проявляют благодушие, особенно когда их части идут в наступление на фронте, а эти твари чухонские люто ненавидят русских за то, что у нас с ними общая история. С нами, а не — с западными европейцами, как им хочется.

Полицаям повезло. Они со мною разминулись. Я добрался до хором князя Сухомлинского без приключений. Времени оставалось в обрез, только помыться и переодеться. Нырнув в спальню, я принялся скидывать пиджак, галстук, рубашку, брюки, да и все остальное — тоже. Как мне хотелось сейчас завалиться в койку и поспать, хоть пару часов. Да только не было их у меня. В пять бургомистр, понукаемый Юханом, должен собрать перед управой людей и подогнать грузовик. Я должен убедиться, что все в порядке и отправить рабочих под командованием чухонца. А в двенадцать у меня встреча с немецким профессором. Вот между пятью и двенадцатью я и подрыхну за милую душу.

— И долго ты еще думаешь возиться? — осведомился сонный голос.

* * *

— И где ты все это время пропадала? — спросил я, когда мне все-таки удалось вырваться из рук Марты.

— Лучше не спрашивай! — отмахнулась она. — Сопровождала начальство на объект.

— Ну не хочешь, не рассказывай.

— Не хочу, но расскажу, — упрямо проговорила Марта. — Ты должен это знать. Там будет какая-то секретная лаборатория. Не знаю, что они там собираются изучать, но руководит всем большой чин из Аненербе, а именно — Рудольф Брандт. Правда, пока он в Берлине, но говорят, что приедет на открытие лаборатории, которую «Тодт» срочно возводит.

— Где возводит-то?

— У вас, русских, всегда такие трудные названия… Die Birke…

— Может — Подберезье?

— Да, это слово…

— Вот черт! — вырвалось у меня по-русски.

— Зачем ты поминаешь нечистого?

— Что еще «Тодт» собирается там строить?

— Электростанцию, железнодорожную ветку, дома для немецкого персонала. Казармы для охраны… — Да, еще… Сейчас там рабочий лагерь с заключенными, а потом его переоборудуют в лагерь для испытуемых. Это все есть в документации. Ты просил запоминать и рассказывать тебе.

— Да. Благодарю, Марта! — откликнулся я. — Ты можешь мне оказать еще одну услугу?

— Для тебя все, что угодно, милый.

— Мне нужно, чтобы ты оделась как можно более элегантно для небольшого путешествия.

— С удовольствием… А — куда?

— Туда же, в Подберезье!

— Ну если ты хочешь, хотя там, я скажу, не весело.

— А где сейчас весело?

— Ты прав, к сожалению. Когда мне начать собираться?

— Пока можешь отдыхать. Я схожу по делам, а когда вернусь, мы все и обсудим.

— Да-вай, — зевая, произнесла она.

Я сбегал в душ, хотя вода в колонке была еле теплой. А потом оделся попроще и отправился к управе. Там уже стоял грузовик, в кузове которого сидели люди. Я мысленно выматерился. Бабы, старики, подростки. Как они будут бревна ворочать? Рядом топтался Юхан, смоля паршивые немецкие цыгарки, а на крыльце маялся Черепенькин. Увидев меня, бургомистр ссыпался по ступенькам. В руках он держал бумажку. Надо полагать — разрешение на производство работ в Подберезье.

— Доброе утро, Василий Порфирьевич! — сияя, как масляный блин, приветствовал меня городской голова. — Все сделал, как вы и просили. Машина, люди, в кузове также мешки с продовольствием. А пока разрешите-с откланяться!

Он сунул мне бумаженцию и поспешно ретировался. Я глянул на нижний край листа. Все вроде в порядке. Печать. Подпись коменданта и даже виза начальника СД. И как это Черепенькин все успел? Помахивая листочком, я двинулся к Юхану. Узрев мою персону, чухонец вытянулся в струнку. Люди в кузове тоже смотрели на меня, но с плохо скрываемой неприязнью. Что ж, мне не привыкать. Обыкновенные жители оккупированного Пскова не жаловали коллаборационистов, хотя в большинстве своем понятия не имели, что это такое.

— Ну, Юхан, бери эту бумагу, садись в кузов и езжай в Подберезье.

— Что в этой пумаке? — подозрительно осведомился он.

— Ну как, что, — пробормотал я, заглядывая в документ. — Здесь написано… Здесь написано…

В бумаге, которую мне так радостно всучил бургомистр, было сказано, что военно-полицейская комендатура города Плескау благодарит лесозаготовительную компанию господина Сухомлинского за безвозмездное предоставление в распоряжение германского командования строевого леса… БЕЗВОЗМЕЗДНОГО! Старика князя хватит удар, когда он это узнает. Ну что ж, не он первый, кто прогорает на своем лучшем коммерческом предприятии. Главное, в связи с изложенным выше комендатура и служба безопасности дает добро на производство всех необходимых работ по заготовке и транспортировке бревен.

— Короче, Юхан, с этой бумаженцией тебя везде пропустят, — сказал я. — Я подъеду чуть позже.

Он взял документ двумя пальцами и полез в кабину. Шофер завел движок, и грузовик покатил по улице. Я двинулся обратно к дому Сухомлинского. Я решил пока ничего не сообщать старику. Пусть побудет в неведении. Меня волновало другое. Если «Тодт» действительно собирается строить исследовательский центр в Подберезье и шефом этого заведения будет сам Руди Брандт — личный референт Гиммлера, заместитель президента института Аненербе, начальник канцелярии министерства внутренних дел Германии, штандартенфюрер СС, коллекционер человеческих черепов — то высок шанс на то, что весь этот кипиш есть результат изучения папки академика Вернадского. А значит, поставлять лес для этой стройки большая удача. Ведь я смогу бывать на объекте вполне легально.

— Герр Горчакофф, можно вас на минутку? — окликнули меня по-немецки.

Глава 10

Я обернулся. Передо мною стоял фрицевский вояка, аж целый полковник. Судя по открытой дверце «Опеля-Капитана», он только что выбрался из теплого, хорошо пахнущего салона, почтив своими начищенными до блеска сапогами заслякощенную мостовую Плескау. Я приподнял кепку и даже слегка поклонился, дабы поздороваться с герром офицером, как полагается штатскому, с некоторым подобострастием, смешанным с растерянностью. Он улыбнулся, откозырял по-армейски, приложив пальцы к лакированному козырьку фуражки. И показал на открытую дверцу своего автомобиля.

Когда тебя приглашает к себе в машину немецкий полковник, отказываться неудобно. Вряд ли это арест. Гестаповцы не стали бы церемониться. Выскочили бы молодчики цвета фельдграу, хряснули по зубам, защелкнули браслеты на запястьях и запихнули бы в машину, как куль с говном. И только уже в подвале, измордованному для профилактики подозреваемому рассказали бы чего от него собственно хотят. А этот хлыщ лыбится, козыряет, едва ли не ножкой шаркает, гнида. Кто он такой и чего ему от меня надо? Ладно, время у меня еще есть.

Когда я уселся на заднее сиденье, на котором никого не было, полкан вернулся на свое место рядом с водителем, щелкнул дверцей и мы покатили. Очень скоро я понял, что едем мы не к улице Ленина, где располагалось Псковское управление безопасности, а куда-то в сторону городской окраины. Может, он везет меня, чтобы сразу кончить? Вот только — за что такая честь? СД могло убрать меня, просто пристрелив средь бела дня на городской улице. Да и то стрелявший не стал бы марать офицерскую форму, тем более — полковничью! Нет, здесь что-то другое.

Нехорошее предчувствие посетило меня, когда мы покатили в сторону Крестов. И оно окрепло, едва «Опель Капитан» притормозил возле того самого склада с вонючими матрасами, где на днях я прирезал трех полицаев. Неужто служба безопасности так быстро на меня вышла? Может, я обронил что-нибудь, меня изобличающее? Да нет, лишнего я собой не ношу, тем более — когда отправляюсь на дело. Неужто эта мразь, Серебряков, настучала? Надо было его сразу кончить. Да вот Злату пожалел.

Полковник кивнул водителю. Машина встала, не доехав до склада метров триста. Фриц открыл дверцу и мотнул головой, приглашая выйти. Я подчинился и выбрался из салона, как бы ненароком оглядываясь с видом любопытным и безмятежным Оцепления не видно, но это ничего не значит. В соседнем доме может засесть снайпер. Стоит мне сделать одно неверное движение, и я покойник. Не оборачиваясь, полкан двинулся к складу. Я последовал за ним, насвистывая песенку. Мы подошли к самым воротам, которые оказались открытыми.

Немец вошел туда. Я тоже, поневоле принюхиваясь. Пахло пылью, мочой и прочими нечистотами, но разложившимися трупами не воняло. Видать, давно успели убрать. Сейчас из-за кип госпитального белья выйдет следователь СД и солдаты охраны, и начнется допрос на месте происшествия. Действительно послышались шаги, но это был… цокот дамских каблучков. Может следак — женщина? Ко мне действительно приближалась женщина, стройная, высокая, обтянутая элегантным кожаным пальто, с крохотной шляпкой, которую на шиньоне явно удерживали специальные шпильки.

Солнечные лучи проникали на склад сквозь распахнутые ворота и я сумел узнать приближающуюся красотку. Точнее, снова красотку, как и странно. Еще несколько месяцев назад это лицо было обезображено уродливыми шрамами настолько, что казалось, что должно остаться таким навсегда.

— Пани Радзивилл, — я изобразил слегка шутовской поклон. — Чертовски рад видеть блеск твоей красоты снова. Ты просто чудо, как хороша!

Ни черта я был не рад! Но хрен там я продемонстрирую этой стерве свое неудовольствие.

На ее лице мелькнула гримаска досады, и сразу же стало ясно, что химический ожог не прошел бесследно.

— Это чудо называется — пластической хирургией, — холодно произнесла она. — Или ты думал, что я останусь такой страхолюдиной, которой по твоей милости стала?

Пластика? В сорок втором? Хм, даже не подозревал, что индустрия красоты и в эти годы уже добивалась неплохих результатов. Ну да, если присмотреться, то следы пересадки кожи были заметны. Хоть и умело замаскированные толстым слоем косметики. Однако, эффект все равно был потрясающим, хрен поспоришь.

Что ж, пани Радзивилл, вернула себе свое главное оружие, пусть и слегка потертое в боях. Любопытно, как она собирается им воспользоваться на этот раз? Завлечь меня для бурного соития прямиком на стопке пропахших мочой и гноем матрасов?

— Я впечатлен, — ни капли не кривя душой, сказал я. — Но почему для свидания ты выбрала место с таким… гм… амбре?

— А здесь чем-то пахнет? — искренне удивилась она. — После газа я ничего не чувствую, ни изысканных парижских духов, ни вони разлагающейся мертвечины.

— Хорошо, если тебе все равно, то и я готов потерпеть, ясновельможная пани, — сказал я. — Говори, что тебе нужно?

— Все вы мужчины одинаковы, — вздохнула она. — Пока с моим лицом было все в порядке, вы готовы были растянуть каждое мгновение, проведенное рядом со мною. А теперь не знаешь, как от меня побыстрее отделаться…

— Брось, Доминика! — отмахнулся я. — У нас, русских, говорят, что в случае чего, на лицо можно и платок накинуть…

Я понимал, что намеренно ее провоцирую, стараюсь вывести из состояния психологического равновесия, замешанного на презрении ко всему миру, но мне надоели эти кошки-мышки еще прошлогодней осенью.

— Алекс…

— Называй меня — Василием. На крайний случай — Базилем.

— Да, теперь ты Василий Порфирьевич Горчаков, отпрыск почтенного княжеского рода…

— Такой же, как ты — королевского.

Пани Радзивилл проглотила и это. Видать, уж очень я ей нужен.

— Слушай, Базиль, я должна уехать отсюда!

— Что тебе мешает? — спросил я. — Ведь не в Пскове же ты сделала пластическую операцию?

— Нет, в Берлине. У них в клинике сейчас большой наплыв пациентов, в связи с бесперебойным поступлением пересадочного материала…

— Из концлагерей, — завершил я, начатую ею фразу.

Доминика поморщилась. И напрасно. Ее мастерски вылепленная маска скукожилась, продемонстрировав, что никакой, даже самый гениальный хирург не сделает лицо лучше, чем постаралась матушка природа. Однако пани спохватилась и щеки ее снова стали гладкими. А вот самообладание дало трещину.

— Я хочу в Нью-Йорк, Базиль, — чеканно произнесла она, но к концу фразы проскользнула жалобная нотка.

— Обратись в консульство Соединенных Штатов, таковые, наверняка, имеются в нейтральных странах, например — в Швеции.

— Знаю, но в Штатах не любят нищих эмигрантов. Там любят эмигрантов богатых.

— Догадываюсь, — кивнул я. — Только я-то чем могу тебе помочь? Сам нахожусь на иждивении своего скаредного дядюшки.

— Золото партии, — тихо проговорила Доминика.

— Что-что⁈ — переспросил я, вспомнив сакраментальную фразу времен позднесоветской перестройки. — Какой партии?

— Национал-социалистической немецкой рабочей партии. На сортировочную станцию завтра придет эшелон. В одном из вагонов, который внешне не отличается от остальных, будет несколько ящиков с золотом, которое нацисты переправляют в Швецию, якобы для поддержки национал-социализма в этих самых якобы нейтральных странах. На самом деле оно предназначено для личных нужд виднейших деятелей партии.

— Знакомая история, — хмыкнул я.

— Так ты нам поможешь, Базиль?

— Во-первых, кому это — вам?

— Мне и Вальтеру.

Пани Радзивилл качнула головой в сторону смолящего цигарку полковника.

— А кто это?

— Полковник Абвера Вальтер Кипп.

— Твой очередной любовник?

— Мой будущий муж.

— И он тоже собирается в Штаты?

— Да, потому что считает, что война проиграна.

— Смело. За такие мысли твой Кипп вполне может угодить к костоломам местного гестапо.

— Вот потому он и хочет бежать.

— Ладно. Это ваше дело, — сказал я. — Во-вторых, для чего мне это делать? Мы с тобой, конечно, связаны парочкой нежных воспоминаний, но не настолько, чтобы я ради тебя лез на опытных головорезов СС, или кто там это твое золото охраняет…

— Вагон не будет охраняться, операция секретная полностью, так что… — заговорщическим тоном сказала Доминика. — А я смотрю, что у тебя глаза засветились азартом, герр Алекс. Предлагаю обсудить наше с тобой дело за завтраком.

— Базиль, — напомнил я. — И я еще не дал свое согласие.

— Я уверена, что ты согласишься, по-другому просто и быть не может, — Доминика широко улыбнулась. В глазах ее мелькнуло что-то незнакомое. Что-то в ней поменялось за эти месяцы, которые мы не виделись. Будто другой человек. И на своего полковника она смотрит как будто с неподдельной теплотой.

— Вальтер, мы едем к тебе завтракать! — категорически заявила она.

Фриц кивнул, по-босяцки затушил сигарету о каблук, а окурок спрятал в пачку. Я заметил, что это американский «Кэмел», невольно вспомнилось из «Семнадцати мгновений весны»: «Воистину: куришь американские сигареты — скажут, что продал родину…». Моя цель заключается в том, чтобы этот фриц продал свой Фатерланд персонально мне. Полковник Абвера наверняка многое знает, в том числе и о деятельности Аненербе в Плескау. Да и частью добычи ему придется поделиться.

Мы вернулись к автомобилю, теперь уже втроем. Шофер, не спрашивая куда нас везти теперь, сразу тронулся с места. Похоже, у них все оговорено заранее. Интересно, если бы я не согласился, что было бы дальше? Этот Кипп пришил бы меня там же, на складе? Не исключено. Ведь я теперь слишком много знаю. «Опель Капитан» бодро въехал в центральную часть города, промчался по улицам и притормозил у железных ворот одного из бывших купеческих домов. Водила посигналил и ворота стали отворятся. Ну понятно — фрицы любят электрификацию.

В доме, лишь немного уступающим княжеским хоромам, нас встретила вышколенная прислуга. Приняла шинель и фуражку у полковника и пальто с головными уборами у нас с Доминикой. Как гость, я был препровожден в гостиную и оставлен в ожидании завтрака, разглядывать антиквариат, который наверняка стащили из нескольких домов города, а отчасти и из музеев. Все эти вольтеровские кресла, ломберные столики, картины с толстомясыми барочными венерами и амурами, каждый предмет по отдельности, выглядел великолепно, но все вместе походили на наспех слепленную сценическую декорацию.

Это не квартира, в которой ее обитатели намереваются поселиться всерьез и надолго, а перевалочная база, серьезные ценности которой, наверняка, уже тщательно упакованы, а может быть даже отчасти переправлены по разным каналам за границу. Осталось только прихватить главное и дать дёру. Вопрос, стоит ли им позволить удрать? Золотишко-то наверняка награбленное и не исключено, что отчасти в оккупированных территориях СССР. Доминику можно отпустить, пусть летит голышом, а вот абверовцу, как военному преступнику, нечего делать за океаном.

— Господа просят вас к столу! — сообщила горничная, приседая в книксене.

Немецкий у этой девицы безупречный. Баварский диалект. Видать, полкан приволок с собой из Германии, как и шофера. Чувствуется преданность хозяину. Интересно, а слуг будущие супруги тоже с собой возьмут? Вряд ли. В миграционной службе Дяди Сэма тоже не лыком шиты и к немецкоязычным мигрантам во время войны скорее всего проявляют весьма пристальное внимание. Даже если у них есть деньги. Вернее, тем более, если у них есть деньги, ибо во всей Европе деньги сейчас имеются либо у нацистов, либо у тех, кто их финансирует.

Отбросив посторонние мысли, я проследовал за горничной в столовую, где уже восседали мои гостеприимные хозяева. Герр Кипп переоделся в штатское, а пани Радзивилл надела платье, в котором впору на прием к британскому королю отправиться. Я в своих галифе, пуловере и рубашке, выглядел бауэром, пришедшем к помещику с каким-нибудь ходатайством. Тем не менее, я был принят, усажен за стол, накормлен и напоен кофе. Хозяева нарочито неспешно насыщались и вели ничего не значащие разговоры. Видно было, как им не терпится перейти к действительно для них важному.

После завтрака мы переместились в курительную. Было предложено бренди и кубинские сигары. От второго я отказался, а первое принял с благодарностью. Мы с полковником разместились в креслах, а Доминика прилегла на кушетку, в красивой позе. Еще в столовой я поневоле рассмотрел ее новое лицо и сердце мое сжалось от жалости. Конечно, она авантюристка, которая, если того потребуют ее интересы, пристрелит меня и переступит через еще теплый труп, но все равно ведь женщина, которая потеряла свою невероятную красоту в расцвете лет. Я сейчас расплачусь.

— Ну и каков ваш план? — спросил я.

— Прежде всего нам хотелось бы знать, какую плату вы с нас возьмете за услуги, герр Горчакофф?

— Зависит от того, сколько золота вы намереваетесь взять?

— По моим сведениям, в ящиках сто килограммов.

— Тогда двадцать мои.

— Не слишком ли много, герр Горчакофф?

— Нет, если учесть, что у меня есть группа, которая обеспечит не только изъятие груза, но и его доставку к машине. Или вы располагаете кем-то еще, кроме своего шофера, герр Кипп?

Кажется, я попал в точку. Полковник насупился и глубоко затянулся дымом «гаваны». Ситуация была в чем-то даже смешной. Офицер Абвера, который мог приказать любому армейскому фельдфебелю выделить ему хоть целый взвод солдат, в данном случае не мог себе этого позволить, ибо чем меньше будет свидетелей такого рода акции, тем лучше. А быстренько умыкнуть центнер рыжья из железнодорожного вагона, занятие не из легких. Да и из моей группы, как я ее громко назвал, кроме меня положиться можно лишь на Кузьму, Рубина и Яшку, а Злата с Митькой в грузчики не годятся. Да и у них будет своя работа.

— Хорошо, — после мучительной борьбы с жабой, согласился герр Кипп. — Надеюсь, ваши люди умеют держать язык за зубами?

— Во всяком случае — с гестапо и СД дружбы не водят, — откликнулся я. — Для достижения полного доверия, господин полковник, я готов уступить вам пять килограмм в обмен на некоторые интересующие меня сведения.

— Герр Горчакофф, вы забыли, что разговариваете с немецким офицером! — не слишком натурально вспылил тот.

— Вальтер, милый, не лезь в бутылку, — промурчала, словно разнежившаяся кошечка его «невеста».

Полкан резко сдулся. Засопел, не смея поднять на меня глаз.

— Я ни на минуту не забываю, что имею дело с немецким офицером. Я надеюсь лишь на то, что этот офицер твердо решил порвать с оравой лавочников и мясников, захвативших власть в стране Гёте и Шиллера, Баха и Бетховена, Дюрера и Кранаха, Гумбольдта и Рентгена, Бисмарка и Клаузевица…

— Я догадывался, что вы красный, а не белый, — перебил меня абверец. — Теперь я в этом убедился.

— А вам не все равно, какого я цвета? — хмыкнул я.

— Вы правы, мне безразличны ваши политические убеждения, — ответил герр Кипп. — Вернемся к делу. Я принимаю ваши условия. Подытожим первую часть нашей беседы. Вы обеспечиваете проникновение в вагон, изъятие и доставку груза в указанное мною место. За это вы получаете пятнадцать килограмм золота и интересующие вас сведения. Ты согласна с этим, дорогая?

— Согласна, — откликнулась Доминика.

— А вы, герр Горчакофф?

— Разумеется! Коль я сам это предложил.

— Теперь о деталях операции. В целях сохранения секретности, вагон отцепят от эшелона и оставят в тупике до того, как будет сформирован новый эшелон, который пойдет до Таллина. У нас будет не более суток на изъятие груза, причем, вариант с силовым захватом исключается. Служба безопасности должна быть уверена, что к вагону никто не приближался. Я обеспечу «слепоту» службы наружного наблюдения, ваша задача, герр Горчакофф изъятие груза и доставка его к грузовику, в котором будет находиться за рулем Фриц — это мой водитель.

— У вас есть схема железнодорожной сети Пскова? — спросил я.

— Разумеется.

— Я должен точно знать, где будет стоять вагон и грузовик.

— Завтра вечером я смогу вам ее показать.

— Тогда к завтрашнему вечеру я попрошу вас приготовить для меня следующие сведения. Количество офицеров и гражданских специалистов — сотрудников института Аненербе, которые дислоцированы сейчас в Плескау и его окрестностях. Какими именно исследованиями они сейчас заняты? Кто из советских граждан сотрудничает с ними?

— Если я правильно вас понял, герр Горчакофф, вам требуются сведения по «Урановому проекту»?

От автора

Законченный цикл в жанре АИ про попаданца в прошлое. Я погиб и очутился в девяностых. Я снова молод и полон сил, и готов взять от жизни все, чего когда-то лишился! СКИДКИ на весь цикл! Первый тот тут: https://author.today/work/289565

Глава 11

Я насторожился. Что это? Ловушка? Или герр Кипп просто любезно уточняет, дабы как можно лучше выполнить мое поручение? В сущности все эти «истинные арийцы» настолько верны своему фюреру, что готовы подчиняться любому, у кого сила. Сейчас этот полковник зависит от меня, то есть — по их поганой терминологии — унтерменша. Ну что ж, раз он сам лезет в петлю, мешать я ему не собираюсь. Признаться, я слегка подзабыл, что фашистские разработки в области атомного оружия так и назывались «Uranprojekt Kernwaffenprojekt».

В феврале 1942 немцы достроили свой первый атомный реактор, «Урановую машину», на четыре месяца опередив американцев. Гейзенберг, который возглавляет научную часть, в начале июня доложит Альберту Шпееру, курировавшему проект со стороны высшего руководства Рейха, что на доведение «Урановой машины» до ума потребуется минимум два года и куча денег. А уже в конце месяца реактор по малопонятной причине взорвется. Следующий «арийские физики» построят только в 1945 году, в марте которого его захватят американские солдаты.

Ничего этого немчура, понятно, пока что не знает. А я не знаю, насколько глубокие изменения внесло мое скромное вмешательство в историю. Тем не менее, Аненербе, похоже, затеяло свой альтернативный «урановый проект» и нужно помешать этому. Так что от любых материалов по этой теме я не откажусь. Надо только правильно сориентировать своего информатора в полковничьих погонах, если он хочет получить свое золотишко, которое он, правда, не получит.

— Меня интересуют разработки, которые ведет по этой теме Аненербе, — сказал я.

— Тогда вам нужны сведения по проекту «Sternenfeuer», — сказал немец.

Я солидно кивнул, хотя впервые услышал это название. «Звездный огонь», значит… Это уже ближе к телу.

— Насколько мне известно, пока им нечем похвастать, — продолжал Кипп. — Заполучили в свои загребущие руки русского профессора и папку с черновыми расчетами, а также — карту уранового месторождения и уже запросили у Берлина разрешение на постройку исследовательского центра чрезвычайной важности. Сам Руди Брандт благоволит этой затее…

— Вот мне и нужно знать, где находятся русский профессор, черновые расчеты и карта,— сказал я.

— Как я уже сказал, завтра вечером, в девятнадцать часов, в этой курительной я передам вам необходимые сведения.

— Кстати, полковник, не могли бы вы одолжить мне свой автомобиль. Мне предстоит загородная поездка, с дамой.

— Сейчас распоряжусь! Выходите во двор. Фриц доставит вас, куда прикажете.

— Благодарю! В таком случае, на сегодня я откланиваюсь! — Я поднялся, щелкнул каблуками: — Полковник! Мадам! Честь имею!

Выйдя во двор, подошел к полковничьему «Опель Капитану», но садится не стал. Вскоре из дома выскочил водила герра Киппа, козырнул мне и доложил:

— Фриц Мюллер, герр Горчакофф! Куда прикажете?

Я назвал адрес, он отворил мне дверцу, а когда я уселся, захлопнул ее. Вышколенный, подлец. Через десять минут он уже притормозил у княжеских хором. Я велел ему подождать и пошел за Мартой. Та оказалась уже при полном параде. Я тоже приоделся, захватив все положенные документы. И оружие. Все-таки мы ехали за город, и случиться могло все, что угодно. Хотя, конечно, в своих я стрелять не собирался, а в чужих — как придется. Мы с фройляйн Зунд вышли из дома, сели в автомобиль, и фриц по имени Фриц повез нас в поселок Подберезье Карамышевской волости Псковского района.

Ехали весело, с ветерком. Тормозили только на немецких блок-постах. Судя по их количеству, немцы и впрямь что-то серьезное затевали в этом районе. Замечал я и передвижение фрицовских частей. Последнее, впрочем, было в порядке вещей. Ведь через Псков проходили воинские части, которые фюрер бросал под Ленинград. Город Петра и Ленина выдержал самую страшную блокадную зиму 1941–1942 годов. Фашисты обломали зубы о стойкость и мужество защитников и просто жителей города на Неве. И эти — пока еще сытые, здоровые, вооруженные до этих самых зубов — тоже обломают.

А вот и Подберезье. Снова проверка документов. Пока особых разрешений не требуют. Видать, немчура делает вид, что ничего особенного в окрестностях не происходит. Ну и ладно. Это мне на руку. Я представитель лесоторговой фирмы Сухомлинского, по приказу коменданта, поставляющей строевой лес немецким властям. Как раз когда я заезжал за Мартой, престарелый князь, обливаясь слезами, вручил мне соответствующий мандат. На железнодорожной станции Подберезье он мне как раз и пригодился.

Немецкий комендант станции, майор Шрахт, смешной лысый толстячок, суетливо вызвался лично сопровождать нас до места, где привезенные из Плескау штрафники собирали, скатившиеся под насыпь, бревна. Майора мы взяли в авто, а охрана двинулась с нами на грузовике и двух мотоциклетах с пулеметами. Ага, выходит, шалят в окрестностях партизаны. Вряд ли это отряд Слободского. Далековато. Хотя, что я знаю сейчас о его деятельности? Давненько никого оттуда не видал. А главное — Наташи.

Свернули к узкоколейке. Подъехали к месту, где шли работы. Солдаты высыпали из грузовика, оцепили участок. Нацелили шмайсеры и MG-42 «пилы Гитлера» на опушку леса. Увидев фрицев, рабочие — бабы, старики и подростки — стали шевелиться быстрее. Тяжко им приходилось. Лесины тяжелые сырые. Подорванный рельсовый путь уже восстановили, подогнали новые платформы, взамен тех, что валялись под откосом. И вот на эти самые платформы штрафники и тянули веревками бревна.

Когда мы с Мартой выбрались из «Опель Капитана», к нам подошел Юхан.

— Эти пезтельники не хотят рапотать, хозяин, — сообщил он.

— Людей накормили? — спросил я.

— Они еще на зарапотали.

— Немедленно отрядить двух баб, пусть кашеварят.

— Слушаюсь, хозяин! — нехотя отозвался он.

— Бумага, которую я тебе дал, цела?

— Та!

— Дай ее мне! — чухонец вынул из кармана вчетверо сложенный лист и отдал ее мне. — Ступай!

Когда Юхан отошел, Марта спросила:

— Это твой приказчик?

— Что-то вроде, — пробурчал я.

— Как у вас, русских, говорят: ему бы подковы гнуть.

— И откуда ты столько про русских знаешь? — удивился я.

— Муж моей тети Лизхен, профессор Бюлов, читает русистику в Гейдельбергском университете. Он много о вас, русских, рассказывал.

— Читал в университете, — хмыкнул я.

— Что ты хочешь этим сказать, милый? Разве дядя Карл умер?

— Надеюсь, что нет. Он здесь, в Плескау, работает в музее.

— Ты не шутишь⁈

— И не думал. Завтра я собираюсь в музей, пойдешь со мною?

— Разумеется, любимый!

— Познакомишь меня со своим дядей.

— С супругом моей тети, маминой сестры, — с немецкой педантичностью уточнила Марта. — Разве ты с ним незнаком? Тогда откуда…

— Милая, не надо лишних вопросов. Познакомишь и сделаешь вид, что понятия не имела, что дядя Карл находится в городе.

— Слушаюсь, хозяин! — откликнулась она, копируя интонацию Юхана.

— Господин майор! — окликнул я Шрахта.

Тот в вперевалочку подкатился к нам.

— Да, герр Горчакофф!

— По предписанию господина коменданта я должен доставить строевой лес к строящемуся объекту.

— Вам виднее, — пожал плечами толстячок.

— Платформы, вашими заботами, пришли, а вот локомотива я что-то не вижу, чем я их вытяну?

Шрахт засопел.

— Мотовоз у меня на станции имеется, — пробурчал он, — а вот машиниста — нет. Расстреляли за пособничество партизанам.

— Машиниста я пришлю, но если вы и его расстреляете, герр майор, я вынужден буду доложить коменданту Плескау о факте саботажа с вашей стороны. Новому коменданту, штандартенфюреру фон Штернхофферу!

— Да бог с вами! — побагровел Шрахт. — Присылайте вашего машиниста! Я волосу не дам с его головы упасть.

— Фирма Сухомлинского не останется в долгу, герр майор, — понизив голос сказал я.

Тот задергался, из багрового его лицо стало свекольным, но возражать не стал. Я решил дожать его.

— Я хотел бы взглянуть на строящийся объект. Не могли бы вы сопроводить меня к нему?

— Герр Горчакофф, — забормотал он. — Для этого требуется специальное разрешение…

— У меня оно есть, — кивнул я, тайком показывая уголок казначейского билета Имперского банка.

— В конце концов, могу я проверить, как охраняется объект, — сразу же нашел майор выход из положения.

— Вот и славно! Поедемте!

Мы с Мартой вернулись в машину, а Шрахт отдал команду своим солдатежкам снять оцепление и следовать за ним. И вскоре вся колонна двинулась дальше. Через три километра нас остановили. Майор вышел из машины разбираться. Сквозь лобовое стекло я видел полосатую палку шлагбаума, будку и переминающихся с ноги на ногу фрицев в серых шинелях и касках. Эх, потешно было бы, если бы одни немчики врезали бы по другим! Прямиком из «пил Гитлера». Дорого бы я дал за возможность учинить такую провокацию, но Марта со мною, нельзя.

Легка на помине, фройляйн Зунд выскочила из салона и сходу обратилась к оберлейтенанту, который командовал блок-постом.

— Господин офицер, я Марта Зунд из «Тодта», вы меня должно быть помните?

— Помню, фройляйн! — откозырял тот. — Я не знал, что вы опять приедете.

— И не только я, — продолжала моя немецкая подружка. — Со мною герр Горчакофф, представитель компании Сухомлинского, поставщика леса для строительства.

— Русские свиньи, — скривился фриц.

— Это русские, которые преданы делу Великой Германии, — назидательно произнесла фройляйн Зунд. — Наш обожаемый фюрер освободил эти дикие земли от большевистских орд, чтобы их обитатели могли служить ему.

Ай да Марта! Да она прирожденная разведчица! Как взяла этого оберлетеху в оборот, любо дорого послушать. Вот уже и «Хайль Гитлер!» орет и из кожи вон лезет, чтобы показать, как он предан обожаемому фюреру и желает угодить секретарше из «Тодта», словно она доверенное лицо самого Гитлера. Они с Шрахтом еще поторговались, договорившись, что за шлагбаум проедет только «Опель» с пассажирами, а охрана останется возле блокпоста, и мы двинулись дальше.

Через полкилометра, наконец, добрались до строительства. Вышли из «Опеля». Огляделись. Смотреть пока что было не на что. На расчищенной от деревьев площадке заключенные рыли котлован. Поодаль виднелся забор, опутанный колючкой — ограда рабочего лагеря — да пулеметные вышки. К нам подошел еще один немецкий офицерик. Этот в чине унтерштурмфюрера. Судя по отсутствию на петлицах стилизованных под молнии буковок СС — из службы безопасности. Да и по ухваткам видно.

Этого речами о великой миссии фюрера на проймешь. Унтерштурмфюрер проверил каждую бумажку, включая ту, что я вовремя изъял у чухонца. Удовлетворившись, фриц вызвался нас проводить до конторы — дощатого сооружения, единственного, не считая забора и вышек, завершенного на этой стройке. Военнопленных, нацистские мрази, держали под открытым небом, и это — в апреле! В конторе обнаружилось еще два фрица. Собственно начальник строительства из «Тодта» и какой-то тип из Общих СС.

Начальник, увидев фройляйн Зунд, явно струхнул. Сходу принялся жаловаться на неповоротливых русских свиней, которые только паек жрут, а как работать, так их нет. Переглянувшись со мною, Марта снова меня порадовала.

— Почему до сих пор не выстроены бараки для заключенных? — осведомилась она.

Тодтовец разом вспотел, а вот эсэсовец уставился на невесть откуда нагрянувшую ревизоршу злыми глазенками.

— Так лесу нет, фройляйн! — промямлил начальник.

— Как — нет, когда вокруг сплошной лес?

— Простите, фройляйн! — встрял тип из альгемайне СС. — В поле мы гарантируем, что эти свиньи с красными винкелями на робах не разбегутся, а вот в лесу — нет.

— Лес для строительства бараков завтра будет, — вмешался я. — Наша фирма пришлет состав с кругляком.

Эсэсовец злобно на меня выпучил тараканьи зенки, но промолчал, а тот, что из «Тодта» пробормотал озабоченно:

— Строительство бараков сорвет выполнение плана по возведению главного объекта…

— А если они у вас здесь все передохнут, кто будет работать?

— Пригонят новых, — усмехнулся эсэсовец.

— Откуда⁈ — парировала моя ненаглядная. — Из-под Петербурга⁈ Они там и так еле дышат с голодухи… Короче! Берите завтрашний лес и стройте бараки, тогда и возведение главного объекта пойдет быстрее.

— Слушаю!

Марта величаво кивнула, и мы покинули контору. Майор, который оставался в машине, радостно встретил нас. Видать, ему не терпелось покинуть лагерь. Мы, уже беспрепятственно, добрались до станции Подберезье. Высадили Шрахта, которому я успел сунуть в карман пару сотен, и вернулись в Псков. Фриц подкинул нас к княжескому дому. Пока мы мотались туда и обратно, успело стемнеть. Глаша, встретившая в прихожей и принявшая пальто, не поднимая глаз, сообщила, что в столовой уже накрыто к ужину.

Моя спутница тут же прошла в ванную, а я взял горничную за подбородок, приподнял его и спросил:

— Что-то не так, Глафира?

— Я думала, больше ноги этой немки не будет в нашем доме, — обиженно прошептала она. — А она опять тут хвостом вертит…

— Фройляйн Зунд находится здесь по приглашению их светлости.

— Но спит-то она не с их светлостью!

Что мне оставалось делать, как не пожать плечами? Война войной, а женское соперничество за мужчину — это женское соперничество за мужчину. Впрочем, как и мужское за женщину. Пошлепав горничную пониже спины, я отправился докладывать Сухомлинскому о результатах своей инспекторской поездки. Князь все еще пребывал не в духе. Я догадывался, чем вызвано его дурное расположение, и не собирался утешать старика. Будет знать, как сотрудничать с врагом. Догадка моя оказалась верной.

— Эти тевтоны всегда нас обирали, — пробурчал он. — Думал, в восемнадцатом, когда они в первый раз взяли Псков, передадут бразды правления нам, лучшим людям города. Куда там! Только грабили. И теперь — не лучше.

Я лишь горестно вздыхал и поддакивал. К нам присоединилась Марта, а Глаша принялась прислуживать за столом. Старик не мог себе позволить быть нелюбезным с дамой, но каждое слово цедил сквозь зубы. Горничная с торжеством посматривала на соперницу, видимо, предвкушая, что хозяин выгонит не желанную гостью. Наивная. Князь все еще лелеял надежду, что ему удастся наладить с «Организацией Тодта» взаимовыгодное сотрудничество, и не собирался ссорится с ее представительницей.

А фройляйн Зунд всё было как с гуся вода. Она ждала часа, когда можно будет, наконец, со мною уединиться. Я это видел по ее глазам. Не дождавшись позорного изгнания соперницы, Глафира фыркнула и выскочила из столовой. А Марта, даже не заметив маленькой своей победы, едва ли ни силком поволокла меня в спальню. Там она тут же принялась вытряхивать меня из одежды, при этом безжалостно разрывая свою. Крючки и шпильки шрапнелью носились в воздухе.

Утолив жажду примерно к полуночи, мы лежали в темноте спальни. Мою горячую любовницу потянуло на разговор.

— Правда, я сегодня была хороша? — осведомилась она.

— Правда! — искренне ответил я. — И в поездке, и в постели… Как ты уделала сначала этого обера, а затем — эсэсовца с тодтовцем! Я даже заслушался.

— С тех пор, как встретила тебя, я их всех ненавижу. Они превратили всю Германию в казарму, а потом — всю Европу в лагерный барак… Какое свинство держать на голой земле и днем и ночью сотни ни в чем не повинных людей…

— Это далеко не самое худшее преступление, которое творят твои соотечественники, милая.

— Что еще может быть хуже всех этих бомбежек, виселиц и лагерей?

— Газенвагены, например…

— Что это такое?

— Автомобиль, в кузове которых людей травят выхлопными газами.

— Какой ужас!

— И это еще не все, Марта… В концлагерях евреев, цыган, славян и даже — немцев, которых считают расово неполноценными, душат боевым отравляющим веществом «Циклон Б». Врачи берут у детей кровь для раненых солдат, ставят на них изуверские медицинские опыты…

— Этого не может быть!

— Может. Только Гитлер и его приспешники — Гиммлер, Геббельс, Геринг, Шпеер, Розенберг, Борман — скрывают это и от самих немцев и от всего мира.

Она села на постели, пристально посмотрела на меня. Я видел, как блестят ее глаза в полумраке спальни.

— Тогда скажи, любимый, что я должна еще сделать, чтобы уничтожить всю эту дрянь⁈

Глава 12

Меня не удивила реакция Марты на правду о главарях Рейха. Я давно понял, что она девушка совестливая. И таких в Германии наверняка много, хотя вряд ли большинство. Угар нацизма все еще туманит мозги. В 1942 году немцы верили в победу своих войск на Восточном фронте. Всерьез эту веру подточит только разгром и пленение армии Паулюса под Сталинградом. Так что такие люди, как фройляйн Зунд, сейчас на вес золота. Да и кого я обманываю? Нравится она мне уже не только, как любовница и полезный человек.

А Наташа?.. Наташа — тоже, но она скорее как мечта об идеальной девушке. Прекрасная и недоступная… Так, Волков, выбрось из головы всю романтическую кашу. Тебе о деле следует думать. Завтра необходимо связаться с Кузьмой и, проинструктировав, отправить в качестве машиниста мотовоза в Подберезье. Затем — выход на контакт с профессором Бюловым. Конечно полковник Кипп обещал мне сведения по проекту «Звездный огонь», но нельзя все яйца класть в одну корзину, а два источника лучше, чем один. Однако Марта все еще ждет ответа. Хотя — нет. Не ждет. Сопит в две дырочки. Умаялась, шалунья.

Утром, после завтрака, я отправился «прогуляться». Взяв «лихача», доехал до площади, где Рубин уже вовсю наяривал сапоги фрицам. Скромно дождавшись своей очереди, уселся на табурет, выставив ногу в ботинке на подставку. С обычными своими прибаутками, лжегрек заелозил щетками по ботинку, а я тем временем с рассеянным видом озирал площадь. Вроде все, как обычно. Я старался не частить к Евдоксию, помятуя, что СД не дремлет. Да и полицаи тоже краем глаза приглядывают за происходящим рядом с комендатурой. Тем более в ожидании нового начальника.

— Мне нужен Кузьма, — сказал я, швырнув в коробку горсть пфеннингов. — И Митяй — тоже. Пусть к часу дня оба покрутятся возле Поганкиных палат. Оба, но порознь!

— Заходите еще, господин хороший! Ботиночки у вас — прелесть, но требуют тщательного уходу!

Отчалив, я помесил весеннюю грязь начищенными ботинками, оценивая обстановку в городе. В центре царила нездоровая суета. Даже эстонцы и финны подтянулись. Не бродили расхлябанными, не грызли семечки и даже не отнимали у баб, спешивших с рынка корзинки с покупками. Солдаты Вермахта тоже подтянулись, не ржали над анекдотами, не распевали песни, в том числе и русские, как это с ними случалось, а передвигались если по одиночке — то бегом, если группами, то — строем. Видать, старый комендант спешно наводил порядок перед приездом нового.

Без десяти двенадцать, я перестал слоняться без видимого дела, а направился к музею, в который посетителей пускали только до полудня. У входа я встретился с Мартой, для этого дела отпросившейся со службы. Мы приобрели билеты, хотя кассир честно предупредил нас, что музей вот-вот закроется. Разделись в гардеробе. Вошли в зал. Я сразу же увидел Лаврика, который стоял у одной из витрин, рядом с приземистым немчиком в круглых очках и белом халате. Увидев его, фройляйн Зунд сентиментально воскликнула:

— Дядя Карл! Какая встреча!

Я заметил, что немчик в халате вздрогнул и медленно, словно нехотя, обернулся. В его умном цепком взгляде было все, что угодно, кроме радости узнавания любимой племянницы. Да и просто — узнавания. Конечно, через несколько секунд его тонкие губы сложились в некое подобие улыбки и, распахнув руки для родственного объятия, профессор Бюлов двинулся к Марте, но лично мне этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы в душе моей проклюнулось зерно сомнения. Кто-то из них явно является не тем, за кого себя выдает! Очень не хотелось бы — чтобы Марта.

Пока они обнимались и обменивались вопросами о здоровье родичей, я переглянулся с Карнаусом. В отличие от этих двух представителей «высшей арийской расы», мы с госбезопасником сделали вид, что незнакомы друг с другом. Перехватив взгляд Лаврика, я глазами показал на парочку родственников, дескать, будь предельно внимателен. Юрий Иванович едва заметно кивнул. А я принялся рассматривать экспонаты, выставленные в музее. Экспозиция, кстати, оказалась довольно любопытной, но мне сейчас было не до вникания в подробности археологических открытий.

— Кстати, дядюшка Карл, позволь познакомить тебя с герром Горчакофф! — спохватилась Марта.

Немчик немедленно впился в меня взглядом, подошел, протянул жилистую руку.

— Профессор русистики Гейдельбергского университета Бюлов! — отрекомендовался он.

Рука у него оказалась и впрямь крепкая, а ладонь — твердая, как черенок лопаты. Для филолога, дядюшка неплохо скроен.

— Василий Порфирьевич Горчаков! — откликнулся я.

— Вы, случайно, не потомок Александра Михайловича Горчакова, последнего канцлера Российской империи?

По русски профессор действительно чесал лучше иных коренных россиян.

— Увы, профессор, как ни лестно, но я происхожу от боковой линии Горчаковых, так что даже князем не имею права именоваться.

— Тем не менее, Василий Порфирьевич, вы принадлежите к славнейшему роду!

— Благодарю вас, герр Бюлов!

— О, и немецкий у вас превосходен! — обрадовался тот. — Баварский диалект.

— Существенно лучше, чем французский. Я даже намеревался поступать на факультет германистики в Сорбонну, но склонность к авантюрам и финансовые затруднения толкнули меня к поступлению на службу в Иностранный легион.

— Вы служили в Индокитае?

— Да. В Нанкине.

— А я, вообразите, воевал в Мировую, но не на Западном фронте, как наш обожаемый фюрер, а на Восточном. В Пскове впервые оказался в девятьсот восемнадцатом. Тогда-то и заинтересовался русским языком и славянской культурой. И все благодаря этому музею. Так что работать в его архиве для меня честь.

Странное впечатление, мы с Бюловым словно пытаемся доказать друг другу, что действительно являемся теми, за кого себя выдаем. Не, ну я-то уж наверняка, а вот что касается профессора… Кто же из них все-таки притворяется — Марта или ее дядюшка? Ладно, не будем спешить с выводами. Посмотрим, кто из них первым допустит прокол или проговорится. Не исключено, что оба притворяются. Другой вопрос — в чьих интересах. Допустим, фройляйн Зунд искренна со мною, а лжедядюшку не разоблачила, чтобы не поднимать вредного для нас с нею шума. Значит, сообщит мне об этом позже. А если — нет?

— Позвольте, господин Горчаков, познакомить вас с моим коллегой и вашим соотечественником.

Бюлов взял меня под локоток и подвел к Карнаусу.

— Господин Фролов! — назвал профессор своего «коллегу».

Тому я тоже протянул руку.

— Василий Порфирьевич!

— Юрий Иванович!

Ну хоть имя-отчество привычны, не собьешься.

— Господа посетители, — послышался дребезжащий голосок кассира, — музей закрывается. Прошу на выход!

— А что если, мы посидим у меня вечерком? — проявил инициативу Бюлов. — По-русскому обычаю, за бутылочкой смирновской! Марта, детка, ты не откажешься разбавить нашу мужскую компанию?

— Не откажусь, дядя Карл, — улыбнулась та. — Мужчины, пьющие без женщин, быстро превращаются в свиней.

И она подмигнула при этом, явно на что-то намекая, но родственник намека не понял и лишь вежливо улыбнулся.

— Тогда жду вас у себя в двадцать ноль-ноль. Я остановился здесь же, при Поганкиных палатах. Спросите охрану, она вам подскажет. До вечера, Марта! До вечера, господин Горчаков! А мы, с господином Фроловым, вернемся к нашей работе.

Мы с фройляйн Зунд выкатились из музея и кассир захлопнул за нами массивную старинную дверь. Время было обеденное, и я повел свою спутницу в трактир для русских. Сюда пускали даже местных, если у них водились деньжата, но основными посетителями были понаехавшие в город белоэмигранты. Для них играл оркестр балалаечников и ложкарей, артист из местного театра лабал под гитару популярные песни из репертуара Александра Вертинского и Петра Лещенко. Носились между столиками половые.

Марте все это было в диковинку. Округлив глаза, она наблюдала за половыми, с прилизанными и расчесанными на пробор прическами. Хлопала балалаечникам, которые сбацали «Светит месяц, светит ясный…». Выбор блюд фройляйн Зунд предоставила мне. И когда принесли борщ, очень удивилась, что хлебать его полагается со сметаной и пампушками с чесноком. Да и деревянная ложка ее поразила. Впрочем, есть оной было совсем не обязательно. В трактире подавались и обыкновенные — мельхиоровые.

Пока мы насыщались, ни о чем важном не говорили. Я все ждал, что Марта поведает правду о своем дяде, если это, конечно, ее дядя. Сам я, само собой, об этом ее спрашивать не собирался. И вот после борща с пампушками, картофельного пюре и котлет по-киевски, подали самовар с пирогами. Я показал своей спутнице, как чай пьют из блюдца, и она пришла в полный восторг. Со стороны мы выглядели, наверное, беззаботной парой. И другие посетители мужского пола небось удивлялись, как это русский умудрился подцепить эту шикарную немецкую бабу?

— Это не дядя Карл, — вдруг сказала Марта.

Я сделал вид, что удивился. Даже слегка поперхнулся чаем.

— А кто же? — спросил я, откашлявшись.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Да только дядя Карл старый и хромает на правую ногу, а потому не расстается с тростью. Кроме того, он не помнит истории, которую часто нам рассказывал. Они с моим фатером учились вместе в гимназии. И однажды напились шнапса до такой степени, что уснули в свинарнике одного бауэра.

— Кому же могло понадобиться выдать себя за профессора филологии?

— А он не может быть из ваших?

Может. Не даром же они с Карнаусом как шерочка с машерочкой. Как бы то ни было, Юрия Ивановича надо предупредить.

— Нет! — решительно ответил я. — Это либо агент СД, либо — английский разведчик.

— И что же теперь делать?

— Ты спрашивала, чем мне можешь помочь?

— Да.

— Вот твое первое задание. Попытайся вытряхнуть из «дяди Карла», как говорят у нас его подноготную. То есть — истинную суть.

— Я поняла. Слушаюсь, товарищ Горчакофф.

— Если уж тебе не терпится обращаться ко мне по-русски, называй меня Васенька.

— Васенка?

— Примерно, только помягче на третьем слоге.

— Придумала! — хлопнула в ладоши фройляйн Зунд.

— Что именно?

— Я попытаюсь его соблазнить!

— Кого же? — нахмурился я.

— Своего лжедядю. Дело в том, что дядя Карл без ума от своей супруги, моей тети Лизхен. Других женщин для него не существует. И если этот человек действительно хорошо изучил профессора Бюлова, он должен проявить стойкость перед соблазном.

— Надеюсь, в случае обратного ты не допустишь…

— Как ты можешь такое подумать, милый! — возмутилась Марта. — С той поры, как мы встретились, рука ни одного мужчины не касалась меня и не коснется.

— Нисколько не сомневался в тебе, милая, — я коснулся под столом ее колена.

— Но хочу, чтобы ты знал, что для дела и для тебя, я готова на все!

— Я только не очень понимаю, как смысл в этой акции, если ты и так уверена, что этот тип не муж твоей тети?

— У тебя появится повод к ревности, а дальнейшая обработка этого типа уже твоя забота.

— Что ж, план довольно остроумный.

— Тогда мы его сегодня же и осуществим!

— Хорошо. Ты сейчас возвращайся домой, а у меня еще есть кое-какие дела.

— Я буду ждать тебя, милый!

Расплатившись с половым русского трактира немецкими деньгами, мы покинули заведение. Я проводил спутницу ровно настолько, насколько наши пути совпадали. Глядя ей вслед, я спрашивал себя, развеялись ли мои сомнения насчет Марты Зунд? Нет. Ведь о том, что профессор Бюлов вовсе не профессор Бюлов, я знаю, только с ее слов. Надо будет перекинуться насчет него парой слов с Юрием Ивановичем, узнать, что тот думает о подлинности личности слависта из Гейдельбергского университета.

— Табачку не найдется, господин хороший? — осведомился хриплый мужской голос.

* * *

Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, я углубился в развалины, сделав вид, что мне приспичило. Собственно — так оно и было. Маскировка делу не помеха. Едва застегнув ширинку, я услышал хруст кирпичной крошки под тяжелыми сапогами. Оглянулся. Кузьма. Не глядя на меня, он тоже пристроился возле уцелевшей стены. Зажурчало. Через минуту бывший обходчик подошел ко мне. Руки не протянул, в виду невозможности помыть ее. Я — тоже. Ну да не до формальностей сейчас.

— Отправляйся на железнодорожную станцию Подберезье. Обратись к майору Шрахту. Он ее комендант. Скажешь, что ты машинист мотовоза, и прислал тебя представитель лесозаготовительной фирмы князя Сухомлинского. Держи бумагу, подтверждающую это.

Кузьма Михалыч взял у меня мандат, который я подмахнул к старика, изучил его, хмыкнул. Сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман своего пиджака.

— А дальше — что?

— Дальше. Майор должен дать тебе мотовоз, ну и, скорее всего, приставит пару дуболомов с пушками, так что с собой — ни шпалера, ни финки.

— Так, ежели что, я им куриные головы, и голыми руками посворачиваю.

— Никаких — ежели. Будешь кланяться, «яволь, герр официрен» через каждое слово говорить.

— Ну это поначалу! А потом?

— Перегонишь платформы с лесом в расположение лагеря, отцепишь и назад.

— Как это — назад? Собственными руками строевой лес немцам⁈ Да я его лучше опять под откос пущу, и сожгу, вместе с мотовозом!..

— Слушай, народный мститель. Там в лагере — наши бойцы. Среди них наверняка есть командиры, политработники, коммунисты и комсомольцы. Все они ночуют на голой земле и под открытым небом. Этот лес пойдет на бараки.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь, Санек! — пробурчал Михалыч. — Мы с тобой собираемся подкинуть немчуре поганой лес на бараки для наших мужиков и робят!

— А ты, покуда они платформы будут разгружать, не будь дураком, посмотри, как лагерь охраняется, сколько вышек с пулеметами, какой у них, примерно, сектор обстрела. Короче, оцени обстановку. Эти данные мы передадим партизанам, пусть покумекают, как наших мужиков и робят освободить. Думаю, тому же Слободскому такие люди не помешают.

— Я сам пойду проводником отряда, мы там всю охрану передушим, а все, что они успели построить — спалим, к чертовой матери!

— Вот это другой разговор. Так что действуй.

— Слушаюсь, командир!

Он приложил заскорузлые пальцы к козырьку фуражки и захрустел в сторону улицы, где кипела жизнь. Я остался на месте, потому что вскоре появился Митька. Я ему не назначал встречи здесь, но он верно срисовал мой едва заметный кивок головы, когда еще у музея я забивал стрелку с Михалычем. Молодец, шел следом за нами, а я ничего и не заметил. Хотя — старался. Не зря его тогда от расстрела спас. Впрочем, я бы его спас в любом случае, даже думая, что он предатель.

— Пойдешь в отряд Слободского, — сказал я. — Передашь, что в Подберезье, по узкоколейке в северо-восточном направлении, строится секретный объект. Строительство ведут заключенные с красными винкелями, если наши не знают, что это, объяснишь — это треугольные нашивки на робе, означающие, что зэки максимально неблагонадежные, то есть — способные на побег или бунт. Более подробные сведения об охране лагеря, в отряд передадим позднее. Все понял?

— Так точно, командир! Передать, что в Подберезье, по узкоколейке на северо-восток находится лагерь, заключенные которого строят секретный объект. На робах они носят красные треугольники, значит, могут бежать или взбунтоваться. Точные сведения об охране мы передадим позже.

— Молодец, выполняй!

И он тоже скрылся. Я двинулся в противоположном направлении. До семи вечера был еще вагон времени и, видимо, придется вернуться в княжеские хоромы. Тем более, что не исключено, что фройляйн Зунд придется послать в гости сначала одну. Кто знает, сколько времени я проведу у полковника? Я не стал выбираться из развалин напрямик, а наоборот — углубился в них, чтобы выйти как можно дальше от точки входа. Едва миновал груду щебня, оставшуюся от водокачки, как сзади отчетливо щелкнул затвор и кто-то насмешливо произнес:

— Вот и пересеклись наши стежки-дорожки, Красный Вервольф!

Глава 13

Наверное, я бы успел выхватить заточку, которая покоилась у меня под пиджаком в специальных ножнах и метнуть его в человека, который держал меня на мушке, но во-первых, тот все же мог успеть выстрелить раньше, чем острое железо пробило бы ему глотку, а во-вторых, раз он заговорил, значит ему нужно вступить со мною в диалог. А горло ему продырявить я всегда успею. Поэтому, не оборачиваясь, я медленно поднял руки. Этакий пай-мальчик.

— Правильно делаешь, Волков, что не строишь из себя сверхчеловека, — одобрил мою покладистость неизвестный. — Если меня чему и научила жизнь, так это тому, что стрелять нужно первым.

— И вы остановили меня, чтобы сообщить об этом? — спросил я.

— Нет. Ради такого пустяка, я бы не стал вас беспокоить.

— Перешли на «вы», уже прогресс, — хмыкнул я. — Так и будем толковать — я задрав грабки, а вы поигрывая — «курцем»?

— Надо же! На слух определяете тип оружия? — с уважением произнес собеседник. — Ладно, можете опустить эти ваши грабки и обернуться. С учетом сказанного мною раньше.

Я принял это любезное приглашение. Опустил руки и обернулся. Незнакомец оказался не таким и уж незнакомцем, хотя нас не представляли друг другу. Я видел его издалека и знал о нем в основном с чужих слов. Теперь вот довелось сойтись на кривой дорожке. Да, этот точно мог пристрелить, как собаку, из винтаря, и пойти дальше. Если не сделал этого, значит, имеет что предложить. Ну что ж, послушаем. Мало ли. Вдруг что дельное скажет⁈ В борьбе с врагом главным, можно некоторое время объединиться с врагом второстепенным.

— Слушаю вас, Михаил Иванович, — смиренно произнес я, словно мы с ним беседовали в более приятной обстановке, нежели груда развалин в оккупированном городе.

— Узнали! — усмехнулся Радиховский. — Ну что ж, тем лучше…

— Что же вы с винтарем-то по городу ходите? — спросил я. — Его же в кармане пальто не спрячешь.

— А кто вам сказал, что я с ним хожу? — осведомился он.

— Выходит, где-то здесь спрятали…

— Вы догадливы, — сказал Радиховский, наконец, опуская ствол «Маузера-98К», прозванном немчурой «курцем», то есть — коротким. — Вообще, выходя на такого зверя, как Красный Вервольф, лучше иметь более надежное оружие, чем пистолет.

— Он что, ваш коротыш, заряжен серебряными пулями?

— А что, надо?.. — спросил русский нацист. — Бросьте, Волков, я материалист, и в разные басни про оборотней не верю.

— Я пошутил.

— Понимаю, пытаетесь взять моральный перевес над своим визави в начале переговоров.

— Ну зачем же! Уверен, что вы предложите мне условия самые подходящие. Вот только место для ведения переговоров не самое подходящее.

— Чем богаты!

— Ладно. Потолкуем на свежем воздухе. В качестве любезности, не сообщите, как вы узнали — кто я?

— Сообщу. Некий совет по воспитанию молодежи при правительстве Виши пожелал узнать о судьбе своего члена, Василия Порфирьевича Горчакова, который оправился еще осенью прошлого года в Псков для организации приюта для беспризорных подростков. К вашему счастью, они не стали делать запрос по официальным каналам, а обратились к нам, так сказать, соотечественникам вышеуказанного месье Горчакова. Я поручил своим людям выяснить, есть ли такой в сём граде богоспасаемом и оказалось, что да — есть. Правда, в особом педагогическом рвении не замечен, а больше старается по лесозаготовительной части. Днем. А ночью — занимается грабежом немецких складов. Сопоставив эти и некоторые другие факты, я пришел к выводу, что Лжегорчаков — это и есть легендарный Красный Верфольф. Рад, что вы не отрицаете это.

— Глупо отрицать. Вы бы не стали утверждать что-либо, не собрав достаточное количество данных, — продолжил я усыплять бдительность этого упыря. — Надеюсь и предложение ваше тоже будет столь же аргументированным.

— Приятно иметь дело с умным человеком, — попытался польстить мне Радиховский. — Сразу скажу, с большевиками мне не по пути с семнадцатого года, да и милости от их власти мне ждать не приходится. Немцы меня интересуют только как таран против Совдепии, пусть свергнут Сталина, а там за дело возьмемся мы, русские националисты. Под протекторатом Великой Германии мы построим Новую Россию, но это дело будущего, может быть — далекого. Однако готовиться к нему надо уже сейчас. Мы должны прочно закрепиться здесь, обрести доверие у местного населения…

— Сотрудничая с оккупантами? — спросил я. — Сомневаюсь, что благодарное население проникнется к вам доверием, когда город украшен виселицами.

— Я же говорил, что вы умный человек. Зрите, как говориться, в корень. Чтобы завоевать доверие народа, мы должны в его восприятии отмежеваться как от немцев, так и от большевиков, но сейчас мы не можем обнародовать свою программу, значит, нам нужна легенда. Красный Вервольф — народный мститель — самая подходящая. Особенно если он мстит эстонцам, чухонцам и прочим инородцам. Нужно только акцентировать не на чертовщине разной — заклинания и разные символы, а на том, что русские мстят нерусским. Впрочем, вы можете не утруждать себя идеологическим оформлением этих акций, этим мы сами займемся. Ваша задача расправляться таинственно и красиво с теми, кто насиловал, грабил и всячески притеснял коренных русаков.

— И немцев — тоже?

— С немцами сложнее. Если немецкие власти наказывают за нарушение законов Рейха и приказов комендатуры — это одно, а вот если какой-нибудь фельдфебель надругался над несовершеннолетней — это другое. И главное, чтобы жертвами были не евреи или там татары, а — русские. Красный Вервольф — русский мститель за надругательства над русскими.

— А как быть с тем, что немцы казнят именно мирных жителей за убийство солдат и даже полицаев?

— Издержки, конечно, неизбежны, но тем больше вольется в наши ряды тех, кто захочет сражаться за Новую Россию без инородцев.

— Поганую роль вы мне заготовили, господин Радиховский. Я отомщу за поруганную невинность девчонки, а ее саму, вместе с мамашей и соседями в овраг и под «пилу Гитлера»!

— Черт вас подери, Волков! Вы ведь все равно это делаете! Так какая вам разница⁈

— Я не обслуживаю ничьи политические амбиции. Так что предложение ваше отклоняю. И если у вас нет другого, давайте разойдемся по-хорошему. И учтите, что в следующий раз я руки не подниму.

— А вы крепкий орешек, господин Волков, — проговорил он словно бы даже с радостью. — Ладно, черт с вами! Мы с этой задачей и сами справимся. В конце концов, «Красный Вервольф» уже запечатлен в памяти народной и какая разница, кто именно стоит за этим именем… Надеюсь, вы понимаете, что о нашем разговоре никто не должен знать, даже фройляйн Зунд!

— Я также рассчитываю на вашу скромность, господин Радиховский. И поверьте, немцы здесь ненадолго, по историческим меркам, а если бы им и удалось закрепиться, то никакой Новой России они бы не дали поднять головы. Фашисты пришли, чтобы уничтожать русских, а не освобождать их от большевизма.

— Красная пропаганда! — отмахнулся тот. — Прощайте!

— До свидания! Только уходите первым. Не хочу чтобы вы мне в затылок пальнули!

Он кивнул, закинул винтовку за спину и двинулся прочь. Странно, неужто не боится, что я ему метну под лопатку заточку? А я метну? Нет. Пригодится еще русский нацист. И самое интересное, что Радиховский это понимает. Скорее всего нынешняя встреча — это лишь прощупывание, а его предложение — заведомый вздор. И «курц» и вся эта болтовня про Красного Вервольфа лишь элементы пантомимы, которую он тут передо мною разыграл. Вот если бы я купился, тогда меня бы убрали прямиком во время проведения акции мщения.

А сейчас этот нацист будет кумекать, как бы ему меня использовать? И вероятнее всего, в следующий раз предложит что-нибудь посолиднее. От чего у меня не найдется сил отказаться. Интересно, он ни словом не обмолвился о Серебрякове. Не знает, что тот у меня на крючке, или тут идет игра похитрее? Ладно, потом подумаю. Пока не актуально. У меня и без того сегодня будет над чем пошевелить мозгами. Первое — вторая встреча с полковником Киппом. Эта шкатулочка тоже может оказаться с секретом.

* * *

— Как я уже сказал, специальной охраны ни у вагона, ни у всего состава не будет, но за ним присматривает служба наружного наблюдения СД. Разумеется, не считая обычной охраны железнодорожного узла, — принялся излагать полковник Абвера, развернув передо мною схему. — Охрана на этом участке — ваша забота. Наружка — моя. Целый час вот с этой стороны за вагоном никто присматривать не станет. Грузовик, с Фрицем за рулем, будет стоять здесь.

— Ясно, герр Кипп, — откликнулся я. — Схему я возьму. Теперь давайте договоримся о сроках проведения акции.

— По моим сведениям, состав покинет станцию через три дня, следовательно мы должны успеть завтра или послезавтра. Не позднее.

— Тогда — послезавтра в час ночи.

— Хорошо! Послезавтра к часу, я сниму на этом участке наружное наблюдение.

— Договорились. Теперь я хотел бы получить необходимые мне сведения.

— Все документы вот в этой папке, — сказал полковник и протянул мне серую конторскую папку с тесемками.

Я развязал их и быстро пролистал, подшитые в ней бумаги. Спасибо покойному графу Сольмс-Лаубаху, благодаря работе на него, я научился разбираться в немецкой документации. Похоже, все это были подлинники, проанализировать подробнее которые мне еще предстояло.

— Что-нибудь можете сообщить на словах? — спросил я, вновь завязывая тесемки.

— Профессор Галанин содержится на конспиративной квартире, которая принадлежит местному отделению Аненербе. Адрес вы найдете в папке. Его охраняют агенты СД, разумеется — в штатском. Возможно, что в качестве геохимика, Галанин примет участие в геологической экспедиции к месторождению урана. Скорее всего, эта экспедиция состоится летом, более точно сказать не могу. Вот и все!

— Благодарю вас, полковник! До встречи!

Поднявшись, я коротко кивнул абверовцу и, сопровождаемый горничной, двинулся к выходу. В прихожей меня поджидала пани Радзивилл, которая не присутствовала при нашем с ее нацистским хахалем разговоре. Кивком отослав служанку, гордая полячка встала на цыпочки и потянулась к моему уху губами.

— Вальтер что-то затеял. Будь осторожен!

— Спасибо, Доминика! Я не забуду этого, — также одними губами ответил я.

Она поцеловала меня в щеку и я покинул обиталище Киппа. Меня вовсе не удивило предупреждение пани. Вряд ли вся история с «золотом партии» подстава, скорее всего полкан даст нам возможность изъять его, а потом — попытается убрать. Зачем ему делиться с унтерменшами? Не исключено, что и труп самой Доминики милый Вальтер готов присоединить к нашим. С деньгами, он в Штатах найдет себе красотку и без пересаженного личика. А уж в какой-нибудь Аргентине — и подавно.

Выход один. Взять золотишко не послезавтра, как мы с ним договорились, а — завтра. Охрану станции мы снимем без проблем. Следовательно — остается одна загвоздка, а именно — наружка СД. Нужно ее вычислить. И сделать это не позднее завтрашнего вечера. Займусь этим сам. А с утра надо собрать команду и поставить задачу. Главное, чтобы Митяй вернулся из отряда, а Кузьма — из Подберезья. Покажем полковнику Абвера, кто хитрее — арийский сверхчеловек или простой русский Саша?

Я направился к Поганкиным палатам. Комендантский час уже наступил, поэтому пришлось предъявить аусвайс и ночной пропуск патрулю на углу Советской и улицы Некрасова. Патруль был эстонский, но под приглядом немецкого фельдфебеля. Поэтому, как бы злобно ни зыркали в мою сторону прибалты, им пришлось отпустить меня с миром, ибо документы у меня были подлинные. Получив их обратно, я двинулся к одноэтажному корпусу музейного комплекса, где и квартировался профессор Бюлов, кем бы он ни был.

— Я по приглашению герра Бюлова, — сказал я часовому.

Солдатик кивнул. Видать, был предупрежден. Толкнув калитку, я оказался во внутреннем дворе Поганкиных палат. Вход в здание был тут же. Дверь оказалась приоткрыта и оттуда доносилась бодренькая мелодия «Рио-Риты» — тогдашнего международного хита. Веселятся, значит. Интересно, фройляйн Зунд уже приступила к выполнению своего плана или ждет меня? Впрочем, там же еще должен находится господин Фролов, он же — советский разведчик Карнаус. Легок на помине! Не успел я переступить порог, как мне навстречу вышел Лаврик, собственной персоной.

— Есть сведения, что профессор не тот, за кого себя выдает, — сказал я ему, без лишних предисловий.

— Возможно, — без удивления откликнулся Юрий Иванович.

— Я его постараюсь расколоть, но тебе при этом присутствовать не обязательно.

— Тогда я ухожу! — сказал чекист, снимая с вешалки в прихожей пальто и шляпу.

— Как мне тебя найти, в случае надобности?

— Я живу неподалеку, на Некрасова десять, в квартире доцента Новикова. Ты его видел. Старичок в круглых очках.

— Он знает, кто ты?

— Знает. Виктор Семеныч товарищ проверенный, подпольщик с дореволюционным стажем, правда, бывший эсер, но это дела не меняет.

— Хорошо! До встречи!

Карнаус нахлобучил шляпу, а я наоборот, снял кепарик и пальто, и вошел в ярко освещенную комнату, посреди которой топталась парочка, отплясывая популярный фокстрот. В общем — все невинно, пока придраться не к чему, но я не спешил. Присел к столу, налил себе водочки из бутылки с наклейкой «Smirnoff», подцепил побольше икорки и выложил на ломоть ржаного хлеба. Видать, хозяин решил порадовать гостей угощением в силе «а ля рюс». Закусывая, я искоса посматривал на танцующих.

У нас, в России, к дядюшке, который так наяривает с племянницей, уже появились бы вопросы, но у немчуры свои представления о приличиях, тем более — в Третьем Рейхе. Я решил не торопить события. Марта знает, что делает. Вон как она задницей крутит! У прохвессора уже, наверное, тесновато стало в брюках. Тем более, он изрядно подшофе. По-моему, герр Бюлов даже не заметил моего появления. Ну да — один русский вышел, второй вошел. Какая разница, кто именно? Все они на одно лицо!

А фройляйн так и манит своего названого дядюшку — попкой, ручками, глазками вертит и отступает в комнату, дверной проем которой едва задрапирован портьерой. И виднеется в том проеме двуспальная кровать, спинка поблескивает никелированными шишечками. Ага, вот значит какой план у Марты. У пьяного мужичка, при виде койки, на фоне которой так соблазнительно покачиваются крутые бедра сочной бабенки, крышу сорвет окончательно, родственник он там или нет.

Сорвало. Я услышал как ухнули кроватные пружины под тяжестью двух тел. Потом — смачный шлепок пощечины и сдавленный вопль: «Помогите!». Как истинный рыцарь и пылкий любовник, я не мог остаться равнодушным к призыву о помощи. Вскочил и кинулся в спальню. М-да, картинка самая неприглядная! Дядюшка пытается изназиловать племянницу. Повалил на койку, одной рукой зажимает рот, а другой лезет под юбку, обрывая застежки, что крепят чулки к поясу.

Пришлось схватить его за шиворот и сдернуть с вожделенного тела. И тоже отвесить пару пощечин. С удовольствием бы выбил ему все зубы, но нельзя наносить увечий, которые могли бы отразиться на внешнем облике сотрудника Аненербе. Помогло. Бюлов ошеломленно уставился на меня. Потом скосил глазки на истерзанную фройляйн Зунд, которая не спешила наводить порядок в одежде. Даже до затуманенных спиртными парами мозгов прохвессора стало доходить в какую историю он влип.

— Нет, нет, — забормотал он. — Вы неправильно меня поняли! Она… Она меня спровоцировала!

— Это называется: «The honey trap», не правда ли, мистер как вас там? — сказал я.

«Дядюшка» не успел изобразить на физиономии возмущенное недоумение или хотя бы элементарное непонимание. Поэтому я решил дожать его немедленно:

— Имя? Звание? Цель заброски?

Глава 14

Нет, он не сразу раскололся. Еще немного повыкаблучивался. Начал упирать на то, что он гражданин Великой Германии и не позволит порочить свое честное имя. Пришлось объяснить лжепрофессору, что запирательства в гестапо ему не помогут. И тогда липовый русист из Гейдельберга тут же заткнулся, поправил одежду, вышел в комнату, где был накрыт стол, опустился на стул, налил себе водки, хлобыстнул и поник головой. Я кивнул Марте, дескать, спектакль окончен и присоединился к ее «дяде».

— Мое имя Гарри Локвуд, я агент секретной службы его величества, — проговорил он. — Надеюсь, вы не передадите меня в руки нашего общего врага?

— А почему вы уверены, что я не сотрудник СД? — спросил я.

— Трудно сказать… — пожал англичанин плечами. — Наверное, потому, что вы слишком деликатно со мною поступили.

Разговор шел по-русски, так что фройляйн Зунд только головой крутила, пытаясь вникнуть в смысл нашего разговора.

— Ладно. Не будем ходить вокруг да около, — сказал я. — Я не служу в немецкой контрразведке. Остальное вам знать не обязательно.

— Этого достаточно! — отмахнулся Локвуд. — Чего вы от меня хотите?

— Вы ведь сотрудничаете с Аненербе, не так ли?

— Совершенно верно.

— Мне необходим доступ к документам проекта «Sternenfeuer».

Британский разведчик усмехнулся.

— Мне тоже… — и пояснил: — Видите ли, мистер Горчаков, я занимаюсь древнерусскими летописями и государственными актами, а к вышеназванному проекту касательства, увы, не имею.

— Значит, будем искать вместе.

— Согласен!

Я налил нам обоим, и мы выпили за победу. Марта хлопала глазами. Локвуд поднялся, уже не слишком твердо стоя на ногах, в самых изысканных выражениях, какие только нашлись в языке Гёте и Шиллера, принес ей свои извинения. Фройляйн Зунд их приняла, и мы отправились восвояси. Пока мы с ней вышагивали по темным и тихим улочкам оккупированного Пскова, меня мучило какое-то несоответствие во всем случившемся. Не слишком ли легко раскололся британец? Все-таки разведчик!

И снова зашевелился червячок сомнения, касательно любовницы. А вдруг не мы с нею, а она с ним разыграли спектакль? Для меня. Ведь у них было время сговориться, покуда я полковника Киппа посещал. А может быть и раньше. Еще до их встречи в музее. Что я знаю о жизни фройляйн Зунд с осени сорок первого до момента нашей, опять же, совершенно случайной встречи на вечеринке у князя? То, что после гибели графа Сольмс-Лаубаха, ее якобы допрашивали в гестапо? И то лишь с ее слов.

А что я знаю о ней вообще? Да — ничего! Выходит, если Марта мне лжет, то я у нее на крючке. Как бы ее проверить? Ведь не зная истинного лица своей любовницы, я не могу знать и того, на что она готова, лишь бы это свое истинное лицо скрыть? Допустим, она агент немецкой контрразведки с самыми широкими полномочиями, и ее задание выявлять русских шпионов, засылаемых в Плескау, почему же она до сих пор не сдала меня? Ведь для этого у нее была масса возможностей? Хочет выйти через меня на всю шпионскую сеть?

Какая у меня сеть? Кузьма, Злата, Рубин и Митька. Ну еще — Лаврик. А также — выход на отряд Слободского. И косвенно — на моего дедушку, Анхеля Вольфзауэра и его эмигрантскую, но не антисоветскую организацию. В общем-то — немало. В случае чего, я могу потянуть за собой столько прекрасных, честных людей. Нет, не могу. Гестапо из меня ни слова не выбьет. Главное, чтобы случайно не зацепить… Вот что, надо фройляйн Зунд на золотом деле проверить, дабы «золото Рейна» не уплыло к американским богатеям.

— Спасибо тебе, Марта! — сказал я, когда мы уже отдыхали в постели.

— За что это? — игриво осведомилась она, покусывая меня за ухо.

— За «дядю» своего.

— А я-то думала… — разочарованно вздохнула любовница. — Кстати, он сказал, кто он такой на самом деле?

— Сказал, но это военная тайна.

— Не доверяешь?

— Наоборот… Хочу тебе дать одно поручение.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Сначала несколько вопросов. «Тодт» использует железную дорогу для своих перевозок?

— Разумеется. Вчера, как раз, начали собирать эшелон.

— А если я покажу тебе схему железнодорожного узла Плескау, ты сможешь мне показать, где этот сборный эшелон сейчас стоит?

— Думаю, что смогу.

Я выбрался из-под одеяла, зажег свет, достал из внутреннего кармана пальто и расстелил прямо на постели схему псковского железнодорожного узла, которую мне дал Кипп. Марта всмотрелась. Потом ткнула пальчиком.

— Вот здесь!

Пришлось затаить дыхание, чтобы не выдать охватившего меня волнения. Ведь это был тот самый состав, к которому, по словам полковника, и должен быть прицеплен вагон с золотом.

— Состав поставлен в тупик. Для чего?

— Да это, собственно, порожняк. Вагоны собраны, как у вас говорят, с леса по березке, то есть — с разных станций, и завтра его отправят в Клайпеду, где поставят в порту под погрузку.

— Весь состав?

— Да! Кроме трех последних вагонов. Их приказано пока оставить в тупике.

— А ты можешь сделать так, чтобы эти вагоны тоже увезли, а на их место поставили такие же?

— Попробую. Правда, этим эшелоном, со стороны «Тодта», занимается Магда, но она как раз жаловалась, что всех женских парикмахеров либо повесили, либо отправили в концлагеря, потому что они были евреями, и в этом захолустье не у кого стало сделать прическу. Во всем городе остался один женский мастер, и к нему очередь. Вот я ее завтра к нему и отпущу, а сама займусь твоим заданием.

— Какая охрана будет у этого эшелона?

— Поставят пару полицейских из местных — одного в головной вагон, а второго — в хвостовой.

— Надо того, кто в хвостовом — убрать.

— Полиция «Тодту» не подчиняется.

— А зачем нам — «Тодт»? — хмыкнул я и показал пальцем на схему. — Вот здесь, кажется, водонапорная башня. Замани туда полицая, а уж дальше мое дело.

— Ты же знаешь, что ради тебя я готова на все и бессовестно этим пользуешься, — надула губки фройляйн Зунд. — Хорошо. Я все сделаю.

— Я тебя люблю, Марта! — почти не покривив душой, прошептал я.

— Да? — переспросила он. — А вот это мы сейчас проверим!

И секретная схема железнодорожного узла города Плескау, с шуршанием, полетела на пол.

* * *

Площадь перед Soldatenheim — казармами, где были расквартированы немецкие части, транзитом следующие через Псков, превратилась в своего рода в извозчичью биржу. Местные «лихачи» поджидали здесь седоков из господ офицеров. Здесь же парковался и Ганс со своей «лоханкой». Я подошел к нему, как бы невзначай. Увидев меня, немец сделал стойку. Хорошо хоть не вытянулся по швам. Почуял заработок, продажная арийская шкура. Ну что ж, на этот раз ему и впрямь удастся заработать.

— Мне нужен твой кюбель, Ганс, — сказал я.

— Куда ехать?

— Нет, ты не понял. Мне нужна твоя машина. Причем — на двое суток. А сам ты можешь отдыхать в солдатском борделе.

— Сколько?

— Сто марок вперед и слиток золота потом.

Он отшвырнул ветошь, которой вытирал руки, и подошел ко мне вплотную.

— Если так — бери «лоханку». Я поставлю ее у автомастерских.

— Оставь в ней свою робу и кепи, — распорядился я. — Через двое суток все получишь обратно. В робу будет завернут слиток.

— Сверток сунь под сиденье.

— Спасибо, Ганс!

Пожав ему руку, я оставил в ней стольник. Он вскочил за руль и вскоре кюбель затарахтел в направлении автомастерских. А я забрался на потертое сиденье пролетки и велел «лихачу» везти меня в Рабочий городок кожевенного завода. Там я нашел дом №3. На крылечке топталась какая-то баба. Стелила половик.

— Здравствуйте! — сказал я. — Как бы мне найти Мисюркину?

— Ну я Мисюркина, — отозвалась баба, распрямляя натруженную спину.

Квартирной хозяйке Кузьмы на вид оказалось не больше сорока лет. Да и по фигуре было видно, что вдова бабенка ладная, а то, что одета по-старушечьи и горбится, ну так в городе, где хозяйничают банды оккупантов, женщине лучше выглядеть постарше и поуродливее.

— Простите, не знаю вашего имени-отчества, мне бы увидеть Кузьму Михайловича.

— А дома он. Столярничает. Проходите. Только ноги вытирайте.

Тщательно соскоблив с подошв весеннюю грязь, я прошел в дом. И с порога услышал шарканье рубанка по дереву. Кузьма действительно столярничал. Прямо в прихожей снимал стружку с ребра доски. Увидев меня, отложил инструмент, вытер ладони о штаны, протянул руку. Крикнул:

— Анюта, сооруди нам чайку, а мы пока побалакаем с товарищем!

Он открыл дверь одной из комнат, пропустил меня в нее.

— Твоей хозяйке можно доверять?

— Можно. Думаю, коль жив останусь, после войны женюсь на ней.

— Молодец, Михалыч, но до женитьбы нам нужно кое-что еще сделать.

— Я понимаю…

— Как съездил?

— Все в порядке, Саша. Как ты и приказывал. Добрался до Подберезья. Охрана станции отвел меня к майору Шрахту. Тот дал мне мотовоз и двух солдатиков. Снабдил бумагой для эсесовцев, чтобы к лагерю пропустили. Прицепил я к мотовозу платформы с кругляком и отогнал в лагерь. Мужики наши, из военнопленных, состав разгрузили и я погнал его обратно, на станцию. Ну и срисовал, конечно, что там да как, насчет охраны. Потому уже, в городе, набросал на бумажке и передал Митьке, чтобы тот в отряд ее отнес.

— Молодец, Михалыч! Все правильно сделал, но теперь у меня к тебе новое задание.

— Ты же знаешь, я как пионер…

Вынув из кармана вчетверо сложенную схему, я разложил ее на столе. Тут в дверь постучали. Кузьма поднялся, приоткрыл дверь, взял у своей сожительницы поднос с чайником и двумя стаканами. Пришлось убрать схему, чтобы было куда поставить угощение, и расстелить ее на большом, обитом кожей диване. Помню такой с детства, только у нас на полочке, прибитой к деревянной части спинки, стояла вереница, вырезанных из кости, слоников. Михалыч разлил по стаканам чаю. Прихлебывая, я начал излагать бывшему обходчику свой план.

* * *

В водонапорную башню угодила бомба и теперь вода на станцию подавалась насосом из скважины, а сама башня стояла не у дел. Зато с нее прекрасно просматривалась вся Сортировка. Если агенты СД и приглядывают за вагонами, поставленными в тупик, то только отсюда. Потолкавшись с часок в окрестностях, я убедился, что постоянной охраны фрицы здесь не держат. Так, время от времени, проходит патруль полицаев. Однако на исходе этого часа я увидел хлыща в пальто и шляпе, который, гуляючи, руки в брюки, направлялся к башне.

Ага. Это уже интереснее. Дойдя до пролома в стене, мужик скрылся в нем. С выводами я не спешил. Может, ему приспичило по большому? Минуты тикали, а хлыщ все не появлялся. Либо у него понос, либо… Нет. Вылез. И в следующее мгновение я понял, что это уже другой. Только пальто и шляпа похожи. Выходит, дело не в диарее. Просто прибыл сменщик. Ну что ж, вот и наружка от службы безопасности объявилась. Места тут малолюдные, потому эсдэшники не шибко шифруются.

Дождавшись, покуда сменившийся фриц уберется, я проскользнул к пролому. День уже клонился к вечеру. Косые лучи заходящего солнца проникали через дырки в стенах, освещая оборванные трубы и уцелевшие лестницы. Стараясь не хрустеть битым кирпичом, я подобрался к лестнице и принялся взбираться по металлическим ступеням, надеюсь, что их скрип преждевременно не выдаст меня. Приходилось сначала ставить ногу, а потом постепенно переносить на нее тяжесть тела. Так, без помех, я добрался до верхней площадки.

Агент СД не успел обернуться. Заточка вошла ему в основание черепа и вышла вместе с насаженным на ее кончик языком. Захлебывающийся кровью фашист был еще жив. Таращился на меня в предсмертной муке, когда я сгреб его за воротник пальтишка и сбросил в подвал башни, в котором некогда взорвалась бомба. В подвале осталось много воды, которая натекла из верхнего бака и оборванных труб, так что труп исчез в ней с шумным всплеском.

Теперь я могу спокойно наблюдать за станцией. Там царила обычная железнодорожная суета, но меня интересовало только то, что пыхтящая «овечка» — паровоз «нормального типа» — выдергивал из тупика интересующий меня состав. Одновременно другой маневровый локомотив подтаскивал три вагона, чтобы заменить ими уезжающие. Что ж, фройляйн Зунд снова меня не подвела. Однако, где она сама?.. Идет! Семенит ладными ножками. Округлые коленки так и мелькают из-под короткой форменной юбки.

Следом за Мартой тащится полицай. Время от времени, моя ненаглядная к нему кокетливо оборачивается и, наверное, что-то говорит. Иногда эта «сладкая парочка» останавливается, чтобы пропустить паровоз, но потом возобновляет путь и движутся они явно в направлении водонапорной башни. Что ж, пока все идет по плану «А». Если фройляйн Зунд не приготовила мне сюрприза, то в плане «Б» необходимости возникнуть не должно. Всё. Они пересекли путаницу рельс и составов. Пора встречать!

Не так аккуратно, как поднимался, я все же довольно бесшумно спустился к основанию башни. Здесь было уже темно, так что затаиться труда не составляло. Пролом оставался единственным светлым пятном на фоне почти черной сейчас кирпичной стены, поэтому когда его заслонили два силуэта, тьма только сгустилась. Я проскользнул к самому пролому и замер, выжидая подходящий момент. Судя по громкому пыхтению, полицай перевозбудился, как малолеток. Вот-вот облажается.

— Ну тавай же, — страстно шептала Марта по-русски, буквально впихивая эстонца или кто он там в пролом. — Таставай свой толстый тлинный…

И она добавила слово, которое я от нее не слышал даже в самые страстные минуты. Полицай, подсигивая от нетерпения, отшвырнул винтарь и принялся расстегивать шинелку. Пора! Я протянул руки, сдавил его голову с висков и резко повернул вправо. Раздался хруст шейных позвонков. Туша фашистского пособника сразу обмякла. Я по-прежнему удерживал тело полицая в вертикальном положении, хотя тот и был тяжел, как боров. Фройляйн Зунд догадалась, что нужно делать и принялась спешно раздевать не состоявшегося е*аря.

Когда к первому трупу, плавающему в подвале, присоединился второй, я напялил на себя шинель и кепарь убитого, которые все еще хранили его тепло. Переодевшись, я подхватил винтовку и выбрался из башни, за пределами которой меня поджидала любовница. Она выскочила наружу, едва расстегнув на мертвеце несколько пуговиц. Неужели Марта такая мнительная или это лишь продолжение спектакля? Червячок сомнения за последние часы поутих, но все еще порой поднимал рогатую головку. Тьфу ты!

— Спасибо, милая! — тихо сказал я.

— Поспеши занять пост на площадке хвостового вагона, — пробурчала та и пошла прочь, но сделав несколько шагов, бросилась обратно, повисла у меня на шее. — Будь осторожен, любимый! Я буду тебя очень-очень ждать!

И оставив на щеке след напомаженных губ, она умчалась в сгущающуюся темноту. Закинув винтовку на плечо, я зашагал к длинной веренице вагонов. Состав пока стоял, но «овечку» уже отцепили. Я вскарабкался на площадку заднего вагона, изобразив скучающего охранника. В боковом кармане полицайской шинели обнаружилось что-то плоское и твердое. Вытащив, я понял, что это фляжка. Встряхнул. Булькает. Отвинтил колпачок, понюхал. Шнапс. Видать, покойник запасся на долгую дорогу. Ну что ж, пусть он горит в аду!

Пока я принюхивался, пробовал, потом — отхлебывал, эшелон дернулся. Да так, что я едва не свалился с площадки. Завинтил колпачок, выглянул, пытаясь разглядеть в ночной мгле, что происходит в голове состава. Да, похоже, прицепили магистральный локомотив. Клубы пара белесыми призраками расплывались над рельсами. Красный огонек семафора сменился зеленым. Паровоз пронзительно засвистел. Эшелон снова передернуло, будто от омерзения и — чух-чух-чух — он неторопливо пополз в направлении Прибалтики.

Глава 15

Стоя на продуваемой всеми ветрами площадке, я ждал, когда последние строения Пскова и пригорода останутся позади. Затем полез на крышу теплушки. Эшелон шел не быстро, но бежать по мокрой крыше вагона, который мотается из стороны в сторону, да еще в кромешной темноте — то еще занятие. Как же мне не хватало моих старых надежных берц! Ладно, добежал. Сразу спускаться на сцепку не стал. Лег ничком, вглядываясь в темноту. Важно было не пропустить сигнал Кузьмы.

Вот! Мигает! Три вспышки, пауза. Еще три. Это Михалыч дает знать, что пора отцеплять теплушку. Я свесил ноги, потом — нижнюю половину тела — назовем это так — вцепился в край крыши и повис уже всем телом, нащупывая буферное устройство, на котором можно было более менее надежно стоять. Нащупал. Встал. Теперь надо было присесть на корточки, дождаться когда цепи двухзвенки чуть ослабнут, чтобы сдернуть их с крюков — одну за другой.

Вагоны то сходились, то расходились, стукаясь тарелками буферов. Нужно было поймать момент. Наконец, я снял одну цепь. Потом, после нескольких безуспешных попыток, второй. Шланги пневматических тормозов расцепить было куда проще, и вскоре ничто больше не удерживало «золотой» вагон в эшелоне. Некоторое время он еще по инерции катил следом, но вскоре остановился. Стуча колесами, состав скрылся за поворотом. Я спрыгнул на насыпь, подошел к дверям и принялся сбивать замок прикладом полицайского винтаря.

Послышалось характерное тарахтение мотора «лоханки». Еле заметный свет, вырывающийся из узких полосок, свободных от краски на стеклах фар ложился на кусты, что росли вдоль извилистого проселка в полосе отчуждения. Поравнявшись с вагоном, кюбель остановился. Мотор заглох. Вскоре захрустел щебень под тяжелыми шагами. Это был Михалыч. Ну вдвоем мы управимся скорее. Молча пожав мне руку, он отобрал у меня винтовку и саданул прикладом по замку с такой силой, что тот отлетел в сторону.

Вдвоем мы сдвинули дверь. Я запрыгнул в теплушку. Кузьма передал мне фонарик. Посветив им, я обнаружил штабель ящиков одинакового размера. Со слов Киппа я знал, что все они пронумерованы. Золото находилось в пятом, восьмом, тринадцатом, двадцать первом и тридцать третьем. Проклятые фрицы с их шизофренической тягой к порядку, составили ящики строго по номерам. Первые находились в нижнем ярусе, а последние — в верхнем.

Церемонится было некогда, я принялся сдергивать ненужные мне ящики сверху и швырять на пол. Вагон наполнился треском и гулом. Добравшись до тридцать третьего, я не стал его бросать, а аккуратненько снял и поставил на пол. Прежде, чем продолжить, надо было убедиться, что это легендарное золото действительно существует. Вынув заточку, я поддел ей крышку ящика и осторожно приподнял. Внутри действительно оказались продолговатые бруски, завернутые в синюю бумагу.

Вынув один из них, я снял обертку, посветил лучом фонарика. Золотистый лоснящийся блеск, клейма в виде орла со свастикой в когтях и цифры 7030. Ну что ж, выходит это «золото партии» не миф. Вернув слиток к остальным, я заколотил крышку, взял ящик, подтащил его к дверному проему и передал напарнику. Потом кинулся искать остальные. Вот и двадцать первый. Теперь я не стал проверять, тем более, что ящики с золотом были ощутимее тяжелее прочих. Передал и этот Кузьме. Взялся за поиски тринадцатого и тут Михалыч крикнул:

— Саня! Кажись, поезд!

Прислушавшись на мгновение, я услышал отдаленный свист паровоза. Надо было торопиться. Я повалил весь штабель целиком. Быстро выдернул из образовавшейся груды — тринадцатый, восьмой и пятый. Передал их напарнику и выпрыгнул на насыпь. Таскать ящики по одному уже не было времени. Поезд приближался. И шел он со стороны Пскова. Значит, столкновение неизбежно. Опасаясь партизан, паровозная бригада не зажигала фонарей, а отцепленный вагон стоял за поворотом, так что, обнаружив его, машинист приближающегося состава затормозить не успеет.

— Бери два! — сказал я Кузьме. — Три возьму я. И сразу заводи кюбель!

Последнего можно было не говорить. Михалыч и так понимал, что даже если эшелон устоит на рельсах, охрана откроет по нам ураганный огонь. Мы бегом добрались до «лоханки», через минуту она уже пыхтела движком. Как раз из-за поворота показался поезд. Кто-то из паровозной бригады заметил помеху на путях. Локомотив отчаянно засвистел, послышался скрежет тормозов, из-под колодок, прижатых к ободу колес, посыпались искры. Я все это увидел, обернувшись.

Кюбельваген катил вперед, подпрыгивая на корнях деревьев. Ящики с рыжьем подпрыгивали, стукаясь о днище кузова. Позади нарастали звуки железнодорожной катастрофы. Тяжело груженый воинский эшелон не мог остановиться сразу. Инерция протащила его вперед и паровоз врезался в отцепленный вагон. Проселок свернул в лес, но даже расстояние не смогло скрыть адского грохота. Похоже, состав все же сошел с рельс. Жаль, что я не мог насладиться зрелищем гибели фашистского эшелона.

Кузьма гнал, что есть мочи. Выехав из лесу, мы продолжили путь вдоль опушки. На большие дороги нам соваться не стоило. Ведь как только в комендатуре Плескау узнают о крушении, СД поднимет на ноги весь наличный состав, включая полицаев и полевую жандармерию. А может быть и строевые роты. Облава будет знатной, и нам надо было добраться до укромного местечка до ее начала. Хорошо, что бывший путевой обходчик знал в окрестностях Пскова не то, что каждую дорогу — тропинку!

Я даже не интересовался, куда мы едем? Только вертел башкой во все стороны. На всякий случай. Поля и перелески, которые мы пересекали были пустынны. Примерно через час, впереди показались какие-то строения. Михалыч явно направлялся к ним. Когда мы подъехали ближе, я ощутил едва уловимый запах гари. Это оказалась сгоревшая деревня. Печные трубы торчали над пепелищем, как черные обелиски. Лишь одно здание выглядело относительно целым. Приглядевшись, я понял, что это церковь.

Трудно сказать, разрушила ли ее война, или беда случилась с культовым сооружением раньше, но белые стены все еще возвышались над грудами золы и обгорелых бревен, как монумент человеческой жестокости, которую неправильно сравнивать со звериной, хотя над центральным барабаном не осталось маковки купола. Именно у церкви напарник и притормозил. На паперти лежал толстый слой пепла, как серый саван укрывшего всю деревню. Кузьма спрыгнул с водительского сиденья и сказал:

— Спрячем ящики здесь, в подвале. Сюда никто не ходит. Зондеры и эстонцы сожгли всех в амбаре, за пособничество партизанам… Бабы, старики, детишки… Они там все так и лежат…

И он мотнул головой в сторону деревенской околицы, где высилось что-то темное, похожее на погребальный холм.

— Ничего, Михалыч, они ответят за всё, — процедил я сквозь зубы.

— Дай Бог! — пробурчал он и перекрестился на то место, где должна находиться надвратная икона.

Потом напарник взял пару ящиков и поволок куда-то в обход церковного здания. Я тоже взял два ящика, один оставив в кузове. Догнал Кузьму. Тот обогнул западный придел, остановился и положил ящики на землю. Шагнул к груде досок, которые лежали у стены, и принялся разгребать их. Я тоже избавился от ноши и стал ему помогать. Под досками оказался пролом, который вел в подвал. Мы спустили ящики туда, но не оставили их просто на полу. Под кучей церковного хлама, обнаружился люк.

Массивная чугунная плита оказалась заперта на врезной замок. Михалыч нашел ключ, отпер люк, под которым оказалось небольшое пространство, где оказалось достаточно места, чтобы уложить нашу добычу. Заперев люк, напарник протянул тяжелый кованый ключ мне. Мы выбрались из подвала через пролом, снова закидав его досками, погрузились в «лоханку» и потрюхали в направлении города. Ночь подходила к полуночи. Я понимал, что до окончания комендантского часа в город лучше не соваться.

— Откуда ты знаешь про этот тайник в церковном подвале? — спросил я, чтобы отвлечься от мыслей о сожженных заживо сельчанах.

— В служках я был у здешнего попа, — проворчал Кузьма. — До революции еще… Пел на клиросе…

— Так это твоя деревня?

— Была когда-то… — нехотя ответил он. — В семнадцатом, как батьку на империалистической убили, а матка от тифа померла, я в Питер ушел пешком, работенку искать…

* * *

Мы заночевали в лесу. На рассвете лес окутала пронизывающая до костей сырость, а разжигать костер сейчас было бы неосмотрительно. Оказалось, что сожительница снабдила Михалыча тормозком. Уж не знаю, она ли присовокупила к нему фляжку с первачом, или это самого Кузьмы инициатива, но самогон неплохо пошел под чернушку и сало с луком. В путь мы тронулись, когда солнце взошло высоко. Не доезжая с километр до первого блок-поста, напарник остановил кюбель.

— Мне соваться к фрицам, сам понимаешь, не с руки, — сказал он. — Так что я пешочком, окольным путем доберусь до милой.

— Золотишко прихватишь? — спросил я.

— Тока — не в ящике… В сидор сложу…

— Давай, только не забудь, завтра, к часу ночи ты мне нужен.

— Не забуду, командир!

Я открыл ящик, перекидал в заплечный мешок Михалыча слитки, прихватив с собой пару — один для Ганса, а второй… На всякий пожарный. Пожал руку своему преданному бойцу и другу, и тот нырнул в чащу. Пересев за руль, я покатил к блок-посту. Рискованно, особенно с учетом крушения эшелона, но кюбельваген окольным путем, незаметно в городскую черту не загонишь, а эта «лоханка» мне еще нужна. Увидев меня, солдат поднял руку и указал на обочину. Ни дать ни взять — гаишник из моей первой жизни.

Полицайский прикид и винтарь я давно уже выбросил. Не было у меня в запасе подходящей ксивы. Зато имелось кое-что покруче. Эти корочки я светил не часто. Ксива хорошая, по крайней мере бланк и печати настоящие, не придерешься, но серьезной проверки не выдержит. А вот замазать глаза жандармам — может. А то, что на блок-посту маялись жандармы было видно издалека. Нагрудные медные щитки горели на солнце. Само собой, я подчинился требованию фельдфебеля полевой жандармерии.

Притормозив в нескольких шагах от мотоцикла, приткнувшегося возле жерди, с фанерным щитом, на котором по-немецки было написано: «ПАРТИЗАНСКАЯ УГРОЗА ВПЕРЕДИ. ЕДИНИЧНЫЙ ТРАНСПОРТ СТОП! ОРУЖИЕ ДЕРЖАТЬ НАГОТОВЕ». Оружия, не считая заточки, при мне не было, а свой режик я вытаскивать не стал. У меня для фрицев была заготовлена легенда, не предусматривающая открытого ношения оружия. А ксива эту легенду подтверждала. Ее-то я и вынул из кармана пальто.

— Вы ничего подозрительного не видели, герр Штирлиц? — спросил жандарм, возвращая мне документы.

Да, я понимаю, что нахальство брать себе псевдонимом немецкую фамилию легендарного Максима Максимовича Исаева, но ведь никто еще в этой эпохе не смотрел «Семнадцать мгновений весны», так что такая слабость простительна.

— Ни души, фельдфебель, — откликнулся я и наивно поинтересовался: — Что-нибудь произошло?

— Партизаны подорвали эшелон, — ответил тот, хотя и не был обязан, но, видимо, считал, что спецсотрудник группы «А» службы безопасности имеет соответствующий допуск.

— И серьезный ущерб нанесли?

— Говорят, танковую бригаду под откос пустили! — понизив голос и выпучив глаза, поделился слухом жандарм.

— Это все красная пропаганда, фельдфебель, — надменно произнес я. — Уверен, что в эшелоне не было ничего серьезного, но это не означает, что можно утратить бдительность и распространять панические слухи!

Жандарм, а было ему на вид не больше двадцати пяти, побледнел, вскинул руку в нацистском приветствии и раздраженно приказал подчиненному пропустить мою «лоханку». До дома Сухомлинского я добрался благополучно. Сразу залез в ванную и завалился спать. Тем более, что Марта уже отбыла на службу. Я проспал весь день, пропустив важнейшее событие — приезд нового коменданта. Его предшественник попытался организовать торжественную встречу с речами и знаменами, но сбить с панталыку фон Штернхоффера ему не удалось.

Крушение воинского эшелона куда красноречивее свидетельствовало о том, какие порядки царили в Плескау при прежней администрации, нежели любые отчеты. Старого коменданта немедленно арестовали и гестаповские костоломы приняли выбивать из него показания за сколько сребреников он продал Фатерланд американским евреям и красным? Все это я узнал у Глаши, которая, как и любая служанка, охотно собирала и распространяла самые невероятные сплетни.

Я слушал ее вполуха, пожирая ужин. Фройляйн Зунд еще не пришла со службы, хотя за окном уже темнело. Видать, новая метла метнула и в сторону «Тодта» тоже. Князь прихварывал и потому ел, не вылезая из постели. Так что за столом я оказался в одиночестве и потому велел горничной не торчать столбом, как положено вышколенной прислуге, а сесть напротив, положить себе жаркого и поужинать вместе со мною. Глафира слегка поломалась, но уступила. По глазам было видно, что она рассчитывает на романтическое продолжение.

В принципе я бы успел. На улицу выходить мне было рановато, но это было бы нечестно по отношению к Марте. Она вон ради меня ничего не жалела, да и рисковала изрядно. Так что, звиняй, Глаша, придется тебе обойтись без мужской ласки. Так что вычистив подливу с тарелки хлебной корочкой — к черту барские манеры! — я поблагодарил горничную и отправился восвояси. Перед операцией мне надо спокойно полежать и снова все обдумать.

Не слишком ли я рискую? И ладно бы только собой, а то — напарником? Да нет, вроде. Не должен полковник заподозрить подвоха. Со стороны водокачки я наблюдение снял, а с противоположной точки в этой чехарде с составами хрен разберешься. Значит, примерно в половине второго Фриц с грузовиком должен стоять в условленном месте. Разыграем этот концерт, как по нотам. Главное — не прозевать момент, когда абверовец решит, что пора нас убирать.

Это либо попытается сделать его шоферюга, либо полкан снизойдет до нас сам. Больше герру Киппу некому доверить это деликатное дело. Вот только Фриц или сам полковник будут сбиты с толку тем, что никакой моей команды они на месте событий не увидят. С ящиками буду только я, а Кузьма заляжет в засаде. Мне остается одно — успеть увернуться от пули. Кстати, вполне заслуженной, только сука фашистская этого узнать не успеет. Напольные часы в гостиной гулко отбили полночь. Пора двигать.

* * *

— Все здесь! — отчитался Михалыч, выложив из кюбеля четыре ящика.

Номера на них были намалеваны кривовато, неопытной рукой, ну так кто в темноте будет разглядывать?

— Спасибо, дружище! Дальше я сам.

— Ну а я — в засаду!

— Давай!

«Лоханка» затарахтела, задом съезжая в придорожные кусты, и там затихла. Я критически осмотрел место, куда напарник загнал тачку, вроде с дороги ее незаметно. Ладно. Подхватил пару ящиков и потащил их к точки встречи с Фрицем. Отнес. Вернулся за остальными. Сложил их друг на друга, уселся и стал ждать. В наглую. В открытую. Через полчаса послышался вой мотора. Судя по звуку — грузовик. Я уже научился их различать. Трехтонка «Бюссинг-НАГ». Многовато для четырех ящиков с золотишком.

Фары были выключены, значит, это точно — шофер полковника Киппа. Другой бы не стал так рисковать, потому что дорога здесь не ахти, вся в воронках. «Бюссик» затормозил. Водила выбрался из-за руля. Подошел ко мне вплотную. Да, это был Фриц. Я указал ему на ящики. Он кивнул и залез в кузов, чтобы я ему подавал. Я стал подавать, стараясь, как бы ненароком, заглянуть внутрь. Хрена с два! Ни зги не видно. Когда с погрузкой было покончено, шофер спрыгнул на асфальт, оттер меня в сторонку и принялся тщательно зашнуровывать тент. Не дал заглянуть внутрь, гнида! Кивнув мне, Фриц вернулся за руль. Грузовик тронулся с места, а я, не разевая варежку, рыбкой нырнул в канаву. И вовремя! Потому что сквозь тент, из кузова «Бюссинга» в темноту ударила «пила Гитлера».

Глава 16

Я втиснулся в грязь, не жалея ни одежды, ни физиономии. Правда, на мне был гансовский комбинезон, в который я обещал впоследствии завернуть слиток золота. Так что не жалко. Пули срезали ветки кустов у меня над головой, но этим и обошлось. Через минуту раздался взрыв, затем — второй. Пулеметная очередь захлебнулась. Я полежал еще с минуту, дабы не сунуться сдуру под пулю. Потом услыхал голос Кузьмы, окликавшего меня. Значит — все в порядке.

Поднявшись, я увидел грузовик, торчащий носом в придорожной канаве. Над ним поднимался дым. Я метнулся к кузову, отдернул продырявленный тент, включил фонарик, посветил. Среди раскиданных ящиков с грубо намалеванными номерами и набитых разным металлическим хламом, лежал оглушенный полковник Кипп. Рядом валялся пулемет и отстрелянные гильзы. Я вскарабкался в кузов. Передвигаться по нему теперь можно было только вдоль борта, придерживаясь за стойки, на который был натянут тент.

Абверовец застонал, открыл глаза, рука его потянулась к кобуре. Я не стал ему мешать. Просто подцепил заточкой крышку одного из ящиков, поднял его и высыпал на накренившейся пол кузова груду ржавых гаек и болтов. Они подкатились к ногам немца, глухо стуча по подошвам его сапог. Рука полковника, все еще пытавшегося расстегнуть кобуру, замерла. Он подобрал несколько ближайших гаек, поднес к глазам. Губы его затряслись. Швырнул этими гайками в меня, но промахнулся.

— Русская свинья…

— Грубо, герр полковник, — откликнулся я. — Проигрывать нужно уметь. Я знал, что вы собираетесь убрать меня и моих людей, после завершения операции, и потому золотишко умыкнул еще вчера. Слыхали, небось, о крушении воинского эшелона?..

Кипп совсем по-волчьи завыл.

— Ну так вот, — миролюбиво продолжал я. — Этот состав столкнулся с тем самым вагоном, из которого я предварительно извлек пять ящиков с золотом. Так что теперь и кража золота, принадлежавшего национал-социалистической рабочей партии, и крушение эшелона с танками ляжет целиком и полностью на вас, герр Кипп. И ни в какую Америку со своей польской любовницей не удерете.

— Это она, польская курва, меня продала, — прорычал тот и снова полез к кобуре.

Продолжение меня уже не интересовало. Я пробрался к заднему борту и перемахнул через него. Едва я отошел в сторонку, как в кузове раздался одиночный выстрел. Полковник Абвера Вальтер Кипп свел счеты с незадавшейся жизнью. В темноте вспыхнул огонек и засипела цигарка Михалыча. Я подошел к нему. Он смотрел на тело Фрица, наполовину свесившееся из кабины с распахнутой дверцей. От головы, посеченной осколками гранаты, осталось лишь кровавое месиво.

— Ну что, командир, — пробормотал бывший путевой обходчик, — дело сделано?

— Да, боец, — сказал я. — Поехали отсюда, покуда жандармерия с полицаями не нагрянула.

Он кивнул и побрел к кюбелю, спрятанному в канаве. Через несколько минут, тот, тарахтя движком, задом наперед выбрался на дорогу. Я сел, и мы поехали к городу. На окраине Кузьма передал мне руль и скрылся среди заборов частных домишек. Поспешил к своей ненаглядной. А я направился к дому полковника, труп которого валялся в подорванном грузовике. Еще один сюрприз к приезду нового коменданта. Полагаю, что у гестапо возникнет много интересных вопросов.

Почему полковник Абвера застрелился в кузове грузовика, перед этим расстреляв половину пулеметной ленты? Кто подорвал грузовик? И вообще, что Кипп делал ночью в этой глухомани? Может статься, что спишут на происки партизан, дабы не выносить сор из избы? А может и наоборот. Новая метла, в звании штандартенфюрера, расследуя это загадочное дело, не упустит шанса перетрясти всю верхушку местной оккупационной власти. Надо суметь воспользоваться этим шухером.

Оставив «лоханку» у ворот, я открыл калитку собственным набором отмычек и проник во двор. Окна в доме были ярко освещены, словно пани Радзивилл устраивала светский прием, пренебрегая при этом обязательной светомаскировкой. Я подергал за ручку старинного звонка и дверь распахнулась, словно меня ждали. Горничная полковника присела в книксене, пропуская меня внутрь. Комбинезон, изгвазданный в канаве, я снял, физию вытер носовым платком, но все равно вряд ли вид у меня был пригоден для вечеринки.

— Госпожа дома? — поинтересовался я.

— Да, герр Горчакофф! Пройдите в гостиную.

Я проследовал в указанном направлении и увидел, что щедро освещенные комнаты отнюдь не подготовлены к приему высокопоставленных гостей. Все вещи были сдвинуты с места, на столах и диванах лежали открытые чемоданы из которых выглядывало разное, наспех сваленное тряпье. Нет, никаких гостей Доминика не ждала. Наоборот, она собиралась драпать. И не одна. Видимо, ждала, что полкан привезет рыжье, и они благополучно сдриснут за океан. Что ж, придется разочаровать мадам.

— Ты? — легка на помине, ворвалась она в гостиную. — А где Вальтер?

— Готовится произнести последнее слово подсудимого, — ответил я.

— Какое еще — последнее слово? — опешила пани Радзивилл, видать, мысли ее были уже на подходе к острову Эллис, где американские миграционные власти встречали прибывающих в Нью-Йорк.

— Надеюсь, что на Страшном суде предоставляют такую возможность. Как писал русский классик: «но есть и высший суд, он недоступен звону злата…».

— Кстати, а где золото? — деловито осведомилась она, не став уточнять, что именно произошло с полковником.

— Вот! — сказал я, выкладывая на роскошно инкрустированный ломберный столик слиток. Один единственный.

— И это все⁈ — изумилась Доминика. — А остальные где⁈

— В Караганде, — отрезал я и пока она хлопала глазами, не врубаясь в соль хохмы, пояснил: — Пани Радзивилл, это золото принадлежит советскому народу. Отдавая вам этот слиток, я иду на преступление… Короче, пани, бери, что дают и дуй отсюда, пока не перекрыли все дороги. Паспорт надежный у тебя есть?

— Да, на имя Сельмы Свенсон, жены шведского дипломата, — проговорила она растерянно.

— Так вот, фру Свенсон, садись в автомобиль своего суженого и катись к советско-финской границе. Сумеешь добраться до Стокгольма, твое счастье. А больше мне тебе предложить нечего.

Она поняла. Кивнула, забрала слиток и вышла из комнаты. Больше в доме полковника мне нечего было делать. Я вышел в прихожую. Услышал, как Доминика зовет горничную, а когда открыл дверь и переступил порог, раздался выстрел. Кто в кого стрелял, уточнять не стал. Спустился с крылечка во двор, отворил калитку и оказался на улице. Завел кюбель и покатил к автомастерским, где должен был оставить машинку с золотым слитком для Ганса под сиденьем. Не успел я проехать и километра, как мимо меня с ревом пронесся знакомый «Опель Капитан». Ну что ж, как и следовало ожидать, «жена шведского дипломата», застрелив единственную свидетельницу, кинулась в бега.

* * *

— И где же ты шляешься? — пробурчала Марта, когда я нырнул к ней в теплую постельку.

— Тебя, между прочим, тоже дома не было, — напомнил я.

— У меня — служба.

— И у меня… Кстати, что там у вас слышно?

— Переполох. После смерти Фрица Тодта, в феврале, нас передали в ведомство Альберта Шпеера, а у него с Гиммлером не слишком теплые отношения. Вот фон Штернхоффер, едва приехав, и затеял у нас проверку.

— Будь осторожна, милая! — проговорил я с искренней тревогой. — Ведь если сопоставят крушение эшелона с тем, что ты отправляла порожняк на Клайпеду…

— Я здесь ни причем! — отмахнулась она. — За то, что последний вагон оторвался от состава отвечают железнодорожные власти.

Спорить я не стал. Понимал, что железнодорожникам уже прилетело. Собственно, это я ими пожертвовал из-за пятидесяти кило золота, но в огне брода нет, бороться с нацистами так, чтобы не доставалось своим, практически невозможно. Наши, когда освобождают советские населенные пункты, бомбят их и обстреливают из осадной артиллерии, понимая, что могут пострадать и мирные жители. Увы, в ХХ веке войны уже не ведутся только в открытом поле, с открытым забралом, в киверах и ментиках.

Утром я проводил фройляйн Зунд на службу, а сам, пошатавшись по окрестностям и проверив, нет ли за мной хвоста, направился на квартиру профессора Галанина. Меня пустили, как и положено, после парольного стука. Матрена проводила гостя в кабинет, где обосновалась Шаховская. Самой хозяйки дома не было. Анна Дмитриевна встретила меня радостной улыбкой. Судя по которой, можно было понять, что у нее что-то получилось. Усадив меня на диван, княгиня принялась расхаживать из угла в угол, как профессор, читающий лекцию.

— Дело в том, что в записках Вернадского уран и торий зашифрованы, как альбит и анортит, — начала она. — Если Мирону Саввичу пришла в голову та же идея, он вполне может попытаться ввести немцев в заблуждение относительно истинной природы этих минералов.

— Какая именно идея? — уточнил я.

— Ну, например, он может сообщить своим пленителям, что альбит и анортит — это совершенно новые, прежде неизвестные химические элементы, относящиеся к радиоактивным, но не размещенные пока на периодической таблице.

— Слишком много допущений, — проворчал я. — Если бы да кабы… А что если профессор не догадался и рассказал фрицам все, как есть?

— Напрасно вы недооцениваете профессора Галанина, — с упреком произнесла Шаховская. — Это человек весьма остроумный, истинный патриот и глубоко порядочный ученый.

— В любом случае, ему нужно помочь.

— Я этим как раз и занимаюсь. Будучи секретарем академика Вернадского, я хорошо изучила его почерк и манеру письма. И вот составила черновик. Это якобы письмо Владимира Ивановича Мирону Саввичу, написанное несколько лет назад, еще до войны… Да что я вам на словах буду пересказывать. Вот, почитайте сами…

И Анна Дмитриевна протянула мне листок. Я взял его и принялся читать.

'Москва. 20.XI.939

Дорогой Мирон Саввич,

Ровно через два месяца отвечаю на Ваше письмо — оно не скоро до меня дошло, и я здесь затуркался со всякими делами. Работаю и работал много, но результаты еще не ясные. Очень мне хотелось бы повидать Вас в этом году, но в моем возрасте поездки в наших условиях очень нелегки, и хотя несколько раз получал приглашения в Академию в Киев, ни разу не решился поехать. Я стараюсь меньше бывать и на заседаниях нашей Академии, в которых сейчас много начинает проявляться трафаретных форм. Я вижу в этих попытках навязать науке XX века — той форме человеческого сознания, которое непрерывно с конца прошлого века находится в расцвете — язык и облик 1830−1840-х годов, когда было живым то гегельянство, которым сейчас набивают у нас головы. Удивительно, что ни война, такая, какой была 1914–1918, ни экономический кризис, которым никогда подобного не было, ни на йоту не остановило все идущего научного движения. Реальное ему было, вероятно, в 5–6 веке до РХ — создание греческой науки и религиозно-философской мысли Индии, и м. б, и другой области Азии. Ну а теперь — о деле, ради которого я и затеял это письмо. Не будет ли Вы любезны, проверить мою гипотезу о наличии в протоархейских отложениях Балтийского щита альбита и анторита хотя бы в следовых количествах. Понимаю, что дело это нелегкое, требующее серьезных изысканий, посему не тороплю.

Я печатаю теперь статьи о биохимии и биосфере, надеюсь в третьей статье этой серии коснуться человека. Не знаю только как цензура.

Всего лучшего. Наш привет МС.

Ваш всегда В. Вернадский.'

— В основном — это текст подлинного письма, я лишь изменила дату, адресата, ну и добавила про альбит и анторит, — сказала княгиня. — Так что сомнений оно не вызовет. Нужно только, чтобы оно попало в руки немцев и чтобы они показали его профессору.

— Перепишите набело, и я постараюсь, чтобы оно попало в руки кого следует, — сказал я, возвращая ей листок.

— Хорошо. Я сейчас сделаю. Подождите немного.

— Работайте. Я пока поболтаю с Матреной.

Поднявшись, я отправился на кухню. Домработница Галаниных тут же усадила меня чистить картошку. Я не возражал. И покуда клубни под моим ножом избавлялись от кожуры, пришлось выслушать все городские слухи и сплетни, а также — жалобы на засилье проклятой немчуры, а особливо — разных там чухонцев, от которых совсем житья не стало. Я был согласен с этой ворчливой, но доброй старухой на все сто. Потом на кухне появилась Шаховская и протянула мне листок «белого» варианта письма.

— Все хорошо, — проговорил я, разглядывая его. — Одно плохо. Листок новенький, да и экспертиза чернил может подтвердить, что написано оно недавно, а не два с лишним года назад.

— Что же делать? — растерялась Анна Дмитриевна.

— Ладно, покажу его кое-кому. Может, что и придумают. Проводи меня, Матрена.

* * *

Еще до наступления комендантского часу, я решил наведаться на улицу Некрасова, дом десять. Рабочий день в Поганкиных палатах уже завершился, так что велика была вероятность, что доцент Новиков и его постоялец дома. Где живет Виктор Семенович мне подсказали играющие во дворе ребятишки. Вот ведь — война войной, а жизнь течет своим чередом. Пацанята с увлечением строили в грязи плотинку, создавая искусственную лужу, и потихоньку спускали из нее воду.

Я постучал в дверь пятой квартиры. Некоторое время никто не отзывался, я даже хотел уйти, как вдруг послышался тихий шорох и створка приоткрылась. Блеснули очечки и дверь распахнулась во всю ширь. В прихожей я разулся, снял пальто и шляпу, и все это проделал под наблюдением хозяина жилища, который не спускал с меня глаз. Ни здрасте, ни добро пожаловать. Видать, бывший эсер с дореволюционным подпольным стажем полностью мне пока не доверял. Проводил меня на кухню и ушел. Через минуту появился Лаврик.

— Суровый у тебя хозяин, — проговорил я, пожимая его ладонь.

— Я предупредил Виктора Семеныча о том, что ты можешь прийти, но лично он тебя увидел только второй раз в жизни и мнения о тебе пока не составил. Так что — не обессудь!

— Все нормально! Правильно делает! В нашей работе доверять кому-либо с первого раза смертельно опасно.

— Кстати, о работе, — хмыкнул собеседник. — Эшелон с танками — твоих рук дело?

— Скорее — удачное стечение обстоятельств, — скромно произнес я и, как бы между делом, осведомился: — И много я навалял?

— Сто сорок две единицы техники — штатный состав танкового батальона вез эшелон. Примерно половина ушла под откос, остальные остались на платформах, а те — на рельсах. Так что ущерб был бы невелик, если бы не партизаны. Они напали, когда начались восстановительно-спасательные работы. Смяли охранение, забросали гранатами и бутылками с зажигательной смесью опрокинутые танки с бронетранспортерами. Те, что остались на колесах, сам понимаешь, сразу эвакуировали в Псков. В общем — пожгли фрицовскую технику. Так, что можешь вертеть дырку на кителе под орден. Я уже передал в Центр.

— И что тебе ответили?

— Пока молчат.

— Ладно. С наградами повременим. Мне нужна помощь, Юрий Иванович.

— Слушаю!

— Нужно передать абверовцам один документ.

— Это лучше сделать через твоего нового знакомого, герра Бюлова, — сказал Карнаус. — Кстати, тебе удалось установить его подлинное имя?

— Утверждает, что он Гарри Локвуд — британский разведчик.

— Союзничек, значит… Ну что ж, надо и о нем сообщить Центру, пусть там решают…

— Передать-то я передам, да только документ этот новенький, с иголочки, а должен выглядеть так, как будто был написан два— три года назад.

— Минутку! — Лаврик приоткрыл дверь кухни. — Виктор Семеныч, можно вас!

Очкастый доцент тут же нарисовался. Видать, далеко не уходил. Подслушивал. Ладно, если чекист ему доверяет, то у меня нет оснований не верить его оперативному чутью.

— Да, Юрий Иванович? — спросил Новиков, игнорируя мое присутствие.

— Вот у товарища есть одна просьба, — обратил его внимание на меня Карнаус.

— Слушаю вас!

— Вы не знаете, можно ли состарить документ, так чтобы он выглядел года на три старше? — нехотя осведомился я.

— Вы полагаете, что я занимаюсь подделкой документов? — желчно спросил доцент.

— Виктор Семеныч, не лезь в бутылку! — призвал его к благоразумию чекист. — Сам знаешь, мы здесь не в бирюльки играем.

— Я лишь хотел сказать, что сам этим не занимаюсь, — пошел тот на попятную, — но знаю одного человечка, у которого в этих делах большой опыт!

Глава 17

Чудо-мастер, способный состарить документ настолько, что не всякая экспертиза установит подделку, обитал в таких трущобах, куда и полицаи-то, наверняка, боялись лишний раз нос совать. Я с трудом отыскал среди нескольких десятков покосившихся домишек, почти землянок, хибару, по окна вросшую в землю. В кармане у меня покоилась бутылка немецкого шнапса, хорошей водки достать не удалось, и шмат сала, завернутый в газетку — иной платы мастер и не принимал.

Как меня и научил Виктор Семенович, я постучал в окошко три раза и тут же направился к калитке, врезанной в глухой, высокий хотя и покривившийся забор. Возле нее пришлось потоптаться минут пять, покуда хозяин не соизволил отворить. Наконец, калитка открылась, я вошел во двор. Меня встретил мужик лет семидесяти, коренастый, седой. Пальцы его крепких мосластых рук были синими от татуировок. Сразу видно — сиделец с большим, видать, еще с дореволюционным стажем.

— Ну, чё надо? — неприветливо поинтересовался он.

— Меня Новиков к вам прислал, — сказал я.

— Тады пошли! — пробурчал мастер и повел меня в свою хату.

Внутри, вопреки моим опасениям, оказалось чисто. Занимавшая большую часть избы русская печь сияла свежей побелкой. В красном углу — божница, с тлеющей лампадкой. Комод. Железная, аккуратно застеленная койка. Стол, лавка, сундуки. Этажерка с книжками и журналами. Даже пахло приятно — сушеными травами. А вот и они — на веревке, протянутой от вешалки у входа до печи, висели пучки сухих растений. Пол был застелен лоскутными половиками.

— Скидавай прохоря! — распорядился хозяин.

Я сразу учуял, что за всей этой простоватой внешностью и простонародно-воровским лексиконом кроется личность неординарная. Чем-то мне этот дедок напоминал Кузьму. И еще я почувствовал, что к такому спиной лучше не поворачиваться. Скинув башмаки, я вынул из кармана пальто бутылку и сало, и водрузил угощение на стол. И только тогда снял пальто. Мастер тем временем достал из небольшого шкафчика пару граненых стаканов, взял разделочную доску и нож. Я счел это приглашением и сел за стол.

Рассмотрев этикетку, хозяин хмыкнул, сорвал пробку, разлил по стаканам, ножом накромсал ломти сала. Ни слова не говоря, брякнул краем своего стакана о мой, выпил, потом схватил кусок сала, запихнул его в пасть, принялся жевать. Я тоже выпил. Взял самый тоненький кусок, да и от того отрезал половину. Закусив, мастер снова наполнил стаканы. Я не возражал. И только после третьего он убрал бутылку, вымыл руки под рукомойником и достал из-за иконы футляр с очками.

— Ну, показывай, что у тебя!

Тоже вымыв руки и тщательно вытерев их рушником, я вынул из кармана сложенный вчетверо лист письма. Хозяин взял оный и развернул. Читать не стал. Видать, текст его не интересовал совершенно.

— И чего тебе надобно?

— Мне нужно чтобы листок и, желательно, чернила выглядели так, как будто письмо написано в тысяча девятьсот тридцать девятом году.

— Всего-то⁈ — усмехнулся мастер. — Помял бы, на солнышке подержал пару деньков и вся недолга… Это ведь не кредитный билет и не вексель, а так — писулька частная… Ладно, ежели Семеныч тебя прислал, значит, надо… Я его еще по Нерчинску знаю, железный мужик, хоть и антилигент… Завтра к ночи приходи, ежели, патрулей не боишься.

— Спасибо, Кондрат Ильич, я приду.

— Ну тады ступай с Богом!

Признаться, логово старого уголовника я покинул с удовольствием. Сам не знаю — почему? Понятно, что не потому, что боялся. Хотя этот фальшивомонетчик или кто он там, запросто мог и по-мокрому сработать. Вопреки специализации и воровским принципам. Нет, тут что-то другое. Страха в нем нет. Вот что! Многие, с кем мне приходится иметь дело, да и приходилось в прошлой жизни, всегда чего-то боятся. Не обязательно за себя. А этот, видать, уже свое отбоялся. И вот такие люди куда опаснее разных там штурмбанфюреров.

Выбравшись из трущоб, я схватил «лихача» и покатил в центр. Мне нужно было узнать новости. Рубин оказался на рабочем месте. Я подсел к нему и он, не поднимая глаз, принялся очищать мои «прохоря» от трущобной грязи. Делал это лжегрек особенно старательно и почему-то молча. Без обычных своих прибауток. Мне это его молчание не понравилось, но я его не дергал. Мало ли, может, он срисовал любителя совать нос в чужие дела. Точнее — не любителя, а — профессионала. Из СД.

Именующий себя Евдоксием, мне так ничего и не сказал за все время чистки и даже не посмотрел на меня. Ладно. Бросив ему в коробку горсть мелочи, я поднялся и потопал в сторону своей бывшей квартиры. Не оборачиваясь. Рубин догнал меня, когда я уже углубился во дворы, через которые всегда можно оторваться от слежки, буде такая случится. Услышав за спиной сопение, я и ухом не повел, продолжая путь. И только оказавшись в лабиринте из сараев и поленниц, я притормозил, чтобы дождаться своего связного.

— Что стряслось? — спросил его я, когда он отдышался.

— Да понимаешь, командир, — заговорил он, озираясь. — Эстонец один мне покоя не дает. Юло его кличут. Повадился сапоги у меня задарма чистить. Поставят свои вонючие сапожища на подставку и велит драить, да еще и приговаривает: «Чисти, житёнок, чисти! Если мне не понравица, я тепя в участок свету. И с тепя там шкуру спустят шомполами…». Хотел его, с*ку фашистскую подкараулить, но он в одиночку не ходит.

— Ясно, — кивнул я. — Из какого он участка?

— Из того, что у рынка.

— И как этот Юло выглядит?

— Тощий, длинный, белобрысый. Глиста такая, с виду соплей перешибешь, но жилистый.

— Ладно. Покажешь мне.

— Когда?

— Да сегодня же. После отбоя!

Рубин хохотнул. Понял, что отбоем я назвал комендантский час.

— Встретимся на рынке, командир, — сказал он.

— Договорились. Только на точку свою сегодня не возвращайся.

— Понял.

— Еще какие-нибудь новости есть?

— Наши лагерь в Подберезье разгромили. Двести человек освободили. Так что в отряде теперь пополнение.

— Вот это новость! Спасибо, дружище!

— Ну про эшелон ты, наверное, знаешь.

— Знаю.

— На этом — все!

«А Наташа как?» — хотелось спросить мне, но я промолчал.

— Когда уже настоящее дело, дядя Саша? — с тоской спросил Рубин.

— Ну вот сегодня твоего Юло с дружками ликвидируем. Уже дело. Полицаи больше бояться будут. А по поводу того, что я тогда вам говорил… Пока для силовых акций ситуация не созрела.

— Понял, командир!

— Молодец! Давай! До вечера!

* * *

Полицаи после отбоя на улицах показываться не любили. И в этом, скажу без ложной скромности, есть и моя заслуга. Однако деваться им было некуда. Немчура тоже, после наступления комендантского часа, предпочитала сидеть по кабакам и борделям, а не бродить по темным сырым улицам. Так что, хлебнув самогона для храбрости, полицаи выбирались из своих берлог на патрулирование, вслушиваясь в каждый шорох, всматриваясь в каждую тень. Ну что ж, сегодня они получат еще один урок того, что безнаказанно издеваться над советскими гражданами нельзя. Красный Вервольф вышел на охоту.

Рынок место хлебное. И полицаи, при нем подъедавшиеся, не столько блюли нойорднунг, сколько набивали брюхо и карманы. Совсем, как братки в лихие девяностые, с той лишь разницей, что бандюганы все же не шмаляли простых торговцев направо и налево за малейшую провинность. Я прибыл на место встречи с Рубином загодя, еще до наступления ночи. Рынок, понятно, давно уже завершил работу. Ворота его были заперты, но никакому воришке бы и в голову не пришло проникать на территорию, где взять нечего. Торговцы не проданный товар уносили с собой.

Одна досочка в заборе отодвигалась в сторону, если предварительно вытащить из гнезда старый, но хорошо смазанный гвоздь. Оказавшись по ту сторону ограды, я притаился, поджидая напарника, а заодно и поглядывая в сторону здания участка, которое относительно моего местоположения находилось за углом. Покуда не появился Рубин, мимо пару раз проследовал полицайский патруль. В результате сделанных наблюдений, я пришел к выводу, что чухонцы с эстонцами не слишком-то заморачивались. Они слонялись от запертых ворот рынка к крылечку своего участка и обратно.

Среди полицаев я заметил худого дылду, по описанию лжегрека, похожего на Юло. Понятно, что убирать придется всех троих, но этого я хотел бы предоставить напарнику. Пусть отыграется за свои унижения. А вообще напасть на них незаметно будет затруднительно. Мрази специально держатся на открытом месте, чтобы к ним никто не подкрался. Ладно, придется рискнуть. Позади послышался шорох. Я оглянулся и увидел Рубина, который тоже знал тайный проход на рынок.

— Эти бл*ди по середке ходят, — сказал я ему. — Даже если одного-двух ножами снимем, третий базлать начнет. Так что я постараюсь их заманить в более укромное место, а ты нападешь сзади. Юло можешь убрать сам, а я возьму двух остальных.

— Ясно, командир!

— Ну я пошел!

Вернувшись к лазу, я тихонько проскользнул в него и вдоль забора потрухал к домам, что примыкали к рынку. Затаился в тени. Вскоре показался патруль. Полицаи двигались по излюбленному маршруту, стараясь не подходить близко к домам и узким проулкам. Самый рискованный момент моего плана — это выскочить на открытое пространство и окликнуть этих держиморд. Они ведь с перепугу и пальнуть могут, не разбираясь. Ну что ж, была не была! Не выходя из тени, я заблажил, причем по-немецки:

— Караул! Помогите! Грабят!

Расчет мой был на то, что полицаи не станут шмалять туда, откуда доносится немецкая речь. А понимают ли они ее или нет, станет видно, когда я подойду поближе. Так и вышло. Прибалты сдернули с плеч винтари, но стрелять не осмелились, лишь завертели бошками, пытаясь понять откуда доносится голос. Пора! Я выскочил из укрытия, продолжая голосить. Эстонцы нехотя двинулись в мою сторону. Увидели, что я не в форме, несколько расслабились, даже аусвайса не потребовали.

— Господа полицейские! — залопотал я, все еще не будучи уверенным, что они меня понимают. — Я Отто Шиллер, торговец из Гамбурга, привез в Плескау для доблестной немецкой армии шнапс, колбасу, сыр. У меня тут склад неподалеку, а эти русские бандиты его грабят!

Из всей этой тарабарщины эстонцы услышали главное — шнапс и вурст — то есть, колбаса. Глазенки их замаслились. А мой превосходный немецкий звучал убедительнее документов. Кстати, аусвайс на имя представителя гамбургской торговой фирмы Отто Шиллера, у меня действительно имелся. Видя, что жадность взяла верх над здравым смыслом, я решительно повел полицаев к несуществующему складу. Едва мы покинули площадь перед рынком и оказались в тени спящих домов, как я выхватил любимую заточку.

Первый эстонец умер, не успев, видимо, расстаться с видением кружочка ароматной немецкой колбасы. Второй забулькал пробитым горлом, словно бутылкой шнапса, опрокинутой над пересохшим от жажды ртом. А третий, тот самый Юло, попытался достать мою голову прикладом, но вдруг начал оседать, выронил винтовку, затем рухнул на спину и задергал ножками в начищенных Рубином сапогах. На губах у него запузырилась кровь. Лжегрек, под псевдонимом Евдоксий, вытер клинок о шинель умирающего врага.

— Это тебе за «житёнка» и шомпола, — проговорил напарник, пряча нож за голенищем. — Что будем с ними делать, командир?

— Здесь оставлять нельзя, — откликнулся я. — Там дальше яма, куда помои сливают. Потащили туда!

— Эх, теперь их еще и таскать… — вздохнул Рубин, подхватывая за подмышки своего «крестника».

Я подобрал винтовки, закинул их на спину и вцепился в воротник одного из полицаев. К счастью, до выгребной ямы было недалеко. Свалив в нее два трупа, мы вернулись за третьим. Винтари, пистолеты, документы и разную мелочевку пришлось изъять. Пусть думают, что эстонцы стали жертвами обыкновенного грабежа. Всю добычу напарник забрал с собой. Ему больше не следовало появляться под видом чистильщика обуви перед комендатурой. О чем я его и уведомил, велев оставаться в нашем подземном штабе, вплоть до особого распоряжения.

* * *

Марты дома не оказалось. Думал, задержалась на службе. Что-то случилось? Как выяснить? До утра все равно не получится. Вот не думал, что стану волноваться за судьбу какой-то немки. Да, сейчас она уже не «какая-то немка». Не раз проявила себя, как верный соратник. Так что если ее арестовали из-за крушения эшелона с танками, придется вытаскивать. Даже из гестапо. Да хоть из самого пекла! Пока я мылся, из головы не выходила судьба фройляйн Зунд. Завтра пойду в «Тодт», там должны знать.

Когда я вернулся в спальню, в постели обнаружилась Глаша. Ну что ты с ней будешь делать! Не выпихивать же из койки такую томную, разомлевшую. В обычной жизни я, может быть, и выпихнул, но здесь жизнь другая. Глафира Васильевна стирала, сушила и гладила мои шмотки, особенно те, в которых я возвращался после дневных, а тем более — ночных акций. Видела ведь, что на них не только грязь, но и кровь. И молчала.

Не мог я ее оттолкнуть. Несправедливо было отказать ей в такой малости, как почувствовать себя живой, любимой и желанной. Особенно здесь и сейчас.

Когда она блаженно замерла, закусив угол подушки, чтобы сдержать стон, я рухнул на измятую постель с запоздалым раскаянием подумав, что Наташа сейчас, может быть, лежит в мокрых кустах на снайперской позиции, выжидая, покуда какой-нибудь фриц вылезет по нужде, чтобы уложить его единственным метким выстрелом, а Марту вполне могут в этот самый миг допрашивать в подвале. Я не лицемер и не ханжа, нормальный мужик, который реагирует на обнаженное женское тело соответственно, но как же плохо согласуются эти покаянные мысли с половым инстинктом, который родился раньше даже самой примитивной морали примерно на миллиард лет.

Незаметно для себя, я уснул. Утром меня разбудила Глаша, которая снова предстала в образе образцово-показательной горничной — аккуратной, предупредительной, безукоризненно вежливой. Куда только подевалась та ночная фурия, с распущенными волосами, скакавшая на… Хм, пора завязывать! Я решительно бросился в уборную, оттуда — в ванную и переодевшись, вышел к завтраку. Князь уже сидел за столом и с недовольным видом ковырялся в омлете. В последнее время у старика мало поводов для радости. Жалел ли я его? Да нет, ведь он враг, который приехал на мою кровоточащую Родину, чтобы участвовать в ее разграблении.

— Пригрел змею на своей груди, — пробурчал Сухомлинский.

— Вы о чем, ваша светлость? — как можно более беззаботно осведомился я.

— Да о нашей гостье…

— А что с ней случилось?

— Арестована, как пособница партизанам.

— Фройляйн Зунд? — переспросил я. — Не может быть!

— К сожалению, мон шер, Базиль, сведения точные, — вздохнул князь. — Меня известил мой бывший однополчанин. Он сейчас служит в канцелярии службы безопасности… И так у нас дела не ахти, а если заподозрят, что мы с фройляйн Зунд заодно…

И он с досады махнул рукой. Я делал вид, что с наслаждением пью кофе, не замечая, счастливой улыбки, блуждающей по губам Глафиры Васильевны, которая прислуживала за столом. Значит — гестапо. Если Марта держится, ее измордуют до полусмерти, несмотря на то, что она немка. А если — нет… Скоро здесь будет грузовик с солдатами и «Опель» с агентами СД. Мне останется только застрелиться, потому что шансы уйти весьма невелики. Сотрудники РСХА знают толк в облавах.

Однако застрелиться мне нельзя. Без меня Марту убьют со стопроцентной гарантией. Галанин и документы останутся в руках Аненербе. Летняя экспедиция отыщет залежи урана и тория. Немцы возобновят строительство в Подберезье научно-исследовательского центра и кто знает, может фрицы все же сумеют довести если не «Урановый проект», то хотя бы «Звездный огонь» до успешного завершения. Во всяком случае, следует исходить из худшего. А значит, я должен остаться в живых и не только вытащить любовницу из застенок, но и продолжить свою работу. Я наскоро допил кофе и поднялся.

— Вы куда-то спешите, Базиль? — подозрительно осведомился Сухомлинский.

— Да, ваша светлость! — откликнулся я. — В гестапо!

Глава 18

Князь выпучил глаза. Всю его хандру как рукой сняло. Он даже привстал из-за стола.

— Увольте, Базиль, не понимаю! — воскликнул он. — Зачем⁈

— Как дворянин, я считаю невозможным оставить женщину в беде! — заявил я. — Тем более ту, на которой собираюсь жениться!

— Вы⁈ На мадемуазель Зунд⁈ — еще больше изумился Сухомлинский.

— Да! А что, вы полагаете это невозможным?

— Как вы это представляете, Базиль? Ведь она немка, а вы — славянин. Сами знаете, расовые законы Розенберга…

— Сейчас это не имеет значения. Я должен ее вытащить из гестапо!

— Только не порите горячку, душа моя… — всплеснул ручонками князь. — Пропадете не за грош, а я совсем один останусь… Сынок-то мой погиб на Перекопе…

И он смахнул скупую стариковскую слезу. Я смотрел на него сочувственно, но молчал. Марта в застенках гестапо, где ее, может быть, уже пытают, а я должен жалеть давно сдохшего белогвардейца!

— Вот что! — высморкавшись в кружевной платочек, решительно произнес старик. — Самому вам туда соваться незачем… Помните, я говорил вам, что у меня в СД служит полковой приятель?..

— Помню, ваша светлость.

— Мы с ним, совсем еще юные поручики его императорского величества лейб-гвардии полка, плечом к плечу стояли на Дворцовой площади, во время императорского смотра, когда Александр Николаевич, незабвенный наш самодержец-страстотерпец…

— Так что ваш приятель, Аскольд Юрьевич? — перебил я, пустившегося в воспоминания, князя.

— Я попрошу его встретиться с вами, Базиль. И вы все обсудите.

— Я хотел бы сделать это немедленно, ваша светлость!

— Он сейчас, вероятно, на службе, но… Вы знаете трактир, где подают в старом русском стиле?

— Разумеется.

— Так вот Евлампий Спиридоныч имеет обыкновение там обедать.

— В котором часу?

— В полдень.

— Как я его узнаю?

— Я пошлю с вами Глафиру… — Сухомлинский усмехнулся. — Она его хорошо знает!

Горничная, прислуживающая нам за столом, заметно покраснела.

— Буду вам весьма благодарен, князь!

Через полчаса, я и Глафира Васильевна, уже катили на «лихаче» в сторону трактира, где совсем еще недавно мы обедали с Мартой. Конечно, я бы и без Глаши разобрался, кто из посетителей русский, служащий в гестапо, но нужно чтобы кто-то меня представил этому «юному поручику его императорского величества лейб-гвардии полка» Евлампию Спиридонычу. Мы вошли в трактир. К нам кинулся половой и хотел было проводить к столику, но сидящий у дальней стены старик вдруг помахал рукой.

— Это он! — шепнула мне горничная.

И потащила мне к нему.

— Евлампий Спиридоныч! — защебетала она. — Здравствуйте!

— Глафира Васильевна! — откликнулся он. — Здравствуйте-здравствуйте! Какими судьбами!

— Да вот, зашли попить чайку с… Ох, простите, забыла представить… Василий Порфирьевич Горчаков!

Я щелкнул каблуками и коротко, по-военному, кивнул. Старый гестаповец тоже встал, протянул руку.

— Трефилов! В каком полку служили?

— В пятом иностранном пехотном полку, сударь! — ответил я, пожимая ему руку.

— Это который в Тонкине?

— Так точно-с!

— Ну садитесь! В ногах правды нет… — пробормотал русский гестаповец. — Половой! Водочки и икры паюсной русским офицерам! — И, понизив голос, добавил: — Которых черте куда забросила судьба-индейка.

Мы с Глашей уселись за стол. Вскоре половой принес требуемое. Горничная попросила чаю с пирожными. А мы с Трефиловым накатили по-маленькой. Закусили икрой. Понимая, что нам надо поговорить, Глафира Васильевна сделала вид, что ей срочно нужно припудрить носик и убежала в уборную. Гестаповец разлил водку по рюмкам. Поднял свою и подмигнул мне. Я сделал вид, что не понимаю, тогда он брякнул рюмахой о мою, осушил и, прежде чем закусить, проговорил:

— Ну что вы все молчите, Василий Порфирьевич! Думаете, я поверил, что вы с Глашенькой случайно заскочили в эту псевдорусскую забегаловку?.. Бросьте! У нас, с Аскольдом Юрьевичем, еще с парижских времен придуман такой пароль — если Глафира Васильевна сама приводит ко мне человека, значит, дело важное.

— Вы правы, Евлампий Спиридонович! — сказал я. — Важное. И — весьма.

— Говорите же!

— Вчера арестовали сотрудницу «Организацию Тодта» Марту Зунд.

— Знаю! — кивнул бывший лейб-гвардеец. — Блондинка, рост средний, возраст — тридцать лет. Подозревается в связи с большевистским подпольем.

— Ее надо вытащить!

— Из гестапо⁈ Вы с ума сошли!

— Возможно, но ее надо вытащить.

— Вы питаете к ней нежные чувства?

— Питаю.

— Сочувствую, но ведь сейчас война!

— Люди все время воюют, но это не значит, что они не хотят быть счастливы.

— Мне нравится ваша откровенность, молодой человек, — проговорил Трефилов. — Мы с Аскольдом таким же были, когда служили Отечеству, а не…

Он осекся. Я молча ждал продолжения. По лицу старого лейб-гвардейца было видно, что ему хочется мне помочь. Видать, были у него с нынешними хозяевами свои счеты.

— Ладно, постараюсь вам помочь, — наконец, заговорил он о том, что я хотел от него услышать. — Фройляйн Зунд сейчас находится не у нас, а в, так называемом, карантине. Это придумал Энгельмайер — начальник полиции и СД. Большой психолог. По его приказу подозреваемых не сразу отдают нашим костоломам. Сначала их держат в спецотделе в Крестах, под надзором гауптшарфюрера Каписта. И не просто держат, а демонстрируют пытки. Берут из концлагеря заключенных, благо материала хватает, и измываются над ними на глазах у арестованных, ломая, таким образом, психику последних. Энгельмайер называет это «экономией рабочего времени» своих палачей. Так вот. Сегодня ночью вашу возлюбленную должны будут привезти из Крестов в город. Освободить ее можно будет, только отбив у конвоя.

— Я беру это на себя! — сказал я. — Маршрут вам известен?

— Повезут по Крестовскому шоссе, как обычно. Чтобы не привлекать внимание подполья, будет обычный грузовик с нескольким солдатами. Среди них и заключенные.

— В котором часу?

— Этого я не знаю. Обычно это делают после заката.

— Как я вас смогу отблагодарить, Евлампий Спиридоныч?

— Если попадете в наше учреждение, обо мне молчок!

— Это само собой! — ответил я и поднялся.

— Передавайте привет князю. Я к нему загляну на днях.

— Всенепременно, Евлампий Спиридоныч!

* * *

Митька вынырнул словно из-под земли. Я, понятно, заметил его немного раньше, чем он, наверняка, рассчитывал, но все равно — молодец. Значит вход в наш подземный штаб под присмотром. После разговора с Трефиловым, я сразу же двинул к погорелому бараку, где когда-то обреталась банда Шныря. Медлить было нельзя. По дороге от трактира я поразмыслил и решил, что засаду на грузовик нужно сделать в развалинах бывшей почтовой станции «Кресты», где некогда останавливались российские коронованные особы по пути за границу.

— Надо, Митяй, наших собрать, — сказал я пареньку. — Срочно! Есть дело.

— Рубин здесь, а за Кузьмой и Златой я сейчас сбегаю, — откликнулся он.

— Давай! Только, сам понимаешь, осторожно! Новый комендант полицаям хвосты накрутил, они теперь и к столбу цепляются.

— Все будет хорошо, командир!

И он шмыгнул со двора. А я полез в подземелье. Едва отодвинул фальшивую стенку, как сразу же наткнулся на ствол «Шмайсера».

— Это ты, командир! — выдохнул лжегрек, пропуская меня внутрь. — А я подумал, что кто-то чужой.

— Как же чужой сюда проберется? Там же Митяй на стреме!

— У нас с ним трехчасовая смена, и он только что заступил.

— Понятно. Я поскребся в неурочный час. Впрочем, Митьку я все равно отправил за Кузьмой и Златой.

— Неужто — дело⁈ — обрадовался Рубин.

— Да. Надо отбить у СД заключенных.

— Наконец-то!

— Ладно! Ты встречай наших, а я пока в штабе посижу, подумаю.

А подумать было над чем. Просто бросить в кузов гранату и изрешетить из автоматов охрану — нельзя. Можно задеть Марту и других арестованных, если ее будут перевозить не одну. Нет, тут нужно хитрее подойти. Охраны не должно остаться в кузове. Ее требуется как-то выманить. Да вот только как ее выманишь, если у сопровождающего заключенных офицера наверняка четкий приказ — не останавливаться ни при каких обстоятельствах. Нет, здесь нужен какой-то нестандартный ход.

Послышались шаги на ступеньках. Я обернулся. Злата! Даже в тусклом свете коптилки было видно, как же она красива. И невооруженному глазу заметно, что более менее спокойная жизнь с поручиком Серебряковым ей явно на пользу. Выходит, этот типус и впрямь ее любит. А она — его? Не все ли равно. Ей с Фимкой выбирать не приходится. Злата подошла ко мне, поцеловала в щеку. Этот вполне сестринский поцелуй был мне дороже сейчас страстных лобзаний любовницы.

— Как ты? — спросил я.

— У меня все хорошо, — ответила она. — Впервые — с июля сорок первого.

— Ты прости, что я тебя опять оторвал от сына.

— Брось! — отмахнулась она. — Думаешь, я свила теплое гнездышко и забыла, как меня валяли эти ублюдки⁈ Я с ними еще не сочлась.

— В таком случае, сегодня у тебя будет возможность этот счет пополнить.

— Хорошо! А то я все жду, жду…

— Вот только не знаю, как к этому делу подступиться?

— Расскажи!.. Или ты хочешь остальных подождать?

— Для остальных я и повторить могу.

— Тогда я тебя слушаю.

Я изложил ситуацию.

— Выманить, говоришь? — задумчиво проговорила Злата. — Может, мне тряхнуть стариной?

— Как ты это себе представляешь? — пробурчал я. — Выйдешь нагишом наперерез машине, набитой солдафонами и помашешь ручкой?

— А почему бы и нет?

— Может не сработать!

— Тогда как?

— Вот я и ломаю голову…

Загомонили знакомые голоса. В подземный штаб спускались остальные бойцы из моей команды. Михалыч пожал мне руку, приобнял Злату. У всех было приподнятое настроение. Соскучилась ватага по-настоящему делу. Жаль, но придется немного поумерить их пыл. Тут обыкновенным пиф-паф, Гитлер капут, не обойдешься. И повысив голос, я посвятил разгорячившихся хлопцев в подробности предстоящей операции. Когда до них дошло, что именно предстоит сделать, бойцы заметно приуныли. Начали предлагать планы, один химеричнее другого.

— Вот если бы эсэсовскую форму раздобыть, — проговорил я.

— Шмотки штандартенфюрера годятся? — осведомился лжегрек Евдоксий, он же — цыган Рубин.

— Нашел время дурака валять, — проворчал Кузьма.

— Нет, я серьезно! — откликнулся чистильщик обуви.

— Неужто можешь достать? — все еще не веря удаче, спросил я.

— А чего его доставать? — самодовольно ухмыльнулся тот. — Здесь вот в сундучке валяется… Грязноват правда…

— Покажи!

Рубин вскочил и кинулся к тяжелому окованному железом сундуку, который стоял в этом подземелье, наверное, со времен купца Поганкина. Повозился с замком, отворил крышку. Вытащил что-то серое. Встряхнул и поднес к столу, где было светлее. Вся ватага в остолбенении уставилась на то, что было у него в руках. Это и впрямь оказался мундир штандартенфюрера СС. Серый. С двумя витыми погончиками, дубовыми листьями в петлицах. Черный ромб с буковками СД. Даже — с железным крестом на правом кармане.

— Где взял? — спросил я.

— Чистил я как-то сапоги хозяину этих одежек, — принялся с большой охотой рассказывать цыган. — Вдруг — авианалет. Наши бомбочки посыпались. Фриц обос*ался, кинулся к развалинам. Я подхватился и за ним. Взрыв. Штандартену костыль перебило. А я его нежно придушил, чтоб не мучился. Думал так оставить, но потом шмоток стало жалко. Раздел до исподнего, а самого — в погреб. Кирпичами и разным хламом присыпал. Уж не знаю, нашли ли… В тот день изрядно этого фашистского дерьма намолотило…

— Глянь, Сашок, а ведь спинжак энтот аккурат на тебя шит, — проговорил Михалыч.

— Там у меня еще галифе и сапоги, — похвастал лжегрек. — Ну и фуражка!

— А я могу вычистить, зашить и погладить, — сказала Злата.

— Ну что ж, — подытожил я. — Тогда предлагаю следующий план.

* * *

Письмо, якобы написанное академиком Вернадским и обработанное матерым уркой Кондратом Ильичом, тоже академиком в своем деле, выглядело теперь как старенькое. Я выставил на стол в хибаре знакомого доцента Новикова еще один пузырь, но от чести раздавить его с хозяином отказался. У меня было еще много дел. С письмом я сразу направился к Поганкиным палатам. Посетителей в музей уже не пускали и я потопал к обиталищу герра Бюлова, он же — мистер Локвуд.

Охранник меня пропустил, проверив документы. Я переступил порог комнаты, где недавно разоблачил британского разведчика. Услышав скрип открываемой двери, тот поднял голову и сунул руку в выдвижной ящик стола. Ага, нервничает наглосакс! Боится, что я его выдам гестапо, и за ним придут. Ну ничего, тем сговорчивее будет. Я улыбнулся и широко развел руки, показывая, что безоружен. Лжепрофессор немного расслабился и жестом пригласил меня садиться.

— С чем пожаловали, господин Горчаков? — осведомился он.

— Принес кое-какой документ, — сказал я. — Думаю, он вас заинтересует. Я даже разрешу вам снять с него копию, при условии, если вы передадите его сотрудникам Аненербе, занимающимся проектом «Звездный огонь».

— Позвольте полюбопытствовать?

Я протянул ему искусную подделку. Бюлов-Локвуд принялся читать. Брови его полезли наверх.

— Это подлинник? — спросил он.

— Разумеется!

— И вы собираетесь передать немцам эту важнейшую информацию⁈

— Да. Тем более, что они вряд ли сумеют ею воспользоваться. На поиск и разработку месторождения этих, прежде не известных мировой науке минералов, уйдут годы, которых у гитлеровской Германии может не оказаться.

— Я тоже верю в скорую победу, но все равно — не понимаю.

— Вы можете передать письмо немцам?

— Под каким соусом? Скажу, что нашел среди рукописей шестнадцатого века?

— А вы подумайте, профессор! Неужели вас в Гейдельберге не научили думать?

— Хорошо. Я подумаю, — кивнул он. — Нет ли у вас каких-нибудь новых сведений?

— Нет. А у вас?

— Партизаны разгромили лагерь и освободили военнопленных, которые воздвигали объекты исследовательского центра.

— Спасибо! Мне об этом известно.

— Ну, чем богаты!

— Хорошо. Буду ждать от вас известий.

— А как мне их вам передавать? По какому адресу?

— Я сам буду приходить к вам. Легенда такая — я, как потомок канцлера Российской империи, интересуюсь древнерусскими рукописями. А вы, как филолог-русист, помогаете мне в этом.

— Вас понял, господин Горчаков, — кивнул британец. — Приходите, дня через три, я подберу вам кое-какие интересные материалы.

— Благодарю вас, герр профессор! — громко, по-немецки, сказал я. — Ауфидерзеен!

Я вышел от лжедядюшки Марты и направился к лавке господина Расторгуева. Ферапонт Силыч, узрев меня, наклонил расчесанную на прямой пробор голову.

— Чего изволите-с?

— Колбасы, сыра, белого хлеба. Если есть американские консервы, тоже возьму. Немецкие не предлагать.

— Как раз сегодня доставили, — доверительно сообщил он. — Контрабандой из Канады.

— Заверни. И давай — сельтерской бутылочек десять.

Обрадованный тем, что в магазин заглянул денежный клиент, купчик заметался по своей лавчонке, как колобок. Вскоре на прилавке выросла изрядная горка свертков с деликатесами и десяток бутылок с газировкой.

— С вас триста рейхсмарок, уважаемый покупатель! — пощелкав деревянными костяшками счетов, сообщил Расторгуев.

Вынув из бумажника сотню, я положил ее перед ним. У купчика запрыгали губы. Он попытался улыбнуться, но глазенки его стали наливаться кровью.

— Возможно вы ошиблись, господин…

— Бери что дают, скотина, — проговорил я. — И не вздумай крик подымать. Иначе, в СД прознают про твою пархатую бабенку. И тогда не только ей, но и твоей вонючей лавчонке вместе с тобой придет пи*дец! Понял меня?

— П-понял…

— И, кстати, торговля товарами, произведенными в американскими жидами, в Великом Рейхе строжайше запрещена! А за колбасу и сыр, я тебе заплатил. Бывай!

Пусть трясется, гнида. В Ленинграде дети и старики с голоду умирают, а эта сволочь на продаже харчей наживается.

Глава 19

Теперь я не был для этих мальчишек и девчонок страшным Человеком-с-мешком. Меня явно ждали. Особенно — Нюрка, которая сразу же прилипла ко мне, как к родному. Даже Жэка с гордой кликухой Питерский и то, увидев меня, заулыбался. Однако принесенные мною продукты тут же взял под свой контроль, строго следя за тем, чтобы всем доставалось хавчика поровну. Пока ребятня чавкала, прихлебывая из бутылок с сельтерской, я ломал голову, что с ними делать дальше?

В Пскове им находится опасно. Пронюхают полицаи, переловят как котят и отправят в концлагерь. А если тот же Жэка окажет сопротивление, тут же пристрелят. И в лучшем случае — его одного. Чухонцы с эстонцами могут вообще не захотеть возюкаться с ребятней. Бросят в подвал пару гранат и все дела. Эвакуировать всю ватагу в отряд? Что партизаны станут делать со всем этим детским садом? В идеале детишек следовало бы переправить на советскую территорию, но как их протащить через линию фронта?

Одному мне с этой задачей в любом случае не справиться. Нужна помощь. Вопрос только в том, кому можно довериться в этом деле? Безусловно — моей команде и партизанам товарища Слободского. Следовательно, это дело я должен обсудить с командиром лично, невзирая на особиста, который на меня зуб точит еще с моего первого появления в отряде. Так что придется туда в ближайшее время наведаться. Вот только Марту освобожу, а если еще кто-то из подпольщиков окажется в грузовике, так это даже лучше! Ведь их тоже надо будет вывести из Пскова.

— Как у вас тут дела? — спросил я у бывшего воспитанника ваффеншулле «Предприятия 'Цеппелин», отозвав его в сторонку.

— Сидим тихо, — проворчал он. — Полицаи что-то часто стали в округе шарить. Нам надо уходить, товарищ, а то сцапают или убьют.

— Я тоже об этом сейчас думаю, — признался я. — В городе вам оставаться нельзя. Идти в сторону Ленинграда — тоже. Там голод, несмотря на «Дорогу жизни».

— А разве она еще есть, дорога жизни? — спросил пацан.

— А куда она денется? Ладожское озеро фрицам не осушить!

— Говорят, что они уже взяли Ленинград, — пробурчал Жэка.

— Это геббельсовкая брехня! — отмахнулся я. — Не взяли эти сволочи наш Питер и не возьмут.

— Я туда хочу!

— Куда? В Ленинград?

— Все равно. На фронт. Бить гадов.

— Верно! Фронт он не только под городом на Неве. Немчура уже к Сталинграду рвется.

— Вот туда бы… Я ведь могу в разведке служить!

— А лет-то тебе сколько?

— Шестнадцать скоро.

— Значит, будешь служить. В крайнем случае — в партизанском отряде. Здесь ведь тоже фронт.

— Вы мне поможете туда попасть? К партизанам!

— Помогу. Только вместе с остальными.

— Когда?

— Постараюсь — на днях, — ответил я и поднялся. — Мне пора идти! Сидите здесь пока, как мыши. Я вернусь.

Я пожал парню руку и двинулся было к выходу из подвала, как девчоничьий голос меня окликнул:

— Ты уже уходишь, папа⁈

Мне словно в спину выстрелили. Я даже пошатнулся. Оглянулся. Вся ватага, как один, уставилась на меня. Они и жевать перестали. Васятка потянулся было, чтобы отвесить сестренке подзатыльник, напомнив, что я чужой дядя, а вовсе не их отец, но рука его повисла в воздухе. Я не знал, у всех ли из них живы отцы и матери, вполне возможно, что — нет. А если еще живы, то не факт, что останутся таковыми до конца войны. Во всяком случае, эти мальчишки и девчонки сейчас сироты. Я подошел к Нюрке, опустился на корточки и сказал:

— Ухожу, доченька, но скоро вернусь.

Она обвила ручонками мою шею и клюнула мокрыми губами в небритую щеку.

— Плиходи сколей, папочка, — прошептала малышка. — Я буду ждать.

Поцеловав ее в макушку, я выпрямился. Обуревавшие меня в тот момент эмоции не передать никакими словами. Покинув подвал, я едва ли не бегом бросился по следующему адресу, который намеревался сегодня посетить. На улице уже сгущались сумерки. Скоро должен был наступить комендантский час. Меня это не волновало. Попадись мне сейчас эстонско-финский патруль, порву голыми руками. Ходят мрази по нашей земле, грабят, насилуют, убивают и думают, что все им сойдет с рук. А детишки прячутся в сыром подвале.

Впрочем, возле дома, где обитал начальник контрразведки Радиховского, я притормозил. Здесь напролом переть нельзя. Придется снова быть изворотливым и хитрым. Подойдя к двери, я подергал за рукоятку дверного колокольчика — любили эти белоэмигранты такую старину. Дверь отворилась почти сразу. И на пороге я узрел вытянутую морду Юхана. Давненько не виделись. Надобности в нем пока не возникало, вот после возвращения из Подберезья я его и не дергал. Узнав меня, он натянул на белесую физиономию некое подобие улыбки.

— Здравствуй, Юхан! — сказал я. — Хозяин дома?

— Зтравствуй! — откликнулся он. — Хозяин и хозяйка тома.

О, Злата здесь уже на правах хозяйки! Что ж, это хорошо…

— Доложи им о моем приходе.

— Прохоти. Они тепя жтут.

И он отступил в сторонку, пропуская меня в прихожую. Надо же — ждут! С чего бы это? Ну, Злата — понятно, а Дормидонт Палыч? Вряд ли сожительница с ним поделилась сведениями о предстоящей операции. Видать, у Серебрякова есть ко мне разговор. Впрочем, что тут удивительного? Я его Юхана юзал, теперь господин поручик, видать, потребуют компенсации. Не зря я прихватил слиток «золота партии». Чухонец помог мне снять пальтишко и проводил в гостиную.

У Серебрякова я был впервые, поэтому с любопытством огляделся. Ничего. Скромненько. Никакого антиквариата. Диван с гнутой спинкой. Круглый стол, накрытый малиновой скатертью с золотыми кистями, буфет с резными столбиками, поддерживающий верхнюю, остекленную часть. Портьеры в цвет скатерти. Несколько выцветшие обои. На стене фотография самого Дормидонта Палыча в мундире офицера то ли еще царской, то ли уже белой армии. Под портретом — шашка в ножнах. Лихой рубака, типа.

— Добрый вечер! — послышался женский голос.

Обернувшись, я увидел Злату в длинном, скромном домашнем платье.

— Здравствуйте! — откликнулся я.

— Дормидонт Павлович сейчас выйдут! Не угодно ли чаю?

— Буду весьма благодарен.

Я как-то не задумывался, знает ли Серебряков о том, что мы со Златой знакомы? В общем, это не так уж важно. Главное, чтобы у нее была возможность участвовать в наших операциях, когда это нужно. Не спрашивая у сожителя разрешения. Хотя мне было, конечно, интересно, как это она сегодня улизнет из дому на ночь глядя? Я ведь собственно зашел только за мундиром штандартенфюрера, который моя соратница обещала привести в порядок. Угадав мои мысли, хозяйка дома кивнула, дескать, беспокоится не о чем. И все-таки, откуда поручик знает, что я должен был прийти?

Присев в книксене, словно росла в дворянской семье или, по крайней мере, была у господ в услужении, Злата вышла. Я уселся на диван, дабы скоротать время в ожидании хозяина, а заодно — отдохнуть. Мотаюсь, мотаюсь. Устал, как собака. А ведь мне уже за полтинник. Нет, мужик я, конечно, крепкий, но и Сивку-бурку могут укатать крутые горки. А сегодня еще акция. И надо ее провести на должном уровне. Никаких потерь среди своих, даже — ни единой царапины. Все шишки — врагу.

Послышались бодрые шаги. Сверкая благородными сединами, в гостиную вошел мосье Серебряков. Следуя этикету, принятому среди русского офицерства, я нехотя поднялся. Даже каблуками щелкнул. Дормидонт Палыч благосклонно кивнул и жестом предложил садиться. Я вновь опустился на диван, а хозяин — в кресло напротив. Несколько минут он меня изучал своими слегка навыкате глазами, словно видел впервые. Черт знает — почему, но это разглядывание вызвало у меня легкое беспокойство.

— Вам не нужны часы фирмы Буре? — вдруг осведомился он.

Теперь зенки выкатил я. Что это? Совпадение или… предательство? Если второе, то с чьей стороны?.. Злата⁈ Да причем здесь она! Ей-то откуда знать пароль, который сообщил мне мой дедуля, он же Анхель Вольфзауэр. Серебряков заметил мое замешательство, но промолчал. И тогда я хрипло вытолкнул из пересохшей гортани отзыв:

— У меня есть такие, но без большой стрелки.

* * *

— Приношу свои извинения за предыдущие наши встречи, — произнес поручик, когда его возлюбленная принесла нам чаю и деликатно удалилась, оставив мужчин общаться наедине. — Нам необходимо было убедиться, что вы действуете именно в том русле, какое совпадает с нашими намерениями.

— А какое русло совпадает с вашими намерениями? — счел необходимым уточнить я.

Поворот событий оказался слишком резким, чтобы так легко было в него вписаться.

— Я знаю, что наш общий друг, Анхель, за неимением времени, не посвятил вас в подробности наших политических воззрений, — продолжал Дормидонт Палыч. — Постараюсь восполнить этот пробел, прежде, чем мы обсудим наши дальнейшие совместные действия… Да, все мы принадлежим к дворянскому сословию, и большинству из нас идеи социального равенства не близки. Однако с большевиками нас объединяет ненависть к общему врагу. Те из нас, кто воевал с тевтонами еще в Мировую войну, долго не могли смирится с тем, что Россия вышла из нее, заключив позорный мир с Германией, но теперешняя война показала, что это было временное, вынужденное перемирие. И нынешние правители России не просто отбивают новый натиск тевтонов, но намерены на этот раз довести дело до победного конца. А следовательно, мы обязаны помогать им в этом, всеми имеющимися у нас средствами. К сожалению, сформировать хотя бы пару боеспособных дивизий мы не в состоянии. Следовательно, наш удел диверсионно-разведовательная деятельность. Для ее осуществления приходится маскироваться под ровсовцев, националистов и прочую нечисть из наших бывших соотечественников. Почему я называю их бывшими? Потому, что вступив в сговор с врагом, они утратили право называться русскими. Все вышесказанное не исключает того, что после победы наши пути с большевиками опять не разойдутся. Все же мы верим, что на немецкой идее коммунизма Царства Божия не построишь. Господь не для этого избрал Россию. Однако не будем сейчас тратить время на дискуссии. Перейдем к более злободневным вопросам.

Дискутировать с ним я и не собирался, поэтому ограничился многозначительным кивком.

— Надеюсь, вы не станете сердиться, когда узнаете, что Злата Яновна мне полностью открылась? — вновь ошарашил меня собеседник. — Мы собираемся обвенчаться, а это будет невозможно, если между нами не будет полного доверия. В свою очередь я тоже рассказал ей о себе всё. Так что теперь мы не просто супруги, а боевые товарищи. Следовательно, я знаю об операции, которая предстоит вам нынешней ночью. И намерен подстраховать вашу группу.

— Каким образом? — спросил я.

Меня коробило от этой супружеской откровенности, но я понимал, что Злата, которая еще оказывается и Яновна, не стала бы жить с человеком только из-за хорошего его отношения к ней самой и сынишке. А уж если бы и жила, то прекратила бы участвовать в наших рискованных играх. Сам виноват. Мог бы и догадаться. Да и в конце концов, ни Злата, ни Кузьма, ни Рубин с Митькой на службе у меня не состоят. Так что жизнью они рискуют совершенно добровольно. И не мне решать, с кем им жить и чем делиться.

— Я знаю, что по вашему плану, вы со Златой Яновной должны будете остановить грузовик, на котором гестапо повезет заключенных. Вашей группы там не будет, потому что она в этот момент станет поджидать автомобиль в засаде. Получается, что в случае чего, вас просто некому будет поддержать огнем.

— Только не огнем! — предупредил я. — С нашей стороны не должно быть ни единого выстрела.

— Ну огонь бывает разный, — усмехнулся поручик.

— У вас имеется в арсенале арбалет?

— Имеется. И Юхан превосходно из него стреляет. Даже — в кромешной темноте. На слух. Да и я кое-что еще помню из своей военной юности, когда служил во второй пластунской бригаде генерала Гулыги.

— В таком случае — ваша помощь принимается.

— Жаль, что сегодня нас ждет дело, можно было бы выпить по рюмочке.

— В следующий раз!

— Согласен. А пока что давайте выпьем чайку… — проговорил Дормидонт Палыч и повысив голос, позвал: — Злата Яновна, не составите ли нам компанию?

Не венчанная пока супруга Серебрякова впорхнула в гостиную, как бабочка. Никогда я не видел ее такой сияющей. Еще бы! Какая гора с ее нежных, но вовсе не хрупких плеч свалилась. Ведь теперь ей нет нужды скрывать от меня истинную сущность своего дражайшего Дормидонта Палыча. Правда, сие не означает, что я ему доверяю полностью. Пусть докажет на деле свою верность сражающемуся Отечеству. Подстраховка — это прекрасно, но не мешает этого контрразведчика проверить в чем-нибудь более опасном.

Оказалось, что поручик, а если он и впрямь служил в пластунских казачьих частях, то правильнее будет — сотник, действительно полезный человек. До Крестов нам со Златой еще надо было как-то добраться. И когда я облачился в мундир штандартенфюрера СС, а моя напарница в броский, вызывающий наряд женщины с низкой социальной ответственностью, то у крыльца дома уже стояла пролетка с «лихачом» на облучке. Извозчиком переоделся Юхан, а Серебряков должен был до поры до времени изображать нашего попутчика.

В таком составе мы и покатили. Мой мундир и фуражка производили на полицайские патрули впечатление даже на неосвещенных улицах оккупированного города. Остановив нашего «лихача» и разглядев, кто развалился на пассажирском сиденье, чухонцы козыряли, просили прощения на плохом немецком и мы следовали дальше. В общем до развалин бывшей почтовой станции мы добрались без существенных помех. Юхан загнал пролетку за груду битого кирпича и бревен, прежде составлявших стены конюшни, и мы спешились.

Теперь оставалось только ждать. Злата куталась в меховую горжетку, ибо ночами все еще было прохладно, а я крепился. Потому, что мундир на мне был, а вот — кожаного плаща не было. То ли Рубин придушил фрица без верхней одежды, то ли загнал плащ на барахолке. Последнее, правда, было весьма опасным предприятием. Если бы докопались полицаи, пришлось бы нашему лжегреку скидывать товар и удирать во все лопатки. И это — в лучшем случае. Ладно, потерплю. Скоро май. Вдруг напарница дернула меня за рукав.

Машина! В ночной тишине отчетливо слышалось пока еще отдаленное гудение мотора. Оба белогвардейских подпольщика тут же канули во тьме. Не забыв прихватить арбалет. Я с удивлением узнал в этой довольно химеричной конструкции американский «Биг Джо-5». И где только раздобыли⁈ Хотя это может быть какая-нибудь немецкая аналогичная разработка. А если нет, то не связаны ли эти временные попутчики большевиков с заокеанскими спецслужбами? Ведь на чьи-то средства они существуют! Ладно, с этим потом разберемся.

Взяв Злату под локоток, я помог ей выбраться на проезжую часть Крестовского шоссе. И вовремя. Неяркие полосы света от замазанных фар немецкого грузовика легли на дорожное полотно. Держась так, чтобы в случае чего, толкнуть напарницу в канаву, я поднял руку. Автомобиль приближался. Скорости он не снижал. Видимо, потому что водила меня пока не видел. Увидит ли? Или придется все-таки пихнуть Злату в одну сторону, а самому прыгать в другую. Я не собираюсь погибать под колесами эсэсовского «воронка».

Фриц нас заметил. Взвизгнули тормоза. «Опель Блитц» остановился, не доехав до меня метров десять. Хлопнула дверца. Из кабины выскочил военный, сверкая фонариком. Брызнул светом мне в лицо, я зажмурился, заслонившись рукою в перчатке. Луч скользнул в сторону моей спутницы.

— Прошу прощения, господин штандартенфюрер! — пролаял немчик, видать, все же разглядев регалии на моем мундире. — Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Ваше звание⁈ — пролаял я в ответ.

— Шарф… — успел вякнуть тот и завалился набок.

Глава 20

Я машинально наклонился к упавшему фрицу. В правом виске его торчал тяжелый арбалетный болт. Какого черта они палят⁈ Ведь этот шарфюрер нам ничем не угрожал. Даже документы спросить не успел. Ладно, без паники! Выпрямившись, я увидел бледное пятно шоферской рожи, маячившей за лобовым стеклом. Нарочито неспешно поманил водилу пальцем. Фриц выбрался из кабины и на подгибающихся ногах приблизился. Увидев убитого начальника, медленно, как во сне потащил из кобуры пистолет. Не успел.

Удар штык-ножом, который я предварительно снял с пояса дохлого шарфюрера, оборвал никчемную жизнь еще одного оккупанта. Теперь на дороге лежали два дохлых фрица. Ну и пусть лежат. Главное, что никакого шума, и солдаты в кузове ничего не заподозрили. Я аккуратно выдернул стрелу из виска шарфюрера и забросил ее подальше в развалины. Потом сунул в скрюченные в смертной судороге пальцы рукоять штык-ножа. Пусть те, кто обнаружит этих дохляков, решат, что шарфюрер убил солдата.

А солдат, умирая, выстрелил из своего «Вальтера». Пришлось повозиться, выковыривая пулю из гильзы и отбрасывая последнюю, как будто это произошло во время выстрела. Понятно, серьезное следствие этим не обманешь, но для создания первого впечатления сойдет. Все, теперь пора ехать! Покуда остальные фрицы не всполошились. Злата, не дожидаясь завершения моих манипуляций, уже забралась в кабину грузовика. Я уселся на водительское место, сдал назад, чтобы объехать трупы, и помчал к месту засады.

Что там будут делать дальше Серебряков и его приятель Юхан, меня сейчас не волновало. Главное, чтобы дальше все прошло без сучка и задоринки. Достигнув городской черты, мы благополучно проехали блок-пост. Видать, здесь были предупреждены о проезде этого грузовика, поэтому подняли шлагбаум без лишних проволочек. А дальше мы не поехали к центру, а свернули в разрушенную часть города. Доехав до нужного места, я остановил «Опель Блитц», выпрыгнул из кабины и заорал:

— Охрана! Выходи! Стройся!

Из кузова горохом посыпались солдаты. Один… два… три… четыре… пять… шесть… Привычка подчиняться вышестоящим, сработала безукоризненно. Фрицы быстро построились, встали навытяжку, держа «Шмайсеры» параллельно животу. Наверняка они заметили, что вместо шарфюрера откуда-то нарисовался целый эсэсовский полковник, но никак своего удивления не выказали. Молодцы. Это то, что мне и нужно. Беспрекословное подчинение и никаких вопросов!

— Фельдфебель! — обратился я к старшему по званию среди них. — Партизаны попытаются отбить конвоируемых врагов Великого Рейха! Слушайте мою команду! Развернуться цепью. Прочесать эти развалины. Выполнять!

Фельдфебель повторил мою команду и солдаты, повернув стволы автоматов в сторону предполагаемого врага, редкой цепью двинулись к развалинам. Ну теперь дело за мужиками. Надеюсь, много шума они не наделают. А я тем временем кинулся к грузовику. Откинув задний борт, я забрался внутрь и включил фонарик. Луч скользнул по лицам, лежащих на полу людей. Четверо. Двое мужчин и двое женщин. Кто же из них Марта? Обе показались мне знакомыми, но уточнять я пока не стал. Все потом. Сначала их надо вытащить.

— Товарищи! — сказал я. — Все кончилось. Вы освобождены подпольной группой.

И тут одновременно отозвались обе пленницы.

— Любимый! — по-немецки всхлипнула фройляйн Зунд.

— Саша! — простонала по-русски вторая.

Я не поверил своим ушам. Наташа⁈ Здесь⁈

— Мы скованы по рукам и ногам, товарищ, — сказал один из мужчин. — Ключи у фельдфебеля.

— Тогда потерпите еще немного, — попросил я, выпрыгнув из кузова.

Прислушался. Тихо. Двинул к развалинам. Впереди замаячил силуэт. Кузьма! Я кинулся к нему.

— Дело сделано, командир, — сказал он. — Я уложил троих. Рубин и Митяй сначала по одному, а потом вдвоем добили последнего. Все наши целы… Как там, в кузове?

— Там четверо. В кандалах. Ключи должны быть у фельдфебеля.

— Кажись, я их прихватил. Вместе с другими трофеями.

— Давай их сюда! И собирай бойцов. Надо увести освобожденных и спрятать их.

— У нас же целый грузовик… Подбросим, мужиков до ближайшей к партизанскому дозору точки… И вся недолга…

— В общем, ты прав, — пробормотал я. — Хотя там не только мужики…

Михалыч сунул мне ключи и я вернулся к автомобилю. Там у откинутого борта стояла Злата, а арестованные сидели на краю, свесив ноги. Сначала я освободил мужчин. Пожилого с лицом, иссеченным глубокими морщинами, и совсем пацана, лет восемнадцати. Потом снял кандалы с Наташи и только в последнюю очередь — с Марты. Она, само собой, кинулась меня обнимать, а вот моя русская возлюбленная постеснялась, но я спиной чувствовал ее возмущенный и опечаленный взгляд.

— Так, товарищи, — кое-как вырвавшись из объятий фройляйн Зунд, заговорил я. — Мы поможем вам переправиться в партизанский отряд. В городе вам оставаться нельзя. Так что вам придется снова залезть в кузов и держаться там за что придется, потому что ехать мы будем быстро. Это касается только мужчин. Женщины поедут в кабине.

— О чем ты, дорогой? — поинтересовалась Марта, похоже, понявшая из сказанного лишь слово «партизанский».

— Я хочу тебя переправить в лес, к партизанам, — сказал я.

— К этим бандитам? — удивилась она. — Они же меня расстреляют!

— Ты же была в гестапо. Теперь ты такой же враг нацизма, как и партизаны.

— А для этой девушки, которая назвала тебя по имени, а теперь готова наброситься на меня с кулаками, я тоже только враг нацизма?

Взгляды Наташи и Марты скрестились, как стальные клинки.

— Хорошо. Я спрячу тебя в городе, но пока тебе придется побыть с нами.

— Предоставь ее мне, — сказала вдруг Злата. — Сейчас сюда подъедут Дормидонт Палыч с Юханом. Мы спрячем твою знакомую у себя.

— Останешься с этой женщиной, — сказал я Марте. — Она тебя спрячет.

— Я буду ждать тебя, любимый! — откликнулась та и прильнула ко мне в отнюдь не дружеском поцелуе.

Подошли мои бойцы, увешанные немецкими автоматами и подсумками. Освобожденные узники, включая Наташу, тут же вооружились. Мужики полезли в кузов, а мы с моей боевой подругой полезли в кабину. Я завел движок и покатил в объезд развалин. Нужно было пробраться через окраины и выехать, по возможности, благополучно миновав немецкие посты. Ведь если трупы шарфюрера и его водилы уже обнаружены, то по всему городу поднята тревога. Может, не стоило их оставлять на дороге?

— Их либе дих, значит? — проговорила Наташа, которая до этого угрюмо молчала.

Я промолчал. Потому, что сказать мне было нечего, а оправдываться не хотелось.

— Ладно, прости… — проворчала она. — Не мое это дело. Сейчас война. Пока не победим, о личном лучше забыть.

— А как же бравый партизан Степан? — не удержался я.

— Убили его… — последовал ответ.

— Прости!

— Ты тут не причем… Война.

В следующую минуту нам стало не до разговоров. В лучах фар блеснула полосатая жердь шлагбаума. Это был пост полевой жандармерии. Один из жандармов поднял руку, требуя остановиться. Хрен тебе! Я вдавил в пол педаль газа. Фриц не успел отскочить в сторону и я снес его вместе с перекладиной. Наташа распахнула дверцу, высунулась и врезала по жандармам очередью из «Шмайсера». С каким результатом — не знаю. Мне было не до того. Благо, в кузове сообразили, что мы идем на прорыв и тоже открыли огонь.

Через несколько мгновений стрельба смолкла. Прорвались. Прыгая по ухабам, грузовик выкатил на шоссе. Теперь, даже если фрицы организуют погоню, им нас не догнать. Жаль, что нельзя будет вернуться в город на этих же колесах. Теперь-то данный конкретный «Опель Блитц» уж точно окажется в розыске. Придется его бросить и поджечь. А дальше пробираться пешодралом. Через несколько километров, я притормозил. Приехали. Выгрузились на пустую дорогу. Темнота посерела. Близился рассвет.

— Митька, — обратился я к пацану. — Проводи товарищей до ближайшего дозора, а потом возвращайся.

— Сделаю, командир!

— Михалыч, — сказал я Кузьме. — Отдай мужикам все трофеи. Они им в отряде пригодятся. А мы возвращаемся.

— На своих двоих?

— Нет. Все-таки маленько прокатимся. А потом это чудо германской промышленности в кювет…

— Знамо дело, — откликнулся старик.

— Наташа! — окликнул я девушку.

Кузьма деликатно отошел в сторонку. Наташа подошла ко мне. Потупила взгляд.

— Я не стану тебе врать, — сказал я ей. — Марта мне не безразлична. Так уж сложилось.

— Я все понимаю… Ты не думай… Я ведь когда сказала «о личном», имела в виду только себя.

И Наташа тут же отвернулась и отошла к остальным. А ко мне подошел пожилой. Протянул руку.

— Спасибо, что вытащили нас, товарищ! Я не спрашиваю — кто вы? Знаю, конспирация — это святое, но благодарю вас от имени всего нашего подпольного райкома.

— Не за что! — скромно откликнулся я.

Поручкавшись и с молчаливым юнцом, я махнул Рубину и Кузьме, дескать, лезьте в кабину, а сам задержался на минуту, проводив взглядом Наташу, которая с двумя подпольщиками, уходила вслед за Митькой в темную чащу. А потом снова сел за руль, развернув грузовик, погнал его к городу. Не доезжая до окраин около километра, я велел мужикам выгружаться, съехал в кювет, нашел под сиденьем ветошь, которую водила, небось, использовал для вытирания рук, свернул из нее жгут, сунул одним концом в бензобак и поджег с другого.

Затем присоединился к своим бойцам. Мы начали пробираться огородами, когда позади громыхнуло. Обернувшись, мы увидели клуб огня, всплывший над деревьями, что росли вдоль шоссе. Все. Нет больше у немцев грузовика. На окраине мы расстались. Я зашагал к дому князя Сухомлинского, а мужики — кто куда. Когда я открыл дверь своим ключом, выглянувшая из своей комнатушки простоволосая Глаша, охнула, видимо, разглядев в полумраке прихожей мундир штандартенфюрера, который по-прежнему был на мне.

— Тише, милая! — сказал я. — Вода у нас горячая есть?

— Теплая, — пролепетала она.

— Сделай мне ванную, Глашенька. И приведи эти шмотки в порядок, пожалуйста!

— Идите в ванную, Василий Порфирьевич, раздевайтесь.

Содрав хромовые сапоги, в носках я пошлепал в ванную. Едва успел раздеться, как следом проскользнула горничная. Уже избавившаяся почти от всей одежды. Без всякого стеснения, она принялась наполнять ванну водой, то и дело касаясь меня то голой рукой, то иными частями тела, прикрытыми лишь тонкой тканью ночнушки. Мог ли я остаться равнодушным к прикосновениям ее горячего нежного тела? Глафира тихонько, для порядку, пискнула и попыталась отпихнуть мои загребущие руки. Куда там!

* * *

Во второй половине следующего дня я отправился в дом Серебрякова. Мне надо было повидать фройляйн Зунд и обсудить с хозяином, что с его гостьей делать дальше. И не только с ней. Мне опять открыл Юхан. Кивнул. Пропустил в прихожую и оглядел улицу, прежде чем запереть дверь. Осторожничает. Ну и правильно. Я, конечно, прежде чем подойти к дому, проверял — нет ли за мною хвоста. Уж слишком гладко проходили последние по времени акции. Что-то тут нечисто. Хвоста не было, но это еще ничего не значило.

— Это ты шарфюрера завалил, Юхан? — спросил я, снимая пальто и шляпу.

— Я, — расплылся тот в угрюмой улыбке.

— Метко стреляешь. Только — не вовремя.

Чухонец только плечами пожал. Я прошел в гостиную и через минуту туда же вбежала Злата. Выдохнула радостно:

— Здравствуй, Саша!

— Привет! — откликнулся я. — Вижу, что вчера добрались благополучно.

— Да, Дормидонт Палыч и Юхан нас почти сразу, после вашего отъезда, подобрали.

— Как гостья?

— Отмыла ее вчера, отпоила и спать уложила. Да она и сейчас еще спит. Намаялась, небось, в застенках.

— Как у нее… — замялся я. — Синяков, ссадин нет?

— Есть немного. На теле. По лицу не били.

— Ладно. Подожду, пока проснется. Если не возражаешь.

— Что ты, Саша! Я только рада! Сейчас чаю принесу.

— Обожди с чаем. Сядь, поговорим.

Она присела рядышком на диван.

— Твой-то где?

— Делами занимается. Он же в местном отделении Союза освобождении России служит.

— А начальником у него Радиховский?

— Да.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, пока с тобой обсудим.

— Я слушаю тебя, Саша!

— Есть у меня группа подопечных от шести до двенадцати лет, — начал я. — Прячутся в подвале разбомбленного дома. Я их подкармливаю, но в подвале холодно, сыро. А вокруг полицаи шныряют. Если пронюхают, что там ребятишки прячутся, в лучшем случае сцапают и отправят в лагерь, а в худшем — забросают гранатами. Их надо бы вывезти из города. Думал, в отряд переправить, но у Слободского и без ребятишек хлопот хватает.

— Ох ты боженьки! — по-женски выдохнула Злата. — Из подвала их надо немедленно вытащить!.. К нам, в дом… А вот, что с ними дальше делать, ума не приложу…

— Ладно… Это уже второй вопрос, — проговорил я. — За предложение спасибо! Надеюсь, твой Дормидонт Палыч возражать не станет.

— Не станет…

Послышались шаги, Злата вскочила, кинулась к двери и вернулась с Мартой. Я тоже поднялся, с удивлением разглядывая фройляйн Зунд, одетую как простая русская баба. Темная юбка, блузка в мелкий синий цветочек, волосы гладко зачесаны и собраны в «бабушкин кукиш» на затылке. На ногах — черные ботинки с пуговичками. И все это явно — не из гардероба хозяйки. Габаритами они не сильно схожи. Увидев меня, фройляйн Зунд бросилась было обниматься, но вдруг смутилась и покосилась на Злату.

— А вот теперь можно и чайку, — сказал я.

Хозяйка кивнула и удалилась. И тогда я сам обнял и расцеловал ее гостью.

— Сашья, Сашья, — бормотала Марта, осыпая меня ответными поцелуями. — Они… меня били, требуя сказать, с кем я связана, но я ничего им не сказала…

— Я слышал, что в карантине не бьют, — проговорил я, — а только заставляют смотреть на пытки.

— Да. Там не били, но меня не сразу туда увезли… Сначала — в гестапо.

— В чем они тебя подозревают? — спросил я. — Они сказали?

— Нет. Только ротенфюрер Франке спрашивал, почему я, подданная Великой Германии, спуталась с врагом? А когда я отрицала свою связь с партизанами, он кивал своему подручному и тот бил меня резиновой палкой. Не сильно, потому что ротенфюрер Франке, со смехом, сказал, что в заведении Каписта не любят избитых дамочек.

— В карантине тебя содержали в одиночке?

— Да. И регулярно водили в кинематограф.

— В кинематограф?

— Да. Комната со стеклом. А за стеклом — пыточная. Туда приводят заключенных из лагеря и истязают их. Стекло толстое и не пропускает звуков. Это у них называется «немым кино»… Но иногда они делают его «звуковым», приоткрывают специальную отдушину. И так — по несколько часов подряд. Я думала, с ума сойду. Эти вопли до сих пор стоят у меня в ушах…

— Ничего, милая, — утешительно бормотал я. — Теперь все позади.

— Как немцы могут быть такими свиньями?..

— Могут. И не только немцы, к сожалению.

— А вот и чай! — сказала Злата, внося поднос с чайным сервизом и сластями.

Следом за мамой пришел Фимка и присоединился к чаепитию. Марта смотрела на мальчугана с умилением, а он на нее — с недоверием. Наверное, слышал, как она говорит по-немецки, а ни с чем хорошим для этого пацаненка этот язык не связан. И я его понимал. Мне самому было бы легче, если бы фройляйн Зунд говорила по-русски, но мечтать не вредно. В разгар чаепития вернулся хозяин. Заслышав его голос, Злата вскочила и побежала встречать. А ее сынишка вдруг принялся чертить ложечкой по скатерти, будто хотел что-то нарисовать.

— Я вижу, что пришел вовремя! — потирая ладони, проговорил Серебряков.

Он уселся за стол и супруга поставила перед ним чашку на блюдце и налила чаю из огромного пузатого чайника. Положила в розетку малинового варенья и подвинула корзинку с выпечкой. Дормидонт Палыч благодарно кивнул и глазами показал на малыша. Злату молча сняла сынишку со стула и унесла из гостиной. Хозяин пристально посмотрел на гостью и та тоже поняла сигнал, поднялась и последовала за хозяйкой. Мы остались с бывшим сотником пластунского полка тет-а-тет. Отхлебнув чайку, тот вдруг спросил:

— А вы уверены, что этой женщине можно доверять?

Глава 21

И он мотнул головой вслед вышедшей из комнаты Марте.

— Вы о фройляйн Зунд? — все же на всякий случай уточнил я.

— Именно о ней.

— Почему?

— В тысяча девятьсот тридцать девятом году довелось мне побывать в Берлине на одном светском приеме. Кстати, устроенного по случаю заключения договора о дружбе и сотрудничестве между Рейхом и Советами. Прием как раз происходил в советском посольстве. На нем был сам Риббентроп и еще множество высокопоставленных немцев. Видел я там и вашу красавицу, Василий Порфирьевич. И не в одиночестве.

— А с кем же?

— Ей оказывал знаки внимания сам Вальтер Фридрих Шелленберг — бригаденфюрер СС, начальник шестого управления РСХА.

— Это еще ничего не значит, — гулко сглотнув слюну, проговорил я.

— Это значит, что они как минимум знакомы.

Я промолчал, угрюмо уткнувшись в чашку с недопитым чаем. Потому, что сотник Серебряков был прав. Знакомство с главой внешней разведки Рейха вряд ли может пройти бесследно. Останься Марта в Германии, возможно, это не имело бы значения, но она объявилась здесь, в оккупированном Плескау, сначала в качестве секретаря покойного графа Сольмс-Лаубаха, а потом, после некоторого перерыва, как служащая «Организации Тодта», заодно став любовницей некого Красного Вервольфа.

В компании оного она провернула ряд операций, за которые полагается только одно наказание — смерть через повешение. Ну или, для экзотики — под ножом гильотины, как окончили свои дни отважные немцы-антифашисты из «Белой розы». Точнее окончат, потому что сейчас, весной 1942, они еще живы. Если Марта Зунд, или как ее там зовут на самом деле, агент немецкой разведки, то все это время меня ведут сотрудники VI управления. И это в лучшем случае. В худшем — меня используют втемную.

Одно непонятно — для каких надобностей? Что такого особого есть в моем активе? Спасение «Янтарной комнаты»? Фактическая ликвидация их сиятельства графа Эрнста-Отто фон Сольмс-Лаубаха? А до этого — кстати, при активном участии фройляйн Зунд — дискредитация и устранение доктора Рашера. Ну а после — уничтожение самого Вольфрама Зиверса, генерального секретаря Аненербе. А дальше, уже в нынешнем году, я начал вставлять палки в колеса проекту «Звездный огонь», походу пустив под откос эшелон с танками и доведя до самоубийства полковника Абвера Вальтера Киппа. И опять же — не без помощи Марты.

Паскудная вырисовывается картинка, герр Волкофф. Советский разведчик и подпольщик помогает СД в борьбе с Аненербе. Ослабляя одну фашистскую контору в пользу другой. Это только кажется, что для немецкой верхушки главный враг это советские большевики и американские евреи. Черта с два! Главными врагами любого ведомства всегда является ведомство другое. Служба безопасности Третьего Рейха в итоге схарчит Абвер, и не подавится, переключив на себя финансирование и прочие ништяки, прежде достававшиеся военной разведке. Ну так почему бы попутно не закусить Аненербе?

— Вижу, до вас доходит вся сложность создавшегося положения, — проницательно проговорил Дормидонт Палыч. — К сожалению, вчера я не разглядел нашу гостью. На улице было темно, а когда приехали домой, Злата Яновна сразу отвела ее в ванную, отмываться от гестаповского застенка. А теперь поздно. Дама, которую вы называете Мартой Зунд, хотя вряд ли это ее подлинное имя, знает, где мы живем, видела меня, мою жену, Юхана, вашу группу она, кстати, тоже видела. Впрочем, ваши люди это, извините, ваше дело. А вот люди мне близкие, включая и маленького Ефима, которого опять же, кстати, надо лечить, это дело мое…

— Ну судьбы Златы и Фимки мне тоже не безразличны, — напомнил я.

— Заметил, — кивнул Серебряков. — Поэтому понимаете, что нам нужно уходить. И как можно скорее. Жаль, не хватает средств.

— Пять килограммов золота хватит? — спросил я.

— Для переправы в Штаты, думаю, да, — не слишком удивился он. — А вот, что касается дальнейших расходов…

— Тогда десять!.. — сказал я. — С одним условием.

— Я слушаю.

— Нужно вывезти из Пскова двенадцать детей.

— Сколько⁈ — не поверил своим ушам сотник.

— Двенадцать душ.

— Да вы рехнулись, друг мой, — проговорил Дормидонт Палыч. — Мне придется нанимать какую-нибудь контрабандистскую шхуну, чтобы переправить нас четверых, включая Юхана, в Исландию или Гренландию, не знаю еще, а потом как-то добираться до Аляски… Как я, по вашему, смогу довезти до Штатов дюжину детишек?

— Вы меня неправильно поняли, — вздохнул я. — Не до Штатов, а только до Стокгольма, где передадите их в советское посольство.

— Это звучит несколько лучше, но все равно — безумие. Вывезти с оккупированной территории в общей сложности шестнадцать человек. Да — под каким соусом⁈

— Подумайте, Дормидонт Палыч.

— Ладно, я подумаю, — проворчал он. — Только уберите из моего дома эту нацистку. И сделайте так, чтобы она не притащила сюда в ближайшую неделю своих псов из СД.

— Не притащит, — пообещал я. — Даже если придется перерезать ей горло… И еще. Тут как-то на меня вышел Радиховский. В одиночку, с немецкой винтовкой, будто напугать хотел. Зачем я ему понадобился — не знаю. Он нес какую-то чушь… Он может мне быть чем-нибудь полезен?

— Вообще-то у этой сволочи есть полезные знакомства в Рейхе, — брезгливо отозвался Серебряков.— Через РОВС и НТС он связан с немецкими нацистами едва ли не со времен пивного путча. Немцы его используют для разного рода грязных делишек. Например, для организации так называемых «зверств большевиков»… В общем, если он вам зачем-то понадобится, можете попытаться наладить с ним контакт, а — нет, лучше избавить человечество от этого мерзавца.

— Хорошо. Я подумаю, — кивнул я. — Сегодня заберу от вас гостью и приведу ребятишек. Как только у вас появится план, как вывезти их в Стокгольм, я принесу вам обещанное золото.

Я поднялся и отправился искать фройляйн Зунд. Застал их с хозяйкой в детской. Они сидели — шерочка с машерочкой — и мирно беседовали. Злата уже неплохо балакала на немецком. Пришлось прервать их тет-а-тет. Поманив Марту пальцем, я вызвал ее в коридор. Она тут же кинулась меня лобызать, но теперь в ее бурной страсти мне чудилось притворство. Отбиваться я, конечно, не стал и даже потискал для порядка булки, с сожалением ощущая, что мое естество не столь принципиально в вопросе соития с врагом.

— Марта, дорогая, подожди, — задыхаясь — и отнюдь не фальшиво — пробормотал я. — Я должен вывести тебя из этого дома!

— Почему? — очень натурально удивилась она. — Разве эти милые люди не найдут нам небольшую комнатку?

— Ты вчера сбежала из гестапо и тебя, наверняка, разыскивает вся служба безопасности. Оставив тебя в своем доме, эти милые люди рискуют не только собой, но и своим сыном.

— Да, ты прав… — поникла она. — Я должна найти другое убежище.

Я смотрел на нее пристально, как смотрит человек, который желает проникнуть в тайну другого, и не мог понять — или она великая актриса или сотник обознался и на приеме в посольстве он видел совсем другую женщину? Как проверить? И тут меня осенила дерзкая идея. Если фройляйн не та, за кого себя выдает, она не пройдет задуманную мною проверку, а если — та… Что ж, я готов пожертвовать жизнью ради нее. Наташу я своим идиотским признанием все равно уже потерял. Осталось только завершить начатые дела.

— Злата! — окликнул я хозяйку дома. — Можно тебя на минуточку?

* * *

— Что это за место? — с удивлением спросила Марта, когда мы спустились в наш подземный штаб.

Это безрассудно, привести ее сюда, но другого выхода не было. Если фройляйн Зунд агент VI управления РСХА, я постараюсь, чтобы она никому не рассказала об этом месте, а если — своя, то и сама не расскажет. Кузьма был у своей зазнобы, Митька еще не вернулся из отряда, а Рубина я отправил оповестить Михалыча, чтобы вплоть до особого распоряжения носу сюда не совал. Злату я уже предупредил. А Митяя перехватит тот же лжегрек. В задуманную мною операцию никого из них я включать не собирался. Обойдусь своими силами.

— Это подземный схрон, милая, — ответил я. — Здесь тебе придется некоторое время пожить.

— Сидеть здесь, без всякого дела?

— Зачем же — без дела. Мы с тобой должны выполнить одно важное задание.

— Какое?

— Пока рано об этом говорить. Мне нужно провести кое-какие предварительные мероприятия. Ты поскучай здесь немного. Вон за той шторкой — рукомойник и, прости, отхожее место. В этом шкафчике — хлеб и консервы. Когда вернусь, я принесу еще продукты. Если хочешь, можешь поспать вот на этой лежанке. Условия спартанские, но такова жизнь разведчика и диверсанта. И умоляю, никуда не выходи! Это очень опасно.

— До твоего позволения, я никуда отсюда не выйду.

— Вот и хорошо! Осваивайся, а я побегу. Очень много дел!

Целуя ее, я едва сдержался, чтобы не повалить на лежанку и как следует… попрощаться. Может статься, что в последний раз. Ведь говоря об опасности, я имел в виду не СД. Не только СД. Посижу наверху, пока не вернется Рубин, и посмотрю, не вылезет ли фройляйн Зунд из нашей штабной норы вопреки моему прямому запрету? А если вылезет, пусть пеняет на себя. Любовь любовью, а ставить под удар жизни небезразличных мне людей из-за нацистской су*ки я не стану. Не знаю, правда, как я это потом переживу.

Выбравшись наверх, я занял пост облюбованный мужиками как раз для того, чтобы держать под контролем входы и выходы нашего штабного подземелья. Часики тикали, а из руины, что прикрывала его, никто не показывался. Ну будем надеяться, что Серебряков все-таки обознался. Через час я увидел возвращающегося цыгана. Он шел правильно. С оглядкой. И хвоста за ним не было. Покрутился еще немного и полез к моему укрытию. И тоже — не напрямки.

— Все в порядке, командир! — доложил он. — Кузьму я предупредил.

— Молодец! Оставайся за меня. Я пойду. Если наша гостья вылезет на свет божий, сам знаешь, что делать!

— Что, вот прям таки…

— Да! Это приказ.

— Кремень ты, командир, — проговорил Рубин. — Эх, никогда у меня не было немки…

— А вот за такие разговорчики, Евдоксий, я могу и по яйцам!

Лжегрек только фыркнул.

— Ладно, не расслабляйся! — проворчал я и отправился по своим делам, коих у меня действительно было невпроворот.

До центра города я добрался быстро. Здесь царила обычная суета времен оккупации. С видом максимальной преданности Великому Рейху важно шествовали полицаи. При всех прежних комендантах, они шлялись, нога за ногу, цеплялись к горожанам, а особенно — к молоденьким горожанкам, щупали корзинки торговок и не только — корзинки и лузгали семечки. Сейчас же являли собой образцовых полицейских из пропагандистских кинофальшивок Геббельса. Ничего, мрази, скоро вы у меня еще и забегаете!

Музей, конечно же, не работал, но я поинтересовался у сторожа, не ушли ли господа ученые? На что тот ответил, что они еще на работе. Тогда я попросил позвать господина Фролова. Наверное, это против правил конспирации, но смысла во всей этой конспирации ноль, если все мы на крючке у СД. Старик-сторож оказался лентяем и, пробурчав что-то вроде: «Буду я за всяким бегать…», пропустил меня в здание. Ну так-то лучше. Я услышал голоса в одном из залов и потопал туда.

Трое мужчин стояли возле витрины, что-то оживленно обсуждая. Когда я вошел, они умолкли и повернулись ко мне. Лаврик, британский шпион, выдающий себя за немецкого русиста Бюлова и незнакомец — сухощавый, высокий очкарик в белом лабораторном халате. Он смотрел на меня особенно пристально. Хотя понятно, что для всех троих мое внезапное появление в закрытом для посещения музее стало сюрпризом. Чекист и англичанин так и вовсе растерялись, но, наверняка, каждый по своей причине.

— Здравствуйте, господа! — проговорил я, приподнимая шляпу. — Извините, что помешал.

— А вы, собственно, к кому? — осведомился Бюлов.

— Я к господину Фролову.

— В таком случае, прошу вас в мой кабинет, — отворив узкую полукруглую дверцу в толстой стене, произнес тот.

Поклонившись двум остальным «господам», я нырнул в арочный проход. Юрий Иванович нырнул следом, запер дверцу, в которую, видать, когда-то шмыгали сенные девки купца Поганкина. Кабинет оказался маленький. Под низким сводчатым потолком уместился шкаф, набитый рукописями и фолиантами, обыкновенный канцелярский стол, жесткий стул и глубокое, обтянутое потрескавшейся кожей кресло. Освещался сей кабинет лампой под жестяным абажуром да двумя узкими, как бойницы стрельчатыми окнами под самым потолком.

— Что случилось? — спросил Карнаус.

— Что это за мужик?

— Об этом потом, — отмахнулся чекист. — Ведь не ради него ты пришел?

— Как знать… А в общем хочу поделиться свежими данными.

— Давай!

— Есть вероятность, что мы оказались в поле зрения СД.

— Нихренасе… И ты сообщаешь об этом таким будничным тоном⁈ Это же провал!

— Не спеши с выводами! Мы не под колпаком у папаши Мюллера. По крайней мере — пока. Если мои подозрения подтвердятся, то за нами приглядывает человек Шелленберга.

— Шелленберг — это же шестое управление! Зачем за нами присматривать разведке?

— Зачем — это другой вопрос. Собственно, тебя и нашего гостя с Туманного Альбиона это касается лишь вскользь, главный объект их внимания я.

— Тебе всегда была свойственна скромность, — проговорил Лаврик. — Давай ближе к делу. Кого именно ты подозреваешь?

— Марту Зунд.

— Основания?

— Серебряков утверждает, что в тридцать девятом видел ее в компании самого Шелленберга.

— Серебряков — это человек Радиховского. Бывший белогвардеец. Почему ты ему веришь?

— Он из антифашистской эмигрантской организации, которая ведет свою борьбу с фрицами.

— Допустим, — кивнул Карнаус. — С этим пусть люди Фитина разбираются. Мне и без того хлопот хватает… Англичанин этот на голову свалился. Да еще ты со своей арийской подружкой преподнес сюрприз…

— Ладно, не ворчи, — сказал я. — Со своей подружкой я сам разберусь. У меня к тебе другая просьба.

— Тебе мало того, что ты подставил под угрозу всю операцию, за которую я непосредственно отвечаю. Ты еще хочешь на меня что-то навесить?

— Твоя операция, моя операция… Мы одно дело делаем! И Родина у нас одна!

— Ладно, не надо мне читать прописные истины, — вздохнул Юрий Иванович. — Говори, что за просьба?

— Я придумал, как проверить Марту, но проверка эта может стоить мне жизни. Поэтому прошу тебя взять на себя ответственность за вызволение папки академика Вернадского и профессора Галанина…

— Галанина?.. — хмыкнул Лаврик. — Да вон он, в зале древностей с нашим другом Локвудом языками чешут.

— Черт! Что ж ты сразу не сказал⁈

— Не один ты любишь преподносить сюрпризы.

— Мне нужно с ним немедля поговорить!

— Понимаю. Сейчас я его приведу!

Карнаус поднялся, отворил дверцу и вышел. Я даже дыхание затаил, боясь спугнуть удачу. Я-то думал, к коллеге академика придется с боем прорываться, а он вот здесь, отделен от меня полутораметровой массивной кирпичной кладкой. Понятно, что взять за руку и вывести его из Поганкиных палат я не смогу. Тут рядышком, наверняка, сидят агенты охраны, да и за выходом присматривают, но сейчас не это самое главное. Куда важнее — информация. И, надеюсь, профессор оной со мною поделится? Скрипнула дверь, в кабинет вошел тот самый рослый очкарик.

— Здравствуйте, Мирон Саввич! — сказал ему я. — Вам привет от Анны Дмитриевны!

— Добрый день! — откликнулся он. — От какой Анны Дмитриевны?

— Княгини Шаховской.

Галанин остолбенел.

— Вы ее знаете?

— Да. И видел совсем недавно.

— Позвольте, так значит вы — из Москвы?

— Откуда я, сейчас значения не имеет, — проговорил я, указывая ему на кресло. — Могу сказать только, что знаю вашу супругу…

— Боже! — воскликнул профессор. — Вы видели Марью Серафимовну! Как она?

— Жива. Здорова. Очень скучает по вам… Мирон Саввич, я постараюсь сделать так, чтобы вы и ваша супруга покинули Псков как можно скорее…

— Покинуть Псков? — искренне удивился он. — Сейчас⁈ Когда я на пороге большого открытия⁈

Глава 22

У меня даже в сердце ёкнуло. Какое еще, нафиг, открытие⁈ Да такое, из-за которого товарищ профессор, видите ли, не могут свалить из оккупированного Пскова?

— О чем вы, Мирон Саввич? — спросил я.

— Я уверен в том, что на Северо-Западе России есть залежи руд радиоактивных металлов, но требуется проверить мою гипотезу.

— Ну так кончится война и проверите.— Время дорого, товарищ, не знаю как вас зовут!— Василий Порфирьевич, — подсказал я.

— Василий Порфирьевич, поймите, важно провести изыскания не позднее нынешнего лета.

— К чему такая спешка?

— А вам известно, что из открытой печати западных стран исчезли упоминания об исследования в области практического применения атомной энергии?

— Мне-то об этом известно, — проговорил я. — А вам откуда?

— Ну как же, немцы регулярно снабжают меня всеми научными журналами, даже советскими. И то, что результаты проводимых в Англии и США исследований по этой теме засекречены, означает, что англо-американцы активно работают над созданием атомного оружия.

— Ясно, — кивнул я. — Но вы должны понимать и то, что немцы подсовывают вам эти журнальчики не ради удовлетворения вашего научного любопытства. Нацистам тоже нужна атомная бомба. Да и они уже над нею работают, но у них ограниченный запас расщепляющихся элементов и тяжелой воды. Неужели вы думаете, что они позволят вам просто так ковыряться в земле на оккупированной ими территории, не потребовав конкретного результата?

— Нет, я не настолько наивен, но ведь от находки первых доказательств наличия в здешних недрах урана и других радиоактивных руд до промышленной их разработки могут пройти годы. Надеюсь, немцы столько на нашей земле не продержатся.

— Да, у них есть не более двух лет, — сказал я, имея в виду, освобождение Пскова в 1944 году, — но ведь вы знаете, как они действуют! Построят секретный институт, секретный рудник и все это руками наших военнопленных, которых будут содержать в скотских условиях. Вы хотите быть причастны к зверствам, которые будут творится в лагерях при этом институте?

Галанин снял очки и принялся протирать стеклышки носовым платком.

— Я об этом как-то не подумал, — пробормотал он. — Я полагал, что мне выделят несколько геологов и группу рабочих для прокладки шурфов.

— Вы в руках Аненербе, Мирон Саввич! Эта организация соперничает с другими структурами Рейха за финансирование и влияние. У нее нет времени на церемонии. А это означает, что для проведения ваших исследований, профессор, вам дадут не кучку рабочих и пару геологов, а целую армию рабов! Ваша совесть этого не выдержит, и вы совершите какую-нибудь глупость, которая будет стоить вам жизни, а нашей, советской науке, потери замечательного ученого… Кстати, вашу жену фашисты тоже не пощадят.

— Что же делать, Василий Порфирьевич?

— Нужно изъять все, имеющиеся у ваших нынешних работодателей, материалы по радиоактивным рудам и сделать так, чтобы они в итоге поперлись по дорожке, которая заведет их в тупик.

— И как это спасет мою жену, а также мою научную и человеческую репутацию?

— Репутацию вашу спасет тот факт, что оказавшись во вражеских застенках, вы, советский ученый Галанин, ввели врага в заблуждение, пустив его по ложному пути. А что касается судьбы вашей супруги и вашей собственной, то это моя забота.

— Материалы можно уничтожить, — проговорил профессор, пожимая плечами. — Все они хранятся в одном сейфе и… в моей голове. А что касается того, чтобы завести Аненербе в тупик… Есть у меня одна идея.

— Вот, вы уже мыслите не как рассеянный ученый а-ля Паганель, а как настоящий разведчик, — одобрительно кивнул я. — Так в чем же заключается ваша идея?

— Видите ли, недавно мне дали для проведения химического анализа слиток золота. Я ведь все-таки геохимик…

— Слиток? — переспросил я. — А на нем была какая-нибудь маркировка?

— Да. Цифры. Семь ноль, три ноль.

Тот самый, который я дал Доминике. Неужто ее взяли при попытке перейти границу или даже раньше? А может, она с кем-то им расплатилась и новый владелец угодил в гестапо? Ладно, в любом случае, теперь сожалеть поздно.

— И что же показал анализ?

— То, что это не совсем золото!

— Вот как? А что же?

— Боюсь ошибиться, но это то, что древние называли орихалком, чрезвычайно ценившимся в античные времена. Есть мнение, что орихалк — это сплав меди и цинка, но…

— Для сплава меди и цинка он несколько тяжеловат?

— Я так и понял, что вы держали в руках тот слиток, — откликнулся Галанин. — Вы верно подметили проблему. Потому что, кроме золота, слиток содержит семьдесят процентов иридия.

— Если я не ошибаюсь, такой слиток еще дороже золотого?

— Я не знаю, какова его коммерческая стоимость, но вы правы — это весьма дорогой металл.

— Хорошо, но как это связано с нашей проблемой?

— Я сделаю заключение, что иридий, из которого на семьдесят процентов состоит слиток — местного происхождения, и что он сопутствует залежам руд радиоактивных металлов. В общем, я найду, как это обосновать. В конце концов, они мне сами показали письмо, якобы адресованное мне Владимиром Ивановичем. До сего момента я запирался, что знаю что-либо о радиоактивных рудах в здешних краях, но после получения сего послания, сделал вид, что раскаиваюсь в своем упорстве. Я ведь узнал почерк княгини Шаховской, хотя она и старалась выдать данный автограф за руку академика Вернадского… Вот на основании этого письма я и разовью свою фантастическую концепцию.

— Замечательно, только делайте это быстро.

Я поднялся. Галанин — тоже. Посмотрел на меня сверху вниз, проговорил, смущаясь, как школьник:

— Если увидите Марью Серафимовну, передайте, что я очень ее люблю.

— Обязательно! — сказал я. — И еще — то, что вы скоро увидитесь.

Он кивнул. Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел. Показал глазами Карнаусу, дескать, дальше действуй сам, поклонился Локвуду и покинул музей. Мне еще предстояло нанести визит, и гораздо менее приятный. Я знал, где живет Радиховский, но до сих пор не было повода заглянуть к нему на огонек. Дормидонт Палыч прав, лучше всего эту гниду ликвидировать, но для начала нужно поиметь с нее пользу. А тем более теперь, когда предстоит проверка Марты на вшивость. Вот пусть Михал Иваныч и расстарается напоследок. А уж потом — отправляется на Божий Суд, который не доступен звону злата.

Судя по домику, Радиховский жил скромно. По крайней мере — по сравнению со своим подчиненным Серебряковым. Обыкновенная изба в три оконца по фасаду. Двор, правда, был огорожен высоким глухим забором, с пудовыми, крепко запертыми воротами. В калитку было врезано смотровое окошко, задвинутое изнутри фанеркой. Ни дать ни взять — кормушка в тюремной камере. Я постучал в окошечко. Фанерка сдвинулась и показалось рыло, которое мне захотелось взять за ноздри, как в одной французской комедии, но я сдержался.

— Чего надо?

— Я к Михаилу Ивановичу!

— Кто таков?

— Горчаков Василий Порфирьевич!

— Ладно. Жди.

Рыло исчезло. Фанерка вернулась на место. Я стал ждать. Через несколько минут изнутри лязгнул засов, и калитка распахнулась. Я вошел и очутился во дворе, мощеном диким камнем. В глубине виднелось какое-то приземистое сооружение, то ли сарай, то ли гараж. Дверь, ведущая в дом, была приоткрыта, и из нее выглядывало еще одно рыло. Радиховский постарался максимально обезопасить свою никчемную жизнь. Понятно, что это ему не поможет, но не сегодня.

Я поднялся на крылечко и вошел в дом, очутившись в ярко освещенных сенях, а затем — в прихожей. Там меня встретила горничная.

— Бон суар, месье! — пропела она, приседая в книксене и помогая снять пальто, а также принимая шляпу.

Ножки ее, выглядывающие из-под подола нескромно короткого платья, были в высшей степени лакомыми. А груди так и распирали ткань в положенном месте. Стало понятно, что Михал Иваныч отнюдь не аскет. Да и дом изнутри оказался явно больше, чем казалось снаружи. Похоже, избу расширили за счет пристроек. Кокетливо сверкая ямочками под коленками, горничная проводила меня в комнату, которую можно было назвать «курительной». Во всяком случае, бывший революционер-савинковец курил здесь трубку, в стеганном бухарском халате сидя в уютном кресле, правда, не у камина, а у голландки, в которой уютно трещали дрова.

— А-а, Василий Порфирьевич! — воскликнул Радиховский, словно мое появление стало для него сюрпризом. — Чем обязан?

— Добрый вечер, Михаил Иванович! — поздоровался я, без приглашения опускаясь в кресло напротив.

Вошла горничная и опустила на столик подносик с бутылкой «смирновки», двумя хрустальными рюмочками и блюдом с бутербродиками с черной икрой. Наполнив рюмки, причем наклонившись таким образом, чтобы я мог созерцать то место, где ноги переходят в иные более соблазнительные округлости, девица выпрямилась и ускакала. Радиховский проводил ее плотоядным взглядом. Потом поднял рюмочку и качнул ею, предлагая выпить. Я не стал отказываться. Закусив икоркой, хозяин дома, наконец, спросил:

— Что привело вас ко мне?

— Я обдумал ваше предложение, господин Радиховский, и решил его принять.

— Умное решение. Что же вас подвигло на его принятие?

— Давно не проводил громких акций. Обо мне стали забывать.

— Браво! Если бы вы стали говорить о долге перед Родиной, я бы вам не поверил. Вы ведь не тот, за кого себя выдаете, Василий Порфирьевич!

— А за кого я себя выдаю?

— За советского патриота.

— А на самом деле — кто я?

— Не знаю… Хищник. Волк-одиночка… Я тщательно все проверил… Вы пришли ниоткуда, а с большевистским подпольем и партизанами связаны лишь постольку поскольку. Скажем так — по ситуации. Так что почему бы вам не послужить и нашему делу?

— Согласен. Только теперь мне нужна действительно крупная добыча!

— Насколько — крупная? Крупнее, чем Вольфрам Зиверс, генеральный секретарь Аненербе?

— Вы даже это знаете?

— Разумеется. И раздобыл эти данные, кстати, ваш хороший знакомый Серебряков.

— Зиверса я ликвидировал случайно, он мог меня выдать, — отмахнулся я. — И потом, для здешнего населения он не фигура. Нужно ликвидировать того, кто действительно наводит ужас.

— Кандидатура Энгельмайера — начальника полиции и СД — вас устроит?

— Вполне. А — вас?

— Безусловно. Только это должна быть действительно эффектная расправа, а не банальная поножовщина в подворотне.

— Вы читаете мои мысли, Михаил Иванович.

Он самовлюбленно усмехнулся.

— Вам повезло, Василий Порфирьевич, — сказал Радиховский. — У вас будет не только жирная добыча, но и превосходный алтарь для ее заклания.

— О чем вы?

— Завтра наш новый комендант устраивает загонную охоту. Приглашена вся верхушка. И ваш покорный слуга — тоже. Могу и вам устроить приглашение.

— Если возможно — на две персоны.

— Вы будете с дамой?

— Разумеется. На рауты и охоту я предпочитаю появляться с дамой.

— Благородно! Это лишь подтверждает мое предположение, что вы не советский человек. Светскость и советскость — не совместимы… — Он хохотнул собственной шутке. — На какие имена нужно будет достать приглашения?

— На имя штандартенфюрера Отто фон Штирлица и его супруги фрау Габриэллы фон Штирлиц.

— Ого! Целый полковник, да еще барон! Не слишком ли?

— Иначе мне не приблизиться к Энгельмайеру.

— Хорошо! Утром приглашения будут у вас. Охота начинается в полдень. Сбор участников возле комендатуры.

— Мне еще нужен автомобиль, — сказал я. — И ни какой-нибудь кюбель и даже — не «Опель Кадет», а классом повыше.

— Однако у вас и запросы, дружище! — с уважением произнес глава местного отделения «Союза освобождения России». — Ладно! Берите мой «Опель Адмирал», все равно зря стоит. Я на нем предпочитаю не мотаться по здешним партизанским дебрям. Берегу до лучших времен. Да и вас прошу обращаться с ним бережно.

— Не беспокойтесь, Михаил Иванович. Автомобиль я беру сейчас.

— Да, воистину, оказался в когтях Красного Вервольфа, пощады не жди, — пробурчал Радиховский. — Ладно… Варахасий!

Явился громила, который стерег своего хозяина в сенях.

— Подготовь «Опель» к поездке, — приказал тот. — Заправь. Проверь уровень масла и все такое… Ключи передашь вот этому господину.

Варахасий облил меня взглядом, полным брезгливого недоумения, кивнул и вышел.

— Видите, на что я иду ради вас! — вздохнул Радиховский. — Только уж и вы уважьте! Смерть фашистского палача русского народа должна быть обставлена по законам жанра. Чтобы кровь стыла в жилах при одном упоминании о ней. Ну уж, а мы постараемся, чтобы слухи о том, что есть русские, готовые постоять за народ, против немцев и большевиков, разошлись по округе и шире — по всей России.

Он еще что-то болтал, излагая программу восстановления в России истинного порядка без большевиков, но я его не слушал. Главное я от него получил, остальное меня не интересовало. Завтра я буду знать, кто Марта на самом деле? Человек ли она Шелленберга или просто — человек, которому можно верить, и с которым стоит связать жизнь, сколько бы ее ни осталось… Энгельмайер… Энгельмайер, конечно, фигура на местной шахматной доске, но на уровне Берлина — пешка.

Если фройляйн Зунд фактически помогла мне убрать Сольмс-Лаубаха, то значит у нее есть карт-бланш на подобные ликвидации, если они ведут к достижению основной цели. Так что выберем дичь покрупнее. Времени на согласование с руководством я Марте не оставлю. И ей придется либо действовать на свой страх и риск, либо постараться меня остановить. Вернулся Варахасий. Доложил, что машина готова. Я попрощался с хозяином и вышел в прихожую. Надел пальто, взял шляпу, спустился во двор. Телохранитель Радиховского сунул мне ключи.Во дворе действительно стоял «Опель Адмирал», точно такой же, на каком Штирлиц отвез пастора Шлага в Альпы. По иронии судьбы сейчас на этой машинке другой Штирлиц будет катать отнюдь не католического попа.

«Опель» завелся легко. Тем временем оба телохранителя открыли ворота. Я выехал за пределы двора и помчался к развалинам дома, под которыми ютились беспризорники. Встречные патрули вытягивались по стойке смирно, завидев генеральский автомобиль. На этом и строился мой расчет.

У развалин я остановился. Вышел из салона. Осмотрелся. Темно и пусто. Побрел ко входу в подвал, но — к другому. Именно через него проник Жэка Питерский в ночь нашего знакомства. Он же мне и показал этот проход, который предназначался для экстренной эвакуации всего населения подвала в случае серьезного шухера. По битому кирпичу и осколкам шифера, усыпавшим землю после того, как дом рухнул, я старался ступать тихо. И правильно сделал. Потому что обойдя груду стропил, китовыми ребрами торчащих на пути, наткнулся на трех полицаев, топчущихся у секретного входа.

— Ну чё, — шепотом спрашивал один из них, — сразу гранату закинем или сперва пощупаем, чё у них там?

По-русски, между прочим, спрашивал, гнида! Видать, эстонцев с чухонцами моими и партизанскими стараниями стало не хватать. Начали набирать из псковитян. Хотя, таких уродов и раньше хватало.

— Чьо там щупать? — откликнулся его напарник, походу — эстонец. — Мокрощелки отни…

— Турак! — передразнил его русский. — Девки в двенадцать годков самый смак! У чурок такие уже малят рожают!

В этот момент третий полицай, молча нырнул в щель, но захрипев, вывалился наружу. В глотке у него торчал немецкий штык-нож.

— Ах вы, с*уки! — выругался русский и рванул с плеча карабин.

Пальнуть он не успел. Из темноты подвала раздался выстрел. Полицай выронил ружбайку и схватился за грудь. А эстонца заколол я.

— Женька! — выкрикнул я. — Не стреляй! Свои!

На всякий случай, я заслонился все еще дергающимся трупом полицая. Через пару минут из щели показалась вихрастая голова юного диверсанта. Он чуть было опять не шмальнул из своего «вальтера», когда я отшвырнул мертвяка, но увидев знакомый силуэт в полумраке ночи, опустил ствол. Мотнул головой, приглашая меня в подвал. Я быстро нырнул за ним в кромешную тьму. Понятно, заслышав полицаев, которые, наверняка, топали, как слоны, ребятня погасила свет.

— Не бойтесь! — сказал предводитель шайки малолетних. — Это свои!

— Уходить надо отсюда, дружочки мои! — обратился я невидимым пацанам и девчонкам.

— Мы не можем, — подал голос Васятка. — Нюрка…

— Что⁈ — выкрикнул я.

Глава 23

Папочка, ты плишел? — слабым голоском отозвалась девчушка.

У меня отлегло от сердца. Жива!

— Я здесь, доченька! — отозвался я. — Да зажгите вы уже свет!

Чиркнула спичка. Трепещущий огонек поморгал и вытянулся в пламенную нитку — кто-то из ребятни подпалил фитилек коптилки. Я кинулся к Нюрке, закутанной в мое пальто. Сразу понял, что дело плохо. Лоб у малышки был сухой и горячий, как утюг, а губы потрескались от жара.

— Что с ней?

— Не знаю, — откликнулся Жэка. — Температура и озноб. Тиф, наверное.

Я сгреб крохотное тельцо девчушки, завернутое в большое пальто.

— Так! Бросайте все и на улицу! — скомандовал я. — Там стоит машина, садитесь в нее. Никаких больше подвалов.

Ватага бросилась к выходу. Я обратился к ее вожаку:

— Женька, возьми Нюрку и отнеси ее в машину. Я скоро!

Он взял у меня горячий даже сквозь плотную ткань пальто сверток и двинул за остальными. А я вернулся к щели, затащил сквозь нее трупы полицаев в подвал, предварительно сняв с пояса эстонца две немецких гранаты на длинной ручке. По очереди сняв с нижней части рукояток колпачки и дернув за шнур, зашвырнул гранаты в подвал. Один за другим раздались два глухих взрыва и из щели выбросило клуб вонючего дыма вместе с ошметками какого-то хлама. Все, пусть теперь ищут «верных, храбрых, послушных стражей нового порядка».

Бегом бросился к «Опель Адмиралу», заднее сиденье которого было забито до отказа. На переднем пассажирском сидел Жэка с Нюркой на коленях. Троим места не хватило. Я открыл багажник, показал пальцем — лезьте. Пацаны забрались в багажник, я вернулся за руль и мы поехали. Ребятня вела себя тихо, понимая, что ночью в комендантский час не стоит привлекать внимание патрулей. Так что добрались мы вполне благополучно. В доме сотника Серебрякова нас, оказывается, ждали. Видать, Злата предупредила своего благоверного. Была натоплена печь и нагрета вода. Нюрку сразу перенесли в детскую.

— Бедняжка, — вздохнула хозяйка, глядя на исхудавшую девчушку, которая то ли уснула, то ли впала в забытье. — Я ее сейчас раздену, оботру спиртом, но нужен доктор. Он живет через два дома от нас. Как выйдешь — направо.

— Сейчас приведу, — сказал я. — А завтра с утра привезу продукты на всю ораву. Лекарства.

— Еще одежда нужна. Видишь, какие они все оборванные.

— Понял. Подумаю.

— Дормидонт Палыч говорит, что на складах Центросоюза может оказаться детская одежда и обувь.

— Хорошо. Спрошу у него!

И я вышел из детской. В доме Серебрякова стоял гвалт, как на детском утреннике. Ребятня стояла в очереди в ванную, откуда доносился плеск и радостное уханье. Соскучились, видать, беспризорники по теплой воде и мылу. Я выскочил из дому, повернул направо, миновал два дома и решительно постучал в окошко третьего. Вскоре в нем затеплился огонек. Приотворилась форточка и сердитый бабий голос осведомился: «Кто там?». Я сказал, что мне нужен доктор. «Пройдите во двор!» — последовал ответ.

Во дворе меня встретила та самая баба в ночнушке и пуховой шали, накинутой на плечи. Проводила меня в дом и велела ждать на кухне. Вскоре появился мужчина в брюках и нательной рубашке, босой.

— Кто заболел? — спросил он, присаживаясь на лавку и натягивая носки.

— Девочка лет шести— семи.

— Что с ней?

— Сильный жар.

— Далеко?

— Нет, через два дома от вас.

Он кивнул. Надел ботинки, зашнуровал их. Баба принесла ему пиджак и докторский саквояж. Одевшись, доктор жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в дом Серебрякова. Увидел толпу ребятишек, врач покачал головой, но ничего не сказал. Я проводил его до детской, а сам разыскал Дормидонта Палыча. Сотник явно был не восторге от нашествия беспризорных. Сидел за столом и угрюмо посасывал водочку. Утешать его я не собирался. Все равно, раз уж намылился в Штаты, пусть хоть что-нибудь сделает для Отечества. Впрочем, хорошая новость для него у меня тоже была.

— Хочу вас обрадовать, Дормидонт Палыч, — сказал я.

— Уже! — пробурчал он. — Всю жизнь мечтал стать содержателем детского приюта.

— Золото, которое я привезу вам, не просто золото.

— А что же еще?

— Это сплав золота и иридия, металла более дорогого, чем золото.

— Что ж, и на этом спасибо.

— Злата Яновна говорила, что на складе Центросоюза может оставаться детская одежда и обувь, — сказал я.

— Может, если не растащили, — проговорил сотник. — Немцы туда свозили одежду, отнятую у заключенных местных концлагерей, чтобы потом все скопом отправить в Германию.

— Есть ли какая-нибудь возможность достать ее для ваших гостей?

— Придется достать, — вздохнул он. — Это будет стоить лишних полкилограмма вашего золота с иридием.

— Я вам двадцать килограмм дам! Хватит на все расходы.

— По рукам!

И я отправился в детскую. Врач озабоченно рассматривал градусник.

— Ну что скажете, доктор? — спросил его я.

— Температура очень высокая. Тридцать восемь градусов, — сказал он, — но к счастью, это не тиф. За больной нужен уход. Надеюсь, у вас найдется, сударыня, малиновое варенье?..

— Да, доктор.

— Вот поите ее горячим чаем с малиной. Кое-какие порошки я вам оставлю. Контакты с другими детьми на всякий случай лучше прекратить.

— Хорошо, доктор, — откликнулась Злата, — я сделаю, все что нужно. Как долго еще продлится болезнь девочки?

— Хрипов в ее легких не слышно, так что сегодня— завтра ждем кризиса. Утром я к вам еще загляну.

— Будем ждать, доктор!

— Я провожу! — сказал я и последовал за врачом.

В прихожей я сунул ему сто марок. Очередь в ванную уже рассосалась. Голоса подростков слышались из столовой, оттуда же доносился звон ложек и хлюпанье. Домработница Серебрякова, похоже, кормила всю ораву супом. Ну слава Богу! Я перекрестился и покинул дом. Теперь я мог с чистой совестью сосредоточиться на предстоящей операции. Сев за руль, я подумал, что после войны обязательно найду Нюрку и ее братишку. И если отец их не вернется с фронта, их отцом стану я. Если сам, конечно, выживу. А после завтрашнего это будет затруднительно.

Я оставил машину так, чтобы можно было максимально быстро добраться до нее от нашего подземелья. Ночью в этом уголке города патрули предпочитали не появляться, а вот шпана всякая могла шляться. Кто ее знает. Вдруг решит проявить патриотизм и покоцает немецкий автомобиль, рядом с которым не окажется самих немцев. Соблюдая осторожность, подобрался к нашему наблюдательному посту, где должен был дежурить кто-то из мужиков. Так и есть. Всего лишь на мгновение на фоне чуть более светлого неба мелькнула головенка Митяя, но я успел ее засечь.

— Тихо! — сказал я вполголоса. — Это я, дядя Саша!

— Привет, командир! — откликнулся он.

— Как тут?

— Все спокойно. Грузовики, правда, проехали, но далеко.

— Как сходил в отряд?

— Довел наших нормально, — сказал он. — Бойцы обрадовались, конечно. Особенно Наташе. Только особист что-то рожу кривит. Наверняка начнет таскать подпольщиков на допросы. Дескать, как это они из гестапо ушли…

— Хоть что-то в этом мире остается неизменным! — хмыкнул я. — А как наша гостья?

— Сидит тихо, как мышь. Рубин даже проверил запасной выход, не шастал ли там кто?

— И как?

— Все чисто! Он, на всякий пожарный, растяжку поставил. Так что если кто сунется, я сразу услышу.

— Ладно, продолжай нести службу, а я — туда! И учти, что почти сразу же — назад, причем — с нашей гостьей.

— Понял, командир!

Потрепав его по плечу, я начал спускаться ко входу в подземелье. Меня, конечно, радовало то, что фройляйн Зунд сидит тихо как мышка, но само по себе это ничего не значит. Если она агент Шелленберга, то уж точно должна понимать, когда можно рыпаться, а когда лучше оставаться пай-девочкой. Так что завтрашняя проверка не теряет свою актуальность. Я миновал захламленный двор, проник в руины дома. И только тогда зажег фонарик, дабы не спотыкаться впотьмах.

Когда я оказался в нашем штабе, Марта спала. Будить ее было жалко, но уж пусть лучше проведет остаток ночи в нормальной постели. Да еще — со мною. К тому же жратвы я не привез. А судя по пустым банкам на столе, фройляйн Зунд все-таки не морила себя голодом. Я присел с нею рядом на лежак. Она тут же проснулась, села на нехитрой своей постели, потянулась ко мне, обняла и прильнула жарким поцелуем. На который я не мог не ответить. В общем — к суровой реальности мы вернулись нескоро.

— Марта, — сказал я, наблюдая как она деловито натягивает чулки, пристегивая их к поясу, — завтра мы приглашены на охоту.

— Вот как? — удивилась она. — Как мило… Постой, какая еще охота⁈ Меня же разыскивает гестапо!

— Ну так мы и не развлекаться едем.

— Понимаю. Что ты задумал, Сашья?

Я посмотрел ей в глаза. Благо она уже закончила крепить чулки на поясе, выпрямилась и расправила юбку. Теперь я обрел способность соображать и судить здраво. Мне нужно было видеть ее первую реакцию, покуда она не успела притвориться. Фройляйн Зунд стояла, опустив руки вдоль умопомрачительных бедер, словно примерная школьница, которая ждет, что скажет господин учитель. Хорош, господин учитель, вон как только что наяривал ученицу! Впору кино для взрослых снимать.

— Я хочу убить, — заговорил я, не спуская с нее глаз, — штандартенфюрера Германа фон Штернхоффера.

Слабый огонек коптилки, отражающийся в ее зрачках, качнулся, словно поглаженный сквозняком. Или это Марта мигнула? Психолог хренов, ничего не заметил. С женщинами всегда так. Никогда не угадаешь, что они думают на самом деле. Как ни старайся. Она присела ко мне на тахту, где я полулежал, все еще расхристанный, и несколько минут сидела молча. Если фройляйн Зунд и ошарашило сказанное мною, то у нее было полно времени взять себя в руки. Наконец, она проговорила:

— Конечно, Сашья, если ты считаешь нужным… Правда, это очень опасно. Все-таки комендант города…

— Садист и палач. Его даже немцы боятся и ненавидят. За малейшую провинность шлет на фронт или отдает в дисциплинарный батальон. А уж сколько по его приказу было замучено моих соотечественников — не счесть.

— Я готова, любимый! — откликнулась Марта. — Мне только нужно привести себя в порядок и переодеться.

— Тогда поехали!

* * *

Утром, покуда любовница прихорашивалась и подбирала гардероб в доме князя, я снова наведался в магазин потомственного купчины Ферапонта Силыча Расторгуева. Увидев меня, тот и не пикнул, а начал набивать ящики снедью по моему немалом списку и сам помог мне погрузить их в багажник «Опель Адмирала». Когда увидел, что я лезу в карман то ли за бумажником, то ли за пистолетом, замахал пухлыми ладошками, искательно улыбаясь, кланяясь и заглядывая мне в глаза.

Только отъехав от его поганой лавчонки, я сообразил, что Силыч, видать, решил, что я затариваюсь для предстоящей охоты. Ну да! Ведь на мне-то нонче мундир штандартенфюрера! Ладно! Пусть себе думает, что хочет. Главное, что Злате будет чем накормить всю ораву беспризорников. Надо еще заскочить в аптеку. За лекарствами. Как там Нюрка? Жар уже спал? Увижу ли я ее еще? Надо пережить сегодняшний день, чтобы проводить Злату с ребятней в дальнюю дорогу.

Аптекаря я запугивать не стал. В отличие от хапуги Расторгуева, старичок-провизор был честным человеком. Я слыхал, что порой он отпускает лекарства и вовсе бесплатно, если видит, что с покупателя взять нечего. Поэтому, набрав у него всевозможных порошков и пилюль, в расчете на детские хвори и предварительно посоветовавшись с самим аптекарем, я заплатил за них больше, чем тот запросил. Как ни отмахивался старик, я был непреклонен. Расстались мы довольные друг другом.

Юхан и домработница помогли мне перетащить ящики в дом. В прихожей я столкнулся с хозяйкой.

— Ну, как она? — спросил я, не называя имени, но Злата поняла.

— К утру выступила испарина, — сказала она. — Доктор уже приходил. Измерял температуру. Тридцать шесть и шесть. С удовольствием позавтракала. Попила чаю с малиной. Теперь спит.

— Как гора с плеч! Спасибо тебе, Златочка.

— Да не за что! Ты уже убегаешь?

— Да. Дела. Когда вы уезжаете?

— Дормидонт Палыч с утра хлопочет. В городе есть миссия «Красного Креста», там у него хорошие знакомые. Послезавтра в Швецию возвращаются некоторые сотрудники, вот он и хочет, чтобы мы поехали вместе с ними.

— Будет возможность, я еще загляну к вам.

— Да, не хотелось бы уехать, не попрощавшись.

Я прижал ее к себе и поцеловал и сразу же повернулся к выходу. По пути к машине, я подозвал Юхана.

— Пойдем, еще поможешь!

Тот подошел вслед за мною к автомобилю. Я снова открыл багажник и сдернул рогожку, прикрывавшую пару ящиков. Разумеется, это были другие ящики. В них я переложил слитки из сидора Кузьмы Михайловича, когда заехал к нему на рассвете. Без малого двадцать кило иридиево-золотого сплава. Я кивнул и чухонец подхватил один. Охнул. Не ожидал, видать, что тот окажется тяжелым. Думал, наверное, что там какие-нибудь консервы. Я взял второй и когда мы вошли в дом, я сказал Юхану:

— Нужно положить в такое место, чтобы трудно было найти и легко взять.

Я думал финн станет переспрашивать, но он пробурчал:

— Я тепя понял. Оставь, я переложу.

Опустив свою ношу, я сказал:

— Ну, бывай!

— Пывай! — откликнулся тот.

Через несколько минут я уже подъехал к дому Сухомлинского. Фройляйн Зунд вышла одетая строго, но эффектно. Лицо ее закрывала вуаль. Что ж, если Марту и впрямь разыскивает гестапо, вуаль палачей с толку не собьет. Главное, чтобы не обыскали машину. Не зря я провозился с нею, перед тем, как отправиться за слитками. Теперь в автомобиле Радиховского был один занятный тайничок, содержимое которого ох как не понравится службе безопасности.

Моя спутница заняла место на заднем сиденье. И вскоре я уже подруливал к месту сбора. Площадь перед комендатурой была окружена солдатами из ваффен СС. У прибывающих проверяли только приглашения. Ну да, не имеющие их и сунуться сюда не рискнули бы. Я тоже протянул шарфюреру, который командовал взводом охраны, наши «желтые билеты». Это неприличное сравнение с документами дореволюционных проституток напрашивалось само собой. Приглашения устроили проверяющего.

На крылечке комендатуры показался сам комендант в охотничьем костюме, в тирольской шляпе с пером, с ягдташем и длинноствольным штуцером. Он помахал присутствующим рукой и сел в кюбельваген. На площади началось движение. Оцепление сняли. Эсэсовцы уселись на мотоциклы с колясками и первая их тройка возглавила колонну. За ними выехала пара «Опель Капитанов», надо полагать — с личной охраной «главного охотника», потом кюбель с ним же, а следом — остальные охотники, включая нас.

Откровенно говоря, я плохо представлял на какую дичь собирался охотится герр фон Штернхоффер. И что это за охотники на легковушках? Однако это меня волновало меньше всего. Главное, занять позицию стрельбы таким образом, чтобы не упустить свою дичь. Пока все шло как по маслу. Колонна покинула площадь, потом выехала за пределы города. Рев моторов распугал зверье на десятки квадратных километров вокруг. Несколько встревожило меня, что двигалась вся эта свора в направлении Подберезья.

Случайно ли комендант устраивает загонную охоту в районе строящегося секретного объекта? Хрен его знает, этого урода. Может, он тоже решил подгадить Аненербе! А если это так, не окажу ли я этой фрицовской конторе добрую услугу, устранив одного из ее врагов? Впрочем, проекту «Звездный огонь» все равно придет крандец, если профессор Галанин сумеет уничтожить всю документацию. Должен суметь. Тем более, что теперь этим занялся Юрий Иванович Карнаус — кадровый сотрудник советской госбезопасности.

Едущий впереди «Хорьх» вдруг притормозил. Я тоже вдавил педаль тормоза. Вся колонна остановилась.

Глава 24

Что там стряслось? Я выглянул из машины. Впереди какая-то суета, но взрывов и стрельбы не слышно. Значит, это не нападение партизан. Вдоль колонны бежал какой-то эсэсовец, притормаживал возле автомобилей и что-то кричал. Я на всякий случай расстегнул кобуру. Посмотрел в зеркало заднего вида на Марту. Ее взгляд не выражал ничего, кроме неудовольствия непонятной остановкой. При этом она расстегнула сумочку и засунула туда пальцы. Что там у нее? «Бульдог» или дамочка решила просто поправить макияж.

— Господин штандартенфюрер! — гаркнул уже изрядно охрипший шарфюрер, когда я опустил стекло в своей дверце. — Приказ господина коменданта. Меняем порядок движения. Часть колонны продолжит путь прежним маршрутом. Другая — сворачивает на проселок и идет в обход, минуя деревню Гор-Бобыли. Вы движетесь во второй части колонны.

— Благодарю, шарфюрер! Можете быть свободны! — сказал я.

Он выбросил руку в нацистском приветствии и побежал дальше. Машины впереди зафыркали моторами и двинулись в путь, но не все. «Опель Кадет» и «Хорьх», что стояли передо мною, пока не трогались с места. Ну и я не спешил. И лишь когда первая часть колонны ушла, покатили и мы, через триста метров свернув с шоссе на проселок. Последние деньки дождей не было, и почва подсохла. Так что грязь месить колесами не пришлось. Спустя несколько километров впереди показались кровли деревенских изб.

Когда мы въехали в Гор-Бобыли, на улицах не появилось ни души. Даже ребятишек не было. Видать, услышав рев моторов, деревенские попрятались. Только какой-то старик торчал на пятачке перед бывшим сельсоветом и кланялся с шапкой в руке. Вероятно староста. К счастью для местных жителей, останавливаться колонна в Гор-Бобылях не стала. Проехала мимо. Спидометр отметил еще два километра, когда, наконец, из головной машины раздался настойчивый сигнал клаксона, а высунувшийся из приоткрытой дверцы фриц принялся махать рукой, показывая, что следует сворачивать на левую обочину.

Сделав вид, что не понял сигнала, я обогнал «Хорьх» и «Опель», и только тогда притормозил. Мне нужно было, чтобы впереди никто не маячил. Выйдя из салона, я увидел, что другие охотники тоже покидают свои машины, а солдаты охраны разворачивают мотоциклы, нацеливая пулеметные стволы в сторону поля. Они что, боятся, что на колонну набросится стая волков? Офицеры тем временем стали кучковаться, щелкая зажигалками и оживленно переговариваясь. Я велел спутнице оставаться в машине, и направился к ним.

Увидев меня, фрицы встали навытяжку. Еще бы, ведь я единственный в этой компании носил полковничьи регалии, пусть и «СД-шные». Я вяло махнул рукой, дескать, вольно господа офицеры, мы не на параде и не на приеме у гауляйтера. Фашисты немного расслабились и задымили цигарками. Я безразличным взором обвел окрестности. И справа и слева от дороги простирались поля, заросшие стерней. Впереди, примерно в полукилометре, виднелся лесок. Небо было ясное с редкими облачками.

Самое главное, что среди офицеров не было фон Штернхоффера — моей главной цели, но это ничего. Насколько я понимаю в загонной охоте, загонщики должны гнать дичь на стрелков, расставленных по нумерованным позициям, которые стрелки покидать не должны без команды старшего егеря. Ну и кто тут у нас егерь? Этот старикан, одетый точно также, как и уехавший с первой частью колонны комендант? Только у него, помимо прочих охотничьих причиндалов был штуцер, остальные даже одеты для охоты не были, а из оружия имели только пистолеты. Хотя кто знает, что там у них в багажниках?

Как бы то ни было, меня это устраивало. Во-первых, потому что я не выглядел среди прочих эсэсманов и армейских белой вороной, а во-вторых, если что, у меня есть шанс выкосить всю эту ораву до того, как кто-нибудь из них пристрелит меня. Впрочем, торопиться не будем. Время у меня есть, надо только понять, как будет проходить эта охота? Пока ни загонщиков, ни дичи что-то не видно. Да и сами охотники ведут себя так, словно не боятся вспугнуть чуткого лесного зверя. Топчутся и ржут, как кони.

— Господа! — вдруг заговорил тот, кого я принимал за егеря. — Я что-то не пойму, кто у нас тут главный? И когда нас расставят по номерам?

— Судя по мундиру, главный у нас штандартенфюрер, — произнес толстый армейский гауптман, посверкивая в мою сторону свиными глазками.

— Господа, здесь я только рядовой стрелок, — развел я руками.

— Простите, господин штандартенфюрер, — произнес «егерь», — но мы не знаем вашего имени!

— Отто фон Штирлиц.

— Разрешите представиться, барон? Генрих Венцель! — отрекомендовался старикан. — Доктор философии и истории права Марбургского университета.

Аненербе, носом чую. Иначе, что делать марбургскому профессору в этой глуши? Я пожал ему руку и светски осведомился:

— Какими ветрами занесло вас, профессор, в эту самую глухую провинцию нашего Великого Рейха?

— Интерес к славянским древностям, — отбарабанил тот. — В здешнем музее обнаружены труды древнерусских чернокнижников, которые томились в монастырских застенках вместе с их авторами. От авторов остались лишь истлевшие кости в ржавых кандалах, а манускрипты уцелели.

Что-то много вас развелось, любителей славянских древностей. Наверняка, прохвессор брешет, как сивый мерин. Может он и дохтур, да только не философии и истории права, а физики или еще какой науки, связанной с созданием атомного оружия. Ну ничего, подвернешься мне, охотничек, под горячую руку и будешь философствовать с чертями в Аду. Вдруг послышался истошный лай собак и присутствующие обернулись на звук. Он шел со стороны поля. Присмотревшись, я увидел человеческие фигурки обреченно бредущие, где-то у горизонта.

— А вот и дичь, господа офицеры! — объявил оберштурмфюрер. — Стрелять только в сторону поля, потому что в лесу, в засаде, вторая группа стрелков во главе с самим господином комендантом. Пожалуйста, не заденьте собачек!

— Позвольте, но ведь это… люди! — пискнул Венцель.

— Нет, герр профессор! — усмехнулся эсэсовец. — Это — кабаны! Русские свиньи, отощавшие на лагерных помоях.

И оберштурмфюрер загоготал. Рука моя сама собой вытащила из кобуры «парабеллум». Пристрелить нацистскую мразь!

— Господа, господа! — замахал ладонями тот. — Прошу вас, не толпитесь. Разойдитесь по своим машинам и ведите огонь прицельно, облокотившись о крышу или капот.

Вовремя он это сказал. Я очнулся и побрел к своему «Опель Адмиралу». Сунулся в приоткрытую дверцу.

— Сейчас начнется пальба, — сказал я фройляйн Зунд. — Никакой дичи здесь нет. Будут убивать заключенных из концлагеря, которых гонят собаками. Спасая свои жизни, заключенные кинутся к лесу, а там их ждет засада.

— Что будем делать, любимый? — спросила она.

— Слушай внимательно! Возьмешь мой пистолет и пару запасных обойм к нему и потихоньку пойдешь к лесу. В тебя никто стрелять не станет. Чтобы здесь ни происходило, не оборачивайся и тем более — не возвращайся!

— А как же ты?

— Я тебя догоню, а если… нет. Ты знаешь, что делать! Эту охоту придумал комендант. Его нужно ликвидировать.

— Я все сделаю, дорогой, но ты обязательно останься в живых, — сказала Марта. — А твой «парабеллум» мне не нужен.

Она раскрыла сумочку и достала… Нет, не «бульдог», а карманный «вальтер».

— Если ты меня не догонишь, я подойду к Штернхофферу вплотную и выстрелю ему между глаз. Что будет дальше, мне без тебя не интересно.

Началась пальба. Я оглянулся. «Охотнички», как и советовал им оберштурмфюрер, стреляли, облокотившись кто о крышу, кто о капот своих малолитражек. Прицельно били, сволочи. Люди на поле, а теперь было отчетливо видно, что это военнопленные, заметались, пытаясь спастись. Некоторые падали на землю, но их тут же поднимали матерые овчарки.

— Давай, милая! — скомандовал я. — Времени в обрез!

Она выскочила из салона, на мгновение прижалась ко мне, впившись губам в мои губы. Это было что угодно, но только не притворство. Я с трудом оторвал ее пальцы, вцепившиеся в отвороты моего полковничьего мундира. Бросив на меня прощальный взгляд, фройляйн Зунд поспешила в сторону леса. Умница. Надела сапожки, а не туфельки на каблуках. Заставив себя не смотреть ей вслед, я кинулся к своему тайнику под днищем автомобиля. Вынул из него три гранаты и сунул их за пазуху, потом вытащил пулемет.

Посмотрел в сторону стрелков. Они увлеченно палили по моим соотечественникам. Все, кроме доктора Венцеля. Тот стоял, опустив свой штуцер прикладом к ногам. Ну что ж, папаша, это тебе зачтется! Я посмотрел на солдат. Те сидели на своих мотоциклах и подбадривали веселыми криками офицеров и аплодировали, если те попадали. В мою сторону никто не смотрел. Я подхватил «MG-42» и патронную коробку, и кинулся через дорогу. Благо по ту ее сторону была сухая канава.

Открыл затвор, заправил ленту. Так, пулемет готов к стрельбе. Теперь нужно решить вопрос с мотоциклистами. Вынув гранаты, я почти ползком двинулся вдоль канавы в их сторону. Гогочут твари, аплодируют. Ну вот вам еще аплодисменты! Одну за другой выдергивая чеки, я швырнул гранаты в мотоциклы. Взрывы раздались уже тогда, когда я, пригибаясь, бросился обратно к пулемету, рискуя быть задетым осколками. Пронесло. Схватив тяжеленную, одиннадцатикилограммовую «циркулярную пилу Гитлера», нажал на спусковой крючок, целясь таким образом, чтобы пули не ушли в поле.

Ошеломленные нападением сзади, фрицы не успели сообразить, кто по ним пуляет. Они валились в буквальном смысле, как подкошенные. Когда я приблизился к этим горе-охотничкам, некоторые еще елозили мордами в кровавой грязи. Пришлось их добить из милосердия. Оберштурмфюрер даже попытался пальнуть в меня из своего «люгера», но мой «парабеллум» пресек его смрадную жизнь. Профессора кислых щей я тоже зацепил из пулемета, но добивать не стал. Пусть пока поживет. Вышел на край поля, закричал, стараясь перекрыть лай собак:

— Товарищи! Давайте сюда! Берите оружие! К лесу нельзя! Там засада!

Многие услышали, а может просто догадались, что орущий и размахивающий руками мужик в изгвазданном эсэсовском мундире только что положил десяток с лишним фрицев, и тут же кинулись к колонне машин. Собаки — за ними. Жаль, не мог я шарахнуть по этим шавкам из «пилы Гитлера», не боясь задеть красноармейцев. Пришлось отстреливать точечно, из «парабеллума». Овчарки визжали, крутились, но не отступали. Тогда военнопленные начали хватать трупы убитых и отмахиваться ими от живых.

Такая атака смутила псов. Они, видать, решили, что сородичи напали на них и принялись грызться между собой. Красноармейцы, воспользовавшись суматохой, преодолели остаток расстояния, отделявшего их от вожделенного оружия. Они хватали пистолеты, винтовки, автоматы, яростно пиная трупы врагов. Раненый Венцель, подняв руки, умолял о пощаде. Пришлось его заслонить собой. Хорошо хоть, что пленные не пальнули сгоряча. А то ведь реакция на все эти немецкие витые погончики да нашивочки у них одна.

— Товарищи, внимание! — обратился я к ним. — Оружие и машины, кроме вон того «Опеля Адмирала», в вашем распоряжении. Забирайте все и дуйте на юго-запад, там партизаны. Шоферы среди вас есть?

— Есть, — послышались голоса.

— Кто старший?

— Я! — выступил вперед истощенный, в ободранной зэковской полосатой робе, но на удивление чисто выбритый военнопленный. — Комбриг Серпилов!

— Здравия желаю, товарищ генерал! — откликнулся я и, не удержавшись, спросил: — Как же вы выжили?

— Не нашлось среди бойцов стукача, — хмыкнул он. — А те, кто нашелся… Сами догадываетесь… Вашей фамилии не спрашиваю, дорогой товарищ, понимаю.

— У меня к вам просьба, товарищ генерал. Возьмите этого немца с собой. Перевяжите. И доставьте к партизанам. Его зовут Генрих Венцель. Выдает себя за немецкого профессора из города Марбурга, но есть подозрение, что он работает на Аненербе и связан с проектом «Звездный огонь». Передайте это все командованию партизанского отряда. Это очень важно!

— Я все запомнил. Передам обязательно.

— Если спросят, от кого такие сведения, скажете — от Красного Вервольфа.

— Хорошо, товарищ! — Серпилов обнял меня и шепнул: — Спасибо, друг… До конца дней своих не забуду!

— До свидания, товарищи! — сказал я. — Бейте фашистскую мразь, сколько сможете. А у меня еще дела.

— Спасибо, брат!.. До свидания!.. Век не забудем!.. Вернись живым!.. — напутствовали они меня.

Помахав им рукой, я подобрал пулемет и вернулся к своей машине, спрятал его обратно в тайник. Завел движок и погнал к лесу. Не хотелось мне, чтобы Марту эти твари разорвали на куски, когда она, меня не дождавшись, пристрелит Штернхоффера. Перед въездом в лес, я остановился и выглянул. Несколько машин и мотоциклы разворачивались, чтобы двинутся в сторону шоссе. На головах тех красноармейцев, которые сели на мотоциклы, поблескивали немецкие каски. Молодцы, мужики! Незачем себя заранее обнаруживать перед противником.

Я захлопнул дверцу и дал по газам. Одновременно отчаянно нажимая на клаксон. В лесу проселок вилял больше, чем в полях, к тому же под колеса то и дело попадались корни деревьев. Так что езда получалась веселой. Поднятый мною шум не мог не привлечь внимания, засевших в лесу «охотничков». И когда на дорогу вышел эсэсовец и поднял руку, я с удовольствием нажал на тормоза. Почти вывалившись из салона, я истошно заорал, совсем, как киношный фриц:

— Партизанен! Партизанен!

* * *

— Кто вы такой? — подозрительно на меня уставившись, спросил комендант. — Разве у вас есть приглашение?

Я молча вытащил из кармана и приглашение и липовые документы на спецсотрудника группы «А» службы безопасности. Если фашисты заподозрят липу, то у меня останется лишь один шанс выполнить задуманное. Последний. «Парабеллум» у меня отнял шарфюрер, который командовал охраной коменданта, свою верную заточку я брать с собой не стал, но руки и ноги мои при мне, и я сумею ими воспользоваться, что отвернуть головенку этому гаденышу. Жаль только, что Марту мне не спасти.

Шарфюрер, который перехватил мои бумаги, чтобы не марать руки начальника, посветил фонариком — уже начинало смеркаться — потом посмотрел на меня, словно рассчитывал, что я выдам свою истинную сущность бегающими глазками. А когда расчет его не оправдался, кивнул своему боссу и… отдал ксиву мне. Однако радоваться пока было рано. Штернхоффер не спешил заключить меня в объятия. Чутье у него волчье, сразу видно. Найдет, к чему придраться.

— Почему я никогда не слышал о вас, штандартенфюрер Штирлиц? — спросил он.

— Возможно потому, господин штандартенфюрер, что я не являюсь вашим подчиненным? — нагло ответил я. — Меня прислали для проверки работы местной службы безопасности. Сами понимаете, господин Штернхоффер, о подобных проверках Берлин обычно не предупреждает!

— Почему же вы теперь сообщаете об этом во всеуслышание? — не унимался комендант.

— Да потому что с обеспечением безопасности, у вас дела обстоят из рук вон плохо, герр комендант! — рявкнул я. — Что за охоту вы затеяли⁈ Сейчас не сорок первый! Под самым вашим носом действуют партизанские банды, а вы вывозите за город весь цвет германского офицерства и они попадают в ловушку! И вместо того, чтобы обеспечить срочную эвакуацию личного состава, вы устраиваете допрос штандартенфюреру СС! Вам напомнить о печальной участи ваших предшественников⁈

Германа фон Штернхоффера явно проняло, но сдаваться он не собирался. Щелкнув пальцами, комендант произнес:

— А эта фройляйн тоже проверяющая из Берлина?

Глава 25

Солдаты охраны расступились, пропуская Марту. Руки ее были свободны. На плече висела сумочка. Фройляйн Зунд смотрела на меня со смесью радости и тревоги. Признаться, я тоже обрадовался. Жива! Это самое главное. Я шагнул к ней, схватил за руки и заключил в объятья. Охрана, со «Шмайсерами» наперевес, напряглась, но препятствовать не стала. Фон Штернхоффер наблюдал за нами и в глазенках его разгорались уголечки плохо скрываемого торжества. Однако он молчал, ожидая моего ответа.

— Это моя супруга, баронесса Габриэлла фон Штирлиц, — сказал я. — во время нападения партизан, мне пришлось высадить ее из машины и прикрывать, пока она бежала к лесу… Как я счастлив, дорогая Габи, что ты жива…

— Супруга, говорите? — усмехнулся комендант и снова щелкнул пальцами.

От кучки эсэсовцев отделился рыжий фриц в чине гауптштурмфюрера. И торжествующе произнес:

— Эту фройляйн зовут Марта Зунд. Она пособница большевистских бандитов, хотя и чистокровная немка. Некоторое время назад была освобождена этими самыми бандитами во время ее транспортировки из Крестов в город. При этом были зверски зарезаны шарфюрер Пруст и его подчиненные. Грузовик сожжен.

— Что вы на это скажете, господин лжепроверяющий? — осведомился Штернхоффер. — Впрочем, молчите! Достаточно лжи. Пусть говорит человек, который давно за вами охотится… Продолжайте, господин Энгельмайер!

— Если не ошибаюсь, перед нами, господин комендант, человек, за которым я действительно охочусь с осени прошлого года… Не знаю, господин штандартенфюрер, стоит ли продолжать, ведь сведения сугубо секретные…

— Ничего-ничего, гауптштурмфюрер, я обещал господам офицерам роскошную охоту и теперь в некотором долгу перед ними, — проговорил тот. — Да и, кроме этих двух, среди нас предателей нет.

— Хорошо, — кивнул рыжий. — Итак, господа, перед нами человек, на совести которого жизни многих десятков офицеров, солдат и полицейских. Среди его жертв есть весьма высокопоставленные сыны нашего великого фатерлянда, такие, например, как генеральный секретарь Аненербе Вольфрам Зиверс и наш выдающийся ученый, граф Эрнст-Отто Сольмс-Лаубах. Благодаря этому агенту жидо-большевистской клики, засевшей в Кремле, был уничтожен эшелон с танками и похищены ценности на миллионы рейхсмарок. Одно имя его наводит на невежественных солдат такой ужас, что они сами просятся на фронт, отказываясь служить в тылу…

— Об этом не надо, — поморщился комендант.

— Остается лишь поблагодарить господина барона фон Штернхоффера, который согласился с моим предложением устроить эту загонную охоту. Ведь добычей в ней стал сам Красный Вервольф!

Присутствующие офицеры СС и вермахта отшатнулись, услышав мое грозное имя. Это, признаться, доставило мне некоторое удовольствие. И чтобы немного продлить его, я сказал:

— И ради устройства этой западни, вы погубили десяток офицеров?

Комендант криво усмехнулся, а начальник городской полиции и СД откровенно захохотал. Остальные его, правда, не поддержали. Отсмеявшись, Энгельмайер сказал:

— Солдат, конечно, жаль, но они хотя бы перед смертью получили возможность пощеголять в офицерской форме.

— А профессор истории и философии права Генрих Венцель, надо полагать, служит у вас в чине фельдфебеля?

— А разве он еще жив? — тут же вцепился в меня эсэсовец.

— Надеюсь, что будет жить достаточно, чтобы дать в СМЕРШе нужные показания.

— Кончайте эту комедию, Руди! — отмахнулся Штернхоффер. — Эту с*чку возьмите в свой «Хорьх», а вервольфа посадите в «Опель Адмирал», любезно предоставленный господином Радиховским, истинным патриотом России. Только упакуйте его так, чтобы он не мог шевельнуть и пальцем… Ну и поедемте уже, господа, в наш прекрасный Плескау. Нас ждет ужин в связи с успешным завершением охоты на Красного Вервольфа. Кстати, будет подана дичь!

Господа офицеры радостно захохотали и тут ночной воздух прорезал знакомый голос, крикнувший по-русски: «Саша, ложись!». Я, не выпуская из объятий Марту, вместе с ней повалился на прелую прошлогоднюю листву. В свете факелов, театрально озарявших трепещущим пламенем поляну, где и разыгрывалось все это бездарное действо, я успел заметить краем глаза длинное серое тело, промелькнувшее над нами. И уже уткнувшись физиономией в листву, чуть повернув голову, узрел такое, отчего даже у меня кровь застыла в жилах.

Громадный волчара, подмяв под себя тело штандартенфюрера Германа фон Штернхоффера, военного коменданта оккупированного советского города Пскова, рвал его горло сверкающими от слюны и крови клыками. А воздух вокруг пронизывали трассеры автоматных очередей, превращая немецких солдат и офицеров в кровавый фарш. Все это длилось, наверное, не дольше нескольких десятков секунд, но мне казалось, что сей красочный фейерверк все длится и длится, словно торжественный салют грядущей Победы.

Наконец, выстрелы смолкли. Пороховой кислый дым плыл над поляной. Из темноты в круг света ступили люди в партизанских телогрейках и шапках с красными, хотя сейчас они казались черными, лентами на козырьках. Держа в руках автоматы с еще не остывшими стволами, партизаны улыбались, глядя на то, как грозный Красный Вервольф начинает подниматься, помогая встать своей возлюбленной. Вдруг сквозь партизанский круг прорвался… эсэсовец.

Он кинулся к волку и с криком: «Фу, Оборотень, фу!», оттащил его от комендантского трупа. Когда этот бесстрашный унтерштурмфюрер повернулся ко мне лицом, я едва не присвистнул от удивления. Еще бы! Передо мною был не кто иной как мой родной дедуля Анхель Вольфзауэр! Ну а с другой стороны, чему тут удивляться⁈ Кому еще, как не ему, заниматься дрессировкой киноидов? Волк или волкоподобный пес, как полагается порядочному представителю его племени, сел возле ног хозяина, довольно облизывая окровавленную морду. М-да, не хотел бы я встретиться с таким один на один.

Я собрался подойти к дедушке и искренне пожать ему руку, как мне стало не до него. Потому что из партизанского круга выступили люди, увидев которых я едва не расплакался от переполнявших меня чувств. Откуда они здесь только взялись? Кузьма, Митька, Рубин… Злата! Эта что здесь делает? Она же сейчас многодетная мать! И куда только смотрит Дормидонт Палыч⁈ Он, что, на хозяйстве остался?.. Нет! Вон он стоит, радостно ухмыляясь, а рядом коломенской верстой торчит Юхан, в руках которого «Шмайсер» выглядит детской игрушкой.

— Слушайте, братцы и сестрицы, а кто же в лавке остался? — не выдержал я.

— Много кто, — пробурчал Михалыч. — Там в Пскове сейчас такие дела творятся…

— Какие еще дела? — спросил я.

— Комендант покойничек, почитай, всю верхушку с собой на охоту взял. Уж больно ему хотелось тебя словить. А из города отбыл эшелон со свежей дивизией, на Питер покатили фрицы, да далеко не укатят… Так что в Пскове остались полицаи да разная там обслуга…

— И что? — поторопил я этого неторопливого сказителя.

— Партизанское соединение берет город в клещи, Сашенька, — сказала Злата. — Подполье поднимает боевые ячейки.

— Тогда какого черта мы здесь делаем⁈

— Не беспокойся, командир, — хмыкнул Рубин, — без нас не начнут, а если начнут, то не кончат…

— А как вы все узнали, что я здесь?

— Это вот все он, — проворчал Митяй. — Как только меня выцепил, ума не приложу… Я как увидел его пса, чуть в портки не наложил… А он мне и говорит…

— Кто? — удивился я. — Пес?

И тут чуть было сам не наложил в полковничьи галифе, потому что сзади раздалось хриплое гавканье:

— Хит-лер ха-пут!

Вся компания уставилась на Оборотня. А его хозяин смущенно потрепав питомца по мохнатому загривку, пробормотал:

— Ей богу, я не виноват! Это все она, Милена Бежич! Из-за этого ее фокуса бедную псину чуть было не пристрелили.

— А она не кусается? — совсем по-детски спросила Злата и громовой хохот огласил лес.

— Своих — нет, — ответил мой дедуля. — Без команды Оборотень даже к сочному куску говядины не притронется, но гладить его сейчас не надо. Пусть остынет.

— Я и не собиралась, — неискренне пробурчала его собеседница.

— Кстати, настоящее мое имя Ангел Волчий, — сказал мой прямой предок, протягивая мне руку.

С опаской покосившись на Оборотня, я протянул свою:

— Александр Волков!

— Ну вот и познакомились.

Его рукопожатие было твердым и таким знакомым. Меня захлестнуло волной воспоминания о том, чего не было. Моя крохотная ладонь в большой теплой ладони старика, который ведет меня по аллеям парка, сквозь кроны исполинских деревьев которого на дорожку спрыгивают золотые солнечные зайчики.

— Так это ты поднял народ, чтобы прийти мне на выручку? — спросил я, машинально переходя на «ты».

— Да, наша контрразведка, сработала на редкость оперативно, — сказал мой дедуля с экзотическим именем. — Узнав, что Красный Вервольф может угодить в ловушку, Слободский выделил своих разведчиков. Больше не мог, потому что освобождение Пскова потребует все силы. Я собрал твоих людей, а по пути сюда мы встретили группу бежавших военнопленных, под командованием комбрига Серпилова. От них мы узнали, что освободил их ты. Ну и конечно, они вернулись сюда с нами. Сняли охранение, которое выставили немцы, окружили поляну. А дальнейшее ты знаешь.

— А где они сейчас?

— Генерал поставил своих бойцов в оцепление. Мало ли, может кто из фашистов уцелел!

— Пойду пожму Серпилову руку! — сказал я. — А вы… давайте по коням! Партизанам надо помочь!

Сделав несколько шагов, я вышел за пределы круга, озаренного факелами. И только тут вспомнил о Марте. Как это она ускользнула? Хорош жених! Забыл о невесте! Я оглянулся, но в мельтешении людей на поляне не смог ее разглядеть. Партизаны и подпольщики собирали трофеи. Наверное, она пошла к моему «Опелю». Ладно, сейчас поблагодарю комбрига и вернусь к машине. Черт, какая же темнотища! Хоть глаз выколи! Да и в самом деле как бы не выколоть! Я поднял руку, чтобы придержать ветку ели, которая смутно виднелась в отсветах долетавших с поляны. И в этих же отсветах увидел знакомый силуэт.

— Марта, ты здесь? — окликнул ее я.

— Прости, любимый! — откликнулась она, и темноту разорвала вспышка выстрела.

* * *

Начало мая в Пскове не самое теплое время. То и дело с севера налетает знобкий ветерок, заставляя прохожих кутаться в пальтишки, куртки, свитера и прятать носы в шарфы и поднятые воротники. Однако к девятому числу город расцветает, независимо от погоды. Трепещут на флагштоках знамена. И самое почетное место среди них занимает знамя нашей Великой Победы. Празднично одетые люди несут в руках цветы — от скромных мимоз, до роз и гвоздик. Люди кладут свои букеты и к мемориалу освободителям Пскова, на Юбилейной улице, недалеко от места пересечения с Рижским проспектом.

Здесь похоронены шестьсот советских воинов, павших в боях с немецко-фашистскими захватчиками в дни освобождения Пскова в июле 1944 года. У входа в мемориал высится памятник — колонна со знаменем наверху, похожем на язык пламени. Несут цветы и к Вечному огню на площади Победы, в центральной части города, там где сходятся улицы Советская, Яна Фабрициуса, Кузнецкая и Свердлова. Могилу Неизвестного Солдата и чашу Вечного огня, символически стерегут зенитные орудия, нацеленные в безоблачное майское небо.

Не забывают псковитяне и памятник псковским десантникам 6-й роты. Монумент воздвигнут в деревне Черёха Псковской области. Он увековечивает память подвига 84-х воинов 6-й парашютно-десантной роты 104-го гвардейского парашютно-десантного полка 76-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Цветы к нему можно возложить на площади между автотрассой федерального значения «Псков» и контрольно-пропускным пунктом 104-го десантно-штурмового полка, расквартированного в Черёхе.

Стела «Псков — город воинской славы», высящаяся на площади Победы, соседствуют с еще одним мемориалом. Он особенно дорог тем жителям Пскова, которые помнят оккупацию и тем, кто сражался в подполье и партизанских отрядах. Убеленные сединами ветераны с внуками и правнуками стоят возле скромного с виду памятника. Он изображает трех человек и одну собаку. Пожилой партизан сжимает в руках ППШ, чуть наклонившись вперед, словно всматриваясь в ночную тьму, девушка рядом с ним словно только что произвела выстрел из снайперской винтовки. Мужчина зрелого возраста с трудом сдерживает, рвущегося с поводка пса и указывает ему рукой цель.

Золотые буквы на постаменте складываются в слова: «СЛАВА ПАРТИЗАНАМ — ОСВОБОДИТЕЛЯМ ПСКОВА ОТ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ОККУПАНТОВ В МАЕ 1942 ГОДА». Туристы часто спрашивают экскурсоводов, нет ли ошибки в дате на этом монументе. Ведь известно, что Псков части Красной армии освободили только в 1944! Нет, отвечают экскурсоводы. Дело в том, что за два года до окончательного освобождения города, партизанское соединение при поддержке подполья, сумело освободить город от фашистов. И несколько месяцев, вплоть до начала осени Псков снова был советским, покуда Гитлер не приказал перебросить к нему несколько дивизий Вермахта, из-под Ленинграда, тем самым ослабив группировку, державшую город на Неве в удавке блокады.

В День Победы на Дмитриевском кладбище — старейшем в Пскове — можно видеть примечательную пару. Пожилого мужчину и совсем юную девушку. Они входят на территорию некрополя, миновав могилу декабриста Назимова, медленно идут по аллеям с букетами цветов в руках. Это дед и внучка. Они не торопятся, потому что память спешки не терпит. И дед, в который раз, рассказывает внучке необыкновенную историю ее предков, праху которых они идут поклонится. И хотя девушка знает ее уже назубок, но ей все равно нравится спрашивать:

— А эта женщина, Марта, она застрелилась?

— Да, — кивает старик.

— А почему? Разве она не могла убежать?

— Могла, внученька, но, наверное, все же очень любила твоего прадедушку. Марта решила, что убила его и не смогла жить после этого.

— Если любила, зачем же тогда стреляла? — ворчит девушка.

— Так она понимала свой долг, — пожимает плечами дед. — Ты же знаешь, я пишу книгу о моих родителях, которые для тебя прадедушка и прабабушка… Так вот, совсем недавно мне удалось раскопать в архивах сведения о некой Марте Клюге, одна тысяча девятьсот двенадцатого года рождения, уроженке города Мюнхена. Она был сотрудницей германской разведки, доверенным лицом самого Вальтера Шелленберга!.. Помнишь, мы смотрели с тобой фильм «Семнадцать мгновений весны»?.. Там его играл замечательный Олег Табаков…

— Да, помню… Я еще смеялась, что Кот Матроскин играет фашиста…

— Ну и вот… Та ли это женщина или нет, я не могу с уверенностью сказать, потому что сведений о ней слишком мало… Это, в общем, не очень-то важно. Главное, что тогда она лишь контузила твоего прадеда. И вместе с твоей прабабушкой, он участвовал в освобождении Пскова от фашистов в тысяча девятьсот сорок втором. А после того, как партизаны вынуждены были оставить город, продолжали сражаться с оккупантами в подполье. В победном сорок пятом Александр и Наталья поженились. Работали здесь, в Пскове, учителями в школе, воспитывали нас с Нюркой… То есть, с твоей двоюродной бабушкой Нюрой. Нянчили внука, твоего отца, Александра Васильевича… И вот теперь лежат здесь, в покое и мире.

Они отворили калитку в оградке и встали над общим надгробием, на котором были высечены два имени: «АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ ВОЛКОВ… — 11 МАРТА 1967 и НАТАЛЬЯ ТИХОНОВНА ВОЛКОВА — 3 ИЮНЯ 1922 — 12 МАРТА 1986». Девушка убирает с могильной плиты сухую прошлогоднюю листву и они с дедом кладут принесенные цветы — алые гвоздики. Выпрямившись, родственники усопших долго молчат, глядя на фотографии родных людей, судьбу которых нельзя не назвать счастливой, несмотря на войну, во время которой они совершили столько удивительных подвигов.

Затем дед и внучка уходят, тихо прикрывая за собой калитку, потому что дома их ждут родные, чтобы отпраздновать День Победы и уже вместе вспомнить любимых людей, души которых незримо присутствуют в их кругу. А пока старик и девушка идут к выходу с кладбища, они снова говорят о тех, кого сегодня будут вспоминать весь день. Внучка готова раз за разом слушать не только о прадедушке Саше и прабабушке Наташе. Ее интересуют удивительные судьбы русского разведчика Анхеля Вольфзауэра, которого на самом деле звали Ангелом Волчьим, а также отважных подпольщиков Кузьмы Михайловича, Рубина, Мити и Златы — верных соратников Александра Волкова.

Одного из них, Дмитрия Сергеевича Полынникова, девушка хорошо знает. Он частый гость в их доме. Да и сегодня, наверняка, придет. Сядет за стол и поднимет первый тост за своих незабвенных боевых товарищей. Глядя на сверкающую в свете люстры лысину, на ордена и медали на пиджаке, трудно представить его мальчиком Митькой, который когда-то беспощадно сражался с оккупантами. Из Петербурга обязательно позвонит Евгений Иванович Серов, друг дедушки, с которым они некогда беспризорничали здесь в Пскове. Дедушка Вася рассказывал даже, что под предводительством отчаянного пацана Жэки Питерского они немало попортили крови полицаям.

— Дедушка! — спохватывается внучка. — Давно хотела спросить, а почему на памятнике вместо даты рождения прадедушки стоит прочерк?

— Видишь ли, милая, — слишком быстро отвечает тот. — Твой прадед потерял во время войны все свои документы и восстановить их не удалось…

Это не совсем так. Вот только правды Василий Александрович рассказать внучке пока не готов. Как объяснить девочке такой, например, факт, что кроме двоюродной бабушки Нюры, у нее была прапрапрабабушка Нюра, которая родила прапрадедушку Николая, отца прадедушки Александра в 1941 году? То есть — уже тогда, когда советские разведчики Саша Волков и Наташа Сотникова охотились за фашистами и их пособниками в Пскове и его окрестностях! Об этом рассказал Василию Александрович его приемный отец незадолго до своей смерти. Настоящего отца Васятки и Нюрки тоже звали Александром и он погиб на Невском пятачке в 1943.

— Во время войны всякое случается, Наташенька, — бормочет дед, тайком смахивая навернувшиеся слезы. — Даже — самое невероятное…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Красный Вервольф – 5

Content

Красный Вервольф — 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene