Борис Борисович Батыршин

Таможня дает добро

Эпиграф

«Дурная голова ногам покоя не даёт»

Народная мудрость.

Ты ведь меня знаешь, Абдулла.

Я мзду не беру. Мне за державу обидно.

из к\ф «Белое солнце пустыни».

"…А ветер как гикнет,

Как мимо просвищет,

Как двинет барашком

Под звонкое днище,

Чтоб гвозди звенели,

Чтоб мачта гудела:

«Доброе дело! Хорошее дело!»

Эдуард Багрицкий.

Часть первая

«В нашу гавань заходили корабли…»

I

Смартфон музыкально тренькнул, и вместе с голосом в кабинет ворвалась какофония звуков — гул проезжающих автомобилей, нерусский людской гомон, и прочие шумы, обычные для большого города.

— Редакция? Это Черемисов, слышите меня?

— Рома? — сидящий в кресле мужчина выдохнул с видимым облегчением. — Наконец-то! Как ты, тёзка, жив, цел?

— Целёхонек, Роман Григорьич!

— Ну и хорошо. А то мы уже вторые сутки не можем до тебя достучаться, с ума сходим! В мессенджерах не отвечаешь, в телеге и прочих соцсетях тоже, мы уж плохое подумали. Марьянка все глаза выплакала…

— Да жив я, жив, что мне сделается? Что не отвечал — не моя вина. Бармалеи сотовые вышки валят, связь никакая, а спутниковый телефон на блокпосту отобрали…

— Кто отобрал, боевики?

— Нет, солдаты. Та ещё публика, ручонки загребущие — но хоть не шлёпнули сразу. А смартфон с турецкой симкой, с которого я сейчас звоню, мне Мубарак дал.

— Мубарак? — в голосе собеседника мелькнуло удивление. — Который в Египте… был?

— Нет, мой помощник. Содрал, правда, полторы сотни евро, зато ловит и здесь, и в Ливане, и даже, если не врёт, на Кипре.

В реплике отвечавшего, нарочито-бодрой, угадывались нотки тревоги и крайней усталости.

— Ладно, включи в счёт, редакция оплатит. А помощник-то твой не того… не сдаст?

— Да ни в жисть! — смешок. — Дело в том, что он алавит, как и президент Асад. Его, если что, бармалеи первым шлёпнут.

— Ну, тогда ничего… — говорящий откашлялся. — Слушай, Ром, ты бы валил оттуда, а? Асад ещё вчера в Москве объявился — и тебе не стоит задерживаться. Куда угодно, на чём угодно, в Россию потом доберёшься, окольными путями, посодействуем… Репортажи твои, конечно, высший класс, но меня что-то не тянет писать на тебя некролог!

— И выплачивать компенсацию родственникам… — новый смешок, с ноткой ехидства. — Да ничего со мной не сделается, Роман Григорьич! А что валить — это правильно, я и сам собираюсь…

— Есть варианты?

— Два. Первый — морем на Кипр. Я договорился в порту со шкипером рыбацкого баркаса — он должен выйти в море через пару часов с тремя десятками беженцев на борту. Цена вопроса — три штуки баксов.

— Место в резиновой лодке из Туниса до Сицилии или Лампедузы тянет на две… — задумчиво ответил собеседник. — Но всё равно, соглашайся, жизнь дороже.

— Вот и я так подумал. Судно, вроде, крепкое, не гондон надувной. Движок рабочий, тянет, я проверил, даже локатор есть!

— Да, помню, ты у нас яхтсмен… А на Кипр — куда именно? К туркам или грекам?

— Беженцы на баркасе сплошь сирийские христиане, у турок им делать нечего. Пойдут в порт Лимасол, это в южной части острова. Шкипер говорил, что часто сбывает там улов, проблем с высадкой на берег быть не должно.

— А второй вариант?

— Второй… — отвечавший помедлил. — Садимся сейчас с Мубараком в тачку и по приморскому шоссе, на юг. Через час с четвертью будем в Тартусе. А там наши.

— В Тартус, говоришь… — голос в смартфоне стал глуше, словно говоривший в задумчивости опустил айфон. — До него вам ехать восемьдесят с лишком кэмэ, и шоссе наверняка перекрыто. Нарвётесь ведь!

— Есть такая опасность. — не стал спорить собеседник. — Но если проскочим — все проблемы разом снимутся.

Редакторский айфон умолк — впрочем, ненадолго.

— Хорошо, пробуем этот вариант. Имей в виду, на въезде в Тартус блокпосты, там до сих пор стоят бойцы республиканской гвардии, те, что не сбежали вслед за своим президентом. Они сейчас нервные, пальцы на спусковых крючках. Как увидят — разбираться, документов спрашивать не будут, влупят изо всех стволов, доказывай потом…

— Я в курсе, Роман Григорьич. Как-нибудь разберёмся. Мубарак, вон, договорится, не впервой…. В президентской гвардии сплошь алавиты, как и он…

— Ну, хорошо. — редактор повертел в пальцах карандаш, что-то обдумывая. — Кстати, о документах — у тебя с этим как?

— Порядок. Российский паспорт, аккредитация, всё как доктор прописал. Да, ещё корочка временного сотрудника Красного Креста — мне её ещё в Алеппо сделали, на имя гражданина Мексики Рамона Меркадера. Для местных сойдёт.

— Остроумец… — проворчал редактор. — Ничего поумнее не мог придумать?

— А что? — ответный смешок в микрофоне. — Это не я, а девчонка, из местных, в офисе Красного Креста, где мне аусвайс выписывали. Я только назвал фамилию — «Меркурьев», — а она и переспрашивает: «Меркудер», «Меркадер»? Ну, я и подумал — пусть будет так. А Рамона уже сам добавил, меня так в институте называли, привык… Да вы не волнуйтесь, Роман Григорьич, дело обычное, имена ещё и не так уродуют, когда заполняют бланки…

— Ладно, тебе виднее. — согласился редактор. Выходка сотрудника ему не понравилась, но, увы, вправлять шутнику мозги было некогда. — Поступим так: ты ищи машину и поезжай, а я свяжусь с военными — напрямую, через министерство обороны… Пусть дадут знать нашим в Тартусе, чтобы организовали встречу на броне. Как улажу всё — наберу. Лады?

— Лады, Роман Григорьич! — отвечавший повеселел. — Только связь — сами видите, могу не ответить…

— Ничего. Вы езжайте, а я всё сделаю. Ты, главное, того… поосторожнее, ладно?

— Постараюсь. И вот ещё что: договоритесь, чтобы мне на базе связь обеспечили. Материалов — полный хард, а сети нет. Если договоритесь, я сразу перекину…

Договорить он не успел. Визг тормозов, матерный хрип, лязг, скрежет и отчётливо слышная на заднем плане дробь крупнокалиберного пулемёта — этот звук Роман Григорьевич Лосев, немало когда-то поработавший в разнообразных горячих точках прежде, чем усесться в редакторское кресло, узнал сразу.

Следующие два часа были наполнены звонками в Министерство обороны и непосредственно в Сирию, рюмками коньяка вперемешку с сердечными каплями, слезами красавицы-секретарши Марьяны и бесчисленными попытками выйти с на связь с пропавшим сотрудником. Увы, результата это не принесло, — как и всё прочее, происходившее в этот вечер в кабинете главного редактора одного из ведущих информационных агентств Российской Федерации.

Ду-ду-дут!

Ду-ду-дут!

Очередь хлестнула по асфальту перед самым бампером. Мубарак — он сидел за рулём, ударил по тормозам, машину повело, и Роман не ожидавший ничего подобного, едва не впечатался носом в лобовое стекло. Из-заброшенного автобуса, приткнувшегося на обочине возле сгоревшей бензоколонки, лихо вылетел на дорогу джихад-мобиль. Тойотовский пикап, излюбленное транспортное средство арабских и африканских боевиков, развернулся с визгом шин и затормозил — так резко, что пулемётчик, стоящий за треногой с ДШК, едва не вылетел из кузова. Другой, высунувшись по пояс из окна салона, выставил перед собой «Клашников», но не стрелял — суетливо дёргал затвор, визжа что-то по-арабски. Мубарак, ругаясь на своём языке, выворачивал руль в попытке укрыться за автобусом. И не успел — пулемётчик вернулся на место и открыл огонь. Первая же очередь попала в цель — визг, скрежет разорванного металла, горячая струя обдала Романа слева, со стороны водительского сиденья. Он сжался, ожидая новой, уже наверняка смертельной очереди (дверь салона и истерзанный труп помощника — слабая защита от пуль калибра двенадцать и семь), но ДШК почему-то умолк. Роман поднял голову — пулемётчик терзал затвор, высунувшийся по пояс из окна араб орал на него, размахивая калашом. О своих жертвах оба забыли — во всяком случае, пока. Роман подтянул колени к груди, повернулся на сиденье и ударом двух ног выбил водительскую дверь. Следующим ударом он вытолкнул из машины труп помощника, запрыгнул на его место и вдарил по газам.

Старенький «Фольксваген-Поло» не подвёл — резво взял с места и рванул, подняв тучу пыли из-под передних колёс. Пулемётчик уже справился с затвором и открыл огонь — тяжёлые пули с мерзким скрежетом рвали тонкий металл корпуса, пробивали сиденья, наполняя салон летящими клочьями ткани и синтетического наполнителя. Ветровое стекло рассыпалось мелким крошевом, горячий, пахнущий гарью и раскалённым песком воздух толкнул в лицо, и Роман сжался на водительском сиденье, ожидая смертельного удара в спину, в затылок, в крестец — всё равно куда, после попадания из крупняка люди не живут… При этом он не забывал швырять машину из стороны в сторону, сбивая пулемётчику прицел и, то ли стрелок попался некудышный, то ли фортуна приняла на этот раз другую сторону — но очередь за очередью ложились по сторонам от творения немецкого автопрома, и лишь одиночные пули задевали цель. Сердце бешено отбивало секунду за секундой; пулемёт умолк, захлебнувшись патронной лентой, и Роман, наконец, рискнул обернуться и посмотреть назад.

«Джихад-мобиль» стоял, как и стоял, поперёк шоссе. Вылезший из машины боевик схватил за грудки своего неудачного соратника, то ли пытаясь оттащить того от пулемёта, то ли вымещая злобу за бездарно упущенную жертву. Погони, похоже, не намечалось — до блокпоста у въезда в город не больше пяти километров, а там засели местные самооборонцы, которым одинаково плевать и на президентских гвардейцев, и на боевиков из «Тахрир аш-Шам», и тех и других встретят пулемётными очередями. Другой вопрос, что и Роману туда соваться не стоит — разумнее будет бросить машину и по боковым улочкам, пешком, в порт. На часах — половина второго, баркас отходит через час, есть шанс успеть…

По сторонам от шоссе замелькали дома — по большей части брошенные, многие со следами пуль и осколков на фасадах. Роман загнал «Фольксваген» в переулок, заглушил мотор и без сил откинулся на спинку сиденья. Время, конечно, поджимает, но… выброшенный в кровь адреналин весь сгорел, оставив после себя ватную слабость и дрожь в руках. А значит — прежде чем срываться и куда-то бежать, стоит перевести дух и немного подумать. И для начала — попробовать связаться с редакцией.

Попытка результата не принесла — то ли захватившие город бармалеи довели до логического конца борьбу с сотовыми вышками, то ли в районе попросту вырубилось электричество, но только на индикаторе сети не было ни одной ступеньки. Обидно, конечно, но отчаиваться рано — может, хоть в порту будет связь, или удастся договориться с каким-нибудь счастливым обладателем спутникового телефона? Жиденькая пачка баксов в кармане и пластиковые карты нескольких, по большей части, арабских банков, давали в этом плане некоторую надежду на успех.

Дождавшись, когда трясучка в руках поутихнет, Роман решил произвести ревизию имущества. Опытный репортёр, он привык в своих командировках обходиться минимумом необходимого — особенно, когда ехал в такие вот даже не горячие, а раскалённые, пылающие точки. Небольшой тактический рюкзак с парой смен белья и запасной одеждой, ноутбук, мощный повербанк, пластиковый пакет с туалетными принадлежностями, персональная аптечка, швейцарский армейский нож-мультитул в боковом кармашке, фонарик — давно отработанный и неизменный от поездки к поездке набор, способный упростить жизнь почти при любом повороте событий.

Увы — не на этот раз. Две или три пули калибра двенадцать и семи десятых миллиметра прошили заднюю дверь и угодили прямиком в заветный рюкзак, приведя большую часть его содержимого в полнейшую негодность. Из всего имущества сохранился только «Викторинкс» — Роман засунул его в карман, добавил половину упаковки промедола — всё, что осталось из распотрошённой прямым попаданием аптечки, — и оглядел салон. Зрелище было унылое — в машину угодило не меньше полутора десятков пуль, нкаким-то чудом не затронув крышку бардачка — а значит, и его содержимого тоже.

Так, что там? Полулитровая пластиковая бутылка воды — то, что нужно! Роман опорожнил её одним духом — такой ситуации он предпочёл бы энергетик, но спасибо и на том, пить хотелось невыносимо.

Что там ещё? Скомканный платок-куфия — полезная, даже необходимая вещь. Роман сразу намотал его на шею — пробираясь по городу лучше закрыть лицо, чтобы хоть издали сойти за местного жителя. Несколько туристических проспектов на арабском и английском он оставил без внимания. Вскрытая пачка влажных салфеток — в карман, вещь полезная… Повербанк, наполовину разряженный, но исправный… кнопочный телефон… так, работает, и симка есть, пригодится… а это что?

Пистолет. Компактный, поблёскивающий на гранях вытертым до белизны металлом, в кожаной открытой кобуре. Роман сразу опознал модель — итальянская «Беретта» довоенного, ещё тридцатых годов, выпуска. Не то, чтобы он так уж увлекался огнестрельным оружием — хотя представление имел, да и стрелял неплохо, — просто в своё время поинтересовался, что за пистолет в комедии «Бриллиантовая рука» передал главному герою милиционер. Этот самый ствол и лежал сейчас у него на ладони.

Ну, Мубарак, ну жук… где, интересно, он раздобыл эдакий раритет? Роман выщелкнул магазин, оттянул затвор — пусто, покойный был не слишком предусмотрителен — хотя чем бы помог ему лишний патрон в стволе против крупнокалиберного пулемёта?.. Всего патронов восемь — популярные когда-то браунинговские 7,65×17 — и, в отличие от тех, что вручил Семёну Семёнычу Горбункову капитан Иван Михалыч, не холостые.

Больше боеприпасов, ни россыпью, ни в пачке, в бардачке не нашлось, как и запасного магазина — если он и был у покойника, то держал тот его при себе. Что ж, придётся довольствоваться тем, что есть… Роман прицепил кобуру на ремень, но потом, подумав, примотал её к лодыжке скотчем, обнаруженным тут же, в бардачке. Вытянул ногу — вроде, незаметно, и вытаскивать, если что легко… В своих многочисленных командировках он всеми силами избегал любого оружия — опыт подсказывал, что ничего, кроме проблем, журналисту оно не принесёт, хоть в его собственных руках, хоть в чужих, времена «лейки, блокнота и пулемёта» миновали безвозвратно. Но здесь, в городе, охваченном гражданской войной, должным образом оформленная аккредитация не значит ровным счётом ничего. Так что пусть будет, главное — не забыть вовремя избавиться от ствола до того, как он ступит на берег Кипра. Цивилизованные сотрудники эмигрантских служб Евросоюза вряд ли оценят такой багаж…

Ну что, пора? Роман охлопал карманы, переложил удостоверение Красного креста в нагрудный карман — чтобы при необходимости вытащить его медленно, двумя пальцами, и сразу задрать руки вверх, — российский паспорт и пачку купюр наоборот, запрятал поглубже, за пояс, под рубашку. Вылез из машины — и, озираясь, зашагал по переулку прочь от шоссе, стараясь держаться поближе к стенам домов. До порта, прикидывал он, можно добраться за полчаса быстрым шагом, и если отряды вооружённой оппозиции ещё не успели занять припортовые кварталы, то есть шанс успеть до отхода баркаса.

II

— … Уходили мы из Крыма среди дыма и огня… — промурлыкал под нос себе Роман. Эта строка запомнилась Роману по известному советскому ещё фильму. Нет, не так — в фильме её не было, а имелся только душераздирающий эпизод с плывущим за пароходом конём. Роман наткнулся как-то в Интернете на пост, где утверждалось, что создатели фильма вдохновились стихами поэта-эмигранта Николая Туроверова, заинтересовался, проверил — верно, есть такие стихи! А вот с чего они пришли ему в голову именно сейчас — это был вопрос. Хотя… почему бы и нет? Конь, правда, не плывёт в кильватерной струе, корма рыбацкой посудины ниже, чем у французского парохода, и сам он не стреляет с этой кормы в конскую голову, давясь от слёз, чтобы потом и себе пустить пулю в лоб… Зато остальное похоже: забитый людьми пирс, крики, рыдания, стрельба, дымные столбы, поднимающиеся над городскими кварталами. И даже длинные, тоскливые гудки, которыми обмениваются стоящие в гавани суда. Небо над головой, бездонное, пронзительно голубое, в точности, как над Севастополем, куда Роман наведался этим летом, во время отпуска. А ещё — ощущение подступившей беды, от которой только и остаётся драпать, сломя голову.

Конечно, ощущение это не сравнить с тем, что довело до суицида персонажа Высоцкого. В сущности, для Романа происходящее не более, чем эпизод его журналистской карьеры, материал для очередного репортажа — не то, что для перепуганных, измученных людей, толпящихся на тесной палубе. Для них это катастрофа, потеря всего. На миг ему стало стыдно за то, что он в состоянии отстранённо рассуждать и вообще — стоит у фальшборта, наблюдает за агонизирующим городом вместо того, чтобы бежать, помогать, вкалывать кому-то последние ампулы промедола…

Он помотал головой, отгоняя мрачные мысли прочь. Так нельзя — если позволить себе воспринимать беды окружающих так близко к сердцу, то придётся бросать профессию — слетишь с катушек и либо сопьёшься, либо забудешь о журналистской объективности и превратишься в примитивного агитатора.

Вот только строки полузабытого поэта никак не идут из головы — как и неясное ощущение совершённого предательства, после которого и остаётся стреляться…

…Уходили мы из Крыма

Среди дыма и огня;

Я с кормы все время мимо

В своего стрелял коня.

А он плыл, изнемогая,

За высокою кормой,

Всё не веря, всё не зная,

Что прощается со мной…

Баркас обогнул тяжело лежащий на воде сухогруз, с кормы которого свешивался греческий флаг, и пошёл быстрее. Дизелёк под палубой стучал ровно, беженцы постепенно успокоились, уселись на палубу и потащили из сумок пластиковые бутылки с водой и нехитрую снедь. Женщина, по облику, из сирийских арабов, предложила Роману пшеничную лепёшку — он заметил у неё на груди маленький позеленевший крест непривычной формы. Ну да, шкипер говорил, что везёт на Кипр беженцев-христиан, чудом уцелевших после учинённой ИГИЛовцами десять лет назад резни — и вот теперь едва не ставших жертвами курдских боевиков, чьи отряды свирепствуют в окрестностях Алеппо и Хомса. Вот кого всё это подлинная трагедия — а для него так, рабочий эпизод, тема для поста в телеге…

Кстати, о телеге… Роман извлёк из кармана смартфон. Дозвониться не удалось ни по одному из номеров; тогда он набрал СМС-ку главному редактору. В нескольких словах он информировал начальство, что до Тартуса добраться не вышло, а, значит, беспокоить военных смысла нет; что он сумел сесть на судно и, как только доберётся до цивилизации, непременно выйдет на связь.

Смартфон пискнул, поверх текста завертелся бублик. Роман проверил заодно приложение-навигатор — и тут облом, «нет соединения с Интернетом»… Он спрятал смартфон, подумав, что неплохо бы его подзарядить, облокотился на фальшборт и откусил кусок лепёшки. На ближайшие часов десять-двенадцать — или сколько этому корыту ковылять до берегов Кипра? — от него уже ничего не зависело…

Прибрежные сирийские воды, как и большой, шириной около пятидесяти морских миль пролив между материком и островом Кипр — это в любое время года сущий проходной двор. Чего тут только нет: и рыболовная мелочь, и каботажные посудины, и сухогрузы всех мастей и частные яхты, от мелких, одномачтовых, до огромных, роскошных, стоимостью в десятки миллионов долларов. Кровавая каша, бурлящая на континенте, почти никогда не выплёскивается за береговую черту, так что команды и пассажиры всех этих судов чувствуют себя в безопасности. Тем более, что среди коммерческих и прогулочных посудин нет-нет, да мелькнёт сторожевой катер с полощущимся за кормой турецким флагом, а то и НАТОвский или российский фрегат, спешащий куда-то по своим военно-морским делам.

Но сейчас море было пусто, словно выметено метлой — сиеста у них всех что ли?.. Особого беспокойства это, впрочем не вызывало. Баркас неторопливо полз на север, над рубкой вертелось белое коромысло радара, и даже беженцы, битком забившие палубу, успокоились и задремали укрывшись каким-то тряпьём, среди которого выделялись золотистые полотнища изотермических одеял — несколько запечатанных пакетов с ними раздали людям сразу после погрузки на баркас. Роман собрался перекинуться десятком слов с шкипером (тот изъяснялся с пассажирами и по-арабски, и по-английски), но тут стоящий на полубаке матрос-араб, босой, в подвёрнутых до колен джинсах и замасленной футболке с изображением анимешных персонажей, заорал, указывая вправо по курсу — примерно на час тридцать, как говорят военные и пилоты. Шкипер высунулся из двери рубки и поднял к глазам большой чёрный бинокль. Роман, у которого оптики не было, приложил ладонь козырьком ко лбу и…

Напересечку баркасу шло судно. Поначалу Роман решил, что это яхта — очень большая, стилизованная под старину, с узким, чёрным корпусом, заострённым, так называемым «клиперским» форштевнем, низкой надстройкой, тонкой трубой, выкрашенной в чёрный цвет и двумя высокими, слегка наклоненными к корме мачтами. Из трубы валил дым — и не лёгкий прозрачный дымок, как бывает, когда корабельные дизеля плохо отрегулированы, а густые, чёрные клубы, намекающие на сгорающий в топках уголь.

Это озадачивало куда сильнее, чем облик судна. Что за дикость, как их вообще в порты пускают — в наше-то время повальной борьбы с углеродным следом и прочими зловредными выбросами? До первого экологического патруля, или как они называются в здешних водах… Роман оглянулся на шкипера, ожидая увидеть на его физиономии недоумение — но нет, тот стоял, опираясь на стенку рубки и невозмутимо рассматривал ретро-диво. То ли дело беженцы — эти повскакивали, загомонили и столпились у фальшборта, лопоча что-то и тыкая пальцем в приближающееся судно. Баркас накренился, и шкипер, отвлёкшись от увлекательного зрелища, заорал на пассажиров, отгоняя их от перегруженного борта. Те не обратили на возмущённого судоводителя внимания, и тогда он вытащил из-за пояса большой никелированный револьвер и принялся палить в воздух. Это возымело действие. Воплей, гомона меньше не стало, зато беженцы расползлись по своим местам, и оттуда продолжали рассматривать пароход.

Это именно пароход, осознал Роман, а никакая не яхта, пусть даже и в стиле «ретро». Таких вот парусно-паровых посудин в этих водах было много в конце девятнадцатого века, встречались они даже после Первой Мировой. Большой, с длинным слегка изогнутым корпусом, нещадно пятнающее голубые средиземноморские небеса жирной угольной копотью, пароход, однако, не производил впечатления эксклюзивной, вылизанной до блеска игрушки повёрнутого на старине миллиардера. Когда он приблизился, стали видны неопрятные рыжие полосы на бортах, закопченная труба, мятые кожухи вентиляторов, свисающий из клюза разлапистый адмиралтейский якорь, рыжий от ржавчины с длинным, загнутым на одном конце, штоком, ажурные лесенки вант, решётчатые салинги и парусный рангоут, гики и гафели с примотанными к ним скатками парусов. Имелся и бушприт — длинный, слегка наклоненный, с натянутой под ним сетью — в точности, как на учебных парусниках, вроде «Крузенштерна» или «Товарища». А ещё — стук машины, слышный даже с такого расстояния. Роман представил, как ходят облитые зелёным маслом шатуны, как снуют туда-сюда отполированные до зеркального блеска штоки цилиндров; как вращается в опорных подшипниках дейдвуда гребной вал, как суетятся вокруг голые по пояс, потные, в угольной пыли и пятнах масла, машинисты…

Он помотал головой, отгоняя непрошенное видение. В самом деле, что за вздор — откуда в две тысячи двадцать четвёртом году взялось всё это стимпанковое великолепие, тянущее, между прочим, не на один миллион долларов? Нет, быть того не может… а с другой стороны — не обманывают же его собственные глаза?

Пароход один за другим издал три прерывистых гудка. Под кормой забурлило, и судно замедлило ход, поворачиваясь к баркасу бортом. Шкипер дёрнул рукоятку газа, сбрасывая в свою очередь обороты, и помахал пароходу рукой, словно своим добрым знакомым. Люди, стоящие на мостике и на палубе, замахали в ответ, и Роман увидел на плече одного из них знакомый до боли «Калашников» — что в такой близости от берегов раздираемой гражданской войной страны не сулило ничего, кроме проблем.

Роман снова покосился на шкипера. Тот никак не реагировал на происходящее — стоял и рассматривал приближающееся судно, гоняя из угла в угол губ изжёванную, давно погасшую сигару. А на пароходе уже суетились матросы, спуская с высокого борта трап. Беженцы, увидев это, загомонили ещё громче, раздались гневные выкрики. Шкипер крякнул, пошарил за спиной, извлёк на свет божий большой никелированный и трижды выстрелил в воздух. В ответ с парохода простучала очередь, фонтанчики воды взметнулись возле борта.

Намёк был понят верно — пассажиры баркаса снова повалились на палубу, некоторые закрывали головы руками, словно это могло спасти от пуль. Давешний матрос-араб, что (тоже, как заметил Роман, не слишком удивлённый происходящим) побежал вдоль борта, выбрасывая наружу старые автомобильные покрышки на коротких тросах — кранцы. Малое время спустя баркас мягко ткнулся в высоченный, чёрный, весь в потёках ржавчины, пароходный борт, и по раскачивающему трапу на палубу баркаса слез автоматчик. Картинно расставил ноги, вскинул калаш (укороченный АКС-74, «ксюха» с парой рожков, перемотанных синей изолентой) и дал длинную, на пол-магазина очередь — веером, над самой палубой, едва не по головам беженцев. За очередью последовала длинная тирада, в которой матерные периоды густо перемежались характерными украинскими оборотами — и Роман с ужасом осознал, что, кажется, влип по-настоящему.

Он попятился к противоположному борту, стараясь, чтобы между ним и пришельцем оказалось как можно больше народу. Нащупал под рубашкой паспорт, швырнул в воду. На миг его прошиб холодный пот — документне хотел тонуть, болтался в волнах возле борта, словно подмигивая оттуда двуглавым орлом, вытесненным золотом на вишнёвой пластиковой корочке. «Заметят, вытащат…» — заметалась в голове паническая мысль, но тут движок затарахтел, провернул винт, и клятый аусвайс утянуло под баркас.

Автоматчик, как и все остальные, ничего не заметил, и Роман с облегчением перевёл дух. Теперь можно хотя бы не опасаться, что его пристрелят на месте — облик пришельца, татуировки на груди под распахнутым жилетом (свастики, профиль Степана Бандеры, изображения мёртвых голов, «Железных крестов» и тризуба) не оставляли сомнений, что именно так он и сделает, едва опознав в пленнике клятого москаля. Как и прочие его приятели — Роман видел, как минимум, двоих. Эти стояли наверху, принимая взбирающихся по трапу беженцев. Под мышкой у одного был зажат ещё один автомат — Роман опознал в нём румынский «Калашников» с характерной проволочной загогулиной приклада и деревянной рукояткой на цевье. За спиной у второго болтался израильский «Узи». Они со смешками и матюгами, по одному выдёргивали беженцев наверх, обыскивали и отправляли дальше, в руки своих «коллег», Роман заметил, что обыск вёлся не слишком старательно — украинцы ограничивались тем, что наскоро охлопывали карманы беженцев, отбирали документы и телефоны, но, похоже, уделяли больше внимания не процессу обыска, а женщинам, оказавшимся в числе пассажиров. Одной из них была та, что угостила Романа лепёшкой — тогда было не до того, но теперь он видел, что она, хоть и не молода, но достаточно привлекательна, со стройной фигурой, которую безуспешно пытается скрыть складками арабской накидки. Рядом с женщиной тёрся пацанёнок лет двенадцати, босой, в разодранной на пузе футболке — взгляды, которые он бросал на украинцев, не сулили им ничего хорошего.

Такое безалаберное отношение к делу обыска была Роману на руку. Он совсем, было, собрался отправить вслед за паспортом и пистолет, но теперь передумал. Ствол ещё надо незаметно вытащить из штанины — а это риск, куда больший, чем шанс, что его найдут при обыске. Да хоть бы и нашли — ну, отберут, ну в зубы дадут, переживёт как-нибудь…

Была и другая проблема — смартфон. Отдавать его не хотелось, улучать момент, приматывать остатками скотча к второй лодыжке- значило спалиться наверняка. Роман засунул гаджет сзади за ремень, на место выброшенного паспорта, а вместо него засунул в карман джинсов кнопочный мобильник — тот самый, найденный в бардачке брошенной машины. Пристроился в конец очереди, ведущей к трапу, попутно получив тычок в спину от матроса-араба (тот, вооружившись помповым дробовиком, суетился, наводя порядок на палубе) и стал ждать.

Уловка сработала. Обыскивавший Романа украинец извлёк мобильник и принялся нажимать кнопки. Список контактов его не заинтересовал — фамилии были на арабском. Роман успел заметить, что из всей вооружённой четвёрки этот язык знал только владелец румынского автомата, а он очень кстати был занят беседой со шкипером. Речь шла о размере вознаграждения за партию беженцев, только что взятую на борт парохода. Похоже, «продавца» не устраивали условия сделки — он грозно орал и требовал прибавки, угрожая в противном случае разорвать деловые отношения. Украинец вяло отбрёхивался, мешая английские и арабские фразы, и Роману показалось, что он вовсе не горит желанием ссориться. Видимо, рассчитывает на новые партии беженцев? — подумал Роман, — и тут его дёрнули за рукав.

Досматривавший его вещи украинец, оказывается, закончил изучать мобильник, выбросил его за борт и взялся за документы. Повертел карточку Красного Креста, сличил фотографию с оригиналом (для этого Романа заставили повернуться и поднять подбородок) и, удовлетворённый результатом, швырнул удостоверение в ящик, в котором уже лежали разноцветные корочки, изъятых у других пленников. В том, что и он, и остальные пассажиры баркаса, теперь именно пленники, а задержавшие их люди не имеют никакого отношения к иммиграционной службе, неважно, Турции, Республики Кипр или какого-нибудь другого государства — сомневаться не приходилось. Это были обыкновенные бандиты, промышляющие торговлей людьми — Роман не раз слышал о подобном, как и о том, что занимаются они, в том числе и торговлей органами. Он потребовал вернуть документы, но получил лишь болезненный тычок стволом в солнечное сплетение. После чего бандит указал на бухту каната и на скверном английском потребовал сесть, держать язык за зубами и не шевелиться. Требование для убедительности было подкреплено матерными оборотами с привычными уже вкраплениями соловьиной мовы.

Спорить с вооружёнными до зубов бандитами — затея, бессмысленная изначально, даже если в штанине у тебя спрятан пистолет с полным магазином. Роман послушно уселся на указанное место и, ожидая, пока украинцы закончат с обысками, задумался — а с какой это стати его отделили от прочих пленников? Вероятно, дело в документах — а может, и в его внешности? Со своей русой шевелюрой, веснушчатой круглой физиономией он мало походил на сирийца. Варианты тут могут быть любые — например, требования выкупа или, скажем, попытка вербовки. Такие преступные организации — а эта компашка явно принадлежит к одной из них, — должны иметь своих людей повсюду, и лишний «сотрудник» им не помешает. Правда, с тем же успехом, это мог быть и допрос с последующей ликвидацией опасного свидетеля, и вот тогда и придёт время вспомнить о припрятанном пистолете…

Роман стал прикидывать, как упадёт на палубу, как в перекате выдернет ствол из брючины — и тут мысли его были прерваны самым трагическим образом. Украинец с румынским клоном «калаша», оказывается, не собирался удовлетвориться созерцанием женских форм, прикрытых, к тому же, складками одежды. Он прошёлся перед сгрудившимися в кучку беженцами — раз, другой, — и ткнул пальцем в одну из женщин. Это была та самая, что дала Роману лепёшку — она ещё во время обыска привлекла внимание бандита, и теперь тот орал, требуя выйти вперёд. Женщина испуганно замотала головой, сделала попытку спрятаться за спинами соседей. Бесполезно — бандит распихал людей, за руку выволок сопротивляющуюся жертву из толпы, и принялся ощупывать грубо, бесцеремонно — словно рабыню, только что купленную на невольничьем рынке. Роман замер, не зная, что предпринять — любое движение вызвало бы удар прикладом, а то и выстрел в упор — и мог лишь скрипеть зубами в бессильной ярости.

Женщина рванулась, пытаясь освободиться от сжимающих её запястье пальцев. Бесполезно — негодяй сбил её с ног оглушительной оплеухой, ухватил за волосы и поставил перед собой на колени. Другой рукой он расстёгивал ширинку; остальные бандиты весело улюлюкали и давали советы — и тут произошло то, что Роман ещё долго видел в самых скверных своих снах.

Мальчишка, сын, вырвался из рук державшего его беженца, ужом проскользнул между двумя другими и подскочил к насильнику. Роман не заметил, откуда он вытащил нож, обычную китайскую дешёвку, на манер кнопочных «стилетов типа мафия», какие можно приобрести в любой мелочной лавке. Узкое лезвие с размаху вошло украинцу в пах поверх расстёгнутого ремня. Тот заорал и сложился вдвое, обеими руками ухватившись за пострадавший орган. Автомат выскочил из-под локтя и загрохотал по палубе, но пацана это не заинтересовало — он выдернул клинок и следующим движением полоснул насильника по горлу. Вскинул с победным криком нож — и отлетел к леерам, пропоротый тремя очередями в упор. Мать замерла на мгновение, невероятно долгое, как показалось Роману, издала дикий, звериный крик и кинулась к убийце, выставив скрюченные, словно когти, пальцы — добежать, вцепиться, выцарапать глаза — и получила свою порцию свинца в живот. Беженцы кричали от ужаса, рыдали женщины, один из бандитов, тот, с татуировками, дал длинную очередь, над головами. Пленники повалились ничком, изо всех сил вжимаясь в выскобленные до белизны доски. Два других украинца возились вокруг убитого — тот уже перестал дёргаться, — а Роман всё сидел, оцепенело, не шевелясь, боясь сделать хотя бы вдох. Не хотелось верить, что это происходит на самом деле — вот, сейчас, стоит только зажмурить глаза, а потом снова открыть, и кошмар рассеется, словно дурной сон, словно наркотическая галлюцинация, словно колдовской морок…

Кошмар не рассеялся, морок тоже. Романа грубо вздёрнули за рукав и направили к трапу — не к тому, по которому в трюм загоняли беженцев, а к другому, с поручнями из латунных, позеленевших от сырости прутьев, из тёмного, похожего на дуб, дерева. Ещё один тычок в спину, от которого он едва не скатился кубарем по ступеням — и вот они уже в длинном коридоре, по обеим сторонам которого тянутся двери кают, отмеченные нумерованными кругляшами. Что дальше — запихнут в одну из них и уж там примутся допрашивать по-настоящему? Пистолет больно врезался в лодыжку, и Роман подумал, что в тесной каюте проще будет его выхватить — а уж там будь что будет…

III

На этот раз дурные предчувствия не сбылись. Ни избиений, ни даже повторного обыска в каюте, куда затолкнули Романа, не последовало. Его усадили на табурет; сидящий напротив человек (не имевший нацистских и прочих татуировок и не сказавший ни слова матом, или на мове) объяснил, что поскольку их товарищ, владевший арабским, только что отбыл в мир иной, его обязанности отныне возлагаются на Романа. Это было не предложение, а констатация факта, а тон говорившего не допускал даже мысли о возражениях. Роман едва не спросил, откуда уверенность, что он обладает достаточной квалификацией — но вовремя прикусил язык, вспомнив, что именно такая должность, «переводчик», указана в краснокрестной карточке, вместе с языками, арабским, испанским и французским. Английский подразумевался по умолчанию; на нём и велась беседа, что ещё раз подтвердило догадку: собеседник, в отличие от других бандитов, не украинец и, скорее всего, вообще не имеет к стране «404» ни малейшего касательства. Акцент его указывал, скорее, на скандинавское, североевропейское происхождение, это Роман, со времён учёбы в МГУ увлекавшийся лингвистикой, определил вполне уверенно. Что ж, уже неплохо — раз этот тип здесь за главного, то с ним и нужно договариваться. Так что Роман кивнул — и осторожно осведомиться об условиях и, главное, сроках новой «службы».

В ответ Улоф (так звали «скандинава») усмехнулся. Стоящий за спиной Романа бандит (подельники называли его Микола) выматерился, но никаких «радуйся, что в живых остался» или «будешь делать, что скажут, иначе за борт!» не последовало. Пленнику объяснили, что поселят его в каюте с одним из украинцев, кормить будут вместе с ними, алкоголь так же не воспрещён и вполне доступен, в пределах разумного, разумеется. А вот о сроках, добавил Улоф говорить рано — работы много, только у побережья Сирии предстоит подобрать ещё как минимум, три группы беженцев, а подобрав — доставить их по назначению. Куда именно, он не уточнил, добавив, что на всё про всё уйдёт не меньше месяца, а после новый переводчик сможет отправиться куда захочет, и даже с приличной премией в кармане — если, конечно, будет добросовестно выполнять свои обязанности и не совать нос, куда не надо. Альтернатива была очевидна, что Улоф и подтвердил, ткнув большим пальцем за спину, в распахнутый по случаю жары иллюминатор.

На этом собеседование (или, всё же, вербовка?) и закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу — это уже был не жёсткий тычок раструбом пламегасителя, а вполне деликатный направляющий жест, — и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу вышли на палубу. Беженцев уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман — совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Вот и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» — широкие парусиновые штаны разной степени потрёпанности, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную красную и синюю клетку. У многих на головах красуются широкие клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это являло разительный контраст с обликом украинцев, и Роман снова задумался — куда же занесла его нелёгкая? Одежда — ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё из бабкиного сундука — но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А стоило услышать и разговоры матросов — Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, кроме перечисленных в документе — и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но лишь похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы складывались в нечто осмысленное, но всё равно — решительно непонятно… В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто — что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать «эсперантоговорящую» команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, из тех, что можно купить в любом средиземноморском порту буквально за гроши, а эту вот раритетную посудину, бросающуюся в глаза, ни на что не похожую, да ещё и нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано — во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец — должен же быть на этой странной посудине хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот — позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…

Встретиться, и уж, тем более, поговорить с капитаном Роману не удалось — ни в этот, ни на следующий день. Да он почти его и не видел — разве что, издали, на мостике. Затянутый в старомодный тёмно-синий с серебряными пуговицами китель, в фуражке непривычного фасона и неизменных белых перчатках, он ни разу не спускался на палубу — стоял у ограждения и обозревал окрестности через антикварный бинокль, составленный из пары раздвижных латунных трубок. Раз или два капитан брал в руки сложной формы прибор, состоящий из латунных дуг и трубок — секстан, ещё одна нелепость в мире радиолокации, спутниковых навигаторов и ДжиПиЭс. А ещё — он ни разу не видел капитана в обществе одного из украинцев или хотя бы Улофа — и это тоже навевало мысли, оформить в стройную теорию, хоть как-то объясняющую происходящее, у Романа никак не получалось.

Первую партию беженцев взяли на борт меньше чем через сутки, под вечер. Это была огромная надувная лодка, вмещавшая не меньше полусотни человек, все, как один — алавиты, бегущие от ярости противников власти президента Асада. Перегрузка на пароход и обыск и на этот раз не обошлись без кровопролития — у двух или трёх пассажиров нашлось оружие и они, заподозрив неладное, открыли по пароходу огонь. Но то ли стрелками они оказались некудышными, то ли украинцы, в самом деле имели, боевой опыт, то ли заржавленные, разболтанные до последней степени «Калашниковы» посылали пули куда угодно, только не в цель — но ни один из бандитов не пострадал. Ответные очереди скосили десяток человек и изрешетили пухлые бока лодки; она стала оседать и беженцы, оказавшись в воде, завопили, протягивая руки к свесившемуся с борта трапу. Они хватались за ступеньки, лезли, отталкивая друг друга, вверх, спихивали невезучих, становились на их плечи, лишь бы дотянуться до спасительного каната… На палубу удалось поднять не больше половины, остальные канули в пучину.

Со второй лодкой всё прошло сравнительно гладко. Она шла недогруженной — как объяснил араб-рулевой, отчаливать пришлось раньше времени, чтобы не угодить под пули мятежников, и в результате, вместо заявленных шестидесяти человек — «голов», как с ухмылкой выразился один из украинцев, — в лодке оказалось не больше двух с половиной десятков. Роман присутствовал при допросе и переводил ответы; он решил, что его тоже отпустят, заплатив за «поставку», но вместо этого рулевого затолкали в трюм, и бандиты заспорили — сразу беженцы его придушат, или сначала покуражатся в отместку за предательство? Вмешиваться никто, разумеется, не собирался — украинцы обращались с пленниками, как со скотом, даже хуже, ведь скот хотя бы кормят, — а эти ограничились тем, что спустили в трюм связку пластиковых бутылок с водой и несколько жестяных вёдер — параши, как выразился один из бандитов. Что там творится после суток с лишним качки, тесноты и духоты, Роману не хотелось думать, а тем более, проверять — хватало расползающегося от приоткрытых люков смрада немытых тел, рвоты и человеческих фекалий. Матросы, те, что объяснялись на квази-эсперанто, тоже избегали приближаться к люкам; Роман не раз замечал, что они старались не замечать творимого хохлами беспредела — и это тоже наводило на мысли. В самом деле — попадись пароход хотя бы катеру береговой охраны, не говоря уж о военном судне под любым флагом, и вздумай они досмотреть подозрительную посудину — сядут все, как говорил персонаж Папанова, в известном фильме. Каждый, от капитана до последнего кочегара (а они здесь, конечно имеются, и в немалом количестве, должен же кто-то кидать в топки уголёк?) не говоря об украинских бандитах — преступники, замешанные в торговле людьми. А за это полагается солидный срок по законам любой страны.

Третью лодку встретили наутро следующего дня — такой же рыбацкий баркас, на Роман бежал из Латакии. И на этот раз всё обошлось без эксцессов — пассажиры, по большей части, жители Идлиба, спасавшиеся от воцарившегося в провинции кровавого хаоса, решили, что подобравший их пароход принадлежит одной из благотворительных организаций, которые ищут и подбирают по всему Средиземному морю лодки с беженцами, и препровождают их в европейские порты. Свою ошибку они поняли только оказавшись в трюме, когда протестовать было поздно. Матросы привычно смыли с досок палубы грязь, и пароход повернул на запад, чтобы, миновав траверз турецкой Антальи и оставив по правому борту Родос, углубиться в лабиринт проливов, разделяющих острова Греческого (или, как его ещё называют, Эгейского) Архипелага. Роман же устроился на полубаке, за якорной лебёдкой, подальше от чужих глаз. Следовало, во-первых, поправить крепление пистолета — за двое суток он так впился в кожу, что терпеть это не было больше сил, — а заодно, обдумать всё, что с ним произошло.

Пока он предавался этим размышлениям, на палубе кое-что изменилось. Для начала, пропали куда-то украинцы — видимо, подумал с усмешкой Роман, добрались-таки до буфета и накачиваются пивом. Зато матросов изрядно прибавилось — человек десять копошилось сейчас на палубе, укладывая в бухты якорные канаты, натягивая шлюпочные чехлы, крепя снасти и рангоут выбранными втугую концами. Другие убирали с палубы всё, что нельзя прикрутить и принайтовить, наглухо задраивали крышки иллюминаторов и люки.

Происходящее имело целью подготовить судно к непогоде, шторму — это ясно было даже такому профану в морском деле, как Роман. Непонятно было лишь, чем вызвана такая поспешность — погода по-прежнему прекрасная, лёгкий ветерок, на небе ни облачка… Учения, как на военном корабле? Вряд ли, особенно, если вспомнить, какие сомнительные делишки они тут проворачивают…

На мостике маячили капитан — он невозмутимо наблюдал за суетой на палубе, приняв «наполеоновскую» позу с заложенной за отворот сюртука ладонью. Рядом с ним стоял человек, которого Роман видел впервые: невысокий, коренастый и широкоплечий, с короткой, но густой седоватой бородой, он напоминал писателя Хэмингуэя, и даже 'рыбацкий, широкогорлый, грубой вязки свитер выглядывал из-под складок плаща. Тиелся и другой элемент хрестоматийного образа — трубка, которую незнакомец держал в руке, не поднося к губам, и даже с полубака, с расстояния в полтора десятка метров, ясно был различим голубоватый табачный дымок. Любопытный персонаж, подумал Роман, интересно, кто это может быть? На ещё одного члена украинской шайки не похож — скорее, кто-то из команды, штурман или, может, старпом?..

Матросы тем временем закончили свои дела и один за другим убрались в низы. А вот капитан и стоящий рядом с ним человек мостик покидать не собирались — они с помощью матросов обвязали себя канатами и прикрепили их к леерным стойкам. Вслед за этими двумя то же самое сделали рулевые рулевых, стоящие возле огромного, в рост человека, сдвоенного штурвального колеса — похоже, подумал Роман, о механизации здесь имеют самое отдалённое приспособление. Ведь даже электрических лебёдок на палубе он не заметил ни одной, всё больше механические, ручные. Ещё одна загадка вдобавок к тем, что уже имеются — не много ли их набралось?..

Пароход взвыл сиреной, из тонкой чёрной трубки, спаренной с дымовой трубой, взвилось облачко снежно-белого пара. Бушприт покатился влево, в сторону берега и Роман, привстав, увидел, что нос судна нацелился на оконечность приземистого, далеко выступающего в море мыса. Там, на скалистом утёсе, стояла высоченная, словно фабричная труба, окрашенная в красно белые полосы, башня маяк.

Время шло к трём часам пополудни, солнце светило ярко — и, тем не менее, на верхушке башни замигали вспышки. Пароход ответил им ещё одним гудком и скорректировал курс так, что бушприт теперь уткнулся точно в полосатую башню. Машина под палубой застучала чаще, её лихорадочное механическое биение ясно ощущалось сквозь подошвы кроссовок. 'Прибавили ход, — понял молодой человек, — но ведь до оконечности мыса не больше двух километров, а у основания его ярится на скальных клыках прибой? О чём думает капитан, и этот, второй в хэмингуэевском свитере? Пароход — это вам не моторка, разворачиваться на месте, резко меняя курс, он не способен, придётся описывать широкую дугу впритирку к каменной гряде…" Мелькнула неожиданная мысль: пока они будут тут развлекаться рискованными маневрами — вскочить, сорвать с лееров спасательный круг и прыгнуть за борт. До берега не так далеко — доплывёт, если, конечно, не затянет под бешено вращающийся винт и не изрубит в нежный мясной фарш на радость средиземноморским рыбёшкам…

Додумать эту мысль он не успел. На верхушке маяка вдруг вспыхнула ослепительная звезда, подобно лучу боевого гиперболоида из прочитанной недавно фантастической книжки писателя Алексея Толстого — вспыхнула, затопила жгучим ртутно-белым светом всё окружающее, безжалостно кольнула мозг, и сознание провалилось в глухую черноту.

IV

В сознание его привёл сильный толчок. Роман разлепил кое-как глаза — и обнаружил себя скорчившимся в позе эмбриона между световым люком и якорной лебёдкой. Пароход немилосердно швыряло из стороны в сторону, и простёганная два слоя парусина, под которой он неведомо как оказался, не могла приглушить рёв ветра и свирепый гул волн. Почему, с какой стати на смену средиземноморской летней пасторали в одно неразличимое мгновение пришёл свирепый разгул стихий? Ответа не было, да Роман не пытался его искать — все его силы, физические, и душевные, уходили на то, чтобы удержаться, вцепившись, в какую-то гнутую железяку. Ещё удар, и ещё — в бок впивается острый угол так, что хрустят рёбра. Палуба ухнула куда-то вниз, на миг к горлу подступает тошнота, словно в падающем лифте — и мгновение спустя доски поддают тело снизу, жёстко, словно сапог великана тряпичную куклу, и только брезентовый полог не даёт продолжить полёт дальше, по дуге, за борт, в штормовые волны. Они одна за одной бьют в борт, отчего судно гудит гигантским бубном, и скрежещет, корчась в судорогах, набор корпуса, не в силах сопротивляться напору, легко, словно бумагу, скручивающему, сминающему корабельную, спокойной плавки сталь.

Сколько это продолжалось — минуты, часы, недели? — понять он не смог. Закончилось всё так же внезапно, как и началось — внезапно, словно по щелчку пальцев неведомого режиссёра, выстроившего эту апокалиптическую мизансцену. Роман лежал под чехлом, вцепившись скрюченными пальцами в тиковые доски полубака. Рот наполняла слюна пополам с кровью и крошками отколовшейся от зубов эмали, а прижатое к палубе ухо улавливало в чреве судна металлические скрипы и потрескивания — словно шпангоуты, измождённые бешеной нагрузкой, сбрасывали постепенно напряжение, накопившееся в клёпаных сочленениях. Роман сделал попытку подняться на колени — и добился лишь того, что болезненно приложился крестцом о какой-то выступ. Тогда он перевернулся на спину, отодвинул брезентовый полог и…

Ни облачка, ни тучки, ни иного признака бушевавшего только что шторма не было в бездонном голубом небе. Он приподнялся на локте. Качки, механической вибрации под палубой нет и следа; не дымит пароходная труба, словно трюмные машинисты с кочегарами остановили скольжение шатунов и поршней, погасили котлы, стравили через клапаны давление пара — и теперь судно, лишившееся движущей силы, недвижно застыло на водной глади. На палубе ни души, пароход словно вымер… надолго ли?

Роман огляделся, и обнаружил, что мир вокруг поменялся до неузнаваемости образом. Берег стал ближе — теперь до него было не больше двухсот метров. Место серых округлых валунов, между которых пенился прибой, заняло нечто вроде волнолома, сооружённого из больших, явно обтёсанных гранитных блоков, на нём несколько сидящих фигур — рыбаки с длинными удочками. За волноломом высится лес мачт, их вертикальные линии, перечёркнуты реями, увешаны лесенками вант и окутаны паутинками такелажа. Между мачтами видны красные черепичные крыши — город, порт? Словно на венецианских пейзажах Айвазовского, подумал Роман, видевший картины великого мариниста год назад в галерее, в Феодосии — и тут за спиной протяжно взревел гудок.

Неподалёку, метрах в ста от парохода, стояло другое судно — гораздо больше размерами, грузное, с высоченными чёрными, круто заваленными бортами, чрезвычайно похожее на огромную галошу, декорированную по прихоти какого-то чокнутого дизайнера тремя высоченными мачтами и короткой, сплющенной с боков трубой. Бока галоши прорезали прямоугольные отверстия, из которых, как и из бочкообразных выступов по обеим оконечностям корпуса, смотрели на окружающий мир кургузые пушечные стволы. Форштевень далеко выдавался вперёд, словно таран на древнегреческих и древнеримских триремах. Да это и есть таран, запоздало сообразил Роман, а само судно — не что иное, как броненосец. Такие строили, кажется, в конце позапрошлого, девятнадцатого века и снабжали, согласно тогдашней военно-морской моде, подобными опасными украшениями…

Он выбрался из-под лебёдки и сделал попытку подняться на ноги. Вышло только с третьего раза — колени дрожали, помятый бок отзывался тупой болью на каждое движение, палуба перед глазами раскачивалась, плыла. Он кое-как доковылял до леера и принялся осматриваться. Над броненосцем, над лесом мачт, над незнакомым городом, с голубых, по-средиземноморски бездонных небес сияло солнце, вились, издавая надрывные детские крики, чайки, пестрели на водной глади белые, бурые, жёлтые лоскуты парусов вперемешку со скорлупками гребных лодок. Над берегом, над крышами, на фоне острого шпиля то ли собора, то ратуши, вырисовывались в дымке горы, пологие, сплошь поросшие лесом горы. С противоположной стороны бухту — даже не бухту, а широкий залив — ограничивал мыс. На самом его конце, на вершине серого, нависающего над водой утёса смотрела в небо белая башня маяка — и Роман сразу, с первого взгляда понял… нет, не понял, а каким-то шестым (седьмым, восьмым?) чувством ощутил, что этот маяк и есть центр, средоточие этого незнакомого, удивительного, но, несомненно, реального мира.

Пароход тем временем ожил. Забегали по палубе матросы, машина застучала, сотрясая корпус мелкой дрожью. Судно дало ход, проползло около полукилометра и снова замерло. Матросы под руководством зычно ругающегося на «эсперанто» боцмана принялись крепить швартовые концы к большой, склёпанной из железных листов бочке, покачивающейся на волнах. Одновременно с правого борта спустили шлюпку, и вслед за гребцами в неё спустился давешний тип в хэмингуэевском свитере. Капитан с мостика помахал ему рукой, коротко, прощально квакнул гудок, и шлюпка, отвалив от борта, полетела, подгоняемая ударами четырёх вёсел.

— Рамон, ты куды подився? — заорали за спиной, добавив сочный матерный оборот. — Ходи сюды, треба на чорножопых у трюмах подивитися — подохли вже, чи ще ни?

«Рамон» — это имя значилось у Романа в «краснокрестном» аусвайсе. «Си, амигос!» — крикнул он, и порысил на зов. Ссориться с вооружёнными до зубов, явно недовольными жизнью украинцами (им, судя по помятым физиономиям, крепко досталось во время недавнего светопреставления) не стоило.

Но, как бы скверно им не пришлось самим бандитам — это были сущие цветочки в сравнении с тем, что пришлось испытать запертым в трюмах беженцам. Стоило распахнуть крышки люков — и наружу, отравляя чистый морской воздух, хлынули густая вонь, запахи нечистот и рвотных масс. И звуки — крики, рыдания, мольбы истерзанных заточением в поистине нечеловеческих условиях людей.

Испытание теснотой, духотой, качкой выдержали не все — в первом трюме умерло двое, во втором насчитали четыре трупа. пленников не выдержали ужасных условий заточения и скончались. Роман ждал, что умерших без затей выбросят за борт, но нет — бандиты сбросили в люки холщовые мешки и потребовали зашить в них тела — после чего запихнуть их поглубже прямо там, в трюмах, а если кто вздумает протестовать — то мертвецов прибавится. Угроза сопровождалась помахиванием автоматным стволом, так что протестующих не нашлось. Роман же сделал вывод, что бандиты не решились вытаскивать трупы на палубу — видимо, не хотели, чтобы эти действия заметили с лодок, так и шныряющих вокруг парохода.

Кроме шестерых умерших пострадало ещё десятка полтора пленников — от качки, толчков, ударов, швырявших несчастных в темноте о стены, об углы дощатых нар, сколоченных в трюмах, калеча, ломая кости… Теперь они умоляли помочь, дать хотя бы бинты, чистую воду, и Роман вместе с бандитами принялся таскать и спускать в люки пятилитровые пластиковые бутыли с водой — содержимое их было мутное, нечистое, точно не из супермаркетов — и кирпичи серого, скверно пропечённого хлеба. К хлебу добавили десяток банок консервов; на недоумённый вопрос — «как же они их будут открывать?» — последовало вполне ожидаемое «жрать захочут — видкриють». Спрашивал Роман по-английски, с вкраплениями испанских слов — меньше всего ему хотелось быть сейчас изобличённым. Это, впрочем, было мало вероятно — бандиты, разобравшись с пленниками, уползли в тень надстройки, расселись на раскладных стульях и стали откупоривать банки с пивом.

Делать больше было нечего и Роман, прихватив пару банок (украинцы, к его удивлению жадничать не стали), направился на полубак.

Вопросов накопилось море. Что это был за шторм, куда он их забросил, как называется город, раскинувшийся по берегам бухты, откуда взялся броненосец, словно сошедший со страниц книг по истории флота, на каком языке говорят матросы — сплошь вопросы и ни одного ответа! Попытка расспросить украинцев ожидаемо закончилась ничем — ему посоветовали заткнуться и не лезть, куда не надо, сопроводив совет матюгами. Роман совету последовал — и вот теперь устроился за знакомой лебёдкой (там, как он имел возможность убедиться, его не было видно ни с мостика, ни с палубы) и стал озирать окружающий пейзаж — море, берег, суда в гавани, город и утёс с возвышающейся на нём белой башенкой.

После часа примерно наблюдений он уже мог с уверенностью сказать, что залив — на самом деле никакой не залив, а пролив, отделяющий бухту и город от длинной островной гряды. Многочисленные суда (Роман пытался их сосчитать, но сбился на четвёртом десятке) входили в гавань, покидали её, покачивались, как их пароход, на бочках, на внешнем рейде, прятались за волноломом, стояли у пирсов. По проливу, ближе к островам, проходили под парусами каботажные посудины, дымили высокими трубами пароходики, мелькнуло даже военное судно — с длинным, узким корпусом, таранным форштевней, парой мачт и отчаянно дымящей трубой — настоящий проходной двор, перекрёсток водных путей, местный Босфор, если судить по интенсивности судоходного трафика…

Противоположный берег пролива, высокий, скалистый, лежал, километрах в шести-семи, и Роман, как ни напрягал зрение, не смог разглядеть никаких деталей. А вот ближе к пароходу, километрах примерно в полутора обнаружилось нечто примечательное — окружность метров трёхсот в поперечнике, составленная из бело-красных бакенов. Удивительно, подумал он, зачем это понадобилось — может, круг из бакенов обозначает опасную мель? Но для этого достаточно двух-трёх, а тут их не меньше полутора дюжин…

Ответ он получил неожиданно. В центре круга возник вихрь призрачный, едва различимый на фоне берега, заметный только по дрожанию воздуха. Размеры его были невелики — метров двадцать в поперечнике и около сотни метров в высоту, и пока Роман всматривался в это удивительное явление — вихрь дрогнул и пропал в тусклой вспышке, а на его месте, в самом центре появился корабль. Большой трёхмачтовый парусник с белым корпусом, украшенным широкой зелёной полосой от носа до кормы — он возник вдруг, ниоткуда, и Роман не успел уловить момента его появления.

Удивительно, но никто больше не обратил на это внимания. Ни матросы, копошащиеся на палубе, ни люди в лодках, ни капитан по-прежнему торчащий на мостике парохода — а ведь все они несомненно, всё видели! С опозданием Роман сообразил, что их пароход тоже побывал в центре загадочном круге. Ну да, разумеется — там он и стоял, когда он пришёл в себя. После чего — дал ход, отполз на километр с небольшим, после чего встал на бочку, где сейчас и стоит…

Что же, выходит, и они появились тут точно таким же таинственным образом? И явление большого корабля ниоткуда, в самом прямом смысле из воздуха — для местных обитателей дело привычное, ничем не примечательное? Похоже, что так оно и есть…

На паруснике тем временем началось движение. нижним, самым длинным реям разбежались фигурки матросов. Вниз поползли тяжёлые желто-бурые прямоугольные полотнища парусов, выгнулись, ловя ветер, судно и медленно, неохотно двинулось прочь из круга, в сторону прохода в волноломе, возле которого по-прежнему чернела на воде калоша броненосца. Роман проводил его взглядом и повернулся к таинственному кругу, намереваясь продолжить наблюдение. В том, что рано или поздно терпение его будет вознаграждено, молодой человек почему-то не сомневался, и даже нашарил за поясом смартфон. Заряд батареи семьдесят процентов, повербанк залит под завязку — так почему бы не запечатлеть такое поразительное явление на видео? Журналист он, в конце концов, или кто?

Дожидаться долго не пришлось. В течение следующих двух часов призрачный вихрь трижды возникал над водой — возникал, крутился несколько мгновения и бесследно пропадал, всякий раз оставляя вместо себя очередное судно. В первый раз это был архаичного вида пароход — с облезлой носовой фигурой под форштевнем, двумя мачтами, и огромными, выкрашенными с белый цвет решётчатыми кожухами. Он тоже не задержался в кругу — зашлёпал плицами колёс и пополз прочь, но не ко входу на внутренний рейд, а вдоль волнолома, где и встал возле свободной бочки. Видимо, подумал Роман, этот пароход, как, впрочем, и их собственный — своего рода транзитники, не собирающиеся задерживаться в порту. И если он прав — то продолжат ли суда свой путь обычным порядком — или их отбытие будет сопровождаться ещё какими-нибудь спецэффектами?

Второй визитёр возник в круге спустя четверть часа после парохода — ничем не примечательная двухмачтовая шхуна с похожей на будку надстройкой на высокой корме. Шхуна, едва выйдя из круга, вздёрнула все паруса, когда-то ярко-зелёные, а теперь выцветшие под действием солнечных лучей, морской соли и ветра, и направилась к дальнему выходу из пролива — это уж точно не были транзитники, у них дела под здешними небесами. И ещё одну деталь он отметил — за несколько секунд до появления вихря, маяк производил серию их трёх-четырёх ярких, постепенно затухающих вспышек. Роман мысленно завязал узелок на память — будет повод поломать голову на досуге как связаны эти два явления, и связаны ли они вообще?

Следующего визитёра он ждал больше часа. Роман уже решил, что в таинственной череде загадочных появлений наступил перерыв — возможно, регулярный, предусмотренный неким графиком? — и полез в карман за шоколадным батончиком, которыми он предусмотрительно запасся в судовом буфете. Потому он и пропустил возникновение третьего вихря, а когда поднял глаза — в центре круга стояло самое необычное судно из всех, что он когда-либо наблюдал своими глазами, вживую. Потому что точно такую посудину — широкую, седловатую, с высоко задранными носом и кормой, и парой мачт, стоящих не одна за другой, а попарно, поперёк корпуса судна — он видел на экране телевизора, когда в прошлом году решил посмотреть амазоновский сериал «Кольца власти». И паруса были такие же — перепончатые, как у китайских джонок, словно крылья то ли драконов, то ли гигантских летучих мышей… Несколько минут Роман ошеломлённо рассматривал визитёра, а когда на палубе засуетились, разворачивая паруса по ветру, крошечные фигурки — вскинул к глазам бинокль, едва ли не всерьёз ожидая увидеть блеск нуменорских доспехов. И разочарованно вздохнул, обнаружив вместо них полуголых матросов, отличавшихся от прочих своих собратьев, разве что красноватым цветом кожи и полным отсутствием волос на головах.

Крылатый корабль, как и парусник, двинулся ко входу на внутренний рейд, намереваясь, видимо, присоединиться к стоящим у причалов судам. Темнело; ночь быстро спускалась на гавань и город быстро, как это в Средиземноморье или Крыму. Маяк загорелся ярче — но не острыми, колющими глаз вспышками, а ровным, ярко-белым светом. Роман, вернувшийся к наблюдению за загадочным кругом (зона прибытия, как он его назвал), обнаружил, что возле бакенов появились лодки. Всего их было три; маленькие, на одного гребца, они несли на корме по тускло светящейся лампе, вероятно, керосиновой или масляной. Когда лодка подходила к очередному бакену — гребец оставлял вёсла и зажигал от фонаря лампу на его верхушке. Один за другим засветились все бакены и Роман залюбовался тем, как огоньки колышутся, отражаясь в воде, как пересекает круг светлая дорожка' — но не от луны, а от возвышающегося на утёсе маяка. маяка.

Он любовался этим зрелищем минут пять, гадая заодно, почему на небе не видно луны — то ли они попали сюда аккурат в новолуние, то ли её тут вообще нет, как явления природы — как вдруг обнаружил, что одна из лодок идёт в сторону парохода и вот-вот с ним поравняется. До лодки было метров сто, не больше, и Роман даже без помощи бинокля мог разглядеть гребца. Им оказался подросток, судя по сложению и росту, лет двенадцати. Лица он видеть не мог — мальчишка сидел к нему спиной, и укреплённая но носу лодки лампа бросала отсветы на оранжевую, с белым шнуром на плече, рубашку.

Лодка, прикинул Роман, должна пройти метрах в десяти от судна. До воды недалеко, метра два с половиной от силы невысокий, до воды недалеко, метра два от силы — но если просто спрыгнуть вводу, всплеск наверняка привлечёт внимание людей на палубе. Правда, там сейчас довольно шумно — матросы на корме возятся с якорной цепью, перекрикиваются грохочут кувалдами, зычно распоряжается боцман — такая какофония способна заглушить звуки и погромче. Но нет, рисковать не стоит — лучше спуститься тихо, по канату, а потом плыть наперерез лодке. Главное, чтобы его не заметили уже на воде — но тут уж ничего не поделать, надежда на то, что полубак закроет пловца от посторонних взглядов. Лодка всё ближе, до неё не больше тридцати метров — всё, тянуть больше нельзя… Роман воровато огляделся, ухватил кончик троса, уложенного возле лебёдки аккуратной бухтой и медленно, чтобы нечаянно не плеснуть, свесил за борт. Секунда, другая… лодка приближалась, он видел, как мальчишка-гребец сгибается и разгибается, орудуя вёслами. Канат коснулся воды — пора!

— Эй, Рамон, ти куды? Скупатьися хочешь, або в ухилянты подався? Ни, мы так не домовлялися!

Матросы на корме гремели цепями, поэтому он не услышал, как подошёл Микола. Роман обернулся — и уткнулся взглядом в тризуб на груди под распахнутой камуфляжной курткой, висящий на плече автомат и гнусную ухмылку. Думать было некогда, говорить не о чем — он прыгнул на украинца с места, оттолкнувшись обеими ногами, выставив руки перед собой. Удар пришёлся в диафрагму — бандит, явно не ожидавший отлетел и с размаху приложился затылком о лебёдку. Что-то хрустнуло, тело бандита (Роман тоже не удержался на ногах и свалился вместес ним) обмякло — потерял сознание, свернул шею, проломил череп? Разбираться времени не было; он вытащил из штанины «Беретту», уткнул ствол бандиту в грудь, напротив сердца, и навалившись сверху, трижды нажал на пуск. Выстрелы прозвучали глухо — вряд ли за грохотом на корме кто-то мог их услышать. Тело бандита дёрнулось, изогнулось в конвульсии и замерло; Роман запихнул его между лебёдкой и люком, на то место, где сам недавно прятался от шторма, старательно укрыл брезентом и обернулся. Шлюпка уже поравнялась с форштевнем, всё, тянуть больше нельзя!

По канату он спустился на руках, упираясь подошвами в борт. Пистолет, который Роман забыл спрятать в карман или назад, под штанину, больно впивался в ладонь — из-за этого он едва не сорвался и не полетел в воду. Но обошлось — бесшумно соскользнув с троса, он оттолкнулся ногами от борта, моля небеса о том, чтобы не привлечь к себе внимание всплеском, рябью на «лунной» дорожке, протянувшейся от маяка. И снова обошлось: гребец заметил его и подработал вёслами, развернув лодку так, чтобы борт её заслонял пловца от парохода. Роман закинул внутрь сначала пистолет — тот загремел по решёткам-пайолам на дне лодки, — и перевалился сам, стараясь как можно сильнее вжаться в планширь. И только тут понял, что лодочник может и не захотеть забрать его с собой. И что тогда делать — прыгать за борт и топиться, не дожидаясь, когда это проделают с ним побратимы убитого бандита?

V

— Так ты, значит, журналист? — спросил шкипер. — Он и в самом деле напоминал мультяшного капитана, и не только внешне. — Ну и угораздило же тебя, парень…

Роман сидел в кают-компании — небольшой, не слишком просторной, с низким, с поперечными деревянными брусьями (бимсы, кажется? Кто их разберёт…) потолком, отделанную, однако, с некоторой претензией на роскошь. Судовладелец, кем бы он ни был, не жалел на обстановку средств: панели из тёмного, с благородным красноватым оттенком дерева, бронзовые подсвечники и уголки на особой, «штормовой» решётке, уложенной на столешницу — чтобы не ездила по ней при качке посуда… В буфете ярко сияет начищенное серебро, на каждой кружке, на каждом подстаканнике (были там и такие), на каждом серебряном графине — силуэт шхуны с узкими треугольными парусами на трёх мачтах… И надписи, сверху и снизу силуэта — «Квадрант-II», русскими буквами и латиницей. Латинский алфавит использовался в языке, на котором говорили и жители Зурбагана (так, оказывается, назывался город на берегу бухты) и команды судов, прибывающих в порт Зурбагана и уходящих прочь. Куда, откуда, зачем? — объяснения были слишком невероятны, Роман предпочёл оставить их осмысление на потом. Пока он понимал одно: все эти корабли, откуда бы они не являлись, и их пароход в том числе, находили путь в гавань по свету маяка. Вроде бы, ничего удивительного, маяки для того и ставят, чтобы они указывали путь мореходам — но уж очень выделяли здесь это слово, выговаривали его именно там — Маяк, с большой буквы — и это несомненно, означало что-то очень, очень важное…

Всё это Роман узнал в течение последних полутора часов, заодно с именем шкипера — Михаил Христофорович Осетинов, русский, гражданин Российской Федерации, в настоящий момент пребывающий вдали (да ещё и в какой дали!) от родных пенатов. Что до названия судна, то его он узнал ещё до того, как спустился в кают-компанию — прочёл сначала на элегантно выгнутой корме шхуны, а чуть позже — на спасательных кругах, висящих на леерах.

Скверные ожидания, с которыми Роман карабкался в лодку, не сбылись. Никто не собирался гнать его прочь, или выдавать бандитам. Мальчишка (на плече его оранжевой, расстёгнутой на груди рубашки действительно висело нечто вроде аксельбанта, только не из плетёного шнура, а из чего-то вроде очень толстой, широкой тесьмы) поприветствовал гостя на том же, похожем на эсперанто, языке. Роман, как мог, ответил — две-три фразы он успел подслушать у матросов парохода, добавил несколько слов на английском, испанском и французском. Юный лодочник (или бакенщик?) взялся за вёсла и направил свою лодочку ко входу на внутренний рейд, прочь от парохода. Там по-прежнему лязгал металл, и суетились на корме матросы — побег Романа пока оставался незамеченным, но он всё равно нервничал. Хотелось поскорее убраться подальше, и он жестами показал, что готов сесть за вёсла. Мальчишка кивнул, извлёк из-под банки и вставил в отверстия планширя уключины — железные рогульки, похожие на миниатюрные ухваты, такими в старых советскихмультиках пользуется Баба-Яга, чтобы посадить в печь чугунки или Ивана-Царевича. Роман отвязал привязанную к пайолам пару длинных, тяжеленных, с большими, залитыми свинцом вальками, вёсел (и как только пацан управляется с такими?) и принялся по одному вставлять их в уключины. С первым он справился легко, а когда взялся за второе, то рукоятка первого, чья лопасть болталась в волнах, чувствительно угодила ему по лбу. Какими, кажите, словами отреагировал бы любой русский человек на такую вот коллизию? Именно их и произнёс Роман — и едва не вывалился из лодки, услышав в ответ: «Русский? С Земли?»

Придя в себя после секундного ступора — «Как? Откуда? Почему?..» — он уселся на переднюю банку и принялся грести. Лодка прошла мимо броненосца — он высился из воды мрачной, чёрной скалой, и лишь редкая цепочка огоньков окаймляла палубу и мачты, — и направилась, подгоняемая ударами теперь уже четырёх вёсел, вглубь бухты. По дороге и Роман, и его спутник говорили без умолку, обильно пересыпая свою речь специфическими сугубо российскими речевыми конструкциями или юный бакенщик (или всё же лодочник?) как выяснилось, неплохо владел. Но, отметил молодой человек, сочные матюги не несли в его устаххарактера нецензурной брани — видно было, что мальчишка попросту нахватался их от кого-то и теперь вставляет к месту и не к месту, пытаясь сделать свою речь понятнее для нового знакомого.

Бухта на поверку оказалась куда больше, шире, чем казалось с палубы парохода. В темноте он затруднился бы точно определить расстояния, как и скорость, с которой они двигались — но мог с уверенностью сказать, что прошло не меньше трёх четвертей часа, прежде чем нос лодочки ткнулся в высокий белый борт. Он вскарабкался по верёвочному, с узкими деревянными ступеньками трапу — и испытал невыразимое облегчение, услыхав сначала на знакомом псевдо-эсперанто, а потом и на русском: «Проходи, парень, будь как дома…»

— Значит, ты журналист… — повторил шкипер. — Из огня, значит, в полымя угодил — от исламских боевиков прямиком к украинским бандитам?

Роман пожал плечами. — Я ведь и раньше бывал в горячих точках, просто на этот раз не повезло. Застрял в Алеппо и не успел добраться до российской военно-морской базы в Тартусе. Вот и пришлось морем, на Кипр…

Шкипер сощурился — не насмешливо, как отметил молодой человек, скорее лукаво.

— А не боязно? Я сам, правда, там не был, сказать не могу — но в газетах прописано, что лютые они, чуть что — головы режут…

Роман пожал плечами. Старомодная манера шкипера изъясняться несколько его озадачивала — она словно вышла из книг или фильмов середины прошлого века. Или это он нарочно валяет дурака, работает на образ?

— Такая работа, Христофор Бони… простите, Михаил Христофорыч… — Романа так и тянуло назвать собеседника этим знакомым по мультику, именем-отчеством. Тот и правда, напоминал Врунгеля — та же седоватая щетка усов, нос картошкой, белый китель с воротником-стойкой, туго застёгнутый под подбородком на все крючки. И даже трубка имелась — она дымилась в бронзовой пепельнице, распространяя по кают-компании аромат дорогого табака.

— Ничего-ничего, паря… — добродушно отозвался «Врунгель». — Меня часто так называют, привык. Если удобно — зови Христофором Бонифатьевичем, но тогда и я уж буду называть тебя Рамоном, как в документе прописано. Не против?

И ткнул пальцем в корочку с красным крестом, лежащую на столе. — Значит, в Сирию тебя по работе занесло? Что ж, повезло, коли в живых остался. Вот и здесь — сбежал от бандитов и прямиком к соотечественникам, то есть к нам, на «Квадрант»! Выходит, везучий ты, Рамон батькович, а это дорогого стоит. Не думал, как дальше жить, чем заниматься?

— Когда мне было об этом подумать? — удивился Роман. — Я тут всего ничего, ничего не понял, ни в чём ещё не разобрался. Вот пойму, разберусь — тогда и можно будет думать, а пока…

— А пока — оставайся-ка ты на «Квадранте». — Врунгель тяжело поднялся со стула. А он в возрасте, подумал Роман, седьмой десяток разменял, и не вчера… — Ночевать тебе где-то надо, не на пристани же, между бочками? Есть-пить опять же, нужно, в портовых кабачках, даром не накормят. Парень ты крепкий, толковый, свой опять же, Руссский — а у меня как раз матроса не хватает…

— Случилось что-то? — осторожно осведомился Роман. — С мачты сорвался, погиб, утонул?

— Бог с тобой! — Врунгель испуганно замахал руками. — Жив-здоров, правда, не сказать, чтобы цел. Я его, поганца такого, списал на берег за буйство и неумеренное пьянство. Я понимаю, в пору, во время стоянки грех не выпить — но когда пьяного на борт не свои доставляют, хоть и с побитой рожей, а полиция, со связанными руками и бумажкой о штрафе? Ты не подумай, — поспешно добавил он, — сухого закона у нас нет, но меру знать всё же надо, иначе одно только свинство выходит и урон репутации!

— Я вообще-то не употребляю… почти. — сказал Роман. — По праздникам, или там коктейль на каком-нибудь мероприятии, а так — воздерживаюсь.

— Коктейли у нас не в ходу, уж извини… — ухмыльнулся Врунгель. — А вот свою чарку в обед каждый имеет, это обязательно. Ты, вот что, парень: сейчас тебя накормят, а потом ступай к боцману. Он тебе одёжку выдаст, робу, штаны парусиновые, башмаки, койку укажет в кубрике… Наутро поставят тебя к работам — пока не освоишься, что-нибудь попроще, медяшку, что ли, драить… Как пробьют шестую склянку, заглянешь ко мне, за авансом — двадцать пять талеров, как одна копеечка! — а после обеда съедем на берег. По лавочкам в порту пройдёмся, а то у тебя даже бритвы с помазком, и тех нет. Тут, знаешь ли, станки не в чести, не говоря уж об электробритвах, обходятся на старинный манер, опасными. Справишься?

Роман ответил, что да, справиться, хотя и без особой уверенности. Придётся справиться, не ходить же заросшим? Щетина уже сейчас раздражающе колола шею, надо срочно что-то с этим делать…

— Вот и хорошо, вот и славно. — кивнул «Врунгель». — После прошвырнёмся по городу, а как стемнеет — заглянем к мамаше Гвинкль. Эль у неё отменный, за ним и побеседуем, обстоятельно, не торопясь…

Сна не было ни в одном глазу. Со стороны пролива в бухту шла низкая волна, мягко, словно на огромных качелях, раскачивая уснувшую шхуну. В кубрике, низком, подпалубном помещении, Роману вместо обещанной «Врунгелем» койки выделили простёганный из двух слоёв парусины — боцман назвал её мудрёным словом «канифас» — обшитых по краям парусиновой же тесьмой с железными люверсами. В люверсы был пропущен тонкий просмоленный канат, которым койку полагалось цеплять к бимсу — и устраиваться в ней, подобно дачнику, предающемуся послеобеденному отдыху в гамаке, натянутом между двумя яблонями. Или вишнями, или какими-нибудь ещё представителями плодово-ягодной флоры, мрачно думал Роман, неуклюже копошась в парусиновых объятиях этого предмета судовой меблировки. Дачнику-то хорошо, он привычный — небось, не раз безмятежно засыпал в провисшем, покачивающемся ложе на дачном ветерке, а каково новичку, одолеваемому самыми разными мыслями? Повозившись на койке с полчаса, Роман осознал, что заснуть не получится. Да и не хотелось ему спать — слишком многое надо было обдумать, и делать это лучше снаружи, на свежем воздухе.

Он встал, натянул белые парусиновые штаны (джинсы, футболка, и пистолет лежали в небольшом деревянном сундучке, выданном боцманом вместе с прочим «казённым» имуществом) и полез по крутому, с латунными поручнями, трапу вверх. Обуваться не стал — приятно было ощутить голыми подошвами тёплые, не успевшие остыть за вечерние часы доски палубы. Очень хотелось лечь, заложив руки за голову, и глядеть вверх, на звёзды, думать, перебирая мысленно всё, что с ним произошло за этот безумный день. Так Роман и сделал; сон всё не шёл, тогда он встал, потянулся, зазминая затёкшие суставы и, встав у лееров, попытался разыскать «свой» пароход. Или судно уже ушло? Но, вроде, перед побегом он не замечал приготовлений к отправлению…

Пароход он не нашёл, как не всматривался в темноту. Внешний рейд тонул во мраке, и только кольцо огоньков «зоны прибытия» да тусклые фонари на мачтах судов, стоящих на бочках, еле-ели проглядывали сквозь спустившийся на бухту туман. Оставался единственный вариант — подняться повыше, воспользовавшись верёвочными лесенками, поддерживающими с боков мачты — кажется, они называются ванты? Сказано — сделано; ступеньки приятно щекотали голые ступни, палуба внизу мягко покачивалась. Роман устроился на перекрещенных деревянных брусьях, укреплённых на середине мачты, ухватился за снасти, пожалев мельком, что нет ремня или куска верёвки, чтобы обвязаться за пояс — и принялся наблюдать.

Пароход вскоре обнаружился на прежнем месте, в километре примерно от броненосца. Некоторое время Роман гадал, обнаружили уже там труп бандита, а заодно и его побег — или до сих пор пребывают в блаженном неведении? Больше наверху делать было нечего, и он сполз по вантам на палубу. Постоял немного у лееров, любуясь картиной ночного Зурбагана — так назвал этот город «Врунгель». К своему стыду молодой человек не сразу понял, где он уже слышал это название, а когда всё же вспомнил, то принялся гадать, что это — случайное совпадение, или город основан неведомыми поклонниками литератора Александра Грина? Но если это так — то каким образом они оказались на другой планете (а это именно другая планета, а то и другой мир, параллельный, о которых так любят писать фантасты, незнакомый рисунок созвездий над головой ясно на это указывал) и, к тому же, как-то исхитряются до сих пор затаскивать сюда корабли из родного мира? Или он вообще в другом измерении, где действуют иные, чуждые землянам законы природы? Между прочим, очень на то похоже — это ему всё, что случилось за эти сутки, представляется фантастикой, а вот шкипер «Квадранта», как и все остальные, кого Роман тут встречал — команда парохода, тип в хэмингуэевском свитере, мальчишка-бакенщик, даже украинские бандиты — все они похоже, не видят в происходящем ничего, заслуживающего удивления…

Вопросы, вопросы — и ни одного ответа. Дующий со стороны пролива ветерок наливался ночной свежестью, стало зябко, кожа на голом торсе и плечах покрылась крупными мурашками, и он полез вниз, в кубрик, позавидовав попутно матросам шхуны — те соскальзывали по поручням трапа на ладонях, не касаясь ногами ступенек. Интересно, сколько пройдёт времени, пока он сам научится такому, подумал Роман — нет теперь уже Рамон, так ведь его представил боцману «Врунгель»? Он поворочался, устраиваясь в койке-гамаке и через несколько минут провалился объятия в глубокого, без сновидений, сна…

VI

Стрелки наручных часов показывали шесть утра. Роман, поднятый с койки зычным рыком боцмана и частым, медным бряканьем рынды, торопливо натянул штаны и выскочил на палубу, в гальюн. Посетив установленную на полубаке парусиновую будку, он вскарабкался на салинг — так именовались перекрещенные брусья, с которых он ночью наблюдал за бухтой. Парохода на месте не оказалось; вместо его на волнах покачивалась большая, рыжая от ржавчины бочка, за ней белели бакены «зоны прибытия». Дальше, километрах в полутора, Роман обнаружил ещё один составленный из бакенов круг. Пока он гадал, зачем он понадобился — дублёр первого, или что-то другое? — в круг зашло судно, длинный, очень низкий пароход с высокой, густо дымящей трубой, вовсе без мачт, с единственным большим гребным колесом на корме. Двигался пароход, как заметил Роман, точно по прямой, соединяющий круг и высящуюся на утёсе башенку маяка — и не успел молодой человек навести на него одолженный у Врунгеля бинокль, как судно исчезло в прозрачном вихре, оставив после себя лишь рябь на воде!

Что ж, теперь хотя бы стало ясно, куда деваются суда, прибывающие в бухту через «зону прибытия» — вот через этот самый круг они и уходят, спеша по своим делам в неведомые миры, лежащие под неведомыми звёздами… Понаблюдав ещё с полчаса за «зоной отбытия» — за это время через неё прошли два парусника и нечто вроде грузовой баржи с рядами вёсел по бортам, — он спустился на палубу. Судовой колокол брякнул, подавая сигнал к приёму пищи, и молодой человек осознал вдруг, что проголодался, прямо как волк…

Если Роман рассчитывал, что Врунгель снова пригласит его завтракать в кают-компанию — то тут ему пришлось испытать разочарование. Вслед за остальными матросами он спустился в кубрик; гамаков там уже не было, вместо них с подволока (так называется потолок подпалубных помещений) свешивался на канатах длинный дощатый стол. Койки же сразу после побудки убрали в особые, устроенные вдоль бортов ячейки, именуемые «коечные сетки». Он осведомился у одного из матросов, зачем это нужно — ведь парусина за день наверняка пропитается влагой, и придётся спать на мокром? Ответ поверг его в недоумение — оказалось, что свёрнутые в тугие коконы койки призваны защищать людей на палубе от пуль и картечи. На вопрос — а что, тут и такое случается? — матрос поглядел на него странно и ничего не ответил.

Беседовали они по-русски; матрос говорил с сильным акцентом, напоминающим выговор жителей Португалии, мешал русские слова с фразами на зурбаганском языке (так Роман теперь называл псевдо-эсперанто), но, несмотря на это, они хорошо понимали друг друга. Роман собрался, было спросить, где тот научился говорить по-русски, но матрос дожидаться не стал — затянул узлы коечной сетки и порысил в кубрик, посоветовав собеседнику не зевать.

Совет был хорош — в этом он убедился, увидев, как торопливо соседи по столу вычерпывают из маленького горшочка масло. Густо-жёлтое, кажется топлёное, оно полагалось к каше, по вкусу и консистенции напоминающей овсянку, но с явственным ореховым привкусом. Кроме этого горшочка, на столе имелась миска с колотым тёмно-бурым (тростниковым, как ему объяснили) сахаром и большой жестяной кофейник. Матросы по очереди наливали густой ароматный, щедро сдобренный корицей и перцем напиток по жестяным кружкам — каждая с выцарапанным на боку именем владельца.

Своей кружки, как, впрочем, и ложки, у новоиспечённого матроса не было; и то и другое вручил ему боцман, пробурчав под нос на зурбаганском что-то вроде «будешь должен». Он не ответил — уминал за обе щёки вкуснейшую, сдобренную маслом, корицей, сахаром и кусочками сухофруктов кашу. Кофе тоже был с пряностями, корицей и перцем; некоторые матросы сыпали в чашки соль и добавляли кусочки масла.

В общем, на местную кормёжку грех было жаловаться — кормили вкусно, обильно, от пуза. Удивляло, разве что, отсутствие хлеба или хотя бы сухарей — может, подумал он, они тут полагаются только к обеду? Вместо хлеба на столе обнаружилась большая жестяная миска, полная тёмно-коричневых кусочков — это оказался горький, очень вкусный, с лёгким привкусом миндаля, шоколад. Некоторые матросы рассовывали лакомство по карманам, и Роман с удовольствием последовал их примеру. Неизвестно, когда тут обед, а шоколад, как известно, штука питательная…

Завтрак тем временем подошёл к концу. Сотрапезники Романа один за другим потянулись на палубу — кто-то переговаривался, кто-то обменивался сальными шутками, кто-то ковырялся в зубах длинной щепкой. Он пошёл, было, за ними, но не тут-то было: боцман тормознул его, ткнув заскорузлым, пожелтевшим от табака пальцем сперва в заваленный грязной посудой стол, а потом в жестяной таз, полный жёлтоватых и серых комьев размером с кулак. Серые при ближайшем рассмотрении оказались обычной пемзой, а жёлтые Роман после некоторых колебаний определил, как куски морской губки. Всё было ясно без разъяснений: морская служба начинается для него не с вахт и авралов, не с работы с парусами и канатами, и даже не с загадочной «драйки медяшки», о которой обмолвился давеча Врунгель — а с самых что ни на есть не романтических обязанностей уборщика и посудомойки.

Пемзой, как выяснилось, следовало отскребать жирные пятна со стола. Губкой же нужно было мыть посуду — совсем, как дома, на кухне, предварительно брызнув на неё из пластиковой бутылки с моющим средством, пахнущим цитрусами — судя по этикетке, произведённым компанией «Эколюкс» в городе Армавир Краснодарской губернии. Это вселяло некоторый оптимизм, как и браслет с электронными часами, который Роман подметил на запястье боцмана. Выходило, что «Квадрант» бывает на Земле, или, во всяком случае, получает оттуда товары — а значит, и у него есть шанс вернуться домой… Впрочем, нельзя сказать, что он так уж тосковал по оставленной Земле — теперь, после того как пароход с бандитами и беженцами остался позади, он воспринимал происходящее, как увлекательное приключение, и нисколько не жаждал его прервать. Конечно, домой рано или поздно захочется — но стоит ли торопить события, тем более, что как говаривал, помнится, кот в мультике «Возвращение блудного попугая» — «нас и здесь неплохо кормят». В самом деле: пока что пожаловаться Роману было не на что; матросские обязанности, хотя и начавшиеся с мытья посуды, ничуть его не напрягали. Да что там — дома люди отдают немалые деньги, чтобы ненадолго оказаться в такой роли; ему же всё это преподносят на блюдечке, пообещав ещё и заплатить! Конечно, «Квадрант-2» куда как скромнее огромных учебных парусников вроде «Седова» или «Крузенштерна, на которых дома устраивают такие вот туры с 'эффектом присутствия». И сомнительно, что программой здесь предусмотрено вручение нарядного сертификата, удостоверяющий, что его владелец в течение недели был настоящем матросом на настоящем парусном судне — но разве в этом дело?

С посудой, как и с очисткой стола, Роман справился сравнительно быстро, сказался год срочной службы, где ему не раз приходилось отрабатывать наряды на кухне. На этом гигиенические процедуры не закончились: на смену пемзе пришла плоская, метр в поперечнике плита из камня песчаника; её, обвязанную канатом, Роман на пару с другим матросом (тем что, давеча наставлял его насчёт коечных сеток) таскал по палубе, отскребая с неё грязь. После этого тиковые доски поливали (скатывали, как выразился напарник) забортной водой из шлангов, драили швабрами в виде пучка канатов, насаженных на длинную ручку и, наконец, «лопатили» — тёрли особыми деревянными лопатами, обшитыми по нижней кромке кожей, избавляя доски от остатков воды. На этом утренняя приборка закончилась, и пришло время обещанной «медяшки». Загадочная эта процедура заключалась в чистке разного рода латунных и бронзовых предметов при помощи куска сукна и белого порошка, который Роман поначалу принял за зубной, но на поверку оказавшийся толчёным мелом. Медяшку следовало драить до блеска; боцман самолично принимал работу, безжалостно заставляя переделывать, если обнаруживал на поверхности металла что-то, хотя бы отдалённо напоминающее пятнышко. В результате, порученная заботам Романа «медяшка» (пара латунных труб с воронками наверху, служащих, как пояснил поднявшийся на мостик «Врунгель», для передачи команд в машинное отделение) засияла на утреннем солнце так, что на неё стало больно смотреть. Боцман, принимая работу, что то пробурчал на зурбаганском и одобрительно кивнул. Роман, не дожидаясь, пока он придумает для него новую работу (тут, как он успел заметить, это происходило быстро) направился на полубак, отмывать руки от ядовито-зелёных пятен — и тут матрос, стоявший на крыле мостика, заорал, тыча рукой в сторону выхода с рейда.

— Вот, Сергей Дмитрич, прошу любить и жаловать: Рамон, наш с тобой земляк. Вчера на борт «Квадранта» забрался — весь встрёпанный, не в себе, утверждает, что сбежал от самых натуральных работорговцев! Ты когда-нибудь слышал о таком — работорговцы в Зурбагане? Куда этот мир катится…

Мужчина, к которому обращался шкипер — коренастый, широкоплечий, среднего роста, с ёжиком русых волос — поднялся на шхуну с подвалившего судна. Двухмачтовое, с дощатым, выкрашенным шаровой краской корпусом и низкой рубкой, оно казалось совсем крошечным, меньше даже баркаса, на котором Роман сбежал из сирийской Латакии. Борт посудинки был на метр ниже борта «Квадранта», и новоприбывшему пришлось карабкаться по верёвочному трапу. Вслед за ним на шхуну запрыгнула большая собака — «Врунгель» потрепал её по лохматой башке, как старую знакомую. Псина в ответ облизала шкиперу ладони.

— От работорговцев, говоришь? — новоприбывший критически оглядел Романа. Молодой человек стоял за спиной шкипера — босой, голый по пояс, с изгвазданной зелёными пятнами суконкой в руках. — Он что же, вплавь от них сбежал, в одних штанах?

— Не… — Врунгель помотал головой. — Штаны мы ему тут выдали. А на шхуну его Кнай доставил, мальчишка-фитильщик — помните, он месяц назад гостил вместе с Тирреем на нашем острове? Так вот, Кнай говорит, что подобрал его на внешнем рейде, возле большого парохода.

— А почему к тебе привёз?

— Услышал, как он матюкается, и подумал, что наш.

— Ясно… — гость кивнул. — И ты, Бонифатьич, сразу его зашанхаил? Был ещё в позапрошлом веке такой способ пополнять команду. — пояснил он уже Роману, — Матроса напаивали в припортовом кабаке до изумления, доставляли в таком состоянии на судно, и пока тот не проспался — выходили в море. И приходилось бедняге служить уже там, пока не ухитрялся сбежать в каком-нибудь порту…

— Ну почему — зашанхаил? — обиделся шкипер. — Он, вроде, не против…

— Не против. — подтвердил Роман. — Мне даже нравится, только непонятно тут всё, странно. Например — как мы сюда попали?

— Придёт время — всё поймёте. — пообещал гость. — Документ какой-нибудь имеется?

Он внимательно изучил корочки с красным крестом.

— Роман Меркадер… это же надо такое придумать! Ладно, пусть пока будет так. Не против, юноша?

Роман пожал плечами — пусть будет. Немного царапнуло обращение — на глаз гость был ненамного старше чем он, лет тридцати, может, немного больше — а туда же, «юноша»…

Вот и договорились. — гость кивнул и протянул документ владельцу. — Значит, бумаги в порядке, да и кому они тут, в сущности, нужны?.. Ты уж извини, Бонифатьич, я у тебя твоего рекрута заберу.

— Да я разве ж против? — шкипер развёл рукам. — Ты начальство, тебе виднее. Забирай, конечно, мы и так в город собирались — прикупить ему кой-какое барахлишко, в «Белом дельфине» посидеть…'

— Вот со мной и посидит. И закупить всё, что нужно помогу, и город ему покажу, ну и на вопросы отвечу — у него их, надо полагать, море? Заодно, кстати, и сам расспрошу, каким ветром его к нам занесло? Всё же не каждый день наши соотечественники объявляются в Зурбагане, надо разобраться. Нравится такой план, парень? — спросил он у романа. Тот торопливо закивал в ответ. — Иди тогда, собирайся, у тебя полчаса. А мы пока с Михаилом Христофорычем надо десятком слов перекинуться. И вот ещё что… — он критически оглядел романов наряд, состоящий из парусиновых штанов. — У тебя земная одежда сохранилась?

— Да, джинсы, футболка и кроссовки.

— Вот их и надень. В Зурбагане и не к такому привыкли, удивляться не станут. А матросские шмотки оставь на шхуне, ещё пригодятся…

VII

— Что это за хреновина?

Роман недоумённо вертел в пальцах кожаный браслет из толстой кожи с кольцом для большого пальца и вставкой в виде медного, испещрённого мелкими углублениями диска. Рассмотрел и так, и эдак, надел на руку, продев в кольцо большой палец — вставка при этом оказалась у его мясистого основания, с внутренней стороны ладони.

— Гартаман или, как его ещё называют, платан. — ответил Сергей. — Гартаманом пользуются при починке парусов, чтобы проталкивать иглы сквозь сложенную в несколько раз ткань. Видишь этот кругляш — в него как раз и упирают тупой кончик иглы, как в обыкновенный напёрсток. Незаменимая вещь для матроса парусного судна. Если собираешься остаться на «Квадранте» — тебе тоже такой понадобится, если, конечно, не хочешь ходить с исколотыми ладонями.

И со значением покосился на собеседника. Роман спрятал вздох — это была третья за последние полтора часа попытка завести разговор о планах на будущее, но он всякий раз увиливал, отделываясь фразами вроде «там видно будет» — или, как вот сейчас, неопределённым пожатием плеч.

— Ну, хозяин барин, хочет живёт, хочет — удавится… — не стал настаивать Сергей. — А гартаман всё же купить надо, как и прочий матросский приклад — набор парусных игл, пару мотков суровых ниток для починки парусов, складной нож со свайкой, кусочек пчелиного воска. Ну и нож конечно, раскладной, со свайкой и шилом — какой ты будешь матрос без ножа?

С покупками покончили быстро — в лавчонке, куда они заглянули, едва сойдя на пирс с борта «Штральзунда» — так называлась посудина, на которой Сергей прибыл в Зурбаган, — было всё, необходимое в матросском быту. Вдобавок к перечисленным аксессуарам, он убедил романа приобрести клеёнчатый шлюпочный плащ, просмоленную шляпу-зюйдвестку, в точности как те, что носили матросы с парохода, и две пары рукавиц из толстого спилка — пригодится работать с канатами, пояснил Сергей, без них руки до костей обдерёшь…

Роман хотел заплатить за купленное из своего аванса — Врунгель не обманул и перед отбытием на берег выдал ему двадцать пять увесистых золотых кругляшей с корабликом на реверсе. На аверсе имелась надпись кириллице и римская единица. Сергей эту попытку решительно пресёк — «найдёшь ещё, на что потратить, заявил он, а у меня в этой лавчонке неограниченный кредит…» Роман сложил покупки в специально для этого приобретённый парусиновый мешок с плечевыми лямками и просмоленным репшнуром, затягивающим горловину — и вслед за своим провожатым покинул заведение.

Следующие часа полтора они бродили по городу. Глаза у Романа разбегались — решительно, Зурбаган не походил ни на один из городов, которые ему приходилось когда-нибудь видеть. Он весь был словно составлен из кусочков разных мозаичных картин: на смену припортовым кварталам с домами, выстроившимся вдоль причалов, словно на полотнах Душана Крадлеца сменялись рядами пакгаузов, в проездах между которыми громоздились штабеля бочек и досок. Вместо них возникали широкие торговые улицы, щеголяющие многочисленными витринами, одесскими (или, может, парижскими?) каштанами, чугунными столбами газовых, погашенных по дневному времени фонарей. Ещё несколько шагов — и вы попадали в лабиринт узких, порой взбирающихся ступеньками в гору, переулков, заставленных домишками с узкими, на два-три окна, фасадами и миниатюрными, утопающими в зелени палисадниками за коваными оградами. Круглые, обкатанные морем булыжники под ногами сменялись тёсаными гранитными брусками, гравием, кое-где даже дощатыми тротуарами. По улицам, улочкам, переулкам катились экипажи, взглянув на которые Роман припомнил слово «фиакр», открытые ландо, телеги, гружёные разнообразным барахлом. Раза два опались даже лондонские кэбы с парой высоченных колёс и кучером на высоком сиденье за спиной седока. И пешеходы — одетые по-разному, парочки, группки, одиночки, разнообразно одетые, спешащие, неторопливо прогуливающиеся, глазеющие на витрины магазинов и лавочек…

У одной из таких витрин — на центральной улице, которую Сергей назвал 'улица Полнолуния, — они задержались остановились… В витрине за зеркальными стёклами, на бархатных подушках и подставках из благородного полированного дерева красовалось оружие, самое разнообразное — револьверы, охотничьи двустволки, карабины, шпаги, сабли, кинжалы, охотничьи ножи… Спутник Романа сделал приглашающий жест рукой, предлагая посетить заведение, но молодой человек отрицательно мотнул головой.

— С вашего позволения, Сергей Дмитриевич, я лучше вот сюда.

И показал на соседнюю лавчонку. Витрины у неё не было — вместо этого над приоткрытой дверью покачивалось на ветру ажурное отчеканенное из тонкой меди изображение скрипки и флейты поверх надписи латиницей.

— «Продажа нот и музыкальных инструментов». — прочёл Сергей. — Признаюсь, молодой человек, вы сумели меня удивить — дело в том, что все, кому я раньше показывал Зурбаган, обычно стремились посетить именно оружейный магазин. Ну, да коли есть желание — отчего бы не зайти? Признаюсь, мне даже любопытно — что вы там выберете?

— Банджо? — Сергей озадаченно крякнул, рассматривая покупку. — Нет, хорошая вещь, я не спорю, но почему не гитара? Я не специалист, но, по-моему, тут есть весьма достойные экземпляры.

— На банджо я начал играть ещё во время учёбы в Универе. Мы с ребятами собрали тогда группу, исполняли джазовые композиции. Я тогда действительно играл на гитаре, но когда перешли на кантри, мне и пришлось освоить — что за кантри без банджо, сами подумайте… — Роман постучал согнутым пальцем по мембране, натянутой под четырьмя струнами, и инструмент отозвался звенящим гулом. — А тут увидел, и сразу решил, что беру! Сами подумайте: гитару на парусном судне сберечь будет трудновато — отсыреет, дека покоробится, фанера расслоится и всё, можно выбрасывать! А тут массив красного дерева, сантиметр, не меньше — хоть водой поливай, что ему сделается? Разве что мембрана попортится от сырости, так её и сменить недолго… А винты какие, колки — это вам не серийная штамповка, посеребрённая латунь, ручная работа! Удобная вещь, крепкая — в любой угол можно засунуть, хоть под койку и будет там лежать безо всякого вреда…

— …С фортепьяно и полмили не пройти,

Скрипка сырости не терпит — пропадёт.

И орган по Нилу вверх не провезти,

Чтобы в тропиках звучал он средь болот… — прочитал нараспев Сергей.

— … Ну а я качаюсь в ранце за спиной,

Сжато кофе и беконом с двух сторон.

И когда отряд ползёт как неживой,

Слышен тотчас подгоняющий мой звон… — подхватил Роман. — Я собирался переложить «Песнь Банджо» на музыку, да всё руки не доходили…

— Может, теперь дойдут. Я ведь, не поверите, тоже когда-то пел Киплинга, правда, под гитару. И «Пыль-пыль-пыль», и «Фузи-Вузи», и «Наше море кормили мы тысячи лет…» Давно это было, лет тридцать назад…

Роман кивнул. Он уже знал удивительную историю собеседника, перенесшегося через Фарватеры на тридцать лет вперёд.

Сергей взвесил инструмент на руках, провёл ладонью по полированной древесине, прикоснулся — нежно к струнам.

— Да, для кубрика самый раз будет… — сказал он. — парни порадуются, им не хватает в рейсе развлечений. А так — вечерком, после вахты… приходилось, может, слышать песни шанти? Их только под банджо и петь….

Роман согласно кивнул. Он знал, конечно, об особых, морских песнях, которые моряки пели при разных судовых работах — одними отмеривали ритм, работая со снастями, другие — тягучие, длинные — пели на отдыхе, под третьи все разом выбирали шкоты или подтягивали к реям тяжёлые полотнища парусов.

Сергей словно прочёл его мысли, и покосился — исподлобья, испытующе.

— Вы что же, решились всё-таки остаться у старины Бонифатьича? Если да — не могу не одобрить!

«Уже пятый раз. — отметил, едва удержавшись от вздоха, Роман. — Пора с этим что-то делать…»

— Давайте договоримся, Сергей Дмитриевич… — он постарался, чтобы голос звучал по возможности официально. — Когда решу — я сам об этом скажу, и не нужно всё время торопить и переспрашивать. Вы лучше рассказали бы, что тут у вас творится — а то сплошные урывки, намёки…. как тут что-то решать?

— Хорошо, будь по твоему! — Сергей похлопал его по плечу, как показалось— с облегчением. — Только давай договоримся: дальше на «ты», не настолько уж я тебя старше. А сейчас — бери свою балалайку и пойдём-ка мы, в самом деле, в «Белый дельфин»! У тётушки Гвинкль морская кухня лучшая в Зурбагане — пальчики оближешь, а уж эль… Закажем по паре пинт, посидим, я всё и объясню. Только уж и ты расскажи насчёт парохода с беженцами — очень меня эта тема интересует. Нельзя её просто так взять и задвинуть подальше, никак нельзя…

— Всё, больше не могу, лопну! — Роман сыто икнул и, ничуть не смутясь, откинулся на спинку стула. Да и с чего смущаться — нравы в заведении царили самые простецкие, под стать заполнявшей его публике. — Случалось мне бывать в разных рыбных ресторанах — и на Кипре, и в Италии, и на островах Греческого Архипелага — такие маленькие, словно из позапрошлого века, там готовят по бабушкиным рецептам — но до здешней кухни, кажу я вам, им всем далеко! Устрицы, запечённые под винным соусом — это нечто, а уж буйябес!..

Он и Сергей сидели в «Белом дельфине» уже второй час и за это время успели продегустировать несколько фирменных блюд, запивая их ледяным элем, который тут подавали в большом запотевшем глиняном кувшине, вмещавшем, как сообщила подавшая его хозяйка заведения, четыре полные пинты. Сейчас кувшин был пуст почти наполовину, и останавливаться на этом никто не собирался.

— Ну, это всё же не совсем буйабес… — заметил Сергей. Он тоже был сыт, доволен жизнью и добродушен — и собирался оставаться таким, пока не дошло до серьёзного разговора, ради которого они сюда и зашли. — Этот суп именуется «зурбаганская уха». А есть ещё «ланиферская» — в неё вместо устриц и креветок кладут гребешков, и непременно тех, что привозят с острова Ланифер. В отличие от колонии Ланифер из одноимённого рассказа, он не в далёких тропических морях, а милях в трёхстах на запад от Зубрагана, если идти вдоль побережья. С колонией есть регулярное каботажное сообщение, вот и возят оттуда этих гребешков — в таких здоровенных плетёных корзинах, переложенными мокрыми водорослями. Тут вся соль в том, чтобы довести моллюсков живыми, иначе вкус будет не тот…

— Похоже, здешняя география сильно отличается от той, что описана у Александра Грина. — Роман задумчиво посмотрел на большую, в половину стены, карту, висящую рядом с портретом писателя. — Он ведь тут побывал, верно?

Сергей усмехнулся. Нацедил в большую оловянную кружку эля. Сдул густую, с коричневым оттенком, пену, отхлебнул и подцепил двузубой вилкой устрицу.

— Бонифатьич успел рассказать? Да, побывал, и даже впутался тут в какую-то загадочную историю — я тебе потом. А сейчас — давай-ка к делу.

— Это про пароход? — Роман поморщился. — Я же всё уже рассказал…

— Всё, да не всё. Вот, к примеру — никто из этих украинцев не упоминал, куда они, собрались после Зурбагана? Я понимаю, тема не для обсуждения — но может, кто случайно проболтался? Куда-то ведь они везли этих несчастных, собирались передать, продать… что, так ни разу и не похвастались будущими барышами?

— Не было ничего, говорю же! Может, они и сами не знали? Я бы не удивился — по виду чистые громилы с куриными мозгами. А вот кто знал наверняка — это тот скандинав, Улоф, который меня допрашивал, я говорил…

— Да, помню. — кивнул Сергей. — Вот кого бы подержать за кадык. Но сие, увы, невозможно — сбежал, мерзавец, скрылсявместе с пароходом и невольниками…

— Ну, так он снова появится! Если рейс удачный, приносит прибыль — наверняка захотят повторить!

— Захотят, верно… — Сергей повертел вилку в пальцах. — Но тут вступают в дело законы Зурбагана, и тут есть свои особенности. Ты ведь заметил, что ваш пароход — кстати, он называется «Серая чайка», запомни на будущее — не входил на внутренний рейд?

— Заметил, конечно. Стоял на бочке, на внешнем рейде, меня ещё пацан, бакенщик, там подобрал.

— Фитильщик. Они называют себя фитильщиками, это важно.

— Да хоть фонарщиками. И при чём тут внешний рейд?

— В нём всё дело. Здесь разделяют те суда, что проходят Маячный Мир без задержки, транзитом, делая остановки и те, что задерживаются в Зурбагане. Первые не заходят на внутренний рейд — остаиваются на внешнем, берут, если нужно, нового лоцмана, пополняют запасы, и себе следуют дальше. По закону они не могут задерживаться больше, чем на сутки. Если же просрочат или пройдут всё-таки через проход в брекватере на внутренний рейд — всё, переходят в категорию, подлежащих досмотру. Предполагается, видишь ли, что они могут оставить в Зурбагане какие-нибудь грузы или что-то отсюда взять — а это уже в таможенников. Они имеют судно досмотреть груз, наложить пошлину, а то и вовсе конфисковать товары и даже судно — если, конечно, найдётся, за что.

Роман некоторое время обдумывал полученную информацию, не забывая прихлёбывать эль.

— И что же, не случается контрабанды? Можно ведь и на внешнем рейде перегрузиться…

— Случается, но крайне редко. Всё ведь на виду, а наказание за нарушение одно-единственное — проштрафившихся выдворяют с запретом появляться в Зурбагане, неважно, транзитом, или с заходом в порт. Запрет накладывается бессрочно, как на судно, так и на капитана, отменить его нельзя.

— А лоцман? Они ведь тоже могут ловчить, разве нет?

Сергей нахмурился.

— А вот это вряд ли. Стоит лоцману попасться на таких махинациях — всё, прощай Гильдия, причём навсегда.

Ну да, вспомнил Роман, он ведь и сам Лоцман, ему виднее, что за порядки в их этой их Гильдии…

— То есть, если даже «Серная чайка» снова явится сюда с беженцами на борту — ничего с этим сделать нельзя? А как же власти Зурбагана? Они что же, готовы терпеть работорговлю?

— Считается, что это не их дело. Иначе пришлось бы задерживать все суда с пассажирами, расспрашивать каждого, выяснять, по своей воле он отправился в путь, или по принуждению. Прикинь, сколько на это уйдёт времени!

Роман кивнул.

— Уже прикинул. Стоянка в порту стоит денег, платить никому неохота, вот и закрывают глаза… Скажи, а тебе, или Бонифатьичу приходилось перевозить пассажиров? Не так, чтобы одного-двух, а сразу много, десятки?

Сергей утвердительно кивнул.

— Приходилось и ещё придётся. Мы ведь постоянно ходим туда-сюда с Земли, Онеги в Мир Трёх Лун, возим переселенцев — и на «Квадранте», и на «Клевере». Даже иногда на «Штральзунде», хотя туда много не впихнёшь, человек пять-шесть, от силы… Но да, возим, и заметь — каждый раз заходим на внутренний рейд, чтобы портовые власти расспросили пассажиров и убедились, что насилием тут и не пахнет.

— И что же, вас тоже проверяют?

— Поначалу — да, проверяли. А как иначе? И суда досматривали, и команду опрашивали, пассажиров, даже переводчика для этого нашли со знанием русского языка! Но потом уяснили, что мы закона не нарушаем, и теперь ограничиваются формальным досмотром, для галочки. проверками. Репутация — она, знаешь ли, дорогого стоит!

— А если будет заранее известно, что на судне невольники — неужели нельзя будет тогда устроить проверку?

Сергей пожал плечами.

— Как? Законом подобное не предусмотрено. Вот если они войдут на внутренний рейд, — тогда конечно. Но они не войдут.

Роман по молчал, пытаясь отыскать в рассуждениях собеседника слабое место. Не нашёл.

— То есть ничего сделать нельзя? Но это же… это неправильно!

Собеседник помедлил.

— Есть один вариант… Где, ты говоришь, они вошли на Фарватер, в Греческом Архипелаге?

— Ну да. А что, это важно?

— Ещё как важно! — Сергей оживился. — Понимаешь, в теории войти на Фарватер можно, воспользовавшись любым — вообще любым! — маяком. Это не так уж сложно, справится любой Лоцман, состоящий в Гильдии, нужна только правильно настроенная астролябия — это прибор такой, потом покажу… Фокус в том, чтобольшинство Лоцманов имеет право водить суда только по зарегистрированным Фарватерам, пользуясь маяками, внесёнными в Реестр. Для того, чтобы использовать другие маяки, прокладывать новые Фарватеры, вносить их в Реестр, нужна особая лицензия, а её дают далеко не всякому. У мастера Валуэра, моего наставника, такая была.

— А у тебя?

— Недавно получил. А вот Лоцман, который привёл сюда «Серую чайку», её не имеет, я проверял…

«Когда это он успел? — подумал Роман, — с тех пор, как сошли со „Штральзунда“ на берег, они ни разу не расставались… Или у них тут какие-то особенные способы связи?»

Но вслух, разумеется, ничего не сказал.

— Входит, этот Лоцман нарушил закон?

— Да. Если удастся это доказать — то когда «Серая чайка» снова появится в Зурбагане, можно добиться её ареста и возбудить расследование. Но сперва нужно доказать, что они воспользовались маяком вне Реестра.

— И как это сделать?

— Пока не знаю. — Сергей пожал плечами — Но мы обязательно что-нибудь придумаем. Вот покончим с ужином — так сразу и займёмся!

И нацелился вилкой на последнюю оставшуюся на тарелке устрицу.

Конец первой части

Часть вторая

«Нормальные герои всегда идут в обход»

I

Роман подошёл к краю заглянул вниз. У подножия почти отвесной скалы гудел прибой; звуки долетали сюда, наверх, приглушёнными, то нарастающими, то сходящими на нет — океан, словно титаническое живое существо, ворочался с боку на бок, никак не находя покоя в вечной своей бессоннице.

Он обернулся. Площадка была вырублена в острой кромке скалы гигантской ступенькой; башня маяка высилась посредине решётчатой пирамидой, и верхушка её сияла многочисленными зеркальными гранями.

— Странно всё же, что вы решили обойтись без источника света. — сказал он. — Я не говорю, электрический фонарь, хотя могли бы поставить на скале, повыше ветряк — но хотя бы масляный или керосиновый!

Ветряки Роман видел внизу, в посёлке — целая их роща высилась за поселением, старательно перемалывая воздух белыми двухметровыми лопастями. Ещё два лежали в разобранном виде под навесом — на упаковочной плёнке Роман прочитал название фирмы-производителя из китайского Даляня. Кроме ветряков, были там и солнечные панели — зеркально блестели на крышах чуть ли не каждого дома — а значит, в электроэнергии поселенцы недостатка не испытывали. Любопытно только, где они берут на всё это деньги — игрушки-то недешёвые, да и обслуживание их вылетает в копеечку, это только дилетанты полагают чистую «зелёную» энергию бесплатной. Хотя — тут и бензиновые генераторы имеются, проходя через селение, он заметил несколько под навесами возле домов.

Вообще-то, надо признать, что переселенцы неплохо устроились тут, на острове — как, бишь, они его называют, остров Валуэр? Климат поистине райский, коралловый песок, прозрачная лагуна, буйная растительность, никаких кровососов, летающих или ползающих, сбегающие с гор ручьи дают вдоволь чистейшей пресной воды, куда там «Святому источнику» или «Шишкину Лесу»… Полным-полно самых разных фруктов, кокосовые орехи, съедобные растения, плодородная почва — палку воткни, и та расцветёт, — богатейшая рыбалка, не менее обширная охота… А, главное — это не экзотический курорт, не приключенческое шоу с выживанием на необитаемом тропическом острове — нет, вокруг раскинулся нетронутый мир, самый настоящий, ждущий своих первооткрывателей и первопроходцев, мир, который ещё только ещё предстоит освоить, сделать пригодным для людей… Неудивительно, что поток переселенцев, что с Земли, что из Зурбагана, не иссякает — Сергей, помнится, говорил, что ежемесячно на остров прибывает не меньше тридцати новичков, не успевают строить для них жильё…

— Была охота… — ворчливо отозвался Казаков. — Тащить наверх канистры с горючим, заливать в бак, горелку прочищать от копоти — это ж сколько возни! А светило, как видите, и без электричества вполне справляется!

Действительно, полуденные солнечные лучи (или, как называют звезду, дающую острову и всему этому миру свет и тепло?) отражались от многочисленных зеркальных поверхностей все стороны колючими, режущими глаз отсветами, ясно видимыми — Роман имел возможность в этом убедиться — с десятка миль. Именно на таком расстоянии «Квадрант» вынырнул с Фарватера, шевельнул огромными крыльями парусов и взял курс к острову. Случилось это несколько часов назад; на берегу лагуны среди толпы переселенцев гостей встречал нынешний его собеседник, которого Сергей представил как Петра Петровича Казакова, здешнего Маячного Мастера — Именно так, с заглавной буквы следовало произносить оба слова, составляющие его должность. Сейчас Казаков был занят тем, что показывал гостю своё хозяйство. Не сказать, чтобы очень уж беспокойное, отметил Роман — вон, даже керосин в бак ленится залить… Всех забот — протирай время от времени от птичьего помёта зеркала, да проверяй кронштейны, которыми они крепятся к ферменной конструкции башни. Кстати, земная, заводская работа — это он определил сразу, как только осмотрел основание сооружения — доставлено сюда в разобранном виде и намертво вбетонировано в гранит площадки. И ведь не поленились выдолбить целый котлован — метров пять в поперечнике, не меньше! — хотя свободно могли обойтись четырьмя скважинами, по одной для каждой из опор…

— А в непогоду? спросил он. — Или в туман, когда солнца не видно?

— Туман здесь редкость. — ответил Казаков. — Всё сдувает ветром с океана. А в непогоду незачем соваться на Фарватер, стало быть, и Маяк не нужен.

Они обращались друг к другу на «вы» — Роман никак не мог заставить тебя тыкать человеку, вдвое его старше, и Казаков отвечал ему тем же. А вот Сергей обращался с маячным мастером на «ты», как к ровеснику — да они и есть ровесники, припомнил Роман, если, разумеется, считать по записям в паспортах. Согласно им, оба родились в середине шестидесятых, а что один прожил всё это время, год за годом, а другой перескочил три десятилетия разом — так кого в этом винить, кроме законов Мироздания?

— Вы, Пётр Петрович, тут начальство, вам виднее. — согласился он. — И что же, часто здесь появляются гости из Зурбагана?

— По-разному. Иногда через день, иногда неделями ни одного судна. Поселение небольшое, грузооборот скромный, обходимся…

— Где вы там? — раздался голос Сергея. Он стоял на крылечке одноэтажного щитового домика, возвышающегося шагах в двадцати от башни. — Сколько можно ждать? Давайте за стол, пока всё не остыло!

Послышался шорох, негромкое повизгивание, и из-под крыльца выбралась на площадку собака — некрупная, серо белая, с хвостом колечком, как у сибирской лайки. Роман её узнал — Кора, это она вслед за Сергеем перепрыгнула на шхуну с подошедшего «Штральзунда». Собака отряхнулась всем телом, шумно втянула носом воздух. Подошла к краю обрыва и гавкнула раза три — не на кого-то конкретно, чайку там, или шмыгнувшую в камнях ящерицу — а просто так, на окружающий мир. От полноты собачьих чувств. Сергей поморщился.

— Уймись, Кора, и без тебя голова раскалывается…

Вид его, как отметил, Роман, был далёким от здорового — тёмные круги под глазами, бледность и прочие следы вчерашнего застолья и утреннего похмелья.

— Пить надо меньше… — наставительно сказал Казаков. Какой пример молодым подаёшь, вот ему, скажем?

И указал подбородком на Романа.

— Очень ему нужны мои примеры! — огрызнулся Сергей. — И вообще, кто бы говорил… забыл, как сам бухал?

Роман усмехнулся — про себя, разумеется. Он провёл в обществе старых друзей всего-то часа два, и всё это время они непрерывно пикировались — беззлобно, порой весьма остроумно.

— Так, то когда было! — принялся оправдываться Маячный мастер. — И к тому же не здесь, не на острове, и не в Зурбагане даже, а дома, в Москве! Там, если не бухать — свободно с катушек можно съехать…

— Можно подумать, сейчас завязал! — хмыкнул Сергей.

— Да, завязал! — Казаков выдвинул вперёд нижнюю челюсть, отчего физиономия его приняла каменно-непреклонный вид. — А если и употребляю — то исключительно здоровья для… ну, или по подходящему поводу.

Сергей ехидно сощурился.

— Так сегодня у тебя что, проблемы со здоровьем? Или повод имеется? Покетский-то, как я погляжу, заранее выставил. Это ром такой, чёрный, лучший в Зурбагане сорт, его из сахарного тростника гонят. — добавил он, обращаясь к Роману, будто тот попросил объяснений.

Казаков задумчиво потёр подбородок.

— Ну… будем считать, что и то и другое. И вообще, что за гнилое морализаторство? Не нами сказано: спиртное в малых дозах полезно в любых количествах!

— Да ты, брат, философ! — насмешливо отозвался Сергей. Это слово «Философ» он произнёс с ударением на второе «О», что придало ему насмешливый, даже глумливый оттенок.

— А ты что, не знал?

— Да всё я знал, просто отвык. Ладно… — он отступил от двери и сделал приглашающий жест правой рукой (в левой, как заметил Роман, он сжимал большую, не меньше полутора литров ёмкостью, пузатую бутылку. Сергей держал её за длинного горлышко; за матовым стеклом едва различимо плескалась тёмная жидкость — надо полагать, обещанный покетский ром. — Пойдёмте за стол. Разговор предстоит долгий, а беседовать на пустой желудок, тем более, насухую — это увольте, это вы как-нибудь без меня…

Кора залаяла снова — на этот раз громко, заливисто, настойчиво. Роман обернулся — и увидел милях в трёх от утёса судно, идущее к острову. Парусов на двух его мачтах не было; из чёрной, с поперечной жёлтой полосой, трубы над волнами стлался чёрный угольный дым. Угля кочегары явно не жалели — даже с такого расстояния ясно различался высокий белопенный бурун у длинного, угрожающе вытянутого вперёд таранного форштевня.

— Это «Латр»! — уверенно определил Казаков. — Серёга, слышишь — Дзирта пришла! Давайте-ка по-быстрому перекусим, и пойдёмте вниз, к лагуне, встречать! А бутылку припрячь, теперь нам точно будет не до выпивки!

Это ещё почему? — возмутился Сергей. — Кто только что говорил — спиртное в малых дозах полезно в любых количествах? А за Дзирту не беспокойся — пока в лагуну войдёт, пока на якоря встанет, пока съедет на берег, часа полтора пройдёт, не меньше. Свободно успеем и выпить, и закусить — а её, если что, Бонифатьич встретит. Пошли уже, хватит болтать — а то, и правда, дождёшься, остынет!

* * *

Вдалеке одиноко хлопнула пушка. Звук получился какой-то несерьёзный, игрушечный — как от откупоренной бутылки с шампанским. Ему ответил сдвоенный выстрел, гулкий, солидный — словно какой-то великан два раза подряд хлопнул в ладоши. Грохот залпа докатился до маячной площадки, произведя переполох среди гнездящихся в трещинах и выемках скалы крачек. Птицы взмыли над утёсом пернатым, бестолково гомонящим облаком и долго потом не могли успокоиться, оглашая окрестности своими пронзительными криками.

— Первый — салют с «Латра». — уверенно определил Сергей.

— Точно, её баковая мелкашка. — согласился Пётр. — А второй — это «Квадрант», Бонифатьич развлекается.

— Он, больше некому. Дзирта-то понятно, ей морской устав предписывает производить салютацию при входе в иностранный порт — а старику-то что неймётся? Уж седьмой десяток разменял — а всё никак не наиграется в войнушку…

Пётр при этих словах помрачнел, насупился и, желая видимо, скрыть эмоции, единым бухом отправил в рот полстакана рома. «Ну да, конечно, — вспомнил Роман, — ведь и Маячному Мастеру пошёл седьмой десяток, и отнюдь не только по документам, как у старого его друга. И тоже, судя по всему, не наигрался… А вот Сергей — Мастер Серж, как его именуют зурбаганские коллеги по Лоцманской Гильдии, — явственно кривит душой. Он ведь и сам в восторге от всех этих военно-морских церемоний с пушками и салютами, невооружённым взглядом видно, сколько не прячься под маской иронического цинизма… Врунгель на самом деле, оживился, когда с берега доставили пушки с поворотными тумбами — для них на 'Квадранте» ещё при постройке были предусмотрены специальные подкрепления палубы и погреба для боезапаса. Два морских орудия — четыре дюйма, ствол длиной в двадцать шесть калибров, нарезное, заряжаемое с казны, с поршневым затвором, способное забросить чугунные, начинённые пироксилином бомбы на дистанцию в три с четвертью мили — были заказаны на оружейной фабрике в городе Аламбо, переправлены в Зурбаган, а оттуда, в трюме «Клевера» попали и на остров. Здесь их вместе со боезапасом (по двести унитаров в длинных, из жёлтой латуни, гильзах, на ствол — сдали на берег, на хранение в специально для этой цели сооружённом сарае. И когда «Квадрант-2» бросил в лагуне якорь — Сергей перво-наперво распорядился извлечь пушки из «арсенала» и ставить на палубу, где ещё при постройке были предусмотрены для них особые подкрепления в виде дополнительных бимсов, усиленных стальными уголками. Работы по вооружению шхуны возглавил «Врунгель» — распоряжался, давал указания, выбирал тали, крутил рукоятку лебёдки, пока его едва не едва не придавило многопудовой станиной, под которую старик полез, чтобы проверить, точно ли входят в отверстия болты креплений. И самолично дёрнул запальный шнур, приветствуя входящий в лагуну таможенный крейсер так, как это предписывают строгие правила военно-морского этикета — залпом из всех орудий главного калибра.

* * *

Обещанная беседа не состоялась. Сергей заявил, что глупо обсуждать серьёзные дела, не узнав последние новости, которые Дзирта наверняка доставила из Зурбагана. Ограничились небольшим перекусом (изрядная часть приготовленного досталась Коре) и засобирались вниз. Темнело; тропу, вьющуюся поперёк крутого скалистого гребня, приходилось искать чуть ли не наощупь — спасибо, Казаков позаботился и протянул вдоль неё перила из толстого каната. И всё равно в двух-трёх местах у Романа сердце уходило в пятки — тропа сужалась по полутора шагов, а внизу, у подножия утёса, ревел океанский прибой, лететь до которого было верных метров пятьдесят — если не напорешься по пути на острые каменные клыки скальных выступов.

До раскинувшегося на берегу лагуны поселения они добрались за час с четвертью; «Латр» уже бросил в лагуне якоря, и Роман понял, почему его собеседники так пренебрежительно отзывались о его орудиях. Вернее, орудии, единственной шестифунтовой пушечке, что примерно соответствовало калибру в пятьдесят семь миллиметров. Закреплённое на треногой опоре, оно было снабжено деревянным прикладом и не производило сколько-нибудь серьёзного впечатления — как, впрочем, и сам таможенный крейсер, на поверку оказавшейся парусно-паровой шхуной водоизмещением чуть больше ста тонн, годной, разве что, гонять контрабандистов да охранять от браконьеров богатые рыбой и съедобными моллюсками банки, рассыпанные вдоль зурбаганского побережья. Сергей принялся объяснять, что Дзирта получила его под командование стараниями родного дядюшки, гросс-адмирала Брен ван Кишлерра — после того, как она полгода провела на Земле, дожидаясь, когда уляжется суматоха, вызванная её поспешным бегством из Зурбагана на угнанной яхте «Ланифер». Тогда девушка спасала Сергея, которого преследовали вооружённые заговорщики; дело закончилось полугодовой ссылкой на Онегу, на турбазу Бесов Нос.

Сергею поддакивал Казаков, уснащая его рассказ красочными подробностями. Он, оказывается, тоже был там — состоял смотрителем местной туристической достопримечательности, старого, построенного ещё в начале двадцатого века маяка. Начальство, платившее ему зарплату — в российских рублях, на карточку Сбербанка, как и прочим сотрудникам природно-исторического заповедника — не догадывалось, что маяк недавно был внесен в гильдейский Реестр, и его фонарь (исправно потребляющий электроэнергию, что зафиксировано в показаниях счётчика и счетах, рассылаемых АО «Карелэнерго») не просто мигает по вечерам на потеху туристам, а указывает вход на Фарватер, по которому судно, покинув Онежское озеро, попадает прямиком в Маячную Гавань, на берегу которой раскинулся славный город Зурбаган…

Но всё когда-нибудь заканчивается — закончилась и это вынужденное затворничество — после громкой истории с Регатой Пяти Маяков и гибели наставника Сергея, мастера Валуэра, адмирал сменил гнев на милость и даже добился для Дзирты нового назначения. Вступив в командование «Латром», девушка приняла участие в нескольких операциях, которые Сергей со своими друзьями проворачивал в разных мирах — вот и сейчас она готова помочь в поисках «Серой чайки». Где предстоит искать беглый пароход — Роман пока не знал; именно это они намеревались обсудить за в отдельном, «гостевом» домике посёлка. Туда, кроме Сергея, Казакова и Дзирты, явился и «Врунгель», закончивший возиться с вооружением «Квадранта»; разбитная деваха из переселенцев (родом из городка Каперна, заметил Казаков, как гриновская Ассоль) — выставила на стол большие деревянные блюда, полные ломтей жареного мяса, тушёных овощей и рыбы, запечённой с картофелем. Сергей добавил к этому натюрморту початую бутылку покетского, присовокупив к ней графин с коньяком, и совещание — если, конечно, у кого-то повернулся бы язык назвать так это обильное застолье — началось.

II

— Меня — и таможенным инспектором? — Роман в изумлении вздёрнул брови. — Это что, в Зурбагане так шутят?

— Мы не в Зурбагане. — сказал Сергей. — И шутят там по-разному, сам потом увидишь… А пока — не спорь пожалуйста, это дело решённое.

— Вот уж хрен вам — решённое! — возмутился Роман. — А меня значит, забыли спросить?

— Ваш друг допустил небольшую неточность. — сказала Дзирта. Она успела сменить офицерский мундир на лёгкое, чуть ниже колена, платье и наброшенную на плечи шаль. — Должность, которую вам предстоит занять, называется «таможенный маршал».

— Ещё того не легче — маршал! — Роман не знал, смеяться ему или возмущаться. — Может мне, ещё и погоны полагаются — золотые такие, с большими звёздами?

— Погон, уж прости, нет. — Сергей выложил на скатерть серебряную бляху с отчеканенным изображением маяка. Роман пригляделся — Маяк был знакомый — тот что возвышается на утёсе над гаванью Зурбагана. — Вместо них — вот, держи.

— Да за каким рожном это нужно, вы можете толком объяснить? Я в Зурбагане, считай, не был, а тут — официальная государственная должность, ни с того, ни с сего!..

— Да ты не кипятись… — Сергей плеснул из бутылки рома и пододвинул кружку Роману. — Вот, глотни, для успокения нервов… Должность эта, как верно заметила мадемуазель ван Кишлерр, — он обозначил поклон в сторону Дзирты, — именуется «таможенный маршал»; обладатель этой должности занимается расследованиями происхождения товаров, перемещающихся через Маячный Мир. Процедура назначения достаточно неформальна, не отягощена официозом — никаких распоряжений по таможенному ведомству, корочек, униформы и прочих чиновничьих атрибутов. Собираются три человека из числа облечённых полномочиями, выдвигают кандидата, пишут протокол — и всё, дело в шляпе, с этой минуты он таможенный маршал.

— Что без официоза — это хорошо. — Роман глотнул рома и закашлялся — жгучий напиток попал в дыхательные пути. Казаков торопливо похлопал его по спине. — Спасибо, Пётр Петрович… — А где вы возьмёте этих, облечённых?

— Да вот прямо здесь и возьмём! — Сергей обвёл рукой всех, сидящих за столом. — По закону утверждать таможенных маршалов вправе лица, относящиеся к одной из четырёх категорий. Первая — это капитаны, имеющие лицензию для плаваний по Фарватерам; затем офицеры военного флота Зурбагана, а так же Лоцманы, состоящие в Гильдии. И, наконец, четвёртая категория — официально назначенные смотрители Маяков, числящихся в Реестре. В нашем случае в наличии все четыре: Лоцман, Николай Христофорыч — капитан, мадемуазель ван Кишлерр (ещё один кивок, адресованный Дзирте) — флотский офицер, Пётр — Маячный мастер. Ну а ваш покорный слуга — он положил руку на грудь и поклонился, несколько церемонно, — имеет честь быть действующим членом Лоцманской Гильдии. Так что консенсус имеется, даже с избытком.

Что до того, зачем это нужно, то это совсем просто. — сказала Дзирта. — Как ваш друг, наверное, уже объяснял, таможенная служба не может официально возбудить следствие по вопросу незаконного транзита людей — «Серая Чайка» не заходила на внутренний рейд, а значит, не попадает под юрисдикцию зурбаганских властей. Зато это может сделать таможенный маршал, если… — она подняла глаза к потолку, словно вспоминая что-то, — «если получит сведения, позволяющие заподозрить совершение преступления, причём содействие в расследовании ему могут оказывать как частные лица, в этом заинтересованные, так и лица, состоящие на государственной службе, если сочтут, что это поможет торжеству закона и справедливости».

— Уложение о таможенных маршалах, параграф первый, пункт шестой. — добавил Врунгель. — У меня на «Квадранте» завалялась брошюрка, если хотите, могу показать… Так что в ажуре: Ты, Рамон, как назначенный таможенный маршал, проводишь расследование, а мы, являясь заинтересованными частными лицами, тебе содействуем.

— И я вместе с вверенной мне командой и судном — поскольку уверена, что закону и справедливости без этого никак не обойтись. — Дзирта мило улыбнулась. — Ну что, больше вопросов нет, вы удовлетворены?

Роман обречённо вздохнул. Крыть было нечем.

— Ну, раз уж вы все сговорились… — он сгрёб «маршальскую» бляху со стола и, расстегнув рубашку, привинтил её к левой стороне груди. — Где нужно расписаться?

* * *

Т-д-д-дах!

Клац!

Роман рванул на себя рукоять перезарядки, затвор громко лязгнул, досылая патроны сразу в шесть камор. Они упражнялись в стрельбе не меньше получаса — сначала выпустили полдюжины снарядов из баковой шестифунтовки, а потом теперь перешли на ют, к установленной позади грот-мачты картечнице — странному агрегату с шестью уложенными в рядок, на манер флейты Пана, стволами и жестяным патронным коробом сверху. Вчера, рассматривая шхуну с берега, Роман её не заметил — и вот теперь под руководством Дзирты осваивал незнакомое орудие. Занятие было не из простых, и не только из-за сложности механизма. После вчерашнего «совещания», плавно перетекшего в застолье, затянувшееся далеко за полночь, голова ощутимо гудела.

Т-д-д-дах!

Клац!

Гильзы посыпались на палубу, одна из них угодила ему в башмак. Горячий металл обжёг кожу, и молодой человек с трудом удержался чтобы не бросить рычаг и не запрыгать на одной ноге, схватившись за больное место.

Т-д-д-дах!

Клац!

Т-д-д-дах!

Клац!

Плотные, на шесть патронов зурбаганского, десять и семьдесят пять сотых миллиметра (он же четыре и две десятых линии, как у винтовки Бердана) калибра очереди раз за разом поднимали фонтанчики воды вокруг качающихся на волнах ящиков.

Т-д-д-дах!

Клац!

Дзирта подправила прицел, и от ящика полетели щепки. Новой очереди не последовало — патронная коробка, воткнутая сверху в затворную раму, была пуста.

— И сколько раз подряд можно вот так выстрелить?

В магазине сто двадцать патронов, по два десятка на ствол. Получается — двадцать полновесных залпов, или, если переключить вот здесь — она нажала на выступ сбоку от затворной рамы, — то можно стрелять одиночными, по очереди из каждого ствола.

— Занятная система… — Роман провёл ладонью по горячим ещё стволам. — где-то я такое уже видел — там, у нас.

— Видимо, в какой-нибудь книге по истории военного дела. У вас были похожие — например, система Норденфельда. Её разработал шведский инженер Пальмкранц в конце девятнадцатого века, а после применяли по всему миру, и на море и на суше.

— Занятно… — Роман покачал головой. А отчего такая несправедливость — создал один, а назвали в честь другого?

— Эти картченицы выпускали на заводе шведского сталепромышленника Норденфельда. он же и продавал её по всему миру — в Англию, в Штаты, Бразилию, Францию… Её и в вашей России испытывали и даже сочли весьма надёжной и эффективной, но предпочли пулемёт Максима.

— Нет в мире справедливости, ни сейчас, ни двести лет назад… — сделал вывод Роман. — А вы недурно знакомы с нашей историей, я вот о таких подробностях понятия не имел!

— Ну, я же прожила у вас, на Бесовом Носу почти полгода. Зимой там скука смертная, покидать базу мне не разрешали — разве что, по окрестностям погулять, или на лыжах покататься… мастер Петер научил меня пользоваться Интернетом — вот и я и читала, в том числе по военному и морскому делу. А ещё — в кораблики научил играть по сети — знали бы вы, сколько я времени на них ухлопала!

— Мастер Петер — это Казаков? — уточнил Роман.

Она кивнула.

— Да, Пётр Петрович — простите, я назвала его как принято в Зурбагане. Вы знаете, очень он мне помог тогда, без него я впала бы в отчаяние…

Роман едва успел спрятать ухмылку. Помогал, значит, в «Мир кораблей» учил играть? Знаем мы такую помощь, седина в бороду, бес в ребро… Хотя, будем справедливы — Маячный Мастер никак не тянет на свои шестьдесят с хвостиком. Может, климат Мира Трёх Лун благотворно на него действует? Сергей, помнится, упоминал что-то такое — будто поселенцы на острове Валуэр почти не болеют, а у кого раньше имелись хронические болячки, то и думать о них забыли…

Он покосился на Дзирту. Сменив вчерашнее шёлковое платье на мундир из тёмно-синего флотского сукна с серебряными пуговицами и кортиком на боку, девушка ничуть не проиграла в плане сексапильности, даже, пожалуй, наоборот. Есть тип женщин, которые в униформе становятся просто неотразимыми, и как раз к таким он всегда испытывал слабость.

Он помотал головой, гоня прочь неуместные мысли. Хотя — почему неуместные? Девчонка вполне привлекательна, не лишена известного шарма и, к тому же, неглупа. Вот вернёмся в Зурбаган, решил он, и надо будет пригласить её в какое-нибудь приличное заведение. Только не к тётушке Гвинкль — там слишком шумно, да и публика не вполне подходящая…

— Можно ещё вопрос?

Дзирта кивнула.

— Вот вы говорили, что много читали по нашей военной истории и технике… а не было мыслей внедрить в Зуррбагане кое-какие из земных изобретений? Тот же пулемёт Максима, или, скажем, дизельный двигатель? А то, сколько можно на угле-то ходить?

Дзирта ответила не сразу.

— Это больная тема. Может, и хотела бы — но кто мне позволит? У нас существует негласный, но строго соблюдающийся запрет на привозные технологии, превосходящие наш уровень. И не только на импорт, но и на транзит. Разве что, кто-нибудь в кармане привезёт — вот, как вы…

И показала на смартфон, краешек которого выглядывал из нагрудного кармана куртки.

— А как же оборудование на острове Валуэр? Ветряки, солнечные батареи, дизель-генераторы? Или на них запрет не распространяется?

— Она пожала плечами.

— Это вам к мастеру Пете… к Петру Петровичу, я не в курсе. И вообще, чем спрашивать о всякой чепухе, лучше помогите. Не видите — заклинило, никак не могу вытащить!..

И принялась обеими руками раскачивать патронный короб, торчащий из приёмника. Короб не поддавался, и Роману ничего не оставалось, кроме как поспешить ей на помощь.

* * *

— Ветряки-то? Казаков кивнул. — Ну да, притаскиваем с нарушениями, а что делать? Три четверти наших переселенцев с Земли, из две тысячи двадцать четвёртого — куда им без электричества?

— И что же, ни разу не попадались?

— Правила, запрещающие досмотр на внешнем рейде никто пока не отменял, а Лоцмана у нас все свои.

Роман кивнул. Ещё в самый первый день Сергей объяснил ему правила перемещения между мирами по Фарватерам. Правила эти были основаны на одном-единственном, но непреложном факте: маршрут из одного мира в другой мог быть проложен только через Маячный Мир, и никак иначе. Выглядело это так: сначала Лоцман прокладывал курс до него по одному Фарватеру; судно оказывалось в знакомом Роману круге из бакенов, обозначающем «зону прибытия» — и уже оттуда, из гавани Зурбагана, по другому Фарватеру отправлялось к пункту назначения. Зурбаган же, лежащей на этом перекрёстке миров, извлекал из своего ключевого положения все возможные выгоды.

Сергей особо напирал на то, что это не было связано с каким-то запретом, связанным со стремлением зурбаганских властей статус кво и все связанные с ним преимущества — тут дело было в неких законах мироздания, которые, как уяснил Роман, никто толком не понимал. Люди просто знали, что все пути ведут в Зурбаган — и строили свою жизнь, исходя из этой аксиомы.

Роман посмотрел на небо. Местное солнце, непривычно-белое, несколько крупнее привычного, земного, давно перевалило полуденный меридиан. После того, как Дзирта, покончив с учебной стрельбой, отослала его на берег — нечего путаться под ногами у команды! — молодой человек часа полтора болтался в посёлке, убивая время. На борт было велено прибыть к четырём часам пополудни, и заняться было решительно нечем. Поселенцы трудились, кто в мастерских, кто на полях, кто перебирал на берегу утренний улов; «Вругнель» безвылазно торчал на «Квадранте», Сергей с самого утра отсутствовал, пропадая на встрече с руководством посёлка. От скуки Роман спас Казаков, предложив провести небольшую экскурсию по острову, и сейчас они шагали вдоль кромки прибоя, собираясь осмотреть очередную достопримечательность — старинный, выброшенный на рифы корабль.

— А мы не опоздаем? — спросив Роман, ещё раз поглядев на солнце. Смартфон сдох, подзарядить его было негде, а наручных часов он отродясь не носил.

— За час до отплытия пальнут из пушки, услышим. — успокоил его Казаков. — Видел, чугунная такая, на пирсе?

Роман кивнул. Упомянутая пушка — и не пушка даже, а мортира с кургузым, похожим на огромную ступку стволом, установленным на четырёхколёсном, потемневшем от времени лафете, — служила переселенцам вместо сигнального колокола.

Идти было трудно, ступни по щиколотку вязли в сухом, очень мелком песке. К тому же, приходилось всё время смотреть под ноги — некоторые представители приливной фауны имели отравленные, острые шипы, способные доставить неосторожному путнику массу неприятностей. Можно было, конечно, надеть башмаки — их толстенную кожу не взяли бы даже иглы морских ежей — но Роман предпочитал наслаждаться горячим, ласкающим кожу, песком.

— Вот мы и пришли!

Казаков ткнул пальцем в на гряду рифов метрах в трёхстах от берега. На камнях громоздились обломки — тот самый корабль, понял Роман, центральный туристический объект острова Валуэр…

— Откуда он приплыл, почему оказался на рифах — неизвестно. — подтвердил догадку провожатый. — Сейчас от корабля остался лишь пустой корпус, да и тот весь в дырах. Его одно время собирались разобрать на доски, стройматериалы тут в дефиците — но не стали, всё же, какая-никакая, и реликвия… историческая.

И он посмотрел на обломки, словно оценивая их ценность для будущих историков этого мира.

— А то, что было внутри судна?

— По-разному. Что-то пустили в дело — запасной рангоут, железки всякие, бочки, канаты — что-то растащили по домам, на сувениры. А самое интересное сдали в ратушу, в качестве экспонатов.

«Ратушей», как уже знал Роман, здесь называли здание городской администрации, самое крупное в посёлке, и единственное, имеющее целых три этажа. Как раз на третьем этаже, в просторной мансарде, и располагался музей. Они с Казаковым изучали витрины с абордажными топорами и саблями, заглядывали в стволы бронзовых фальконетов, приподнимали окованные медью крышки сундуков. И долго рассматривали главные экспонаты — странные, похожие на человеческие, черепа, украшенные гребневидными выступами.

— Эти существа напали на судно, вероятно, после того, как оно вылетело на камни. — сообщил Казаков. — Наверняка мы, ясное дело, не знаем, можем только предполагать — но, поскольку обломков другого судна мы рядом не нашли, то выходит, что они явились в берега.

— А может, они ушли? — спросил Роман. — Перебили команду, ограбили — и отправились по своим делам. А этот корабль потом на камни выбросило?

Казаков покачал головой.

— Маловероятно. Пираты — и те своих убитых забирали и хоронили в море, а тут вся палуба была завалена костяками, и не меньше двух третей из них — гребнеголовые. Мы потом подсчитали — не меньше шестидесяти убитых. Нет, они пришли с берега, на лодках и плотах, и никак иначе!

— Это здесь вы нашли маузер и бумаги Александра Грина?

— Там. — Казаков ткнул пальцем в рощу в полукилометре от уреза воды. — Об этом ты у Серёги расспроси, они его наши вместе с Валуэром. А меня тогда не было ни на острове, ни в Зурбагане.

— А где вы были?

— В Москве, в своей квартире на Рязанском проспекте. — Казаков невесело усмехнулся. — Пил, как подорванный и сдох бы наверное если бы Серёга меня сюда не забрал…

Роман умолк — тема явно была для собеседника не из приятных.

— Говорю же, Серёгу расспроси. — повторил Казаков. Это он первым открыл сундук. Там ещё много чего было… разного.

И осёкся, словно едва не сказал лишнего. Роман решил не уточнять.

— А сам Грин как сюда попал?

— Ещё один вопрос без ответа. Мы знаем только, что он был не один — его сопровождал капитан этого судна. Знаем, что он, скорее всего, принимал участие в абордажной схватке — когда Серёга стал чистить найденный маузер, в стволе обнаружился пороховой нагар, давно окаменевший а позже, когда разбирали палубу судна — нашли два черепа гребнеголовых с пулевыми отверстиями — аккурат под маузеровский семь-шестьдесят три. Кстати, это доказывает, что нападавшие никуда не уплыли — их всех положили там, на палубе…

— А после Грин и его спутник спрятали сундук на берегу?

— … и покинули остров. Надо полагать, их ожидало другое судно. Что было потом — мы выяснить так и не смогли, хотя продолжаем поиски.

Роман огляделся по сторонам, вскарабкался на большой валун, лежащий у самой кромке прибоя, и приподнялся на цыпочки, стараясь получше разглядеть обломки на рифах. Кроме них ничего интересного вокруг не было — пляж с белым коралловым песком, чайки да пальмы за полосой невысоких дюн.

— И давно они тут лежат?

— Это главная здешняя загадка. Рассуди сам: Александр Грин умер, если считать по земному времени, больше девяноста лет назад, значит, на острове он побывал как минимум, не позже, верно? Но тогда получается, кто обломкам на рифах не меньше ста лет, а этого быть никак не может.

Да, за пару лет наверняка разнесло бы в щепки. — согласился Роман. — Помните, у Робинзона Крузо — он едва успел вывезти барахло с погибшего корабля, как его разбило штормом…

А я о чём? — Казаков закивал. — Дело в том, что время на острове течёт как-то… прихотливо. Вот, возьми, скажем, Серёгу — он провёл тут всего пару месяцев, а на Земле прошло около тридцати лет, потому и вернулся не в свои девяностые, на в две тысячи двадцать третий год!

Роман попытался осмыслить полученную информацию. Получилось так себе.

— А в Зурбагане? Там сколько прошло времени?

— Понятия не имею. — Казаков пожал плечами. Меньше. Говорю же — у Серёги спрашивай. Я пытался разобраться, но только ещё больше запутался.

— А сейчас время тоже течёт… странно?

— Нет. С тех пор, как наш маяк зарегистрировали в Реестре Лоцманской Гильдии, всё пришло в норму. Впрочем, мастер Валу говорил, что так происходит каждый раз, когда какой-то мир присоединяется к сети Фарватеров — какая-то там синхронизация времени, я сам не вполне понимаю.

Он немного помедлил.

— Мой тебе совет, парень: лучше выбрось всё это из головы. Мозги сломаешь, а проку не будет, точно тебе говорю…

По острову раскатился гулкий выстрел. Роман обернулся — вдалеке, за грядой дюн, взлетело белое облачко порохового дыма.

— Пора! — Казаков махнул рукой. — Слезай, и пошли, скорее! Без нас, конечно, не уйдут, а вот Врунгель наверняка разбухтится — он старик пунктуальный, опозданий не терпит. А оно нам надо?

III

— Наконец-то! — Роман поднял ворот бушлата. — Не понимаю, о чём они только думают… Говорили, торопили — срочно, срочно, упустим! — а сами трижды задерживали! Сперва собирались отойти с утренним бризом, потом сдвинули на три пополудни, и в итоге, вот, дотянули до вечера!

Дзирта — нет, капитан зурбаганского таможенного крейсера «Латр» — нахмурилась. Панические настроения пассажира её, похоже, раздражали.

— Полагаю, повода для беспокойства нет. Я справилась в Лоцманской Гильдии — обратно «Серая чайка» пойдёт с грузом ценной древесины, тоже транзитом. А это значит, что им понадобится время на погрузку и пополнение припасов, да и команде нужен отдых. В Зурбагане они на берег не сходили, на Земле, судя по тому, что вы рассказывали, тоже…

Они стояли на мостике рядом, едва ли не касаясь друг друга локтями.

— Ну, хорошо, ну ладно… — Роман поглядел на солнце, едва не касающееся линии горизонта. — Но как же маяк? Уже смеркается, его зеркала бесполезны без солнечного света…

— Вы что же, разве не видели здешнего ночного неба? Обычно на нём не меньше двух лун, каждое — не чета вашей, земной Луне или той, что светит по ночам у нас, в Зурбагане. На закате их свет смешивается с последними лучами солнца… да что я говорю, скоро сами всё увидите!

— Пока что ничего нет… — Роман навёл подзорную трубу на маячный утёс. — Башню вижу, домик смотрителя маяка тоже, хотя и еле-еле — а отсветов зеркал что-то не заметно! Может, это потому, что Казакова там нет?

— Да, он сейчас на «Квадранте». — девушка кивнула. — За маяком присматривает помощник, толковый парень, из ваших, с Земли. Да вы не переживайте — она тронула собеседника за плечо. — Мне и раньше случалось проходить на Фарватером в его дежурство — и, как видите, жива, и судно в порядке!

Роман согласно кивнул. Непостижимая магия Фарватеров, перемещающая корабли между мирами, требовала ориентиров. Ими и служили маяки — любые, в любом уголке любого из миров — от башен, высящихся на берегах Ла-Манша или Гибралтарского пролива, до скромных проблесковых фонарей на верхушках речных и озёрных бакенов. И все они светили отражённым светом одного-единственного Маяка — самого главного, возвышающегося над гаванью Зурбагана. А вот видеть этот свет, водить, ориентируясь по нему, корабли, мог далеко не каждый — лишь тот, кто прошёл обучение и умеет пользоваться устройством, называемыми «астролябия». И это тоже была магия — Роман понял это, едва взяв в руки принадлежащий Дзирте прибор. От бронзовых колец, от дугообразных, испещрённых незнакомыми символами шкал астролябии, исходила энергия — она светилась в глубине хрустальных линз, чувствительно покалывала пальцы, вызывала зуд по коже, заставляла глаза слезиться. Когда он рассказал Дзирте об этих ощущениях — девушка недоумённо вздёрнула брови, задумалась — и заявила, что он, вероятно, особо чувствителен к силам, управляющим Фарватерами, тем самым, которые улавливает астролябия. «Вам надо учиться, друг мой, — добавила она. — Расскажите о своих ощущениях мастеру Сержу, он подскажет, что делать — как когда-то ему самому подсказал мастер Валуэр…»

На утёсе возникла оранжевая точка — мигнула, сменила цвет на зелёный, потом снова стала оранжевой, и наконец, вспыхнула белым. Дзирта улыбнулась.

— Ну вот, а вы волновались! Прекрасно всё видно, гораздо лучше, чем днём. А цветные вспышки — это из-за лун, сегодня все три на небосводе… Так что приготовьтесь, осталось совсем чуть-чуть.

— На Фарватеры уйдём по очереди? — спросил Роман. — Сначала «Квадрант», потом, какое-то время спустя, и мы?

— Можно и по очереди. Капитанов зурбаганского флота ещё в Морском Лицее учат прокладывать курс по Маякам и пользоваться астролябией. Вот и это плаванье зарегистрировано, как учебное — по освоенному маршруту с целью отработки навыка самостоятельного перемещения по Фарватерам.

Девушка говорила как по написанному, словно читала вызубренную назубок инструкцию. Роман насмешливо хмыкнул.

— А на самом деле?..

— А на самом деле мы пойдём за «Квадрантом». Подобный групповой переход — довольно деликатная операция, требует сосредоточенности и точности. Зато мы гарантированно выйдем на той стороне вместе, и не придётся потом долго друг друга разыскивать.

— Ясно. — отозвался Роман, и тут же понял, что ничего ему не ясно. — Погодите… а разве суда не появляются всегда в одном и том же месте, в кругу бакенов? Я полагал…

Дзирта нахмурилась.

— Разве мастер Серж вас не предупредил?

— Предупредил? О чём?

Ответа не последовало. Идущий впереди «Квадрант» вильнул, приводясь к ветру, накренился и пошёл быстрее. На корме вспыхнул и замигал фонарь Ратьера, лампа с подвижными шторками, с помощью которой передавали сообщения условным кодом из точек и тире.

— Всё, пора! — крикнула Дзирта. — Всем стоять к повороту оверштаг! Если хотите, можете спуститься в каюту. — добавила она, обращаясь к Роману. — Хотя, когда караван ведёт мастер Серж, опасаться нечего.

Штурвальный завертел отполированные тысячами прикосновений рукоятки своего колеса. Бушприт таможенного крейсера покатился в сторону, целя в корму «Квадранта», над головой оглушительно хлопнул парус. Ни с того ни с сего зачесалась левая бровь — словно от укуса неведомо как залетевшего сюда комара; Роман хотел устранить докучливую помеху и даже поднял руку к лицу — но не успел. Маяк далеко впереди вспыхнул запульсировал, и вдруг пропал — исчез, растаял в беззвучном призрачном вихре, без остатка поглотившем окружающий мир вместе с островом, «Квадрантом», «Латром», идущим в кильватере шхуны, и людьми, стоящими на его мостике.

* * *

В первый раз, когда «Серая Чайка'совершала переход между мирами, Роман всю дорогу просидел брезентом — вернее сказать, провалялся без чувств, и пришёл в себя, лишь когда пароход вынырнул с Фарватера в виду зурбаганского Маяка. Во время второго перехода — из гавани Зурбагана на остров Валуэр — Врунгель отправил всех пассажиров в низы, и пришлось молодому человеку торчать в кают-компании, беседовать о том, о сём с Казаковым (категорический приказ капитана распространялся и на него), рассматривая крышки наглухо задраенных иллюминаторов и прислушиваясь к ударам волн в борта 'Квадранта».

На этот раз он мог любоваться Фарватером без помех, собственными глазами, с мостика таможенного крейсера. Дзирта оказалась права — переход прошёл вполне спокойно, никаких штормов, ураганов и прочих погодных катаклизмов не случилось. Задувало, правда, крепко, далеко за шесть баллов, на что указывал свист возле натянутых тросов стоячего такелажа, но оба судна шли ровно, без толчков, и даже качки серьёзной не было — ветер дул точно с кормы или, как говорят моряки, «в фордевинд». Несколько раз в вихревых стенах по бокам тоннеля возникали гигантские разрывы, в которых мелькали чужие небеса и море — то зеркально-гладкая, без единой морщинки, то вспененное, сплошь в барашках волн.

Научившийся в бытность свою репортёром определять время без часов с точностью до нескольких минут, Роман не мог сказать, сколько они находились на Фарватере — минуты, десятки минут, может, часы? Сознание попросту отказывалось фиксировать временные интервалы, и когда «Латр» вслед за «Квадрантом» вынырнул на той стороне меж-мирового тоннеля, Роман осознал, что прошло всего несколько минут — бровь чесалась точно так же, как до перехода, да и рука стоящий рядом Дзирты всё так же лежала на леере, не сдвинувшись ни на сантиметр.

Пейзаж ничуть не напоминал тропические воды вокруг острова Валуэр — серо-свинцовое море, низкие, свинцово-серые дождевые тучи быстро бегут над головой. Короткая злая волна, идущая со стороны моря, валяла таможенный крейсер, а на берегу, до которого на глаз километра три, мигал жёлтый огонёк. Роман поднял к глазам бинокль (он ещё утром позаимствовал его у Казакова) — и вдруг замер, поражённый неожиданной мыслью.

Ещё в самый первый день Сергей объяснил ему правила перемещения между мирами по Фарватерам. Правила эти были основаны на одном-единственном, но непреложном факте: маршрут из одного мира в другой мог быть проложен только через Маячный Мир, и никак иначе. Выглядело это так: сначала Лоцман прокладывал курс до него по одному Фарватеру; судно оказывалось в знакомом Роману круге из бакенов, обозначающем «зону прибытия» — и уже оттуда, из гавани Зурбагана, по другому Фарватеру отправлялось к пункту назначения. Зурбаган же, лежащей на этом перекрёстке миров, извлекал из своего ключевого положения все возможные выгоды.

Сергей особо напирал на то, что это не было связано с каким-то запретом, связанным со стремлением зурбаганских властей сохранить статус-кво и все связанные с ним преимущества. Нет, тут дело было в неких законах мироздания, которые, как уяснил Роман, никто толком не понимал. Люди просто знали, что все пути ведут в Зурбаган — и строили свою жизнь, исходя из этой аксиомы.

И вот, вместо знакомой бухты и города на её берегах — низкий скалистый берег, тянущийся, сколько хватает глаз; вместо величественной башни на утёсе — едва видная в бинокль вышка с тусклым фонарём на верхушке. И ни следа «зоны прибытия» с её бакенами, волнолома с проходом на внутренний рейд, у которого бессмертно дежурит броненосец «Хассавер», флагман зурбаганского флота. Ни леса мачт у пристаней и черепичных острых крыш припортовых кварталов, за которыми должна прятаться таверна «Белый Дельфин» и её владелица, тётушка Гвинкль…

Роман покосился на Дзирту. Она стояла на том же месте и рассматривала берег в подзорную трубу.

— Можно поинтересоваться, мадемуазель капитан, где мы находимся?

Эти слова — «мадемуазель капитан» — он произнёс с нескрываемой иронией.

Если девушка и уловила иронию, заключавшуюся в этих словах, то предпочла сделать вид, что ничего не заметила. Она опустила трубу — длинную, составленную из раздвижных латунных секций, как у географа Паганеля из «Детей капитана Гранта» — и повернулась к Роману.

— Там, куда отправилась «Серая чайка» — если, конечно, верить заявке, оставленной в Гильдии Лоцманов заявке. Но не думаю, что они сообщили ложные сведения — это легко обнаружить, и тогда прощай лицензия, что у Лоцмана, что у капитана. Никакая контрабанда не стоит такого риска.

— Да чёрт с ней, с «Серой чайкой»! — молодой человек едва сдержался от матерного комментария. — Сколько раз мне говорили, что что все пути ведут в Зурбаган — а это, по-вашему, что?

Он обвёл рукой окружающий пейзаж. Дзирта молчала, и это молчание окончательно вывело его из себя.

— Выходит, есть и другие дороги, в обход, а мне попросту морочили голову — и вы, и Казаков, и мастер, мать его, Серж? Думали, я дурачок, и ничего не пойму? Спасибо, конечно, за столь лестное мнение — но можно всё же узнать, мадемуазель капитан, зачем всё это понадобилось?

Дзирта посмотрела на собеседника в упор — и не отводила взгляд, пока тот не опустил глаза.

— Вам говорили правду. Но из любых правил случаются исключения, и хорошо бы вам это запомнить. И… хотите совет?

— Совет? — такого Роман не ожидал. — Ну, попробуйте…

— Сделайте вид, что ничего не заметили. А лучше — забудьте. Всё равно ничего не поймёте, только себя измучаете.

— Парус! — раздалось за спиной. — Парус милях в двух на зюйд-ост-тень-ост!

Роман обернулся. Сигнальщика на мостике не было — вместо него сигнал подал матрос-штурвальный. Он кричал, тыча пальцем в далёкий берег, на фоне которого, и правда, белел крошечный завиток. Направление матрос определил, заглянув в стоящий перед штурвалом узкий, дубовый, застеклённый сверху ящик — каким бы не был мир, где они оказались, подумал Роман, магнитное поле здесь имеется, и воздействует, как положено, на картушку, чувствительный элемент скрытого в нактоузе компаса…

— Все наверх! — крикнула Дзирта. — Руль право три, сообщить на «Квадрант»: «Обнаружено парусное судно, иду на сближение, собираюсь досмотреть!»

Командовала она по-зурбагански. Роман уже немого понимал это наречие — в нём, в самом деле, много было от эсперанто, латыни и других европейских языков. Да и догадаться было несложно — какие ещё слова могут звучать на палубе военного корабля в подобный момент?

В ответ по трапам застучали башмаки, на палубу высыпали матросы — во время перехода по Фарватеру девушка приказала всем, кроме штурвального, укрыться под палубой — и разбежались по своим постам. «Латр», подчиняясь вращению штурвала, вышел из строя и направился наперерез неизвестному судну.

На грот-мачту поползла гирлянда сигнальных флажков — в ответ на «Квадранте» тоже взвился сигнал, и шхуна, описав широкую дугу, направилась вслед за таможенным крейсером.

— Ну, вот вам и аборигены. — Дзирта опустила подзорную трубу и удовлетворённо кивнула. — Можете радоваться, не пройдёт и часа, как мы выясним, куда делась ваша «Серая чайка»!

Роман собрался, было, возразить, что пароход не его, и вообще, у него ничуть не больше поводов для радости, чем у прочих участников маленькой экспедиции — но тут сигнальщик (он, наконец, занял своё место на правом крыле мостика) — вскинул руку с зажатым в ней биноклем и неразборчиво что-то прокричал.

— Меняют курс. — перевела Дзирта. — А хорошо идут, быстро…

Роман призвал на помощь все свои знания в морском деле, заимствованные, по большей части из кино и художественной литературы.

— А если там, под берегом, отмели? Знаете, песчаные такие, на них ещё ракушки съедобные собирают… Осадка у этого корыта ерундовая, вот и рассчитывают удрать по мелкой воде!

Дзирта покачала головой.

— Отмелям, тем более песчаным, у скалистого берега взяться неоткуда. А вот подводные камни запросто могут быть. Они-то свои воды знают, в отличие от нас, если погонимся — запросто можем выскочить на каменную гряду и проломить днище. Не-ет, это нам не подходит…

— И что же, мы дадим им уйти?

— От снарядов не уйдут. — Роману показалось, что Дзирта озорно ему подмигнула. Прозвучала команда «По местам стоять!»; засвистали боцманские дудки, канониры у баковой шестифунтовки уже вертели штурвальчики горизонтальной наводки, расчёт картечницы со скрежетом загонял в приёмник патронный короб. Под гафель пополз голубой, с силуэтом маяка, и парой длинных белых косиц, вымпел — таможенный крейсер зурбаганского флота «Латр» готовился к бою.

* * *

Первый снаряд — «практическая» чугунная болванка без порохового заряда, как пояснила Дзирта, — лёг метрах в ста пятидесяти, точно по курсу неизвестного судна. Огонь открыли с дистанции в два километра; беглецы сделали попытку прижаться к высокому, обрывистому берегу, у которого и опасно пенились на подводных камнях буруны — но после третьего снаряда, провывшего над самыми мачтами, смирились с неизбежным и повернули навстречу преследователям. Расстояние между судами быстро сокращалось, и вскоре можно было уже разглядеть «добычу» во всех подробностях.

— Рыбаки. — уверенно определила Дзирта. — У нас таких посудин полно, по всему побережью — в любой деревушке от Зурбагана до Каперны…

Действительно, вдоль бортов судёнышка были развешаны сети, надо полагать, для починки. Тупоносое, с пузатыми бортами, с парой мачт, несущих гафельные паруса и длинным бушпритом, в длину оно имело метров двенадцать-пятнадцать и обликом своим до чрезвычайности напоминало промысловые шхуны, ходившие по Чёрному морю ещё в дореволюционные времена, так называемые «дубки». Модель одного из них Роману довелось увидеть в Феодосии, в музее Александра Грина — с пояснением, что на подобной посудине писатель совершил однажды путешествие из Одессы в Херсон.

С уменьшением расстояния стали различимы и другие детали: дощатая будка на корме и длинный, изогнутый на манер лебединой шеи, румпель, в который вцепился бородатый мужчина в рыбацком плаще и шляпе-зюйдвестке — похоже, подумал Роман, такой «гардероб» является универсальным у моряков любых миров. А вот механического двигателя на дубке, похоже, не было, ни парового, ни какого-нибудь ещё; на палубе он насчитал пять человек, кроме рулевого — четверо суетились с парусами и ещё один, видимо, капитан, стоял, опершись на фальшборт, и смотрел на приближающийся «Латр», откуда прямо в лицо ему смотрел ещё дымящийся ствол шестифунтовки.

Вода под кормой вспенилась — винт заработал на реверс, тормозя бег судна. Пятеро матросов, подгоняемые окликами боцмана, расшпилили чехлы на висящей над правым бортом шлюпке и, взявшись за канаты, спустили её на воду, после чего один за другим спустились в шлюпку и расселись по банкам. Вёсла при этом они поставили торчком, лопастями вверх, зажав их между коленями — «на валёк».

— Ну что, господин таможенный маршал, — Дзирта повернулась Роману, у глазах у неё прыгали лукавые чёртики. к Роману. — Не желаете возглавить досмотровую партию? Пора оправдать жалованье, которое идёт вам от властей города Зурбагана. Они, правда, об этом ещё не догадываются, но не беда — вот вернёмся, сдадите в таможенное управление отчёт, и получите всё, что за это причитается!

Окончание фразы прозвучало откровенно глумливо, и молодой человек счёл за лучшее этого попросту заметить. Он коротко, на военный манер, кивнул (едва удержавшись, чтобы не изобразить щелчок отсутствующими каблуками), спустился на палубу и в сопровождении вооружённого револьвером боцмана направился к перекинутому через фальшборт трапу. «Эх, пистолетик не прихватил… — мелькнула запоздалая мысль. — Так и валяется в каюте, в чемоданчике, вместе с прочим барахлом. Ну да ладно, обойдусь как-нибудь… вон, у боцмана самопал на боку — ствол длиной в локоть, не меньше…»

Он уселся на указанное место — на кормовую банку, рядом со старшиной-рулевым — и принялся озираться. «Латр» замер на воде, слегка покачиваясь и постукивая работающей на холостом ходу машиной, дубок стоял кабельтовых в трёх крейсера. Мористее, кабельтовых в пяти, подходил, дымя единственной трубой «Квадрант», и оттуда семафорили что-то сигнальными флажками. Роман хотел осведомиться у боцмана — что именно? — но не успел. Стоящий на палубе матрос оттолкнул нос шлюпки длинным багром, Боцман каркнул что-то командное — надо полагать, «Вёсла на воду!» или «Навались!», четыре весла разом вспенили воду и шлюпка весело полетела к задержанному судну. Роман, не удержавшись, обернулся. Дзирта с мостика улыбалась и делала на прощание ручкой — будто барышня прощалась на пристани с кавалером, а не командир военного корабля отправлял на задание своего подчинённого.

IV

Однажды Роман уже едва не вывалился из шлюпки — на внешнем рейде Зурбагана после побега, когда мальчишка-фитильщик внезапно заговорил с ним по-русски. Тогда собеседник произнёс лишь пару ломаных фраз — но сейчас в ответ на его вопрос — «Что за судно, куда идёте, сколько народу на борту?» — произнесённый сначала на зурбаганском, а потом, и машинально, и на русском языке, с борта дубка зазвучала родная речь. И на этот раз он сумел не свалиться за борт — но едва-едва, таким сильным оказалось потрясение.

— Шхуна «Херсонес», возвращаемся с уловом к себе, в Живой. Я — шкипер, Найдёнов Филипп, сын Дмитриев. На борту, кроме меня, ещё пять душ, рыбаки.

Отвечавший, тот самый бородач в зюйдвестке, что стоял у румпеля — говорил по-русски правильно, хотя и с явственным южным акцентом. Так, отметил Роман, говорят в Краснодарском крае, на Кубани и на побережье Азовского моря.

— Живой? Это что, название города? Далеко до него?

Последовало неопределённое, несколько удивлённое ворчание.

— А вы, чай, не знаете? Пост Живой, самый большой город на всём Северном Берегу! Идти туда миль шестьдесят, вдоль побережья. При хорошем ветре за десять часов можно добежать — ежели, конечно, всякие-разные не будут по дороге приставать с вопросами!

Да он ничуть не испуган, понял Роман. И плевать ему на замерший в кабельтове «Латр», откуда в дубок только что летели снаряды, и на подходящий «Квадрант», и даже на револьвер на ремне у боцмана. Глуп, не осознаёт степени угрозы? Бесстрашен от природы? Или же чувствует за собой силу — скажем, в виде местного военного флота?

— Я маршал таможенной службы Зурбагана Роман… э-э-э Рамон Меркадер. Я должен осмотреть ваше судно на предмет контрабанды и перевозки запрещённых грузов. Не советую оказывать сопротивление, иначе буду вынужден применить силу.

Эту тираду он выпалил на едином дыхании, стараясь голосом не выдать своего волнения. Настоящим таможенным чиновникам хорошо, у них опыт, инструкции на все случаи жизни — а ему приходится нести такую вот отсебятину, позаимствованную в-основном, из кинофильмов. А ну, как шкипер сейчас пошлёт его подальше и направится по своим делам — что же, в самом деле, открывать огонь по мирным рыбакам, не сделавшим ничего дурного, чья вина лишь в том, что они попались им на глаза?

К счастью, шкипер упираться не стал.

— Это что же за грузы такие… запрещённые? — пробурчал он. — Да и где тот Зурбаган? Мы не в ваших водах, в своих у своего берега — стало быть, и досматривать нас полного права не имеете! Но уж ладно — смотрите, ищите. Семён, скинь трап ихнему благородию! Вишь, неймётся им!

Обыск мало что дал. Груз дубка составляли несколько центнеров свежевыловленной рыбы, по большей части, напоминающей самую обыкновенную треску. Из оружия борту обнаружилась винтовка — длинная, с вытертым добела металлическими частями и обшарпанным деревянным ложем и треснутым, тщательно заделанным, прикладом. С виду она походила на трёхлинейку, однако магазинная коробка имела несколько иную форму.

— Винтарь мой, от прадеда остался. — пояснил шкипер. — Ему лет сто, с лишком, а в исправности, бой отменный. Патрончиков только мало, а новые-то взять неоткуда…

Больше оружия на баркасе не было — только два зазубренных гарпуна на длинных древках да матросские ножи. Роман приказал изъять и их — просто так, на всякий случай. Рыбаки отдали ножи без возражений — хотя и не без матерных комментариев по адресу чужаков, которым делать нечего, кроме как беспокоить порядочных людей.

Из документов нашёлся только потрёпанный судовой журнал с обычными для такого случая записями на русском, что характерно, языке: о лове рыбы, заходах в порт, погоде, неполадках, мелких происшествиях на борту. В одной, сделанной трое суток назад, говорится о пароходе, встреченном на подходах к Живому. Здесь же значится название, латиницей — «Griza mevo».

— Что за судно? — осведомился Роман, хотя и сам знал ответ.

— Так это ж ваше, из Зурбагана. — охотно отозвался шкипер. — «Серая чайка» по-нашему. Уже в третий раз к нам приходит.

— А где оно сейчас?

— В Живом стоит, под погрузкой. Говорили — послезавтра уйдут. А вам, стало быть, они нужны?

— Любопытно… — Роман закрыл журнал и сунул его под мышку. — это я забираю. Потом верну, даю слово. — добавил он, увидев как вскинулся шкипер.

На этом обыск закончился. «Латр» взял дубок на буксир (предварительно Дзирта отправила на «приз» мичмана с двумя матросами при палашах и револьверах) Роман и шкипер перебрались на «Квадрант», и суда, задымив трубами, двинулись, держась милях в трёх от Северного Берега — так, кажется назвал шкипер Дмитрич это побережье? — в сторону лежащего где-то за горизонтом города со странным названием «Пост Живой».

* * *

Беседу со шкипером дубка решено было провести в два этапа. Для начала, Врунгель пригласил его к себе в каюту и накормил флотскими макаронами. Шкипер восхитился — как же, легендарное блюдо, никто никогда не пробовал, но все знают! — и уплетал так, что за ушами трещало. После чего на столе появилась бутылка «Столичной» — ну и пошло-поехало…

Выждав условленные сорок минут, Сергей нанёс капитану визит — и, вернувшись в кают-компанию, где Казаков на пару с Романом уже изготовились потрошить размякшего пленника, сообщил, что второй акт марлезонского балета состояться не может по причинам от них не зависящим. Сомневающимся было предложено убедиться самим — что Роман с Казаковым и проделали, по очереди заглянув в приоткрытую дверь капитанской каюты.

Там дым стоял коромыслом — табачный, голубоватый, он валил из распахнутого настежь иллюминатора. По столу рядом с трубками катались две пустые водочные бутылки. Третья наполовину пустая, с чёрным ромом, красовалась на столе, между початой банкой солёных огурцов и тарелкой с нарезанной крупными ломтями копчёной олениной, прихваченной с острова Валуэр. Оба морских волка сидели, обнявшись на койке и хором исполняли «Раскинулось море широко…». Слёзы лились по морщинистым, в багровых прожилках, физиономиям, от сдвоенного капитанского рыка дрожали переборки, матросы у штурвального колеса с ухмылками переглядывались — ну, даёт старичьё! — а старпом «Квадранта», бывший студент новороссийской мореходки, всего три месяца, как присоединившийся к переселенцам острова Валуэр, усиленно делал вид, что ничего особенного, собственно, не происходит. Море спокойно, других судов на горизонте не видно, а что капитан позволил себе расслабиться — ну, так все мы живые люди, случается…

Следственные действия, таким образом, откладывались на неопределённое время — как минимум, заявил Казаков, до утра. Времени терять не хотелось — до пункта назначения, загадочного Поста Живой предстояло идти ещё не меньше семи часов и, не желая, потратить это время впустую, Роман выложил на стол первую из «улик» — винтовку, принадлежащую шкиперу. Первым взялся за неё Сергей. Он долго вертел винтовку в руках, клацал затвором, рассматривал извлечённые из магазина патроны — непривычного вида, с латунными гильзами и длинными, с закруглёнными кончиками, пулями, — и, наконец, заявил, что это винтовка системы Манлихера, образца 1895-го года. Такими, добавил он, была вооружена армия Австро-Венгерской империи во время Первой Мировой Войны. Выпускали эти винтовки на двух заводах — в австрийском городе Штайр и в Будапеште, на оружейной фабрике FEG.Эта сделана в Штайре — видите латинская S поверх клейма?

— Это что же, прадед нашего шкипера был австрияком? — осведомился Казаков. — Или, может, чехом, как бравый солдат Швейк?

Сергей пожал плечами.

— Ну, почему же? Совсем не обязательно. Их и у нас хватало, по большей части, из австрийских трофеев. А потом, уже в восемнадцатом, когда австрияки с немцами зашли на Украину ими кто только не пользовался — и красные, и махновцы, и белые — те же дроздовцы, к примеру. Они много их взяли на румынском фронте, а потом унесли с собой, на Дон, к Деникину.

— Никогда слыхал о такой системе. — признался Роман, в свою очередь завладевший винтовкой.

Слыхал, только забыл. Вернее, читал. Если помнишь, в «Швейке» был полковник, который всё доматывался до солдат с вопросом — почему те свои винтовки называют «манлихеровинами»? Так вот это и есть та самая «манлихеровина»!

— Дерьмо, наверное, раз так назвали! Трёхлинейкенаверняка в подмётки не годится. Та и надёжнее, и проще, и вообще…

— Это ты из собственного опыта заключил? — Сергей иронически усмехнулся. — В тире стрелял, или по лесу пришлось побегать?

Роман смутился.

— Нет, откуда? Читал… и вообще — все пишут, что мосинка лучшая в мире!

На заборе тоже пишут, а бабушка подошла, пощупала — сучок! — ухмыльнулся, теперь уже откровенно насмешливо, Сергей. — Перед войной в офицерской среде нашей армии считалось хорошим тоном ругать эти винтовки за чувствительность к загрязнению — из-за щели для выброса пустых пачек. — он перевернул винтовку и продемонстрировал собеседникам нижнюю часть магазина. Но потом, уже на фронте, выяснилось, что всё это фигня, набившаяся грязь легко удалялась и на надёжность не влияла. А вот это — дело другое…

Он передёрнул затвор.

— Обратили внимание — никаких движений рукояти взвода вверх-вниз? — он повторил движение ещё дважды. — У «манлихеровки» прямоходный затвор, взводится в два движения, а не в четыре, как у «маузера» или трёхлинейки. И очень удобный и надёжный предохранитель, а у мосинки его, считай, вовсе нет. Ну и в остальном вполне себе удачная система — точная, скорострельная, и отдача не слишком сильная- не то, что наша, которая в плечо лягает, как копытом!

— Вон оно как… — теперь Роман рассматривал старую винтовку с уважением. — Не знал, буду иметь в виду.

— Учись, студент, пока я жив! — Сергей назидательно поднял к подволоку палец. Ну, что у тебя там ещё?

Роман покопался в нагрудном кармане и выложил на стол фотокарточку — старую, с вырезанными узорчатыми зубчиками краями, всю в пятнах, то ли от времени, то ли от реактивов.

— Вот, позаимствовал на дубке — на корме, в будке, там у шкипера нечто вроде отдельной каюты. На стене висела. Он, как увидел, что я беру — разорался, мол семейная реликвия… пришлось пообещать, что верну вместе с судовым журналом.

Сергей и Казаков склонились к ней, едва не стукнувшись лбами. Роман усмехнулся, извлёк из кармана смартфон и протянул Маячному Мастеру; карточкой же завладел Сергей.

Молодой человек, лет двадцати пяти в офицерском кителе с лацканами накладными карманами по бокам, портупее, с шашкой, кобурой и футляром бинокля на груди. Фуражку он держал в правой руке; слева же от него стояла девушка, совсем юная, лет семнадцати — воздушно-лёгкая, в кружевном платье и с кружевным же зонтиком. Неизвестный фотограф запечатлел парочку на фоне приморского пейзажа — колоннада, акации, а за ними — широкая бухта с кораблями — пароходы, буксиры, и среди них большой трёхтрубный военный корабль. В левом нижнем углу фотографии имела место каллиграфическая надпись, сделанная тонким каллиграфическим почерком: «Севастополь. Июль, 1920 годъ. Любимой Танечке на долгую память».

— Беляк. — пробормотал Казаков. Он близоруко сощурился и поднёс фотографию к самым глазам. — Доброволец, в смысле, из Добровольческой Армии — кителёк, вон, аглицкий, поставки господ союзников. Фасонит перед барышней, бинокль даже навесил, пижон…

— Да наплевать, хоть телескоп. — досадливо скривился Сергей. — Я знаю это место — действительно Севастополь, на Графской пристани — видишь, колонны?

— Точно, она самая и есть! — подтвердил Казаков. — На заднем плане — Корабельная бухта и броненосец «Пантелеймон», который бывший «Потёмкин». Он единственный был с тремя трубами, остальные двухтрубные… Но тут другое интересно… Он выдвинул ящик журнального столика, извлёк из него большую лупу в латунной оправе и с деревянной рукояткой, и принялся разглядывать фотографию.

— Так я и думал! — сказал он спустя пару минут. — видите, у офицера на груди, слева медалька на ленточке? Качество поганое, деталей не разобрать, но, зуб даю — венок из ветвей, сверху- два меча перекрещенные, а в центре — солдаты и женская фигура с флагом.

Ну и что? — не понял Сергей. — Ну, знак какой-нибудь, полковой, в Добровольческой армии их было полно….

— То-то, что знак! А если быть точным — так называемая «Медаль дроздовцам», учреждённая в восемнадцатом году для награждения участников похода Яссы-Дон. Ну, подумай, неужели не понимаешь? Сам ведь пять минут назад втирал нам про винтовки, которые «манлихеровки» — как их из Румынии дроздовцы приволокли? Ну так вот тебе дроздовец!

— Верно! — Сергей хлопнул себя по лбу. — А я-то, дурак, сразу и не сообразил… Выходит, не соврал шкипер, винтовочка и правда, прадедова — вот этого самого пижона… Ещё бы теперь понять, как он ухитрился из Севастополя попасть в эту дыру?

— Вот у него и спросим. Господин таможенный маршал, — он повернулся к Роману, молча внимавшему спорщикам, — не соблаговолите ли навестить нашего капитана в его каюте? Надежды мало, конечно — но вдруг эти два старых алкаша допели, наконец, «Раскинулось море широко» и готовы уже отвечать на вопросы?

* * *

— Допеть — допели, но для разговора не годятся. — доложил Роман. Он провёл в капитанской каюте не меньше четверти часа и получил за это время массу впечатлений. — Валяются, один на койке, второй на полу, храпят так, что палуба дрожит. А уж духан там…

На полу — который из двух? — с интересом осведомился Казаков. Роман задумался.

— Точно не скажу — один укутал голову бушлатом, второй накрылся подушкой.

— А бушлат чей?

— Мой. Я, когда отводил шкипера к Врунгелю в каюту, его там забыл.

— Н-да… — Сергей покачал головой. — Что ж, тогда придётся отложить. А скажи-ка, Пётр как ты считаешь, когда они сюда перебрались — до падения Перекопа, или заранее подсуетились?..

Роман устроился в кресле — в углу кают-компании, между древним патефоном и задраенным иллюминатором. И сделал вид, что слушает со всем вниманием. На самом же деле, вопросы бегства врангелевцев из Крыма нисколько его не волновали — ну, добежали они до этого забытого всеми мира, и добежали, чего уж теперь? А вот как, каким путём они сюда попали — над этим стоило поломать голову. Он уже имел пример того, что утверждение «все пути ведут в Зурбаган» не вполне соответствует действительности. Его спутники могли перемещаться и в обход Маячного Мира, что недавно и продемонстрировали вполне убедительно, проведя маленький караван по Фарватеру из Мира Трёх Лун прямиком сюда — так что мешало крымским беженцам проделать этот трюк столетием раньше? Ну, хорошо, пусть не самим, пусть кто-то их перевёз — какая, в сущности, разница? Хотя никто не отменяет и другого варианта — беженцы попали сюда подобно пленникам «Серой чайки» — с заходом в Зурбаган, запертыми в трюме. Шкипер, когда Роман его расталкивал, пытаясь расспросить, кто изображён на давешней фотографии и как они сюда попали — промычал что-то насчёт «не знаю… её спроси…», после чего вырубился уже окончательно. То есть — как минимум один человек из местных жителей в курсе этой давней истории? Что ж, тогда имеет прямой смысл его — её! Отыскать, и подробно обо всём расспросить…

Из этого вопроса неизбежно вытекал другой, куда более животрепещущий и так же касающийся возможности путешествий по Фарватерам в обход Зурбагана. Поначалу его взбесило, что Казаков с Сергеем скрыли от него этот факт, но теперь, по прошествии нескольких часов, Роман несколько успокоился. Что, в самом деле, такого произошло? Ну, есть у людей свои секреты — ну, так и что с того? Как репортёр, он прекрасно понимал, что информацию порой приходится придержать, скрыть её источник и десять раз подумать, прежде чем с кем-то делиться — особенно, если с этим «кем-то» он знаком считанные дни…

А вот в Зурбагане, в особенности, в пресловутой Гильдии Лоцманов наверняка заинтересовались бы этим фактом. Ведь их благополучие, сам образ жизни, держится на том факте, что все пути между мирами ведут через их бухту, и прокладывать эти пути приходится по их единственному и неповторимому Маяку, и никак иначе. А тут появляются какие-то выскочки, способные в перспективе эту систему поломать — конечно, кто же такому обрадуется?

Значит — постараются скрыть? Но ведь есть множество свидетелей, и прежде всего это команда «Латра». Стоит матросам таможенного крейсера добраться до первого же зурбаганского кабака — и наутро об этом будет знать весь город…

Поделиться своими сомнениями прямо сейчас? Или сначала попытаться разобраться самому, а эти двое пусть копаются в делах давно минувших дней?

А ещё ведь есть Дзирта! Вот с чего он давеча напустился на неё на мостике? Ну да, нервы сдали, бывает… но извиниться, как то загладить свою вину всё же необходимо — и сделать это сразу же, как только он окажется на палубе таможенного крейсера.

Приняв это решение, Роман испытал некоторое облегчение. Ну, ходят они по Фарватерам в обход Зурбагана, ну нарушают какие-то там таможенные правила — ну, так и что с того? Не настолько всерьёз он воспринимал свою новую должность, чтобы принимать это так близко к сердцу и портить отношения с понравившейся (чего уж, так оно и есть!) девушкой, будь она хоть адмиралом…

V

— Ну что, шкип, до встречи? — Сергей пожал протянутую ладонь, широкую, как садовая лопата. — Винтовочку вашу мы вернули, судовой журнал тоже. А вот это не откажите передать портовому начальству.

И протянул шкиперу большой, из плотной, хрустящей коричневой бумаги, конверт. На нём, на тёмно-бордовой сургучной нашлёпке был оттиснут силуэт Маяка — перстни с такими печатками полагалось носить выпускникам зурбаганского Морского Лицея. Перстень позаимствовали у Дзирты, поскольку настоящей, официальной печати, какие полагаются таможенным инспекторам, в наличии не имелось.

— Отчего ж не передать, передам. — охотно согласился шкипер. — Домик портоуправления недалеко от пристани, за пакгаузом — как отшавартуемся, сразу и заскочу. Только вот… — он помедлил, — Нельзя ли узнать, что там написано?

— Можно и даже нужно. Предупреждение местным властям. Мол, таможенная служба Зурбагана разыскивает пароход «Серая Чайка» в связи с обвинениями в нарушении транзитных правил. — сказал Сергей. — И чтобы не вздумали их укрывать, если не хотят проблем.

— Ну, ежели нарушение — тогда да, тогда конечно… — закивал шкипер. — Передам непременно, не извольте сомневаться.

— И вот ещё, дядька Филипп… — добавил Роман. После того, как собутыльники немного очухались, он успел перекинуться со шкипером несколькими словами и даже установил подобие приятельских отношений. — Я тут позаимствовал у тебя в рубке — вот, возвращаю в целости и сохранности…

С этими словами он протянул шкиперу фотографию. Тот торопливо схватил, осмотрел, близко поднеся к глазам, и осторожно засунул за отворот бушлата.

— Прадед твой с супругой, тот, которого винтовка? — осведомился Роман, старательно изображая равнодушие. — Откуда они сюда попали — не знаешь, часом?

Расспросить шкипера о людях, запечатлённых на фотографии, собирался Сергей — но не успел. Маленький караван подходил к гавани Поста Живой, в которой уже дымил, готовясь к отплытию, знакомый пароход. Планы пришлось срочно перекраивать, и для неторопливого, обстоятельного разговора попросту не нашлось времени.

— Почём мне знать? — шкипер пожал плечами. — Тому уж больше ста лет прошло, кто знал — помер, остальным не до того. Слышал, что бежали они от войны, головы свои спасали, детей, а вот откуда — того, уж извините, не ведаю. Знаю только, что место это называется Крым, а где оно — бес его разберёт…

Роман невольно усмехнулся, вспомнив стихи, пришедшие ему на ум во время бегства из Латакии: «Уходили мы из Крыма среди дыма и огня…» Позвольте, когда же это было? Трое… нет, четверо суток назад, всего-то — а кажется, что прошла целая жизнь, наполненная самыми невероятными событиями. Как хотите — а неспроста это тогда ему вспомнилось, ох, неспроста…

— Есть один человек, женщина… — добавил шкипер, как показалось Роману — неохотно. — Она собирает истории о временах основания колонии, записывает, документы разные хранит, фотографии. Может, вам её расспросить? Адресок я дам, как окажетесь в городе — найдёте. Да её и искать не надо — спросите Борецкую Веру Павловну, вам всякий укажет. Личностьизвестная, служит в школе, учит детишек читать и писать, в городе её уважают.

— Спасибо, мы так и сделаем. — Роман обменялся со собеседником рукопожатиями, отметив, что ладонь у рыбака твёрдая, как дерево и шершавая, словно самая грубая наждачка. — Да и вас отыщем, как только с этими разберёмся, с «Серой чайки». Вот тогда и посидим хорошенько, и побеседуем — не вдумчиво, основательно, никуда не торопясь.

— С удовольствием! — Шкипер кивнул и по перекинутому через фальшборт штормтрапу полез на свой дубок.

* * *

— Судно на норд-ост-тень ост! — зычно прокричал Врунгель. — Серая, вперехлёст её через якорь, Чайка! Дистанция — пять с четвертью мили и сокращается — шустро идут, паразиты, уголёк не экономят…

Роман — он стоял на мостике шагах в трёх от бравого капитана — вскинул бинокль к глазам. Знакомый пароход шёл, отчаянно дымя единственной трубой, справа-впереди по курсу «Квадранта» — на час, как сказали бы пилоты. Даже на такой дистанции хорошо был заметен высокий бурун у форштевня — кочегары действительно не жалеют угля, прав Бонифатьич…

— Скорость одиннадцать и растёт! — выкрикнул сигнальщик. Он возился с напоминающим монокуляром устройством, установленном леерной стойке — лазерным дальномером, как догадался Роман. Ну, ясно — парень-то из своих, землян, от него нет смысла скрывать образчики высоких технологий, которыми на «Квадранте» пользовались весьма охотно — когда была такая возможность, разумеется. Ту же астролябию, чудесный прибор, без которого перемещение по Фарватерам превращается в русскую рулетку, не заменить никакими чипами и микросхемами…

Впрочем, сейчас им было не до Фарватеров.

— Николай Христофорыч, передайте на «Латр» — пусть выйдут вперёд и скомандуют остановиться. — сказал Сергей, обернувшись к Врунгелю. — Может, увидят таможенный вымпел и передумают удирать?

Капитан недоверчиво хмыкнул.

— С чего бы это? У ни лишний полтора узла против этого, прости господи, крейсера — с чего бы останавливаться? Я бы на их месте нипочём не остановился.

— А почему тогда идут нам напересечку?

Врунгель задумался.

— Может, ещё не поняли, кто мы? Флаги на такой дистанции могли и не разобрать, а дубок ещё до порта не добрался, депешу передать не мог. Вот и чешут наикратчайшим путём к маяку!

— А что, вариант. — согласился Курков. Он стоял на правом крыле мостика, втянув голову в поднятый воротник бушлата от стылого, задувающего с моря ветра.

Врунгель извлёк из кармана коробочку рации и что-то пробубнил. В ответ коробочка зашипела, раздалась ответная реплика — столь же неразборчивая. Роман обернулся — «Латр», идущий в четверти километрасправа-сзади от «Квадранта» — на правой раковине, как сказали бы моряки, — взял правее и прибавил хода, обгоняя шхуну. Дым из его трубы повалил гуще.

— А славный уголёк в Зурбагане, не хуже британского кардиффа. — заметил капитан. — Не дымит почти, не то, что эти…

И ткнул биноклем в «Серую Чайку» до которой оставалось километра два с половиной. На взгляд Романа, копоти от парохода было ненамного больше, чем выбрасывал в местное серенькое небо таможенный крейсер — но старому мореходу, конечно, виднее…

На мостике «Латра» замигал фонарь Ратьера.

— Точка, тире, две точки — «Остановите немедленно своё судно!» — определил Врунгель. —

Одновременно на мачте взлетел чёрно-жёлтый в шахматную клетку сигнальный флажок.

— Так и есть, «Лима». — он удовлетворённо кивнул. — Международным сводом чешет.

— Откуда на зурбаганском военном корабле знают земной свод сигналов? — удивился Казаков.

— Это Дзирта. — объяснил каптан. — Я, когда передавал ей рацию, отдал и книгу свода — так, на всякий случай. Видимо, решила, что раз они ходили по нашим морям — то и свод должны знать.

— Может, они его и знают… — Казаков снова поднял к глазам бинокль, — но подчиняться не собираются.

Роман пригляделся. Чёрный на фоне свинцовых волн силуэт судна словно бы стал короче — нарушитель отворачивал в сторону.

На «Латре» опять засемафорил ратьер, на мачту пополз другой флажок, тоже шахматный, но с красными и белыми полями.

— «Юниформ», две точки, тире. — прочёл капитан. — «Ваш курс ведёт к опасности». — Молодец, девчонка! Ну-ка, что они теперь сде…

Закончить он не успел. С парохода, до которого не больше километра, простучала очередь, и в сторону таможенного крейсера полетели бледные, но ясно различимые в хмуром дневном свете, пунктиры трассеров. Метрах в двадцати от борта взметнулась череда фонтанчиков.

— С-суки! — Сергей удивлённо выругался. — А ты что же не предупредил, что у них пулемёт?

Роман пожал плечами.

— Откуда мне знать? Мне не показывали, только автоматы…

Новая очередь — на этот раз вплотную к борту крейсера.

— Достали! — Сергей врезал кулаком по фальшборту. — Мочи их, Бонифатьич!

— Право три! — каркнул Врунгель, и бушприт шхуны послушно покатился в сторону. Стволы четырёхдюймовок дрогнули и поползли влево, нащупывая цель. — Баковая, один, предупредительный под форштевень! Ну а если не уймутся, так сами виноваты…

Пулемётчик подправил прицел, и Роман в бинокль разглядел, как от фальшборта таможенного крейсера полетели щепки. В ответ оттуда короткими, рассыпчатыми «т-д-д-дах!» заговорила картечница.

— Баковая пли! — скомандовал Врунгель, и четырёхдюймовка с рёвом выбросила дымный столб. Снаряд лег в полукабельтове по курсу «Серой Чайки».

— Твою ж мать! — Сергей длинно, непечатно выругался. — У них там ещё и РПГ!

Раздался глухой хлопок, шипение, с полубака парохода сорвалась дымная трасса, метнулась к «Латру» и пролетела между мачтами.

— По ходу, это безоткатка, вроде старой советской Б-11. — отозвался Казаков. — Или вообще «сапог», СПГ-9.

Маячный Мастер стоял, широко расставив ноги, держа бинокль обеими руками — вылитый морской волк из старого чёрно-белого кино.

Картечница снова затрещала, её поддержала одиночным хлопком баковая шестифунтовка. Всплеска от падения снаряда Роман не заметил — видимо, его закрывал борт парохода.

— Перелёт. — прокомментировал Врунгель. — Ниже надо брать…

Снова хлопок, шипение — вторая реактивная граната легла под самым форштевнем крейсера.

— Паршиво… — ещё один матерный период, длиннее и замысловатее предыдущего. — К СПГ есть осколочно-фугасные выстрелы, если влепят — придётся нам худо.

— Я стрелял из «сапога». — сообщил Казаков. На срочке, в аэродромной роте охраны. По нормативам полагалось попадать в танк с километра, но никто у нас так и не попал.

— Так то танк, а то корабль! Он, небось, покрупнее будет!

— С качающейся-то палубы, с движущегося судна? — Казаков состроил скептическую мину. — Только бэка расстреляют, и…

Хлопок, шипение — новый, уже третий по счёту дымный хвост уткнулся в «Латр». Вспышка, клубы дыма, разлетающиеся во все стороны ошмётки.

— В мостик влепили, падлы! — взвыл Серей. — Бонифатьич, хорош деликатничать, крой на поражение! Только по надстройкам, не хватало утопить эту лайбу…

Четырёхдюймовки слитно грохнули. Недолёт.

— Да что ж вы!.. — остервенело заорал Врунгель. — Прибавьте прицел, курослепы!

Прислуга возле орудий суетилась, забивая в казённики унитары. Новый залп — и снова оба снаряда легли недолётами. Роман с опаской покосился на капитана — Врунгель побагровел от ярости, орал, матерился, колотил кулаком по ограждению мостика — будто чем-то мог помочь этим артиллеристам. Роман подумал, что этот морской бой у старика, в сущности, первый, как и у орудийных расчётов — до сих пор они ограничивались учебными стрельбами. В отличие от украинских бандитов — у этих с боевым опытом, похоже, всё в порядке, вон как быстро пристрелялись…

Снова протяжный «ш-ширх», дымный след реактивной гранаты — и вспышка, на этот раз, на корме таможенного крейсера. Картечница, захлебнувшись очередным «Т-д-д-дах!», умолкла.

Сергей схватил рацию.

— «Латр», это Лоцман! Поворачивайте, выходите из боя, прикроем!

Чёрная коробочка отозвалась шипением и бульканьем.

— Не отвечают! Бонифатьич, сделай что-нибудь, их же сейчас размолотят! — заорал он, и тут канонирам «Квадранта» наконец, улыбнулась фортуна. Первый снаряд лопнул позади мостика, сбив половину трубы и срезав осколками изрядную часть грот-мачты. Второй ударил в корпус под мостиком и взорвался внутри. Из пробоины выплеснулась волна дыма и угольной пыли, а секунду спустя ударила ватно-белая струя.

— В самый котёл влепили! — Врунгель в восторге потрясал биноклем. — Ну, всё, козлы майонезные, молитесь своему Бандере! Кранты вам, падлы, кирдык, бабалумба до смерти!

— Красиво излагаешь, Бонифатьич! — восхитился Казаков. — Хоть записывай за тобой…

— Погоди ты… — Сергей навёл бинокль на пароход. — Задроби-те ка пока стрельбу. Что-то у них там творится…

Врунгель кивнул и каркнул что-то в жестяной рупор матюгальника. Расчёты послушно замерли у орудий. Роман пригляделся — «на палубе 'Серой Чайки» засуетились, забегали фигурки, одни в чёрных матросских бушлатах, другие в пятнистом камуфляже. Одна за другой прозвучали короткие, на три-четыре патрона автоматные очереди, им ответили одиночные хлопки. Одна из пятнистых фигурок споткнулась, повисла, было, на леерах, но не удержалась и свалилась за борт.

— Похоже, у команды своё мнение по поводу продолжения баталии. — прокомментировал Сергей. — И они решили донести его до хохлов. А те, натурально, возражают…

Ударила ещё одна очередь — длинная, заполошная, на полмагазина — и, один за другим, два выстрела, судя по звуку, из чего-то гладкоствольного. На этом стрельба прекратилась. Пароход продолжал двигаться, медленно, по инерции. Из пробоины в борту густо валил смешанный с паром дым.

— Интересно, кто берёт верх? — задумчиво произнёс Казаков. Ответ последовал незамедлительно: на уцелевшей мачте рывками пополз вверх сразу три сигнальных флага — белый с большим красным ромбом в центре, красный косой крест на белом фоне, и тёмно-синий с белым косым крестом — в точности флаг Шотландии, подумал Роман.

— «Фокстрот», «Виктор», «Майк» — прокомментировал Врунгель. — По Международному Своду — «не могу управляться», «мне нужна помощь» и «не имею хода». Они сдаются!

VI

— Что с «Латра»? — осведомился Сергей. Он перестал терзать рацию, и теперь ждал ответа от капитана. Тот защёлкал тумблерами на панели стационарного радиопередатчика. Ещё одно нарушение зурбаганского технологического запрета, подумал Роман — когда он оказался на мостике шхуны в первый раз, рации тут не было…

— Глухо. — Врунгель покачал головой. — Сплошные помехи. Сейчас запросим ратьером…

Он что-то неразборчиво скомандовал матросу, стоящему у сигнального фонаря. Тот торопливо застучал шторкой.

— Пишут: Судно сохранило ход, имеют пробоину, заделывают. — перевёл ответное мигание Врунгель. — У них один убитый, трое раненых, в том числе Дзирта.

— Тьфу ты… — Сергей в сердцах выругался. — Теперь ясно, почему не отвечали — рация-то у нее! А эти, на «Серой Чайке», пусть богу свечки ставят — если бы погибла, всех на рею, без второго слова!..

— Ну, так жива же… — резонно заметил Казаков.

— Их счастье, поживут… пока. — Сергей повернулся в «Серой Чайке». Судно стояло кабельтовых в полутора от «Квадранта». Дым из пробоины в борту стлался над водой, смешиваясь с угольной копотью из обрубленной снарядом трубы. — Ну что они там, потушили пожар? Бонифатьич, подходи, надо осмотреть трофей.

* * *

— И — и-взяли!

Матросы по команде боцмана потянули канаты, сходни, отчаянно скрипя о кромку палубы, переползли с «Квадранта» на пароход. Там их приняли двое — оба угрюмые, бородатые, в надвинутых на самые глаза шляпах и бушлатах. Стоящий возле лееров матрос приподнял ствол карабина. Один из бородачей- голова под зюйдвесткой была у него обмотана окровавленной тряпицей — хмуро на него покосился и что-то буркнул под нос по-зурбагански.

— Ну, двинулись? — Сергей отщёлкнул крышку висящей на боку коробки «маузера», погладил торчащую рукоятку и шагнул на сходни. Матрос с карабином сунулся, было за ним, но Казаков решительно его отстранил и последовал за другом. Оружия у него Роман не заметил; вместо этого Маячный Мастер выдвинул вперёд челюсть, отчего физиономия его сразу сделалась каменной. 'Позёры, что один, что другой… — с усмешкой подумал молодой человек, — непременно им нужно первыми вступить на палубу! Ещё бы — взятое с боя судно, не каждый день такое случается. С этих станется и флаг на корме спустить, а вместо него поднять другой — интересно только, зурбаганский, с маяком, или российский? На острове Валуэр, на крыше ратуши, помнится, висел именно триколор…

Он пропустил матроса с карабином и вслед за ним перебрался по сходням на «приз». Знакомая палуба имела плачевный вид — от мостика до кормы всё было завалено обломками рангоута и перепутанными снастями. Борт и часть надстройки над пробоиной дочерна закопчены, палуба у самого борта вспучилась от внутреннего взрыва. Роман вслед за остальными прошёл на полубак — лебёдка, та самая, за которой он прятался от шторма при переходе по Фарватеру, была искорёжена и свёрнута со станины — похоже, прямым попаданием четырёхдюймового снаряда. Исковерканная палуба щетинилась щепьями, неподалёку валялась погнутая тренога, выкрашенная в защитный цвет.

— А же говорил — «сапог»! — Казаков вытащил из-под лебёдки длинную трубу станкового гранатомёта. — Надо будет прибрать, вещь-то хорошая…

— А бэка к нему где возьмёшь?

— Так вот же, в переносках! — он кивнул на сваленные в кучу брезентовые сумки, каждая на три гранатомётных выстрела. — Три пустые, одна полная, и ещё в одной две штуки.

Он по очереди осмотрел сумки.

— Тут только кумулятивные. Осколочно-фугасные первыми расстреляли, а эти не успели

— Нам и эти сгодятся. С паршивой овцы хоть шерсти клок, треногу отдадим механикам, выправят. А сейчас — глянь-ка сюда!

У борта рядком были выложены мёртвые тела. Двое — в камуфляже, трое в матросских бушлатах; четвёртый, лежащий с краю, в знакомом «хэмингуэевском» свитере — грудь его была обильно залита кровью. Прикончивший его осколок угодил в грудь, чуть выше диафрагмы. Кровь из раны уже не лилась, лицо покрылось восковой серостью. Никто не удосужился закрыть мертвецу глаза, и теперь они стеклянно пялились в низкие, налитые дождевой хмарью тучи.

— Это Лоцман. — сказал он. — Странно, видел, как он в Зурбагане сходил на берег…

— Наверное, потом вернулся. При том, что за делишки они проворачивали, посвящать в них лишнего человека — полнейшая глупость. — Сергей наклонился, рассматривая труп. — Кажется, я его встречал, то ли в Гильдии, то ли у «Белого Дельфина»…

— А это Улаф, скандинав он у бандитов был главным. — Роман ткнул носком башмака одного из камуфляжников. — Он меня вербовал, а потом командовал.

— Главным, говоришь? — Сергей присел на корточки, охлопал карманы мертвеца и извлёк смартфон, а за ним паспорт с жёлтым шведским крестом на синем корешке. — ты смотри, и правда швед… Вот кого я бы допросил с особым удовольствием! Но — не выйдет, увильнул гад…

— Спроси у них — где мобильники остальных? — Казаков кивнул на матросов парохода. Те покорно ожидали под присмотром матроса с карабином.

— Спросим. — пообещал Сергей. — И про мобильники спросим, и про документы, и про ноутбуки…

Он встал, отряхнул колени.

— А остальные?..

— Заперты в канатном ящике, все четверо. Один ранен, легко, его уже перевязал. — отозвался Врунгель. Он тоже перебрался на «приз» — и, как оказалось, не терял времени даром.

— Я проверил — запоры крепкие, и караул поставил, с оружием.

— Хорошо, после допросим. Пусть посидят, о жизни подумают… покуда живы.

— А с пароходом что делать?

— Ход дать он сможет?

— Ни боже мой. — Врунгель помотал головой. — Один котёл в хлам, второй повреждён, трубу сбило. Без ремонта это корыто никуда не пойдёт.

— Хорошо. — Сергей кивнул. — Тогда цепляем его на буксир и пошли в бухту, в этот… Порт Живой.

— Пост Живой. — поправил его Казаков. — как Николаевский Пост, который на Амуре.

— Да хоть на Амазонке. А пока суда готовят к буксировке — я поговорю с капитаном. Есть у меня к нему парочка вопросов…

* * *

Вопреки прогнозам Романа (несколько, надо признать, ироническим), ни Сергей, ни Казаков не стали тратить время на подъём флага. А вот допрос капитана «Серой Чайки» неожиданно затянулся — на верные три часа, всё время, потребовавшееся чтобы на скорую руку заделать пробоины «Латра» и подготовить к буксировке покалеченный пароход. Роман присутствовал на допросе как в силу служебного положения — кому, как не таможенному маршалу расследовать злостные нарушения транзитных правил? — так и по своей охотке. Раз уж приключения, выпавшие на его долю, начались здесь, на палубе «Серой Чайки» — так почему бы не узнать, что стало тому причиной? Кроме, разумеется, его собственного таланта вляпываться в самые невероятные истории?

В этой конкретной, как выяснилось, ничего особо невероятного не было. Движущей силой всей авантюры стал погибший Лоцман — а вот пути, которыми он к ней пришёл, оказались весьма прихотливыми. К счастью, покойный отличался редкой для этой профессии словоохотливостью и за время плаваний успел посвятить капитана во все подробности своей авантюры — вот теперь тот выкладывал всё «следователям» — обстоятельно, не торопясь, вспоминая детали. И не просто так, а под протокол, который аккуратно вёл Роман, дублируя написанные от руки строки аудиозаписью на смартфоне. На протоколе настоял Сергей — «приложишь документ к рапорту — начальство оценит, глядишь, и переведёт в штат Таможенного Управления…» На возражение же, что он вовсе не собирается оставлять за собой эту нежданно свалившуюся на него должность, ответа не последовало.

Но — к делу. Всё началось около полугода назад, в «Белом Дельфине» — похоже, подумалось Роману, это без этого заведения не обходит ни одно стоящее упоминания событие в Зурбагане. Вот и на этот раз — покойный лоцман познакомился там с мотористом «Клевера» (буксир пришёл в Зурбаган за кое-какими грузами для поселенцев острова Валуэр и застрял для мелкого ремонта); знакомство закономерно переросло суровую моряцкую попойку, во время которой тот рассказал собутыльнику массу интересного о своём родном мире, Земле.

Лоцман слушал, мотал на ус, задавал уточняющие вопросы — а наутро, поправив здоровье порцией рома, направился прямиком в Гильдию, в Зал Реестров, где и провёл следующие трое суток, отвлекаясь лишь для того, чтобы наскоро перекусить и посетить заведение иного рода. А когда вышел, наконец, на белый свет — в голове его уже имелся, детально проработанный план. Подкреплённый не только заметками, сделанными в засаленном блокноте, но и несколькими листами, вырванными из реестровых книг — с опасением, воровато озираясь, поскольку стоило попасться, и о звании Лоцмана можно было бы забыть навсегда.

Но — в тот раз ему повезло. Строгие обычно смотрители Зала не заметили святотатства, и ещё неделю он провёл в комнате на втором этаже «Белого Дельфина», окончательно шлифуя детали предстоящей операции.

Собственно, ничего сложного в его замысле не было. Несколько лет назад Лоцману случилось посетить один захолустный мир — он провёл туда парусник с грузом ружей, пороха и свинца, и увёл его обратно с трюмами, забитыми ценными породами дерева и целебными снадобьями местного производства- и хорошо запомнил разговоры с тамошними обитателями. Они (кстати, внешне практически неотличимые от жителей Зурбагана) наперебой жаловались гостям на свои проблемы: аборигены, с которыми они вынуждены соседствовать, отличаются скверным нравом и редкой агрессивностью, торговые корабли обходят их мирок стороной, климат суров, колонии с трудом удаётся прокормить себя. И, самое главное — катастрофическую нехватку людей. Предки колонистов, рассказывали ему, прибыли сюда около ста лет назад, и с тех пор их численность выросла во много раз — но всё же недостаточно. Рабочих рук не хватало, особенно для тяжёлых работ, вроде заготовки древесины, главного экспортного товара, и местные жители готовы были даже приобретать невольников, как делали когда-то в их родном мире, когда осваивали заморские территории. Увы, редкие купцы, приходящие через Фарватеры, и слушать не хотели о работорговле — занятие это, хотя и прибыльное, мягко говоря, не одобрялось в Зурбагане, и было связано с массой иных проблем. Лоцман, конечно, обо всём этом знал — а потому выбросил бесполезную информацию из головы.

Снова он вспомнил об этом в «Белом Дельфине», после знакомства с мотористом. В числе прочего, тот упомянул кровавых беспорядках, охвативших один из регионов его мира — а заодно, о сотнях тысяч беженцев, пускающихся в плаванье с риском бесследно сгинуть в волнах.

Прежде, чем поступить к старине Врунгелю (тогда ещё шкиперу «Клевера») он служил на военном корабле, заходившем в эти неспокойные края — и теперь с возмущением рассказывал о ловкачах, продающих несчастным негодные лодки, о преступных шайках, которым беженцы отдают последнее, лишь бы добраться до берегов, обещающих безопасность и какое-никакое пособие. В чём суть конфликта, заставляющего людей с риском для жизни пересекать море, и с какой стать на противоположном берегу им должны были платить — Лоцман так и не понял, зато уяснил главное: на этом можно неплохо заработать! В самом деле: мир, о котором рассказывал моторист — та самая Земля, откуда родом обитатели забытой колонии, так почему бы не доставить им сотню-другую «земляков» по сходному тарифу? Заодно и доброе дело сделает, спасёт бедолаг от весьма вероятной гибели… Маяки на Земле имеются, и не один; как Лоцман, он имеет полное право путешествовать по Фарватерам по своим собственным нуждам, а уж по каким именно — это никого не касается. Во всяком случае — пока.

* * *

— Это всё, конечно, интересно, но исключительно для нас. — Казаков перебрал листки протокола. — А вот с этого места- уже для вас, господин таможенный маршал?

— Почему это? — удивился Роман…

— А потому что предыдущий текст не содержит криминала, а только обдумывание преступных намерений — а это по зурбаганским законам никоим образом не наказуемо. А вот дальше то, что очень даже заинтересует господ из Таможенного Управления. Работорговля, использование не внесённого в Реестр Фарватера — серьёзные обвинения, но ведь ими дело не ограничивается! Мало того, что сам Лоцман по уши криминале — так ещё и склонил к пособничеству смотрителя Маяка!

— Да, его счастье, что склеил ласты — огрёб бы по полной, потерей Лоцманской лицензии тут не отделаться. — согласился с другом Сергей. — Но и без того в Гильдии будет изрядный шум. Я прямо предвижу собрание с пафосными речами и грозными предупреждениями.

— А что, уже случалось такое? — с интересом спросил Казаков. Сергей пожал плечами.

— При мне — ни разу. Лоцмана постоянно в разгоне, хорошо, если из пяти один в каждый отдельно взятый момент присутствует в Зурбагане. Как их собрать вместе?

— Предлагаете мне настучать на смотрителя ньюфаундлендского маяка? — спросил с кислым видом Роман. Брать на себя функции осведомителя ему не хотелось совершенно.

— Не настучать, а подать своевременный сигнал! — Казаков назидательно поднял к потолку палец. — Если эта сволочь помогла преступнику найти подельников, да ещё таких, как эти бандеровские твари — пусть отвечает.

Роман не нашёл, что возразить. Действительно, смотритель Ньюфаундлендского маяка по уши замазан в этой пакостной истории. Именноон вывел Лоцмана-злоумышленника на украинских националистов, проживающих в Канаде — а заодно помог сделать регистрацию, благодаря которой «Серая Чайка» могла оперировать в Средиземном море. Регистрация была, ясное дело, была липовой, соваться с такой в порты нестоило — но для нейтральных вод сошло. Ну а всё остальное — поиск и вербовку поставщиков живого товара, вроде шкипера того баркаса, разработка маршрута, позволявшего за один рейс взять несколько партий беженцев и прочие сугубо технические детали взял на себя швед Улоф и его подчинённые, беглые ветераны гнуснопрославленного «Азова».

— Полагаешь, смотрителя заменят, поставят другого? — спросил Сергей. Казаков кивнул.

— Как минимум. А как максимум — хорошо бы вообще ликвидировать сам Маяк. Не в том смысле, что снести, пусть себе светит, а вычеркнуть из Фарватеров.

— Тогда останется три — кроме нашего, на Бесовом Носу. — Казаков принялся загибать пальцы. — Один у берегов Чили, в Магеллановом проливе. Маяк почти не используется — последний раз, если верить записям в реестре, имел место в шестьдесят втором году прошлого века, — инынешний его смотритель понятия не имеет, за чем присматривает. Второй — где-то на Суматре, но с ним всё плохо — лет двадцать назад у берегов острова случилось землетрясение, и порождённое им цунами снесло часть побережья, в том числе и Маяк. Восстанавливать его местные власти не стали, так что этот Фарватер остался только на бумаге, в книгах Реестра. Ну а третий — это Ньюфаундленд, Кейп-Спир, мыс Авалон. Тот функционирует исправно — ты же сам, помнится, по нему ходил, разве нет?

— Да, с мастером Валу. — подтвердил Сергей. — Таким образом, если мы добьёмся его исключения из Реестра, на Земле останутся только два маяка, причём один, чилийский, можно считать сугубо номинально…

— … и, значит, наш маяк на Бесовом Носу остаётся единственным, с помощью которого можно попасть на Землю. — подвёл итог Казаков. — В монополисты метишь?

Сергей пожал плечами.

— Почему бы нет? С Онеги, конечно, можно попасть на балтику — по Волго-Балту, через Свирь, Ладогу и Неву — но вот сделать это незаметно нереально. Любое судно будет замечено, и если не будет соответствующих регистрационных номеров, документов и прочего фарша — там оно и останется. Тогда как у нас в этом плане всё пучком, что на «Клевере», что на «Штральзунде» с «Квадрантом», что даже на Ланифере, хотя она ни разу дальше Петрозаводска не выбиралась…

Казаков задумался на минуту, потом тряхнул головой.

— Да, может прокатить. Хватит уже нас поганых сюрпризов вроде хохлов-работорговцев — тоже мне, капитаны Негоро жовто-блакитные… Но тогда и с чилийским маяком что-то надо делать?

Сергей пожал плечами.

— Сейчас он, считай, на консервации — вот пусть таким и остаётся… пока. А там подумаем. Либо найдём способ посадить туда нашего человека, либо другой вариант. С точки зрения навигации от него ноль толку, можно выкупить, скажем, под отель. Знаешь, есть такие, для любителей отдыха на краю света… Ещё и заработаем на этом!

— Пожалуй… — согласился Казаков. — Тогда — готовимматериалы для Таможенного комитета и, как только вернёмся в Зурбаган — подадим их в Таможенное Управление. Вот ты, товарищ Меркадер, и подашь…

Из открытого иллюминатора долетали крики чаек, их заглушил длинный пароходный гудок. Загремела якорная цепь, отдавшись в переборках и палубе мелкой дрожью.

— Похоже, пришли! Казаков тяжело поднялся с табурета. — Ну что, поднимемся на палубу, полюбуемся на этот их Пост Живой?

VII

— Спасибо, братец! — Сергей кивнул матросу-фалрепному, который помог ему выбраться из шлюпки на пирс. Тот ответил белозубой улыбкой.

— Ты того… в роль-то не входи! — ворчливо посоветовал Казаков — Это тебе не царские времена, и даже не Зурбаган. Матросына «Квадранте по большей части наши, с Земли — а ты ему 'братец»! Ещё бы двугривенный дал на чай!

Сам он помощи он отказался, гневно фыркнув при виде протянутой руки. «Старается, чтобы окружающие не замечали возраста. — подумалось Роману, — Как будто это можно скрыть! Да и незачем — в свои шесть с хвостиком десятков лет Маячный Мастер острова Валуэр крепок, бодр и энергичен настолько, что вполне способен дать форы иному сорокалетнему…»

— На водку. — Сергей усмехнулся. — На чай — это половым в трактирах или извозчикам, а матросам, тем более, военного флота — исключительно на водку.

— Наши — не военные. — немедленно возразил Казаков. — «Квадрант» частное, торговое судно… во всяком случае по бумагам.

— А пушки — это для исторической реконструкции? Ерунды-то не говори, нашёл мирных торговцев… забыл, как они «Серую чайку» раскатали? Между прочим, этот самый фалрепный у ютовой четырёхдюймовки стоял, заряжающим, я запомнил…

— Кстати, о «Серой Чайке»… — Казаков заозирался, нашёл взглядом пароход, стоящий в двух кабельтовых от пристани. — Решили, что с ним делать?

— Конфискуем. Имеем полное право после неспровоцированного нападения одна сволочь не придерётся.

— А капитан? Пароход, насколько я понимаю, принадлежит ему?

— Принадлежал. Сам виноват, будет знать, как связываться со всякой шелупонью. И вообще — пусть скажет спасибо, если его не упекут на каторгу за нападение на зурбаганский таможенный крейсер.

— Так это ж не он, а хохлы! — удивился Казаков. — Их и надо на каторгу!

— Обязательно надо. — согласился Сергей. — Никак нельзя без каторги. Но и капитан своё получит — всё, что происходит на судне, на его ответственности, и оправданий тут быть не может. Но, надеюсь, суд будет к нему снисходителен — в конце концов, это ведь по его приказу матросы повязали бандюков и сдали нам пароход!

— Что ж, справедливо. — не стал спорить Казаков. — А команда?

— Останутся на Посту Живой, выделим им небольшие подъёмные, мы ж не звери… Рабочие руки здесь нарасхват, найдут себе дело. В рыбаки пойдут, или на каботажные суда наймутся… Не пропадут, в общем. А «Серую Чайку» мы продадим местным властям, отдельно оговорив в договоре купли-продажи, что судно не будет использоваться на Фарватерах.

— Бонифатьич настоял? — Казаков понимающе ухмыльнулся, кивнув на ожидающего шагах в двадцати капитана «Квадранта». — Не хочет плодить конкурентов?

Врунгель перед визитом на берег посетил «Латр», после чего они с Дзиртой погрузились в гичку и направились к пристани — и вот теперь дожидались припозднившихся спутников.

— А что? — Сергей пожал плечами. — Имеет право. Часть средств, вырученных за пароход, пойдёт в уплату за стоянку и ремонт «Латра» — там возни месяца на три при местных хилых мощностях, — а на остальное купим участок земли возле порта и построим на нём факторию — пару домиков и пакгауз. Это затея Бонифатьича — старик, видишь ли, собирается заняться торговлей возить товары по Фарватерам.

— На «Квадранте»? — удивился Казаков. — Много ли туда влезет?

— Зачем? Пока будет фрахтовать суда в Зурбагане, а там видно будет. Может, и купит какую ни то посудину, если окажется, что линия приносит выгоду. Заодно и в Мир Трёх Лун будет ходить— грузооборот-то растёт, не говоря о переселенцах. Только в прошлом месяце в вербовочную контору в Зурбагане полсотни народу обратилось, хотят на остров Валуэр! обороты-то растут!'? На покой?

— Зачем? Старичок ещё послужит, будет, как и раньше, возить переселенцев, но уже с Земли.

— Разумно. — согласился Казаков. — Всё равно больше десятка на рейс редко когда набирается. А возить — как раньше, через Зурбаган, или…

И осёкся, бросив быстрый взгляд на Романа. Тот поспешно сделал вид, что занят изучением окрестностей и беседой спутников нисколько не интересуется.

Город и порт производили впечатление довольно-таки безрадостное, не сравнить с полным южной прелести и красок Зурбаганом. Однако судов хватало и тут — помельче, почти исключительно парусные, они, словно мухи варенье, облепили пирсы, опоясывающие берега бухты. На пристанях громоздились пирамиды ящиков, высились груды мешков и штабели строевого леса. Повсюду копошились люди — грузчики, ломовые извозчики со своими подводами, матросы и рыбаки в шляпах зюйдвестках. За лесом мачт виднелись крыши — но не острые, крытые черепицей, а плоские, словно жмущиеся к земле, и серые, — под стать облакам, низко нависшим над бухтой. Стылый ветер гнал со стороны моря крупную зыбь, суда у пристаней раскачивались, сталкиваясь бортами и отчаянно при этом скрипя. Унылое, в общем, местечко, сделал вывод Роман, хотя и не лишено своеобразной прелести. На любителя — что же до него самого, то чем скорее получится его покинуть, тем лучше.

Больше здесь смотреть было не на что. Он поискал глазами «Латр» — таможенный крейсер стоял ближе к дальнему берегу бухты, в паре кабельтовых за «Серой Чайкой». Близкое знакомство с реактивной гранатой ОГ-9В не пошло кораблю на пользу — от мостика осталась закопчённая руина, кожуха вентиляторов посекло разлетевшимися осколками. Насчёт течи сигнальщик, правда, напутал — да и откуда ей было взяться, если единственное попадание пришлось гораздо выше ватерлинии, в надстройку? — а вот способность самостоятельно передвигаться была, скажем так, несколько преувеличена. Нет, поначалу «Латр» дал ход и даже разогнался узлов до семи — но не доходя трёх миль до входа в бухту запарил, остановился и поднял уже знакомый Роману синий, с косым белым крестом сигнальный флаг — «Фокстрот», «моё судно остановлено и не имеет хода относительно воды». Пришлось дальше тащить крейсер шлюпками, послав на помощь его двум ещё две с «Серой Чайки». Обстрел по счастью не причинил им вреда; за вёсла посадили матросов с парохода, добавив к ним пленённых украинцев — этим посулили в случае попытки выпрыгнуть за борт и сбежать вплавь, не тратить время на поимку, а попросту пристрелить. Те прониклись и старательно орудовали вёслами наравне с остальными, шёпотом переругиваясь на суржике.

После того, как караван вошёл в бухту Поста Живой и суда встали на якоря, было решено нанести визит местным властям. Те отреагировали на происшествие (пушечная пальба доносилась издали до бухты, да и вид закопченных, побитых снарядами «Латра» и «Серой Чайки» говорил сам за себя) достаточно спокойно, дав понять, что разборки чужаков их не касаются, ответственности за произошедшее они не несут и не собираются, а вот поговорить с официальными представителями Зурбагана — отчего бы и нет? В качестве таковых выступал Роман, нацепивший по такому случаю «маршальскую» бляху и Дзирта — неотразимо эффектная в парадном мундире, с кортиком и рукой на перевязи.

Градоначальник — дородный, лет шестидесяти, мужчина с роскошной гривой седых волос и бакенбардами а-ля Александр 2-й — тоже был в мундире, тёмно-синем, с золотыми пуговицами, без каких-либо знаков различия. В похожие мундиры была облачены и прочие присутствовавшие на встрече официальные лица — капитан порта и начальник гарнизона. За спиной градоначальника — тот принимал визитёров, сидя за необъятным письменным столом, украшенным бронзовым письменным прибором, — висела фотография, чёрно-белая, очень старая в простой чёрной рамке. На ней был изображён военный корабль — узкий, длинный, с четырьмя в ряд короткими трубами и небольшой пушкой на полубаке. Корабль шёл полным ходом, неся у форштевня высокий бурун; на кормовом флагштоке был ясно различим Андреевский флаг. Фотографию украшала надпись, выполненная старославянской вязью — «Живой».

Сергей, Казаков и Врунгель изображали дипломатическую свиту, причём если капитан «Квадранта» предпочитал держаться позади, то двое друзей после первого обмена любезностями вышли на первый план и дальше разговор пошёл всерьёз. Дзирта, воспользовавшись ситуацией, вернулась на «Латр», (ранение давало о себе знать, хотя она и старалась этого не показывать), а градоначальник предложил переместиться из кабинета в столовую и продолжить беседу во время обеда.

Застолье и последующие за ним переговоры по насущным вопросам (стоянка кораблей, медицинская помощь раненым, пополнение запасов продовольствия, бункеровка) продолжились до вечера и закончились к взаимному удовлетворению высоких договаривающихся сторон.

Уже в сумерках «делегация», вернулась на «Квадрант», где обсуждение и продолжилось. Между прочим, Сергей заявил, что знает, что за корабль был на фотографии в кабинете губернатора. Это, сказал он, эсминец «Живой» — контрминоносец, как называли такой тип кораблей в 1907 году, когда он вошёл в состав Черноморского Флота. Осенью 1920-го года во время эвакуации из Крыма «Живой», нагруженный до отказа беженцами, спасающимися от наступающих красных войск красного Южного фронта под командованием Фрунзе, вышел из Керчи и взял курс на Константинополь. Но далеко он не ушёл — во время разразившегося восьмибалльного шторма корабль получил повреждения и лишился хода. Некоторое время его тащили на буксире, но тросы всё время рвались, и в итоге «Живой» пропал — вместе с командой и тремя сотнями пассажиров, по большей части, врангелевских офицеров и их семей. Поиски ничего не дали — да и кому было заниматься ими в той кровавой каше, что творилась тогда в Крыму?

Всё это до некоторой степени проливало свет на название колонии — «Порт Живой» — как и на её происхождение. Казаков заявил, что она, очевидно, основана теми, кто был на борту — осталось, добавил он, выяснить, как они попали на Фарватер, да ещё и сумели преодолеть его на повреждённом, лишившемся хода корабле?

Постепенно беседа съехала с этой, несомненно, любопытной темы на коммерческие планы Врунгеля. Роман некоторое время слушал, и даже пытался вставлять отдельные реплики. Продолжалось это до полуночи; когда же настенные часы в кают-компании мягко прозвенели двенадцать раз (с палубы отозвалась рында, пробившая первую склянку) он встал, распрощался и отправился к себе в каюту — и там, едва стянув башмаки, повалился на койку. Прошедший день вымотал его совершенно, не столько даже физически, сколько эмоционально — ещё бы, переход по Фарватеру, морской бой, допросы, а на закуску ещё и дипломатический раут! — и требовалось восстановить силы перед завтрашним визитом на берег.

* * *

На этот раз на берег они съехали вчетвером — Дзирта почувствовала себя неважно и осталась на крейсере. «Неудивительно, — пробурчал Врунгель, — укатали девчонку, а она ведь поранена…» Вместе с Сергеем он направился к резиденции градоначальника, намереваясь продолжить вчерашние переговоры; Казаков же с Романом решили осмотреть город. Первым пунктом в экскурсии значился один из трёх местных трактиров, носивший гордое название «Новороссия» — там они рассчитывали отыскать шкипера дубка «Херсонес». Перед расставанием тот успел рассказать, что снимает в трактире пару комнат, где обычно и обитает, когда не ходит в море — и сейчас они надеялись если не застать его там, то хотя бы выяснить, где его искать.

Шкипера они увидели сразу, только вошли в заведение — устроившись в углу, за отдельным столом, Филипп Дмитриевич поглощал бифштексы, горка которых возвышалась перед ним на большой глиняной тарелке. Увидав новых знакомых, он обрадовался и тут же предложил присоединиться к трапезе. На столе тут же возник стеклянный графинчик с водкой — местное производство, похвастался шкипер, ржаной полугар, тридцать восемь оборотов, как в старые времена! — два блюда с бифштексами, ещё одно с закуской, по преимуществу рыбной, и плетёная корзиночка с хлебом непривычного бледно-оранжевого цвета. Роман кусок, повертел в пальцах и с некоторым подозрением откусил. На вкус хлеб оказался несколько необычным — с выраженным ореховым вкусом. Шкипер объяснил, что выпекают его из смеси ржаной муки и каких-то местных злаков, которые выращивают далеко отсюда, на юге. Он махнул рукой, обозначая направление — выходило, что сельскохозяйственные угодья раскинулись в предгорьях хребта, который они могли наблюдать в туманной дымке на южной стороне горизонта. Туда, охотно пояснил шкипер, из Живого вела дорога, заканчивающаяся в другом городке, Нифонтове, население которого работало по большей части на расположенных в предгорьях медных рудниках. Остальные были заняты в скотоводстве, снабжая прочие поседения Нового Крыма — так называлась вся территория, заселённая людьми, — бараниной и говядиной. Мясо у них отменное, сообщил шкипер, особенно мраморная говядина — и в доказательство потыкал вилкой в бифштексы.

С гастрономической темы разговор плавно перетёк на местную географию. Выяснилось, что область, заселённая людьми, тянется вдоль морского побережья полосой шириной до пятидесяти миль, упираясь на юге в предгорья хребта — его вершины они могли наблюдать в туманной дымке над горизонтом, — на востоке же ограничивались узким извилистым заливом, глубоко вдающимся в сушу. Именно оттуда, сообщил шкипер, возвращался его дубок после лова; Маяк же, возле которого состоялось рандеву, стоял примерно на половине расстояния от залива до Поста Живой.

Казаков поинтересовался, есть ли другие города и где они расположены. Городов оказалось два — Николаев, в пятнадцати километрах к западу по побережью, где было сосредоточено всё местное судостроение, — и станица Донская. Она располагалась на значительном отдалении от моря, в окружении станиц помельче и многочисленных хуторов. Кроме традиционных для этого региона ржи, пшеницы, овса и гречихи, там выращивали картофель, а так же разводили яблочные и вишнёвые сады. В тех краях обитало, как пояснил шкипер, больше половины населения Нового Крыма; в Нифонтов из Донской вела хорошая дорога. Большая же часть сообщений шла по морю, парусными каботажными шхунами и большими двухмачтовыми лодками, которые здесь именовали «шаланды».

На вопрос — а сколько всего людей обитает в Новом Крыму? — шкипер ответить затруднился. Выяснилось, что беженцы с «Живого», собственно, не были в этих краях первыми — до них на побережье уже успели обосноваться поселенцы, по большей части, из Зурбагана и ещё нескольких «человеческих» миров. Случилось это лет за сто до появления гостей из Крыма; население колонии составляло к тому времени несколько тысяч человек, и страдало от набегов аборигенов, обитавших на южных нагорьях. Эти, пояснил шкипер, людьми не были, облик имели вполне человекообразный и были на редкость воинственны и кровожадны. Попытки договориться с ними, разграничив «зоны влияния» предпринимались не раз, и привели лишь к непрерывной череде войн, набегов и мелких стычек. На момент прибытия «Живого» поселенцы терпели поражения и подумывали уже о том, чтобы перебраться в места по спокойнее — но появление двух сотен опытных бойцов с винтовками и пулемётами (местное ополчение воевало кремнёвыми самопалами) сразу развернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов. Агрессивных соседей вырезали всех до единого; немногие уцелевшие убрались подальше, за горы, и откуда изредка тревожили новокрымские земли набегами. На освободившихся землях был заложен Нифонтов, названный так в честь командира миноносца, которого местные обитатели считают одним из отцов-основателей.

Новоприбывшие очень быстро заняли большинство начальствующих постов колонии. Казаки из числа Донского офицерского резерва, коих на «Живом» было не меньше сотни, основали станицу Донская; прочие обосновалась в-основном на побережье, заложив Порт Живой, где до сих пор обитали их потомки. Одним из таких, правнуком того самого офицера-дроздовца с фотографии, и был шкипер «Херсонеса». Здешнему градоначальнику (совмещавшему эту должность с постом правителя всего Нового Крыма) подчинялись градоначальники Николаева и Нифонтова а так же наказной атаман войска Донского, чья резиденция располагалась в одноимённой станице. Все трое были потомками крымских эмигрантов — хотя, заметил шкипер, в последнее время ходят разговоры, что новым градоначальником Николаева может стать выходец из семьи, перебравшейся сюда из Маячного Мира, из города Гель-Гью ещё с первопоселенцами.

На этом беседа на исторические и экономико-политические темы увяла. Сообщённые шкипером сведения хоть и были обширны, не отличались ни конкретикой, ни даже элементарной упорядоченностью — за исключением тех, что относились к морю и рыбному промыслу, главному занятию владельца «Херсонеса» и его коллег по рыбацкому цеху. Роман переключился на бифштексы (водку он по дневному времени решил проигнорировать) а заодно стал приглядываться к посетителям заведения. Их по дневному времени было немного — двое или трое чиновников из портоуправления, офицер со скрещёными саблями в петлицах щегольского кителя цвета хаки, да компания студентов Нифонтовского университета — они, как пояснил половый, подававший закуски, прибыли в Пост Живой для административной практической службы и ежедневно обедали в «Новороссии». Всего студентов было человек десять; заказав большой самовар, водки и закуски попроще, они устроились за сдвинутыми столами и негромко затянули песню:

…Быстры, как волны,

Все дни нашей жизни,

Что день, то короче

К могиле наш путь…

Налей, налей товарищ,

Заздравную чару…

Бог знает, что с нами

Случится впереди!

— Ты смотри, помнят! — восхитился Казаков. — Стихи, чтоб ты знал, сочинил поэт Серебрянский, ещё в середине позапрошлого века. Тогда она тоже считалась студенческой — вот так же по трактиром пели, за рюмкой чая…

— Помолимся, помолимся,

Помолимся Творцу!

К бутылочке приложимся,

…А после — к огурцу!

Налей, налей товарищ,

Заздравную чару…

Бог знает, что с нами

Случится впереди!.. — негромко, с чувством выводили студенты. Роман слушал, прикидывая, стоит ли последовать совету автора этих строй, или лучше пока воздержаться.

Половый (так здесь называли официантов) тем временем приволок студентам огромное блюдо с бифштексами и печёной картошкой; они умолкли и принялись за еду. Попытки Казакова вернуться к теме истории Нового Крыма успеха не принесли (их собеседник к тому моменту уже изрядно набрался и клевал носом), и тогда Роман очень вовремя вспомнил о даме, к которой шкипер посоветовал обратиться ещё на борту «Квадранта». Упомянутая особа жила, как оказалось, всего в двух кварталах от «Новороссии»; они расплатились — как оказалось, здесь охотно принимали зурбаганские талеры и крейцеры, — и, взяв в трактире мальчишку-посыльного в качестве проводника, поспешили откланяться.

VIII

Дверь открыла хозяйка дома — женщина лет тридцати пяти, высокая, стройная, но не сказать, чтобы худощавая, с правильными чертами слегка вытянутого лица, смуглой кожей и каштановыми волосами, уложенными в несложную, но элегантную причёску. С первого взгляда Роману показалось, что ей не больше двадцати пяти лет, но разглядев внимательный, оценивающий прищур и крошечные, едва заметные морщинки в уголках зелёных с миндалевидным разрезом глаз, он понял, что ошибся как минимум, лет на десять.

Одета она была не то, чтобы по-домашнему — скорее, не для парадного выхода. Свободное, густо-изумрудного цвета платье (изумительно подходяще к цвету её глаз и медному отливу волос) с широкими рукавами. Кажется, припомнил он, такие когда-то называли «капот»… впрочем, кто их разберёт? Здесь ежеминутно приходится спотыкаться о что-то, вышедшее из книг и фильмов, описывающих начало прошлого, двадцатого века — что, собственно, неудивительно, если вспомнить, откуда явились в этот мир предки нынешних его обитателей.

В общем — дама эффектна была до чрезвычайности, а пожалуй, что и красива, — подытожил свои впечатления Роман, — любопытно, какая же она была в юности? Хотя — его спутнику она и сейчас должна казаться совсем молодой…

Он изобразил вежливый поклон, едва удержавшись от попытки щёлкнуть каблуками. Казаков повторил его жест и церемонно приложился к протянутой ручке — за что и был вознаграждён очаровательной улыбкой.

— Борецкая Вера Павловна. — представилась дама. — Чем обязана, господа?

Роман ожидал, что его спутник выдаст текст, который они составили по дороге сюда (так, мол и так, гости из Зурбагана, интересуемся историей вашей колонии, собираемся писать книгу) — но тот, видимо, впечатлённый явлением прекрасной домовладелицы, напрочь сломал заготовленный сценарий.

— Счастлив знакомству, мадам! — он послал ей многозначительную улыбку. — Казаков Пётр Петрович, путешественник и литератор. А это мой спутник, его зовут Роман… э-э-э… Рамон Меркадер. Мы, видите ли из того мира, откуда прибыли ваши предки, интересуемся вашей историей. Нам сказали, вы разбираетесь в ней лучше других?

— Рамон Меркадер? — брови, тонкие, в безупречную ниточку, приподнялись, обозначая лёгкое удивление. Он что же, испанец?

Вы знакомы с земной географией? — в свою очередь удивился Казаков. — Нет, мы оба соотечественники, из России, как и ваши предки. А имя — это… как бы сказать… нечто вроде прозвища. Впрочем, и ваши, мадам, Имя-отчество весьма говорящие…

— Право же? — снова вздёрнутая бровь. — И что же в них такого… особенного?

Они всё ещё беседовали на пороге — похоже, подумал Роман (он же Рамон), его спутник так ошеломил хозяйку дома своим напором, что там забыла пригласить гостей войти. Или она нарочно тянет время, пытаясь понять, кого это к ней занесла нелёгкая?

— Ну как же! — Казаков явно только и ждал этого вопроса. — Во-первых, Вера Павловна, та, что видит сны. Потом Вера Павловна Фигнер, революционерка, террористка, состояла в «Народной Воле» а потом в партии эсеров. Впрочем, вы, вероятно, не слышали ни о той, ни о другой…

— Ну, почему же? Четвёртая царица из романа мсье Руссо, дивный дворец на холме, машины, выполняющие работу за людей… «Что делать» — как же, почитывали господина Чернышевского, приходилось… Между прочим, имейте в виду — женщина улыбнулась, чуть насмешливо. — госпожа Фигнер не Вера Павловна, а Вера Николаевна. Как видите, нам тут история нашей прародины тоже известна — хотя, вероятно, не так хорошо, как вам, нынешним её обитателям.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, она сделала шаг в сторону, пропуская гостей в дом.

* * *

— Нам сказали, что вы интересуетесь начальным периодом колонии, — Казаков отхлебнул чая из маленькой чашечки, — и собрали на эту тему немало сведений. Мы бы хотели посмотреть… если можно, разумеется.

Вера Павловна, пригласив гостей в дом, перво-наперво усадила их за стол — традиция, несомненно, привезённая с оставленной родины, — на котором стоял большой медный чайник. Под чайником которым плясал голубоватый огонёк спиртовки — похоже, подумал Роман, самовары эмигранты с собой не прихватили… Он приканчвал уже третью чашку вкуснейшего чая — не чая даже, а смеси трав и листов кустарника, выращиваемого на склонах южных предгорий, о чём она и не преминула сообщить, наливая гостям густо-рубиновой, с лёгким цветочным запахом, заварки.

— Конечно, буду рада вам помочь. — кивнула женщина. — Что конкретно вас интересует?

Маячный Мастер слегка замялся.

— Если честно — то нам просто любопытно. Впервые встречаем за Фарватерами не просто потомков наших м-м-м… земляков, да ещё и выходцев из России. Ведь, насколько я понимаю, ваши предки, как и предки шкипера Найдёнова — кстати, это именно он посоветовал обратиться к вам, — прибыли сюда на «Живом»?

Вера Павловна согласно наклонила голову.

— Да, этом здесь многие могут похвастать. Переселенцы не испытывали комплексов по поводу происхождения, и уже в третьем поколении почти все переженились и повыходили замуж за местных жителей. У меня, если подсчитать, не больше пятой части «земной» крови.

— Что ж, трудно было бы ожидать другого. — Казаков налил себе ещё кипятка, добавил заварки. — Надо посоветовать Бонифатьичу — ваш чай отличный экспортный товар, в Зурбагане его наверняка оценят… А всё же, если не секрет — откуда у вас такой интерес к истории… и земной, и вашего поселения?

— «Кто забывает уроки истории, обречён на их повторение.»— так, кажется, сказал кто-то из наших общих предков? — улыбнулась женщина. — Не знаю, правда, кто именно…

— Фон Клаузевиц. — отозвался Казаков. — который Карл Филипп Готтлиб, крупнейший теоретик военного дела. Не думаю, правда, что он числился среди наших с вами предков — хотя, кто знает? Если мне память не изменяет, этот господин ещё во времена войн с Наполеоном служил в русской армии — так что я бы не зарекался…

— Как вы говорите, фон Клаузевиц? — женщина извлекла откуда-то блокнот и принялась быстро черкать в нём карандашиком. — Наши предки привезли собой не так много книг, многое утрачено, забыто, приходится собирать по крупицам…

— Обещаю с первой же оказией переправить к вам энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, — пообещал Казаков. — У меня, в Москве пылятся все восемьдесят с чем-то томов. Мне они особо ни к чему — так, библиографическая редкость, — а вам пригодятся! У вас ведь здесь сохранилось старая манера письма, с ятями и прочими ерами? Отлично, тем проще будет разбираться…

— Огромное вам спасибо! — Вера Павловна не скрывала радости. — Это же настоящее сокровище! У нас есть три или четыре тома, мы многое оттуда почерпнули, но если будут все сразу… Что до вашего вопроса — наши предки с самого начала решили сохранять, пока это возможно, связь с оставленной родиной — а значит, прежде всего, надо передавать память новым поколениям. Я ведь учительница — кому же, как не мне?

Она сняла с каминной полки фотографию с серебряной рамке.

Это были четверо мужчин — явно запечатлённые в студии, на фоне кадки с фикусом и невнятного морского пейзажа на стене. Морской офицер в характерной «нахимовской» фуражке, дородный пятидесятилетний мужчина в бушлате и ещё двое, лет примерно тридцати-тридцати пяти. Эти сидели на маленьком диванчике-канапе; лицо одного из них, сидевшего в пол-оборота — длинное, с высоким лбом и пышными чёрными усами, показалось Роману смутно знакомым.

— Вот это, — Вера Павловна показала на бородача, — человек, которому обязано своим существованием Пост Живой, да вся наша колония. Он — тот самый Лоцман, который привёл «Живой» в этот мир, и если бы не он — мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Ну-ка, ну-ка… Казаков пододвинул фотографию поближе. — А как это было — вам известно?

— Ну, разумеется! — женщина кивнула. — Мой прадед, Павел Дмитриевич Борецкий, вот он, — она ткнула пальцем в одного из сидящих, — очень подробно описал всё в своих дневниках. Во время перехода из Керчи на «Живом» испортилась машина, и его пришлось взять на буксир. Но когда разразился шторм, тросы стали рваться. С буксирного парохода подавали новые, взамен лопнувших, но эти попытки ни к чему не привели. Тогда они попытались снять хотя бы часть пассажиров, но так же потерпели неудачу, предоставить гибнущий миноносец своей судьбе. Шторм тем временем усилился до восьми баллов; огромные волны несли корабль на камни, и в этот самый момент Лоцман заметил на берегу, за стеной дождя, огонёк маяка. Прадед не описывает, что именно он сделал — но судно вдруг оказалось в каком-то невероятном тоннеле, стены которого состояли словно из кипящей воды, а вдоль тоннеля дул свирепый ветер, не уступающий штормовому. Миноносец начало сносить к одной из стен, но тут каким-то чудом механикам удалось запустить машину. Лоцман выправил курс и повёл корабль точно по оси этого Фарватера!

Рассказ лился ровно, словно Вера Павловна повторяла его в который уже раз, — да так, наверное, оно и есть, подумал Роман, женщина пересказывает то, что не раз уже излагала своим ученикам (она ведь школьная учительница, верно?) — однако, не производил впечатления заученного по бумажке. Глаза её сияли, щёки раскраснелись, и молодой человек невольно залюбовался ею. Что касается Казакова — то он не отрывал от рассказчицы глаз.

— Машина хоть и работала, но с перебоями, — продолжала тем временем женщина, словно не замечая обращённых на неё взглядов собеседников. — Тогда Лоцман с помощью матросов поставил на маты импровизированные паруса из брезентовых чехлов — и, как выяснилось, вовремя, потому что вскоре механизмы окончательно вышли из строя. Но паруса позволили удержать судно на оси фарватера, и спустя какое-то время — Павел Дмитриевич не уточнил, какое именно, — судно покинуло штормовой тоннель — и оказалось здесь, у этих берегов!

— Здесь, не в Зурбагане? — удивился Роман. — но как же…

И умолк, поймав злобный взгляд Казакова. Сопровождавшая взгляд гримаса требовала прикусить язык и не лезть куда не надо с вопросами.

Собеседница этой пантомимы не заметила

— О Зурбагане мы тогда понятия не имели. На берегу, возле которого оказался «Живой», стоял маяк — сложенная из камней пирамида, на верхушке которой горел костёр, возле него миноносец и выбросился на берег. Вы наверняка видели это место — на самом кончике мыса, который ограничивает бухту с запада, и пирамида маяка там. На ней недавно укрепили бронзовую памятную табличку, я со своими учениками была на открытии…

— Да, помню что-то такое… — подтвердил Казаков. — Странно, маяк, по которому пришли сюда, довольно далеко отсюда, к западу…

— Это другой, его построили позже. Сначала это тоже была пирамида с костром на верхушке, нынешняя башенка с фонарём появилась сравнительно недавно, лет двадцать назад. Я тогда была совсем девочкой, и наш гимназический класс возили к новому маяку на морскую экскурсию….

Она улыбнулась своим воспоминаниям, отчего лицо её приобрело мечтательное выражение.

— Мы высадились со шхуны на берег и устроили пикник. Потом погода испортилась, и мы кинулись прятаться от дождя в башенке маяка. Но всем места не хватило и я и ещё трое остались снаружи — уж как мы тогда промокли, прямо насквозь…

— Простите моё любопытство, мадам… — Казаков решительно прервал воспоминания хозяйки дома. — Вы не знаете, зачем понадобилось переносить Маяк так далеко от города? А заодно — куда делся миноносец? Неужели штормом разбило?

Вера Павловна пожала плечиком — как показалось Роману, несколько раздосадовано.

— Понятия не имею. Известно, что маяк был перенесён по требованию Лоцмана — ну, ему виднее, конечно… «Живой» же так и оставалсяна камнях, пока его не разобрали. Орудия, механизмы сняли, корпус разрезали на металл — тогда это была огромная ценность, свой мы ещё не научились добывать. Можно сказать — первое поселение в самом буквальном смысле выросло на обломках «Живого»!

— А местные жители? — спросил Казаков. — Нам сказали, что здесь уже были люди?

— Да, так оно и есть. — женщина кивнула. — Но с ними мы встретились позже, когда успели наскоро обустроиться. И, главное, перетащили на берег пушки с миноносца — не будь их, вряд ли люди смогли пережить, что случилось потом.

Нападение аборигенов?

— Да, их было несколько сотен. Они разорили большое поселение недалеко от бухты, уцелевшие жители спасались бегством — и встретили беженцев с «Живого»! Вместе мы отбили нападение дикарей, а потом…

— Великодушно простите, мадам… Маячный мастер остановил рассказчицу. — Давайте, вы расскажете об этом в другой раз? А сейчас, если можно, об этих четырёх, на фото. С вашим прадедушкой ясно, с Лоцманом более-менее тоже… хотя к нему мы ещё, надеюсь, вернёмся. А вот двое других — кто они?

Она ответила не сразу.

— Как вы понимаете, все они были знакомы как минимум, за три года до бегства из Крыма. Вот, видите, дата?

Роман пригляделся. Действительно, в уголке фотографии имелась надпись: «Июнь,1917»

— Что именно их связывало этих четверых, мы, к сожалению, не знаем. Известно только, что трое из них — прадедушка, лоцман и этот моряк, капитан второго ранга Лихнович, были на борту «Живого». Лихнович к сожалению, прожил всего несколько месяцев — погиб при отражении нападения аборигенов, я вам о нём рассказывала… Судьба Лоцмана известна лишь в самых общих чертах — основав Пост Живой он приобрёл у местных рыбаков небольшую шхуну и несколько раз ходил на ней по Фарватерам, доставляя из Зурбагана товары для колонии. Тогда, кстати, он и настоял на переносе маяка… Это продолжалось несколько лет, после чего Лоцман исчез — не вернулся из очередного рейса. Мы пытались наводить справки о нём — через торговцев, которые хоть и очень редко, но приходили к нам по Фарватерам — но узнали лишь, что о нём и в Зурбагане не известно ровным счётом ничего. Что касается четвёртого… — она провела кончиками пальцев по фотографии, — я знаю только, что это — сводный брат моего прадедушки, то тесть и мой отдалённый родственник. В дневниках упоминается, что прадедушка и остальные ждали его в Керчи незадолго до эвакуации, но так и не дождался. Зачем они его ждали, что у них была за договоренность, почему он в итоге не прибыл — неизвестно. Его ждали, но так и не дождались. Может, погиб? Тогда на юге России творилось такое…

— Нет, не погиб. — Казаков покачал головой. — Видимо, он не сумел выбраться из Петербурга — то есть, конечно, из Петрограда.

Женщина оживилась.

— Значит, вы что-то о нём знаете?

— Разумеется. Как и мой спутник, — он мотнул головой в сторону на Романа, — да и вообще, большая часть наших соотечественников. Это — Александр Грин.

На собеседницу имя знаменитого писателя не произвело особого впечатления

— Право же? Да, кажется, прадедушка упоминал, что его сводный брат баловался литературными упражнениями, но особого успеха не достиг…

Казаков хмыкнул.

— Ещё как достиг, мадам! Насколько мне известно, его книги до сих пор изучают в школе, по ним даже фильмы снимали, и не один. А один из созданных им образов — девушки Ассоль, ожидавшей на берегу моря своего капитана Грэя — и вовсе стал чуть ли не главным символом романтической любви. И, кстати… не позволите взглянуть на дневники? Полагаю, для нас там найдётся немало любопытного.

— Вот как? — женщина улыбнулась. — Значит, прадедушка его недооценил. Что касается записок прадедушки — разумеется, буду рада вам помочь!

Она вышла из комнаты, а когда вернулась, в руках у неё были несколько толстых, очень потрёпанных тетрадей в клеёнчатых переплётах.

— Вот, это всё, что есть. Только прошу вас, обращайтесь в ними осторожно — это не просто семейная реликвия, а часть нашей истории!

— Не сомневайтесь, мадам, всё вернём в целости и сохранности! — Казаков встал. — А сейчас — простите, мы вынуждены вас покинуть. Надо встретиться с нашими спутниками — убеждён, они тоже заинтересуются дневниками вашего уважаемого родственника!

Конец второй части

Часть третья

Здесь водятся чудовища

I

— Ну и что из всего этого следует?

Казаков выпустил струю дыма в иллюминатор. Вообще-то Врунгель запрещал курить в кают-компании, и сам соблюдал этот запрет, но сейчас нашего бравого капитана нет на судне — он на «Латре», изображает сиделку при Дзирте. Девчонке стало хуже, поднялась температура, рана загноилась и сейчас она лежала в своей каюте. Вот Пётр и пользуется случаем — это я, ни разу в жизни не куривший, мгновенно учую даже самый слабый запах табачного дыма, а наш капитан и сам смолит, как паровоз и наверняка ничего не унюхает…

К тому же — сегодня особый случай.

Я пожал плечами.

— Пока только одно: что Грин как-то был связан с Лоцманом, спрятавшим на острове Источник. Но мы ведь это и раньше знали, верно?

— Верно. — Мой собеседник в две затяжки прикончил сигарету, выбросил бычок в иллюминатор и сел к столу. — Но вот то, что они были знакомы ещё на Земле — и затевали некую комбинацию, которая в итоге и привела обоих к Источнику — это, согласись новость.

Я покачал головой.

— Пока это только твои измышления — согласен, не лишённые некоторого смысла. Вот смотри…

Я продемонстрировал растопыренную пятерню.

— Первое. — я загнул большой палец. — Мы знаем, что Лоцман — кстати, как его звали, ты не спросил? — переправил в этот мир беженцев с «Живого». Причём Грин должен был отправиться с ним, но почему-то не отправился.

— Не с ним, а с ними. — поправил Пётр. — Не забывай, Серёга, их было четверо: твой коллега-Лоцман, Грин и его сводный брат и некий моряк.

— И это второе. — я загнул указательный палец. — Они, как и было сказано, строили некие планы, причём для их осуществления собирались покинуть Землю через Фарватеры.

— Не факт. — немедленно возразил мой собеседник. — Из чего ты, сделал такой вывод?

— Ровно из того, что они направились в Крым. Там море, маяки, несложно найти способ уйти с Земли.

Казаков недоверчиво хмыкнул.

— А в Петрограде что, сложно? Или в Финском заливе к тому времени на осталось маяков?

— Маяки-то, может, и остались. А вот насчёт того, чтобы раздобыть подходящую посудину, выйти на нём в море и при этом не привлечь ничьего внимания — тут я бы поспорил. До первого сторожевика, после чего их сняли бы с судна и вместо Фарватера отправили бы в ближайший подвал ЧК. С очевидным результатом.

— А в Крыму, по твоему, проще? Врангелевская контрразведка тоже, между прочим, не зря ела свой хлеб.

— В Крыму к осени двадцатого дело шло уже к финалу. Было очевидно, что эвакуации не избежать, да она уже и шла, ползучая, маленькими партиями. Разные суда — большие пароходы, рыбачьи лайбы, да хоть военные корабли, английские, французские, врангелевцев — постоянно шлялись туда-сюда, от Батума до Стамбула. В такой ситуации найти подходящий вариант куда проще, чем в Петрограде, и уж точно гораздо безопаснее!

— … тем более, один из них был моряк, сам мог служить на корабле… — задумчиво произнёс Пётр. — Ну хорошо, ну допустим… А дальше?

— Что — дальше?

Он показал на мою руку с зажатыми большим и указательным пальцами.

— Ах да, прости… Дальше Грин остаётся в Петрограде, остальные через Крым попадают в этот мир, и здесь с ними что-то происходит. Но по прошествии некоторого времени — год, два, около того, — Лоцман возвращается на Землю. Это три.

Я загнул третий палец, средний. Пётр молча ждал продолжения, ограничиваясь неопределённым хмыканьем и скептическими гримасами.

— Это, значит, три. — повторил я. А четыре — то, что в промежутке между Крымом и возвращением нал Лоцман каким-то образом вышел на след Источника.

— Неочевидно. Может, он его раньше раздобыл и где-то хранил?

— Возможно и такое. Но… помнишь, я рассказывал, как мы с мастером Валу навестили одного твоего коллегу — того, у кого хранилась недействующая копия Источника? По всему получается, что Лоцман побывал у него и эту копию осмотрел. Зачем?

— И зачем?

— А затем, что он рассчитывал с его помощью отыскать Источник… или понять, как он работает. — я загнул безымянный палец. — Так что — четыре.

По палубе прогрохотали башмаки, заскрипели тали, что-то глухо стукнуло. Раздался молодецкий крик вахтенного: «Капитан на борту!»

— Врунгель вернулся. — сказал Пётр, помахав ладонью в попытке удалить следы своего нарушения наружу через иллюминатор. — Сейчас сюда заявится, так что давай, заканчивай. Сколько у тебя ещё пунктов осталось?

— Один, пятый. — я демонстративно загнул мизинец. — Там, на Земле, Лоцман находит Грина и вместе они отправляются в Мир Трёх Лун, чтобы спрятать источник, причём для этого Лоцман добывает где-то корабль. Впрочем, он и раньше должен был его добыть, чтобы перемещаться по Фарватерам… Там они подвергаются нападению, теряют корабль с командой, прячут Источник, а сами возвращаются в Зурбаган. — Аллес.

— Ни хрена не аллес. — Казаков решительно помотал головой. — Почему они спрятали источник, а не забрали с собой? Опасались чего-то, например погони? Или полагали, что в Зурбагане их груз будет в опасности? Дальше — почему они за ним не вернулись, и как Грин сумел перебраться назад на Землю? Он ведь не Лоцман, сам не мог провести судно по Фарватеру — значит, кто-то ему помог? Так что придётся тебе и другую руку подключить…

— Не придётся, этого достаточно. — я продемонстрировал сжатый кулак. — Эти пять пунктов — непреложные факты, то, что известно нам наверняка. А то, что ты сейчас перечислил — это вопросы, тема для размышлений. Я таких могу накидать — на обеих руках пальцев не хватит, и на ногах тоже!

— А как насчёт… — начал, было Пётр, но тут дверь в кают-компанию отворилась, и на пороге возник Врунгель. Вид у небо был взмыленный.

— Сидите? — рявкнул он. — Лясы точите? С Дзиртой совсем скверно — жар под сорок, воспаление, рана загноилась. стонет, бредит… Я ей вколол противовоспалительное и дозу промедола — вроде пока отключилась, спит… Что делать будем?

* * *

— Команда таможенного крейсера «Латр» по вашему приказанию построена, мастер! — юный, дет девятнадцати от силы, офицер кинул ладонь к козырьку фуражки. — На борту тридцать два матроса, три офицера. В отсутствие младшего лейтенанта Кишнерр её замещаю я… виноват, мичман Филипп Меннерс!

— Благодарю вас, мичман. — я наклонил голову. Молодой человек стоял навытяжку, как это и предписывалось уставом, однако глаз цеплялся за некоторые вольности, незначительные, вроде слегка отставленного носка ботинка, или руки, заложенной а спину, — однако, недвусмысленно намекавшие на отношение к самозваному начальству. Пусть даже это начальство, и состоит в уважаемой всеми Лоцманской Гильдии.

— Ваш… ваша командир в недавнем бою получила ранение. — громко заговорил я. — К сожалению, рана воспалилась, и если срочно не оказать ей надлежащую медицинскую помощь, дело может закончиться весьма печально. В лучшем случае, лейтенант Кишлерр потеряет руку, в худшем же… впрочем, не будем об этом говорить… пока, во всяком случае.

Я покинул «Квадрант» почти сразу после беседы в кают-компании. Врунгель остался на шхуне и занялся подготовкой шхуны к отплытию; мне же сперва нужно было уладить кое-какие дела здесь, на «Латре», и беседа с командой занимала в их списке почётное первое место. Что касается нашего нового спутника, то Роман напросился со мной. «Я ведь некоторое время времени провёл на „Латре“ — сказал он, — знаю команду, офицеров — есть там один, мичман Меннерс, вроде толковый… И у Дзирты в капитанской каюте бывал, знаю, что где лежит. Вы же собираетесь забрать на „Квадрант“ кое-что из её вещей, ла?»

— Чтобы избежать подобного печального исхода и вернуть её в строй, — я постарался, чтобы голос мой звучал как можно твёрже, — было принято решение переправить её в Зурбаган — там есть госпиталь, хорошие хирурги, ей помогут. Когда лейтенант Кишлерр выздоровеет, она вернётся и примет командование судном. А пока — вот распоряжение, адресованное лично вам принять командование судном.

И подал мичману конверт. Над его содержимым мы с Врунгелем трудились почти час — переснимали на смартфон роспись Дзирты с какого-то документа, загоняли файл в ноутбук, чистили в графическом редакторе и распечатывали внизу чистого листа. После чего капитан «Квадранта» от руки написал текст, стараясь подражать мелкому, очень ровному почерку девушки. Сама она ничем не могла нам помочь, поскольку до сих пор пребывала в забытье.

Мичман прочёл бумагу раз, потом другой, сложил листок и спрятал за отворот кителя. Я перевёл дух — похоже, прокатило, малый ничего не заподозрил. Роман молча стоял у меня за спиной — с того момента, как мы поднялись на борт, он не сказал ни слова.

— Позвольте вопрос, мастер Серж?

Меннерс использовал общепринятое в Зурбагане обращение к членам Гильдии Лоцманов — так, как обращалась ком мне и Дзирта, во всяком случае, в присутствии своих людей.

— Госпожа лейтенант передала какие-нибудь указания на словах?

«…хоть не „лейтенантка“… — едва не усмехнулся я. — В Зурбагане, по счастью, слыхом не слыхали о гендерно-грамматическом безумии, охватившем моих соотечественников. Вот и не надо, пусть и дальше не слышат…»

— Да, разумеется, мичман. — я кивнул. — Вам следует заняться починкой «Латра».

Я протянул лейтенанту тяжело звякнувший мешочек, полный серебряных монет. Их я получил от градоначальника, как плату за переданную городским властям «Серую Чайку».

— Здесь достаточно и для ремонта и для закупки необходимых для работ материалов, и для содержания экипажа в течение двух месяцев. По возвращении лейтенанта Кишлерр предоставите отчёт о расходовании средств. Ещё вопросы есть?

— Так точно, есть. — отчеканил повеселевший мичман. Ну ещё бы, всегда приятно получать деньги… Мешочек с монетами он передал подскочившему матросу. — Как нам следует поступить с пленниками и командой «Серой Чайки»?

Вопрос был не праздным. Уцелевшие после морского боя украинские бандиты в настоящий момент сидели в карцере «Латра» за крепкими запорами и приставленным матросом с револьвером. Команда же трофейного парохода куковала на берегу в надежде, когда победители о них вспомнят.

— Да, конечно, спасибо, что напомнили. Матросов с «Серой Чайки», в первую очередь, механиков и судового плотника можете привлечь к ремонту крейсера, оплатив, разумеется, их работу. Если не захотят — пусть устраиваются, как хотят, обойдёмся без них. Думаю, не пропадут — здесь не хватает рабочих рук, найдут работу, устроятся… Что же касается бандитов, то их следует передать на берег, местным властям. Преступление, формально говоря, совершено в их водах — так что пусть сами решают, что с ними делать. Захотят — на каторгу, захотят — повесят, плакать не станем…

Матросская шеренга отозвалась на это предложение весёлым гулом — похоже, подумал я, эти парни не собираются спускать хохлам ни погибших своих товарищей, ни ранение командира…

— Если больше нет вопросов, я бы хотел посетить каюту капитана. Мне нужно забрать по её просьбе кое-какие вещи и бумаги.

— Да, но как же… — мичман неуверенно замялся. — Боюсь, что я должен посмотреть, что вы собираетесь…

И умолк, косясь на стоящих за моей спиной двух матросов с «Квадранта». Взятые из поселенцев-землян острова Валуэр в качестве артиллерийской прислуги на «Квадрант», оба они были вооружены трофеями с «Серой Чайки». Роман по-прежнему хранил молчание, только сунул руку в карман — там, как мне было известно, у него лежал пистолет.

— Какие-то проблемы, мичман? — осведомился я со всей возможной мягкостью. Автоматчик справа широко улыбался — ладонь на рукоятке, указательный палец хоть и не на спусковом крючке но очень, очень близко, переводчик режимов огня в верхнем положении, но долго ли сдвинуть его на один щелчок вниз[1]?..

— Никак нет, мастер! — офицер с усилием отвёл взгляд от автоматчика и вперился в меня. — Вас проводить?

— Спасибо, у меня уже есть провожатый,

Я показал на Романа — тот всё так же стоял, держа руку в кармане с «Береттой». Я чуть заметно качнул головой — порядок, можно расслабиться, проблем не предвидится. Он скептически скривил уголок рта, но руку из кармана убрал. Я повернулся к Меннерсу.

— Так что не стоит беспокойства, мичман. Полагаю, у вас и без меня дел хватает. А на меня внимания не обращайтесь — только возьму, что нужно, и назад, на «Квадрант». Загостились мы что-то у вас, пора и честь знать. Кстати… я понизил голос. — Скажите, мичман, только не обижайтесь, ради бога, если я что-то напутал… Среди ваших предков-мужчин никто случайно не владел… э-э-э… заведением общественного питания?

[1] Переводчик на автомате Калашникова имеет три положения:

Предохранитель, верхнее;

Автоматический, промежуточное;

Одиночный, нижнее.

* * *

— Стаксель полощет! — зычно гаркнул Врунгель. — Отставить считать чаек, раззява, шкот подбери!

Я поднял голову — действительно, нижняя кромка треугольного полотнища (называемая на непростом морском языке «шкаторина») хлопала на свежем четырёхбалльном ветру. Я смотал шкот с вертикальных фигурно выточенных из твёрдого дуба стрежней, именуемых «кофель-нагели», и, упёршись ногой в фальшборт, потянул. Снасть заскрипела в блоке, оттягивая шкотовый угол паруса. Хлопки прекратились.

— То-то, раззява! — донеслось с мостика. — Сразу бы так, можешь ведь, хоть и Лоцман…

Я привычно пропустил шпильку мимо ушей. Врунгеля не переделать — с тех пор, как я обзавёлся персональной Астролябией и получил документально подтверждённое право водить суда по Фарватерам, он не упускает случая подколоть меня таким вот образом. И случаи выпадают не так уж редко — ну, люблю я парусное дело, и всякий раз, оказавшись на «Квадранте», нахожу время для того, чтобы поработать со снастями. И особенно люблю вот такие моменты — когда судно идёт с лёгким креном в полный бакштаг, волна поддаёт в наветренную скулу, и за парусами надо следить в оба глаза — стоит отвлечься и огромное полотнище заполощет, захлопает, навлекая на растяпу капитанский гнев.

Хотя — Врунгель несправедлив. Он, конечно, капитан, но и ведь и опыт Лоцмана чего-нибудь да стоит? К примеру, незабвенному мастеру Валу он вряд ли рискнул бы делать такие замечания. А может и рискнул — всё же, первый после Бога… А потом долго искупал бы свою вину в компании изобиженного Лоцмана и большой бутылки чёрного покетского рома…

— Паруса долой! — донеслось с мостика. — На Фарватер пойдём под парами!

Я обернулся. Врунгель стоял у лееров, уперев в бок мятый жестяной раструб. Его капитанская фуражка, памятная мне ещё по первому нашему знакомству на берегу канала имени Москвы, была лихо заломлена на затылок. Позвольте, как давно это было? Ну да, полных два года и ещё сколько-то там дней назад…

Парус, подчиняясь рывкам стаксель-нирала (снасти, предназначенной для спуска стакселя), пополз вниз по грота-штагу, собираясь у кончика бушприта большими складками. Теперь предстояло самое весёлое — вылезти туда и, повиснув над кипящей бездной, уложить парус, закрепив его шкертами, отрезками тонкого каната. Я перебрался через леера и полез по бушприту, хватаясь на снасти. Волнение усиливалось, шхуна то и дело ныряла носом в воду — и тогда нас — меня и моего напарника, матросаиз Зурбагана, которого Врунгель нанял всего месяц назад, с головой тнакрывало пенными потоками. Приходилось держаться изо всех сил — конечно, под бушпритом натянута предохранительная сеть, но срываться с бушприта, а потом барахтаться в её ячеях, захлёбываясь солёной океанской водой — удовольствие гораздо ниже среднего….

Обошлось. Работая в четыре руки, мы туго притянули парусиновые складки к гладкому отполированному ветрами и волнами бревну бушприта. Ошибиться, накосячить тут никак нельзя — резкие, почти ураганные порывы на Фарватере запросто могут растрепать укладку, и тогда придётся заново проделывать ту же работу, но в куда менее комфортных условиях. Когда судно на Фарватере — на полубаке вообще лучше не появляться, е если уж придётся — то обязательно со страховкой, крепким линем, обвязанным вокруг пояса. В теории выпавшего за борт бедолагу можно подобрать и в шторм — но только не на Фарватере, когда судно не то, что развернуться — сбросить ход не в состоянии. Любые маневры здесь чреваты попаданием в вихревые стены, за которым неизбежно следует гибель в чудовищной воронке Мальстрёма, немыслимо грандиозного водоворота, лежащего, как уверяют учёные, в самом сердце Мироздания. Наверное, я один из немногих, то увидел это явление своими глазами и остался в живых. А вот наставнику моему, незабвенному мастеру Валуэру, не так повезло — Мальстрём поглотил его вместе с судном, и один только Создатель знает, сколько времени он ещё оставался на палубе, судорожно вцепившись в снасти, прежде чем несущиеся в чудовищной скоростью водяные струи не разнесли судно в щепки…

Назад, на палубу мы выбрались без приключений. Под ногами уже ощущалась мелкая дрожь — всё ясно, заработала паровая машина. Я бросил прощальный взгляд на укладку стакселя — кажется, всё пучком? — и, оскальзываясь на мокрых досках, поспешил к мостику.

[1] Переводчик на автомате Калашникова имеет три положения:

Предохранитель, верхнее;

Автоматический, промежуточное;

Одиночный, нижнее.

II

С некоторых пор я стал замечать, что переходы по Фарватерам — те, что мы совершали мимо Зурбагана, через Мир Трёх Лун — стали очень уж лёгкими. О самой возможности такого «обходного пути» мы узнали неожиданно, почти случайно. Я в очередной раз собирался вести судно — кажется, это был «Клевер» под командой бывшего механика, а ныне капитана Фарватеров латыша Валдиса — с Онеги с грузом бензогенераторов и солнечных панелей, предназначенных для поселенцев острова Валуэр. Как обычно, рейс должен был проходить в два этапа — сначала от маяка на Бесовом Носу в гавань Зурбагана, а потом, не задерживаясь — прямиком в мир Трёх Лун, на свет зеркального маяка, высящегося на утёса острова Валуэр.

Манипуляции с астролябией, которые следовало произвести, настраиваясь на переход, были давно известны — кажется, я мог бы произвести их и спросонья, и с похмелья и даже в полубессознательном состоянии, скажем, после контузии. Я провернул в нужной последовательности бронзовые лимбы, отщёлкал нужное количество делений ползунками, укрепив на кронштейне маленькую трубку-визир, навёл её на Маяк — и тут…

Следует сделать небольшое отступление. Сам процесс входа на Фарватер достаточно прост и повторяется в точности от раза к разу. После того, как Лоцман выполняет все перечисленные выше манипуляции, перед его взором на миг возникают контуры портала, прохода, в глубине которого угадывается величественная башня зурбаганского маяка — конечная цель путешествия. Остальные, кто бы при этом ни присутствовал, портала не видят; от лоцмана же требуется подтвердить свои намерения, мысленно дать согласие — «да, нам туда!» — после чего неведомые управляющие Фарватерами силы втягивают судно в штормовой тоннель, ведущий в бухту Зурбагана.

Так вот, в тот раз передо мной возникли не один, а сразу два призрачных портала! От неожиданности я впал в ступор; порталы же некоторое время повисели перед моим внутренним взором и расточились. Я же едва устоял ногах — колени внезапно ослабли, ноги подкосились и я наверняка приложился бы затылком о нактоуз, не подхвати меня стоявший рядом Валдис. Я, как мог, описал, что, собственно, произошло. А заодно — что успел разглядеть в глубине одного тоннеля знакомый силуэт зурбаганского маяка, а во втором — решётчатую вышку с острова Валуэр.

«Клевер» тем временем шёл прежним курсом, на оконечность Бесова Носа, где мигал огонёк на вершине маячной башни. До каменных луд под берегом оставалось кабельтова три, и я, вместо того, чтобы скомандовать отворачивать и уходить на открытую воду, снова поднял к глазам визир астролябии.

Два портала возникли опять — но на этот раз я уверенно выбрал правый, с маяком острова Валуэр. И спустя всего четверть часа мы с Валдисом имели возможность любоваться мачтами «Квадранта», стоящего в лагуне на бочке.

Как известно любому, кто имеет хотя бы отдалённое отношение к науке, результаты эксперимента имеют смысл лишь в том случае, когда их удаётся повторить — и, желательно, не однажды. В течение следующих нескольких суток мы с Врунгелем и Валдисом совершили, по меньшей мере, пять переходов — и каждый раз, когда я настраивал астролябию на координаты зурбаганского Маяка, непостижимая магия фарватеров предлагала дополнительный вариант в виде Маяка остров Валуэр. Когда же я выставлял лимбы в положении, соответствующем Миру Трёх Лун — во втором призрачном окошке возникала гавань Зурбагана и высящаяся башня Главного Маяка.

Вывод был очевиден, и мы его сделали: «Источник», скрытый в основании зеркальной башни, породил новый «узел» Фарватеров. Не сказать, что мы не допускали такого развития событий — наоборот, допускали, и даже опасались, что побочным его следствием станет отключение прежнего зурбаганского «узла», и тогда все перемещения по Фарватерам станут возможны только и исключительно через Мир Трёх Лун.

Но — ничего подобного не произошло. Мы по-прежнему могли попасть в Зурбаган, для этого следовало лишь изменить настройки астролябии. Для перемещений по обходным маршрутам требовались другие настройки — мы воспроизвели их на второй астролябии, той, что раньше принадлежала мастеру Валу — и убедились, что всё поняли правильно…

Чем всё это было вызвано, почему бронзовый, украшенный замысловатыми символами и разноцветными камушками ящик, который мы с Казаковым замуровали в основании маяка острова Валуэр, решил ожить, не дожидаясь активации — об этом нам оставалось только гадать. А пока — требовалось как можно скорее решать, что со всем этим делать. Неожиданное открытие сулило массу возможностей — и ничуть не меньше проблем. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить: руководство Лоцманской Гильдии, как и власти Зурбагана отнюдь не обрадуются появлению «альтернативных» маршрутов, по которым торговые суда смогут перемещаться в обход Маячного Мира.

С этими сомнениями мы пятеро — Я, Казаков, Врунгель, Валдис и вошедшая недавно в «клуб избранных» Дзирта — жили уже три месяца. Ни спокойствия, ни хорошего настроения это не добавляло, зато явственно шло на пользу нашим делам — в том числе и навигационным, в особенности, перемещению по Фарватерам. То ли вновь заработавший Источник укрепил ментальные нити, связывающие нас с Фарватерами, то ли он влиял на настройки астролябий, которыми мы пользовались при переходах — а только вместо рваных штормовых шквалов, ураганного ветродуя и выматывающей зыби в вихревых тоннелях нас раз за разом встречал ровный, дующий в фордевинд, шестибалльный ветер и крупная, но ровная и пологая волна. В такой обстановке забот что у лоцмана, что у капитана было не так много — знай, держи курс точно по оси Фарватера, — а значит, появлялось время для бесед.

Обычно тем, кто оказывался здесь впервые, было не до разговоров. Загнутая гигантской трубой поверхность моря, сливающаяся в вышине со стремительно несущимися жгутами облаков, возникающие стенах вихревого тоннеля окна, через которые если повезёт, можно разглядеть картины незнакомых миров, ослепительно сияющая вдали звезда Маяка — всего этого было достаточно чтобы не только потерять интерес к досужей болтовне, но и начисто утратить ощущение времени. Со временем, однако, это чувство слабело — вот и сейчас Роман, стоящий рядом со мной на мостике, явно был не прочь поговорить.

— Что, интересно? — я продемонстрировал ему астролябию, которую не выпускал из рук с самого момента выхода на Фарватер.

— Да, очень. Ловко вы с ней… наверное, долго пришлось учиться?

— Да нет, не слишком. Не такая уж сложная штука, просто нужно быть очень внимательным, когда выставляешь на лимбе координаты точки назначения. Тут ведь как — ошибёшься на единственное деление, или сдвинешь ползунок не в ту сторону — и проход на Фарватер не откроется. И это в лучшем случае.

— А в худшем?

— А в худшем — откроется, но ты из него уже не выйдешь. Размажет вдоль всего Фарватера, или затянет в Мальстрём, а оттуда ещё никто не возвращался.

— Дзирта рассказывала — вы один раз сумели вернуться. — сказал он. Я покачал головой.

— Тогда мы только-только заглянули за вихревую стену и сразу выскочили назад, в тоннель. Зрелище, конечно, грандиозное, апокалиптическое — но любовались мы им издали. Иначе — я бы с тобой сейчас не разговаривал.

— Понятно… — сказал он. — То есть, конечно, ничего не понятно… А можно ещё вопрос?

Я кивнул.

— Эта штука… — он показал на астролябию, которую я по-прежнему держал в руках, — она ваша или Дзирты?

— Заметил-таки… — я посмотрел на собеседника с интересом. — Кстати, мы, помнится, договорились на «ты»?

— Да, конечно, извините… извини. А насчёт астролябии — трудно было не заметить. Мне показалось, что ты зашёл в капитанскую каюту только из-за неё. А ещё — очень не хотел, чтобы мичман увидел, как ты её забираешь…

— Так и есть. — я усмехнулся. — Считай это мерой предосторожности, чтобы никому из команды не пришла в голову гениальная мысль воспользоваться ею для того, чтобы самостоятельно увести корабль в Зурбаган.

— Разве это возможно? — удивился Роман. — Я думал, только Лоцманы…

— Возможно, и даже не слишком сложно, если, конечно, знаешь нужные настройки… или воспользовался уже выставленными на астролябии. Для этого и уметь-то особо ничего не нужно — знай, ворочай штурвалом, не позволяй рыскать, удерживай как можно точнее по оси Фарватера, и все дела! Мне случилось как-то проделать такой трюк, чуть ли не в первый день моего появления в Зурбагане. Тогда Дзирта навешала мне лапши на уши — что мне грозит опасность от неких злодеев, и надо срочно, прямо сейчасрвать когти, — вручила астролябию и показала, как настраивать её на один из земных маяков. Ну я, дурак и повёлся…

— Ну и что? — заинтересованно спросил мой собеседник.

— Что-что… Астролябию она, как выяснилось позже, банально спёрла у одного зурбаганского учёного, а настройки, которые я воспроизвёл с её помощью, вели не на Землю, а в Мир Трёх Лун. Оттуда меня вытащил уже мастер Валу — но это, как говорится, другая история…

— То есть Дзирта умеет не только пользоваться астролябией, но и настраивать её? — продолжал допытываться Роман.

_ Ну, она же выпускник Морского Лицея, их этому учат. Как, кстати, и того мичманца с «Латра», Меннерса — шустрый, между прочем, молодой человек, от такого только и жди проблем… А насчёт астролябии ещё одно соображение…

Я замолк и молчал примерно с полминуты. Собеседник терпеливо ждал.

— Понимаешь, владельцы астролябий, неважно, лоцманы или капитаны, не любят расставаться с ними. Эти приборы… они магические, что ли? Между астролябией и человеком устанавливается своего рода ментальная связь, укрепляющаяся с каждым прохождением Фарватера. Со временем она укрепляется настолько, что даже краткая разлука с рибором причиняет сильное неудобство, если не сказать, мучения. Недаром мастер Валу, мой наставник, даже на берегу ни на миг не расставался со своей астролябией — носил в сумочке на поясе.

— А вот Дзирта свою не носила… — подумав, сказал Роман. — Я и видел-то ей всего раз, у неё в каюте…

— Дело в том, что она редко ею пользовалась, вот связь не успела упрочиться. Но со временем, если, кончено, она не оставить морское дело, это наверняка случилось — и тогда пришлось бы и ей таскать на боку такую же сумочку…

В голове что-то тренькнуло — не иначе, та ментальная струна, что соединяет сознание Лоцмана с Источником. Я прищурился — звезда Маяка, в которую уткнулся бушприт шхуны, стала как минимум, вдвое ярче.

— Извини, товарищ Меркадер, договорим в другой раз. — я передвинул внешний лимб астролябии на два деления и поднял жестяной раструб. — Лоцман — команде! К выходу с Фарватера по местам стоять! На счёт «ноль» — три… два… один…

* * *

Законы небесной механики не обманешь, даже если перемещаться между мирами не на банальном фотонном (или каком-то там ещё) звездолёте, а на паруснике по межмировым подпространственным тоннелям, в просторечии именуемом «Фарватеры». Каждая планета имеет свой период обращения вокруг центрального светила, свою длительность суток, свой цикл смены дня и ночи. Так что, покинув «мир отбытия» скажем, в полдень, запросто можно угодить в точку назначения во время местной «собачьей вахты», в самый глухой и тёмный ночной час, когда на небе не то, что местного светила — луны-то нет, а звёзды стыдливо прячутся за тучами.

К своему стыду я не удосужился заранее подсчитать — на сленге Лоцманской Гильдии — «сверить» временные расхождения между Миром Трёх лун и тем, в который мы отправились по следам «Серой Чайки». Дело в том, что имеющиеся у меня таблицы, по которым производятся подобные расчёты, позволяют быстро определить разбег по времени между любым из миров и Зурбаганом А вот для того, чтобы получить данные для третьего или четвёртого мира в цепочке перемещений, нужны сложные многоступенчатые выкладки, на которые у меня банально не нашлось времени.

В результате «Квадрант» вынырнул с Фарватера в половину третьего ночи по местному времени — впрочем, тогда мы могли только гадать, что показывают стрелки на часах у местных обитателей. Из трёх лун на небе наблюдалось полторы — малая, бледно зелёного цвета, висит почти в зените, и ещё одна, самая крупная из трёх, едва высовывает краешек своего бело-голубого диска из-за горизонта. Остальное тонуло в чернильной тьме так, что мы долго не могли понять, в какой стороне лежит остров — пока Пётр не заметил низко над горизонтом пульсирующую точку.

Дальнейшее было делом техники — причём техники давно отлаженной. Сначала мы помигали сигнальным прожектором; в ответ огонёк маяку ярко вспыхнул и принялся отбивать указанный в Реестре код — две точки, тире, точка, латинская «F» или «Фокстрот» по международному коду. И тут же ожило радио: молодой голос назвал текущее время суток (в Мире Трёх Лун они насчитывают двадцать шесть часов тридцать три минуты и семнадцать секунд), после чего последовал стандартный, опять-таки предписанный правилами «Гильдии» приветственный текст, потом номер Маяка в реестре и, наконец жизнерадостное: «с возвращением, „Квадрант“, рады вас видеть!»

— А ничего справляется, парнишка… — заметил Казаков. — Он первым заметил точку Маяка и немало обрадовался этому обстоятельства.

— Кто у тебя там? — осведомился я. Вечно путаю казаковских помощников, которых у него ровным счётом трое. Эта должность считается в колонии одной из самых престижных — к тому же Маячный Мастер постарался, создав вокруг неё некий ореол исключительности, причастности к некоему высшему знанию, понятному лишь избранным.

— Бабенко Никитка. — отозвался он. — Его вахта, если они там не переиграли. Его я, кстати, поставил за старшего — толковый малый, смело можно надолго оставлять маяк на его попечение…

Я покосился на него с некоторым подозрением.

— А ты-то куда собрался? Надоело сидеть на одном месте?

— Да вот, думаю помочь нашему другу разобраться с Ньюфаундлендским маяком.

Я оглянулся. Романа на мостике не было. Когда он ушёл, я не заметил — видимо, спустился в кают-компанию, проведать Дзирту.

— А с чего ты взял, что он собирается с ним э-э-э… разбираться?

Пётр удивлённо вздёрнул брови.

— А чего ему ещё делать?

Я изобразил задумчивость.

— Ну, к примеру — отправиться домой, на Землю. Его ведь сюда занесло помимо его собственной воли, не забыл? Вот сдаст отчёт в Таможенное управление — и первым же рейсом на Онегу. А может и не сдавать, имеет право…

— Полагаешь, он не захочет остаться?

Я пожал плечами.

— Не интересовался. И тебе не советую, пусть сам решает. А вообще — он парень толковый, нам бы пригодился. Тем более — он уже немного в курсе.

— Ты про «окольные тропы»? — спросил Пётр. Я кивнул. «Окольными тропами» мы с некоторых пор называем. согласия именуем маршруты, проложенные в обход Зурбагана.

— И про них тоже.

— Зря ты, кстати, не рассказал ему всего.

— Решит остаться — расскажу, а пока погодим.

Пётр хмыкнул.

— Ну, ты начальник, тебе виднее…

Вот ненавижу, когда Пётр начинает строить из себя придурковатого исполнителя! Каждый раз это означает тщательно приберегаемую шпильку, которую он умеет воткнуть в самый неожиданный момент. А потом ещё и провернуть — сладострастно, медленно, так, чтобы контрагент сполна ощутил…

— А не пошёл бы ты, а? Нашёл начальника…

А кто ты? Командуешь, распоряжаешься, комбинации крутишь сомнительные, деньги тратишь без счёта… начальник и есть!

…вот она, шпилька, показывает острый кончик из рукава! Ну, уж нет, обломишься…

— Деньги — это ты о проданной «Серой Чайке»? Так там другого варианта не просматривалось от слова совсем!

— Очень удобно, да? — Пётр скептически хмыкнул. — А что, если я спрошу, как вы оформили эту, с позволения сказать, коммерческую операцию? Или не стал тратить время на подобные пустяки, всё равно проверять некому?

…нет, ну правда, достал! Что за муха его укусила? Пора перехватывать инициативу — вон, уже и штурвальный уши греет, даром, что сам из зурбаганцев и по-русски понимает только команды да специфические флотские обороты, которыми они, по большей части, и отдаются…

— Хватит уже, а? Расскажи лучше о своей Вере Павловне.

Удар попал в цель

— Почему — моей? — возмутился Казаков. — Человек вызвался помочь…

— Это ты кому-нибудь ещё расскажешь, я-то видел, как ты на неё смотрел! Давай, колись, пока я сам не начал её расспрашивать!

Вопрос был не праздный. Спутницу Петра я видел всего раз — когда вернулся на судно с «Латра». Она всю дорогу от Поста Живой провела в кают-компании, превращённой в медотсек. Пётр торчал там же, делая вид, что помогает ухаживать за болящей, пока Вера Павловна не выставила его вон — чтобы не путался под ногами. Теперь он стоял на мостике мрачный, злой, комплексующий по поводу своего изгнания — и привычно отыгрывался на моей скромной персоне. Я также привычно отвечал — нет, решительно ничего не изменилось за эти тридцать лет… Впрочем — тридцать это для него; для меня же с момента нашего расставания в середине девяностых и до встречи на пороге его московской квартиры в 2023-м прошло всего несколько месяцев.

— А чего тут колоться? — он хмыкнул — Сам всё видишь…

— Что — вижу? Ну, миловидна, красива даже… хотя это смотря, на чей вкус. Кажется, неглупа — но об этом мне судить сложно, я с ней всего-то парой слов перекинулся…

— Неглупа! — Казаков возмущённо фыркнул. — Умница, каких поискать! И вообще — она словно из тех, прежних времён, только не смазливая восторженная дурочка, вроде младшей сестры Булавиной из первого тома «Хождений по мукам», а скорее уж…

— Елена Турбина? Я как её увидел — сразу так и подумал.

— И даже капот был серый… — физиономия собеседника на миг сделалась мечтательной. — В смысле — платье, в котором она нас в первый раз встретила.

_ Зелёный.

— Что — зелёный?

— Капот был зелёный, а Мышлаевский назвал его серым, как и ты. Знать надо классику.

— Да наплевать! — разозлился Казаков. — У Веры Павловны он серый! И сама она рыжая, как и Елена! Ну, почти рыжая, каштановая…

— И она что же, сразу согласилась поехать с тобой на «Квадрант»?

— Как тебе сказать… — он замялся. — Я, собственно, не уговаривал. Спросил только, можно ли у них найти хорошего врача. Она сказала что да, есть такой, главврач городской больницы. Но именно сейчас его в городе нет — уехал в Нифонтов по каким-то своим медицинским делам. Тот же, что остался его замещать — терапевт, как хирург он так себе, да и загружен в отсутствие начальства с головой… вряд ли согласится, потому как загружен с головой. Изложила мне всё это — а потом предложила свою помощь. Она, оказывается, работала в своё время медсестрой- их тут называют сёстрами милосердия, как в старые времена, — ассистировала при операциях, оказывала помощь раненым, ухаживала за больными. Сказала, что умеет менять повязки, очищать гнойные раны и абсцессы — в общем, справится, пока мы не доставим Дзирту туда, где ей помогут по-настоящему. Ну, я и согласился — других-то вариантов всё равно не было…

— И даже, надо полагать, не сильно расстроился. — я ухмыльнулся. Пётр хотел было ответить колкостью, и даже открыл для этого рот, но сдержался. — Сейчас она где, возле Дзирты?

— Да, хлопочет. Чисто сестра милосердия, даже фартук есть и косынка — знаешь, такая, как у монахинь православных, ниже плеч. Повязки только не хватает, нарукавной, с красным крестом.

— А с самой Дзиртой как?

— Вроде, получше. Жар немного спал, сейчас она спит. Бреда больше не было.

— Да, крепко она нас тогда напугала… — согласился я. Дело было почти сразу после моего возвращения с «Латра» — девушка металась, что-то бессвязно говорила, но в сознание так и не пришла. Температура подскочила до сорока, губы обметало белёсой, сухой коркой, и только повторный укол порции антибиотиков и жаропонижающего как-то исправил ситуацию. Но это всё были полумеры и мы с Казаковым и Врунгелем, оставили Дзирту на попечение новоявленной медсестры, отправились в капитанскую каюту — совещаться.

По здравому размышлению решено было для начала переправить девушку в мир Трёх Лун. Конечно, болтанка на Фарватерах не пойдёт ей на пользу — но оставаться здесь и жать, как глубокомысленно выразился Врунгель (из нас троих он один хоть что-то соображал в медицине) было бы ещё хуже. А среди переселенцев острова Валуэр имеются врачи, и неплохие; они, сказал капитан, хотя бы осмотрят девушку и вынесут вердикт — везти её дальше, на Землю, или можно помочь на месте? Я склонялся ко второму варианту — рана нетяжёлая, нанесена не осколком или пулей, а острой щепкой, отколовшейся от фальшборта при взрыве гранаты из «сапога». А с нагноением и воспалением медики должны справиться — не зря же мы снабжали их самыми современными и дорогим оборудованием и лекарствами, которые только смогли раздобыть?

Врунгель что-то зычно каркнул в свой жестяной раструб. Двое матросов шустро побежали на полубак, к якорной лебёдке. Машина застучала громче, «Квадрант» лёг в широкую циркуляцию, нацеливаясь бушпритом на пару огоньков, обозначающих вход в лагуну.

— Ладно, пошли в кают-компанию… — я убрал астролябию в чехол. — Надо бы поговорить с твоей Верой Павловной прямо сейчас, пока мы не отшвартовались. Потом будет некогда.

III

Из всех карт Гринландии, которые мне доводилось видеть на Земле, ближе всего соответствовала действительности — то есть географии того мира, куда занесла меня и моих друзей непостижимая магия маяков и Фарватеров — та, что украшала стену первой комнаты музея Грина в Феодосии. Конечно, и она полна неточностей — и, тем не менее, видно, что художник Сергей Бродский не просто опирался на кропотливую реконструкцию, выполненную на основе произведений писателя, но и своими глазами видел карты, сделанные им, так сказать, «с натуры».

Конечно, и это достаточно условно — насколько мне известно, сам Грин, хоть и успел совершить путешествие из Зурбагана в Лисс (туда — морем, вокруг полуострова, на южной оконечности которого стоит городок Дагон; оттуда — сушей, по шоссе, которое проложено через Арлингтон и дальше, по горным ущельям, через перевал к Зурбаганской бухте) — но, не будучи профессиональным картографом, мог составить, разве что, весьма приблизительные наброски, без масштаба, с нарушениями пропорций, искажёнными очертаниями береговых линий, островов и прочих географических подробностей. Тем не менее, общее представление о Гринландии она дать могла — ине один поклонник творчества писателя мечтал совершить путешествие по изображённым на ней морям и землям — неважно, на парусной шхуне, в дилижансе, или верхом на крепкой лошадке, с полными припасов седельными сумками и карабином в чехле у луки седла.

Мечтали, конечно, многие — а вот совершить нечто подобное в реальной, не вымышленной жизни и в столь же реальной, не вымышленной стране довелось мне одному. Дело в том, что по возвращении в Зурбаган я решился-таки выполнить старую задумку и пройти на парусах от Зурбагана вокруг всего полуострова — в Гель-Гью, потом в Дагон, Покет, Каперну. Провести несколько дней в Лиссе, покинув его, подняться к северу до самого Гертона — после чего, пройдя заливом Бурь, посетить порт Аламбо. Обратный путь я, в отличие от писателя, планировал совершить так же по морю — обогнув с юга остров Рено, миновать восточный архипелаг и вернуться в Зурбаган с северо-востока. Всё это по моим расчётам должно занять от двух до трёх недель, включая сюда и неизбежные остановки в портах для пополнения запасов, неизбежного мелкого ремонта, да просто посмотреть местные достопримечательности — туристы мы, в конце концов, или нет?

Мы — это ваш покорный слуга Тави. Помнится, услыхав впервые «Мадам Тави Гартвик, рада знакомству к вашим услугам, сударь!..» я невольно вздрогнул — но потом оказалось, что имя «Тави» распространено здесь довольно широко и Грин попросту позаимствовал его для одной из самых известных своих героинь. В отличие от литературной «тёзки», мадам Гартвик была вполне обеспечена и не нуждалась в поисках места чтицы при богатых бездельниках[1], рискуя при этом стать объектом беспардонных домогательств со стороны упомянутых господ. После смерти супруга, крупного таможенного чиновника из Лисса (бедняга свернул шею, свалившись с лошади на верховой прогулке), она унаследовала его состояние. Брак их был бездетным; поносив приличное время траур, Тави решила, что жизнь на этом не заканчивается, и передралась из Лисса сперва в Сент-Риоль, а потом и в Зурбаган, где, собственно, и состоялось наше знакомство. Случилось это на веранде, пристроенной к крошечному трактирчику; я пригласил её на танец, а потом, когда музыка смолкла, проводил партнёршу до её столика — да так и остался за ним. Узнав, что я обучаюсь на Лоцмана, она, изобразила почтительно «О-о-о!», что означало готовность слушать истории о плаваниях и приключениях, которыми, несомненно, полна жизнь того, ктоизбрал эту уважаемую стезю. И я, конечно, не разочаровал прекрасную собеседницу, пустившись в рассказы о проломленный абордажными топорами гребнястых черепах, об изломанных скелетах на палубе разбитого корабля; о набитых сокровищами сундуках в залитых водой трюмах; о хищниках на горных тропках далёкого острова и о трёх разноцветных лунах в чужих небесах…

С тех пор прошло почти два года, которые мы провели вместе — настолько, разумеется, насколько это позволяла профессия Лоцмана. Впрочем, здесь это в прядке вещей: мужчина покидает дом, порой, надолго; женщина же — возлюбленная, подруга, жена — остаётся дома, ждать.

В Зурбагане Тави проживала в престижном, как говорят у нас, районе — в Верхнем Городе, в собственном доме на Мортирной улице. В Зурбагане Тави проживала в престижном, как говорят у нас, районе — в Верхнем Городе, в собственном доме на Мортирной улице. Дом в Лиссе, построенный её покойным супругом (так же отнюдь не в трущобах) тоже остался за ней, и сейчас мы были именно там — нежились после бурной ночи на огромной постели, освещённой лучами утреннего солнца, заглядывающего в спальню через окна второго этажа. Из-за распахнутых настежь ставень (их в Лиссе принято делать из узких дощечек, на манер наших жалюзи) доносился городской шум, цокот копыт по мостовой, скрип колёс проезжающих экипажей и телег ломовых извозчиков, выкрики разносчиков, птичий гомон. «Штральзунд» — разумеется, для путешествия я выбрал свою верную дорку — дожидается у пристани в городском порту, и мне в кои-то веки совершенно некуда было спешить.

Дела наши — что в Зурбагане, что на острове Валуэр, что в паре-тройке иных мест, включая и Бесов Мыс — шли пока своим чередом. Дзирта несколько недель провела на больничной койке — заражение оказалось неожиданно серьёзным, и если бы не земные антибиотики дело наверняка закончилось бы весьма печально. А так — весь ущерб сведётся к единственному шраму на руке, немного выше локтя, да и тот, если верить хирургу, делавшему ей операцию, должен вскоре рассосаться почти что без следа.

Роман (он же Рамон Меркадер, если верить краснокрестному аусвайсу) отбыл вместе с Казаковым на Землю. Отчёт, написанный им для таможенного ведомства получил ожидаемое продолжение — комиссия Гильдии поручила ему разобраться в этом паскудном деле до конца, для чего потребовалось навестить Ньюфаундлендский маяк. В детали я не вникал, хватало своих забот — знал только, что для этого был зафрахтован «Квадрант», причём Бонифатьич отказался от услуг Лоцмана (сам справлюсь с астролябией, чай, не новичок!), и что плавание должно продлиться около двух недель, включая сюда некое поручение, которое Роман с Петром должны исполнить на другом конце континента, на берегах Чили.

По окончании миссии оба вернулись на «Квадранте» в Зурбаган — чего я, если честно, не ожидал. С Петром всё понятно, куда он денется от своего драгоценного Маяка — а вот Роман сумел меня удивить. Незадолго до отправления на Ньюфаундленд он пришёл ко мне, и заявил, что принял решение не возвращаться пока на Землю. Может быть, позже, скажем, через полгода — а пока ему хотелось бы остаться здесь и участвовать в наших делах… если, конечно, господин Лоцман не будет против…

Господин Лоцман, то есть я, был исключительно «за». Мотивы нашего новичка были мне ясны насквозь, и не последнее место среди них занимали отношения, что установились в последнее время между ним и Дзиртой. Девчонка проявила характер (впрочем, трудно было ожидать иного от офицера и капитана таможенного крейсера!), настояв на том, чтобы её отправили долечиваться домой, в Зурбаган. Примечательно, что Казаков, узнав об этом, спешно отбыл в противоположную сторону, в Мир Трёх Лун — несомненно, рассчитывая застать там некую особу противоположного пола…

Все эти события до некоторой степени нарушили мои планы. Дело в том, что у меня было к Роману поручение. Касалось оно личности Александра Грина — а, если точнее, периода его жизни с 1918-го по 1923 год. Почему именно этот промежуток? Всё просто; во-первых, по нему меньше всего информации о жизни писателя, а во-вторых, и это, пожалуй, главное, именно с двадцать третьего года в творчестве Грина начинают вырисовываться контуры Гринландии. И как раз в это время (если вообще корректно говорить о совпадении временных промежутков в мирах, соединённых Фарватерами)пропадает из виду Лоцман — тот, в компании которого Грин посетил Мир Трёх лун и спрятал там Источник…

Разумеется, надежды на архивные поиски не слишком много, но попробовать всё же стоило. Поначалу за это собирался взяться Пётр, но я убедил его, что журналистские связи Романа позволят справиться с делом куда лучше — тем более, что он всё равно собирался вернуться на некоторое время на Землю. Но жизнь, как всегда, перевернула с ног на голову: Роман (он же Рамон) торчит в Зурбагане, проводя дни у больничной койки Дзирты, Казаков же сидит на своём утёсе, изводит придирками ни в чём не повинных помощников, не забывая при этом ухаживать за Верой Павловной, которая, поддавшись на его уговоры, решила задержаться на острове. Та, вроде бы, не против, и кое-кто из переселенцев уже стал заключать пари на исход этого романа…

* * *

— … нет более бестолкового и чудесного порта, чем Лисс, кроме, разумеется, Зурбагана…. — читал я на ходу, то и дело забегая вперёд, оборачиваясь к Тави — и при том ни на миг не отпуская сцепленных рук, отчего мне приходилось семенить спиной вперёд. Она то заливисто смеялась моим мальчишествам, то спохватывалась — друг мой, вы же так упадёте и расшибётесь! — и так всю дорогу из Верхнего Города в порт. Прохожие оглядывались на нас, кто с улыбками, кто недовольно, а я продолжал уже в полный голос, так что из окон вторых этажей, низко нависавших над узкими, мощёными обкатанными морем булыжниками, высовывались люди — что это за чудак, решивший заработать на кружку эля уличной декламацией?..

— …гавань — грязная, как молодой трубочист; свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль океана… — повторяла за мной Тави, мешая русские слова с зурбаганскими, —.. ночью — магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами… — как дивно, как верно подобраны слова! Скажите, друг мой, верно этот Александр Грин не раз бывал в Лиссе?

…Потом мы сидели на в кофейне, устроенном на площадке нависающего над гаванью утёса; взбираться сюда пришлось по узкой, очень крутой лестнице, вырубленной прямо в сером граните — зато столики, расставленные прямо на открытой террасе, стояли на одном уровне с салингами большого трёхмачтового барка, отдыхавшего на бочке кабельтовых в трёх от береговой линии в окружении шаланд, барок, лодок и прочей водоплавающей мелочи. Марсовые, возившиеся со снастями на тридцатифутовой высоте над палубой барка, отвлекались от своего занятия и кричали моей подруге что-то неслышное моей подруге, приветственно размахивая своими белыми, украшенными ярко-красными помпонами, матросскими шапками. помпонами шапками. Тави улыбалась в ответ и махала в ответ сложенным веером; я же сидел, потягивая крепчайший, с пряностями и солью кофе и желал только одного — чтобы это великолепный, полный солнечного света и морского, пропитанного запахами йода и водорослей полдень никогда не заканчивался…

Но — всё когда-нибудь подходит к концу; закончился и этот напоенный радостью день. Спустя несколько часов я обнаружил себя всё в той же необъятной кровати; в окно заглядывали первые звёзды, ещё бледные, но готовые вот-вот зажечь тот самый магнетический, во весь небосвод, звёздный пожар, о котором писал Грин. Тави сидела напротив меня, согнув левую ножку в колене и обхватив её руками — так, чтобы придерживать край простыни, прикрывающей её грудь, ибо иного прикрытия не было в помине. Всё, и тончайшие шёлковые чулки, и корсет, и тончайшие батистовые с кружевами панталончики, было в беспорядке разбросано по комнате — причём один чулок висел даже на одном из газовых рожков, укреплённых на стене в головах нашего ложа, и мне оставалось только гадать, как он там оказался.

— Серж, а где сейчас твои друзья? Чем занимаются?

Это тоже была привычка — называть друг друга на «ты» в постели и на «вы» в иной обстановке, хотя бы и в соседствующей со спальней гостиной. Одна из тех милых привычек, которыми обзаводятся влюблённые парочки, и отказ от которых служит верным признаком того, что в отношениях что-то разлаживается.

Я откинулся на спинку постели, заложив руки за голову.

— Ну… а тебе правда хочется это знать?

Она смешно наморщила носик.

— Не очень. Если они, конечно, не собираются снова похитить тебя у меня.

— Обещаю, что по крайней мере, месяц я ни на шаг от тебя не отойду!

— Всего лишь месяц?

— Ну, ты же понимаешь, я Лоцман…

— Понимаю… — Тави наклонила голову, призывно провела кончиком языка по губам, выпростала левую ножку из-под простыни и провела розовым пальчиком по моим плечам, спустилась ниже — в глазах её прыгали шаловливые чёртики. — Тогда, может, не будем терять времени?

Безупречно гладкий ноготок оставил в покое густые заросли на моей груди, скользнул ниже, по животу, сдвинул в сторону складки ткани… Я совсем было собрался сдёрнуть простыню прочь и перевести общение в иную, куда более интимную плоскость — и тут внизу, у крыльца, выходящего на Мортирную улицу, брякнул дверной молоток.

— Да чтоб вас!.. — я едва сдержал не вполне цензурный оборот. — Кого это там нелёгкая принесла?

Тави, состроив гримаску, втянула ножку под простыню и в знак крайнего своего недовольства прикрылась простынёй по самый подбородок. Прошуршали по лестнице шаги, и спустя несколько секунд из-под двери высунулся уголок розоватого листка — телеграфная карточка.

— Ну вот, опять… — взгляд серых, полных упрёка глаз. — А говорил — ещё месяц…

Вместо ответа я пожал плечами, всем своим видом изображая глубокое, очень глубокое, бездонное раскаяние… а что, скажите на милость, ещё оставалось?

[1] Речь идёт о героине романа А. Грина «Блистающий мир».

IV

Очередной рабочий день Маячного Мастера острова Валуэр завершился более-менее обыкновенно. Проведя воспитательную беседу о вреде халатного отношения к вверенному имуществу, Казаков загнал двоих из трёх своих помощников (третий, не выдержав постоянных придирок, сбежал к Бонифатьичу на «Квадрант» палубным матросом) на башенку, отчищать от птичьего помёта маячные зеркала. Сам же, переодевшись и побрившись, отправился по тропинке вниз, к поселению. В последнее время он стал появляться там чуть ли не каждый вечер, чего раньше за ним не наблюдалось — хорошо, если раз заглянет раз в неделю, узнать последние новости и прихватить что-то, не включённое в список ежедневных поставок.

Впрочем, этот ларчик отпирался просто — дело было, конечно, в Вере Павловне, которая, не будучи больше вязанной необходимостью денно и нощно просиживать у постели Дзирты, получила время для знакомства с островом и его обитателями. Роль гида как раз и взял на себя Казаков — спускался вечером со своего утёса и устраивал для гостьи экскурсии.

В тот день они осматривали обломки корабля на рифах — и не просто осматривали издали, забравшись на прибрежные скалы, а добрались на них на маленькой надувной лодке, специально для этого прихваченной Казаковым из посёлка. Долго лазали среди деревянных обломков, рассматривали сгнившие канаты, булыжники и чугунные ядра, служившие некогда балластом. Вера Павловна посетовала, что в трюмах нет больше ничего интересного — ни сундуков, ни ржавого старинного оружия, ни остатков корабельных снастей.

Казаков немедленно объяснил, что всё это либо растащено поселенцами на сувениры, либо приспособлено к делу; то же немногое, что удалось сберечь от расхищения, передано в музей — и почему бы им сегодня же не посетить его?

Возражений не нашлось. В лагуну решили возвращаться по воде — Пётр сидел на вёслах; его спутница устроилась на кормовой банке и, прикрывшись кружевным зонтиком от лучей вечернего солнца (что, если честно, вовсе и не требовалось — зато придавало ей очарование тургеневской барышни, катающейся в лодочке по пруду в папенькином поместье), рассматривала проплывающие мимо берега. Плаванье не заняло много времени и обошлось без происшествий, если не считать попавшегося по дороге пляжа — с ослепительно белым коралловым песком, парой полотняных грибков и кучкой переселенческой молодёжи — причём женская её часть принимала водные процедуры топлесс, а то и вовсе без ничего. Зрелище это поначалу шокировало Веру Павловну (в Посту Живой соблюдали правила приличия, принятые в начале двадцатого века) — но уже спустя нескоолько минут оно стала поглядывать на крошечные бикини девушек без осуждения и даже с интересом. А под конец и вовсе заявила, что с удовольствием примерила бы что-то подобное… не столь откровенное, разумеется, более подходящее по возрасту. Казаков в полном замешательстве забормотал, что ей никак не дашь больше двадцати восьми, запнулся, побагровел от смущения и умолк. Вера Павловна — дама тактичная и хорошо воспитанная — сжалилась над своим гидом и напомнила о Брокгаузе и Ефроне, который тот обещал ещё во время памятной беседы у неё дома.

Пётр, обрадованный переменой темы, заверил что да, конечно, он всё помнит, и давно бы уже выполнил обещание, если бы не одна пустяковая мелочь: упомянутый энциклопедический словарь сейчас на Земле, в его московской квартире но есть одна загвоздка. Вот вернётся «Клевер», и тогда… правда, придётся подождать, буксир ходит на Бесов Нос через Зурбаган, а потом ещё оттуда надо добраться до Москвы — получается не меньше полутора-двух недель в обе стороны. Но если глубокоуважаемая Вера Павловна не хочет ждать так долго, — тут он выложил давно заготовленный козырь, — то почему бы ей не составить ему компанию в рейсе на Землю? Её присутствия для ухода за Дзиртой больше не требуется, девушка уверенно идёт на поправку — и если госпожа Борецкая не слишком торопится назад, в свой Пост Живой- то остаётся только дождаться «Клевера», который должен прибыть не позже, чем через двое суток.

Приглашение было с восторгом принято. Вера Павловна заявила, что всегда мечтала побывать на родине предков, увидеть своими глазами то, о чём раньше только читала в немногих вывезенных крымскими беженцами книгах. Только раньше такой возможности, и даже надежды, что она когда-нибудь появится, не было, зато теперь…

На этих словах нос надувнушки мягко ткнулся в дощатый пирс. Пётр, старательно изображая опытного морехода, вылез на берег, ухитрившись при этом не опрокинуть лодку и даже не свалиться в воду, окатив спутницу ещё одной порцией солёных брызг — как будто мало их её досталось во время недолгого морского перехода! — и они вместе направились в посёлок. Вера Павловна чинно продела ручку под локоть спутника; довольный донельзя Казаков разливался соловьём, описывая перспективы посещения Москвы — и оба не обращали внимания на взгляды колонистов, которыми те провожали парочку по дороге ратушу, где и находился музей.

На осмотр первого зала — небольшой комнаты, размерами уступающей спальне малогабаритной «двушки», в которой Казаков обитал в Москве, — ушло меньше десяти минут. Представленные здесь экспонаты относились к первым дням и основания колонии. Вера Павловна остановилась возле стенда с с фотографиями прибытия передовой партии колонистов, так называемых «квартирьеров» — высадка с «Клевера» и обустройство первого, тогда ещё палаточного лагеря. Казакову всё это напомнило сцены из его кээспэшно-студенческой молодости — те же весёлые молодые лица, гитары на плечах, костерки с висящими на них плоскими алюминиевыми канами, шест с двухсторонним указателем, на котором аэрозольным баллончиком с краской были выведены сакраментальные «М» и «Ж». Разве что, вместо брезентовых штормовок на переселенцах красовались яркие куртки, на смену брезентовым «абалакам» и станковым «ермакам» пришли камуфлированные «колбасы» из «Сплава» и их разноцветные импортные близнецы, а камера запечатлела на берегу отнюдь не пасторальные берёзки и камыши с осокой, а пальмы и каменные глыбы, занесённые коралловым песком… Что касается Веры Павловны — то она долго рассматривала фотки, на которых переселенцы по узким дощатым сходням вереницей спускались на песок, на горы ящиков, мешков и прочего скарба, наваленные в двух шагах от уреза воды — после чего со вздохом сказала, что и её предки, наверное, вот так же выгружались с севшего на камни «Живого» — перебирались на берег по узким дощатым сходням, перетаскивали небогатый скарб, который удалось захватить с собой в эвакуацию — а потом долго, очень долго стояли, не понимая, что им делать дальше, в этом чужом для них мире… Казаков хотел, было, возразить, что переселенцы острова Валуэр ни о чём таком не гадали — место для высадки «квартирьеров» было намечено заранее, обязанности каждого расписаны, действия продуманы, грузы тщательно отобраны — но его спутница уже отвернулась от стенда и направилась в соседний зал. Пётр пошёл за ней, предвкушая, как будет рассказывать про поиски на брошенном корабле (экспонаты второго «зала» были, по большей части, с него) — но женщина, едва переступив порог, замерла, как громом поражённая.

— Это что… это откуда? — она показывала на стенд, в котором под плексигласовым колпакомстоял череп. Очертаниями напоминающий те, что принадлежат «хомо сапиенс», он отличался от них массой режущих взгляд деталей — вытянутыми лицевыми костями, челюстными режущими пластинами, глубокими, непривычной формы глазницами и гребнями-наростами на височных долях, макушке и затылочной кости. В середине выпуклого лба зияло, словно пресловутый «третий глаз», круглое отверстие достаточного размера, чтобы в него можно было засунуть большой палец. От него в стороны по жёлтой от времени кости разбегались едва заметные трещинки.

— А, это? Это всё, что осталось от тех, кто напал на корабль, который мы с вами сегодня осматривали. Вообще-то там полно было таких черепушек, как и других костей — они тут, в соседнем стенде. Если судить по этим останкам — неприятные были существа, и я искренне рад, что мы не застали их на острове. А что черепушка пулей пробита — так это не наших рук дело, кто-то другой постарался, задолго до того, как мы тут появились…

Действительно, кости, разложенные на куске зелёной ткани — фрагмент грудной клетки, напоминающей человеческую, но узкой и сплющенной с боков, и часть руки, три оченьдлинных пальца с четырьмя фалангами и острым когтем, похожую на клешню какой-то неведомой твари — не вызывали желания встретиться с их обладателями или их родичами. Казаков собрался уже рассказать, как Сергей, только вступив на берег острова, выкопал точно такой же череп из-под прибрежного валуна, как поселенцы уже потом обшарили береговую черту в поисках других таких же «захоронений», но ничего не нашли — но Вера Павловна не дала ему этого сделать.

— Говорите, на острове вы троллей не видели? А откуда же они тогда взялись?

Пётр совсем было собрался изложить одну из теорий, объясняющих появление гребнеголовых — изобретать их было излюбленным занятием поселенцев — и поперхнулся, поняв, как она назвала это существо.

— Кхм… вы сказали — тролли? Позвольте, значит, они вам знакомы?

— Не то, чтобы лично… — женщина невесело усмехнулась. — Приходилось видеть мёртвых и даже препарировать — вернее сказать, ассистировать доктору Вересову, производившему вскрытие. Эти существа — автохтоны, коренные обитатели нашего мира. Мы называем их троллями и воюем с ними уже больше ста лет, как воевали с этими существами те, кто прибыл туда до нас. И, можете поверить мне, Пётр Петрович, — она снова усмехнулась, — вашим друзьям на самом деле очень повезло, что они, в отличие от моих предков, не застали их на этом острове! Иначе, боюсь, вы не смогли бы устроить для меня сегодня эту замечательную экскурсию. А что до дырки от пули — она кивнула на «третий глаз» — то можете не сомневаться, это самый подходящий способ общаться с троллями. И, если вам когда-нибудь придётся встретиться с одним из них лицом к лицу — ещё одна улыбка, на этот раз недобрая, как и прищур зелёных глаз, — последуйте моему совету — стреляйте, не раздумывая и цельтесь точно в лоб. Если, конечно, успеете.

* * *

— Что, прямо так и сказала — «стреляй первым, если успеешь?» — я покачал головой. Ну, даёт дамочка, а мы-то её с Дашей сравнивали! Да, брат, ты попал! Я, конечно, человек завистливый — но тут завидовать нечему…

— Младшая сестра Булавина тоже, если помнишь, в итоге оказалась далеко не кисейной барышней. — Пётр ухмыльнулся. — В Ильича собиралась стрелять, как Фанни, прости господи, Каплан. Только вовремя одумалась. А Вера Павловна — ты бы видел, какой у неё револьвер! Я-то, когда она появилась на «Квадранте», понятия не имел, что она при оружии. В саквояже прятала, а мне призналась только после посещения музея. Здоровенная такая пушка, из Зурбагана — чисто ковбойский «Миротворец», ствол в полруки, а уж тяжеленный…

Мы сидели в гостиной нашего зурбаганского дома — того, что выстроили на пепелище, оставшейся от прежней резиденции мастера Валуэра. От старого дома сохранился, разве что, подвал — он и сейчас выполнял прежнее предназначение, скрывая, кроме бочонков с местным вином, ещё и массивный сейф.

Казаков, едва объявившись в Зурбагане, отбил для меня в Лисс телеграмму-молнию — «Возвращайся немедленно, бросив всё». Кое-как отбившись от упрёков Тави — ну вот, так я и знала, наши отношения у тебя на самом последнем месте! — я действительно бросил всё и направился в обратный путь — по самым оптимистическим расчётам он должен был занять не больше трёх дней. Но — человек предполагает, а кто-то другой располагает; если то, что остатки солярки я доберу из баков ещё не доходя до Дагона, можно было предвидеть, то внезапное изменение ветра на траверзе Гель-Гью оказалось полнейшей и крайне неприятной неожиданностью. В это время года ветра здесь дуют по большей части с зюйда, и когда небо затянуло тучами и задул стылый, напитанный дождевой влагой норд-вест, мне оставалось только идти в лавировку, терпеть выматывающую качку да радоваться, что Тави, разобидевшись за внезапную перекройку планов, предпочла задержаться в Лиссе ещё на пару недель.

Мы сидели в гостиной зурбаганского дома — того, что выстроили на пепелище, оставшейся от прежней резиденции мастера Валуэра. От старого сохранился, разве что, подвал — он и сейчас выполнял прежнее предназначение, скрывая, кроме бочонков с местным вином, ещё и тяжеленный стальной сейф.

— Ладно, Бог с ним, с револьвером, наверное, у них там иначе нельзя. — сказал я. — Не Додж-Сити, конечно, но раз в этих краях бегают такие милые существа — поневоле обзаведёшься пушкой побольше. Кстати, она хоть умеет из него стрелять?

— Не проверял. — Пётр пожал плечами. — Я ведь сразу после посещения Музея сорвался сюда. Вера Павловна потребовала, чтобы я взял её с собой — пришлось согласиться, тем более, что Врунгель как раз закончил с починкой своей лайбы и собрался в Зурбаган.

— А где она сейчас?

— На Смородиновом,

— Мог бы и тут её поселить. Места довольно, во всяком случае, пока я был в отлучке…

А когда вернёшься — снова переселять? Нет уж, спасибо… Казаков решительно помотал головой. — И потом — мы что, зря платим матушке Спуль за постоянную аренду комнаты? Вот и пригодилось. Пока я вожусь тут с бумагами, она взялась её опекать — водит по магазинам, показывает город, вчера в театре были…

— С какими это бумагами? — заинтересовался я. — С теми, что…

Я ткнул пальцем в пол, имея в виду подвальный сейф, из которого мы в Петром когда-то извлекли записки мастера Валуэра.

— Нет, я решил изучить, наконец, дневник её прадедушки — раньше руки не доходили, то одно, то другое…

— Меньше надо за дамочками ухаживать! — ухмыльнулся я. — Тоже мне, Дон Жуан потасканный! Распустил хвост, а в нём, между прочим, половина перьев повыдергана, а те, что остались, нафталином пахнут…

Казаков от такого наглого наезда едва не подпрыгнул на стуле, и я поторопился пресечь назревающую склоку.

— Ладно, об этом потом. А сейчас — давай, излагай, что ты там сумел выудить из её дневников?

— Не её, а прадедушки… — буркнул Пётр, понявший, что скандал откладывается. — Насчёт дневников — да, есть там кое-что интересное… Но сначала: получается, что Грин и тот Лоцман отправились в Мир Трёх Лун прямиком из поста Живой?

Я выпрямился.

— Откуда такой вывод?

— А оттуда, что тролли, оказывается, знакомы с морским делом и строят неплохие суда — низкие такие, длинные, вроде скандинавских драккаров. Вот я и подумал — а что, если они преследовали корабль, на котором шли эти двое от самого своего мира — и настигли у берегов острова Валуэр? Вера Павловна рассказывала, что тролли пару раз нападали на Пост Живой с моря — правда это в последний раз случилось давно, ещё до её рождения. Ну так и Грин с Лоцманом посетили остров не меньше ста лет назад!

— И спрятали на нём источник… — медленно произнёс я. — Всё один к одному. Да, теперь я понимаю, почему ты так срочно затребовал меня из Лисса.

— А вот ни хрена ты не понимаешь! — Пётр хлопнул по столу ладонью, да так сильно, что я невольно вздрогнул. — Вот, полюбуйся…

Он выложил на скатерть три старые, истрёпанные по краям тетради в потёртых клеёнчатых переплётах.

V

Океан подштармливал. Не так грозно и неотвратимо, как при прохождении Фарватеров — особенно, если Лоцман перемудрил с настройками астролябии, — но все-же… Порывы пронизывающего до костей ветра, мутная пелена косого холодного дождя и тяжелая, хлесткая четырёхбалльная волна, брызги от которой с регулярностью метронома окатывали палубу яхты — всё это мало располагало к благодушию. А еще — нудная, выворачивающая наизнанку душу килевая качка, способная подпортить настроение даже видавшим виды мореходам…

Впрочем, человек способен привыкнуть и не к такому.

— Не понимаю, к чему все эти сложности? — Казаков намотал шкот на кофель-нагели. Дёрнул свободный конец — порядок, держится… — Ну не хотел идти на «Штральзунде» — ладно, тебе виднее, ты у нас главный мореман, да и судно твоё. Но — что мешало в Зурбагане-то нанять какую ни то шхуну, их там как у дурака фантиков? Нет, тебе непременно понадобилось возвращаться на Землю, брать «Ланифер» — да ещё пока приводили его в порядок… Дня три на этих скачках туда-сюда потеряли, не меньше!

Я повернул колесо штурвала — на яхте оно было не деревянное, с латунными полированными накладками и точёными рукоятками, а из стальной трубы со стальными же спицами — ни дать, ни взять, руль-переросток от какого-нибудь автобуса. Работа Дзирты — она во время своего вынужденного заточения на Бесовом Носу подглядела такие яхтенные штурвалы где-то в Интернете, и с помощью латыша Валдиса сварила точно такой же из подходящих труб. Плоды её трудов отвезли в Петрозаводск, там отдали в мастерскую для хромирования, после чего Дзирта собственноручно установила его на «Ланифер». Новинка оказалась удачной — управляться с ним было куда удобнее, чем с прежним — но напрочь выбивалась из общего неповторимого ретро-стиля что, по моему скромному мнению не шло яхте на пользу.

Но — кто бы меня спрашивал? Получив индульгенцию от дядюшки-адмирала, Дзирта хотела перегнать «Ланифер» в Зурбаган или, на худой конец, на остров Валуэр, но тут уж мы с Бонифатьичем стали стеной. Внезапное появление яхты что в самом Зурбагане, что в Мире Трёх лун, где обитатели этого города были частыми гостями, могло поколебать легенду, разработанную для сокрытия второго «Источника» — легенду, за которую, между прочим, заплатил своей жизнью мастер Валу. Так что яхта осталась на долговременной стоянке на Бесовом Носу — и вот теперь она неожиданно пригодилась.

— Не хотел светить наш интерес к этому миру. — отозвался я. — Гости и транзитники из Зурбагана здесь бывают постоянно, и кто-то из них мог бы опознать и'Штральзунд', и «Квадрант». «Ланифер» же — другое дело, его вообще мало кто в городе успел увидеть, так что опознать будет непросто… во всяком случае, издали. А заходить в Луминор — так город называется, вблизи которого стоит маяк — мы не собираемся. Вон наша цель…

Я показал на одинокую скалу, на верхушке которой возвышалась сложенная из серого камня башня маяка.

— И правда, похоже на маяк Кабры. — сказал Казаков. — Хотя, тот пожалуй, всё же повыше. Зато скала точь-в-точь, и от берега достаточно далеко, миль двадцать…

В своё время, описывая наше с мастером Валу посещение этого мира, я сравнил здешний маяк с тем, что описывал Роджер Желязны в «Девяти принцах Эмбера». Теперь мой спутник мог своими глазами убедиться в справедливости сравнения. Была у маяка и своя тайна — когда переселенцы из Зурбагана только прибыли в этот мир, чтобы основать тут колонию, башня уже стояла на скале. Кто её там поставил — неизвестно до сих пор, но уж конечно, не предки диких обитателей островов, что лежат к югу, у самого экватора; к тому же внутренняя архитектура маячной башни — и в это моему спутнику предстоит убедиться в самое ближайшее время — наводит на мысли о негуманоидности строителей.

— Судно на норд-весте! — Пётр встал на палубе в полный рост, держась за вантину. — Ты, кажется, не хотел, чтобы нас узнали?

Действительно, милях в пяти, у самого горизонта маячил белый завиток паруса. Я поднял бинокль.

— Купец, двухмачтовый, бриг или бригантина — на фок-мачте прямые паруса. Нас они оттуда не разглядят — во всяком случае, так, чтобы опознать «Ланифер». Да и не до того им сейчас. Видишь, правят на маяк? Значит — только что вышли из порта и собираются уйти на Фарватер.

Словно в ответ на мои слова, на месте незнакомого судна вспухла воронка вихря перехода. Когда она рассеялась — на фоне свинцово-серых волн ничего не было.

— Ну и пёс с ними тогда… — Казаков снова взялся за стаксель-шкот. — Серёг, ветер зашёл, приведись чутка, а то паруса полощут…

— Тебя спросить забыл! — огрызнулся я. — Твой номер шестнадцатый, поставили на шкоты — так и подбирай, коли заполоскало, а дурацкие советы засунь себе… сам знаешь, куда! Не видишь — держу точно на островок, куда ещё приводиться-то? Погода быстро портится, и если провозимся с лавировками — то можно дождаться, что швартоваться придётся не при нынешних двух с половиной, а при предштормовых четырёх баллах… а оно нам надо, на такой-то игрушечной посудинке, как «Штальзунд»?

Наезд был грубый, даже наглый — однако Пётр в бутылку не полез. Он ещё со времён наших парусных походов в компании музалёвских ребят признавал мой безусловный авторитет по части парусного и морского дела, и события последних лет полутора его только укрепили. Так что, дальше всё происходило в строгом соответствии с канонами: штаги засвистели в блоках, и стаксель, а затем и летучий кливер, хлопнув ещё пару раз, туго выгнулись, поймав ветер — и понесли дорку к цели нашего короткого путешествия.

* * *

Пётр пододвинул ко мне одну из тетрадей.

— … Пока ты плёлся из Лисса — мог, кстати, и сушей отправиться, до Арлингтона дилижансом, а оттуда на поезде, суток двое точно сэкономил бы! — я решил изучить дневники её прадедушки Веры Павловны. И тут выяснилась любопытнейшая вещь: не все их страницы изначально принадлежали этим тетрадям!

— Это как? — не понял я. — Вшиты они, что ли? Или вклеены?

— Именно, что вклеены! Когда я стал перечитывать текст во второй раз — он, кстати, весьма любопытен, потом расскажу подробнее, — то стал изучать саму бумагу. Обнаружил, понимаешь ли, что некоторые листы в первой тетради и по цвету и по текстуре заметно отличаются от остальных. Вот эти, к примеру….

И он зашуршал страницами тетради — самой толстой и потрёпанной.

— У тебя лупа есть? Давай сюда…

Пётр был прав — несколько страниц оказались аккуратнейшим образом вклеены в тетрадку — так аккуратно, что без хорошего увеличительного стекла я бы, пожалуй, и не заметил.

— Так… текст написан одной рукой. Видно, что дневник — включая и вклеенные страницы, заполнял один человек, причём сразу, подряд. Вот, к примеру…

Я ткнул пальцем в бумагу.

Этот фрагмент текста относится к третьему месяцу после высадки с «Живого» — видишь, дата? Автор пишет сначала на родной страничке тетради, а потом сразу переходит на вклеенную и исписывает её примерно до половины. Далее отступ, и продолжение — но уже с другой датой, через два дня. Видимо, у автора не было времени, писал урывками…

Точно! — подтвердил Казаков. — Эта запись занимает остатки этой стороны страницы, всю следующую и залезает ещё на одну — тоже, кстати, вклеенную. Там история повторяется. Вывод?

Очевидно же… — я отложил лупу. — Некто заранее вклеил в тетрадь чистые листы, после чего отдал тетрадь автору дневника, чтобы тот вёл в ней свои записи. Но — смысл?

— Только один. Этому некто было необходимо сохранить именно эти страницы — не то, что на них написано, а сами листы. Он, надо полагать, предвидел, что дневники постараются сохранить — и, как видишь, оказался прав.

— Осталось понять, зачем ему это понадобилось.

Это как раз самое простое. Посмотри страницы на свет. Только поосторожней, тетрадь ветхая, чуть что — рассыплется. Давай посвечу, одному будет неудобно…

И действительно — стоило поместить из страниц напротив масляной лампы, которую держал Пётр, то сразу понял, что он имел в виду. Проколы бумаги, сделанные тонкой иглой и вполне ощутимые при ощупывании подушечками пальцев — такие же когда-то обнаружили на записях, извлечённых из подвала мастера Валу, того самого, что находился у нас под ногами. Как и их предшественники, проколы складывались в узоры, напоминающие созвездия.

— У тебя, случайно, не с собой записи наблюдений звёздного неба….э-э-э…

— … Мира Трёх лун? С собой. — Пётр показал на угол комнаты. — Вон там, в саквояже. Причём именно, что случайно — уж и не знаю, как мне пришло в голову их прихватить… Не буду заставлять тебя возиться перерисовывать узоры проколов, а потом сличать их с контурами тамошних созвездий. Да, всё верно — в них содержится ключ к шифру, очень похожий на тот, которым зашифрованы дневники, найденные в подвале у Валуэра!

— То есть ты, хочешь сказать…

Физиономия Казакова прямо-таки лучилась самодовольством.

— Да, я им воспользовался для того, чтобы расшифровать часть — увы, совсем незначительную — оставшихся записей, с остальными ещё предстоит поработать… Вот, глянь, я распечатал…

И он положил поверх дневников несколько листков — белая мелованная бумага и текст из лазерного принтера явственно указывал на их «высокотехнологическое» происхождение. А ещё несколько часов спустя, мы были в порту Зурбагана — убеждали латыша Валдиса бросить все дела и, отыскав подходящего лоцмана, отправляться как можно быстрее на Землю. Там, на Онежском озере, возле маяка на мысу Бесов Нос ждала на якорной стоянке яхта «Ланифер» — та самая, которую я прямо сейчас вёл к одинокой скале с Маяком.

* * *

Если не вдаваться в подробности, то дело обстояло примерно так.

Записи Лоцмана, которые мы с Петром нашли в подвале сгоревшего дома, содержали сведения о его попытке изготовить новый Источник, копию того, что когда-то Ури Бельграв заложил в фундамент зурбаганского Маяка, создав тем самым сеть соединяющих миры Фарватеров. Что подвигло Лоцмана взяться за это дело, где он добыл всё необходимое для работы — в расшифрованной части записок об этом не было ни слова. Зато там оказалось то, из-за чего мы и бросились, сломя голову, по Фарватерам в этот далеко не самый гостеприимный мир.

В прошлый, и пока единственный раз я побывал здесь как ученик лоцмана, сопровождая Валуэра — он тогда привёл по Фарватеру из Зурбагана большую пятимачтовую баркентину «Кариндар» с грузом деталей механизмов, оружия и машинного масла. Назад предстояло идти, под завязку набив трюмы тюками шерсти, главного местного экспортного товара, из которого в Зурбагане выделывали великолепные ткани, пока «Кариндар» стоял под разгрузкой и погрузкой, мы с мастером Валу воспользовались свободным временем и навестили его старинного знакомца, местного маячного мастера. Уж не знаю, о чём эти двое говорили, запершись в его комнате на самой верхушке башни, что помещалась под огромным маячным фонарём; сам же я, чтобы убить время, рассматривал коллекцию мастера Гивсом (так звали смотрителя Маяка), в которую помимо массы действительно уникальных экспонатов входила копия Источника — увы, недействующая. Именно с её помощью мастер Валу продемонстрировал мне последовательность действий по «активации» настоящего, действующего образца, что впоследствии нам с тобой и пригодилось; о копии же я и думать забыл, как и о её владельце.

Как выяснилось — напрасно. Из расшифрованной Казаковым части записок со всей непреложностью следовало, что эту копию изготовил тот самый Лоцман, а сказка о том, что это работа знаменитого зурбаганского мастера, попавшая в этот мир лет пятьсот назад, с первыми поселенцами — она сказка и есть, красивая легенда, предназначенная для того, чтобы скрыть истинное её происхождение. На самом деле это был результат первой, неудачной попытки Лоцмана создать действующий Источник. Убедившись, что настраивать и переделывать опытный образец — не более, чем пустая трата времени, он отставил его в сторону и взялся за новый, с которым и добился успеха. Забракованный же экземпляр Лоцман отдал своему старинному другу, маячному мастеру, предварительно спрятав в двойной стенке записи, чертежи, расчёты — словом, всё то, что касалось изготовления Источника. Включая (возможно!) и порошок из сушёных жаб и свитки заклинаний — или что ещё нужно для этого, несомненно, магического артефакта?

Мы сейчас можем только гадать, знал о неё новый владелец об этой «начинке», или Лоцман не посчитал нужным о ней сообщить. А вот что известно наверняка — так это то, что маячный мастер дожил до весьма преклонных лет и, умирая, оставил копию своему единственному сыну — вместе с богатейшей коллекцией навигационных инструментов и должностью маячного мастера, переходившей в этой семье по наследству.

Надо ли уточнять, что звали этого сына Гивс, а маяк, перешедший под его опеку после кончины родителя — тот самый, к которому сейчас подваливал, борясь с крутой зыбью, наш «Ланифер»…

* * *

— Как думаешь, что всё-таки Тиррей хотел тебе сказать? — спросил Пётр. Я едва не поперхнулся от неожиданности.

— другого времени не нашёл, чтобы поинтересоваться? Вали, вон на бак с отпорником, подходим же!..

— Успею. — Пётр набычился. — А ты от ответа-то не уходи! — Ведь явно было у парня что-то, а ты его даже слушать не стал!

— А когда было слушать-то? Мы уже и с якоря снялись, а тут он подгребает на надувнушке: «дяденька Лоцман, погодите, у меня дело, важное!..» Раньше, что ли, не мог?

— Может и не мог. Мы сколько на острове пробыли, после того, как пришли с Бесова Носа — час, два? А если он был, скажем, в горах, или на другой стороне лагуны? Вполне мог и не успеть…

— Ну, не успел и не успел, сам, значит, и виноват. — я пренебрежительно фыркнул. — Что бы у него там ни было, пару суток оно подождёт. Вот вернёмся — всё и расскажет…

Я мог сколько угодно изображать уверенность и равнодушие, но… Фитильщик Тиррей, один из самых надёжных наших помощников, выполнял, кроме массы иных поручений, одну весьма важную задачу. Через своих друзей по цеху фитильщиков (так в Зурбагане называли мальчишек, обслуживающих фонари на бакенах, обозначающих зоны «Прибытия» и «отбытия») он организовал слежку за некоторыми персонами. В них мы подозревали — и увы, не без оснований! — заговорщиков, успевших доставить нам немало неприятностей.

То, что сам Тиррей почти безвылазно торчал на острове Валуэр, а его «агентурная сеть» действовал на другом конце Фарватера, нисколько делу не мешало. Скрыть что-то от малолетних соглядатаев было решительно невозможно; собранные сведения они передавали через матросов судов, курсировавших между Зурбаганом и Миром Трёх Лун. А когда я спросил, почему бы не передавать её непосредственно Бонифатьичу или тому же Валдису, когда те оказывались в Зурбагане — Тиррей лишь усмехнулся и ответил, что не хочет светить своих «агентов». Я не спорил — доклады от него поступали регулярно и мне оставалось на досуге их читать, обдумывать и осмысливать. «На досуге» — потому что последние три-четыре месяца ничего стоящего в сети Тиррея не попадалось, потому я и не стал его слушать, когда выводил «Ланифер» из лагуны. Отделался, помахал на прощание рукой, крикнул что-то типа «Не сейчас, вот вернёмся — тогда, а сейчас никак…» Может зря, может, у парня действительно было что-то важное?

Ладно, чего уж теперь гадать… Серая громада утёса нависала над нашими головами — верхушки мачт едва-едва доставали до уровня основания маячной башни. Яхта обогнула скалу, от которой в море выдавался волнолом, сложенный за огромных глыб. За ним в крошечной искусственной лагуне виднелась дощатая, на сваях, пристань, возле которой покачивался на волнах маленький, выкрашенный в зелёный цвет, ялик. Я двинул на себя рукоятку газа — дизель под палубой застучал тише, — и повернул штурвал, направляя «Ланифер» к проходу в волноломе

* * *

Расстояние от пристани да планширя уменьшилась до двух метров… полутора… метра. Когда полоса воды сократилась до полуметра, Казаков, стоящий на полубаке, упёрся в доски с отпорным крюком, я повернул рычажок зажигания. Дизелёк под палубой, стучавший на холостом ходу, утих, и я перепрыгнул с борта на пирс. Пётр швырнул сначала кормовой, а потом и носовой концы; намотав их на чугунные кнехты, я шагнул назад, оценивая проделанную работу.

— Прилив тут высокий? — осведомился Казаков. — Если застрянем в гостях у мастера Гивса — как бы не накренило швартовыми концами…

— А его тут вовсе нет. — сообщил я. — Такой уж мир, без луны, которые нагоняли бы приливную воду. Пристань на стороне утёса, обращённой к берегу, большой волны тут быть не может, да и волнолом вполне себе защищает.

Действительно — несмотря на то, что ветер разошёлся, и за островом гуляли полутораметровые волны, в крошечной гавани у подножия утёса, образованной сложенным из каменных глыб молом, было спокойно. «Ланифер» слегка покачивался, сплетённые из тросов кранцы (никаких пошлых покрышек!) мягко стукались о сваи.

— А домика смотрителя нет. — Пётр стоял на палубе, задрав голову, и разглядывал вырубленную в скале тропинку, ведущую наверх, к основанию маяка. — Он что, прямо в башне живёт?

— Именно. На первом и втором этажах у него кладовая, кухня и комнаты для гостей, а сам он обитает в маленькой комнатке под самой площадкой с маячным фонарём. Лестница снизу ведёт туда внутри башни, а чтобы подняться на площадку — нужно выйти на балкон и по железной лестнице карабкаться на самую верхотуру.

— А коллекция где? Ты, помнится, говорил, что под неё отведён целый зал?

— Третий уровень башни, над кухней. Экспонаты коллекции хранятся в застеклённых то ли витринах, то ли сундуках, на стеллажах по стенам. Ну а копия Источника — посередине, на постаменте из морёного дуба.

— И как мы до него доберёмся?

— Так же, как и в прошлый раз. Я буду заговаривать Гивсу зубы — есть одна тема, должно прокатить, — а ты, пока нас не будет, вскроешь эту штуку и заберёшь бумаги… или что ещё там спрятано?

— Порошок из сушёных жаб и свитки заклинаний. — с ухмылкой заявил Пётр. — Источник — это же магический артефакт, верно? Значит, и компоненты должны быть такие же…

— Увы, об этом Лоцман упомянуть забыл. Написал только, что надо вскрыть заднюю двойную стенку, там всё и помешается…

— Вот смеху-то будет, если окажется что владелец давным-давно обнаружил тайник и вычистил его содержимое. Или хотя бы забрал из этого зала и заныкал поглубже…

— Это с какого перепугу? — удивился я. — Сто лет без малого он там стоял, а теперь ни с того ни с сего — перепрятывать?

— Ну… — Пётр задумался. — Помнишь, за бумагами Валуэра кто-то охотился помимо нас? Гивс мог об этом узнать и принять меры.

Я покачал головой.

— Ерунда, ты уж извини. Ему никак не могло быть известно, что копия Источника так важна, что из-за неё кто-то полезет в башню. Скажу больше: Гивс вообще не считал его особой ценностью — так, курьёз, подделка…

— Что ж, пожалуй… — Пётр, кряхтя, перелез с дорки на палубу. — Годы, чтоб их… это тебе хорошо, прыгнул и готово…

— Не прибедняйся, а? — я ухмыльнулся. — На острове по три раза на дню слезаешь со своего утёса а потом обратно забираешься. А во-вторых — как ты собираешься вскрывать копию Источника? «Маузер»-то вряд ли поможет…

В ответ он продемонстрировал извлечённый из кармана лезермановский нож-мультитул.

— Неплохо, но недостаточно. Это тебе не заклинивший ящик письменного стола вскрыть, там листовая бронза и заклёпки размером с пятак. Без монтировки и аккумуляторной болгарки никак. Так что — полезай обратно, в каюте, в рундуке есть всё, что нужно. Да и учти: сработать лучше так, чтобы никто не заметил, что эту штуку вскрывали… хотя бы какое-то время.

— После болгарки-то? — Пётр хмыкнул. — Мечтать не вредно… ладно, постараюсь что-нибудь придумать. Ты, главное, постарайся подольше продержать Гивса на верхушке маяка. Ветер усиливается, волны бьют в основание утёса — за их шумом, глядишь, ничего и не услышит…

Я кивнул.

— Постараюсь. А сейчас забирай сумку с инструментами и пошли. Хозяин наверняка давно уже нас заметил, и теперь ждёт, когда мы сами к нему поднимемся.

VI

Смотритель Маяка дождался, пока гости поднимутся от пристани и встретил их на пороге своей башни. Особого радушия он при этом не продемонстрировал — а может, Казаков просто не разглядел его на выдубленной океанскими ветрами и сморщенной, словно печёное яблоко, физиономии смотрителя Маяка? Гивс пропустил визитёров и вслед за ними поднялся на пять лестничных пролётов верх. На третьей по счёту площадке они задержались, чтобы перевести дух. Казакову подъём дался особенно трудно — крутые, очень высокие ступени, едва освещённые светом редких масляных фонарей, вымотали его похлеще каменистой тропы, по которой по три раза на дню карабкался на свой утёс.

— Здесь у меня зал с Коллекцией. — он показал на среднюю из трёх выходящих на площадку дверей. — пусть ваш спутник тут осмотрится, подождёт, пока мы поговорим о дела. Только не трогайте ничего!

— Не буду. — согласился Пётр. — Я что, не понимаю? Ценности, и всё такое…

— А что это вы с поклажей? — Гивс кивнул на казаковский рюкзак. — Задержаться собираетесь? Тогда я сперва подготовлю гостевую комнату — она тут же, на этом уровне, — а уж потом можно и о делах…

И ткнул узловатым коричневым в правую дверь. Ноготь на пальце был жёлтый от табака, потрескавшийся, неровно обгрызенный, а в трещинах кожи было что-то чёрное — то ли угольная пыль, то ли смола. Этими пальцами он то и дело поглаживал большой медальон, висящий на шее, на толстой цепочке из красновато-жёлтого металла.

Медальон был сделан из бронзы массивный, на вид очень старый. В углублениях и многочисленных царапинах зеленела патина, рисунок — вернее сказать барельеф, изображающий оскалившегося пса — был, наоборот вытер до желтизны от постоянных соприкосновений с одеждой. Казаков пригляделся — морда пса была составлена из выпуклых металлических пластин, а в глазницах тускло поблёскивали красные камешки. На миг они вспыхнули багровым, и тут же погасли — на это краткое мгновение Петру показалось, что пёс ощерился, ещё сильнее обнажая блеснувшие кровавым отсветом клыки.

Он помотал головой, гоня видение прочь. В самом деле, что за вздор — это всё лампы, развешанные по периметру круглого зала, их свет заставил зловеще сверкнуть камешки, украшающие гивсову побрякушку…

— Здесь эти комнаты, аккурат под нами, над кухней. — повторил Гивс. Внимания гостя к медальону он не заметил. — Только, простите уж, сыро там, холодно. Я их давненько уже не протапливал, не для кого было стараться, гости у меня нечасто бывают…. Ставни на окнах закрыты, но всё одно — придётся камин разжигать, а уголёк-то снизу таскать, в комнатах его нет. Справитесь?

— Незачем, мастер! — жизнерадостно отозвался Сергей. — Мы, собственно, ненадолго, поговорим — и назад, у нас ещё в городе дела. А что до поклажи — это вам, из Зурбагана…

Казаков стащил с плеча «поклажу» — на самом деле, детский брезентовый рюкзачок, прихваченный ещё с Бесова Носа, — и извлёк на свет две жестяные банки с табаком. На каждой красовался изображение старика лоцмана с трубкой в зубах на фоне моря и маячной башни. Чуть ниже по-зурбагански было написано: «Лучший трубочный».

— «Ури Бельграв»! — похвастался Сергей. — Купили в лавочке на улице Полнолуния, там он наилучший. Хозяин смешивает его из пяти сортов табака, причём листья он самолично сушит, предварительно обработав по своему, особому какому-то методу. Говорит — табак за что не заплесневеет и аромата не потеряет, хоть десять лет храни!

Две внушительные, не меньше литра каждая, банки табака, носившего имя основателя Лоцманской Гильдии, самого, наверное, знаменитого персонажа во всей долгой истории Зурбагана, они закупили перед тем, как покинуть город. «Если память мне не изменяет, мастер Валу привозил Гивсу такой, когда мы его навещали… — сказал Сергей. — И в таких же точно жестяных банках. Вот и мы прихватим — а то как-то некомильфо являться в гости без подарка, а потом ещё и копаться в вещах хозяина!..»

Морщины Маячного Мастера исказила гримаса — похоже, подумал Казаков, она должна изображать улыбку. Подтверждением этому стало благодарное ворчание — старик сграбастал банки и, зажав их под мышкой, двинулся по лестнице, спиралью взбегающей к верхним этажам башни. Сергей, заговорщицки подмигнув своему спутнику, направился за ним. Казаков дождался, когда оба скроются, поправил на плече рюкзак, увесистый от спрятанного в нём свёртка с инструментами, сдвинул на бок коробку с «маузером» и толкнул среднюю из трёх дверей, выходящих выходили на лестничную площадку.

* * *

На балкончике, опоясывающем верхний ярус башни, было неуютно. Дождь успел уже прекратиться, но ветер с океана, наполненный стылой влагой, заставлял поднимать воротники и втягивать головы в плечи. Пульсация маяка оранжево отражалась в лужицах дождевой воды, скопившейся в выбоинах каменной кладки под ногами. Вверх, к решётчатой камере, в которой помешался огромный масляный фонарь и сегментные, похожие на глаза какого-то фантастического насекомого, отражающие зеркала (я из собственного опыта знал, что часть сегментов изготовлены в Зурбагане тамошним зеркальных дел мастером так, чтобы отражать невидимый глазу отсвет Главного маяка) с балконавела узкая железная лесенка. Рядом, в глубокой нише пряталась дверь, ведущая в апартаменты Маячного Мастера; сам он стоял рядом и невозмутимо попыхивал трубкой, и собачья морда на медальоне помигивала рубиновыми глазами в такт вспышкам над нашими головами.

— Ну и долго мы будем тут торчать? — ворчливо осведомился он. — Пошли внутрь, пока не простыли, я грог сварю. Твой наставник, мастер Валу его крепко уважал — всякий раз, когда заглядывал на мой маяк, угощался, и покетский чёрный специально для этого с собой прихватывал…

Я развёл руками.

— Рома нет, уж простите, мастер! Начёт табака вспомнил, а вот о роме запамятовал. Могу спуститься на яхту, там вроде была пара бутылок…

— Да уж стой… — великодушно позволил Гивс. — После сходишь, а пока — у меня где-то завалялась непочатая бутылка, нам с тобой хватит. А за табак, и правда, спасибо, покойник каждый раз его привозил. Придётся теперь заказывать, привык я к нему…

— Как только вернёмся в Зурбаган, договорюсь, чтобы вам раз в месяц присылали по две полные банки. — пообещал я. — Двух-то хватит?

Гивс вытащил изо рта трубку и с сомнением её осмотрел, словно оценивая размер чашечки.

— Должно, вроде… если экономно. Ты мне вот что расскажи: как вышло, что мастер Валу провалился в Мальстрём? С его-то опытом и осторожностью…

Я пожал плечами.

— Да я сам толком не знаю. Я в той гонке на другой яхте шёл — на этой вот самой, что внизу стоит…

И ткнул пальцем в основание утёса, где прятался от океанских ветров «Ланифер».

— Мы ушли на Фарватер вслед за ними, примерно через полтора часа. А когда вынырнули в Маячной Бухте в виду Зурбагана — то узнали, что «Квадрант» там не объявлялся.

— Да, это дело такое… — вздохнул Гивс. — Ты, значит, теперь вроде как наследник старины Валуэра?

— Так и есть, принял дела, когда он пропал. Вот и к вам меня направили из-за того, что он был вашим другом.

— Что верно, то верно. — он выбил трубку о кованое ограждение балкона, извлёк кисет и принялся набивать трубку «Ури Бельгравом». — Мы с Валуэром уж сколько лет знакомы, я сейчас и не припомню. Хороший был человек, и друг добрый, а уж дело ваше лоцманское знал, как никто другой…

Он покачал головой. Изрезанное морщинами лицо сделалось грустным.

— Ну да что уж теперь… не зря говорят — что попало в Мальстрём, то назад не возвращается. Давай, рассказывай, что Гильдии от меня понадобилось, да ещё так срочно?

Я помедлил. Легенда на такой случай у меня имелась — тщательно, во всех деталях продуманная, подкреплённая всеми необходимыми документами. Но спешить с деловой частью визита я не хотел — здесь, на верхней площадке маяка, шум прибоя и ветер заглушали все звуки, доносящиеся из башни, но стоит только нам войти внутрь, как ситуация может измениться. Узкая каменная труба маячной башни не только не скроет, а наоборот, усилит визг болгарки, и что последует за этим, я боялся даже предположить — а потому усердно заговаривал собеседнику зубы, стараясь выиграть для Петра лишние четверть часа.

— Мастер Валу рассказывал, как нас прижали крейсера? — я сделал попытку съехать с темы. Как угодно, а ещё хотя бы четверть часика Петру выиграть надо. — Как раз напротив вашей башни было дело, вон, примерно там, милях в семи отсюда. «Кариндар» — так называлась наша баркентина, махина такая пятимачтовая — только вынырнула с Фарватера, и откуда ж нам было знать, что порт Луминора к тому времени неделю, как в морской блокаде? И, самое обидное: мы туда даже заходить не собирались, шли в другой порт, милях в сорока к северу. Вот и пришлось того… принимать бой!

— Да, у нас та история наделала много шума. — Гивс хмыкнул, как мне показалось, довольно. — Герцог Каэрвентский, правитель Западной Конфедерации, под чьим флагом шёл протараненный вами крейсер, немедленно поднял визг — что-де, «восточники» с которыми у него уже лет десять как шла война, наняли в других мирах военные корабли — и перегоняют их сюда по Фарватерам. А Зурбаган вопреки собственным правилам закрывает на это глаза, поскольку поддерживает его врагов — опять-таки вопреки правилам, требующим от них сохранять нейтралитет в подобных конфликтах! Даже меня пытались трясти — расспрашивали, требовали показать маячные книги, искали доказательства прохода этих самых нанятых кораблей по Фарватерам. Даже деньги предлагали, чтобы я подделал такую запись…

Я сощурился.

— А вы что же?..

— А ничего. Не знаешь, что ли, что за такие фокусы полагается по гильдейским правилам? Послал куда подальше, меня их дела не касаются. Маячные Мастера над схваткой, кто посмеет их тронуть? А там и война закончилась, и все об этой истории забыли. Хотя… — он помедлил, — кое-кто вспоминает. Вот, недавно, незадолго до вашего визита…

Он умолк. Я терпеливо ждал — сейчас любая пауза в разговоре играла не меня, вернее, на Казакова, который тремя этажами ниже делает своё неправедное дело.

— Из Зурбагана пришёл караван… — заговорил наконец Гивс. — Два больших торговых парусника в сопровождении военного парового корабля. Погоди секунду, сейчас…

И, прежде чем я успел что-то сказать, он нырнул в дверь, и почти сразу вернулся, неся скрученный в трубку лист бумаги. альбом. Я перевёл дух — по счастью, именно в этот момент Пётр болгаркой не пользовался.

Мастер Гивс развернул свиток.

— Вот, сам смотри. У меня тогда как раз гостил племянник — он учится на художника, увидел и нарисовал. Я хотел в рамку вставить и на стену — да вот, никак не соберусь…

На бумаге было изображен военный корабль — похожие мне случалось видеть в альбомах по военно-морской истории. Я прищурился, изучая рисунок — как мне показалось, сделанный вполне профессионально.

— Хм… кое-что понять можно, хотя и не всё. Двухмачтовый, однотрубный, надводный борт низкий, зато надстройка во всю длину корпуса. Артиллерия в казематах и паре башен, расположенных диагонально. По типу — броненосец или броненосный таран, у нас такие когда-то строили… Не знаете, случайно, какие там орудия — дульнозарядные, или заряжающиеся с казённой части?

Гивс пожал плечами.

— Откуда мне знать? Ко мне на маяк они не заходили, выскочили с Фарватера и прямиком в порт. Погода была так себе — туман, дождик накрапывал… да я и не вглядывался, это ж племянник рисовал!

— А когда они пошли обратно — неужели не полюбопытствовали? Всё же броненосцы у вас не частые гости?

— Верно, в первый раз такой… Только они обратно не уходили. То есть парусники да, ушли — один через три дня, другой еще неделю спустя, а что до броненосца — он и сейчас стоит в порту. Да что рассказывать — вы, вроде, собирались отсюда идти в Луминор, вот там сами всё и увидите!

Я кивнул.

— Верно, собирались… Я ведь почему спросил — корабль, вроде, не зурбаганский, их военный флот мне известен, такого там нет. Может, слышали что-то, команда опять же… — откуда они?

— Да болтали тут разное… — ответил Гивс, как мне показалось, не слишком охотно. — Название корабля — «Генерал Фильбанк», понятия не имею, кто это такой. А вот офицеры на нем говорят как раз по-зурбагански, этот язык многие знают, особенно те, кто ходят по Фарватерам. Я-то особо не вникал, зачем? Стоит себе и пусть стоит, ежели не устраивает тут пальбу… Война, затяни тех, кто её затеял, в Мальстрём, уже год, как закончилась, а если луминорцы в самом деле решили нанять военный корабль для защиты порта — так имеют полное право, за свои-то деньги!

Я нахмурился — название корабля, «Генерал Фильбанк», показалось мне смутно знакомым. Ладно, это может подождать…

— Ладно, бог с ним, с броненосцем этим, тем более, он никому не мешает. Грогом вашим мы, конечно, угостимся — но сперва, давайте всё же о деле. Только, с вашего позволения здесь, на балконе — люблю, знаете ли, иногда вот так, постоять, посмотреть на море с высоты. Это вам, смотрителю Маяка привычно, а мы всё больше на палубе, у самой воды. На салинг — и то редко залезешь, а уж на такую верхотуру и подавно…

* * *

Не пойму, я-то тут причём? — Гивс озадаченно поскрёб у себя в бороде. — Они, что же, меня в чём-то подозревают?

Ну что вы, мастер! — я поспешил успокоить старика. — Дело в том, что речь идёт о работорговле через Фарватеры — а это дело нешуточное, сами знаете… тем более, что в вашем мире рабство тоже имеет место.

Услыхав это слово' — рабство' — Гивс сразу помрачнел. Похоже, я угодил в больное место.

— Да, это наш позор. — сказал он. — Правда, после войны невольников стали использовать реже, в Луминоре даже закон приняли о запрете рабства — но крупные землевладельцы, особенно «западники», до сих пор вовсю используют рабский труд на рисовых полях, плантациях хлопка и сахарного тростника. Правда, рабы у них — из местных, аборигенов да ещё преступников, по Фарватерам никто невольников не возит.

— Вот видите! Стало быть, расследование необходимо, хотя бы для того, чтобы снять с вас подозрения. Если судить по записям, имеющимся в Лоцманской Гильдии — а там, как вы знаете, фиксируются все перемещения по Фарватерам, — судно, замеченное в операциях, связанных с работорговлей, которые совершало рейсы и сюда, к вам.

И я в двух словах рассказал об истории с «Серой Чайкой», о том, как бандиты похищали спасающихся морем беженцев и продавали их, как рабов. Дело в том, что хоть сама история была правдой от первого до последнего слова, но «Серая чайка» в этих краях не объявлялась никогда. И после того, как Роман получил в Таможенной Службе решение о расследовании в отношении смотрителя Маяка Кейп-Спир и завизировал его в Лоцманской Гильдии — я снял с него копию, рассчитывая, что такой солидный документ придаст моей легенде достоверность. И, если судить по озадаченной физиономии мастера Гивса, моя хитрость сработала… во всяком случае, пока.

Маячный Мастер, выслушав меня, сделался ещё мрачнее.

— Поверить не могу, что в Гильдии меня подозревают всерьёз! После стольких лет службы… ни одного серьёзного нарушения… всё забыто из-за каких-то мошенников? Так они мне о своих грузах не рассказывали, пришли по Фарватеру, а потом удалились восвояси. Маяк — не таможня, откуда мне знать, что у них в трюмах?

— Ну что вы, мастер, ни о каких подозрениях и речи быть не может, как и о претензиях в ваш адрес! — заторопился я. — Мне всего лишь надо выяснить что-нибудь о характере операций, которые они проворачивали. Но этим я займусь позже, когда окажусь в Луминоре. А от вас требуется только помочь мне уточнить когда «Серая чайка» посещала этот мир и скопировать записи об этом. Вы ведь фиксируете каждый проход по Фарватерам?

— Конечно, согласно правилам, заношу в маячную регистрационную книгу. У меня их полный шкаф, сейчас покажу… а за какой срок собираетесь проверять?

— Ну, скажем, года за три. — ответил я, и тут же пожалел, что не назвал цифру побольше — тогда проверку можно было бы затянуть ещё на час-другой, а за это время Пётр наверняка закончит…

Гивс поднял глаза, что-то прикидывая.

— Три года — это примерно час работы… Ладно, давайте тогда прямо сейчас и займёмся, а потом и грог можно сварить. Кстати, надо и вашего спутника позвать, а то он там, наверное, уже заскучал…

Я собрался, было, рассыпаться в комплиментах его коллекции — «что вы мастер, как можно заскучать, это всё чрезвычайно интересно и нигде больше такого не увидишь…» — но Гивс меня уже не слушал. Он выколотил о перила балкона трубку, засунул её в нагрудный карман — торчком, так, что высовывался только обгрызенный мундштук, — и потянулся к ручке двери. Я замер, охваченный самыми недобрыми предчувствиями.

Массивные железные петли протяжно заскрипели, и вместе с этим звуком из открывшегося дверного проёма вырвался пронзительный визг дисковой пилы, вгрызающейся в металл. Гивс выкрикнул что-то неразборчивое, и ринулся вниз по лестнице. Я побежал за ним, полный самых дурных предчувствий, на бегу нащупывая рукоять спрятанного в кармане «дерринжера».

Дверь, ведущую в зал коллекции, он распахнул пинком и бомбой ворвался внутрь. В зале повисла голубоватая дымка, остро воняющая горелым металлом; в середине, на каменном, сложенном из прямоугольных плит полу стоял на дубовом невысоком постаменте макет Источника — возле него склонился Казаков и из-под бешено вращающегося диска его болгарки снопом сыпались зелёно-оранжевые искры.

VII

Казаков ожидал, что копия Источника окажется действительно копией, макетом, который, подобно прославленному Ильфом и Петровым творению слесаря-интеллигента Виктора Михайловича Полесова «был очень похож на настоящий, но не работал». И ошибся: предмет, составляющий гордость собрания мастера Гивса, имел не так много общего с тем, что был спрятан в бетонном основании маяка на острове Валуэр — габариты, материал корпуса (тёмная, чуть зеленоватая бронза), да общая манера исполнения, наводящий на мысль о модном на оставленной ими Земле стиле паропанк. Этот был скорее опытным образцом, пробой сил конструктора, от которого тот отказался в пользу более продуманного решения.

О паропанке, как и о родственном стиле клокпанк, поклонники которого вдохновляются пружинами, часовыми механизмами и прочими хитроумными устройствами эпохи Леонардо, напоминали и другие экспонаты коллекции мастера Гивса — секстаны, буссоли, амиллярные сферы и другие хитроумные приспособления, названия которых Казаков не знал. Все они были располагались многочисленных ящиках и стеллажах вдоль стен зала; копия же Источника занимала почётное место в центре, на широком, высотой примерно по пояс, дубовом пьедестале. Всё это великолепие освещалось полудюжиной масляных ламп, дававших тусклый оранжевый свет — окон в зале Коллекции не было вовсе, и все это вместе придавало ему облик чего-то среднего между лабораторией сумасшедшего учёного, сокровищницей местного Али-Аабы и средневековым склепом.

Что ж, как это ни обидно, но экскурсию придётся отложить… Серёга гарантировал полтора, максимум, два часа — и за это время ему предстоит отыскать и вскрыть тайник. А когда его содержимое окажется в рюкзаке — ликвидировать следы взлома так, чтобы владелец ничего не заметил, хотя бы на первый взгляд. Потом — пусть поднимает шум, «Ланифер» будет уже далеко, на другом конце Фарватера…

Здесь таилась проблема, да ещё какая — обнаружив покражу, мастер Гивс вполне может сообщить об этом в Зурбаган, и тогда им обоим придётся отвечать на массу неудобных вопросов. Но — не убивать же старика ради каких-то бумаг, пусть и очень ценных? «Не настолько мы ещё озверели, не превратились окончательно в монстров, готовых лить кровь по любому поводу — сказал Казаков, когда Сергей, вроде бы не всерьёз, в шутку, но всё же предложил этот вариант. — Будем решать проблемы по мере их возникновения, а значит — на очереди взлом тайника, по возможности, скрытный, но уж никак не устранение возможного свидетеля…»

Казаков посмотрел на часы — из отпущенных ему двух часов прошло уже семь минут — закурил, подтащил к пьедесталу лавку и принялся раскладывать на ней извлечённые из рюкзака инструменты. О том, что стоило бы запереть ведущую в зал дверь, или хотя бы подпереть её парочкой сундуков, он не подумал.

Следующие полчаса со всей ясностью продемонстрировали — о незаметном, не оставляющем следов вскрытии, можно забыть. Глубокие щели на бронзовом корпусе оказались такими узкими, что в них не влезал даже кончик ножа; нажатие на многочисленные кнопки и рычажки тоже ничего не дали. Ни головок винтов, ни штифтов, которые можно было бы утопить, чтобы снять одну из боковых панелей, он не нашёл, хотя и осмотрел каждый квадратный сантиметр поверхности в сильную лупу. Оставался единственный вариант — шумный, грязный, не оставляющий ни единого шанса на то, что вторжение останется незамеченным.

Что ж, нет, так нет, не очень-то и хотелось… Казаков выкурил сигарету — надо было унять дрожь в руках, — выбрал подходящий участок на боковой панели так, чтобы, не дай бог, не зацепить один из отчеканенных на бронзе значков. Надвинул на глаза очки-гогглы с кожаными, плотно прилегающими к лицу наглазниками, и потянулся за лежащей на лавке болгаркой.

* * *

Пронзительный визг болгарки забивал все звуки, и потому Казаков не услышал, как от с треском распахнулась дверь, и обернулся только на гневный рык мастера Гивса. И повернулся ровно в тот момент, когда Маячный Мастер ворвался в Зал Коллекции — багровый, свирепый, готовый рвать, метать и сокрушать наглеца, покусившегося на святая святых. На миг в зале повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием да лёгким жужжанием электромотора; Пётр открыл рот для сакраментального «Это совсем не то, что вы подумали!..» — и не успел. Гивс рванул с шеи «собачий» медальон — цепочка лопнула, звенья со звоном покатились по каменным плитам пола, — вскинул кулак с зажатой в нём безделушкой над головой. И каркнул что-то на незнакомом языке. Сквозь пальцы сверкнула красная вспышка, зал наполнился низким звоном, в стенах открылись четыре ниши, и из-за отодвинувшихся дубовых панелей выбрались четыре существа.

…Или… не существа? Морды, бока были составлены из клёпаных бронзовых пластин, четыре лапы блестели гидравлическими цилиндрами и витками мощных пружин. В глубоких прорезях, заменявших глаза, светило багровым, и отблески отражались на бронзовых полированных клыках, отчего те казались покрытыми кровью. Поначалу механические псы — именно такой термин сразу пришёл Петру в голову, — поначалу двигались несколько замедленно, даже неуклюже, скрипя при каждом шаге — словно разминая свои металлические сочленения, слишком давно пребывавшие без движения. НА с каждым шагом твари — механизмы? — восстанавливали утраченную гибкость; вот они уже разошлись полукругом, охватывая нарушителя с боков. Пётр, наконец, сообразил, что целью готовящейся атаки станет именно он, отшвырнул болгарку и заскрёб ногтями по крышке маузера. Гивс снова каркнул что-то неразличимое — в голосе явственно угадывалось злорадство, — и тут на него со спины обрушился Сергей. Рукоятка зажатого в кулаке пистолетикаударила Маячного Мастера сверху, согласно заветам лейтенанта Таманцева, чуть правее макушки. Герой богомоловского «Момента истины» не подвёл — Гивс мешком осел на пол, медальон из разжавшейся ладони полетел к ногам Казакова.

Впоследствии, когда он в сотый раз восстанавливал в памяти этот эпизод, то так и не смог понять, почему ствол пистолета — длинный, с широкой мушкой на кончике — дёрнулся не навстречу механическим тварям, а в сторону катящегося по полу медальона. Но факт есть факт — знаменитое изделие «Маузерверке» трижды плюнуло огнём, затвор трижды отскочил назад, выплёвывая дымящиеся гильзы 7,63 × 25 мм — и первая же пуля угодила в точности в центр медальона, в оскаленную пасть собаки, изображённой на медальоне. Пуля пробила бронзовый кругляш насквозь и с визгом срикошетила от гранитных плит; простреленный кругляш взлетел на полметра и канул за сундуками с экспонатами.

Следующие три пули Казаков выпустил в ближайшего пса, но те, к его удивлению, не оказали на того особого действия — разве что высекли снопы искр из, покрывающих морду металлических пластин. Все три механические твари замерли, словно разом превратились в бронзовые статуи, и даже кровавый отсвет в щелях-глазницах вроде бы потускнел. В зале повисла давящая тишина, и только над срезом ствола курился прозрачный дымок, сливаясь с плавающими под потолком слоями голубого дыма от сгоревшего металла и сигарет. Ковыряясь с копией источника. Казаков выкурил ихне меньше полудюжины, и запах «Ури Бельграва», которым он набивал свои самокрутки, смешивался с пороховой вонью сгоревшего пороха и запахом горелого металла.

* * *

— Вроде, жив… — я опустившись на колени, перевернул лежащего ничком Гивса и положил ладонь на шею, нащупывая пульс. — Боялся, не рассчитаю, череп проломлю…

Казаков сел прямо на разложенные по скамье инструменты. Ноги, внезапно сделавшиеся ватными, не держали.

— Откуда он вообще тут взялся? Ты же обещал — полтора часа…

— Так полтора и прошло! — Я продемонстрировал циферблат извлечённых из кармана часов. — Удерживал, как мог, не вязать же его было! Ты лучше скажи — как догадался стрелять по медальону? Я, как эти твари повылезали, чуть не обделался от страха!

Казаков посмотрел на неподвижных механических псов.

— Понятия не имею. Вижу — светится, ну и пальнул… А это вообще что такое? Они живые?

— Спроси чего полегче. Мастер Валу, вроде, упоминал о мире, где таких то ли делают, то ли выращивают. Но вывозить их оттуда запрещено правилами Гильдии, это я точно помню.

— Значит, контрабанда?

— Или экспонаты коллекции. Может, они тут уже лет двести стоят?

Может, и так… Сергей поднялся с колен и подошёл к Источнику. От механических псов он старался держаться подальше.

— Как у тебя-то с дела-то? Нашёл что-нибудь?

— Нет, только начал вскрывать боковую стенку, когда вы…

Остаток казаковской фразы заглушил протяжный скрип. Одна из собак — та, в которую стрелял Казаков, — повернула металлическую башку и уставилась на обидчика. В щелях глаз разгорались кровавые огоньки, блестящие поршни, заменявшие механической твари мускулатуру, с шорохом втянулись в цилиндры.

Гр-р-ах!

Гр-р-ах!

Гр-р-ах!

Гр-р-ах!

Казаков, так и не успевший убрать маузер в коробку, четыре раза подряд нажал на спуск. Собака присела на задние ламы и было видно, как на грудных бронзовых пластинах одно за другим возникают тёмные отверстия. Из одного брызнула струйка ярко-зелёной жидкости, тварь со скрежетом сдвинулась — и снова замерла.

Вторая собака только начала двигаться, но тут уж я не стал теряться. Шагнул к ней, вложил в какую-то выемку бронзовой башкистволы «дерринджера» и выстрелил. Две пули немаленького калибра вынесли заднюю стенку металлического черепа, разбрызгав по залу подозрительно-зелёное содержимое. Отшвырнул бесполезный пистолетик и подхватил тяжеленную дубовую скамью.

— Пётр, вали остальных! Мы их сейчас…

Атаки не последовало. Две уцелевшие собаки развернулись на месте и одновременно бросились на лежащего на полу Гивса. Две пули, оставшиеся в магазине казаковского маузера, их не остановили — одна скользнула по боку одной и ушла в потолок, вторая вообще прошла мимо, — и твари с двух сторон вцепились в Гивса. Я с размаху снёс скамьёй одну их собак — та отлетела к стене и с лязгом врезалась в гранитную кладку. Но бронзовым суставам это было как слону дробина — тварь вскочила, скрипя повреждёнными суставами, и снова бросилась на свою жертву, даже не повернувшись в мою сторону. Похоже, мы Петром были ей больше не интересны — как и её товарке, как раз вырвавшей горло у несчастного Маячного Мастера.

Тело Гивса содрогалось в предсмертных конвульсиях, из разодранного горла фонтанировала алая артериальная кровь. Петр клацал затвором, в попытках вогнать новую обойму в магазин. Вогнал, вскинул маузер, и…

Ещё десять выстрелов, ещё три или четыре взмаха лавкой — и последняя механическая псина превратилась в груду металлолома. Пётр, оглядев дело рук своих, опустился — на этот раз, на пол. Меня хватило лишь на то, чтобы поставить на пол так хорошо послужившую мне лавку и усесться на верхом.

— Что это было, а? — сипло спросил оню

Я судорожно сглотнул, справляясь с тошнотой — смотреть на растерзанное тело Гивса не было никаких сил.

— Видимо, медальон давал ему контроль над этими созданиями. Когда я его прострелил, они на время вырубились, но потом… перегрузились, что л? — и набросились на тех, кто был ближе. Прежняя-то связь уже не работала, вот они стали рвать кого попало. Опять же — он, единственный из нас троих не сопротивлялся. Лёгкая добыча, даже примитивная программа способна это распознать…

— Ты всё же думаешь, что это машины?

Я пожал плечами.

— А тебе, прости за мой французский, не по болту? Подумай лучше, как будем прятать труп…

Казаков подошёл к телу. Я заметил, что он как-то сразу сгорбился, сник — будто в одночасье добавил к своим шестидесяти с хвостиком ещё лет пятнадцать.

— Ещё один… — горестно пробормотал он. — И снова коллега… это что же, карма у меня такая?

Я хотел, было, осведомиться, когда это он успел грохнуть маячного Мастера, да ещё и скрыть этот незаметный пустячок — но вовремя прикусил язык. Не в том Пётр сейчас состоянии, чтобы отвечать на язвительные вопросы, совсем не в том. Придёт время — сам расскажет, а сейчас есть вопросы и поактуальнее.

* * *

— Право два с половиной!

Я поднял к глазам трубку визира — пламя, отражаясь в его стёклах, дрожало, словно огонёк свечи на ветру.

— Хорошо, что мы пришли сюда на «Ланифере» — крикнул Пётр. Он стоял в кормовом кокпите, положив обе руки на тонкое блестящее колесо штурвала. — Глядишь, никто и не узнает, кто устроил это всё…

— То-то… я глянул на лимб и на два деления передвинул ползунок. Астролябия в моих руках отозвалась лёгким музыкальным звоном, словно говоря — «всё в порядке, всё правильно, можно…» — А кто убеждал, что надо было нанять? Хороши бы мы были сейчас!

Ну да, на нанятом судне пришлось бы идти напрямую из Зурбагана, а значит — регистрировать рейс в Гильдии. — согласился мой спутник. — И тогда вычислить нас было бы делом пяти минут. Хотя — если честно, я и сейчас не понимаю, как ты собираешься скрыть всё это?

— Как-как… каком к верху! — огрызнулся я. — Регистрационные записи мы уничтожили вместе с маячными книгами, видеть нас никто не видел, разве что издали, а значит — доказать, что мы здесь вообще были, невозможно. Отпечатков пальцев здесь не снимают, наследить мы не успели — как узнать-то?

— Скажи, а обязательно было сжигать маяк? Неужели не стало жалко, хоть самую малость?

Я хмыкнул — похоже, у моего спутника взыграла профессиональная солидарность.

— А самого мастера Гивса тебе не жалко? Между прочим, это ты его убил… чисто технически, во всяком случае. Не раскурочь ты медальон — собачки бы его не тронули!

— А нас?

— Порвали бы в клочья.

— Ну, вот тебе и ответ! Чистая самооборона, он первый начал.

— Так и поджог мера вынужденная! Или ты хочешь предстать перед Трибуналом Гильдии?

— Не хочу. А вот как с другими судами, которые собирались уйти по Фарватерам? О них ты подумал?

— Уйдут… рано или поздно. Башня каменная, что ей сделается, фонарь тоже починят. А что нет правильных зеркал — не большая беда. Кто-нибудь из лоцманов, поопытнее, сходит в Зурбаган и доставит новый комплект.

Казаков не ответил. Вообще-то я его понимал, у самого сердце было не на месте, когда я открывал краны на баке с маслом, как заливал им верхние этажи башни, а потом поджигал — издали, при помощи сигнальной ракеты.

— Ну, хорошо, ну, ладно… — Пётр вздохнул — Наверное, здесь ты прав. А труп?

— А что — труп? Заигрался со своими экспонатами и пострадал — ну так и сам виноват, будет другим наука, как привозить их других миров такие опасные игрушки. К тому же — запрещённые. Нет, с этой стороны я опасности не жду.

А с какой ждёшь?

Я пожал плечами.

— Да в общем-то, ни с какой, если не будешь болтать лишнего.

Пётр поперхнулся от возмущения.

— Это я-то? Скорее уж, это ты расскажешь своей Тави в тёплой постельке!

— Язык-то прикуси! — я старательно изобразил возмущение. — Ладно, насчёт болтовни — это я, положим, перегнул, прости. На самом деле, если мы хорошенько спрячем копию Источника, то никто нас уличить не сможет.

— Так может его… того? — Пётр ткнул пальцем за борт. — Не сейчас, конечно, когда вскроем тайник.

Я покачал головой.

— А вот этого делать никак нельзя. Где гарантия, что в этой штуке нет ещё каких-нибудь секретов? Не тайников, нет — скажем, штучки эти, не пойми зачем прикрученные… а вдруг это запчасти к настоящему Источнику? Или, скажем, символы на корпусе — ты знаешь, что они означают?

— Понятия не имею. Есть, вроде, несколько знакомых…

— То-то! И записки Лоцмана мы ещё не до конца разобрали. А если он часть ключа к шифру закодировал как раз в этих символах?

Казаков задумался — впрочем, ненадолго.

— Да, он, пожалуй, мог. Тогда где прятать эту штуку?

— Два варианта: на острове Валуэр, в твоем домике. Туда никто без спросу не заглядывает, помощники твои присмотрят…

— А второй вариант?

— Тоже у тебя, в московской квартире. На Бесовом Носу хоть и редко, но бывают гости из Зурбагана, но до Москвы им точно не добраться.

— Пожалуй… Пётр кивнул. — Заодно, кстати, и домой загляну, посмотрю, что там и как. Сколько уж не был — года полтора?

Налетевший порыв ветра накренил «Ланифер» так, что фальшборт зарылся в волны. Пётр выругался и завертел штурвал, приводя яхту к ветру. Костёр на верхушке маячной башни поплыл влево от нацеленного в горизонт бушприта.

— Эй, куда? — возмутился я. — Пять минут до входа на Фарватер! Если не хочешь болтанки — правь точно на огонь… рулевой!

Конец третьей части

Часть четвертая

«В Кейптаунском порту с пробоиной в борту…»

I

С балкона гостиницы гавань была как на ладони. В отличие от Зурбагана, город раскинулся на берегах двух смежных бухточек, в окружении холмов, с которых он спускался к морю ясным амфитеатром. Бухточки были отделены одна от другой мысом, на конце которого громоздился крепостной равелин выложенный из серо-жёлтого камня — всё, что осталось от некогда грозных береговых укреплений, разрушенных во время давней войны. Со стороны залива Бурь, гавани ограждала цепочка из трёх скалистых, густо поросших лесом островков — на дальнем траверзе крайнего из них маячили сейчас паруса большого судна. Другие корабли, поменьше, стояли в гавани, и между ними и пирсами сновали лодки и паровые катера.

— Из Лисса идёт, с грузом. — определила Дзирта. — В Покет и Каперну такие крупные суда заглядывают редко, а те, что следуют из Зурбагана или Гель-Гью обычно проходят мористее острова Рено и архипелаг обычно с зюйда и подходят к Аламбо с зюйда.

Роман нахмурился, вспоминая карту — её он по вечерам изучал в своей каюте. Не так, впрочем, долго как мог бы, не будь рядом капитанской каюты Дзирты, в которой его — их двоих, если уж на то пошло! — ждало куда более увлекательное и приятное занятие.

— А может, он из Гертона? Это ведь тоже на севере, ещё дальше Лисса?

— Это вряд ли. — Дзирта покачала головой. Под конец гражданской войны — дело было давно, почти сто назад, — остатки побеждённых, отступили к морю, в Гертон — и прежде чем эвакуироваться на кораблях на острова, спалили город дотла. Их потомки и по сей день держат Аламбо в своих руках — а память у гертонцев долгая.

— Это во время этой войны какой-то генерал напал на Зурбаган? Помнится, у Грина был рассказ как раз про это…

Девушка кивнула.

— Знаю, читала, ещё у вас, на Земле, когда прохлаждалась на Бесовом носу. В Зурбагане эта история давным-давно стала легендой. Даже памятник охотнику Астароту[1] собирались поставить — только муниципалитет никак не наскребёт на это денег. Мятежники тогда не смогли захватить город, так что у зурбаганцев к Аламбо претензий нет — торгуют, заходят по разным надобностям, скажем, с развлекательными целями…

Роман нашёл взглядом «Латр», стоящий на рейде в окружении других судов. На фоне парусников и рыбачьих шхун, выкрашенных в яркие цвета, чёрный корпус таможенного крейсера выделялся, как грязное пятно на пёстрой скатерти.

— Но твой «Латр» — не торговое судно и не прогулочная яхта, а военный корабль!

Она пожала плечами.

— Мы относимся к таможенному ведомству, а не к флоту. А по договору Маячного Союза в который, в числе прочих городов входит и Аламбо, его корабли имеют право посещать любой порт и проверять соблюдение транзитных и прочих правил, относящихся к перевозкам через Фарватеры. Вот я и воспользовалась этим, чтобы посетить город… и ты, кстати, тоже, господин таможенный маршал!

Роман кивнул. Узнав, что Дзирта намерена отправиться отправляется в поход с заходом в разные порты, напросился к ней на «Латр». «Я ведь у вас недавно, — сказал он девушке, — и до сих пор, кроме Зурбагана ничего толком не видел. Вот ты мне всё и покажешь….»

— А этот — тоже ваш?

Роман показал на корабль, явно военный, приткнувшийся к стене бастиона в дальнем конце бухты.

— Это «Суан», миноносец местной береговой охраны. — ответила Дзирта. — Видишь, вымпел не зурбаганский?

Роман прищурился. Действительно, вместо флага с серебряной маячной башни с кормового флагштока свисало красно-зелёное полотнище.

Роман прищурился. Действительно, вместо флага с серебряной маячной башни на кормовом флагштоке монитора болталось красно-зелёное полотнище.

— Он тут вроде украшения. — продолжала Дзирта. — Я сколько раз бывала в Аламбо, но ни разу не видела, чтобы «Суан» дал ход или хотя бы отошёл от стенки — стоит на одном и том же месте с холодными котлами…

— А как ты определяла, холодные они, или нет? Но борт поднималась?

— Зачем? — девушка пожала плечами. — И так ясно, дыма же над трубой нет. Да и народу на палубе почти не видно. Но сегодня, пожалуй, загляну — визит вежливости, иначе никак.

Роман оценивающе оглядел парадный мундир собеседницы.

— Это ты по этому случаю побрякушку нацепила?

Дзирта посмотрела на него, высокомерно вздёрнув подбородок.

— Побольше уважения к почётному знаку таможенного ведомства Зурбагана! Полученному, между прочим, за бой с «Серой чайкой» и поимку работорговцев.

— Так ведь «Латр» наоборот, подбили! — удивился Роман. — А всю работу сделали артиллеристы «Квадранта»!

— Вот вечно ты так! — Дзирта обиженно фыркнула. — К твоему сведению, «Квадрант» частное судно, а мой «Латр» — таможенный крейсер, он официально представлял там Зурбаган. А значит и заслуга наша — и то, что мои люди получили призовые из денег за проданный пароход — это только справедливо!

— Ну, как скажешь… — Роман не стал спорить. — И когда ты собираешься на этот… «Суан»?

— Вот прямо сейчас и пойдём. — девушка взяла его за руку. — Ты ведь не оставишь меня одну, да ещё и в таком обществе?

— Полагаешь, моряки в Аламбо все дурно воспитаны? — Роман иронически ухмыльнулся. — Впрочем, твоя правда — с таким темпераментом за тобой глаз да глаз, сама кому угодно голову вскружишь…

— Фу, дурак!.. — Дзирта шлёпнула его ладошкой по плечу. — Очень они мне нужны, одно слово, что офицеры… Скажи, чтобы подали экипаж, и поедем. А то до застрянем на этом корыте до темноты — а у меня на сегодняшний вечер другие планы! У них тут замечательный парк с тропическими растениями — прогуляемся там, поужинаем в хорошем ресторане, а потом…

И многообещающе улыбнулась, проведя кончиком розового язычка по губам.

* * *

Это началось ещё в госпитале, куда Дзирту переправили с острова Валуэр. Роман был тогда занят отчётом о деле «Серой чайки», улаживая заодно иные, сугубо таможенные дела — но неизменно находил время для посещения болящей. Визиты раз от раза становились продолжительнее, и каждый раз молодой человек являлся с букетом и коробкой сладостей из лучшей Зурбаганской кондитерской, до которой девушка оказалась большой охотницей. Когда врачи позволили пациентке прогулки, Роман сопровождал её — благо, в разбитом при госпитале парке было достаточно укромных уголков, где можно было не опасаться нескромных взглядов.

Эта идиллия (о которой вскоре шептался весь госпиталь) наверняка продолжилась бы до самой выписки Дзирты — но тут вмешались обстоятельства, не зависящие от её непосредственных участников. Комиссия Лоцманской Гильдии удосужилась, наконец, рассмотреть обвинение, выдвинутое против смотрителе ньюфаундлендского маяка, и на следующее утро курьер доставил на дом Роману (он обитал тогда на Смородиновом, под крылышком матушки Спуль) бумагу, предписывающую таможенному маршалу Рамону Меркадеру принять все необходимые меры для того, чтобы покарать отступника. А пока он отсутствовал — выполнение гильдейского распоряжения потребовала визита на Землю, — Дзирта успела не только выписаться из госпиталя и вернуться на службу, но и привести обратно в Зурбаган отремонтированный «Латр» вместе с командой. За что и получила «побрякушку» — так неуважительно Роман отозвался о «Маячной Звезде», вручённой ей лично дядюшкой-адмиралом, поверившим, наконец, что племянница взялась за ум.

Встреча после разлуки (продолжавшейся, к слову, почти месяц) была бурной и закономерно закончилась в постели. Ни Роман, ни его пассия и раньше-то не слишком сдерживали свой темперамент, тем более, что упомянутый выше парк при госпитале давал в этом плане массу возможностей — но на этот раз они заперлись в спальне на трое суток, выходя лишь по сугубо гигиеническим надобностям. А когда, наконец, вышли — то отправились прямиком на «Латр» и вышли на нём в море, держа курс на Гель-Гью. Команда, включая и офицеров, отнеслась к этому «свадебному путешествию» (безусловно, нарушающему все и всяческие правила и уставы) с пониманием; в результате за полторы недели таможенный крейсер кроме Гель-Гью посетил Дагон, Лисс, и наконец Гертон, где поучаствовал в «празднике моряков», устраиваемый в честь появления на рейде фрегата «Минерва». Событие это, спасшее от гибели остатки населения, случилось ещё во времена во время гражданской войны, и с тех пор ежегодно шумно отмечалось горожанами.

Оттуда после трёхдневной стоянки крейсер зашёл в Каперну (Роман не отказал себе в удовольствии расспросить местных жителей о девушке Ассоль и её удивительной судьбе), после чего направился в Аламбо — где и встал на очистку котлов. Дзирта же, оставив судно на попечение старшего офицера и механиков, проводила время на берегу, совмещая продолжение «свадебного путешествия» с официальными визитами — вроде посещения «Суана», куда они и катили сейчас в элегантном ландо, нанятом на всё время пребывания в городе. Роман предпочёл бы прогуляться пешком — центр город напоминал ему старую, историческую часть Одессы, где он успел побывать до известных событий 22-го года — но Дзирта была непреклонна. «Не подобает капитану зурбаганского флота разгуливать по улицам на потеху зевакам, — объяснила она. — Можешь не сомневаться, в нашем местном консульстве найдётся доброжелатель, который сообщит об этом дяде-адмиралу, и он по возвращении в Зурбаган устроит мне выволочку. Старик и так не вполне ещё смирился с моим выбором, — добавила она с лукавой улыбкой, — так что не стоит дразнить его лишний раз…»

Так что пришлось любоваться красотами города Роману пришлось с колёс — спасибо хоть, правила поведения зурбаганских морских офицеров не требовали пользоваться закрытыми экипажами. Ландо весело тарахтело железными ободьями по вымощенным известняковыми плитами мостовой. Ближе к порту сходство с «жемчужиной у моря» постепенно сошло на нет да и реплики многочисленных прохожих ничем не напоминали неповторимый одесский говорок — приморские крварталы Аламбо вызывали в памяти скорее, города на Адриатике, вроде Триеста или Дубровника. Роман предоставил своей спутнице раскланиваться со встречными военными- их было здесь неожиданно много, что в чёрных флотских, что в малиново-песочных армейских мундирах — а сам стал перебирать в памяти подробности своего недавнего пребывания на Земле.

К полученному от Гильдии предписанию как можно скорее уладить неприятное дело с ньюфаундлендским маяком Кейп-Спир, прилагался чек на солидную сумму — для покрытия текущих расходов, в числе которых первой строкой значился наём судна и Лоцмана. Что Роман и сделал, обратившись к Врунгелю, который успел набить руку в пользовании астролябией и вполне мог сам провести шхуну по Фарватерам. Остальная часть указанной в чеке суммы, была обращена в золотые монеты — для конвертации в земную валюту, — и всего сутки спустя Роман мог любоваться с палубы «Квадранта» суровой северной красотой берегов Ньюфаундленда.

Сам визит произвёл на него, как и на вызвавшегося сопровождать его Казакова — «я всё же Маячный Мастер, подскажу, посоветую…» — крайне тягостное впечатление. Они ожидали, что проштрафившийся смотритель — худой, долговязый канадец лет семидесяти с гладко выбритым лицом и черепом — сразу же начнёт юлить, отрицать и вообще, всячески выкручиваться. Но ничего подобного не случилось. Смотритель несколько раз прочитал предъявленный документ, затравленно посмотрел на Казакова — тот стоял рядом с Романом, как бы невзначай положив ладонь на коробку «маузера» (знаю я этих жителей Фронтира, чуть что, сразуза револьвер хватаются!) и очень тихо сказал, что со всем согласен, претензий не имеет, готов подписать все нужные бумаги. Покончив с формальностями, смотритель попросил время, чтобы собраться — ему предстояло отправиться вместе с ними в Зурбаган, чтобы предстать перед гильдейским судом. Отказывать ему причин не было и визитёры (беседа шла в домике смотрителя, приткнувшегося к маячной башне) устроились за столом, на котором красовался кувшин с превосходным домашним пивом. Они опорожнили кувшин почти наполовину, когда за распахнутым по случаю хорошей погоды окошком что-то мелькнуло, раздался глухой шлепок — словно кусок сырого мяса с размаху бросили на железный стол. Роман, обуреваемый самыми скверными предчувствиями, выскочил наружу — и увидел на гранитных плитах у подножия Маяка, распростёртое тело.

На столе в комнате они обнаружили запечатанный конверт. Казаков после недолгого колебания вскрыл его и прочёл предсмертную записку. «Понимаю, нехорошо это, неправильно…» — сказал он, оправдываясь, — только с этого типа станется оставить пару строчек насчёт Фарватеров и всего прочего, а ведь ему и о Бесовом Носе известно — сведения открытые, внесены в Реестр и он, как смотритель одного из земных маяков, имеет к ним доступ…' Роман в ответ пожал плечами — сам-то он не усмотрел в действиях спутника ничего предосудительного, нормальная мера предосторожности… хотя и сомневался, что проделал на его месте то же самое.

Ничего подобного в предсмертной записке не оказалось — обычные в подобном случае просьбы простить и никого не винить. Родственников у смотрителя не было — на двух фотографиях, которую они обнаружили в его комнате, была на одной женщина средних лет, а на другой — простая надгробная плита с надписью «Маргерит Дженн Хаммингс» и двумя датами — «1953 г. — 2006 г».

Письмо они оставили на прежнем месте, как и прочее имущество покойного. Забрали только маячные книги, в которые заносились все перемещения по Фарватерам — для этого пришлось подниматься на самый верх маячной башни. Заодно сняли «особое», изготовленное в Зурбагане зеркало — его, разобранное на отдельные концентрические сегменты, пришлось с массой предосторожностей спускать с верхушки башни на тросе.

Возня с зеркалами досталась на долю троих матросов и боцмана, присланных Врунгелем; они же упаковали ценный груз в ящики с опилками и переправили их на «Квадрант». После чего шхуна, выбрав оба якоря, длинным гудком попрощалась с одинокой могилой на верхушке утёса Кейп-Спир и, развернув паруса, парусах направилась к зюйду.

Казаков и Роман не принимали в этом участия. Запершись в каюте с дюжиной бутылок чёрного покетского рома, они не появлялись на палубе трое суток, а когда выбрались наружу — шатались, хватаясь за снасти и распространяли вокруг себя густые ароматы пота и застоялого похмелья. Проветрившись слегка на морском ветерке, они отправились на полубак, окатили друг друга морской водичкой из шланга (Врунгель с мостика смотрел на происходящее с осуждением, однако вмешиваться не стал), после чего, пополнив запасы алкоголя и закусок, удалились в свой склеп на следующие трое суток. Шхуна тем временем спустившись к зюйду вдоль берегов Северной Америки, не прошла Наветренным проливом и, оставив за кормой Кубу, Гаити и Ямайку, взяла курс на Панамский перешеек.

[1] Персонаж из рассказа А. Грина 'зурбаганский стрелок. Во время нападения на Зурбаган он вдвоём с другим героем рассказа преградил путь целой армии.

II

Переход в Мир Трёх Лун — уже привычным маршрутом, в обход Зурбагана — дался неожиданно трудно. То ли я что-то напутал с настройками астролябии, то ли это один из «фарватерных штормов», о которых так любят травить байки коллеги-Лоцмана, а только напротив утёса с зеркальной башней мы вынырнули с поломанной мачтой, порванными снастями в клочья изодранными парусами — и это не считая прочих повреждений, нанесённых яростными ударами волн. Вынырнули, осмотрелись, обменялись положенным набором эфирных точек и тире с диспетчерской посёлка, приветственно мигнули ратьером маяку и, запустив дизель, на остатках солярки поплелись к входу в лагуну.

«Квадранта» на нашем маленьком рейде не было — ушёл в Гель-Гью для ремонта и переборки котлов — после недавнего визита на Землю они остро в этом нуждались. В результате, большая часть работ по ремонту легла на наши с Казаковым усталые плечи.

В лагуне тихо; «Ланифер» едва покачивается на стояночных якорях, собака Кора (она, едва заметив с маячного утёса вдали нашу яхту, примчалась в посёлок и с тех пор ни на шаг от нас не отходит) валяется на крыше рубки и улыбается на свой собачий манер. Мы с Петром сидим вот и сейчас мы сидим, скрестив ноги по-турецки, на полубаке и латаем стаксель при помощи заплат, вырезанных из грота — сам он ремонту не подлежал, разобранный на полосы бешеными шквалами на Фарватере. стаксель. Небо над головами по тропически бездонное, лёгкий ветерок разгоняет зыбь на океанском просторе, шелестит широченными листьями пальм на берегу.

— Что, вот так, до самого Панамского канала и пили? — я недоверчиво покачал головой. — Нет, я понимаю, в свои тридцать ты и не на такие подвиги был способен, но сейчас-то, в твои шесть с хвостиком десятков?

— Сам же сколько раз повторял, что здешний воздух полезен для здоровья и способен омолаживать. — Казаков сделал круговой жест кистью с нацепленным на неё гартаманом, имея в виду и остров Валуэр и всю окружающую его действительность. — И не путай термины. «Бухать» — это от скуки или для пущей полноты жизни, а мы пили. За Романа, Рамона то есть, не скажу — но если бы я тогда протрезвел хоть на минутку, то сам бы за борт прыгнул, с колосником на шее, горелым и ржавым.

— Что, так скверно?

— А ты как думал? Второго Маячного Мастера за какой-то месяц отправить на тот свет собственными руками! А дальше что — бог троицу любит?

— Ну, всё же не совсем собственными… — неуверенно отозвался я. — Этот, на Ньюфаундленде, сам с башни сиганул, никто его в спину не подталкивал.

А бумаги, по которым он должен был в Зурбагане пойти под трибунал Гильдии — кто ему зачитал? Видел бы ты, как он среагировал, словно сдувался с каждым словом, под конец будто бы вдвое усох, глаз ни разу не поднял… А я, сволочь, позёр, ещё и добавил какую-то пафосную херь, вроде 'Это несмываемый позор на самой должности Маячного Мастера, из-за вас на Земле будет теперь на один маяк меньше… а ведь сам незадолго до того радовался, что задумка наша удалась! И ведь как удачно всё склалось: Кейп-Спир, лишившийся и смотрителя и зеркал, способных отражать свет зурбаганского Маяка, неизбежно будет вычеркнут из Реестра и превратится в самый обыкновенный навигационный знак, интересный, разве что, местным рыбакам да любителям экстремального яхтинга… Но кто ж знал, что для него в этом маяке вся жизнь? Оказывается, он, как и мастер Гивс, получил эту должность по наследству от отца, а тот от деда…

— Кстати, с Гивсом твоей вины уж точно нет. — осторожно заметил я. — Он сам начал, и не прострели ты тот кругляш, мы бы сейчас тут не сидели. И вообще, хватит уже комплексовать, расскажи лучше, как у вас с чилийским маяком получилось? А то уж сколько времени прошло, а ты никак не удосужишься…

— Да как-как… ох, мать твою!.. — тупой конец иглы соскочил с пупырчатого кругляша гартамана и воткнулся в казаковский большой палец. — Когда я научусь пользоваться этой штукой…

И сунул пострадавший палец в рот. Я терпеливо ждал.

— Места там конечно — никогда в жизни ничего подобного не видел…. — продолжил он, покончив с лечебными процедурами. — Скалы, серые, высоченные встают прямо из моря, с Огненной Земли тянет антарктической стужей, вода — серая, свинцовая, беспросветная… А всё же, я понимаю, почему экстремалов и путешественников туда тянет, такого, наверное, на всей планете нигде больше не сыскать, разве что где-нибудь у берегов Норвегии, во фьордах… А уж когда подумаешь, что к югу на чёрт знает сколько тысяч миль, до самого полюсани единого живого человека, скалы, море и лёд — дух захватывает…

— Можно подумать, на полюсе есть люди! — хмыкнул я. Пётр всегда удивлял меня способностью переходить на литературный, возвышенный стиль изложения, хоть сейчас в книжку вставляй. Получалось это у него естественно, не царапая слух чрезмерными длиннотами и пафосом.

— На полюсе как раз есть. Американская станция «Роберт Скотт», забыл что ли?

— Верно, склероз, будь он неладен… — я тряхнул головой. — Ладно, скалы, море — это всё хорошо, замечательно даже. А вот что там с маячной башней? Не совсем ещё руина, есть смысл с ней возиться?

— Да нет, что ей сделается? — Казаков пожал плечами. — Построена на совесть, из каменных плит. Обшарпана, правда, изрядно, не штукатурили её лет пятьдесят, наверное, но цела, как и домик смотрителя. Внутрь, правда, песка нанесло, дверей и оконных рам нет, пирс — и тот штормами раскидало. Но это всё ерунда, починить, восстановить — раз плюнуть. Я прикидывал — в башне четыре этажа, делаем внизу общую гостиную, на остальных — по три комнаты для гостей. Те, что окнами выходят на пролив, обзовём люксами и будем брать вдвое. Смотритель, он же директор отеля будет жить в домике, там же расположим ресепшн. Для обслуги построим ещё один, заодно поставим ангар под генераторную и склады. Я наснимал там на самартфон, потом покажу, сам всё поймёшь…

— А как же сам маяк? В смысле, маячный фонарь? Или оставим нерабочим, сугубо для декора?

— Зачем? Будем включать по вечерам, исключительно на потеху туристам и вполнакала — по прямому-то назначению он давным-давно не используется, даже из лоций исключён. А в дополнение к нему поставим зеркальные пластины от мессира Безанта, как на нашем маяке… — он ткнул зажатой в пальцах парусной иглой в сторону утёса, на котором возвышалась решётчатая башня маяка. — По ним-то и будут ориентироваться корабли, идущие через Фарватеры. Эти пластины даже заказывать не придётся — использует те, ни сняли на Кейп-Спире, они всё равно изготовлены для Земли и больше никуда не годятся…

— А что, мысль… — согласился я. — Только ведь чтобы управляться с таким зеркалом и человек нужен понимающий. Где такого взять — прикидывал? Или, может, сам попробуешь? Магелланов пролив, Огненная Земля, скалы эти заснеженные — романтика!

— Вот уж хрен тебе! — Пётр положил последний стежок, затянул узел и извлёк из кармана складной матросский нож. — Мне и на Валуэре неплохо, а туда можно моего нынешнего помощника отправить. Парень в курсе всего, с зеркалами обращаться умеет. Я с ним поговорю, если согласится — отправим его в Зурбаган, пусть получает лицензию Маячного мастера. Рекомендацию-то дашь?

— Куда я денусь… — ответил я, в свою очередь отрезая болтающиеся кончики ниток. — Нам ещё подрядчика надо найти, который возьмётся приводить маяк в порядок и оборудовать, как ты наметил. Это на Бесовом Носу просто — а в такой заднице мира придётся помучиться. А ведь ещё надо с чилисскими властями решить вопрос с арендой… есть у меня кое-кто на примете, только для этого надо на Землю…

— Успеется. — Пётр встал, нашёл галсовый угол и принялся крепить его стаксель-гику. — Между прочим, ты о Тиррее не забыл? Хотел ведь, как вернёмся, выяснить, что ему от тебя было тогда нужно?

* * *

Тиррея на острове не оказалось. Стоило нам сойти на берег, как ко мне тут же подвалил один из его малолетних приятелей — из числа наших, земных переселенцев, отправившихся с новый мир с родителями, — и вручил старательно запечатанный конверт. 'Тиррей особо предупредил, чтобы лично вам в руки, мастер Серж, — сообщил он с таинственнным видом. — Он и в Зурбаган-то отбыл, никого не предупредив, тайно — договорился с Сан Санычем, и тот его спрятал в своей каюте…

Я кивнул. О дружбе, связывавшей нового механика буксира с начальником моей персональной разведслужбы я знал, и не удивился, что тот пошёл на явное нарушение, скрыв «зайца» от шкипера. Тиррей вообще обладал удивительной способностью налаживать отношения с людьми, на чём, собственно, и держались его успехи на новом поприще. А успехи были, да ещё какие — в чём я убедился сразу, как только ознакомился с содержимым конверта.

Незадолго до нашего с Казаковым отбытия с острова Тиррей получил от своей оранжеворубашечной «агентуры» целый ворохновых донесений. Причём, именно, что ворох — обычно первичной обработкой данных занимался один из его ближайших помощников там, в Зурбагане — систематизировал, выделял главное и вместе с собственно сырыми материалами пересылал своему боссу краткий отчёт. Мне же оставалось только ознакомиться с этой выжимкой, удивляясь попутно, как чётко этот пятнадцатилетний пацан сумел организовать и отладить такую непростую работу — такая задача далеко не каждому из моих взрослых знакомых под силу…

Но на этот раз материалы — уж не знаю по какой причине — пришли без обычной «сопроводиловки», и Тиррей потратил сутки с лишним на то, чтобы подготовить выжимку. И, наткнувшись в процессе разбора на некое сообщение, сразу оценил его важность и кинулся ко мне — но успел только помахать рукой нам вслед покидающему лагуну «Ланиферу».

Если вкратце — один из фитильщиков, наблюдавший за домом некоего морского офицера, которого мы подозревали в причастности к налёту на дом мастера Валуэра, подслушал его разговор сприятелем — как и он сам, выпускником Морского Лицея и однокашником Дзирты. Из разговора (увы, услышать удалось лишь обрывки, да и те не слишком внятно) стало ясно, что один из них должен вскорости покинуть Зурбаган, имея при себе некие бумаги, крайне важные для заговорщиков.

Как именно и куда он собирался ехать бывший гардемарин — выяснить не удалось. Но он сразу понял, что информация эта может представлять особый интерес, а потому не стал дожидаться моего возвращения а немедленно отправился в Зурбаган с намерением заняться этим вопросом самолично. В приписке к тексту Тиррей сообщал, что «клиент» собирается отбыть через неделю и если его письмо вовремя попадёт ко мне — имеет смысл поторопиться и тоже включиться в процесс. Если, конечно, добавил он, уважаемый мастер Серж заинтересован в том, чтобы заполучить упомянутые бумаги…

Он, то есть я, разумеется, был заинтересован. Давняя история с заговорами, погонями, нападениями и поджогами вроде, сошла на нет — однако это никак не означало, что мы потеряли к ней интерес. Подобные вещи склонны вылезать на свет в самый неподходящий момент, когда уже поздно что-нибудь предпринимать, и чтобы этого произошло, Тиррей с его малолетней агентурой ни на миг не оставлял известных нам участников тех событий без внимания. Наблюдения продолжались уже почти год, и почти ничего не принесли — за исключением нескольких новых адресов и фамилий людей, то ли замешанных в этом деле, то ли нет. Я уже подумывал о том, чтобы свернуть слежку — может, заговорщики и в самом деле угомонились, направив нерастраченную энергию в мирное русло — и тут наконец-то появилась надежда на то, что в деле наметился сдвиг. Если, конечно, я не буду щёлкать клювом и отправлюсь как можно скорее вслед за Тирреем…

«Клевер» (с некоторых пор он курсировал между островом Валуэр, Зурбаганом и Бесовым Носом с регулярностью пригородной электрички) уходил завтра, с утренним бризом. Сгоряча я потребовал, чтобы Валдис бросил всё и отправился немедленно, но выяснилось, что это никак невозможно — крышка блока цилиндров снята, и для того, чтобы поставить её на место и привести движок в работоспособное состояние, нужно не меньше четырёх часов. Так что у нас с Петром (он, разумеется, и слышать не хотел о том, чтобы отпустить меня одного) образовался свободный вечер, который мы решили целиком посвятить тому, что мы взяли на маяке бедняги мастера Гивса.

* * *

— Убей, не пойму, как это всё работает! — Я отложил отвёртку. — Множество каких-то линз, шестерней, кулис, вращающихся дисков с символами и без, грозди каких-то камешков… Ни малейшей технической логики тут не посматривается — стойкое впечатление, что какой-то сумасшедший мастер соединил всё это вместе, имея единственную цель — сделать так, чтобы результат выглядел позагадочнее и понелепее!

Казаков крутанул пальцем одно из зубчатых колек. Другие, сцепленные с ним забьями заветрелись, во внутренностях макета задвигались какие-то рычажки, заблестели, поворачиваясь на оси, какие-то разноцветные то ли стёклышки, то ли зеркальца

— А всё-таки они вертятся… — задумчиво сказал Пётр. — Я вот что думаю: все эти блестючие потроха должны находиться в каком-то взаимодействии друг с другом, не просто механическом, а ином, нам непонятном…

— Пятом. В смысле — в Пятом во взаимодействии они. Неужто забыл? Сам ведь в своё время его выдумал…

Когда-то, сочиняя фантастические миры, Казаков ввёл это понятие для силы, порождающей магию.

— А что, вполне может быть и так. — согласился он. — Вот, скажем, внутренности ЭВМ, старой ещё, советских времён, на микросхемах и лампах — они должны были бы казаться тому же Леонардо или, скажем, Кулибину, полнейшей бессмыслицей. Как и нам вот эта хреновина. А пока ясно одно: Лоцман, который её изготовил пытался создать Новый источник с невиданными ещё свойствами. И вовсе он не потерпел неудачу — просто не довёл дело до конца. Что то ему то ли помешало, то ли чего-то не хватало…

— И чего же?

Он развёл руками.

— Пока неясно. Кстати, на бумагах этих тоже имеются наколки в виде созвездий…

И он показал на стопку листов, лежащих на столе. Их мы всего час назад, как извлекли из двойной стенки макета — того самого, который Казаков пытался вскрыть при помощи болгарки. Здесь, в домике смотрителя маяка, мы обошлись без столь радикальных методов, отыскав хитро запрятанным запорные штифты. Когда я по очереди утопил их отвёрткой (дзинь-дзинь, провернуть до характерного щелчка…), внешняя стенка с лёгким скрипом откинулась на пружинах вбок, открывая нашим взором содержимое тайника — нетолстую пачку пожелтевших от старости листов бумаги.

— Думаешь, это и есть недостающая часть шифра? — осведомился я. Казаков пожал плечами.

— Понятия не имею. Будем разбираться. Мне бы только до записей добраться, которые в Зурбагане остались — а то по памяти много ли я восстановлю? Мы же не думали, что тут застрянем, вот я и не стал брать их с собой…

Я усмехнулся.

— Выкрутился-таки! Сказал бы прямо, что торопишься к своей ненаглядной Вере Павловне!

К моему удивлению возражать он не стал.

— Ну да, и это тоже. Ты, небось, по своей сахарной вдовушке тоже, небось, соскучился?

Я кивнул.

— Есть такое дело. А сейчас — давай-ка запакуем всю эту тряхомудию понадёжнее, и спрячем.

Пётр с сомнением обозрел разложенные на столе снятые колёсики, рычаги и прочие детальки вовсе уж непонятного назначения.

— Может, лучше обратно всё это прикрутить, как было?

— Не лучше. Во-первых, провозимся до утра, и не факт ещё, что всё на свои места поставим. Как было, то есть. А во-вторых — ради чего корячиться-то? Потом всё равно придётся разбирать, если конечно, хотим понять, как устроена эта королевская печать и каким её концом удобнее колоть орехи. Я у тебя на складе, том, что в гроте, видел крепкий дубовый ящик из-под оборудования и пару мешков с опилками — вот в него всё и сложим, а опилками пересыплем. И каждую шестерёнку в бумажку завернём, и в опись внесём, а я её потом собственноручно на внутреннюю сторону крышки приклею — потому как порядок должен быть!

— Я что, спорю? — согласился Казаков. — Конечно, надо завернуть. А ребята, помощники мои, которые на маяке без меня останутся, за ящиком присмотрят, особо их предупрежу…

Я сощурился.

— А что внутри — скажешь?

— Зачем? Умножая знания…

— Умножаешь печали, помню. Только, уж извини, но ящик я гвоздями заколочу, а для верности ещё и запечатаю.

И продемонстрировал массивный перстень с печаткой, обязательный аксессуар Лоцмана. Подобно мастеру Валу и другим коллегам, я носил его на шее, на крепком капроновом шнурке.

— Не то, чтобы я твоим помощникам не доверяю, но так будет спокойнее.

— Согласен.

III

— Это что, подводная лодка? — недоумённо спросил Роман. такого он точно не ожидал увидеть в этом мире конных экипажей, кринолинов и забавных колёсных пароходиков. — Вот уж не думал, что у вас их умеют строить!

— Почти. — отозвалась Дзирта. — Между прочим, мог бы проявить галантность и подать руку…

Роман, бормоча что-то извинительное, выскочил на мостовую и, обежав коляску, помог спутнице сойти. Она одёрнула китель, поправила выбивший из-под фуражки локон и пошла вдоль пирса, где шагах в пятидесяти от того места, где остановилась коляска, находилась цель их поездки.

Корабль — кажется, припомнил Роман, Дзирта давеча назвала его «Суар», — и в самом деле напоминал субмарину, причём весьма необычную. Длинный тёмно-серый веретенообразный корпус с заострёнными, плавно уходящими в воду оконечностями наводил на мысль не о советских «щуках» или печально знаменитых «тип VII» нацистской Германии, а, скорее, о современных атомных ракетоносцах, а то и вовсе о подводном корабле капитана Немо.

Палуба была покатой, выступающей над волнами подобно спине гигантского морского млекопитающего; сверху её украшала низкая бочкообразная надстройка за которой прямо из палубы торчала высокая дымовая труба. Воздух над её срезом едва заметно дрожал — котлы топились еле-еле, как говаривал Врунгель, «по стояночному». На воде возле странного уродца теснились шлюпки и попыхивал медной трубой маленький, выкрашенный в ярко-белый цвет, паровой катер. На фоне серого, угрюмого корпуса он смотрелся детской игрушкой, изящным сувениром, моделькой с каминной полки.

— Так вот, о «Суане». — сказала девушка, подхватывая Романа под локоть. — Его создатель, между прочим, известный и нас кораблестроитель, действительно собирался сначала строить подводную лодку. Но двигателей, вроде тех, что используют у вас — ни электрических, ни дизельных, ни турбинных, у него не было. Так что, помучавшись некоторое время с паровыми машинами, он пошёл на компромисс — сделал своё детище не подводным, а как бы «полуподводным». По сигналу командира, механикиотдраивают вентили и затапливают балластные цистерны. В результате корпус корабля почти полностью уходит под воду, оставляя снаружи только надстройки и трубу, и уже в таком виде вступает в бой.

— В бой? — Роман с сомнением оглядел судно. — А чем они воюют-то? Ни пушек, ни хотя бы картечниц, как на твоём «Латре» я что-то не вижу…

— Картечницы есть, две штуки, на мостиках, только сейчас они зачехлены. Но это так, вспомогательное, контрабандистов гонять — всё же «Суан» корабль береговой охраны… Главное их оружие скрыто под водой.

— Торпедные аппараты? — кивнул Роман. — Я же говорю — подводная лодка… только ныряет не целиком!

— Не угадал, дорогой. Главное оружие их — таран, кованый стальной бивень длиной в десять футов. Собственно, их два — на носовой оконечности и кормовой, так что «Суан» может атаковать неприятеля ещё и задним ходом. А выпуклая палуба обшита листами брони, которая далеко не всякому снаряду по зубам. К тому же ему сперва придётся пронизать слой воды, что изрядно уменьшит его пробивную силу, да и угол встречи с бронёй будет такой, что дело, скорее всего, закончится рикошетом. Из-за тарана и брони «Суан» и относят к типу броненосных таранов.

Они подошли к краю пирса, так, что стали видны длинные ряды заклёпок, которыми крепились выпуклые броневые листы.

— Таран, говоришь? — Роман наклонился, стараясь разглядеть сквозь слой воды стальной бивень. — Честно говоря звучит как-то уж слишком архаично. Его хоть раз в бою применяли?

— Только на учениях. У нас уже очень давно не случалось войн, тем более, на море. А против всякой мелочи вроде контрабандистов и браконьеров, которые шалят на здешних устричных банках, такое радикальное средство ни к чему их скорлупки таран надвое развалит…

Роман представил, что должны чувствовать люди на утлой скорлупке, в которую на полном ходу врезается такой вот бивень. Картина получалась безрадостная.

— Ладно, успеешь ещё налюбоваться. — Дзирта потянула его за рукав. — Пойдём, не видишь — нас ждут?

Она показала на офицера, стоящего на палубе возле сходней. Тот, заметив её взгляд, взял под козырёк.

— Только очень тебя прошу… — девушка понизила голос. — Ни на шаг от меня не отходи, и лучше помалкивай. А главное — и думать забудь о своих журналистских привычках, а то знаю я тебя… Моряки в Аламбо народ серьёзный, шуток не понимают, вытаскивай тебя потом из неприятностей…

* * *

Кают-компания «Суана» показалась Роману даже теснее, чем на «Квадранте», и куда менее уютной. Виной тому была наклонная стена, повторяющая внешний изгиб брони, и подволок — такой низкий, что он не раз задевал раз цеплялся макушкой за проложенные по нему трубы. Небольшие, в бронзовой окантовке, иллюминаторы — снаружи, объяснила Дзирта, их задраивают броневыми крышками — пропускали совсем мало света, и солнечные лучи смешивались с тускловатым светом электрических лампочек в решётчатых проволочных плафонах.

В кают-компанию их проводил командир «Суана», и он же представил по очереди офицерам корабля. Роман наблюдал, как Дзирта обменивается с каждым любезностями, отхлёбывая из высокого серебряного с чернью бокала вино — крепкое, почти портвейн, густо-вишнёвого цвета с сильным миндальным привкусом, как у популярного некогда ликёр «Амаретто».

Разговор тем временем зашёл о музыке. Кто-то сказал, что хорошо бы сходить за валиками к фонографу (этот агрегат, громоздкий, в деревянном с бронзовыми уголками ящике занимал весь угол кают-компании) и Дзирта, улучив момент, подошла к Роману, устроившемуся возле распахнутого по случаю жары иллюминатора.

— Видел того мичмана, что говорил о фонографе? — спросила она. — Мы с ним были в одной группе на последнем курсе Морского лицея. После выпуска он куда-то пропал, никто не знал — куда именно. Оказывается — обосновался здесь, в Аламбо, да ещё и в их флоте служит! Любопытно, весьма любопытно…

— И что же тут такого любопытного? — спросил Роман. Он тоже обратил внимание на мичмана-меломана — из-за чересчур пристальных взглядов, которые тот бросал на его спутницу.

— Дело в том, что он…

Договорить она не успела. Старший офицер, личность весьма шумная, провозгласил тост «За наших гостей из Зурбагана!» и девушка, шепнув, «ладно, потом расскажу»… вернулась к исполнению своих представительских обязанностей. Роман вслед за остальными сделал глоток вина. Проводил взглядом мичмана, заторопившегося к выходу, выжал несколько секунд, и вслед за ним покинул кают-компанию…

Объяснение, на случай, если кто-то поинтересуется, было у него готово — почувствовал себя дурно от жары и духоты, и решил выйти на палубу и подышать свежим воздухом — но этого и не потребовалось. В коротком коридорчике, ведущем к трапу, никого не было; насвистывая легкомысленный мотивчик, он поднялся по крутым ступенькам наверх — как раз вовремя, чтобы увидеть, как захлопнулась за мичманом дверь внадстройке.

Роман облокотился на леер, краем глаза наблюдая за интересующей его дверью. Секунды текли медленно, словно тягучая, вязкая смола; наконец, дверь распахнулась, и на пороге показался мичман с коробкой под мышкой — и торопливо спустился по трапу вниз. Молодой человек досчитал до десяти несколько секунд оглянулся — на палубе пусто, между ним и часовым у сходней висит на шлюпбалках вельбот — и подошёл к двери. Открыл её — осторожно, чтобы не скрипнуть невзначай петлями — и скользнул внутрь.

Каюта оказалась крошечной; узкая, с высоким бортиком койка вдоль одной из стен, книжная полка и висящий на крючке парадный офицерский китель на другой. Письменный стол под иллюминатором и ещё один — круглый, на манер журнального, неуместный в такой тесноте. На письменном столе в лежат бумаги, один из ящиков выдвинут — видимо, хозяин каюты так спешил принести затребованные сослуживцами музыкальные валики, что не удосужился навести за собой прядок. Или — рассчитывает, что это сделает кто-то другой, вестовой или денщик — как у них тут это называется? В любом случае — надо поторапливаться, если он хочет и подруге угодить, и не попасться при этом с поличным… Роман запер дверь на задвижку, разложил, стараясь не приближаться к иллюминатору, бумаги на круглом столике и потянул из кармана смартфон.

* * *

— Вот что я тебе говорила, а? Кого предупреждала?

Дзирта, раскрасневшаяся, встрёпанная, стояла на кровати на коленях, уперев кулачки в бока. Роман же лежал рядом и любовался открывшимся зрелищем. Из всей одежды на ней были только два предмета — браслет, составленный из тонких звеньев белого золота с вкраплениями жемчужин, и чёрные, в крупную сетку, чулки, подарок Романа, доставленный по его заказу с Земли Врунгелем.

— Это же дурное везение, что никто тебя не увидел! А увидели бы, заперли в карцере — как мне тебя потом вызволять? И позор-то какой, позор — спутник капитана зурбаганского флота изловлен при попытке кражи из каюты офицера береговой охраны Аламбо!

После посещения «Суана» они прогулялись по прибрежному бульвару и вернулись в гостиницу. Там Дзирта сменила мундир на более подобающий её полу наряд; они поужинали в гостиничном ресторане, немного потанцевали под звуки оркестра, исполняющего композицию, напомнившую Романуритмы новоорлеанского блюза — и только в номере, на постели он решился предъявить подруге результаты своего набега.

— Да ладно тебе… — Роман приподнялся на локте и протянул руку к груди подруги. Увы, попытка перевести разговор в иную плоскость, немедленно пресеченная шлепком ладошки и гневным фырканьем. — Обычная журналистская работа… Признайся, тебе же до смерти хотелось выяснить, что этот тип там делал — вот я и исполнил… хм… твоё невысказанное желание. Скажешь, зря? А что до кражи — так я в каюте пальцем ничего не тронул, всё напоследок разложил по местам. Никто ничего не заметит, зуб даю!

— Этот твой ужасный жаргон… — она наморщила носик, отчего, сделалась ещё привлекательнее. — Ну хорошо, ну ладно, это действительно интересно. Только давай договоримся — больше ты ничего подобного не предпримешь… во всяком случае, не предупредив сперва меня!

— А что, в Аламбо есть ещё один беглый зурбаганский гардемарин? — ладонь Романа подкралась-таки к вожделенной цели, и теперь его пальцы ласкали нежную, цвета топлёных сливок, кожу, подбираясь к вишенке соска. — Ну не сердись, обещаю, больше не повторится! Лучше расскажи, чего там такого интересного, а то у меня не было особо времени читать…

— Времени у него не было! — Дзирта снова фыркнула, однако ладонь его отбрасывать не стала. — Письмо. Личное. Адресовано невесте. В-общем, ничего интересного, кроме, пожалуй, одного момента: он пишет, словно прощается, будто собирается идти на смерть!

Рука Романа перекочевала с груди девушки на плечо.

— Ну… всякое бывает… он же, как я понимаю, военный моряк?

— То-то, что военный! Я бы поняла, если бы писалразведчик Фарватеров — есть у нас такие, отчаянные сорвиголовы, которые кидаются очертя голову по координатам заброшенных маяков. А то и вовсе без них, наугад, надеясь открыть новые, изобильные миры… Но военный-то моряк — что ему может угрожать здесь, в мирном Аламбо? Кровавая стычка с контрабандистами? Схватка насмерть с браконьерами, обчищающими устричные садки?

Роман задумался.

— Ты, помнится, упоминала, что у них вражда с Гертоном?

— Да какая там вражда! — Дзирта тряхнула головой, отчего волосы её рассыпались по плечам. — Так, давняя неприязнь, полузабытая уже, полсотни лет, как не выливающаяся ни во что серьёзнее тарифных распрей и таможенных склок. А тут — словно ему завтра в сражение, такое, в котором все шансы сложить голову!

Н-да… тут есть о чём подумать… — согласился Роман. — А кроме письма?

— Схема гавани Зурбагана. — Дзирта спрыгнулас постели, взяла со столика сложенный в несколько раз лист и развернула его перед любовником. — Видишь этот крестик у прохода в брекватере? Это место стоянки «Хассавера», броненосца, флагмана флотилии Маяка.

Роман наклонился к карте.

— Ну да, припоминаю — мы как раз мимо проходили, на лодке, когда я удирал с парохода. Ну так и что с того? Броненосец там всё время стоит, никакого секрета в этом нет. И вот ещё, смотри…

Девичий пальчик — нежный, розовый, с тщательно ухоженным перламутровым ноготком, — упёрся в две колонки цифр на полях карты.

— Что это? Какой-то код?

— Почти. Это толщины броневого пояса «Хассавера» — в миделе, на носовой и кормовой оконечностях. Во втором столбце — глубины с наружной стороны брекватера… Вот здесь, здесь и здесь.

Перламутровый ноготок сместился с цифр и теперь скользил по самой карте, приближаясь к крестику, отмечающему место стоянки броненосца.

— О как! — Роман резко выпрямился. — Это что же, секретные данные?

Девушка пожала плечами. — То-то, что нет — ни в толщине брони, ни в глубинах никакой тайны нет, как, впрочем, и в месте стоянки «Хассавера», Но вот зачем моему бывшему однокашнику понадобилось указывать их на этой карте?

— Погоди… — Роман прогнал прочь мысли о прелестях собеседницы — теперь всё его внимание было приковано к схеме. — Если подключить логику — именно эти цифры могут понадобиться тому, кто захочет подойти к броненосцу, укрываясь за молом брекватера. То есть с палубы-то его заметят, а вот со стороны внутреннего рейда — вряд ли. Особенно, если силуэт достаточно низкий.

— К примеру, как у «Суана»?

Дзирта ахнула, вскинув сжатые кулачки к щекам.

— То есть, ты хочешь сказать, что они…

— Именно. А данные по толщине броневого пояса… А ты что, сама не видишь?

Из открытого окна долетел пушечный выстрел. Дзирта вскочила и, накинув прозрачный соблазнительно короткий пеньюар, кинулась окну, распахнутому, по случаю ночной жары, настежь.

— «Суан» выходит из гавани! — крикнула она — батарея с оконечности мыса салютует им!

Она развернулась к Роману, и он на миг залюбовался её силуэтом, соблазнительно подсвеченным луной сквозь прозрачную ткань.

— Чего замер? Одевайся скорее, спускайся, ищи экипаж! Если не выйти как можно скорее в море — мы их потом ни за что не найдём!

IV

Мессир Дваркель принял гостей в своей лаборатории, куда нас проводила моя старая знакомая, то ли консьержка, то ли экономка старого гнома. На этот раз она обошлась без расспросов — только поджала губы в знак недовольства — «ходят тут всякие, занятых людей от дел отрывают!» — и посторонилась, пропуская нас на лестницу. На этот раз на голове у него вместо гномьего колпака была нахлобучена какая-то невнятная шляпа с крошечными измятыми полями и бронзовыми пряжками на тулье. В отличие от прежнего головного убора, шляпа прикрывала одну только макушку, выставляя на обозрение полупрозрачные, заострённые, необычайно длинные уши.

Казаков, увидев это, подавился смешком и толкнул меня в бок локтем.

— Может он того… эльф? — прошептал он. — Ну, эльф-домовик, как в Гарри Поттере? Ты глянь только — вылитый же Добби!

Не можешь без шуточек дурацких? — так же, шёпотом ответил я. — забыл, зачем мы здесь?

А про себя признал, что Пётр прав — уши мессира Дваркеля были разительно похожи на аналогичные части тела упомянутого кинематографического персонажа.

Это был уже четвёртый мой визит к старому гному — и, как и предыдущие два, он был связан с Источником. А точнее — с пачкой листов, полученных нами от Тиррея сразу после прибытия в Зурбаган. Парень не терял времени даром — по его приказу трое фитильщиков залезли в дом к гардемарину-заговорщику, и пока двое стояли на стрёме — один у входной двери, другой снаружи, спрятавшись в тени крыльца, — третий старательно скопировал «те самые» бумаги. Вернее сказать — перерисовал, поскольку текста на них был самый минимум, а большую часть листов занимали рисунки, изображающие зубчатые колёса, панели и лимбы, сплошь покрытые загадочными символами.

Мне понадобился один-единственный взгляд, чтобы уловить их несомненное сходство с бронзовой начинкой выпотрошенного нами макета Источника. Оставался сущий пустяк — выяснить, зачем они понадобились заговорщикам? Проще всего было, конечно, обратиться за разъяснениями к их владельцу, предварительно приведя его в состояние, пригодное для допроса. Но, увы, бывший гардемарин два дня назад покинул Зурбаган — и Тиррей, как ни старался, так и не смог выяснить, куда именно он направился. И единственным известным нам человеком, знающим хоть что-нибудь (и, подозреваю, не так уж мало!) об Источниках был мастер Дваркель, хозяин алхимической (а может, алфизической, или вовсе маго-стимпанковой?) лаборатории на втором этаже особняка, расположенного на улице Пересмешника.

Туда мы и направились после недолгих размышлений. Старый гном ничуть не удивился нашему визиту — выслушал мои довольно-таки объяснения, сгрёб листки с рисунками и, кивнув на пару глубоких кресел у камина, предложил подождать. И вот теперь сидели перед очагом, потягивали принесённый экономкой (или всё-таки консьержкой?) кофе с коньяком. Казаков не отрываясь смотрел на огонь, почёсывая за ухом устроившегося у него на коленях большого чёрного кота — тот урчал, словно внутри у него работал маленький неутомимый моторчик. А я косился на хозяина лаборатории, который, устроившись за столом возле окошка, уже полчаса скрёб крючковатым носом по бумаге, время от времени озадаченно крякая и невнятно что-то бормоча.

— А ведь я был уверен, юноша, что вы ко мне ещё придёте. Слишком много я рассказал вам в прошлый раз, чтобы вы просто так взяли и пропали!

Пётр вздрогнул от неожиданности. Кот, успевший пригреться и задремать, открыл жёлтые глазищи, посмотрел на него с осуждением и неслышно спрыгнул на пол. Я поставил чашку на поднос и покачал головой.

— Вы правы, как всегда, мессир. — ответил я. — В особенности, если учесть, сколько осталось недосказанным…

— И что же вы хотите узнать на этот раз?

— Эти схемы как-то связаны с Источником, насколько я понимаю?

Он усмехнулся в бороду.

— Полагаю, вы и сам знаете ответ.

— Хотелось бы подробностей, если вы не против.

— А мне хотелось бы узнать, откуда это у вас!

— Что ж, не вижу причин отказывать.

Я в нескольких словах описал историю с гардемаринами-заговорщиками. О Тиррее, разумеется, не упомянул ни единым словом.

— Вот значит как… — Гном поскрёб кончик крючковатого носа. — Вот значит, что они задумали…

— Они — это кто?

— Те, кому эти сопляки должны были передать бумаги. Серьёзные, очень серьёзные, и очень опасные люди, уж можете мне поверить! Перед вами, юноша… — он ткнул пальцем в стопку листов со схемами, — настроечные коды источника. Пользуясь ими, можно задавать… так бы это сказать… разный порядок… разные установки… задачи… нет, не совсем то…

— Разные режимы? — подсказал Пётр. Дваркель кивнул.

Да, вот именно, разные режимы работы Источника. Один, вот этот — он пододвинул верхний листок, — позволит заблокировать все входящие Фарватеры. Другой наоборот, не даст открыть Фарватеры, ведущие из Зурбагана. Уверен, найдётся и более опасный вариант — Если его установить, судно, идущее на свет Маяка, вместо Фарватера попадёт прямиком в Мальстрём.

Я вздрогнул, представив потрясение моряков, перед которыми вместо привычной трубы вихревого тоннеля внезапно открылась колоссальная, размером во всё Мироздание, воронка, из которой нет, и не может быть возврата…

— А вы что же, видели, как это делается? Или… сами пробовали менять режимы?

Дваркель испытующе посмотрел на меня

— Это не тот вопрос, который нужно сейчас задавать. С вас, молодые люди, будет пока довольно того, что я уже сказал.

— Но всё же… — заговорил я, но Дваркель замотал головой, отчего его шляпа съехала на бок и смешно повисла на одном ухе.

— Я что-то неясно сказал? Имейте уважение к старому, очень старому человеку! Идите, куда вам там надо — а я устал, хочу выпить подогретого вина и лечь, наконец, в постель! Уж сколько сотен лет прошло — а меня никак не могут оставить в покое…

— Не помню, как мы оказались на мостовой. Дверь особняка со скрипом захлопнулась, я потоптался перед палисадником, не слишком хорошо осознавая, что происходит. Поднял голову — окошко на втором этаже особняка светилось изнутри тускло-оранжевым каминным пламенем. Я представил, как старый гром кряхтя, склоняется к каминной решётке, ставить на огонь медную пузатую кастрюльку с красным гартонским, добавляет раскрошенную трубочку корицы, несколько высушенных бутонов гвоздику, кидает два-три зёрнышка чёрного перца… или ждёт, провалившись в кресло, пока консьержка (нет, наверное всё-таки экономка!) готовит для него глинтвейн?

— Ну что, пошли? — спросил Пётр. В руках он держал листы со схемами, свёрнутые в трубочку. Я помотал головой, отгоняя видение, оставившее после себя на языке терпкий вкус вина с пряностями, и зашагал вслед за ним, вниз по переулку Пересмешника.

* * *

Коляска сворачивала за угол, когда Казаков гулко хлопнул себя по лбу.

— Вспомнил! Свербело ведь всё это время, но никак не давалось! А теперь — вспомнил?

— Ты о чём? — не понял я.

— Да о броненосце, который нам покойник Гивс показывал! В смысле, не сам корабль, а рисунок!

— «Генерал Фильбанк»?

— Он самый! Я всё гадал — откуда мне знакомо это имя? А сейчас — вспомнил!

— Ну и кто это такой?

— Терпение. — Пётр непреклонно выдвинул вперёд челюсть. — Вот приедем, всё изложу, во всех подробностях.

Я хмыкнул.

— Глумишься? Моментом наслаждаешься?

— Можно подумать, ты сам упустил бы такой случай! Да и что ехать-то осталось всего ничего, полквартала…

Сам он, однако, терпение проявлять не стал — экипаж не успел остановиться, как Пётр соскочил на мостовую и чуть ли не бегом припустился к дому. «Вот что тщеславие с людьми делает… — усмехнулся я про себя, расплачиваясь с извозчиком. — Шесть десятков за спиной, а скачет, как молодой…»

Когда я вошёл в гостиную, Казаков уже шарил по книжным полкам. Разуться или хотя бы снять плащ-пыльник он не удосужился. Я оставил свой плащ в прихожей, сменил башмаки на войлочные туфли, взял в буфете графин с портвейном и сел к столу.

— Ты не помнишь, где у нас Грина?

— Четырёхтомник, который ты из Москвы привёз? Так он в другом шкафу, на нижней полке. Сам ставил, неужели забыл?

— Точно! — Он распахнул застеклённые дверцы, присел на корточки и вытащил серый с бело-красными буквами на обложке томик и зашелестел страницами. — Ага, вот, слушай!

Он встал, повернулся ко мне и начал читать — громко, слегка нараспев.

' — Хорошо, — медленно сказал Биг, — подумаем обо всем этом. — Он закурил трубку. — Надо отдать справедливость Фильбанку: он знает, что делает. Утром

Фильбанк будет хозяином в Зурбагане.

— Утром? — спросил я, но тотчас же, сообразив, понял, что вопрос мой наивен.

Астарот не дал мне времени поправиться.

— Утром светло, — сказал он. — Ночью следует опасаться засады — если не в проходе, то при выходе из него; так поступают звери и люди. Мрак не всегда выгоден, и Фильбанк доволен, я думаю, уже тем, что спрятался до рассвета. Утром он обрушится на Зурбаган и перебьет гарнизон.

— Нам надо вернуться, — сказал Биг. — Эта дорога закрыта. Сам дьявол указал Фильбанку проход. Кого это, интересно бы знать, разбил он по ту сторону гор, прежде чем явился сюда?..'

— Зурбаганский стрелок! — я выпрямился в кресле так резко, что едва не расплескал свой стакан. — то-то мне показалось, что слышал это имя! Выходит, Грин его не придумал, а взял из местной истории?

Казаков покачал головой.

— Не такой уж и истории. Я слышал что-то о здешней гражданской войне, которая едва не затронула Зурбаган. Дело было лет сто двадцать назад, и Грин, если не застал её во время своего визита сюда, то уж точно слышал — причём как о совсем недавних событиях.

Пётр перевернул несколько страниц.

— О причинах войны в рассказе ни слова. Вот, сам посуди:

«…- Я посетил Зурбаган в самый разгар войны. Причины ее, как и все остальное, мало интересовали меня. Очаг сражений, весьма далекий еще от гостиницы 'Веселого странника», где я поселился, напоминал о себе лишь телеграммами газет и спорами в соседней кофейне, где каждый посетитель знал точно, что нужно делать каждому генералу, и яростно следил за действиями, восклицая: «Я это предвидел!» — или: «Совершенно правильная диверсия!..»

— Н-да, пожалуй… — я кивнул, соглашаясь с собеседником. — если не знать о чём речь, вообще можно подумать, что написано о войне Севера и Юга.

— Вот именно! Но я вполне могу понять, почему Грин не стал углубляться в подробности, ограничившись вполне себе героическим эпизодом в ущелье. В России только-только кончилась гражданская война, не хотел тащить воспоминания о ней в свой блистающий мир…

— Погоди… — я задумался. — Глянь-ка в входных данных, когда написан рассказ?

Пётр снова зашелестел страницами.

— Так… вот, нашёл! «Зурбаганский стрелок», тысяча девятьсот тринадцатый год. Да, не сходится…

— Именно, что не сходится! Если судить по тому, что мы смогли накопать, Грин появился в Зурбагане в начале двадцатых, а рассказ написан не то что до революции семнадцатого года — ещё до начала Первой Мировой! Выходит, он узнал об этом ещё когда был на Земле?

Пётр щёлкнул пальцами.

— Так Лоцман же! Тот, что затеял всю эту возню с Источником! Мы же знали, что он был знаком с Грином и его сводным братом, тем, который приходится прадедушкой твоей ненаглядной Вере Павловне ещё до бегства на «Живом». Вот он, наверное, и рассказал.

— Н-да, любопытно… — согласился я. — Сегодня у нас прямо день неожиданных открытий: сначала мессир Дваркель с его сенсационным сообщением, а теперь вот это. Понять бы ещё — как это может нам пригодиться?

— Понятия не имею. — Пётр пожал плечами. — Кстати, надо будет расспросить: этот Астарот, из рассказа — целиком вымышленный персонаж, или имеет реальный прототип? С Фильбанком-то всё ясно, в честь абы кого броненосец не назовут…

— И кого собрался расспрашивать?

— Да хоть бы тётушку Гвинкль, ей все зурбаганские сплетни известны за последние лет пятьдесят!

— Но тут-то прошло не меньше ста, сам только что подсчитал!

— Попытка не пытка! — Пётр упрямо тряхнул головой. — Вот прямо сейчас отправимся в «Белый Дельфин» и расспросим. Заодно и поужинаем, а то у меня уже кишки сводит с голодухи…

* * *

— … В Кейптаунском порту

С какао на борту

«Жанетта» поправляла такелаж.

Но прежде чем уйти

В далёкие пути,

На берег был отпущен экипаж.

Идут, сутулятся

По тёмным улицам,

Их клёши новые ласкает бриз… — ревел Казаков. Посетители таверны подтягивали — слова другие, зурбаганские, но мелодия им явно была не в новинку. Кое-кто пытался повторять за нами припев — получалось не слишком, зато громко. И как громко!

— … Они идут туда,

Где можно без труда

Достать себе и женщин и вина.

Где пиво пенится,

где пить не ленятся,

Где юбки узкие трещат по швам…

Тетушка Гвинкль одарила нас широкой улыбкой — каждого по очереди, потом обоих разом, — и грохнула на стол две полные, с шапками коричневатой пышной пены кружки.

— Капитанский! — восхитился мой спутник. — Пинта, чтоб я лопнул!

— И лопнешь. — пообещал я. — Уже третья, и куда в тебя только лезет?

— Отстань, а? — он сделал три глотка, долил в эль рома из стоящей на столе бутылки и единым духом ополовинил кружку. — Как там дальше, не забыл?

— … А ночью в тот же порт

Ворвался пароход

В сиянии своих прожекторов,

И свой покинув борт,

Сошли гурьбою в порт

Четырнадцать французских поряков.

У них походочка —

Как в море лодочка,

А на пути у них таверна «Кэт»…

— Интересно, откуда они знают эту песню? — осведомился я, покончив со своей пинтой, третьей, но наверняка не последней за этот вечер. — Уж точно не Грин занёс. У нас она появилась только после войны — автор какой-то парень, самый обычный, не поэт. Мелодию правда, сочинил раньше, ещё в тридцатых. Автор — один американский еврей, ему ещё приписывают мелодию к «конфеткам-бараночкам»…

— Да? — Казаков громко икнул. — Значит, точно, наш человек. Да хрен с ними, с композиторами, ты давай, подпевай!

— … Войдя в тот ресторан,

Увидев англичан,

Французы стали все разозлены,

И кортики достав,

Забыв морской устав,

Они дрались, как дети сатаны.

Но шкипер Краузе

Достал свой маузер

И англичане начали стрелять…

Последние строки отличались от канонического текста, но так уж было заведено когда-то в нашей компании. Услышав их, Пётр зашарил рукой вокруг себя, в поисках кобуры. Я снял опасную игрушку со спинки стула, куда он повесил её, усаживаясь за стол, и перевесил подальше от владельца.

За соседними столами рявкнули так, что стёкла в большом, выходящим на гавань, окне задрожали.

…Война пришла туда,

Где можно без труда найти себе и женщин и вина… — подтянул я. С висящей на стене большой картины на на нас смотрел Александр Грин. Как мне показалось — с осуждением. Я хотел, было понять кружку, приветствуя писателя, но та оказалась пустой.

— Э-э-эля! — зычно гаркнул Казаков. — Ещё эля, хозяйка! Не видишь — наши кружки пустые!

За соседними столами загомонили, прервав песню — в самом ведь деле, пустые, нельзя же так с людьми!.. На этот раз хозяйка заведения не удостоила нас вниманием, кружки принёс ее, племянник. Выпитое ещё не успело ударить мне в голову, и я припомнил, что мальчишка этот — один из «агентов» Тиррея, едва ли не самый ценный. Неудивительно, на таком-то месте…

А Пётр тем временем затянул третий, заключительный куплет:

…Когда пришла заря,

В далёкие моря

Отправился французский п ароход.

Но не вернулись в порт

И не взошли на борт

Четырнадцать весёлых м оряков…

Кто-то дёрнул меня за рукав. Я обернулся.

— Меня тётушка Гвинкль послала. — с таинственным видом сообщил он. — Вы, кажется, хотели расспросить её о чём то важном?

Я кивнул. Действительно, войдя в Белый Дельфин я начал, было расспрашивать хозяйку, но тут принесли первые две пинты и… ну, в общем, вы меня понимаете.

— Она сказала: пусть мастер Серж поднимается наверх, там тихо, можно говорить без помех. — продолжал мальчишка. — А мастер Пьер лучше пусть остаётся, ему и здесь хорошо…

Я оглянулся на Казакова. Он прикончил очередную пинту и принялся в ритм песне молотить оловянной кружкой по доскам стола:

…Не быть им в плаванье,

Не видеть гавани,

Их клёши новые залила кровь…

Я поднялся из-за стола, едва не опрокинув скамью. Несмотря на то, что я не добавлял в эль рома, выпитое потихоньку начинало сказываться — хотя, конечно, до Петра мне было далеко.

— Ну, хорошо, веди. — и за пацаном я направился к лестнице, ведущей на второй этаж. В спины нам летел многоголосо-многоязычный рёв:

…Им не ходить туда,

Где можно без труда

Найти себе и женщин, и вина!..

V

Погода стала портиться на подходах к Зурбагану. С норд-оста наползал дождевой фронт; гавань и город он грозил зацепить лишь краешком, но «Суану», как и следующему за ним, словно собачонка на длинном поводке, «Латру» досталось по полной. Роман и Дзирта стояли на мостики, ежась от стылой сырости, и время от времени протирали линзы биноклей, безнадежно всматриваясь в туманную мглу, затянувшую горизонт. Где-то там, в нескольких милях впереди дымил своей трубой «Суан», но разглядеть его в этой в дождливой круговерти не было ни малейшей возможности, и Дзирта держала курс, ориентируясь по изломанному контуру берега, который нет-нет, да и проглядывал милях в трёх по правому борту.

— Одно хорошо… — заметил Роман, кутаясь в наглухо застегнутый дождевик с затянутым капюшоном. — Раз мы их не видим, то и они нас тоже не заметят… пока, во всяком случае. Скажи… — он помедлил. — ты, правда, думаешь, что они замыслили атаковать «Хассавер»?

Дзирта согласно кивнула.

— Похоже, так, но, Боюсь, дело этим не ограничится. Ясно, что мичман, в каюту которого ты залез, и его друзья, что а Аламбо, что в Зурбагане, составили новый заговор. И атака «Суара» на броненосец — лишь часть их плана.

— И ты, конечно, догадываешься, в чём этот план состоит?

Вопрос прозвучал иронически и девушка, конечно, это уловила. Она покосилась на собеседника из-под затянутого капюшона.

— Не можешь без подколок, да? Представь себе — догадываюсь, только тебе это не понравится. Как и мне, впрочем.

— И что же они затеяли?

— Захватить Маяк, как я понимаю, это главная ценность не только в городе, но и во всём нашем мире. Если затея выгорит — они перекроют всю навигацию по Фарватерам и предъявят властям условия капитуляции. И тем придётся согласиться, слишком многие заинтересованы в том, чтобы суда продолжали ходить, перевозя товары из мира в мир. Ну и заодно заговорщики обезопасят себя — ведь как минимум, треть зурбаганского флота в каждый отдельный момент находится за пределами Маячного Мира, и если они появятся вдруг в гавани Зурбагана, это разом изменит весь расклад.

— А другие две трети?

— Часть кораблей стоит в Зурбагане — на плановом ремонте, переборке машин, просто в резерве, без команд. Эти можно не брать в расчёт, достаточно быстро ввести в строй их не получится. Остальные все в разгоне — в Гель-Гью, в Лиссе, в других портах. Но всем им, чтобы добраться до Зурбагана, нужно время. Да и узнать о перевороте командиры смогут только по телеграфу, а заговорщики, если они, конечно, не совсем идиоты, займут его в первую очередь.

— Где-то я это уже слышал… — пробормотал Роман. — Вокзалы, почта телеграф — классика вооружённого мятежа, всё, как учил Ленин…. и что же дальше?

— А дальше — у мятежников с гарантией несколько будет дней, чтобы объяснить муниципалитету, что в городе новые хозяева. Ну и с Лоцманской Гильдией договориться — им, по сути, всё равно, кто командует в Зурбагане, лишь бы действовал маяк, и суда ходили через Фарватеры.

— И что, власти города так просто уступят власть?

— А куда они денутся? Корабельные калибры — это, знаешь ли, серьёзные аргументы, и вряд ли горстка солдат гарнизона, инвалиды из Национальной гвардии и полиция Зурбагана решатся и возражать!

— Погоди! На «Суане» ведь пушек нет, только несколько картечниц!

— После того, как «Хассавер» выйдет из игры, явятся и другие корабли, хоть из того же Аламбо! У их береговой охраны имеется ещё парочка канонерок и старый винтовой корвет. Деревянный, конечно, и пушки старые, дульнозарядные — но чтобы натворить бед на берегу и их хватит. Да и кроме Аламбо найдутся ещё корабли — в том числе, и в других мирах.

Роман нахмурился.

— Нет, не получается. Сама же говорила, что они, заняв Маяк, в первую очередь перекроют Фарватеры!

Дзирта пожала плечами.

— Я не слишком разбираюсь в том, как действуем Маяк, но, сдаётся мне что своих-то они пропустят.

Н-да… — роман покачал головой. — То есть мы прямо сейчас направляемся в самый эпицентр военного переворота.

— Ты что же, до сих пор этого не понял… господин таможенный маршал? — она невесело усмехнулась. — Ну ладно, с этим позже разбираться будем, когда придём в Зурбаган — а то вдруг нам с тобой это всё привиделось, причудилось, и никакого переворота у них и в мыслях нет? А пока — видишь, распогодилось, и ветер попутный…

Она вскинула латунный, ярко начищенный (вестовой постарался!) рупор.

— Все наверх, паруса ставить! Стаксель, фок, фор-марсель и контр-бизань!

Засвистали боцманские дудки, матросы вскарабкались по вантам, разбежались по пертам и повисли, сверкая босыми пятками, над волнами, перегнувшись через толстое бревно рея. Огромное четырёхугольное полотнище фока — нижнего, самого большого паруса на первой от носа мачте — освободившись от притягивающих его к рею горденей, упало с рея тяжёлыми складками, и с громким хлопком развернулось, поймав ветер, несколькими секундами позже поймал ветер и фор-марсель, выгнулся упруго на штаге треугольник стакселя. Дзирта потянулась к кожаной пробке, закупоривающей амбушюр переговорной трубы.

— Мостик — машинному. Держите три четверти оборотов и будьте готовы в любой момент дать полные!

Из раструба невнятно прохрипело что-то вроде «принято, готовы, дадим…» Дзирта удовлетворённо кивнула.

— Сигнальщикам — смотреть в оба, как только «Суар» прибавит ход — докладывать сразу! Мы должны подойти к Маячной Гавани одновременно с «Суаном»!

* * *

— Собрались, называется, покататься под парусами… — ворчал Пётр. — Того гляди, польёт. Может, отменить, пока не поздно? Посидим вчетвером в ресторане, музыку послушаем, дамы наши порадуются. А торчать в каюте и страдать от качки — велика ли радость? Ладно бы ещё «Квадрант» — а у тебя теснота, и низко, не выпрямишься!

Ну да, с твоими метром девяносто приходится пригибаться. — согласился я. — А Тави, да и Вера Павловна всё же не такие… рослые.

Возражал я исключительно из принципа. Казаков прав, конечно — не успели мы подняться на борт «Штральзунда», чтобы подготовить его к запланированной морской прогулке (после визита к мессиру Дваркелю прошло пять дней, и всё это время мы провели за разгадыванием загадок, подкинутых старым гномом) — как ветер переменился на северо-восточный, на город и гавань поползли серенькие тучки, чреватые дождём.

— Подождём, глядишь, и распогодиться. А чтобы им не сидеть в низах — давай-ка прямо сейчас натянем над кокпитом тент — на ветерке, на свежем воздухе качка всё же легче переносится. Ну а если зарядит всерьёз — что ж, ничто не мешает повернуть и отшвартоваться возле «Морской звезды». Кормят там отлично, и винный погреб выше всяких похвал…

— Винный трюм, хочешь сказать? — ухмыльнулся Казаков. Ресторанчик «Морская звезда» размещался на барже-дебаркадере, отшвартованной со внутренней стороны брекватера, и служил излюбленным местом зурбаганцев после морских прогулок. Лодки, яхты, катера швартовались к устроенным возле него пристани, а тем, кто не хотел покидать своё плавсредство, блюда и напитки подавали прямо на борт.

Я вытащил из кармана хронометр.

— До назначенного срока ещё полчаса, отменить прогулку всегда успеем. Только не хотелось бы — Тави на меня и так дуется- никак не может простить, неожиданного отбытия из Лисса, паче того — что я не хочу объяснять, что за муха тогда меня укусила. Я и сегодняшнюю прогулку затеял, чтобы как-то загладить вину… хотя, если подумать — вчём я виноват-то?

— Своим фактом своего существования. — глубокомысленно сказал Пётр. — Я вот тоже рассчитывал, что нас с Верой Павловной наконец с места сдвинется. А то я уж и так, и эдак, и намекал, что мол, могу снять премиленький домик, не хуже чем у мамаши Спуль, а она всё делает вид, что не понимает, о чём я…

— Да, брат, я человек завистливый, но тут завидовать нечему. — я постарался изобразить сочувствие. — Она ведь, как я понимаю, даже замужем не была?

— Вот именно. — уныло отозвался Казаков. — Воспитане, вишь, ей не позволяет сдаться так быстро. Но ничего, дай срок…

— Бери! — великодушно согласился я. — А пока — расскажи-ка, что у тебя с шифром, продвигается?

— Потихоньку. Разобрал ту часть, где говорится о возникновении их «заговора». Мы были правы — они с Грином познакомились в Санкт-Петербурге, куда лоцман прибыл, чтобы покопаться в архивах Императорского Географического общества. И, судя по всем, что-то он там нашёл — и на основе этих сведений и затеял возню со вторым Источником.

— А Грин тут с какого боку?

— Их познакомил один моряк — тот, что на фото. Лоцман, видимо, понимал, что без помощников ему не обойтись, вот и составилась эдакая четвёрка: он сам, моряк, Грин и его сводный брат.

— Это тот, который прадед твоей… э-э-э… пассии?

— Да, Павел Дмитриевич Борецкий, его мать была второй женой отца Грина. Так вот, видимо, Лоцман ещё тогда рассказал Грину много чего о своём мире — вот и появился «Зурбаганский стрелок».

— А что, звучит правдоподобно. Но это никак не объясняет, почему Лоцман именно на Земле искал сведения об устройстве Источника.

Пётр развёл руками — в правой у него была зажата свайка, которой он как раз пытался расковырять задубевший узел на грота-шкоте.

— К сожалению — да, не объясняет. Но приличный кусок текста остался ещё нерасшифрованным. Может — там?

Я собрался, было, ответить, но тут на пристани застучали копыта, заскрипели по доскам пирса железные шины.

— Серж, Пьер! — Тави, стояла в экипаже, держась держалась за плечо Веры Павловны. Та предпочла дождаться, когда коляска остановится и вслед за Тави сошла на пристань — в руках она несла большую плетёную корзину, прикрытую полотенцем. — Ну что, мужчины, вы готовы? Отчаливаем?

* * *

К вечеру, наконец, распогодилось. Низкая волна шла с норд-оста, едва заметно раскачивая таможенный крейсер. В линзах апризматического бинокля — Роман из сугубо эстетических соображений пользовался продукцией местных мастеров в виде пары раздвижных медных трубок — уже вырисовывался на горизонте утёс, на верхушке которого ярко светилась вечная звездочка. За этим утёсом — он знал это наверняка, — раскинулась Маячная Гавань, по берегам которой раскинулся Зурбаган.

Ветер упал до двухбалльного, и Дзирта, не видя смысла в экономии угля и не желая лишний раз марать парусину ткань жирной угольной копотью, скомандовала убирать паруса. Теперь голые мачты не так выделялись на фоне неба — впрочем, добавила она, рассчитывать на это не стоит. Если на «Суане» и вправду, задумали недоброе, то смотреть они будут во все глаза, во всю имеющуюся на корабле оптику — и уж конечно, не пропустят следующий в пяти милях за кормой «Латр». К тому же, самый нерадивый сигнальщик вряд ли пропустит хвост густого чёрного дыма, который извергала высоченная труба таможенного крейсера.

«Суан» тем временем вильнул влево, намереваясь укрыться его тени возвышающегося на западе скалистому берега. Уловив этот манёвр, Дзирта распорядилась его повторить, и теперь оба судна шли в полудюжине кабельтовых от линии прибоя. С ракурса не было ни малейшей возможности разглядеть бурун у таранного форштевня, изменение размеров которого много сказало бы внимательному наблюдателю- так что сигнальщики не отрывали биноклей от идущего впереди корабля, боясь пропустить момент, когда броненосный таран сбросит, или, наоборот, ход.

— Они сбросили ход до минимума… — Дзирта опустила бинокль и вынула пробку из амбушюра трубы-переговорника. — машинное? Держать полтора узла, и будьте готовы по команде сразу дать реверс!

Она обернулась к Роману.

— Хотела бы я знать, почему они остановились. Может, дожидаются кого-то?

— С берега? — предположил он. — Собираются взять кого-то на борт, но не хотят, чтобы об этом знали в Зурбагане?

Дзирта ещё раз обвела взглядом скалистый обрыв, буруны на камнях у его подножия.

— Нет, это вряд ли. Тут на шлюпке не подойдёшь, размолотит в щепки. Да и вплавь я бы не рискнула, опасно… Скорее, они тянут время, чтобы ударить одновременно.

— Одновременно? С кем?

— Понятия не имею. Но если они пройдут дальше вдоль самого берега и обогнёт Маячный Мыс — то окажутся в двух с половиной милях от стоянки «Хассавера». И если предположить, что в это же самое время броненосец подвергнется атаке с противоположной стороны, то «Суан» вполне успеет выйти в таранную атаку. На «Хссадаре» дурного не ждут, пушки зачехлены, вахтенные мышей не ловят — да и зачем, в мирной-то гавани! — остальная команда отдыхает после ужина… Парадный ход у «Суана» пятнадцать узлов, и если разогнаться ещё до того, как обогнуть мыс, то эти две мили он пройдёт меньше, чем за четверть часа. Боюсь, за это время на броненосце не только снаряды подать из погребов к орудиям — даже боевую тревогу сыграть не успеют…

Роман поднял бинокль и некоторое время рассматривал замерший впереди корабль.

— Что будем делать? Пойдём вперёд, предупредим команду «Хассавера»?

Дзирта покачала головой.

— И что мы им скажем? Что «Суан» притаился в тени берега и выжидает момента для атаки? А если у них просто поломка и они подошли к берегу, чтобы починиться? Да они нас на смех подымут!

— А если они, и правда, атакуют? Даже если «Латр» их и догонит — наши пукалки их броню даже не поцарапают!

— Можно ударить тараном под корму, чтобы лишить хода. — задумчиво сказала Дзирта. Хотя — если они успеют принять воду в балластные цистерны и перейти в боевое, полупогружённое положение, это вряд ли поможет. Но ты прав, ждать больше нельзя. Лучше уж ошибиться, чем…

— Смотри! — Роман схватил её за рукав, другой не опуская бинокля. Нет-нет, не на «Суан», а вон туда — мористее и дальше, милях в полутора, за мысом!

Сумерки ещё не сгустились, но лодочки мальчишек-фитильщиков уже замелькали возле бакенов «зоны прибытия», зажигая по одному фонари на их острых верхушках. И лишь благодаря этому Роман успел увидеть, как из призрачного, едва различимого на фоне далёкого берега вихря возник чёрный, массивный, похожий на утюг силуэт корабля.

* * *

Тави перепорхнула по сходням на борт «Штальзунда». Я совсем собрался помочь идущей за ней Вере Павловне, но Казаков не позволил — оттеснил меня плечом и сам протянул ей руку — на которую она и оперлась, одарив его милой улыбкой. Мне оставалось только забрать из экипажа их багаж — несколько невесомых свёртков и пару цилиндрических картонных коробок, при виде которых мне пришло в голову полузнакомый термин «шляпная картонка». Всё это я передал в каюту, дверь которой приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить поклажу внутрь — и тут же захлопнулась, отсекая серебристый смех Тави и негромкие фразы её спутницы. Я постоял немного, представляя себе то, что происходит внутри, вздохнул и направился в кормовой кокпит, к румпелю. Казаков перебросил на пирс швартовый канат с петлёй на конце, я двинул ручку газа; под палубой затарахтел дизель и «Штральзунд», волоча за собой длинные пенные «усы» побежал к выходу с внутреннего рейда.

Женщины вновь появились на палубе, когда мы только-только поравнялись с «Морской звездой» — совершенно преобразившимися, в лёгких шёлковых платьях, складками спадающих до щиколоток — Тави в светло-сером с жемчужным отливом, казаковская пассия — в медно-оранжевом, словно облитом отсветами закатного пожара, разливающегося над бухтой. На головах у обеих были соломенные шляпки — всё же я оказался прав насчёт загадочных коробок! — украшенные атласными чёрными лентами, почти одинаковые, если не считать того, что у шляпки Веры Павловны поля были слегка приопущены, а у Тави — наоборот, загнуты с одного бока вверх.

Казаков за моей спиной издал невнятный звук — то ли кашель, то ли вздох восхищения; дамы в ответ одарили его лучезарными улыбками, отвернулись и, встав возле вант, принялись с упоением махать платочками, адресуя это приветствие проходящим мимо гоночным яхтам зурбаганского яхт-клуба. Из афиш, которыми были облеплены стены домов припортового квартала, мы уже знали, что как раз сегодня на рейде проводится заключительный этап многодневной регаты на приз Таможенного управления Зурбагана. На наших глазах одна из яхт, гафельный тендер, обогнала другую, несущую на единственной мачте огромные треугольники бермудских парусов, и с сильным креном прошла мимо террасы плавучего ресторана. Оттуда взлетели одна за другой три сигнальные ракеты, раздались, заглушая оркестр, восторженные крики, и к верхушке стоящей на крыше сигнальной мачты взвился вымпел Таможенной службы — устроители регаты в лице чиновников этого почтенного ведомства приветствовали удачливых яхтсменов. Я усмехнулся, подумав, что Роману с Дзиртой тоже следовало бы сидеть там, за столиками. Он — на правах таможенного маршала (ну не могу я без иронии вспоминать этот пышный титул!), она же — как капитан таможенного крейсера, отмеченный недавно наградой за успехи на этом поприще.

Яхты тем временем закончили поворот оверштаг и легли на курс к финишным воротам на другой стороне гавани. Я успел подумать, что яхтсменам кроме поворотных буёв, расставленных по замкнутому маршруту гонки, приходится обходить и многочисленные парусники, пароходы, лодки и лодчонки, которыми забита вся акватория — и в этот самый момент над гаванью, где-то за брекватером, за чернеющей возле прохода на внутренний рейд тушей броненосца «Хассавер» гулко раскатился пушечный выстрел.

VI

— Судно в зоне прибытия! — крикнул сигнальщик. Роман поднёс к глазам бинокль. Он знал, что в иные дни в Зурбаган по Фарватерам приходило до полусотни судов. Кто и как регулировал порядок прибытия, он выяснить не смог, хотя и пытался. Похоже, таинственная магия источника, которую неё в себе свет Главного маяка, влияла каким-то образом на время пребывания на Фарватерах, придерживая «гостей» в случае чрезмерно плотного «трафика». И это, судя по всему, работало — о случаях одновременного возникновения или, паче того, столкновений в «зоне прибытия» никто никогда не слышал. Минимальный интервал составлял около десяти минут, и любой лоцман или капитан знали: первое, что следует сделать, вынырнув с Фарватера — это как можно скорее покинуть зону прибытия. Нарушителей этого непреложного правила ждал крупный штраф, а при повторении — временный или даже постоянные запрет на пользование Фарватерами. Впрочем, такое случалось крайне редко — Лоцманы строго следили за тем, чтобы их подопечные как можно скорее покидали, составленный из бакенов круг, чтобы не стать помехой для идущих следом.

Корабль, возникший в зоне прибытия, не был похож на коммерческие суда, парусные или паровые, какие десятками, ежедневно прибывали в Зурбаган или уходили из него в вихревые тоннели Фарватеров. Низкий, широкий, он напоминал утюг с тремя мачтами, дымовой трубой и выступающим далеко вперёд таранным форштевнем, а чётные, сильно заваленные внутрь борта наводили на мысль о сотнях тонн покрывающих их стальных листов. Броненосец — а именно к этому классу, несомненно, относился гость, — уже пересёк линию бакенов, когда на освободившемся месте снова заплясал призрачный вихрь и из него показалось ещё одно судно В этом тоже не было ничего необычного — случалось, что по Фарватерам прибыли не одиночные корабли а целые караваны, в которых суда шли в кильватере друг друга за головным, на котором и был ведущий всех их Лоцман.

Второй гость — это был большой колёсный пароход с двумя мачтами, длинным корпусом и парой огромных кожухов гребных колёс, выкрашенных в зелёный цвет, — тем временем тоже покинул круг и пошёл вслед за броненосцем. В зоне прибытия заплясал новый вихрь, и появился ещё один корабль — снова колёсный пароход, несущий, в отличие от предшественника, не две, а четыре мачты, все с гафельным вооружением. А ещё через несколько минут возник и четвёртый, без колёсных кожухов, зато с парой отчаянно дымящих высоких, тонких труб.

— Целый конвой… — сказала Дзирта, тоже не сводящая подзорной трубы с новоприбывших. — постой-ка, а ведь я знаю этот корабль! Ну да, он самый и есть — «Генерал Фильбанк», построен в Гель-Гью несколько лет назад по заказу одного отдалённого мира. Туда после войны эмигрировали сторонники разбитого генерала, те, кто не смог или на захотел осесть в Аламбо. Но заказчики броненосец так и не получили — в газетах писали, что он сгинул при переходе через Фарватер, ошибка Лоцмана…

— Значит, не сгинул, раз он здесь. — резонно возразил Роман. — И, заметь, пришёл в Зурбаган одновременно с «Суаром»! Случайность?

Дзирта тряхнула головой, от чего волосы её выбились из-под капюшона и рассыпались по плечам.

— Не верю я в такие случайности. Наверняка они…

Остаток фразы заглушил пушечный выстрел. От борта пришельца отделилось ватное облачко, в паре кабельтовых от борта «Хассавера», недвижно стоящего на своей бочке, вырос высокий всплеск. Несколько секунд ушлона то, чтобы канониры «Генерала Фильбанка» подправили прицелы — и броненосец ударил полным бортовым залпом, обрушившим небо над славным городом Зурбаганом.

* * *

Первый пенный столб — высоченный, вдвое выше нашей грот-мачты, — вырос в кабельтове от «Штральзунда» спустя несколько мгновений после того, как до моего слуха докатился пушечный выстрел. Это было не звонкое «бам-м-м!» салютационной пушчонки, которыми «Хассавер» приветствовал входящие на рейд боевые корабли, и не гулкий хлопок антикварного чугунного орудия, дававшего ежедневный полуденный выстрел с равелина у основания мола. Грозный рык тяжёлых морских орудий ни с чем не перепутает даже тот, что подобно мне, не слышал его ни разу в жизни. Я замер, ошеломлённый — через пару секунд звук повторился, и я ясно различил и шмелиный гул, и верещание медных поясков, сорванных нарезами ствола. На этот раз снаряд лёг ещё дальше, между «Штральзундом» и пристанью, где теснились рыбацкие баркасы и шхуны.

— Это что за хрень, а? — взвыл Пётр добавив несколько слов, не предназначенных для розовых ушек наших спутниц. — Пушки? В нас, что ли?

— А х… хрен его знает! Ты женщин, женщин в низы уводи — а то вдруг это дерьмо при ударе о воду взрывается, как шимозы японские при Цусиме?

Пётр едва не пинками загнал Тави, а за ней и Веру Павловну в каюту — слышно было, как они требуют объяснений, а он в ответ рычит, требуя лечь на пол. Я навалился на румпель, уводя судно с линии огня — но она, похоже, существовала лишь в моём воображении, неизвестным артиллеристам не было до нас никакого дела — их снаряды падали возле волнолома и за ним, вокруг замершего на своей бочке «Хассавера». Сам броненосец то и дело окутывался облаками плотного, ватно-белого дыма, и я понял, что стреляют орудия противоположного, обращённого в сторону моря борта. В кого метят комендоры, я не видел — густая пелена порохового дыма затягивала внешний рейд, и я мог только различить близкие, хлёсткие удары орудий «Хассавера» и глухой, ослабленный расстоянием пушечный рык его противника. Снаряды ложились вокруг броненосца так густо, что порой закрывали от моего взора весь корпус, и оставалось удивляться, как неведомые канониры ухитряются разглядеть за ними цель. Видимо, им время от времени приходилось палить наугад — потому что очередной пролетевший мимо цели «гостинец» провыл над волноломом и угодил точнёхонько в крышу «Морской звезды»!

Попадание произвело на плавучий ресторан действие, схожее с тем, что производит удар кувалдой со всего маху по перезрелому арбузу. Вспышка разрыва, разлетающиеся во все стороны куски дерева, раскоряченные человеческие тела, рушащийся в воду мачта с вымпелом Таможенной службы. Видимо, многострадальная баржа стояла на достаточно мелком месте, и вместо того, чтобы затонуть, осела в воду по самую палубу. То, что осталось от ресторанной надстройки пылало страшно и жарко, густые клубы дыма плыли над рейдом, и из-за них продолжали лететь в сторону рейда и города чугунные, начинённые пироксилином «чемоданы».

Порывы ветра время от времени разрывали эту дымную пелену, и в одной из таких прорех я, наконец, увидел оппонента «Хассавера» — массивный, низкий, подозрительно знакомый силуэт боевого корабля.

— Это «Генерал Фильбанк»! — проорал Казаков. — Тот, из Луминора, его ещё гивсов племянник рисовал! Вот, значит, чего они там ждали!

Пётр был прав — я и сам лишь на миг позже его сообразил, что перед нами — тот самый броненосец, чей карандашный «портрет» показывал нам несчастный смотритель маяка. Но сейчас мне было не до него — я разрывался, не в силах решить: вести ли «Штральзунд» по отсвету свету Маяка, на спасительный Фарватер, рискуя нарваться по дороге на шальной снаряд — или наоборот, править к ближайшему пирсу, хватать в охапку женщин и уносить ноги из Зурбагана, в предгорья, молясь, чтобы неведомый враг не вздумал перенести огонь на городские кварталы. можно не опасаться обстрела. Ни то, ни другое не обещало безопасности — оставалось надеяться на элементарное везение, как и на то, что в разгоревшейся схватке броненосных гигантов им будет не до жалкой скорлупки, улепётывающей от творящегося на рейде светопреставления. Ну а если беглецам не повезёт, и один-единственный лёгший перелётом снаряд отправит их на корм рыбам — что ж, на войне, как на войне…

После очередного залпа «Фильбанка» на полубаке «Хассавера» сверкнула вспышка, корпус заволокло густым дымом, и в этой пелене я увидел, как кренится а потом рушится огромная, украшенная бочкообразным боевым марсом фок-мачта. На грот-марсе часто засверкали вспышки — установленные там револьверные пушки тарахтели, посылая очередь за очередью по невидимой для меня цели. Казаков, желая разглядеть предмет их внимания вскарабкался на примотанный к гику гафель. «Штральзунд» шёл вперёд, дизель тарахтел, выжимая из себя все до единой лошадиные силы. Снаряды то и дело пролетали над мачтами, но Пётр не обращал на них ни малейшего внимания — он вытянулся во весь рост, вцепившись обеими руками в натянутый дирик-фал, и силился различить хоть что-то в клубах порохового дыма, затянувших внешний рейд.

— Право руля! — заорал вдруг он. — Право, скорее, или…

Но я уже и сам видел это «или». Прямо по курсу, в том примерно направлении, где по моим расчётом располагалась очерченная кругом из бакенов «зона прибытия», возник из белёсой пелены тёмный силуэт. Большой пароход шёл, громко шлёпая колёсными пликами, прямо на нас, и с его палубы часто хлопали винтовочные выстрелы. Но — то ли стрелки были неважные, то ли видимость подвела — пули шлёпались в воду, с треском откалывали щепки от бортов, расщепляли планширь и вязли в свёрнутых парусах, но ни одна из них не задела человеческой плоти. «Штральзунд» разминулся с пароходом в каких-то трёх кабельтовых, и я подумал, что вот ещё немного, и на «Хассавере» его увидят, а увидев, откроют огонь из орудий правого, неподбойного борта — после чего жить нахальной посудине останется считанные минуты. Я даже обернулся, не желая упустить этого момента, и тут Казаков снова заорал, тыча пальцем куда-то в сторону от броненосца. Я пригляделся и обмер — прячась на фоне волнолома, к высокому борту броненосца приближалось нечто вроде подводной лодки, идущей в полупогружённом положении, только позади вспарывающей волны бочкообразной рубки из воды торчала высокая, отчаянно дымящая труба.

* * *

— Машинное, обороты до полных! — Дзирта ударила рупором по лееру. — Дайте всё, что можете и ещё столько же! Упустим же мерзавцев…

Такая реакция, хоть и далёкая от приличествующего капитану корабля хладнокровия, была вполне понятна. Стоило «Фильбанку дать первый залп, как 'Суан» взял с места с резвостью, способной сделать честь и моторной лодке. Густая пелена дыма из его трубы стлалась над самой водой, и в её разрывах Роман разглядел, что корпус броненосного тарана, и без того почти не возвышающийся над водой, осел ещё сильнее. Теперь над волнами возвышались лишь извергающая клубы угольной копоти дымовая труба, да бочкообразные надстройки, наполовину скрытые высоченным, разведённым на полном ходу буруном. Такой, прикинул Роман, наверняка съедает немалую долю скорости, на сейчас это уже неважно — тихоходу «Латру» даже с предельным напряжением машин, с заклёпанными предохранительными клапанами не развить такой скорости. Да и — смысл? Их единственная шестифунтовка и, тем более картечница, могут разве что поцарапать стальную шкуру броненосного тарана, а этого мало, чтобы остановить атаку…

— Нам его не догнать! — неожиданно спокойно сказала «Дзирта». — Право три, носовая — огонь по «Суану»! Постарайтесь сбить трубу, хоть притормозим их…

«Верно, всё верно, но поздно!» — хотел крикнуть Роман, но сдержался. Действительно, потеря трубы неизбежно привела бы к падению тяги в котлах и, как следствие, к снижению скорости — но поди, попади в такую цель с раскачивающейся на разведённой «Суаном» волне палубы, целя через редкие разрывы в пелене дыма? Дзирта, конечно, сама прекрасно всё понимает, команда открыть огонь — жест отчаяния, нежелание признать собственное бессилие, стремление сделать хоть что-то, пусть бесполезное, пусть иллюзорное…

— Почему с «Хассавера» не стреляют по «Суану»? — спросил он. — Неужели до сих пор не заметили?

— Да заметили, куда бы они делись! — Дзирта выругалась — грубо, по-матросски. — К гадалке не ходи, на броненосце только стояночная вахта, а орудийная прислуга у орудий — так и вообще только у пары мелких пушек на палубе, на случай, если понадобится сигнал подать. Вот и подали — удивляюсь только, где они нашли канониров, чтобы отвечать «Фильбанку». Видишь, как редко стреляют?

Действительно, всплески от снарядов вырастали вокруг «Хассавера» куда реже, чем возле его броненосного визави. К тому же, флагман зурбаганской флотилии до сих пор не дал ход, и канониры «Фильбанка» стреляли в условиях почти полигонных. Роман не видел ни единого в него попадания, тогда как на «Хассавере» то и дело вспухали клубы дыма, подсвеченные изнутри оранжевыми вспышками.

«Суан» тем временем сократил дистанцию до броненосца до кабельтовых. Навстречу ему громыхнула одинокая пушка (нашлись-таки канониры, запоздало подумал Роман), и снаряд ударил в воду перед самой надстройкой, подняв высоченный выше единственной мачты корабля, фонтан пены. Второй снаряд срезал трубу по самую палубу, но это уже не могло хотя бы замедлить неудержимый бег броненосного тарана. Двумя секундами он врезался в борт «Хассавера»; огромный корабль содрогнулся всем корпусом — и Роману показалось, что он слышит скрежет железной обшивки, пробитой кованым шпироном — словно шип гигантского годендага, вспарывающий кольчугу на груди великана…

«Суан» дал задний ход, высвобождая бивень из пробоины. И Роман за завесой порохового дыма увидел, как медленно, величественно валятся набок обе уцелевшие ещё мачты «Хассавера».

— Опрокидываются! Они опрокидываются! — Дзирта тонко, по-детски, закричала, вцепившись в его плечо — Роман ощутил, как бешено колотится её сердце. Удары отсчитали пять секунд… семь… десять… — и тут из плотного дымного облака, разливающегося над погибающим кораблём, ударил столб пара. Над рейдом разнёсся низкий рык, заглушивший даже орудийную канонаду.

— Котлы взорвались. — прокомментировал мичман Меннерс — спокойно, отстранённо, словно о чём-то, не имеющем лично к нему прямого касательства. — Вода залила кочегарки. Торопились дать ход, шуровали вовсю в топках, а тут…

— На «Хассавере» был мой дядя. — сказала Дэирта. Она всё ещё не отпускала плечо Романа.

— Может, он не успел вернуться на корабль? — предположил Меннерс, и Роман вдруг осознал, что готов ударить мичмана за этот невозмутимый тон. — Нападение было внезапным, откуда было ему знать заранее? Сегодня воскресенье, вечер, наверняка он отдыхал на берегу, как все…

— Думайте, что говорите, мичман! — Дзирта, наконец, взяла себя в руки, и только пальцы, сжимающие многострадальный романов бицепс, мелко дрожали, выдавая её душевное состояние. — Вы что, не видели адмиральского вымпела на мачте? Адмирал ван Кишлерр погиб как это и подобает, на своём флагмане. И хватит уже об этом!

Она выпустила, наконец, Романов рукав, фыркнула по кошачьи и поправила растрепавшиеся волосы.

— Идём на перехват парохода. Он, похоже, нацелился на Маячный мыс, собирается выбросить десант. Надо ему помешать!

— Пароход меняет курс! — крикнул с левого крыла мостика старшина-сигнальщик. — Ворочают к Маячному мысу, прибавили ход, готовятся спускать шлюпки!

— Право пять! — скомандовала Дзирта. Она уже успокоилась, только пальцы, сжимающие многострадальный рупор, мелко подрагивали. — Ну вот, как я и предполагала — собираются высадить десант и захватить Маяк!

— Собираешься им помешать? — спросил Роман, и тут же устыдился своего вопроса. Конечно, собирается, а как иначе? Защищать Маяк — главная задача любого зурбаганского военного корабля, и неважно, несёт ли он тёмно-синий с серебряной башней флаг маячной Флотилии, или же вымпел таможенной службы. Другое дело, что «Латру» и это вряд ли под силу — его единственная пушечка способна, конечно, наделать дыр в бортах, но чтобы потопить — это вряд ли, тем более, за те четверть часа, которые понадобятся ему, чтобы подойти к оконечности Маячного мыса.

— Мы и не будем пытаться его топить. — объяснила она. — В море под Маяком полно камней, выбросить пароход на берег или сбросить десант прямо в воду не получится — солдаты потонут, покалечатся, потопят оружие и снаряжение. Значит — высаживаться будут на шлюпках, вот мы и попробуем их разбить орудийным огнём. А не выйдет — будем таранить, уж на это нашего старичка хватит!

И, словно загривок любимой собаки, потрепала ладонью леерную стойку мостика.

VII

— Это «Латр»! — заорал Казаков. Он стоял на полубаке во весь рост, держась левой рукой за штаг. Правой он показывал в сторону берега. — Его таран, узнаёшь? Сегодня что, день неожиданный встреч? Откуда они здесь взялись?

Знакомый силуэт таможенного крейсера терялся на фоне тёмного берега. Было ясно, что Дзирта ведёт корабль наперерез пароходу, остановившемуся в паре кабельтовых от к оконечности Маячного Мыса, и я без бинокля мог видеть, как отходит от его борта паровой катер, а за ним — шлюпки, полные солдат.

— Высаживают десант, хотят захватить Маяк!

— Кто?

— А мне почём знать? Девчонка собирается им помешать, уже открыла огонь?

Действительно, до нашего слуха донеслись хлопки баковой пушки и стрёкот картечницы — не слишком-то убедительные после драконьего рыка главных калибров броненосцев.

— Глянь! — Пётр ткнул рукой в сторону брекватера. — Серёг, что это за каракатица такая? В жизни не видел ничего подобного…

Я обернулся. Облако дыма и пара над местом стремительной гибели «Хассавера», рассеялось, открыв взорам округлое, словно брюхо мёртвого кита, неопрятно-рыжее от ржавчины и наросшей морской дряни днище. Его убийца обходил место трагедии по большой дуге, напоминая всплывший «Наутилус» капитана Немо — только из палубы этого «Наутилуса» валили густые клубы угольно-чёрного дыма.

— Броненосный таран. — уверенно определил я. — Напоминает американский «Манассас» времён их гражданской войны, или «Катадин» — этот был построен позднее, в девяностых. Только, в отличие от них, сработал ровно так, как т задумывали строители — видал, как «Хассавер» опрокинулся?

Необычное судно тем временем закончило поворот. Дым из палубы повалил гуще — похоже, подумал я, канониры «Хассавера» сумели напоследок сбить ему трубу, и теперь клубы угольной копоти должны мешать столпившимся на мостике людям, — и тоже развернулся в сторону Маячного Мыса.

«Латр» том временем развил предельный ход. Всплески от падения его снарядов вставали между спешащими к берегу шлюпками, но попаданий пока видно не было. Я, не выпуская румпеля, приподнялся на цыпочки, пытаясь получше разглядеть происходящее.

— Хочет таранить шлюпки! — крикнул Казаков. — Молодец девчонка, так она их вмиг перетопит! Не зацепили бы только её на мостике, вон, как палят…

Действительно, борта шлюпок окутались дымками винтовочных выстрелов — солдаты увидели несущегося на них железного носорога и опорожняли патронные подсумки в безнадёжной попытке затормозить его бег. Вот «Латр» с разгону ударил шлюпку шпироном, и я даже на таком расстоянии услышал отчаянные, полные смертельного ужаса вопли.

— Мочи козлов! — Пётр в азарте потрясал кулаком. — Так их, дави, как тараканов!..

«Латр» тем временем смял вторую шлюпку, а выпущенный с дистанции в полтора кабельтова снаряд в щепки разнёс третью. Таможенный крейсер вильнул, выписывая правый коордонат, и нацелился форштевнем на следующую цель. Ею оказался паровой катер — обречённая посудина заложила крутой вираж, стремясь уйти от удара, но кованый шпирон настиг его и расколол пополам. Вспухшее белоснежное облако из разбитого котла, вопли обваренных паром — а «Латр», подмяв под себя обломки, уже двигался дальше, к новой жертве.

— Слушай, куда это они нацелились? — Казаков ткнул пальцем в «Наутилус». Броненосный таран полз в сторону таможенного крейсера, дистанция между кораблями была уже не больше мили. — Точно, идут Дзирте напересечку!

Решение созрело сразу.

— Пётр, становись к румпелю, скорее! Правь на эту каракатицу, и смотри, не сворачивай! Я сейчас!

* * *

— Меннерс, раздать оружие! — скомандовала Дзирта. — Огонь по шлюпкам, беглый!

По палубе забухали матросские башмаки, заскрипел ключ, отпирая цепь, пропущенную через спусковые скобы стоящих в пирамиде карабинов. Мичман, размахивая большим револьвером, расставлял стрелков вдоль фальшборта, и Роман видел, как вздрагивали от выстрелов сгорбленные за коечными сетками спины. Со шлюпок огрызались винтовочным огнём — пули часто цвиркали над головами, дырявили паруса, с жестяным звуком пробивали кожуха вентиляторов, откалывали щепки от бортов висящих над палубой шлюпок. Одна из них прожужжала у Романа над ухом, обдав кожу волной горячего воздуха. Он хотел пригнуться, спрятаться за нактоузом — но, увидев прямо стоящую на мостике Дзирту, остался на месте, лишь инстинктивно втянул голову в плечи.

На полуюте рассыпчато затрещало, лязгнуло, снова затрещало. Роман обернулся — двое матросов развернули на тумбе картечницу и поливали шлюпки свинцом. Устроившийся на носу вельбота стрелок выронил винтовку, схватился за простреленную грудь и повалился за борт; его место заняли дво, и после их залпа наводчик у картечницы повалился на палубу, орошая выскобленные добела доски фонтаном крови из простреленной гортани. Второй номер замер, и явно не понимая, что делать дальше.

— Мичман, к митральезе! — крикнула Дзирта. — Бейте по шлюпкам!

Корпус «Латра» содрогнулся от удара — кованый шпирон расколол пополам очередную шлюпку, и до мостика донесся многоголосый вопль людей, идущих ко дну под грузом навьюченной на них амуниции. Меннерс, кинувшийся было к замолчавшей митральезе, полетел с ног — и так и остался лежать с растекающейся вокруг головы ярко-красной лужей.

Этого Роман вынести уже не мог. Он на руках, не касаясь подошвами трапа, съехал на палубу, и перескочив через труп мичмана, в три прыжка оказался возле картечницы. Налегая на обтянутый кожей плечевой упор, повернул орудие в сторону уцелевших шлюпок, рыкнул на

Т-д-д-дах- ах!

Клац!

Грохот винтовочных стволов слились в короткий оглушительный треск, в паре футов от шлюпки вода вскипела от удара сразу шести пуль. Роман подправил прицел и ещё раз рванул спусковой рычаг.

Т-д-д-дах- ах!

Клац!

Т-д-д-дах- ах!

Клац!

На четвёртой очереди картечница захлебнулась. 'Чего встал, баран, заряжай! — заорал Роман на второго номера, застывшего в обнимку с пустым патронным коробом, и тут с мостика донёсся крик Дзирты, усиленный раструбом матюгальника:

— «Суан» с правого крамбола, в шести кабельтовых! Идёт прямо на нас! Весь огонь по нему!

Роман оторвался от прицела — и увидел накатывающийся из дымного облака броненосный таран. Он шёл прямо на «Латр» в своём боевом, полупогружённом положении, и высокий пенный бурун окатывал переднюю надстройку, захлёстывая ноги стоящих на ней людей. Роман со скрипом развернул картечницу на новую цель, помог опомнившемуся заряжающему вколотить в приёмник патронный короб, и в этот момент между ним и атакующим кораблём мелькнуло что-то мелкое, оставив за собой полосу серого дыма. Он обернулся — неизвестный снаряд пролетел над шлюпками и разорвался в полосе прибоя, подняв клубы бурого дыма.

* * *

Дверь, ведущая из кокпита в единственную каюту, со скрипом распахнулась, и из полумрака, который едва рассеивали солнечные лучи, едва просачивающиеся через крошечные иллюминаторы, навстречу мне сверкнул две пары женских глаз — широко распахнутые, полные отчаянного страха и любопытства.

— Серж, что происходит? — Тави, вспорхнув с койки, кинулась ко мне. Волосы у неё были растрёпаны, щёки все в дорожках от невысохших слёз. — Я не могу, не могу так, мне страшно! А те несчастные, на «Морской звезде» — они все погибли, да?

И припала к моей груди, содрогаясь от рыданий. Вера Павловна ласково взяла её за руку.

— Тави, милая, нужно успокоиться и немного подождать. Когда всё будет позади, мужчины обязательно нам скажут. Так ведь, мастер Серж?

— Да, конечно, мадам… — я сделал попытку высвободился, но не тут-то было — Тави вцепилась в мою шею, как спасательный круг. Секунды стремительно утекали, и мне ничего не оставалось, кроме как осторожно разнять эту хватку. Вера Павловна обняла рыдающую Тави за плечи и увлекла в дальний угол каюты, я же приподнял крышку люка и вытащил из подпалубного ящика длинную, завёрнутую в полиэтиленовую плёнку трубу с утолщением на одном конце. За трубой последовал другой свёрток, поменьше, и пара брезентовых армейских ранцев. Женщины, притихнув, наблюдали за моими действиями.

С палубы донёсся рык Казакова — «Серёга, скорее, они уже близко!» — и я решился.

— Извините, мадам, мне нужна ваша помощь.

— Конечно. — она у улыбнулась, как мне показалось, ободряюще. — Нужно будет стрелять?

— Что вы, мадам, конечно нет… в смысле, не совсем. Видите эти штуки?

Я открыл ранец и продемонстрировал четыре реактивные гранаты, уложенные в ячейки.

— Когда я скажу — вынимайте по одной, снимайте с головной части предохранительный колпачок и подавайте мне через дверь.

— Хорошо, Серж. — она снова улыбнулась. — Не беспокойтесь, я всё сделаю.

— Вот и ладно, только ни в коем случае не высовывайтесь наружу. Это ясно?

Она кивнула, но я уже лез наверх, волоча за собой тяжеленный свёрток.

Закрепить на заранее прикрученном к палубе зажимам треногу и взгромоздить на неё двухпудовую трубу станкового гранатомёта было делом двух минут. Пётр наблюдал за моими манипуляциями с весёлым изумлением.

— «Сапог»? Тот самый, с «Серой чайки»?

— Прямо держи! — рявкнул я вместо ответа и откинул вбок бочонок затвора. — Вера Павловна, гранату!

Холодный металлический конус ткнулся в мою протянутую ладонь. Затвор щёлкнул, запирая гранату в трубе, и я припал к прицельной планке.

До «Суана» оставалось метров двести — сущий пустяк для полигона, когда нужно попасть в фанерный щит или старый, раздолбанный в хлам БТР, но поди, проделай этот фокус на раскачивающейся палубе, но низкой, едва высовывающейся из воды цели, которую тоже нещадно болтает в волнах! Хорошо хоть люди на этой посудине не обращают на нас внимания — видимо, приняли Штральзунд' за один из разбегающихся во все стороны десантных баркасов. Вот и хорошо, вот пусть и дальше принимают…

Бок надстройки брызнула веером искр — канониры таможенного крейсера сумели, наконец, нащупать верный прицел, но выпущенный из шестифунтовки «латра» снаряд не смог пробить броню. Я злорадно ухмыльнулся — а как насчёт кумулятивной противотанковой гранаты, парни? — задержал дыхание, поймал цель в прорезь прицельной планки и, дождавшись, когда она на очередном размахе качки пойдёт вниз, надавил на спуск.

* * *

Вторая ракета — а это именно ракета, понял Роман, проследив за дымным хвостом, тянущимся за снарядом, — канула в волнах с не слишком-то и сильным всплеском. А вот с третьим выстрелом неведомому стрелку повезло — он угодил в надстройку на пару футов выше уровня воды. Вспышка, клубы дыма, и когда Роман снова смог разглядеть неприятельское судно — на мостике стояло только два человека. Броненосный таран по-прежнему шёл, целя своим бивнем в корму «Латра». «Хассавер». Дзирта вместе с матросом-рулевым навалилась на штурвал, уводя корабль с линии атаки; неприятель сделал попытку повторить этот маневр, но тут ещё одна ракета разорвалась прямо на мостике — и когда клубы дыма рассеялись, там было уже пусто. Латр накренился в крутом повороте, едва не ложась на борт, и Роману, чтобы удержаться на ногах, пришлось обеими руками вцепиться в тумбу картечницы. «Суан», по-прежнему по самую палубу погрузившийся в воду, пронёсся впритирку к борту таможенного крейсера, обдав его клубами жирной угольной копоти. Люди, закупоренные в кочегарках и машинных отделениях, выбивались из сил, выжимая из котлов и механизмов лишние узлы — но на разбитом мостике не осталось никого, способного сообщить, предупредить, предостеречь, что эти отчаянные усилия несут корабль прямиком на скалы у подножия Маячного Утёса, к гибели.

Удар был страшен — даже на дистанции в восемь кабельтовых, отделявших таможенный крейсер от береговой черты, Роман отчётливо слышал скрежет раздираемого гранитными клыками брони, скрежет сминаемых шпангоутов. Продолжая движение «Суан» выполз на камни, задирая вверх таранный шпирон и, наконец, замер, перекосившись на левый борт. Справа и слева от него подходили к берегу уцелевшие шлюпки. Первая налетела на камни и стала тонуть, зато две другие, удачно обойдя все препятствия, уткнулись в мелководье, шагах в тридцати от уреза воды. форштевнями в песок мелководья.

Из шлюпок стали выпрыгивать солдаты. По пояс в воде они брели к берегу, выбирались на песок и, закинув винтовки за спину, карабкались вверх по утёсу, к подножию маячной башни. Роман развернул в их сторону картечницу, но качка и дистанция сделали своё дело — пули лишь высекали из скалы фонтанчики каменной пыли.

Над мачтами провыло что-то массивное, и между «Латром» и берегом вырос высоченный столб воды пополам с пеной. Несколькими секундами позже со стороны гавани долетел гулкий, приглушённый расстояниями пушечный удар.

— Это «Генерал Фильбанк»! — крикнула Дзирта. — Машинное, поднять обороты до полных, уходим, пока нас не накрыли!

Под палубой застучало, корпус судна задрожал, и таможенный крейсер в широкую циркуляцию, набирая ход. И вовремя — второй снаряд лёг в половине кабельтова за кормой, третий и четвёртый разорвались рядом с застрявшим на камнях «Суаном». Оттуда донеслись испуганные крики.

— Задробить стрельбу! — скомандовала Дзирта. — Орудия в диаметральную плоскость, банить!

Роман с сожалением оторвался от картечницы — во время всех этих перипетий он сумел-таки срезать нескольких карабкавшихся вверх по утёсу солдат, — повернул стволы в походное положение, стволами к корме — и оставив картечница на попечение второго номера, побежал к мостику. И каково же было его удивление, когда, поднявшись по крутому трапу, он обнаружил идущий в двух с недалеко от «Латра» знакомый силуэт с двумя мачтами и низкой рубкой. «Штральзунд» шёл параллельным курсом, и с палубы приветственно махал рукой человек, в котором Роман без труда Сергея.

— Вот, значит, кто это стрелял!

Дзирта кивнула.

— Да, подкрались как кошка, на мягких лапах. Сигнальщик тоже прозевал — я велела ему следить только за пароходом, вот он и не сводил с него глаз, а «Штральзунд» подошёл вон оттуда!

Она ткнула рукой с зажатым в ней рупором в сторону дальнего берега.

— Первый их выстрел я вообще не заметила, и поняла что к чему только после взрыва на мостике «Суана». Кстати, чем это они в него засадили?

Ракетой из СПГ, тем же самым, что вам борт попортили. Вон, видишь, труба торчит из кокпита?

Дзирта вскинула к глазам бинокль.

— Верно, наш трофей! Но откуда они тут взялись, да ещё так вовремя? Я была уверена, что мастер Серж на Валуэре сейчас…

Высоко над мачтами провыл очередной гостинец с «Фильбанка». Снаряд лёг перелётом, кабельтовых в пяти от «Латра» — наводчики броненосца никак не могли нащупать дистанцию. Словно в ответ с палубы «Штральзунда» взмыли в небо две сигнальные ракеты — красная, потом зелёная.

— Требуют, чтобы мы следовали за ними в кильватере. — определила Дзирта.

— А рация? У тебя, вроде, была карманная, УКВшка?

— Она и сейчас есть, только не работает. — Дзирта виновато пожала плечами. — Забыла поставить на зарядку. Кто ж знал, что мы их тут встретим?

Она обернулась к старшине-штурвальному.

— Лево десять! Держать в кильватер Штральзунду, дистанция два кабельтовых!

Ещё один снаряд обрушился в море между «Латром» и доркой.

— В вилку берут… — Дзирта нахмурилась. — Ещё немного, два-три залпа, и пойдут накрытия, тогда нам конец. Надеюсь, мастер Серж знает, что делает…

«Штральзунд» тем временем принял на два румба правее — теперь оба корабля шли точно на ост, в сторону далёкого берега, и очередной подарок с броненосца снова лёг большим перелётом.

— Стараются сбить пристрелку? — Роман смутно помнил, по большей части, благодаря прочитанным когда-то романам Пикуля, о пользе подобных маневров под огнём неприятеля.

Дзирта покачала головой.

— Нет, дело не в этом. Сейчас «Штральзунд» опишет дугу и ляжет на обратный курс, держа на Маяк. Мастер Серж собирается уйти на Фарватер — и правильно делает, хватит нам изображать тут групповую цель для их десятидюймовок «Фильбанка»…

— Маяк! — заорал вдруг сигнальщик. — Что-то случилось с Маяком, смотрите!

Роман повернулся в сторону утёса — и обмер. Звезда на его вершине, до сих пор горевшая ровным белым светом, лихорадочно мигала — то тускнела, то ярко вспыхивала, то гасла совсем, чтобы спустя мгновение засиять снова. Сколько это продолжалось — секунды, минуты, часы — он не понял. Время остановилось, замерло, сделавшись вязким, словно смола, а когда оно вернулось к нормальному своему течению — звезды больше не было, лишь башня маяка возвышалась на воне багровеющего закатного неба, тёмная, слепая… мёртвая. Дзирта охнула и извечно женским жестом, никак не подобающим морскому офицеру, схватилась за щёки.

— Серж, они… они захватили Маяк! Я так и знала… я предупреждала!..

Голос её предательски дрожал. Сигнальщик на крыле мостика смотрел на потухшую башню остановившимся взглядом и тонко подвывал — из уголка рта у него тянулась нитка слюны. Только что привычный, столетиями пребывавший в незыблемости мир этих двух людей — как и всех остальных на «Латре» — рухнул прямо на их глазах. От такого, сочувственно подумал Роман, не то, что заскулишь — волком взвоешь…

— Что же теперь будет? — он медленно осознавал ужас случившегося. — Значит, мы не сможем уйти на Фарватер?

Новый снаряд лёг в полутора кабельтовых от борта «Латра» — на этот раз недолётом. Любопытно, отстранённо подумал Роман, что останется от их судна после попадания тяжёлого «чемодана» — только круги на воде, или всё же всплывёт несколько деревянных обломков, вроде куска мачты или досок разбитой палубы?

Дзирта поморщилась. Она, как и подобает капитану корабля, успела взять себя в руки — и только закаменевшее лицо выдавало ад, разверзшийся в её душе.

— В вилку берут… — с ненавистью процедила она, прожигая взглядом неумолимо накатывающийся броненосец. — А что до Фарватеров — да, ты прав. Пока Маяк снова не заработает, они будут закрыты для всех кораблей. Так что… — она помедлила, — пора готовиться к последнему бою. У «Фильбанка» лишних три узла скорости, ни нашему «Латру», ни, тем более, «Штральзунду» от него не уйти.

VIII

— … В десять часов вечера показался маячный огонь; мы подходили к Гель-Гью. По мере того как усиливалась яркость огня маяка, верхняя черта длинного мыса, отделяющего гавань от океана, становилась явственно видной, так как за ней плавал золотистый туман. Явление это свойственное лишь большим городам, показалось мне чрезмерным для небольшого Гель-Гью… — по памяти, слегка нараспев прочёл Казаков. — А тут — смотри-ка, ничего похожего!

Я хмыкнул.

— До сих пор ждёшь точного совпадения здешних реалий от того, что описывал Грин? Пора бы уже привыкнуть, что сходство сугубо фрагментарное, да и его порой и близко нет. Вод и с Гель-Гью так: если почитать «Бегущую по волнам» — рисуешь себе эдакий итальянский городишко, тысяч на пятьдесят народу, вроде какого-нибудь Капри. А на самом деле — приморская крепость, укреплённый порт, береговые батареи не хуже Александровского равелина в Севастополе или мальтийских бастионов!

— Когда-то здесь базировалась объединённая эскадра Зурбагана, Гель-Гью и Покета. — сообщил Врунгель. Он вместе со всей нашей тёплой компанией прохлаждался на полубаке, свалив управление судном на своего первого помощника. — А в Дагоне был их передовой пост и угольная станция. Но эскадру давно расформировали, да и крепость теперь скорее достопримечательность да туристов. А их в Гель-Гью хватает — самый, наверное, популярный город после Зурбагана.

«Квадрант» миновал узость при входе в гавань — в отличие от зурбаганской, она представляла из себя замкнутый бассейн, отделённый от моря двумя узкими, почти смыкающимися мысами. На их окончаниях громоздились баши и куртины западного и Восточного фортов, сложенные из желтовато-серых каменных блоков, а за ним в сушу врезались широкие каналы, стиснутые с боков каменными же набережными. Из одного из таких каналов угрюмо пялился на акваторию форштевень большого военного корабля. Я пригляделся — вытянутый таранный шпирон, две трубы, три мачты, несущие полное парусное вооружение, орудийные порты, прикрытые броневыми крышками — до боли знакомый облик…

— Броненосный фрегат «Генерал Брен». — Бонифатьич словно угадал мои мысли. — Между прочим, этот самый Брен во время гражданской войны был оппонентом генерала Фильбанка, об этом даже в «Зурбагнаском стрелке» есть… Что до самого корабля, то это брат-близнец почившего в бозе «Хассавера», разве что, орудия установлены не в казематах, а на батарейной палубе. На момент мятежа «Брен» нёс стационерную службу в одном отдалённом мире. Дзирта нашла его, убедила капитана вернуться и провела их по Фарватеру вслед за своим «Латром».

Я кивнул. В памяти свежа ещё была схватка у зурбаганского маяка — Дзирта и сопровождавший её Роман успели тогда попрощаться с жизнью, и лишь резервная астролябия, предусмотрительно настроенная на Маяк острова Валуэр, позволила нам ускользнуть. Никогда не забуду, как десятидюймовый снаряд поднял столб воды у самого борта «Штральзунда» за миг до ухода на Фарватер — и как я, затаив дыхание смотрел назад и гадал — появится ли их клубящейся туманной пелены бушприт «Латра», или же очередной залп «Генерала Фильбанка» оказался точнее и разнёс таможенный крейсер в щепки?

— Сколько всего кораблей она привела в Гель-Гью? — осведомился Пётр. Он стоял рядом, у лееров под ручку с Верой Павловной.

— Четыре. — отозвался Бонифатьич. «Генерала Брена», клипер '«Филомель» и два вооружённых колёсных парохода, все четыре пришлось везти сюда через остров Валуэр, ориентируясь по вашему Маяку. — Одно судно, таможенный шлюп «Фарфонт» стоит здесь, в Гель-Гью на ремонте — этот, правда без команды и капитана, — да ещё корвет «Адара» должен завтра подойти из Дагона. Если, конечно, по дороге не напорется на каперов из Аламбо.

— Каперы, говорите? — я покачал головой. — Аламбо, значит, целиком на стороне мятежников?

— Не то, чтобы целиком. Кое-кто из числа близких к городским властям, действительно их поддерживает и, увы, не только на словах. В особенности это относится к офицерам Береговой охраны Аламбо — там каждый второй, не считая каждого первого, бредит славой Фильбанка и мечтает свести с зурбаганцами счёты за его поражение и смерть. Но большинству на это наплевать — они просто не упускают случая поживиться. Дело-то обычное, такое и у нас, на Земле сколько раз бывало….

Я кивнул. Похоже, старик не терял времени даром, и теперь разбирается в местной политике лучше всех нас, вместе взятых.

— Так что в Гель-Гью соберётся треть зурбаганской Маячной Эскадры. — продолжал Врунгель. — И два вымпела из десяти, приписанных к Таможенной службе. Это не считая «Латра», разумется.

Казаков поморщился.

— Негусто… А что остальные, неужели перекинулись?

— Не все, конечно. Капитан канонерки «Лим» нарочно сжёг опорный подшипник гребного вала, чтобы не примыкать к мятежу. Таможенный шлюп '«Кассет» с той же целью выкинулся на берег, за что капитан сейчас сидит в карцере а «Фильбанке». А командир корвета «Гарнаш» поступил ещё проще: напился в хлам, затеял драку в «Белом Дельфине» и получил табуретом по затылку. Теперь валяется в постели и горя не знает — не считая, конечно, сотрясения и сломанной челюсти.

— Это всё, Михаил Христофыч, тебе Тиррей сообщил? — спросил я. — И кок ты с ним ухитряешься сноситься, коли «Квадранту» и «Клеверу» в Зурбаган теперь хода нет?

— Им-то может и нет… — Врунгель изобразил на морщинистой физиономии ухмылку. — А вот пацаны-фитильщики — кто их остановит? Добираются в Дагон, кто на рыбацких шхунах, кто вообще посуху, и передают сведения надёжному человеку. Ну а я уже и забираю, читаю, изучаю…

— Ну-ну, изучай… — я согласно кивнул. — Сведения — дело хорошее и вскорости очень нам понадобятся. А Тиррею передай, чтобы поберёгся и ребят своих поберёг. Если мятежники узнают, что они работают на нас, дело может обернуться скверно. Гражданская война — штука безжалостная, здесь, кажется, именно она и начинается…

— Скажите, Серж, почему вы не взяли с собой Тави? — спросила Вера Павловна. Казаков, не ожидавший это вопроса дёрнулся, и я заметил, как она предостерегающе сжала его локоть. И поаплодировал, мысленно, разумеется. Нет, точно — эта женщина настоящее сокровище: и умна, и тактична, а уж как вела себя тогда, на «Штральзунде», когда понадобилось занять место заряжающего…. Положительно, Петру повезло, если только у него хватит ума не упустить свою удачу — раньше такое с ним случалось, и не раз. Впрочем, за три с лишним десятка лет, прошедших с тех пор, он, надо надеяться поумнел… или, хотя бы научился разбираться в женщинах…

— Тави никак не может отойти от того, что случилось в Зурбагане. — ответил я со всей возможной любезностью. — Зейчас она в Лиссе — там у неё свой дом, пусть отдохнёт, отвлечётся, придёт в себя. Вот закончим дела здесь — надо будет её навестить…

Вера Павловна кивнула. Пётр воспользовался паузой и принялся торопливо объяснять, чем настоящий Гель-Гью отличается от описанного Грином, и как обидно, что нам не удалось оказаться в городе во время карнавала по случаю годовщины основания города — если верить тому же Грину, это нечто феерическое! Вера Павловна слушала, кивала; на губах её играла лёгкая, чуть-чуть ироническая улыбка, и я мысленно пожелал другу удачи.

Коротко квакнула сирена; машинный стук под палубой затих и мгновение спустя возобновился. Под кормой судна вспух высокий бурун — работающий на реверс винт тормозил бег шхуны. Старпом крикнул что-то в матюгальник, ему ответила боцманская дудка и по палубе застучали босые пятки — матросы занимали места у якорной лебёдки.

«Квадрант, проскользнув по мутной воде ещё несколько саженей, замер напротив набережной, тянущейся вдоль восточного, возвышенного берега бухты. Я ещё по прошлому нашему визиту с Тави в Гель-Гью (тогда мы зашли сюда на 'Штральзунде» по пути в Дагон и дальше, в Лисс) помнил, что горожане называют эту набережную «Эспланада». Сейчас здесь было пусто — только несколько рыбаков сидели на каменном парапете со своими удочками, да лениво плелась по своим делам повозка. Дальше, примерно в кабельтове от места стоянки «Квадранта» замер на бочке большой корабль с высокими мачтами, длинным, изящно выгнутым корпусом и острым форштевнем. Матросы с его борта приветственно махали нам своими белыми, с большими красными помпонами, шапками. Клипер «Филомель» — его команда отказалась поддержать зурбаганских мятежников и вслед за Дзиртой и её «Латром» привела свой корабль в Гель-Гью для того, чтобы присоединится к тем, кто остался верен присяге и теперь собирался исполнить свой долг — если нужно, то и под огнём вражеских орудий.

— Приехали, господа! — совершенно не по-морскому заявил Врунгель. — У вас есть полчаса, чтобы привести себя в порядок, после чего съезжаем на берег. Если кто-то вдруг забыл, напомню: мы здесь не просто так, а с официальной миссией — так что всё должно быть комильфо! До дам это, разумеется, не касаемо… — добавил он, улыбнувшись Вере Павловне. — Вы, сударыня, как всегда безупречны, а вот остальным следует одеться поприличнее. И ногти, ногти не забудьте почистить — а то ведь позора не оберёшься!..

* * *

К вечеру Эспланада переменилась настолько, что Роман, видевший это средоточие городской жизни в полдень, когда они высаживались на набережную с шлюпки, решительно её не узнавал. Яркий свет газовых фонарей, фланирующие парочки и весёлые компании, среди которых особо выделяются шумные кучки студентов. Среди гуляющих шныряют мальчишки-разносчики, предлагая сельтерскую, папиросы с лотков, засахаренные орехи и прочие сладости; отовсюду звучит музыка уличных оркестров, с заходом солнца как грибы после дождя на мостовой выросли парусиновые зонтики крошечных кофеен.

Он и сам с удовольствием устроился бы за столиком — голова гудела после долгих часов, проведённых в городской ратуше, — но спутники упрямо увлекали его дальше, по Эспланаде, словно боялись куда-то опоздать… куда, зачем? До начала ночного заседания ещё часа полтора, и хотелось провести их, любуясь раскинувшимся над городом звёздным куполом, огоньками на палубах стоящих на рейде судов. Посидеть, выпить кофе в обществе Дзирты и Веры Павловны, послушать, как те обмениваются впечатлениями от посещения Гель-Гью. Лениво огрызнуться на очередное колкое замечание Казакова, выслушать рассуждения мастера Сержа, решиться, наконец, и попробовать сигару, предложенную Врунгелем — местный аналог «гаваны», толстую, скрученную из бледно-зелёных пахучих листов. Как там у братьев Стругацких, которых так любят цитировать его спутники: «…Вздор, что значит, не курите? После такого обеда нельзя не курить…»[1]

Нет, не получится… Бонифатьич увёз женщин на «Квадрант» — экскурсия по городу с посещением многочисленных магазинов, ничем не уступающих зурбаганским, утомила их не на шутку. Что же до Казакова и Лоцмана — то они словно не замечали пёстрого людского круговорота на бульваре и увлечённо предавались воспоминаниям.

— Как думаешь, почему «Фильбанк» не пошёл тогда за нами? — спросил Казаков. Сергей пожал плечами.

— Ну, во-первых, они были слишком далеко. Чтобы войти на Фарватер следом за каким-то судном — или несколькими судами, без разницы, — нужно, чтобы между мателотами было не больше полутора кабельтовых, а от броненосца до идущего концевым «Латра» было тогда мили полторы. Но даже не это главное — сам подумай, они что, ненормальные, чтобы бросаться неизвестно куда, очертя голову? Ладно ещё, будь на месте «Фильбанка» канонерка, или ещё какая-нибудь мелочь вроде вооружённой шхуны или таможенного крейсера! А если в районе прибытия малые глубины — что тогда? Сядут на брюхо, и все дела!

— Вокруг острова Валуэра глубины приличные. — подумав, изрёк Казаков. — Напротив утёса с маяком не меньше сотни морских саженей, это тебе не мелководья у Бесова носа…

— Да, но им-то откуда об этом знать? Или ещё хуже — а вдруг их там ждут? ВЫйдут прямо под нацеленные пушки — и всё, мабута, бабалумба до смерти…

Казаков хмыкнул.

_ Хотел бы я посмотреть, как этот утюг вывалится с Фарватера на Онеге — и сразу брюхом на камни! Вот развлекуха-то для полиции…

Роман представил броненосец, сидящий на мели возле турбазы — снующие вокруг катера, маты через мегафоны, жужжащий в небе вертолёт Росгвардии… Картинка выходила презанятное.

— Не приведи Бог… — Серж торопливо сплюнул через плечо. — Представляешь, что бы там началось?

Казаков согласно опустил голову.

— Да, о перевалочной базе на Бесовом Носу, вообще о визитах на Землю пришлось бы забыть, и надолго.

— Вот и я о чём. Нет уж, теперь, после этого идиотского мятежа надо быть вдвое, вдесятеро осторожнее! Координаты земных Маяков хранятся в Реестре, и неизвестно кто захочет ими воспользоваться!

— А ты не сгущаешь краски? — Маячный мастер пристально посмотрел на собеседника. — Насколько нам известно, мятежники пока не смогли проникнуть в здание Гильдии.

— Вот именно — пока! — Сергей фыркнул, в точности, как раздражённый кот. — Рано или поздно они туда войдут — либо силой, либо подкупят кого-нибудь из служителей, — и тогда не только Маяк, но и книги Реестров окажутся в руках мятежников. Тут уж можно ожидать любых сюрпризов, и обязательно поганых!..

Роман слушал и мечтал о кофе и булочках — доносящиеся со всех сторон ароматы наполняли рот вязкой слюной. За часы, проведённые в ратуше, на собрании зурбаганских беглецов, он успел изрядно проголодаться — чего, похоже, нельзя сказать о его спутниках, переключившихся с воспоминаний на другие, злободневные темы.

— Наше предложение заключается в установлении новой сети Фарватеров — с новым Главным маяком, на острове Валуэр. — говорил Сергей. — В этом мире все, от Зурбагана и Лисса до поселений на южных островах, живут только и исключительно за счёт торговли и транзита. Либо напрямую, как Лоцманы, моряки, нанимающиеся на корабли или купцы, торгующие через Фарватеры, либо опосредованно — но все они, так или иначе, зависят от того, чтобы Маяк светил, а суда приходили и уходили. А значит — нельзя позволить мятежникам взять всех за горло и признать их власть.

Казаков пожал плечами.

— Меня агитировать незачем, ты этим объясни… — ион ткнул пальцем в сторону башенки городской ратуши, возвышающейся на д крышами прибрежных кварталов. — Я-то и сам всё понимаю.

— Они тоже понимают. Тут затык в зурбаганских законах. Формально — да и по факту тоже, — власть в городе принадлежит Магистрату, но в вопросы, связанные с перемещением по Фарватерам и уж тем более, в дела Гильдии они традиционно не вмешиваются.

— Да, это вотчина Таможенной службы. — согласился Казаков. — в которой вы, мой юный друг, имеете удовольствие состоять.

И он слегка поклонился Роману. Тот пожал плечами.

— Ну, состою, и что с того? Меня без году неделя, как утвердили в должности, я даже в офисе у них был всего дважды. В первый раз, когда мне вручали документы таможенного маршала — не временного, постоянного, в штате ведомства, — а во второй через неделю, когда сдавал отчёт о расследовании по делу Ньюфаундлендского маяка.

Казаков усмехнулся.

— Знаешь, как говорят — на безрыбье сам раком станешь? Почти все чиновники Таможенной службы погибли при пожаре «Морской Звезды». Те, кто уцелел — либо мелкие сошки, курьеры, писаря и прочая шушера, — либо прячутся по домам, ждут, пока ситуация так или иначе определится. После чего — вернутся на работу и будут служить тем, кто окажется у власти. Проку от тех и других никакого, так что на данный момент именно вы, господин Меркадер — единственный и полномочный представитель таможенной службы. И в этом качествеимеете право от имени Зурбагана принимать решения, касающиеся и Маяков, и Фарватеров.

Роман, не ожидавший такого поворота, не сразу нашёлся, что ответить. Некоторое время они шли молча., пока не поравнялись с открытой верандой одной из кофеен. Сергей занял место за столиком, его спутники уселись рядом с ним. Казаков завладел меню и принялся его изучать.

— Но я ведь действительно ни в чём этом не разбираюсь! — заговорил он наконец, роман. Таможня — это торговое законодательство, тарифы, запреты, досмотры прибывающих грузов… это же знать всё нужно!

— Разберёшься, не маленький. — ответил Сергей. — Напомни, что ты заканчивал — универ, иняз?

— МГУ, филфак. И там нас ничему подобному не учили!

— Не беда, главное — высшее образование. Голова на плечах, как я успел заметить, имеется, а знания придут, было бы желание.

Роман сощурился.

— А если его нет?

— Есть такое слово — «надо». — назидательно заявил Казаков, оторвавшись от меню. — И потом, что-то подсказывает мне, что занятие это будет ничуть не скучнее твоей журналистике.

— К тому же есть ещё Дзирта. — добавил Сергей. — Она ведь тоже состоит в этом ведомстве, командует целым таможенным крейсером, даже награду имеет. Вот и выходит, что вы двое — единственные законные представители таможенной службы Зурбагана. Выделим тебе в посёлке домик для конторы, сотрудников наберём из поселенцев, желающие найдутся…

— «Латр» припишем к острову Валуэр. — добавил Казаков. — Чтобы всё было по правилам. Таможенная фотилия Мира Трёх Дун — это звучит гордо!

Роман покачал головой.

— То есть, нам придётся восстанавливать нарушенные схемы перевозок по Фарватерам? Для двух человек, не имеющих опыта в этой области — не многовато ди, как полагаете? Завалим мы вам всё дело, и сами же окажемся виноватыми!

— Как говорили умные люди — у любого провала есть имя и фамилия. — ухмыльнулся Сергей. — Будете, не сомневайтесь. Впрочем, уверен, до этого не дойдёт. Ты и Дзирта вдвоём составите отличную команду, тем более, — на этот раз ухмылка вышла несколько скабрезной, — вы, как мне показалось, уже нашли найти общий язык, на личном, так сказать, фронте. Ну а я, если что, помогу, как полноправный член Лоцманской Гильдии.

— И я тоже, как смотритель нового Главного Маяка. — Казаков бросил книжечку на скатерть и откинулся на спинку стула, вальяжно скрестив руки на груди. — Ну что, таможня, согласен? Решайся уже, сколько можно тянуть?

Роман не торопился отвечать. Очень хотелось выругаться, по возможности — матерно и многоэтажно

— Вижу, вы уже всё за меня решили?

— Правильно видишь. — не стал спорить Сергей. — Так что, согласен, таможня?

— Ладно, будь по-вашему! — Роману очень захотелось стукнуть по столу кулаком, но он сдержался. — Но учтите — никакой контрабанды, никаких «пропусти по старой дружбе…» и прочих схематозов! Всё только по закону, или ищите другого!

— Уболтал, чёрт языкастый! — хмыкнул Казаков. — Ни коньяка не будет, ни чулок, ни, так и быть, презервативов.

— Каких ещё презервативов? — Роман удивлённо поднял брови.

— Вот, оно, поколение ГУГЛ! — новая усмешка, откровенно ироническая. — Эдуард Багрицкий, «Контрабандисты», Берковский ещё исполнял, правда, без этого куплета:

— … Чтоб звезды обрызгали

Груду наживы:

Коньяк, чулки

И презервативы… — пропел он. — Верно, господин Лоцман?

— Есть такое дело… — отозвался Сергей. — Только в следующий раз просто читай, а то фальшивишь ты — аж скулы сводит. А сейчас — давайте всё же поужинаем, а? Кишки ведь сводит от голода, а нам ещё всю ночь языками чесать за политику, будь она неладна…

И через весь стол подтянул к себе книжку меню.

[1] А. И. Б. Стругацкие, «Хищные вещи века».

Эпилог

— Помнишь, ты как-то в шутку предложил мне принять этот маяк и поселиться здесь? — спросил Пётр. Мы сидели на камнях, в десятке шагов от линии прибоя. Серые, свинцовые тучи грозились дождём, волны накатывались на берег, пенились в каменных глыбах, но настоящей силы в них не было. Магелланов пролив узок, в самых широких местах, например, возле городка Пунто-Аренас он едва достигает пятнадцати миль, и волнам попросту негде разгуляться. А вот прилив здесь высокий — неудивительно, ведь до океана каких-то пятьдесят миль, и приливные течения порой срывают суда с якорей и уносят их в просторы Тихого или Великого.

Впрочем, «Штральзунду», на котором мы с Казаковым пришли сюда по Фарватеру от мыса Валуэр, такая участь не угрожает. Дорка покачивается на низкой волне сразу на трёх якорях — носовом, кормовом и стояночном, роль которого исполнялакрасно-белая полосатая бочка, зачаленная стальным тросом за притопленный бетонный блок. С того места, где устроились мы с Петром, её не разглядеть, его заслоняет мыс с маяком — зато хорошо виден бриг, стоящий в паре кабельтовых от берега. Бриг этот, носящее имя «Секрет» (услышав его, Врунгель, заведующий всем нашим фрахтом, немедленно согласился на условия, выдвинутые судовладельцем) пришёл по Фарватеру, следом за нами — доставило бригаду, нанятых в Гель-Гью рабочих, стройматериалы для ремонта маяка, мебель и прочее, необходимое для оборудования будущего «экстрим-отеля на краю света».

— Было дело, помню. — ответил я. — Ты тогда меня ещё послал подальше и предложил взамен своего помощника с Валуэра. Неужто передумал?

— Ну, не то чтобы… — он замялся. — Просто представил себе, как собственными руками зажгу в первый раз фонарь, как отразится его свет от зеркал — не от тех, что мы давеча очищали тут от птичьего помёта, а от других, работы мессира Безанта, которые ещё только предстоит поставить, — и так мне стало хорошо… Подумал — засяду тут на краю света, гостиницей буду заведовать, как тот тип из «Отеля у погибшего альпиниста»… как бишь его?

— Алек Синдвар. — сказал я. — Стареешь, брат, склероз…

— Точно, Алек! — на мою подколку Пётр внимания не обратил. — Перевезу сюда Веру Павловну, буду по вечерам сидеть у камина с книгой и потягивать глинтвейн. Кору заберу, будет мне вместо того пса из отеля, Лель, кажется?

Я насмешливо сощурился.

— А ты уверен, что Вера Павловна обрадуется перспективе поселиться на краю света только для того, чтобы заведовать кухней и постельным бельём для постояльцев? Смотри, спугнёшь, сбежит она от тебя…

— Куда?

— Да хоть в тот же Гель-Гью! Или в Лисс — Тави уже предлагала устроить её в своём доме, и намекала что-то насчёт женской гимназии, которой заведует её подруга. Так что я бы на твоём месте крепко подумал, прежде чем предлагать такую, с позволения сказать, перспективу!

— Зябко сегодня что-то… — Казаков поднял капюшон. — Оно и понятно, Антарктида в двух шагах….

Я усмехнулся.

— Ты с темы-то не съезжай, со мной этот номер не пройдёт. — пресёк я его поползновение. — Точно тебе говорю — стареешь, раз о покое заговорил. Только это ты напрасно — рано сейчас о покое думать. Сам же заявил Роману, что будешь Маячным Мастером при новом Главном Маяке на Валуэре — вот и изволь соответствовать…

— Да я разве отказываюсь? — Пётр пожал плечами. — буду, конечно, пока не восстановят тот, в Зурбагане. Ну а там — видно будет, может, и в самом деле, сюда переберусь.

— Может, и переберёшься. — не стал спорить я. — Но точно не сейчас. А пока — вот, держи. — я извлёк из-под плаща парусиновую сумку и вынул из неё книгу в кожаном, сильно потрёпанном переплёте. — Информация, так сказать, к размышлению…

Пётр повертел в книгу в руках, открыл и перевернул несколько страниц.

— На латыни? — удивился он. — То есть, это не из Зурбагана?

— Как раз оттуда. Уж не знаю, с чего старине Дваркелю вздумалось писать на языке Вергилия, а только это его сочинение его. И на очень, надо сказать, занятную сказать тему…

Я сделал паузу, рассчитывая, что собеседник нетерпеливо спросит «На какую?» Казаков на эту детскую уловку не повёлся — ждал, нарочито медленно листая страницы.

— Информация, значит, к размышлению. — повторил я. — оказывается старый гном считает, и кое-кто в Лоцманской Гильдии с ним согласен, что Маячного Мира, того, в котором на самом деле нет. То есть он существует, конечно но… по-другому. Не как те миры, что связаны с ним Фарватерами. Те — нормальные планеты, хоть и в других мирах. А Маячный Мир со всем, что в нём есть — Зурбаганом, Лиссом, Гель-Гью и прочим— это своего рода фрагмент, обрывок реальности, не привязанный к конкретной планете или даже к конкретному измерению.

— Погоди… — Пётр нахмурился. — Я слышал, конечно, что зурбаганские мореплаватели, рискнувшие слишком далеко уйти в океан — кстати, они его тоже называют Великим, — всегда попадали в полосу сильнейших штормов и либо поворачивали назад, либо пропадали бесследно. Знаю и о том, что на севере материк — если это, конечно, материк, — перерезает непроходимый горный хребет, преодолеть который тоже никому не удавалось. Но чтобы там вообще ничего не было?..

Я пожал плечами.

— Ну, что-то там имеется — как есть что-то и за вихревыми стенами Фарватеров.

Он посмотрел мне в глаза — долго, молча.

— Мальстрём?

— Возможно. А возможно, что-то совсем другое, чего мы сейчас даже представить не можем. Дваркель пишет, что у первозданного, изначального Хаоса множество воплощений, и Мальстрём, в котором сгинул мастер Валу — всего лишь одно из них.

Первые капли упали на кожаный переплёт, расплылись на открытых страницах тёмными пятнышками. Я поспешно извлёк книгу из рук собеседника, и запихнул в сумку и, плотно застегнув, вернул назад.

— И чует моё сердце — нам с тобой ещё предстоит во всём этом разбираться…

Январь — март 2025 г., Москва.

Content

Борис Борисович Батыршин
Таможня дает добро

Эпиграф

Часть первая «В нашу гавань заходили корабли…» I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть вторая «Нормальные герои всегда идут в обход» I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть третья Здесь водятся чудовища I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть четвертая «В Кейптаунском порту с пробоиной в борту…» I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Эпилог