Николай Свечин

Адский прииск

Автор благодарит историка Андрея Климова (г. Якутск) за ценные консультации.

© Свечин Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Куда Макар телят не гонял

Директор Департамента полиции Брюн-де-Сент-Ипполит вел статского советника Лыкова на расправу к начальству. Тот в очередной раз провинился – при аресте налетчика Абрамова по кличке Мальчик жестоко избил его. Мальчик был саженного росту, весил девять пудов и сдаваться полиции без боя не пожелал. За последнюю неделю он ограбил четверых человек в пригородах, причем всем им (включая даже одну женщину) нанес сильные побои. Отобрал ценности, да еще и поглумился – оставил жертв в одном белье. Агенты ПСП[1] выследили негодяя в Автово, и их начальник Филиппов пригласил на задержание своего приятеля Лыкова. Мол, парень там дюжий, как бы он моим ребятам бока не намял; подсоби… И Лыков подсобил. Он знал о гнусном поступке Мальчика в отношении женщины: Абрамов разбил ей лицо в кровь и ножом расцарапал грудь. Такое статский советник терпеть не стал и отлупил бандита как сидорову козу. Приговаривая при этом: «Не грабь! Не обижай слабый пол!»

В следственной тюрьме врач констатировал у доставленного сломанные ребра, выбитую челюсть и гематомы по всему телу. Он, разумеется, отразил это в рапорте, и у сыщика начались неприятности. Люди Филиппова как один подтвердили, что Абрамов попер на Алексея Николаевича с ножом и норовил зарезать, вместо того чтобы сдаться по-хорошему. И тому ничего не оставалось, как защищаться. Причем голыми руками. И было не до рассуждений о чрезмерном или разумном применении силы.

Руководители Лыкова сами никогда не ходили на ножи и револьверы. И сочли слова сыскных корпоративной ложью. «В который раз!» – верещали они, сидя в своих уютных креслах. Особенно ярился непосредственный начальник. Брюн решил примерно наказать подчиненного, чтобы «отбить охоту калечить людей». Он заручился поддержкой в сферах и теперь вел неслуха на Голгофу. Алексей Николаевич, повидавший на своем веку уже много директоров и министров, шел с равнодушным видом. Выволочек он не боялся, все нынешнее руководство МВД в грош не ставил, понимая, что эти временщики уйдут, а он, скорее всего, продолжит служить.

Лыков с Брюном зашли в кабинет министра и обнаружили там, кроме Маклакова, еще и генерал-майора свиты Его Императорского Величества Джунковского. На правах товарища министра[2] он заведовал полицией и являлся ближайшим начальником директора департамента, а также его приятелем. Ишь, слетелись стервятники…

Маклаков, как всегда с пустыми глазами, молча кивнул вошедшим. Брюн-де-Сент-Ипполит сел, а Лыков остался стоять, словно провинившийся гимназист перед педелем[3].

– Ну, начнем? – грозно начал Джунковский. – У нас опять членовредительство, и опять по вине статского советника Лыкова. Превышение власти и особая жесткость. То-то газетчики обрадуются.

«Дались им эти газетчики, – подумал Алексей Николаевич. – Делать репортерам больше нечего, как жалеть разбойника и негодяя». Однако министр полагал иначе. Он так же грозно свел тонкие брови и приказал:

– Доложите подробности.

Брюн вскочил и начал доклад:

– Николай Алексеевич, сколько можно это терпеть? В грош не ставит закон. Привык все решать кулаками. Из-за таких нас, полицию, и не любят, да.

– Валентин Анатольевич, ближе к делу, – одернул директора товарищ министра.

– Слушаюсь. Значит, так. Присутствующий здесь статский советник Лыков третьего дня участвовал в арестовании налетчика Абрамова. По просьбе начальника столичной сыскной полиции Филиппова…

– А почему тот обратился за помощью? – проявил вдруг интерес министр.

– Э-э…

Лыков пояснил:

– Так бывает нередко. У меня большой опыт задержаний всякого отребья. Особо опасного, которому или нечего терять, или они просто буйные и при аресте могут причинить вред чинам полиции.

– А вам что, не могут?

– И мне могут, Николай Алексеевич. И бывает, что причиняют. Но меня, как правило, выручает тот самый опыт. Видите, еще жив до сих пор… при четырнадцати ранениях. Виноват, пятнадцати.

В кабинете повисла пауза. Но Брюн вновь напористо заговорил:

– Не надо про ранения, давайте лучше про соблюдение закона. Почему вы при задержании так жестоко изувечили подозреваемого?

– Валентин Анатольевич, вы же юрист, – укорил начальника подчиненный. – Юристы должны быть точны в терминах. Я его слегка поучил. Руки-ноги целы. Ребра заживут. Слово «изувечил» тут неприменимо, вы намеренно сгущаете краски. Хочется спросить: с какой целью?

Алексей Николаевич уже решил, что виниться не станет и порочить себя не даст. Брюн – честный человек, строгий законник, и его достоинств сыщик не отрицал. Однако, как кабинетный деятель, директор иногда перегибал со своей законностью. В России живем! Тут голову оторвут, пока листаешь Уложение[4].

Директор запнулся, а сыщик продолжил:

– Абрамов с ножом напал на представителя власти и честно попытался его, то есть меня, зарезать. Вы хоть представляете, господа, что такое нож в руках отчаянного человека? Поверьте – опаснее, чем револьвер. Если бы я стал рассуждать над степенью необходимой самообороны, вы бы сейчас несли венки за моим гробом…

Джунковский крякнул – ответ статского советника ему понравился. Однако министр (он почему-то сидел в придворном мундире гофмейстера – возможно, вернулся с высочайшего доклада) продолжал хмуриться.

– Нож или пистолет – ничто не дает вам права нарушать закон, – буркнул он в тощие усы. – Можно было оглушить, повалить… ну не знаю… схватить за руки…

Алексей Николаевич иронично покосился на гофмейстера – вот специалист по арестам! Его бы туда, на захват. Пусть покажет класс.

Воодушевленный Брюн подхватил:

– Лыков славится в дурном смысле подобными фокусами, которые безнаказанно проделывает много лет. Однажды его все же привлекли и осудили – за убийство уголовного при допросе. Каким-то образом он выкрутился и продолжил прежнее. Пора прекратить, наконец!

Последнюю фразу директор произнес фальцетом. Алексей Николаевич дал ему закончить и нанес ответный удар:

– Вы сегодня не в ладах с фактами. Побои переименовали в увечья, а теперь искажаете судебное дело. Как известно, суд доказал мою невиновность. Восстановил в чинах и вернул на службу. Это раз.

– А-а…

– Попутно, отбывая незаслуженное наказание в Литовском замке, я вскрыл преступный сговор, по которому в столичной тюрьме спрятались под чужими именами полсотни особо опасных преступников[5]. За что получил Высочайшую благодарность, двенадцатую по счету. Виноват, тринадцатую. Или четырнадцатую? Одним словом, больше, чем у вас всех вместе взятых… Повторю свой вопрос, Валентин Анатольевич: с какой целью вы это делаете? Зачем передергиваете карты и очерняете меня в глазах министра и его товарища?

Брюн-де-Сент-Ипполит начал розоветь и пучить глаза. Не обращая на это внимания, Лыков повернулся к министру:

– Налетчик Абрамов избил четверых, ограбил, угрожал ножом, раздел и пустил по миру в одном исподнем. Женщине тридцати лет, мещанке Синицыной, исцарапал ножом грудь, вынес три зуба. Вот такое сколько можно было терпеть? Негодяй получил по заслугам. В следующий раз, когда ему захочется поиздеваться над женщинами, он вспомнит урок. Вдруг снова явится Лыков и накажет? Глядишь, передумает…

Джунковский опять издал одобрительные звуки. Он всегда лавировал, гоняясь за благосклонностью общества. Сейчас генерал решил, что сыщика надо проучить, но не сильно. И предложил министру:

– Николай Алексеевич! Формально Лыков неправ. Избил арестанта, хотя мог только разоружить. Повалить и все такое… С его-то опытом. Ну, дал в морду, но ребра ломать, конечно, излишняя жестокость. Однако его можно понять. Лезет громила с ножом, бешеный. Недавно глумился над женщиной, что уж совсем гнусно с его стороны. И статский советник не сдержался.

– Что вы предлагаете, Владимир Федорович? – с досадой уточнил Маклаков. Разговор его явно тяготил.

– Наказать. Но разумно, с пользой для дела.

– Это как?

Джунковский вынул из папки заранее принесенную бумагу:

– Вот отношение действительного статского советника Нарышкина, исправляющего должность губернатора Якутской области. Вы отписали мне его давеча для предложений.

– Якутской? – министр с трудом вспомнил. – Это там был пулемет?

– Точно так. Я воспроизведу содержание. Нарышкин доносит, что на востоке области, в притоках реки Колымы, завелась крупная шайка беглых каторжников. Ведут они себя непонятно: не уходят, зимуют второй год, хотя в тех краях зимовка – дело трудное. Как будто медом там намазано! Бандитов считают дюжинами. Целый поселок выстроили, шельмы. И в города будто бы не суются, а торчат в горах. Когда Нарышкин прослышал о банде и послал на ее ликвидацию казаков, уголовные встретили их пулеметным огнем! Три человека были ранены, один из них потом умер. Казаки, понятное дело, не ожидали такого отпора и отступили. Банда и сейчас там, в ус не дует. Врид[6] губернатора просит помощи. Войск в Якутии кот наплакал, одна только местная команда, и та больше на бумаге. Вместо полиции – слабые казачьи полусотни, разбросанные по огромному краю. Как им помочь?

– Вот и пошлите туда Лыкова! – с ходу решил министр. – Ему что ножи, что пулемет – все едино. Пусть едет и разберется. Беглые каторжники Алексею Николаевичу чуть ли не по именам знакомы.

– Слушаюсь! – не без сарказма подхватил статский советник. – Вот я им задам! Пулемет отберу и выпорю. Будут помнить до новых веников!

Не обращая внимания на руководство, он подошел к карте империи, висевшей за спиной Маклакова и занимавшей всю стену. Отыскал на ней Колыму и прикинул:

– Примерно десять тысяч верст в один конец. Добираться придется два месяца, и обратно столько же. Ну и там одним днем ничего не решишь. Сегодня у нас десятое июня тысяча девятьсот четырнадцатого года. Если я завтра уеду, вернусь уже к зиме. Продержитесь тут без меня, ваши превосходительства?

Генерал-майор захохотал в полный голос, даже гофмейстер улыбнулся, и только действительный статский советник желчно заявил:

– Считаете себя незаменимым? Ступайте, обойдемся и без вас!

– Вы уверены? Скоро ведь война. Hanibal ante potas[7].

– Правда у ворот? – растерялся министр.

– Правда. И скоро он постучит в них своим железным кулаком.

Алексей Николаевич щелкнул каблуками и вышел. Он успел услышать за спиной возмущенный голос Брюна-де-Сент-Ипполита:

– Нет, но каков гонор!

Джунковский ответил:

– Имеет право. Я вот вам расскажу историю про Лыкова…

Статский советник вернулся в кабинет и огорошил своего помощника Азвестопуло:

– Сергей, ты надолго останешься один, давай обсудим дела.

– Куда вас Брюн законопатил? – встревожился коллежский асессор.

– В Якутскую область, помогать губернатору истребить банду беглых каторжников.

– Это за того дурака, за Абрамова?

– И за него тоже. Ты ведь знаешь, отношения наши не заладились, директор пытается выжить меня из департамента.

– Долдон! А кто будет разбойников ловить?

– Сам возьмется за гуж. А! Все они на одну колодку. Сперва Курлов пульнул меня в Туруханск, и в результате мы с тобой ликвидировали «номера для беглых»[8]. Затем другой болван, Макаров, послал в бессмысленную командировку в Верхнеудинск[9]. И мы обнаружили выборы «ивана иваныча». Нынешние решили укатать еще дальше. Чую, в следующий раз отправят на Луну. И еще думаю: что же мы выявим в этот раз?

Лыков сел напротив помощника и стал рассуждать:

– Не впервой! Я пересижу их всех, и даже нервы тратить не собираюсь. В Якутск давно надо было послать опытного человека, беглые там действительно обнаглели. До царя далеко, власть жмется к городам, а вокруг гуляют медведи… Ты там не был?

– Нет.

– И я тоже. А надо. Дыра стала прибежищем всякого сброда. Сил у местной полиции мало, а их, представь, встретили пулеметным огнем, когда те пришли в гости.

– Пулемет? – Азвестопуло почесал голову. – И что вы с ним сделаете? Гаубицу с собой прикатите?

– В Якутии гаубиц нет, – вздохнул Алексей Николаевич. – Территория по площади как пол-Европы, населения – как в уезде средней полосы. И войск с гулькин клюв.

– А Якутское казачье войско? – возразил Сергей. – Ух! Казаки – гордость России. Рысью марш-марш! И шашками всех порубают.

Чиновник для поручений в пятом классе дал своему помощнику поиронизировать. Потом продолжил:

– Я начну собираться, долго затягивать нет смысла. Там в августе уже снег выпадает. Лучше обернуться до холодов.

Азвестопуло посерьезнел:

– Сколько же времени вас не будет?

– Кто знает? С дорогой в оба конца – месяца четыре.

– Четыре месяца! Он же меня за это время сожрет…

Брюн-де-Сент-Ипполит распространил свою неприязнь к Лыкову и на его помощника.

– Перестань наговаривать, – остановил старый сыщик молодого. – Брюн – человек безусловно порядочный. Просто он всю предыдущую службу стоял в стороне от ежедневной практической деятельности полиции. Следил за соблюдением законности – это полезно, если вспомнить, какие у нас кадры. Но по земле Валентин Анатольевич не ходил, реального положения дел не знает, вот и ерепенится. Хочет строгостью исправить то, что копилось годами. Наивная политика, с ней он далеко не уедет.

– Пока далеко едете вы, – напомнил коллежский асессор.

– Ну съезжу. Так ведь по делу. Сколько можно терпеть эту разбойничью республику? Губернатор пишет: они там целый поселок выстроили. Скоро синематограф заведут! С лупанарием[10]… Нет, выжечь каленым железом, а ребят водворить обратно в клетки. Согласись, на это моих навыков хватит.

Лыков тут же поправился:

– Должно хватить. Дело нелегкое: далеко от Петербурга. Придется потрудиться. Заодно отдохну от Брюна, разомну затекшие члены. Что тебе оттуда привезти? Соболей Марии на воротник? Хотя нет, охота на них запрещена до девятьсот шестнадцатого.

– Себя привезите, живого и здорового, – хмуро ответил Сергей. – Четыре месяца без вас… Вот я влип! А нельзя мне к вам присоединиться? Там небось прогонных миллион. Туда десять тысяч верст, оттуда столько же. Почем у нас верста?

– Тебе, как чину восьмого класса, полагаются три лошади, по две с половиной копейки за версту с каждой, то есть в сумме семь с половиной копеек. Возьми почтовый дорожник, узнай там расстояние и умножь. Прими во внимание, что на Иркутско-Якутском тракте тариф удваивается.

– А вам сколько отмуслякают?

– Мне, как чину пятого класса, заплатят за шесть лошадей, то есть пятнадцать копеек с версты.

– Ого! Сейчас подсчитаю…

Грек схватился было за дорожник, однако Алексей Николаевич его остановил:

– Можешь не тратить время на пустые вычисления. Ты со мной не едешь.

– Но почему? Такие деньжищи можно загрести!

– Сиди и не чирикай. Так надолго мы не можем оба оставить департамент. Зашьются ребята без нас. Брюн этого не понимает, но он сам себе готовит проблему. Ведь не сегодня завтра война.

Азвестопуло полминуты обдумывал услышанное, потом спросил:

– Это точно?

– Точнее не бывает. Политики добились своего. Теперь держись, Россия.

– Да… Но что это значит для нас? Почему Брюн получит проблему? Мы полиция, а не армия.

– Рассуди сам, – ответил статский советник. – Придется поставить под ружье огромное количество людей. Сорвать их с места, сломать жизнь, послать на убой. Многие не захотят такого. Появятся дезертиры, симулянты. Доктора озолотятся, выписывая липовые свидетельства о болезнях. А окраины? Поляки начнут диверсии. Финляндцы тоже. Кавказ, Туркестан, даже Малороссия – везде возможно неповиновение. В мутную воду, которую поднимет война, ринутся проходимцы ловить золотых рыбок. Преступность удвоится, если не утроится. Часть полиции подпадет под мобилизацию, силы ее ослабнут, а дел прибавится. От Тюремного комитета тоже призовут, значит участятся побеги арестантов. Начало этой заварухи я, скорее всего, буду наблюдать из Якутии. Брюн и в мирное время не справляется, а когда заговорят пушки, совсем упустит вожжи. Хоть ты останешься в департаменте, опытный и разумный человек. Советуйся в важных вопросах с Лебедевым, в случае нужды обращайся к Лерхе.

Лебедев руководил Восьмым делопроизводством департамента, этим всероссийским сыскным отделением. А Лерхе служил вице-директором. С обоими Алексей Николаевич поддерживал дружеские отношения.

До вечера сыщики обсуждали накопившиеся дела. Дав инструкции, Алексей Николаевич отправился к себе на Каменноостровский проспект. Жена сидела за газетами. Когда она подняла глаза, сыщик понял, что Ольга Дмитриевна напугана.

– Леша! Что же это делается? Австрийцы готовят маневры в Боснии, и именно в день святого Витта, скорбный для сербов. Это они нарочно?

– Думаю, что да.

– Франц-Иосиф хочет войны?

Лыков сел напротив, сбросил ботинки и перебрался в домашние туфли:

– Ее хотят политики. Причем все сразу: и наши, и ихние. Мирной жизни нам осталось всего ничего. А я уезжаю, и надолго.

– Именно сейчас?

– Да. Начальство с глузду съехало, посылает меня в Якутию почитай что до Рождества. Мелкая месть мелких людей.

– И никак нельзя повременить, а еще лучше отменить?

– Ольга! Ты же давно поняла, что значит быть моей женой. Терпи.

– Значит, нельзя…

Лыкова-Оконишникова едва не всхлипнула, но сдержалась.

– Когда ты едешь?

– Неделю на сборы мне дадут. Мы успеем обсудить, что тебе делать. Слушайся барона Таубе. Он человек военный и лучше всех знает, как себя надо теперь вести. Но кое-что сообщу тебе и я. Запоминай.

Супруга вынула из бюро блокнот и карандаш и сделала послушное лицо.

– Всю золотую монету, что есть в доме, собери и спрячь. Отныне мы пользуемся только банкнотами.

– Но…

– Почему? Золото станут потихоньку изымать из обращения. Кто? Правительство. Зачем? Это стратегический материал, он понадобится для закупок за границей необходимых оружия, огнеприпасов и прочих предметов.

– Поняла, – кивнула Ольга Дмитриевна и записала.

– Далее. Я завтра оберну пятьдесят тысяч со своего счета в золото и положу в безопасный ящик[11].

– Так много? Ты считаешь, что война продлится долго? Больше года?

Статский советник мрачно ответил:

– Тебе лучше не знать, чего я жду от этой войны. Но она будет долгой.

Лыкова-Оконишникова сморщилась, а супруг продолжил:

– Русская армия к ней не готова. Как горько острят мои друзья военные, это ее перманентное свойство. Биться с хорошо организованной германской машиной – занятие тяжелое. Убьют много людей.

– Но тебя ведь не призовут?

– Нет, я слишком старый для этого. Потом, из общей полиции по мобилизационным планам заберут примерно каждого десятого. А из сыскной – никого. Даже наши низколобые вожди понимают, что кто-то должен ловить преступников.

– А Павел и Николай? – продолжила уточнять жена.

– Они офицеры, их место в строю. Однако специфика службы сыновей такова, что в пехотную цепь командовать полуротой не пошлют. Шпионов тоже надо изымать, а еще засылать во вражеский тыл своих шпионов. Так что они сядут в штабах. Зная характеры Чунеева и Брюшкина[12], уверен, что они будут рваться в боевые операции. Нам остается лишь молиться за них…

Ольга Дмитриевна уткнула карандаш в бумагу:

– Что еще?

– Рубль примется худеть, но не сразу, а постепенно. Нужно ввести экономию. Начни записывать свои расходы и смотреть, что там лишнее и где можно найти то же самое, но дешевле. Далее. Я слышал в Министерстве финансов, что с объявлением кампании в стране могут ввести временный запрет на продажу алкоголя…

– Вот давно бы так, а то ты прикладываешься к рюмке каждый день!

Сыщик пропустил слова жены мимо ушей:

– …поэтому надо запасти бутылок десять, а лучше двадцать… нет, тридцать крепкого. Я сам займусь этим завтра. Продолжаю… Когда в столицу привезут с позиций первых раненых, тут наверняка общественные силы откроют свои госпитали. Земство, Красный Крест, может быть даже частные лица со средствами. Ты не удержишься и запишешься туда сестрой милосердия…

– Непременно! – опять вставила жена.

– Поэтому можешь заранее обновить свои знания, пройти курсы или что там у вас. Скоро пригодится.

Ольга Дмитриевна записала и это.

Лыков вдруг решил:

– А поехали прямо сейчас к Таубе. Он и она умные люди и многое дополнят к моим словам. Такое время наступает, что надо держаться вместе.

Сказано – сделано. Статский советник телефонировал генерал-майору и сказал, что они с супругой хотят приехать, потолковать. Барон задал всего один вопрос:

– О чем?

– О том, что скоро настанет.

– Понял, приезжайте.

Супруга послала горничную ловить извозчика, а Лыков полез в буфет взять бутылку французского коньяка – барону такие напитки были не по карману.

Виктор Рейнгольдович и Лидия Павловна приняли гостей настороженно:

– Что произошло, если вы так внезапно по нам соскучились?

– Меня посылают в Якутию, – с порога пояснил сыщик.

– Всего-то? Ты еще и на Чукотке не был.

– Командировка продлится до зимы, и военные действия запросто откроют без меня.

Генерал прикинул в уме – не иначе мысленно глянул на карту – и кивнул:

– Да, ты можешь не успеть вернуться.

– Так быстро все начнется? – всплеснула руками Ольга Дмитриевна.

– К зиме, скорее всего, пушки уже заговорят в полный голос, – грустно ответил барон. – Эх… Доигрались наши дипломаты…

– Они-то тут при чем? – сердито перебил статский советник. – Внешнюю политику по закону определяет государь.

– Умные дипломаты должны удерживать верховного правителя от ошибочных поступков, – сказал Таубе.

– А что может быть ошибочнее войны? – возмутился гость.

Все четверо сели за стол, и разведчик продолжил:

– Это наш с тобой старый спор, Алексей. Войны неизбежны, их нельзя отменить целиком. Государства, как и люди, всегда будут выяснять отношения при помощи силы. И надо быть сильным, чтобы уметь защищать свои интересы.

Сыщик энергично возразил разведчику:

– Война войне рознь! В нашем противоборстве с турками я сам принял участие как доброволец. Мы воевали за правое дело. А резня с японцами для чего понадобилась России? Погубили кучу людей, получили взамен одни унижения…

Виктор Рейнгольдович потер культю левой руки, которую он потерял в Маньчжурии. И постарался ответить основательно:

– Война на востоке была не нужна никому, кроме кучки высокопоставленных жуликов, тут я с тобой согласен. И людей, сложивших там головы за барыши августейших лесных дельцов[13], безмерно жалко. Но ведь грядущая битва затевается у наших западных границ. Там решится будущее России, да и всей Европы. Нельзя ее сравнивать с японской кампанией.

– Виктор! Финансист Григорий Марченко сказал мне в Гельсингфорсе: умные люди сеют друзей, а глупые – врагов. А мы что делаем? Готовимся убивать соседей? С соседями надо торговать, а не воевать.

– Скажи это кайзеру Вильгельму, – огрызнулся барон. – Он в первую очередь заинтересован в кровопролитии, и потому делает его неизбежным.

– А мы чисты в своих помыслах аки серафимы? Не мечтаем о проливах и господстве на Балканах?

– Алексей! Где люди, там и грязь, как говаривала моя кормилица. На земле нет рая и никогда не будет. Все греховны, все ошибаются: и государи, и простые люди вроде нас с тобой. Чего ты вдруг захотел? Разумного мирного сосуществования народов? Утопия!

Мужчины замолчали, а женщины переглядывались – тон разговора им не нравился. Наконец Лидия Павловна сказала:

– Давайте лучше про Якутию. Когда ты едешь?

Алексей Николаевич ответил:

– Билеты еще не куплены, и командировочные бумаги не оформлены. Дней пять-семь на подготовку уйдет.

– Значит, в конце недели отправишься? И как добираются до тех благословенных мест?

– От столицы до Иркутска едет поезд. Восемь суток в пути. А там еще три тысячи верст по ужасным дорогам в тарантасе а-ля граф Соллогуб[14]. Но лучше пароходом по Лене, много удобнее получится. Это лишь до областной столицы города Якутска. Затем останется последний рывок до Средне-Колымска, столицы Колымского округа. Не знаю, сколько между ними верст, но думаю, что не меньше полутора тысяч[15].

– Выходит, чуть ли не месяц в один конец? – прикинула баронесса.

– Скорее, полтора. Сам я в тех краях никогда не был. А сыщику Лыкову там явно есть чем заняться. Поэтому, по некотором размышлении, я не в обиде на Брюна-де-Сент-Ипполита, который меня туда послал. Интересно ведь! Край ссыльных и инородцев. Мерзлая земля, на которой ничего нельзя строить, и страшные холода зимой. Еще медведи и ископаемые останки мамонтов.

– Едешь куда Макар телят не гонял, – констатировала Лидия Павловна.

– Примерно так, – согласился сыщик.

Тогда заговорил генерал:

– Как Брюн собирается пережить мобилизацию и первый период войны без Лыкова?

– Сказал мне: думаешь, что ты незаменимый? Пошел вон, отлично обойдемся без тебя.

– Идиот. Но все же: такая командировка сродни строгому наказанию. За что тебя на этот раз?

– Да за пустяки. Начистил я рыло одному негодяю…

Ольга Дмитриевна воскликнула:

– Опять? Ну сколько можно повторять один и тот же глупый поступок? Тебе скоро шестьдесят, а ты по-прежнему ведешь себя как тринадцатилетний подросток.

Виктор Рейнгольдович уточнил:

– Сильно начистил?

– Так ведь заслужил, гаденыш.

– Но не изувечил?

– Ребра поломал, челюсть выбил.

– Челюсть вправляется, а ребра заживут, – подвел итог барон. – Не так все страшно. Умнеешь с годами, не как раньше. Отсидка в Литовском замке пошла тебе на пользу. А, старый скуловорот?

– Давайте перейдем к делу, – потребовал гость.

– Давайте. Что ты от нас хочешь?

– Возьмите мою супружницу под надзор, пока меня не будет.

Лидия Павловна вступилась за подругу:

– Да она поумнее тебя! Зачем ей наш надзор?

– Она умна, спору нет, – ответил сыщик, улыбаясь. – В обычное время Ольга прекрасно обошлась бы сама, я часто уезжаю надолго. Но начнется время необычное. И лучше, чтобы у нее было с кем посоветоваться в мое отсутствие.

– Понятно, – хором ответили хозяева. Баронесса добавила:

– Езжай к своим медведям, мы за ней присмотрим.

– Заметите адюльтер – сразу пресекайте. И телеграмму мне в тундру.

После этого все четверо перешли к столу. Дамы чаевничали, а мужчины напали на коньяк и нанесли ему большой урон. После третьей рюмки сыщик спросил разведчика:

– Есть у нас в Якутии войска?

– С кем ты собрался воевать? С эскимосами? Для этого сначала придется перейти Берингов пролив. Якутия относится к Иркутскому военному округу, в нем расположены Второй и Третий сибирские армейские корпуса. Это хорошие части, они отличились в войне с Японией. Но стоят в Прибайкалье и Забайкалье, в Якутии лишь местная команда численностью, сколько помню, в двести три человека, из которых строевых сто восемьдесят пять. Зачем тебе войска?

Алексей Николаевич рассказал, что ему известно о банде, и завершил монолог так:

– Их, может, и не рота, но люди там решительные. Плюс пулемет – вряд ли губернатор наврал про него. Казаки сдрейфили, их теперь трудно будет заставить выступить против беглых походом.

– За последний год в войсках пропало пять «максимов», – вспомнил Таубе. – Один – во Владивостоке. Видимо, он и перекочевал на Колыму. Да, задачку тебе дали нелегкую. Регулярных войск в Якутии почти нет, из иррегулярных имеются казаки, но ненастоящие.

– В каком смысле ненастоящие? Якутское казачье войско, по-твоему, липовое?

– Нет никакого войска, а есть лишь Якутский городовой пеший казачий полк. В нем всего четыре сотни. Да и те мишурные. В полку большой некомплект, люди служить не хотят и потихоньку разбегаются. На такую силу ты никак не можешь положиться.

– Откуда ты знаешь? – усомнился Лыков. – Сидишь в Петербурге, занимаешься координацией разведывательных служб, а так авторитетно позоришь якутских казаков…

Таубе терпеливо стал объяснять:

– Упомянутая воинская часть необычная. Она никогда нигде не воевала и вряд ли сумеет это сделать[16]. Подчиняется одновременно Военному министерству и вашему МВД. А у двух хозяев сам знаешь как выходит… Мы, военные, их не вооружаем, поскольку считаем вашими. А вы не обучаете ратному делу, поскольку они-де наши. В результате оружие в полку устаревшее: однозарядные берданки. Их в музей, а не в строй! Когда японцы в девятьсот пятом году высадили десанты в Аяне и Охотске, казаки драпанули – и, кстати, правильно сделали. Силы были слишком неравны. Японцы захватили на складах сотню карамультуков[17] и долго смеялись над такой древностью…

Далее, самих природных настоящих казаков почти нет. Жалованье копеечное, а служба тяжелая. Сопровождение почты, конвоирование арестантов, надзор за ссыльными, охрана дорог, соляных стоек, хлебных магазинов, денежных кладовых, банков и казначейств, контроль золотых приисков, полицейская служба в городах – все на них. Времени заниматься своим хозяйством почти не остается, а земли бедные, с них кормиться невозможно. В результате в полк стали набирать мещан, крестьян, якутов, потомков ссыльнопоселенцев и прочую публику. Знаешь, как их называют в армии? «Унтовое войско». Потому что они даже на смотры выходят в унтах. Сейчас там формально четыреста человек при восьми офицерах, но это на бумаге. В кадрах некомплект, офицеров и урядников лишь половина штата. Сотни пришлось по необходимости разбить повзводно. Существуют также шесть отдельных команд. Все эти ничтожные силы разбросаны по крупным пунктам. В самом Якутске штаб и две сотни, а прочие стоят в Олекминске, Вилюйске, Аяне, Охотске, Оле, Верхоянске, твоем Средне-Колымске, в Нижне-Колымске и ряде других мест. Ты спросил, откуда я все это знаю. Поясню. В прошлом году Совет Министров рассматривал вопрос об усилении полка. Казаки просили увеличить жалованье, причем сразу впятеро. И разрешить выход в другие сословия или переход в другие казачьи войска. Министры денег не дали, но хотя бы дозволили наконец якутским казакам переходить туда, где посытнее. Бросить такую обузу, как неблагодарная служба в крае холода. Вопрос этот рассматривался специальной комиссией, в которую от Военного министерства входил я. Тогда и насмотрелся… Полк управляется согласно положению от тысяча восемьсот двадцать второго года! Чуть не сто лет той заплесневевшей бумажке. Сколько всего переменилось в империи, а ребята так и живут по ней. И оклады жалованья остались еще со времен Николая Первого. А цены сам понимаешь какие в местностях, куда все приходится завозить извне.

Генерал перевел дух, махнул рюмку коньяку и завершил рассказ:

– И что ты там сделаешь один? Будешь из браунинга расстреливать пулеметчиков? Леша, ступай завтра же к начальству и требуй настоящую воинскую команду. Я дам тебе бумаги, что готовил для Совета Министров, там есть все цифры о жалком состоянии Якутского городового казачьего полка.

– Плохо ты знаешь мое начальство, – без улыбки ответил сыщик. – Оно бумаги твои и смотреть не станет. Беглые каторжники и ссыльные? И на них армию? Пускай статский советник Лыков сначала убедится, не враки ли это, насчет притона. Я проболтаюсь там четыре месяца, отстучу десять тысяч телеграмм, разведаю обстановку и вернусь сюда со словами, что сделал все что мог, а дальше нужна пехота. Тут уже в полный рост раскочегарится война. Петербургу будет наплевать на аул беглых в далеких горах. Оставят без последствий. Лыков срок отбыл, вину искупил, ну и ладно. А якутские аборигены пускай терпят и дальше.

– То есть ты поедешь налегке, с одним пистолетом?

– Именно так. Кастет еще возьму. Обнюхаю все и вернусь в свой кабинет чаи гонять.

– Ну тогда хотя бы не зарывайся в этой своей разведке. А то захочешь отличиться и пустишься один в горы, как тогда в Тифлисе[18].

Алексей Николаевич насупился:

– Там другое дело, там я мстил за человека, которого абрек застрелил у меня на глазах. А тут? Плевал я на грязных, давно не мывшихся каторжников. Они далеко, никому в столице не угрожают. Брюну с Маклаковым ребята неинтересны. Просто подвернулся повод сослать строптивого подчиненного к Макару и его телятам. Я буду вести разведку, не выезжая из Якутска… Ну, еще по пендюрочке? Прикончим сосуд и отберем у барынек самовар.

На этом разговор о командировке закончился, все опять перешли на тему предстоящих событий. Таубе, служивший в армии с юношеских лет, боялся столкновения с Тройственным союзом. Австрийцев и турок он за серьезных противников не считал – жидковаты против русского солдата. А вот германцы… Еще Виктора Рейнгольдовича беспокоила связь с Буффаленком, нашим резидентом в Германии Фридрихом Гезе. Когда загремят пушки, в Германию поездом уже не въедешь. И на брюхе не поползешь через границу. Связь «в условиях особого периода» теоретически была подготовлена, она шла через Бельгию и запасным каналом через Швецию. Но на практике никто ее еще не опробовал. Как она себя покажет? Какие дополнительные меры предпримет германская контрразведка, чтобы обрезать контакты резидента с Петербургом?

Лидию Павловну больше занимали бытовые вопросы. Россия покупала в Германии много разных товаров, не задумываясь о том, чтобы производить их самостоятельно. Военных беспокоила электротехническая промышленность – ее продукция чуть не вся прибывала из Кайзеррейха. Баронессу, как врача, интересовали лекарства. Если немцы остановят их продажу, русские госпитали окажутся в тяжелом положении. Покупать медикаменты у стран-союзниц, Франции и Англии? Но позиция Альбиона, как всегда, колеблется. Нет полной уверенности, что тот выступит на стороне России, когда начнется кровопролитие. Франция сама сидит на германской шее и в ус не дует. А ну как ее оттуда скинут?

Лыков поддержал эту тему, напомнив, что и химия у колбасников на высоте. Случится война, в русских лавках недосчитаются многих товаров. Тут некстати сыщик вспомнил про отравляющие газы, которые якобы изобретают в секретных лабораториях Фатерланда. Но приятель взглядом велел ему заткнуться – не пугай женщин!

Уже поздно вечером Лыковы вернулись домой. Ольга Дмитриевна не легла сразу спать, а долго сочиняла список германских товаров, которые надо успеть приобрести. Укладываясь в постель, Алексей Николаевич подумал: а составляют ли теперь такие списки в Министерстве промышленности и торговли? И решил, что вряд ли…

Глава 2

Неожиданный союзник

Два дня прошли в сборах. Статский советник снял со счета тысячу рублей, присоединив ее к командировочным. Уложил теплую одежду, запасся хорошим чаем, собрал аптечку. Выбрал книгу в дорогу – “Фрегат «Паллада”» Гончарова, чтобы перечитать ее в третий раз. Описание медлительного плавания под парусами действовало на сыщика успокаивающе. Еще по вечерам он листал «Историю моего современника» Короленко – те главы, где тот вспоминал Якутию.

На службе отъезжающему выдали открытый лист[19]. Брют и здесь показал свой мелочный характер: сам его визировать не стал, а поручил сделать это вице-директору Васильеву. В далеком краю, где от оформления бумаги часто зависит отношение местных властей, на такие детали сразу обращают внимание. Алексей Николаевич махнул на дундука рукой. В Сибири надо надеяться только на самого себя. А в себе сыщик был уверен.

Неожиданно в квартире раздался телефонный звонок. Трубку сняла Ольга Дмитриевна, услышала голос и сказала через плечо:

– Какой-то Аванесян просит тебя.

Лыков тут же подошел:

– Сурен Оганесович? Здравствуйте.

– Доброго дня, Алексей Николаевич. Мой клиент просит вас о встрече.

Сыщик нахмурился:

– С какой целью? Не пошел бы он куда подальше… В последний раз мы с ним плохо расстались.

Аванесян был личным адвокатом главного столичного бандита, «Мориарти петербургского преступного мира», а по-русски «ивана иваныча». Первоначально его звали Илларион Рудайтис, в преступном мире он имел кличку Ларька Шишок. Начинающий разбойник тогда лишь подымался на Олимп и сперва наделал ошибок. Сыщики его выследили и спровадили на каторгу. Шишок оказался талантливым злодеем, быстро обучавшимся. В тюрьме он поменялся именами с мелким вором в последней стадии чахотки. В итоге лже-Ларьку схоронили в сопках Забайкалья, а из узилища сбежал как бы другой арестант. И через несколько лет, после кровавой борьбы за лидерство, у питерских фартовых появился вождь. Теперь его именовали Сергей Родионович Вырапаев, изменилась и кличка – Сорокоум. Он действительно был умен, а еще изобретателен и жесток. Воли тоже было не занимать. После длительного перерыва властная рука организовала и переустроила порядки в криминальном мире столицы.

Лыков долго выяснял личность «ивана иваныча», еще дольше к нему подбирался и совладать с гением злодейства не сумел. Тот держал наружность крупного капиталиста, чистого перед законом. Купец первой гильдии, владелец Шлиссельбургской ситценабивной фабрики! Также Сорокоум завел знакомства среди влиятельных людей. Он подкармливал партию октябристов и пользовался личным расположением самого Алексея Ивановича Гучкова. Тот пытался примирить сыщика и обер-бандита. Политик имел виды на обоих в подготавливаемом им государственном перевороте… Договориться стороны не захотели (по вине Лыкова), и на сыщика объявили охоту. Он выжил и отомстил. В последнюю встречу Алексей Николаевич ворвался к Шишку в дом, набил ему морду и реквизировал в свою пользу пейзаж Левитана[20].

Гучков в очередной раз приструнил воюющие стороны. Лыков желал водить с политиком дружбу, находя для этого свои резоны. Он видел, что монархия на всех парах летит в пропасть, сама себя подстегивая. Окружение государя мельчало и деградировало. Сильные и умные раздражали Николая Второго, и он потихоньку от них избавился. Остались прихлебатели, идейные монархисты и хитрые карьеристы. А тут война… Дурные предчувствия не покидали сыщика. И он решил заручиться расположением тех, кто должен рано или поздно прийти на смену нынешним правителям. Поэтому, когда вождь октябристов попросил его не трогать вождя фартовых, нехотя согласился.

Перемирие длилось уже год и давало свои плоды. Ведь и полиции иногда нужно послать сигнал в непроницаемые недра, предостеречь от излишеств или отыскать слишком зарвавшегося негодяя. И Сорокоум в некоторых случаях шел сыщикам навстречу. Гучков предвидел это и укреплял хрупкий союз зла с законом. Переговоры, когда возникала необходимость, вели со стороны «ивана иваныча» – Аванесян, а со стороны Лыкова – Азвестопуло. Алексей Николаевич лично общался с адвокатом всего один раз. Их связывала общая тайна. Когда «Мориарти» приговорил статского советника, Сурен Оганесович предостерег Лыкова. И тем, возможно, спас ему жизнь. Поступок являлся смертельно опасным – люди, подобные Шишку, за такое убивают. Лыков был признателен армянину и негласно помогал ему решать дела в градоначальстве, Окружном суде и Тюремном комитете, сквозь пальцы смотря на шалости присяжного поверенного. И вот тот просит о встрече на высшем уровне.

Аванесян выслушал филиппику сыщика и переменил его настрой одной фразой:

– Вы ведь едете в Якутию?

– Да. Но откуда вам известно?..

– Пустяки, Алексей Николаевич. Сергей Родионович может вам очень помочь в командировке. Он располагает сведениями о банде с пулеметом, которую вам поручено ликвидировать. Важными сведениями! Без них вы там застрянете на год.

– В таком случае я согласен на встречу, – тут же решился сыщик. – Где и когда? В дом к нему я не поеду.

Присяжный поверенный хмыкнул в трубку:

– Он вас туда и не зовет. А то еще что-нибудь реквизируете в дополнение к Левитану. Он недавно купил хорошего Бакста…

– Сильно переживает за Левитана?

– Ну… сильно.

– А нечего было насылать на меня убийц! – гаркнул Лыков, но тут же сбавил тон: – Так где и когда?

– Прямо сейчас мой экипаж пришвартовался под вашими окнами. Я телефонирую из аптеки, что в соседнем доме. Поедем в «Донон», в отдельный кабинет.

– Одеваюсь и спускаюсь.

Алексей Николаевич вышел на подъезд. Там стояла роскошная тройка с красавцем-лихачом на облучке. Обтянутое синей кожей ландо с латунной отделкой, сбруя украшена серебром, на бляхе номер 222. Бляха была так начищена, что слепила глаза.

– Ваш почасовик? – поинтересовался Лыков у адвоката, пожимая ему руку.

– Да он при мне с утра до вечера, – ответил тот. – Зовут Абрамом. Денег съедает – страсть. Но иначе нельзя, служба беспокойная. Хотя думаю: не купить ли авто? И повесить на него номер: двести двадцать два. Надо идти в ногу со временем!

Когда экипаж тронулся, сыщик сказал Сурену Оганесовичу:

– Я вашему патрону руки не подам.

– Патрон это знает. Но разговор важный, он должен состояться к обоюдной пользе.

– Однако как вы узнали о моей командировке?

Адвокат сощурился:

– Обложили вас шпионами со всех сторон, они сообщают о каждом вашем шаге.

Статский советник некоторое время думал, потом вынес вердикт:

– Джунковский разболтал Гучкову, а тот – «ивану иванычу».

По молчанию спутника он понял, что его догадка верна.

В «Дононе», в коридоре с отдельными кабинетами, было прохладно и тихо. Сорокоум привстал, высокие стороны обменялись сдержанными кивками. Сели втроем за стол, на котором уже красовались бутылки с закусками. Алексей Николаевич отметил, что была припасена и английская горькая настойка, его любимая. Неужели и впрямь окружили шпионами?

Сурен Оганесович на правах посредника разлил по рюмкам напитки. Сыщику – его настойку, патрону – рябиновую, а себе плеснул коньяку.

– Ну, за успех переговоров.

Вырапаев-Рудайтис опрокинул рюмку, закусил холодной осетриной и с ходу взял быка за рога:

– Тебя посылают в Якутию, в Колымский округ. Разогнать банду, которая окопалась в горах и почему-то не уходит. И у них пулемет.

– Все верно, – подтвердил сыщик.

– Ты догадываешься, почему они торчат в распадке, не бегут в города?

– Ну… боятся, что их в городах поймают. Хотят, чтобы про них забыли. Намерены пересидеть.

– Для таких существуют притоны в более теплых местах. Вы с Азвестопуло разорили один под Иркутском, но люди устроили другие.

Лыков подпер руками подбородок и уставился на собеседника, ожидая разъяснений. И они не замедлили поступить. Бандит сказал:

– Беглые сидят там не сложа руки, ожидая, когда о них забудут. Они моют рыжье.

– В притоках Колымы? Чушь. Добывают в Забайкалье. На юге Якутии есть прииски, вокруг Бодайбо. Но на востоке откуда золоту взяться?

– Вовсе не чушь. Просто власти об этом еще не знают. А тот, кто знает, не торопится болтать.

– Золото в тех местах если и есть, то труднодоступное. Сезон короткий, и продать добычу большая проблема. Ни дорог, ни селений; снабжение невозможно. Как же им это удается?

Вырапаев вздохнул:

– У них имеется атаман. Очень серьезный человек, похлеще даже меня. Он все придумал и организовал.

– Как зовут молодца?

Бандит ответил, глядя собеседнику прямо в глаза:

– Александр Созонтович Кожухарь.

– Сашка Македонец?! – Сыщик чуть не вскочил со стула.

– Он самый.

Это была плохая новость. Александр Кожухарь, тридцати пяти лет, мещанин города Каменец-Подольска, был приговорен к пятнадцати годам каторги за разбои в Киеве и Одессе. Нападения сопровождались человеческими жертвами: суд доказал минимум одно убийство. Дело было накануне войны с Японией. Головорез уплыл на Сахалин, но кандалами погремел недолго. Японцы высадили десант, власти призвали арестантов защитить любимые казематы и раздали оружие. Ополчение из чиновников вперемежку с каторжанами провоевало недолго и быстро разбежалось. Кожухарь винтовку взял, а в бой за царя и отечество не пошел. В начавшейся неразберихе убийца перебрался на материк и стал нападать на транспорты, перевозящие деньги и ценности. При этом ловко использовал бомбы-македонки, поражавшие конвой и лошадей. Дознание выяснило, что он научился этому у сокамерника, македонского боевика – тот отбывал срок по обвинению в заказном убийстве судьи из Ейска. С тех пор негодяя прозвали Сашкой Македонцем.

Когда война закончилась, власти начали наводить в крае порядок. Кожухарь к тому времени сколотил банду из пятнадцати человек. Набирал с большим разбором, только отчаянных. Причем самые страшные гайменники[21] подчинялись ему беспрекословно – такой был человек. Дисциплина в банде установилась навроде военной: за неподчинение атаману кончали на месте. Жуткий отряд совершил в Приморье множество разбойных нападений, убив столько людей, что полиция сбилась со счета. Поймать бандитов не удавалось. Они награбили так много, что могли покупать осведомителей даже в сыскных отделениях. И ловко избегали засад, а случайно попавшимся товарищам организовывали побеги.

Три года назад Сашка Македонец вступил в войну с другим фартовым атаманом, главарем кутаисской преступной организации в Сибири Нико Ононашвили. Под его рукой состояло множество боевиков, принадлежащих к одной народности. Служители закона облегченно вздохнули: ребята начали бойко резать друг друга. Каждую неделю лилась кровь. Македонец злоупотреблял бомбами, кавказцы предпочитали кинжалы. Но силы оказались неравны. Потеряв половину состава, банда Кожухаря исчезла. Просто взяла и испарилась, не оставив никаких следов. Нико праздновал победу и окончательно обнаглел. Лыков знал, что его ликвидацию теперь негласно готовят жандармы, поскольку полиция расписалась в бессилии. Вот-вот «короля Сибири» должны были прижать к ногтю. А Македонец и его люди исчезли из сводок. Теперь они отыскались в колымских горах. И прибавили к бомбам пулемет…

– Да, – проговорил Лыков задумчиво, – Кожухарь может организовать что угодно. Даже добычу изумрудов на Северном полюсе. Но там, по словам якутского губернатора, чуть не сто человек. А из его банды, после столкновения с Нико, уцелели только семь или восемь. Откуда взялись остальные?

– Глупость спрашиваешь, Лыков, – ответил «иван иваныч». – Сашка посидел в каторжной тюрьме, атаманил в Приморье, где фартовых хоть в бочки закатывай. Набрал новый кадр. Потом, ста человек там нет, а есть примерно семьдесят. Это вместе со старателями, а самих разбойников всего полтора десятка. Но они заправляют прииском.

– И как Сашка заманил новый кадр туда, где жить невозможно, особенно зимой?

– Золотом и заманил.

– Откуда ты все это знаешь?

– У них мой брат, ради него я тебя и терплю сейчас. Хочу брата спасти.

– У тебя есть брат? – сыщик недоверчиво отстранился. – Ни в одной картотеке про него нет. Или он не из уголовных?

– Брат есть, любимый, старше меня на четыре года. Зовут Михаил. Я, дурак, своими руками послал его на Колыму. Македонец приехал сюда прошлой зимой, рассказал, что нашел рыжье, и предложил мне его покупать. Слушай, как все началось и что из этого получилось.

И Сорокоум рассказал своему заклятому врагу невероятную историю.

Сашка Македонец прибыл в Петербург, разыскал по фартовой почте здешнего набольшего и сделал ему коммерческое предложение. Он моет в далеких горах рыжье и по цепочке передает его в столицу. «Иван иваныч» обязуется покупать его по согласованной цене – семь рублей золотник[22] плюс еще целковый за доставку. Притом что казна платит за добытое золото пять с половиной рублей. Деньги по той же цепочке следуют обратно в Якутию. Риски большие, поэтому возможные потери стороны делят пополам.

Вырапаев очень заинтересовался предложением. Он давно уже собирал по всей стране золото и платину[23], украденные с приисков или добытые старателями-хищниками. А тут новый золотоносный район, о котором никто не знает. Репутация у Македонца такая, что сомневаться в успешной добыче не приходится. Атаман привез с собой на пробу полтора пуда, частью в песке, частью в самородках. Сорокоум отдал на анализ – лучше некуда! Особенно шлиховое золото, которое почти не требовало аффинажа[24].

Покупатель потребовал рассказать, как выглядит добыча. Ведь зимой там жуткие морозы – куда деваются рабочие? Они же на вакациях[25] разболтают всему свету про свои занятия, и летом на россыпи сбежится целая толпа. А горная полиция? А казачьи патрули на дорогах? Тракт всего один, Якутск – Иркутск, перекрыть его легко. Власти в преддверии войны ужесточили надзор за добычей и сбытом драгоценных металлов. Что знают двое, знает свинья. Рано или поздно явятся войска и разорят предприятие.

Кожухарь ответил обстоятельно. Он-де построил целый поселок в долине, где речка Кухуман впадает в приток Колымы речку Берелёх. Места там безлюдные, русских нет, живут бродячие тунгусы и чуть-чуть якутов. Власти они презирают и ничего им никогда не скажут. А Сашка наладил с инородцами бойкую торговлю. Те снабжают его провизией, табаком, водкой, одеждой – все по высоким ценам. Покупают на ярмарках будто бы для собственных нужд и везут на Кухуман. Им выгода, а горбачам[26] полное довольствие.

А кто твои люди, спросил «иван иваныч». Атаман ответил: костяк – моя старая хевра, та, что уцелела от войны с кавказцами. Еще я новых набрал, фартовых, крепких и надежных. Там полно таких: ссыльнокаторжный край, бери не хочу. Старатели из другого теста: опытные добытчики, умеющие найти и извлечь золото. Их Македонец переманивает с верхнеленских приисков, платя вдвое больше. Все равно получается хороший доход, при условии, что продажа идет бесперебойно. Для чего и нужен крупный денежный покупатель, такой как Сорокоум.

Получилось все довольно разумно. В горах стоят балаганы на десятки обитателей. Имеются кухня, склад добытого рыжья, примитивная химическая лаборатория и даже баня. Промывочное оборудование хорошее, есть ртуть для осаждения металла, всякие бутары[27], небольшие драги и прочее. Артель разрабатывает сразу несколько мест, и не только россыпи, но и кварцевые жилы. Пятнадцать человек – охрана, это уголовные, и полсотни рабочих. Осенью последних отпускают, честно выделяя их долю – треть от добытого. Берут слово, что за зиму ребята никому не проболтаются. Иначе сами себя подведут: явится толпа мазуриков со всего света и заполонит пустынный и богатый край. Фартовые остаются зимовать неподалеку, в Верхне-Колымске, Сеймчане, Томторе, Оймейконе и Средне-Колымске; некоторые по зимнику добираются до Якутска. Сашка подкупил в улусах родовую знать, а в ближайшем городке Верхне-Колымске – казачье-полицейскую стражу, и его людей никто не трогает. По весне банда сходится заново. Трудностей не счесть: забытые богом места. Доставка груза встает дорого, любую мелочь нужно тащить через горы по бездорожью. А если кто заболел – ложись и помирай, помощь не придет. Однако рядом отыскался каменный уголь, есть чем топить печи и отогревать мерзлый грунт.

Самое главное, что рассказал приезжий, – он выдал секрет Колымы. По его словам, золота там очень много, больше, чем в других, уже разведанных и перекопанных, местах. Инородцы всегда это знали, но скрывали от чужаков. В последнее время в горах поблизости от Кухумана стали появляться дикие артели, они грабят россыпи и распространяют в поселках вредные слухи. Люди Македонца начали их отстреливать, чтобы отбить охоту лезть в заповедные угодья. Но явился обратный эффект: убийства привлекли внимание полиции. Откупаться стало дороже.

Жадность сыграла с Шишком дурную службу. Он заинтересовался предложением приезжего слишком сильно. И, для того чтобы контролировать приисковые работы, предложил Сашке принять в артель своего брата. Михаил человек тертый, опытный, а главное – Ларион ему полностью доверяет. Представитель заказчика должен будет сидеть в горах и помогать отправке ценностей в столицу. Кожухарь охотно согласился, и обратно в Сибирь уехали уже двое. Это случилось в феврале прошлого года.

С тех пор партии золота прибыли к Сорокоуму четыре раза, все было в порядке. В октябре промыслы закрываются, в горах наступает зима. Михаил не стал тратить время на разъезды и сообщил брату, что пересидит холода в Верхне-Колымске. Весной этого года поставки возобновились. Вдруг неделю назад обходными путями, не через прежний способ связи, Михаил прислал Лариону письмо, в котором сообщил, что находится в Кухумане в роли заложника, которого скоро должны прикончить. Он случайно узнал, что копачи Македонца не уходят зимовать с добытым золотом, как им обещали. Бандиты просто убивают всех старателей, присваивают их долю, а по весне набирают новых смертников…

– Пойми, я должен был догадаться сам и дал слабину, – сокрушенно заявил «иван иваныч» сыщику. – Когда Сашка сказал, что отпускает рабочих на зимовку, да еще с рыжьем, тут бы и оборвать его: красиво врешь! кто же в такое поверит? Но мне в голову не пришло, что Македонец хладнокровно складывает каждую осень по пятьдесят человек! Я, конечно, в твоих глазах негодяй. И кровь лил изрядно. Но столько душ губить раз за разом… Нет, это чересчур. Но только не для Сашки Македонца.

– Как пятнадцать палачей могут казнить полсотни? – усомнился статский советник в словах «иван иваныча».

– Запросто. У рабочих нет оружия.

– Все равно неправдоподобно. Люди там лихие, видавшие виды. Даже без винтовки они могут за себя постоять. И раз за разом Сашке сходило с рук? Никто не спасся, не рассказал о страшном прииске, с которого нет возврата?

Вырапаев-Рудайтис предположил:

– Возможно, для этого Сашка и завел себе пулемет? Выстроили старателей в шеренгу, раздали жалованье натурой, сказали: спасибо, ребята, прощевайте до весны! Другим ни гу-гу, и ждем вас в апреле назад. А потом атаман махнул рукой, и с сопки полоснул «максим».

– Ведь так и было… – Лыков зябко повел широкими плечами. – Вот скотина! И зачем такому жить?!

– А я куда веду? – обрадовался столичный «Мориарти». – Давай объединимся. Истреби тот гадюшник, выполни волю начальства. Убей их всех. И верни мне брата живым.

– Как он узнал, что старателей расстреливают? Сам же Михаил этого не видел?

– Помог случай. Один опытный горбач по кличке Корзубый добыл самородок весом в три фунта. Там и не такие попадаются. А главное, самородок был приметный, с глазком, как пишет Михаил. То есть имел выемку круглой формы, по которой его не спутаешь с другими. Корзубый пожелал оставить ценную находку себе, и Сашка великодушно разрешил – в счет платы за труд. За два дня до закрытия лагеря брат уехал в Верхне-Колымск. Там у банды свой дом со складом. Через несколько дней, сунувшись в комнату, где лежала еще не проданная добыча, Михаил увидел в ящике тот самый самородок с глазком. Понятно, Корзубый не отдал бы его атаману. И не уступил бы за деньги, так им дорожил. И брательник догадался, что его взяли у мертвого. Тут он начал вспоминать другие странные вещи. Что в городе ему не попался никто из только что уволенных горбачей, хотя пройти мимо им никак нельзя. И что в оружейной стало на одну цинку патронов меньше, то есть куда-то делись двести пятьдесят зарядов. А под столом он заметил ведро, полное стреляных гильз. Каково?

– Пусть так, – кивнул Лыков, – но почему твой брат решил, что его самого скоро казнят? Он нужен им живой, для поставок в Петербург.

– Уже не нужен, – горько ответил «иван иваныч». – В том же письме брат пишет, что Сашка нашел себе других покупателей, поближе.

– Китайца или американца?

– Сперва американца. Тот уже приезжал в Верхне-Колымск и дал цену выше, чем я, – восемь с половиной рублей за золотник. Теперь Михаил не представитель единственного, очень важного, заказчика, а лишний свидетель.

– Погоди, так дела не делаются, – возразил Алексей Николаевич. – Атаман умный человек. Ему, возможно, захочется иметь двух покупателей вместо одного. Ты станешь получать не все добытое, а лишь часть. И твой брат сохранит свою полезность.

– А вдруг не сохранит? Ты правильно спросил про китайцев. Пекин ближе к Кухуману, чем Петербург. И косоглазые всегда хватали ворованное русское золото задорого. А Михаил видел, как Кожухарь толковал о чем-то с приезжим китаёзой. Он спросил у Сашки: что за гусь? И тот ответил: приказчик богатого пекинского ювелира, интересуется нашим товаром. А затем, сволочь, произнес с издевкой: скоро он, возможно, заменит тебя, а ты поедешь домой; чай, надоело здесь?

– Да… – констатировал сыщик. – Дело твое плохо. Надо спешить.

– Вот-вот!

– Ларион, ты понимаешь, что я должен сообщить часть полученных от тебя сведений начальству? Чтобы оно усилило отряд, а не посылало меня в Якутию одного, проветриться и вернуться.

– Ну если только часть. Давай оговорим, какую именно. Про мои операции там и про брата – говорить нельзя.

– Согласен. Я скажу про «Македонский прииск», что им командует беглый бандит Кожухарь, по которому давно плачет виселица. Что он нашел там много золота, хищнически добывает его и продает американцам и китайцам. И еще каждую осень негодяй казнит всю свою артель, чтобы сохранить тайну прииска. Это тот самый притон, о котором, не зная подробностей, написал министру внутренних дел якутский губернатор.

– Годится, – впервые вступил в разговор Аванесян. – Хороший повод, чтобы разорить притон. Уж что-что, а разорять Лыков умеет, лучше него кандидатуры не найти.

Сыщик лесть не принял и задал важный вопрос:

– Но откуда я все это узнал? Генералы потребуют назвать источник.

Обер-бандит взял доверительный тон:

– Алексей Николаич, не усложняй. Любой халамидник знает, что у тебя есть личная осведомительная агентура. Кто угодно может состоять на связи: половые, шлюхи, камергеры… И ты никогда не сообщишь фамилию осведа начальству, таков уговор. Верно?

– Верно.

– Ну и переведи стрелки на них. Освед встретился со старым приятелем, беглым из Якутии. Скажем, в пивной на Охте. И тот поведал жуткие вещи. Он-де мыл золотишко вблизи Кухумана и увидел из-за кочки, как головорезы Сашки Македонца прикончили целую артель. А трупы закопали в шурфах. Парень взял ноги в руки и так долетел до столицы. Чем не легенда?

– В общих чертах подходит, детали я додумаю сам. Ну что? Заключаем сделку? Ты действительно сообщил важные сведения, рассеял туман. Спасибо. Я поеду уже предупрежденный, а кто предупрежден, тот вооружен. Но ты понимаешь, что, когда приеду туда, твоего брата уже может не быть в живых?

– Поэтому я тебя и тороплю, – подскочил как ужаленный «иван иваныч». – Садись в поезд как можно скорее, не тяни время.

Алексей Николаевич стал рассуждать:

– Мы отправимся вдвоем, я решил… после того как узнал твои новости, решил взять с собой Азвестопуло. Но и двоих нас будет недостаточно против целой банды. Не хочешь помочь? Дать парочку умелых ребят?

– Я тоже думал над этим. Дам тебе одного помощника.

– Только одного?

– Одного, – подтвердил «иван иваныч», – но какого! Мой личный телохранитель Петр Рыбушкин, в фартовых кругах известен под кличкой Кудрявый…

– Погоди, это тот, который сбежал из Новозыбковского централа? – спохватился статский советник.

– Он самый.

– И теперь Петька караулит твою персону?

– Точно так. Я пошлю его с вами, такие люди в Якутии пригодятся.

Лыков задумался:

– Взять с собой беглого в розыске? А вдруг его в дороге опознают?

– Ха! Скажешь, что он твой осведомитель, вы едете по поручению начальства в Сибирь. С секретным заданием, и пусть все идут к чертям.

– Местные полицейские сразу пошлют запрос в Департамент полиции: правда ли это и как известный преступник заделался осведом?

Сорокоум начал раздражаться:

– Не мне учить тебя врать! Если захочешь, ты гориллу провезешь в купе первого класса, и никто тебе слова не скажет.

– Гориллу любой дурак провезет за червонец кондуктору… А правда, что Петька однажды четверых грохнул в одиночку? Как-то брехней отдает. Четверых даже я в лучшие годы с трудом уделывал.

Шишок самодовольно улыбнулся, словно это он совершил такой подвиг:

– Правда, не сомневайся. Он сторожил секретную кладовую, в которой лежала хурда-мурда на сто с лишним тысяч. Бакинские татары[28] узнали и прикатили.

– И?

– Петр потом долго лечился, ему сильно досталось. Но выжил и здоровье восстановил. А тех мы закопали в Парголово.

– Беру, – решился сыщик. – Значит, мы приедем втроем, твой брат будет четвертый. Он оружием владеет?

– Старый налетчик, бывал в переделках. За себя постоит.

– Четверо, – констатировал Алексей Николаевич. – А тех пятнадцать? С Сашкой шестнадцать?

– Их уже больше двадцати, – огорошил бандит сыщика. – Михаил пишет, Македонец усилил отряд. Теперь там десять русских трехлинеек, двенадцать японских «арисак», револьверы, пулемет. И полсотни ручных бомб Сашка понаделал лично. Нужна сильная команда, чтобы с ними справиться. Городовые казаки не подойдут, они никогда не воевали, кое-как несут караульную службу. Разбегутся от первой же македонки.

– Они уже сунулись, и вышло по-твоему, – сообщил сыщик. – Врид губернатора Нарышкин прислал донесение. Власти пытались выкурить банду Кожухаря, послали туда казачий взвод. Ребята ответили из пулемета. Трое раненых, один потом скончался. Теперь тех казаков в Кухуман силой не затащишь.

Аванесян опять заговорил:

– Мы об этом только что узнали от Гучкова. Письмо было послано Михаилом в начале мая, а пришло лишь позавчера. Значит, все надо делать бегом. Запомните человека: Сарэл Тихонов. Это тамошний купец, у него дела в Верхне-Колымске и далее на восток, вплоть до Охотского моря. Проживает зимой в Якутске в собственном доме, а летом всегда в дороге. Это он передал пакет.

– Тихонов торгует с Македонским прииском? – Сыщик полез за ручкой и блокнотом.

– Да. Он будет вам тайным помощником, за деньги, конечно. Расходы на него – с нас.

– Само собой. Но такой союзник очень полезен. Расскажет, как прииск охраняется, как лучше к нему подобраться. А полицию, вы говорите, Сашка кормит с ладони?

– Да, в Верхне-Колымске у него все схвачено. Заседателем[29] служит пятидесятник Якутского городового полка по фамилии Трифонов, чья полусотня расквартирована в селении. Продался с потрохами! Неудивительно, что его подчиненные так бойко драпанули… Наверняка предупредил кухуманцев, иуда.

Вмешался Ларион:

– Привези с собой настоящих солдат, из Иркутска. Пусть начальство расстарается. Офицеры и вы с твоим греком заслужите денежную награду – есть за что рисковать.

– Что ты имеешь в виду? – с деланым равнодушием уточнил Алексей Николаевич. – Мы арестуем намытое золото, сдадим его в казну и получим треть от его стоимости?

– Именно так.

– И много его лежит, нас дожидается?

– Да изрядно. Последний караван от них пришел в мае и привез четыре пуда. Притом что добычу начали лишь в апреле! Считай сам, сколько его накопится к осени.

– Э-э…

– Выгонят до двадцати пудов! – воскликнул Аванесян. – При цене закупки казной пять рублей пятьдесят копеек наберется…

Он схватил карандаш и стал умножать столбиком. А Лыков понял, что армия ему не нужна. Вот отличный случай сделать Сергея обеспеченным человеком! Но если делиться со всякими там есаулами, то выйдет шиш да маленько. Хорошо бы обойтись своими силами. Вот только как вчетвером перебить двадцать головорезов? И не выстрелит ли им в спину Петька Кудрявый, когда все закончится и наступит пора делить добычу? Кто знает, какие тайные инструкции даст ему хозяин?

– Я подумаю над этим, – уклончиво сказал сыщик. – А пока хочу познакомиться с Рыбушкиным. В присутствии Азвестопуло.

– Правильно, – одобрил Сорокоум. – Нужно собрать команду, с которой на пули пойдете. Там помощи ждать неоткуда, только на своих надейся. Надобно вам стать своими.

– Двум сыщикам и одному разбойнику, – поддел адвокат.

– А пусть и так, – кивнул «иван иваныч», вставая из-за стола. – Свой своему поневоле брат. Когда сцепитесь с Сашкой Македонцем, небо с овчинку покажется. А больше дать тебе людей, Лыков, я не могу. Толпа привлечет внимание. Да ты и не возьмешь моих парней. Ты ведь мне не веришь, думаешь – сделаете вы с греком дело и Кудрявый вас во сне прирежет. Так? Вижу, что так. Но ведь и я тебе не верю. Изотрешь ты бандитов в муку, хапнешь золотишко, и куда денешь наш уговор? Где гарантия, что не сдашь властям Петьку с Михаилом?

Они некоторое время молчали, потом Лыков тоже встал:

– В горах разберемся, чья карта сверху ляжет. А пока надо спешить. Пусть Кудрявый придет сегодня в десять вечера ко мне на квартиру. Будем знакомиться и рисовать план действий. Адрес знаешь? Тогда прощевай покуда.

Он удалился под бормотание Аванесяна, который все считал и считал…

Было восемь вечера, когда статский советник телефонировал Сергею на квартиру. Он сказал только одну фразу:

– Живо ко мне!

И повесил трубку.

Азвестопуло явился через полчаса, пребывая в недоумении. Шеф его огорошил:

– Мы едем в Якутию вместе.

– И почему, позвольте узнать?

– Будем делать из тебя богатого человека. Что вышло один раз, получится и второй.

– Ой не могу, люблю загадки!

– Ты помнишь, как я разбогател много лет назад? – строго спросил Лыков.

– А то! Всю плешь проели этим рассказом. Тыщу миллионов раз слышал, как вы ввалились в Забайкалье под видом «демона», разгромили заимку хорошего человека по прозвищу Бардадым и конфисковали у него в пользу казны рыжья на большую сумму. Чуть ли не сто тысяч выдали вам премии за такие безобразия. И вы с набитыми карманами поехали к богачке Варваре Нефедьевой свататься. Ничего не пропустил?[30]

– В целом верно, в деталях еще плаваешь, – благосклонно кивнул статский советник. – Придется рассказать еще раз.

– Боже, только не это!! – возопил коллежский асессор, драматично воздевая руки.

– Ну тогда слушай другую историю, поновее.

И Лыков рассказал помощнику то, что узнал от Рудайтиса. Тот был поражен и сразу взялся фантазировать:

– Чем нас меньше, тем лучше! А то начнем делить на всех, и выйдет по рублю на рыло. Да я эту банду одной левой! На македонки Кожухаря есть другие разрывные снаряды. Например, можно взять в Сибирь динамитные патроны.

– С патронами мысль правильная, – одобрил Алексей Николаевич. – Ты же Серега Сапер, с взрывчаткой обращаться умеешь. Надо запасти полдюжины, с капсюлями и огнепроводным шнуром. Вот только где их взять?

– На чердаке Окружного суда, – тут же предложил Азвестопуло.

Действительно, на верхнем этаже дома номер два по Литейному проспекту находился склад вещественных доказательств, куда сваливали улики по вынесению приговора. Улики накапливались там годами и десятилетиями. Чтобы вернуть вещи, потерпевшим приходилось писать кучу прошений. А оторванные головы убитых или их внутренности после экспертизы хранились в банках с формалином без срока давности.

В числе прочих предметов на складе Окружного суда лежало много отобранного у преступников оружия, а после 1905 года появилась и взрывчатка. О ней и вспомнил Сергей.

– Там точно есть динамит? – усомнился Алексей Николаевич.

– Точно. И динамит, и капсюли, и шнур Бикфорда.

– Но нам его никто не даст.

– Мы и спрашивать не будем, сопрем.

Лыков уставился на помощника:

– Как сопрем? Это же подсудное дело.

– А кто узнает? Ревизию там проводят раз в десять лет. Год назад была последняя, теперь долго не придут. А статских советников у нас еще не обыскивают.

– Ты предлагаешь мне этим заняться? Ну нахал. Сам иди и стибри. Коллежских асессоров тоже не обыскивают.

Сергей нашелся:

– Вместе пойдем. Один отвлекает, второй рассовывает по карманам.

– А может, где в другом месте раздобудем, без воровства? – сдрейфил чиновник для поручений в пятом классе. – Неловко как-то. Вдруг поймают? Я могу попросить у барона Таубе. Он генерал, генералам динамит выдают по первому требованию.

– Времени нет, – отрезал помощник. – Военные затянут вопрос до зимы! Завтра же пойдем на Литейный и слямзим сколько надо. Наденьте сюртук помешковатей и с большими внутренними карманами. А я их отвлеку.

– То есть на дело пойду я? А ты будешь стоять на стреме? Кхм… Оскоромился на старости.

– Вы хотите сделать из меня обеспеченного человека или нет? – поставил вопрос ребром Азвестопуло.

– Хочу.

– Тогда не робейте. Смелость города берет.

– Ладно, – сдался статский советник. – Скоро явится Петр Рыбушкин, он же налетчик Кудрявый. Ты слышал о нем?

– Узнал сейчас от вас, что есть такой. Если он настолько хорош, как расписывал Ларька Шишок, тогда сгодится.

– А если он нас потом самих сложит? – рассердился Лыков. – Коль так хорош… Подловить можно кого угодно. Даже тебя!

– А мы у него шпалер отберем, когда все кончится.

– Такой голыми руками удавит. С ним еще будет брательник Ларьки. Двое на двое, и вокруг только тунгусы.

– Лыков этим тунгусам покажет кузькину мать, – беззаботно гоготнул помощник. – А заодно всем бандитам в округе. Как будто я вас в деле не видел.

Но Алексей Николаевич продолжал хмуриться:

– Двадцать головорезов с пулеметом и македонками, а еще эти двое, готовые ударить в спину. Нет, слишком много. Надо что-то придумать.

– А мы тоже пулемет возьмем, – предложил грек. – Пусть Таубе распорядится. Явимся под утро на цыпочках. Накроем их лагерь огнем, закидаем динамитом.

– В расчете пулемета «максим» шесть человек. К ним еще придадут унтер-офицера или даже подпоручика. Их тоже надо брать в долю.

– Отказать! – вспыхнул коллежский асессор. – Справимся сами. Если со всеми делиться, считай, зря ехали в тмутаракань.

– Думай, Сергей. Думай, как совладать. Сроку даю сутки, завтра военный совет.

– И поход за динамитом.

– И поход за динамитом. А сейчас я слышу звонок в дверь, это Рыбушкин. Нам с ним в горы идти, придется договариваться.

Хозяин впустил гостя сам, отослав Ольгу Дмитриевну в комнаты. Уселись все трое в гостиной. На столе уже было расставлено угощение. Телохранитель «иван иваныча» держался естественно и сразу понравился Лыкову. Ростом с сыщика, такой же широкоплечий, загорелый, с острым лицом, серыми проницательными глазами. Каштановые волосы действительно завивались в густые кудри, а мефистофелевская бородка делали бандита даже симпатичным. Он позволил себя рассмотреть, не смущаясь.

Сергей заговорил первым:

– Интересная картина. Беглый в розыске, по которому скучает каталажка. Вся полиция империи тебя разыскивает. А ты сидишь в центре столицы, в квартире лучшего сыщика Департамента полиции, и сейчас мы раздробим с тобой бутылку. Хотя по закону должны арестовать.

– Да, забавно, – не стал спорить гость. – Про тебя, Сергей Манолович, я слышал в той самой каталажке… покуда не сбежал из нее… что ты парень бойкий и ловкий. И с взрывчаткой в ладах.

– А про Алексея Николаевича что слышал?

– Да побольше, чем про тебя. Популярная личность твой начальник. В тюрьме делать нечего, скука, вот шпанка и трындит с утра до вечера. Нет-нет да вспомнят Лыкова.

– Добрым словом или как? – усмехнулся статский советник, разливая горькую английскую по рюмкам. – Закуски берите сами, кухарку я отослал. Ну, по первой за знакомство?

Рыбушкин выпил с достоинством, закусил крохотным каперсом и ответил:

– Да по-разному, Алексей Николаевич. Вы же ребятишкам жизнь поломали, в романов городок[31] упекли. Многие хотели бы отомстить. Но общий тон разговоров такой, что фараон Лыков из полицейской массы наиболее порядочный. Не мстит. Даже если ему, к примеру, при сопротивлении дали хорошей сдачи. Не бьет. Может, конечно, отвесить леща, но чтобы пытать в застенках, как тот же Грегус в Риге, – не замечен. Правда, шлейф за вами тянется, говорят, что смолоду. Убиваете вы иногда фартовых. По своей воле.

Бандит говорил спокойно острые вещи прямо с первых же минут знакомства. Будто хотел поссориться или встать в позу равного. Но Алексей Николаевич разглядел за этим другое: независимый характер. И ответил как равному:

– Петр Автономович, нам с тобой идти на край света. Там пулемет и ручные бомбы, два десятка отчаянных людей, а вожак их черту племянник. Вот его я бы до суда не довез, отвечая на твой вопрос. Но, конечно, я тебе этого не говорил.

– Понятно. А меня довезли бы? Я ведь тоже измазан в юшке по самую маковку.

Лыков налил по второй, все выпили. Молодежь смотрела на него вопросительно, ждала ответа.

– Не знаю пока, – честно сказал статский советник. – Будет за что – не спущу. Уж извини. Но только если ты окажешься при ближайшем знакомстве зверь. Таким не место среди людей. Давай сходим в горы и посмотрим друг на друга в деле. Тогда и решим.

Кудрявый выдохнул – чуть ли не облегченно. И продолжил:

– Я понимаю: мы боимся друг друга…

– Не боимся, а опасаемся, – вскинулся Азвестопуло.

– Ну, пусть опасаемся. Вы – того, что я суну вам нож в спину, когда все кончится. Я – того, что вы сдадите меня в кутузку, как сделаюсь не нужен. Но так вышло, что мы идем в одной команде. Команда странная, такой, я думаю, никогда прежде не было: два сыщика и бандит в розыске. Если получится – хоть в книжку вставляй!

– Если получится, до конца жизни никто из нас не скажет об этом ни слова, – погрозил гостю пальцем хозяин. – Иначе тебя зарежут свои же, а нас с Сергеем выкинут со службы. В лучшем случае.

– Так вот, – продолжил Кудрявый, – вы меня опасаетесь напрасно. Шеф поручил не просто вернуть брата и разорить Македонский прииск. Это только первая половина дела. Вы уедете с наградными обратно в Петербург, а я останусь. И буду налаживать легальную золотодобычу в возможно больших объемах, пересылая все Сергею Родионовичу. Так что, сами должны понять, – убийство двух сыщиков мне совершенно не выгодно. Тогда ваши не дадут мне работать, а будут искать по всей державе, чтобы прикончить. Не бойтесь с моей стороны подлянки. Я желаю, чтобы вы побыстрее сделали свое дело и катились на все четыре стороны. Живые, здоровые и без охоты мне вредить. А на Колыме перестанут каждую осень убивать горбачей десятками. Уф… Убедил?

Сыщики переглянулись, и их обоих одновременно осенила одна и та же догадка. Сергей отреагировал первым. Он фамильярно хлопнул бандита по колену и сказал:

– Когда мы уедем и ты, Петр, оккупируешь прииск, то займешь место Сашки Македонского. И зачем тебе отсылать золото шефу? Торгуй с теми же китайцами, а деньги бери себе. Хрена с два Шишок до тебя дотянется через десять тысяч верст.

– Это преждевременный разговор, – в тон ему ответил гость. – Давайте перейдем к делу.

Полицейские повеселели. Сообщенная новость многое меняла в раскладе. Она делала опытного головореза надежным союзником.

– В каком виде ты хочешь показаться в горах? – спросил статский советник.

– В личине купца, торгующего ходовые товары и между ними кости мамонта. Там много этого добра, подобные покупатели не редкость.

– Постараешься проникнуть на прииск?

– Вряд ли это разумно, – ответил уголовный. – Кто туда со стороны пришел, обратно может уже не выйти. Никогда.

– Нам тоже туда соваться не след, – согласился Азвестопуло. – Придется обнюхивать местечко снаружи. Только купцы, снабжающие Сашкиных людей, вхожи в притон. Нужно начать с них. Пусть нарисуют план, где караулы, где бомбы, где пулемет.

Он откинулся на спинку стула, вперил в собеседника взгляд и неожиданно спросил:

– Сорокоум может достать для нас взрывчатку?

– Какую? – смешался Петр.

– Лучше динамитные патроны, их безопасно перевозить. Ну и капсюли с бикфордовым шнуром. Нас трое против двадцати – иначе не победить.

– То есть армию вы звать не будете? – поразился бандит.

– Сами справимся.

– Как? Вы с ума съехали!

Рыбушкин наконец сообразил:

– А-а-а… Не хотите делиться наградными? Ну даете… А если из-за вашей жадности нас всех перебьют? Да так и будет!

– Не хорони себя раньше времени, – пытался успокоить его грек. – Мы все обстрелянные, каждый стоит троих.

Но Петр не успокаивался:

– Безграмотная твоя башка! Не учился в начальной школе? Умножь три на три и получишь девять. А кто будет громить оставшихся архаровцев? Там тоже обстрелянные. Алексей Николаевич, вы-то чего молчите? Неужели рассчитываете справиться втроем?

Лыков поднял руку:

– Давай обсудим спокойно. Понимаю, что страшно идти на всю орду. Но с нами окажется четвертый – Михаил. Так?

– Если он еще живой… – пробормотал фартовый.

– Будем надеяться, что живой. И поможет изнутри. В случае чего ударит в спину. Ларион говорит, братишка у него обтесанный, шпалер в руках держать умеет.

– Ну пусть четверо – все равно мало.

– Далее, – продолжил убеждать сыщик, – можно завербовать нескольких старателей. Они ведь уходят с утра на ручей, а к вечеру возвращаются. Пусть Михаил через купца Сарэла Тихонова подскажет, кто из них поумнее и хочет освободиться в октябре с прииска живым. Оружие мы им дадим и присоединим к команде в самый последний момент.

Рыбушкин слушал молча, сомнения по-прежнему читались на его лице.

– А если явиться, как ты говоришь, с войском, продажный пятидесятник Трифонов тут же предупредит Кожухаря. Тогда внезапности конец. Михаила зарежут, и придется идти открытым штурмом против пулемета и двадцати двух магазинных винтовок. Тут и роты не хватит. А где ее взять на Колыме?

Сергей дал шефу закончить и заговорил:

– Петр, повторяю вопрос. Как насчет динамита?

– Не знаю, спрошу у Сергея Родионовича, или, по-вашему, у Шишка. Если вспомнить, что ты Серега Сапер, тогда смысл есть. Пусть «иван иваныч» пошарит в закромах ради такого дела.

– Тебе там понадобится винтовка, а еще револьвер для себя и три-четыре для возможных союзников среди горбачей.

– Это оговорено, мне выдадут сколько нужно, – ответил Кудрявый. – А вас, надеюсь, вооружат за казенный счет? Тоже понадобятся винтовки, с наганами в Сибири долго не проживешь.

– Разберемся, – успокоил партнера-фартового Лыков.

– А как будем добираться? По отдельности?

– Конечно. Ты выезжай заранее, пооботрись в Якутске, попробуй увидеться с Тихоновым. Мы без помпы явимся следом за тобой. Я пойду к губернатору, скажу, что прислан фактически для разведки, активных действий по ликвидации банды предпринимать не буду. Это на всякий случай – вдруг у Сашки Македонца там завербован доносчик. Маловероятно, но осторожность не помешает.

Молодые сидели, слушали, а старый сыщик продолжил доклад:

– Двух приезжих из Петербурга, конечно, в маленьком Якутске быстро заметят. Наши с тобой встречи придется обставлять в большом секрете. Поможет полиция, пусть предоставит свою явочную квартиру. Всем остальным о нашем плане знать не полагается…

– О каком плане? – перебил налетчик.

– Плане уничтожить Македонский прииск внезапным налетом малыми силами.

– Хорошо бы заранее обговорить с губернатором и мои дела. Чтобы не трогали первое время, дали укрепиться. Потом-то я встану на ноги, заведу добычу официально: подам заявку, застолблю участки, внесу подесятинную плату…

– Я поговорю с Нарышкиным, чтобы пошел навстречу, учитывая твое содействие разгрому банды. Пятьдесят человек убивать каждый октябрь! Уму непостижимо…

Лыков запнулся, потом продолжил:

– Александр Петрович человек разумный, мы с ним немного знакомы по его прежней службе в Тобольской губернии. Тем более ты собираешься перевести приисковые работы на легальную основу. Договоримся. Если живые останемся…

– Куда мы денемся? – бодро влез в разговор Азвестопуло. – Я приеду с наградными – задам шороху в столице. Рублей сто, конечно, пропью, а остальные тыщи вложу в дело. Ресторан открою, греческий. Будешь ко мне ходить, Петр Автономович?

– В редкие случаи приезда – почему бы и нет, Сергей Манолович? Только, боюсь, прикачу я сюда, а мне Сорокоум голову-то и отвернет за измену согласно твоему совету.

Молодежь посмеялась – было видно, что отношения межу ними налаживаются. Бандит и сыщик стоили друг друга. В Рыбушкине, Лыков видел это все отчетливей, проступало что-то серьезное, твердое, вызывающее уважение. Он был не рядовой дергач[32] и, возможно, не по доброй воле сделался преступником. Но расспрашивать человека в первую же встречу о таких потаенных вещах нельзя… Алексей Николаевич чувствовал и исходящую от парня опасность. Очень опасный, дальше некуда! Хорошо бы эта его сила оказалась нацелена в нужную сторону.

Уже за полночь гости ушли, а хозяин лег спать. Ему приснилось, что они с Сергеем тащат раненого сообщника по сопкам, а спины им оттягивают мешки с самородками. Петр просит:

– Бросьте меня, спасайтесь сами, ведь догонят и убьют!

Сыщики изнемогали, но перли и фартовика, и золото, как вдруг сзади послышались топот копыт и крики:

– Вот они! Прижимай их к реке!

Лыков похолодел от страха – и проснулся.

Глава 3

Последние сборы

Алексей Николаевич явился к директору департамента и сказал, что получил важную информацию насчет колымских дел. И нужно срочно донести ее до сведения министра.

Брюн-де-Сент-Ипполит уже мысленно простился с отъезжающим и встретил его сообщение с неудовольствием:

– Почему вы еще здесь? И зачем вам министр? Знаете же, что Владимир Федорович[33] не любит, чтобы лезли к Маклакову через его голову.

– А мы с ним вместе пойдем. Там исключительные сведения, они меняют смысл моей командировки.

– Изложите их мне, а я решу, – заявил действительный статский советник.

Сыщик подробно рассказал то, что узнал от Сорокоума, – разумеется, с необходимыми купюрами.

Брюн сразу оценил важность услышанного и взялся за трубку эриксона:

– Соедините меня с генералом Джунковским… Владимир Федорович? Доброе утро. Ко мне пришел Лыков… Да, еще не уехал. Да… Он узнал любопытные подробности насчет бандитского притона в Якутии, который ему велено уничтожить. Очень любопытные! Там все не так просто. Позвольте мы придем и… Так-так. Через час? Слушаюсь.

Директор положил трубку:

– Слышали? Через час. Пока расскажите мне, как вы это узнали.

– Мой личный осведомитель сообщил. В ведомости по расходованию сыскного кредита он проходит под псевдонимом Тамбовский. Бывший уголовный высокого ранга. Отбыл исправительное отделение и ссылку, в Петербурге проживает с моего разрешения.

– Алексей Николаевич! – возмутился Брюн. – Как можно столь вольно обращаться с законом? Ведь отбывшим арестантские роты запрещено проживание в столицах.

– Во-первых, Валентин Анатольевич, это было в свое время согласовано с министром. А именно со Столыпиным. А во‑вторых, таковы особенности секретной полицейской службы. Без агентуры никуда. И люди, рискующие жизнью, требуют что-то взамен. Если блатные узнают, зарежут в момент. Думаете, бывалые, много повидавшие ребята станут нам служить за десять рублей в месяц?

Брюн молчал, неприязненно глядя на подчиненного. Но тот решил воспользоваться моментом, чтобы вправить начальству мозги:

– Валентин Анатольевич, не смотрите на меня как солдат на вошь. Я вижу, как вам трудно. Всю свою предыдущую службу вы наблюдали за соблюдением законности. Важное и полезное дело, в России законы не соблюдают обе воюющие стороны. Но вот вы пересели в кресло директора Департамента полиции. Тут иначе, чем у судейских. Нужно быть более гибким…

Брюн не дал ему договорить:

– Чтобы закрывать глаза на превышение власти? Не дождетесь, Алексей Николаевич. Вам не удастся завербовать меня в свою команду. И пока я ваш начальник, вы будете строго следовать моим требованиям.

Статский советник зашел с другой стороны:

– Если бы несколько лет назад мы не пошли навстречу Тамбовцу, то не узнали бы того, что он сейчас мне доложил. Я поехал бы в Якутию с завязанными глазами. Даже тамошний губернатор не в курсе, что творится вокруг Колымы. Пристав состоит на довольствии у бандитов. Осенью происходят массовые убийства. Золото расхищается в обход властей. Мало? Вот как ценно секретное осведомление. А оно возможно только от тех, кто находится внутри преступного мира. Нет другого пути, поймите. Прокрустово ложе законности на руку бандитам! Мы слепы и глухи, а им раздолье. Зато с буквой все в ажуре.

Директор департамента смутился. Ему не хотелось признавать правоту чиновника для особых поручений. Юрист сидел в Брюн и не собирался оттуда вылезать. Но трудности новой должности уже заставили бывшего прокурора задуматься.

– Хорошо, мы еще вернемся к этой теме. Продолжайте. Ваш Тамбовец с кем-то поговорил?

– Да, со старым приятелем, рядовым дергачом… в смысле, налетчиком, с которым не виделся лет десять. Некий Захар Иванов, каких мильен. Они встретились случайно в трактире «Днепр» на Зверинской, это старинный пчельник…

– Старинный что? – не понял Брюн.

– Ну, притон для уголовных. Они в обычные заведения стараются не ходить, в пчельниках им безопаснее.

– И вы их терпите?

– Не я, а мы с вами, – начал раздражаться статский советник на действительного статского. – Градоначальство тоже терпит. Потому как нет законных оснований отобрать у хозяина промысловое свидетельство.

– Продолжайте. Два жулика встретились в кабаке для жуликов…

– Примерно так. Обнялись, выпили на радостях, и Захар рассказал старинному товарищу свою историю. Он весной откинулся… освободился из приамурской ссылки и решил поискать золота. Чтобы не возвращаться в столицу с пустыми руками. Ну, вошел в артель таких же, как он, горбачей…

– Алексей Николаевич, вы бы не могли изъясняться человеческим языком? – взмолился Брюн-де-Сент-Ипполит. – Я половину из вашей речи не понимаю.

– Горбачи, Валентин Анатольевич, – это дикие старатели, которые моют золото без разрешения властей. Таких много, в некоторых местностях больше, чем законных старателей. Так вот, Захарка отправился мыть рыжье… виноват, золото, как раз по соседству с притоном Сашки Македонского, на безымянный ручей. Соседство оказалось опасным. Почти месяц их артель ковырялась в шлихе, и с большим успехом: каждый добывал за неделю по фунту. В фунте девяносто шесть золотников, по пять рублей пятьдесят копеек за золотник – выходит пятьсот двадцать восемь рублей.

– За неделю? – недоверчиво переспросил директор. – Однако! Пойти, что ли, в эти… в горбачи?

– Выслушайте, что было дальше, и передумаете, – осадил его сыщик. – Про такой фарт узнали абреки Кожухаря. И пришли под вечер в лагерь. Иванову несказанно повезло – он в тот день попал на особенно богатую россыпь и задержался до темноты. Когда поплелся обратно – услышал выстрелы. Затаился… Под утро осторожно приблизился к стоянке, а там только трупы. Бандиты убили всех, кого застали, и забрали добычу. Он перекрестился и дай бог ноги подальше от того места. А когда прибежал в Томтор, знакомый ссыльный рассказал про Сашку Македонца, его шайку, прииск и про то, как там осенью пропадают все старатели. Бедняга драпанул, скитался месяц по безлюдным горам; что называется, спал на спине, а животом накрывался. Едва не погиб, спасло то, что прибился к торговому каравану, инородцы и вывели к людям. Захарка пришел в себя только в Иркутске. Кое-что он успел намыть и покатил в Питер, радуясь, что случай его уберег.

Брюн помолчал, а потом спросил, но не о том, что интересовало Лыкова:

– Ваш источник, Тамбовец – как он поселился в столице, если ему запрещено? Про согласие Столыпина понятно, но как выглядело технически? Вы сообщили в градоначальство, что это необходимо для разработки?

– Господь с вами! – ужаснулся сыщик. – Такое письмо означало бы провал негласного осведомителя. Он просто дал на лапу околоточному, и тот прописал его без помех.

– Возмутительно! Одно нарушение влечет за собой второе, затем третье. Им не будет конца, неужели вы это не понимаете, ваше высокородие?

– Зато, ваше превосходительство, мы теперь располагаем чрезвычайно важными сведениями. Которые невозможно получить из других источников. Я поеду в Якутию и ликвидирую опаснейшую хевру… банду, которая убивает людей десятками. Стоит такое мелкого послабления бывшему фартовому, который теперь трудится старьевщиком?

И Брюн смолчал.

Вскоре сыщик вторично пересказал полученные сведения, на этот раз генералу Джунковскому. А ближе к вечеру – в третий раз, уже Маклакову. Сановники были поражены. Губернатор не ведает, что на его земле зверствует страшная банда. При попустительстве как инородческого населения, так и местных казачье-полицейских властей! А статский советник Лыков разглядел это из Петербурга…

– Вот что значит поставленное осведомление, – нравоучительно заявил товарищ министра. – Молодцом, Алексей Николаевич! Надо развернуть вашу командировку по-новому, придать ей больший масштаб. Николай Алексеевич, не доложить ли государю?

Маклаков словно очнулся ото сна:

– Вы полагаете? Что ж… это следует как следует обдумать…

«Следует как следует», – усмехнулся про себя сыщик, но сделал почтительное лицо:

– Дело государственной важности, касается и Министерства финансов, и Министерства торговли и промышленности. Пожалуй, и Военного тоже. Как минимум надо поставить в известность премьер-министра.

Джунковский посмотрел на сыщика и кивнул ему на дверь:

– Ступайте, Алексей Николаевич, мы обдумаем, как поступить дальше. Ждите указаний. Вы, как всегда, орел!

Лыков прошел в свой кабинет и телефонировал Азвестопуло на квартиру:

– Вещи собрал?

– Собираю. Вот не знаю, брать ли с собой зимнюю одежду?

– Прихвати шарф, рукавицы, меховую шапку с ушами, вязаные чулки. Что забыл? Две пары теплого белья еще. И меховой жилет. Кухлянку, шубу и унты обменяем там, у инородцев, на спирт.

– А что такое кухлянка? – растерялся грек.

– Якутская меховая одежда, рубаха без пуговиц, надевается через голову. Согревает – ух!

– Шеф, это же вагон багажа получится. Неужели такого барахла нет в Якутске?

– Есть, но там оно вдвое хуже качеством и вчетверо дороже.

– Мироеды! Вот я им задам, когда прикачу! Надо будет только войти в раж.

– Алё, потомок аргонавтов! – перебил помощника шеф. – Сейчас отложи сборы и приходи ко мне в кабинет. Поедем к Ивану Ивановичу.

– К Рудайтису? – замялся Сергей. – Зачем?

– Ты не понял мою тонкую остроту, – пояснил статский советник. – Мы идем к настоящему Ивану Ивановичу, а фамилия его Крафт. Сообразил?

– А-а… К бывшему губернатору Якутской области? Точно, он даст много важных справок. Как я сам не догадался?

– Потому что ты халамидник. Или фраер – что выбираешь?

– Иду, иду…

Азвестопуло жил на Пантелеймоновской улице, в соседнем с Департаментом полиции доме, поэтому явился через пять минут.

– А где сейчас настоящий Иван Иваныч? – спросил он.

– Увы, в больнице. У него серьезная болезнь почек, и германские доктора не помогли. Говорят, его дни сочтены. А ведь он на два года младше меня. Жаль, достойный человек.

И Лыков рассказал помощнику о Крафте.

Иван Иванович родился в семье мелкого чиновника, сосланного из Царства Польского в Сибирь за злоупотребления по службе. Над головой отца сломали шпагу и лишили дворянства. Но сыну тогда было три года, и он сохранил сословные права. Его братья и сестра, родившиеся уже в Шушенском, стали простолюдинами. Молодой человек, получивший лишь домашнее образование, построил свою жизнь с чистого листа. Умный, трудолюбивый, порядочный, он поступил сначала на службу в почтовую контору. Затем перевелся в канцелярию Забайкальского областного правления, где попал на заметку губернатору Барабашу. По рекомендации последнего Крафт в конце прошлого века оказался в столице, в Земском отделе МВД. Там Алексей Николаевич с ним и познакомился.

Крафт уже тогда выделялся. Он знал несколько инородческих языков, хорошо разбирался в обычаях кочевых народов, пытался улучшить бюрократические порядки на окраинах империи. Верхом и в бричке проехал десятки тысяч верст по тайге и степям. Быстро сделавшись чиновником особых поручений по сельским делам при министре, Иван Иванович заставил говорить о себе чиновный мир. И в 1906 году был назначен губернатором самой большой в империи Якутской области. И самой малозаселенной. Площадь три с половиной миллиона квадратных верст, а населения всего двести шестьдесят тысяч. Из которого 93 % – инородцы.

Крафт оказался хорошо подготовлен к новой должности. Новый администратор сделал для улучшения дел едва ли не больше, чем все предыдущие губернаторы вместе взятые. Вернее сказать, он продолжил дело своих выдающихся предшественников Светлицкого и Скрыпицина. Иван Иванович открыл в Якутске сельскохозяйственные курсы со складом техники и удобрений. Помогал коренным народам перейти от полуголодного кочевого образа жизни к оседлому – в трех южных округах это было возможно. Поощрял развитие потребительских кооперативов. Инициировал ограничения по охоте, защищая животный мир от хищнического истребления. Способствовал развитию судоходства по Лене и Колыме, много занимался развитием столь необходимых краю дорог. Улучшил работу хлебных и рыбных магазинов для населения[34]. В Якутске появились электростанция, телефон, кинематографы, сквер с фонтаном, городской банк, а музей и библиотека переехали в каменное здание (Крафт дал на его строительство 1500 рублей из собственных средств). Были отреставрированы башни старого острога на Соборной площади. По всей области открывались новые начальные школы: за время его правления их количество увеличилось вдвое! Были выстроены в камне реальное училище и женская гимназия. Для обучения детей из небогатых семейств Крафт организовал свыше 60 стипендий. Открыл «Общество попечения о народном образовании». В Якутии в три раза увеличилась протяженность телеграфных линий. Крафт стал принимать на службу якутов с представлением их к классным чинам. И улучшил условия содержания для политических ссыльных. Вместо того чтобы разослать их по дальним улусам, он разрешил им селиться в Якутске, где кое-как, но можно было жить…

Такая деятельность не понравилась иркутскому генерал-губернатору Селиванову, известному любителю закручивать гайки. Селиванов принялся строчить на подчиненного доносы в столицу. Вице-директор департамента общих дел МВД Палеолог, приятель Лыкова, показывал ему эти доносы. Сто двадцать административно-ссыльных шляются по Якутску, вместо того чтобы погибать от холода возле Ледовитого океана! Куда дело годится?

Не довольствуясь ябедами, Селиванов прислал в Якутск двух подполковников, которые три месяца ходили по крохотному городу и собирали о губернаторе сплетни. Что, естественно, подрывало его авторитет среди чиновничества и населения. Начальник губернии даже попал под негласный надзор Особого отдела Департамента полиции! В результате успешный администратор, человек на своем месте, был вынужден перейти к соседям, возглавив Енисейскую губернию. Пробыл на этой должности он всего год. Заболев воспалением почек, Иван Иванович взял отпуск на лечение и теперь тихо умирал в одной из петербургских клиник.

Визит сыщикам предстоял невеселый, но очень нужный. В отличие от тех, кто его сменил, Крафт знал край и мог дать много дельных советов. Его преемник Пономарев руководил областью всего три с половиной месяца и умер. А новый губернатор фон Витте, назначенный на вакантное место еще в январе, до сих пор не доехал до Якутска.

Полицейские прибыли в клинику доктора Григулевича на Кирочной, предварительно заручившись согласием и врача, и больного. В чистой одноместной палате их встретил Крафт:

– Здравствуйте, Алексей Николаевич, давно не виделись. Эким вы молодцом. А я вот, видите… Застудил почки в зимних разъездах… теперь помираю.

– Здравствуйте, Иван Иванович. Бог даст, выкарабкаетесь; на него вся надежда.

– Только это и остается, увы. Кто с вами?

– Мой помощник коллежский асессор Азвестопуло. Прошу удостоить нас обоих беседы.

– Помощник? – оживился енисейский губернатор. – Ну-ну… Поди, трудно быть помощником у такого человека, как Лыков? О нем уже давно в министерстве легенды слагают.

Сергей выскочил вперед:

– И не говорите, ваше превосходительство. Жизнь прямо каторжная. Мне давно уж полагается нашить туза на спину мундира![35]

Больной шутку оценил и немного повеселел. Все трое уселись вокруг маленького ломберного стола. Алексей Николаевич без предисловий протянул Крафту рапорт нынешнего якутского врид губернатора:

– Ознакомьтесь, Иван Иванович. И дайте комментарий специалиста.

Тот быстро пробежал глазами бумагу и вернул сыщику:

– Действительно, странно. Что там делают чуть не сто человек? Их прокормить-то проблема.

– А если я вам скажу, что они нашли золотые россыпи, моют их и охраняют от чужаков и от властей?

Крафт недоверчиво переспросил:

– Золото – на Колыме?

– Нарышкин пишет: у впадения речки Кухуман в речку Берелёх. Это ведь притоки Колымы? Вы бывали в тех местах?

– Нет, именно там не приходилось. Хотя я объехал значительную часть области. В том краю нечего делать: горы, болота, ручьи с ледяной водой… Край на бумаге богатый: есть каменный уголь, слюда и даже мрамор. А я скажу так: ну и что? Как их добывать при ужасном климате и как доставлять в города?

Иван Иванович заметно разволновался. Лыков попытался его успокоить:

– Нельзя объять необъятное. Ведь на территории области, которой вы руководили, можно поместить семь Франций!

Гость выдержал паузу и опять заговорил о золоте:

– Почему вы считаете, что на Колыме его нет?

– Может, и есть, – сдал назад больной, – но только его пока не нашли.

– Расскажите про тамошний Клондайк, – попросил Азвестопуло, вынимая блокнот и самописку. – Нас с Алексеем Николаевичем туда посылают. Мы хотим знать.

Иван Иванович приосанился:

– Все помню, все. Как будто вчера оттуда уехал. Значит, аурум[36]? Золото? Оно обнаружено в области и давно уже разрабатывается. Главным образом в Олекминской и Витимской системах, и отчасти в Ниманской.

– Но ведь их передали в Иркутскую губернию, они теперь не якутские, не ваши, – возразил коллежский асессор.

Крафт ответил:

– Ну, передали. Однако мы по-прежнему считаем их своими. Впрочем, витимские россыпи истощились, добыча приходит в упадок. Прииски закрываются один за другим. Это видно и по статистике грузооборота. Извозный промысел – один из важнейших в Якутии, еще десять лет назад им кормилось много народу. Область, напомню, делится на три южных округа и два северных. Между ними большая разница. В южных – Якутском, Олекминском и Вилюйском – возможно развитие хлебопашества, родится ячмень, рожь, картофель. Якуты начали уже переходить к оседлому образу жизни, и власти помогают им в этом. Кочевая жизнь трудна, инородцы живут впроголодь, за исключением нескольких десятков богатеев. В России их назвали бы кулаками. Приучить местные народы к обработке земли очень помогли русские ссыльные, в первую очередь скопцы, которых гнали именно в Якутию. Вот так. А в северных округах, Верхоянском и Колымском, расклад другой. Холодно для земледелия! Верхоянск, по результатам наблюдений, самое холодное место на всем земном шаре. Только в двух местах удается вырастить картошку – в урочище Родичево и селении Сеймчан. И размером она с мелкое яблоко… Приходится инородцам выживать с помощью оленьих стад, охоты, рыбалки. Мамонтову кость еще собирают, на нее хороший спрос – примерно по тысяче пудов в год продают.

Алексей Николаевич понял, что о своей любимой Якутии Крафт может говорить долго, а потом устанет, и встреча закончится для полицейских безрезультатно. Он попробовал направить речь собеседника в нужное русло:

– Прошу вас сосредоточиться на Колымском округе. Столица его Средне-Колымск – большой город?

Больной фыркнул:

– В мое время там жило пятьсот восемьдесят человек. По тамошним меркам порядочно. Если учесть, что в самом Якутске около десяти тысяч обывателей. Точный подсчет затруднен из-за большого количества приезжих.

– Понятно. А Верхне-Колымск еще бо`льшая дыра?

– Точно так, Алексей Николаевич. Там и пятидесяти человек не наберется. Несколько юрт, лавка, начальная школа и две церкви. Все деревянное.

– А если уйти далеко в горы, то там безлюдно и про тебя никто не узнает?

Крафт задумался:

– Инородцы узнают. Они все замечают, только исправнику с заседателем не говорят. Причем первыми разведают бродячие тунгусы, охотники. Якуты живут лишь по берегам рек, а эти ходят повсюду.

Лыков продолжил:

– Может ли в тех горах держаться артель в полсотни человек, причем от апреля до октября?

– Совершенно исключено! Это очень трудно и притом бессмысленно.

– Бессмысленно? А если они нашли богатые россыпи и разрабатывают их?

– Опять вы про золото на Колыме, – нахмурился больной. – Да нету его там! Я бы знал. И другие тоже бы знали. Витим, Олекма; вот еще на Алдане сыскали. А там, где вы говорите, – нету.

Алексей Николаевич старался держаться вежливого тона:

– Но почему вы не допускаете, что есть? Только геологи его еще не нашли и не раструбили. Как вы оцениваете это место?

Иван Иванович опять взял рапорт Нарышкина:

– У впадения Кухумана в Берелёх? Мне трудно судить. Когда приедете в Якутск, расспросите советника областного правления коллежского асессора Березкина Николая Михайловича. Вот кто объездил весь край. Он давно служит в области и большой знаток тамошних условий жизни. Из казаков. И кстати, несколько лет был колымским исправником.

Азвестопуло записал фамилию, а его шеф продолжил:

– Если все-таки допустить, что драгоценный металл отыскался в Колымской системе… Кто-то инициативный, из диких старателей, нашел и молчит, моет потихоньку… в чем трудности такого промысла?

– В снабжении, – тут же ответил Крафт. – Вы, господа, не представляете, что такое Колымский округ. Добраться туда сложнее, чем проникнуть в верховья Амазонки! Как там говорил городничий у Гоголя? «В любую сторону три года скачи, ни до какого государства не доскачешь». Это во‑первых. А во‑вторых, область сама почти ничего не производит. В Якутске имеются казенный очистной винный склад, пивоваренный завод, кожевенный, лесопильный, мыловаренный, кирпичный и еще семь мукомольных мельниц. И все. Ну, скотоводство дает шкуры, мясо, кость. Немного удается выжать из земли, на юге, где теплее. Остальное приходится завозить, как у нас говорят, с материка.

Больной глянул на часы, выпил какую-то микстуру, что стояла рядом на столике, и продолжил:

– Путей подвоза всего три. Главный – из Иркутска, по старинному тракту, можно также по реке Лене, летом пароходами, а зимой по льду. Товары приходят в столицу области и оттуда ползут на северо-восток, уже по Колымскому тракту. Он идет через Верхоянск на Средне-Колымск. На первом отрезке четырнадцать станций при длине девятьсот тридцать верст – считайте, какое между ними расстояние. А второй отрезок, Верхоянск – Средне-Колымск, еще длиннее, там тысяча двести шестьдесят верст. И всего восемь станций! Как менять лошадей? Как кормиться в пути? Весной и осенью дорога непроходима. В разлив ширина Лены под Якутском тридцать верст! Тогда сообщение со всем правобережьем делается невозможным. Мостов через большие реки в Якутии нет вообще, ни одного.

Положим, вы с большим трудом и затратою денег доставили груз до Средне-Колымска. Это лишь половина дела: теперь вам придется тащить его дальше в укромные уголки округа. Там два пути: в Нижне-Колымск и Верхне-Колымск. Они в плохом состоянии всегда. В качестве тягловой силы у вас зимой олени и ездовые собаки, а летом – слабосильные местные лошади. Вот так.

– Первый путь понятен, – примирительно сказал Лыков. – Вы сказали, есть еще два.

– Второй появился в тысяча восемьсот девяносто пятом году, это так называемый Ольско-Колымский тракт. Начинался он в селении Ольское на берегу Охотского моря, в Тауйской губе. Оттуда до верховий Колымы шестьсот пятьдесят верст. Грузы доставляли до селения Сеймчан, а оттуда по воде, на паузках – это такие крытые плоты – до того же Средне-Колымска. Но в тысяча девятьсот восьмом году его забросили, и теперь с моря на Колыму грузы не доставляют.

– Отчего?

– Из-за тех же расстояний. Охотское море беспокойное, иногда можно пристать к берегу лишь раз в месяц! И товары из Олы за лето успевали прибыть сухопутным путем только до упомянутого Сеймчана. Там они зимовали, ждали тепла. Долго выходило. А в восьмом году вообще не сумели завезти – сильно штормило, некоторые суда погибли вместе с грузами. И в Колымском округе начался голод.

Сыщики переглянулись и сокрушенно покачали головами: однако!

Енисейский губернатор продолжил:

– Ну и третий путь – Булунский тракт: из Якутска через Булунск, Усть-Янск и Абый в тот же Средне-Колымск. Он немного лучше первого, зато длиннее.

Действительный статский советник опять отхлебнул из склянки, сморщился и продолжил:

– Главный населенный пункт огромного округа (он размером аккурат с Францию) распределяет полученные товары. Есть второстепенные торговые пункты: Нижне-Колымск, Анюйская крепостца и урочище Родичево. В крепостце была ярмарка, на которой сходились русские купцы и местные инородцы, чукчи и ламуты. Но торговля угасает из-за общего упадка края. Сейчас ярмарка перенесена в Пантелеиху, в сорока верстах от Нижне-Колымска, она называется Чукотская. Но и там дело идет плохо. Торговля вся меновая, денег почти не видно. Инородцы предлагают пушнину, а берут мануфактуру, чай, сахар, необходимые в быту вещи. В последнее время чукчи завязали торговые отношения с американцами. У тех цены на товары ниже, а еще они предлагают хорошее оружие, такое как магазинные винчестеры. И водку – главное лакомство чукчей. Наше правительство запретило продавать в северных округах области крепкие напитки – инородцы с них дуреют. Но тайно спирт, конечно, туда возят. Уж больно выгодно! Купил в Якутске бутылку за рубль, а в Нижне-Колымске продал за восемь или даже за десять. Американцам же закон не писан. Полиция берет на лапу и смотрит в сторону. Русские купцы в результате остаются в убытках и прекращают туда ездить. Так что любое предпринимательство на Колыме невозможно, пока не проведут хорошие дороги. Ведь сейчас летом доставить можно только на лошади, вьюками. Лошадь берет всего четыре с половиной пуда. Ну и как снабжать прииски, буде они вдруг там появятся?

– Насчет упадка края… – начал статский советник.

– Да, упадок налицо, – подхватил действительный статский. – Инородцы чуть не поголовно живут впроголодь. Все больше встречается среди них так называемых кулутов. Это обнищавшие люди, лишившиеся не только скотины и хозяйства, но и самого дома. Их кормит род, по очереди. Бедолаги переходят из юрты в юрту как нахлебники. В Колымском округе таких уже каждый десятый! Повседневная пища инородцев – темир-атаг, то есть мелкая озерная рыба. Ее ловят бреднем и осенью сваливают в ямы, залитые предварительно молоком. В них рыба сперва загнивает, а потом замерзает. Зимой темир-атаг вытаскивают из ям, откалывают, варят и едят… Причем добавляют для сытости лиственничную заболонь! Но это не от прихоти или глупости. Просто вы, наверное, слышали, у всех северных народов плохо усваивается свежая пища. Не хватает чего-то такого в организме, что имеется у нас. Вот они и ждут, когда она уквасится. То же самое, кстати, делают и медведи…

Иван Иванович заметно устал. Лыков понял, что пора заканчивать разговор.

– Какое главное занятие населения в Колымском округе? Старательство? – спросил он напоследок.

– Нет, что вы. Там же нечего добывать. Кроме того, инородцы не приспособлены к земляным работам. Их много трудится на витимских и алданских приисках, но в качестве конюхов, возчиков и на прочих вспомогательных должностях. Главное занятие в округе – звероловство и рыболовство. Песец, соболь, лиса, белка, горностай… Были бобры, но их всех истребили. Рыбы много ловят, особенно в озерах. Я распорядился, власти посылают им бесплатно конский волос и коноплю для вязания сетей. Повторюсь, разговор про инородцев. Восемь месяцев в году водоемы покрыты льдом, вот такая там рыбалка… А рыбы нужно много для продовольствования тех же ездовых собак.

– Разговор про инородцев… А русские чем занимаются?

– Да их там почти что нет. На всю Якутскую область только семнадцать тысяч, включая ссыльных, духовенство, казаков, чиновничество. Качество чиновников догадываетесь какое. Да и духовенства не лучше.

– А что столыпинские переселенцы? Неужто они до вас не добрались?

– Добрались, куда же без них. Но лишь семьдесят семейств, триста тридцать душ обоего пола. Колонизационная емкость области маленькая, все из-за того же климата.

Лыков поднялся:

– Извините, что мы вас так измучили. Но это очень важно – там, возможно, и спросить будет не у кого.

– Что вы, Алексей Николаевич, что вы! Такое удовольствие мне доставили – про любимую Якутию поговорить. Что вы… Давно никого уже не интересуют мои знания, мои идеи, как развить этот чудесный край. Поверьте, у него огромное будущее! А все местные богатства обесцениваются дороговизной перевозки. Но он все равно расцветет. Когда-нибудь, когда меня уже зароют…

– Иван Иванович, вынужден снова вернуться к вопросу про золото на Колыме. Подумайте, пожалуйста, как следует. На ваш взгляд, его наличие там совершенно невозможно? Мои сведение ошибочны?

Крафт смутился:

– Так категорично я не утверждал. На Колыме, как и в целом в Якутии, может быть что угодно. В Вилюйском округе попадаются опалы и изумруды, в устье Лены – янтарь. Находят очень красивые красные сердолики. В Становом хребте за рекой Маей известны залежи платины, которую тунгусы добывают, чтобы изготовить из нее пули. И золото, конечно, тоже может быть. Но где? Как его найти? Лето короткое, дороги ужасные, а геологическая разведка вещь дорогая. Кому ею заниматься?

– Частным капиталистам, например.

– Ах, что вы! Нести большие расходы без гарантии на успех может только государство. А оно Якутию в упор не видит.

– Про золото…

– Да, про золото. Ходят слухи, вы правы. Неявные такие… Инородцы что-то знают, но скрывают. А найдут, так никогда не скажут. Потому – зачем? Чтобы приехали авантюристы, алкоголики с сифилитиками, и загадили их земли? Вы вот что, Алексей Николаевич…

Крафт говорил уже с трудом, но честно пытался помочь сыщикам:

– Перво-наперво, держитесь Березкина. Он честный и настоящий знаток. А второе, найдите политических ссыльных, таких, которые давно живут в улусах. Они самые порядочные. Их и расспросите.

– Очень признательны, спасибо! Выздоравливайте, Иван Иванович. Я, когда вернусь из Якутии, вас навещу, расскажу, что узнал про ваш любимый край.

Крафт пристально всмотрелся в собеседника и ответил:

– Вчера приходил профессор Синицын, лучший почечный специалист. Он читает лекции в Клиническом институте великой княгини Елены Павловны, это тут рядом, напротив Таврического сада… Осмотрел, глянул в анализы… И ушел мрачный. Я подозреваю, Алексей Николаевич, что, когда вы вернетесь из Якутии, меня уже не будет.

Статский советник молча пожал больному руку, и гости удалились.

Вечером домой Лыкову телефонировал Брюн-де-Сент-Ипполит и велел срочно явиться. Статский советник примчался и узнал, что его командировка получила высочайшее одобрение. Государь изволил заявить:

– Помню Лыкова, этот человек сделает все как надо.

Горемыкин тоже проникся важностью задачи. До большой войны осталось недолго, вот-вот грянет. Золото – ценнейший материал, а тут оно утекает из рук государства к каким-то мазурикам. Разорить к чертям! И премьер-министр лично подписал для Алексея Николаевича открытый лист. Военные тоже расстарались. Командир владивостокского гарнизона получил приказ направить в верховья Колымы роту солдат по первому требованию статского советника Лыкова – через Охотское море и заброшенный Ольско-Колымский такт.

Еще выяснилась важная вещь. Геологический комитет только что выработал план обследования Сибири сразу пятнадцатью экспедиционными отрядами. Их работы должны были продолжаться три года в долинах рек Лены, Вилюя, Яны, Индигирки, Колымы, в также в бассейне Алдана и на берегу Охотского моря. В каждый отряд полагалось включить геолога, топографа и коллектора[37]. Содержание – по двадцать девять тысяч двести пятьдесят рублей в год. Четыре отряда уже прибыли в край. Охотский изучал побережье, Гижигинский пробивался на Камчатку, Алданский через Зею вышел на Алдан и вовсю искал там золото, а Анадырский занимался тем же на одноименной реке. Причем Военное министерство по согласованию с Геолкомом прикомандировало к партиям своих топографов. Экспедиция на Колыму была запланирована на следующий, 1915 год. А тут банда с ружьями и бомбами…

Лыков воспользовался повышенным к себе вниманием и поехал в Ораниенбаум, в Офицерскую стрелковую школу. Для верности он взял с собой Таубе. В арсенале школы под горестное бормотание ее начальника генерала Новицкого он перебрал несколько винтовок, ища те, у которых большая емкость магазина. Сыщик последовательно отверг восьмизарядный французский «лебель» и десятизарядную британскую «ли-энфильду». Он остановил свой выбор на старом добром винчестере образца 1892 года, недавно модернизированном. Рычажный затвор винтовки считался устаревшим, он мешал стрельбе из положения лежа. В моде были продольно-скользящие затворы. И трубчатый магазин уступил место коробчатым. Зато в архаичный магазин винчестера помещалось 15 патронов! Алексей Николаевич сам отстрелял две винтовки на школьном полигоне. Еще он конфисковал на каждую по 180 патронов сорок четвертого калибра. В Якутии пригодятся. В душе командированный надеялся, что этого количества им с Сергеем хватит с лихвой.

Бывший пластун тряхнул сединами и выбил на стрельбище такие баллы, что Новицкий тут же предложил ему место преподавателя в своей школе.

Успехом завершился и налет на чердак Окружного суда. Лыков с Азвестопуло явились туда якобы за образцом динамитной шашки. Сергей читал лекции в полицейском резерве градоначальства. Там был и курс обращения со взрывчаткой. Пока служащий архива сочинял бумагу о временной выдаче на руки шашки, капсюля и двух аршин бикфордова шнура, Лыков незаметно рассовал по карманам шесть таких шашек, столько же капсюлей и моток огнепровода.

Утром следующего дня сыщики стояли у вагона транссибирского экспресса и ждали третьего удара колокола. Проводить их явился Аванесян. Он вручил отъезжающим бочонок с коньяком и сказал с чувством:

– Возвращайтесь живые. Вместе с Михаилом Саввичем.

Когда питерцы уже садились в синий вагон[38], по перрону пробежал подросток-газетчик. Он громко кричал:

– Свежие новости! Только что с телеграфа! В Сараево убиты наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд с супругой! Следы преступления ведут в Белград! На улицах Вены избивают сербов!

Глава 4

Рельсы, реки, тракты…

Начался долгий путь сыщиков в далекий край. Оба уже бывали и в «столице беглых» Иркутске, и во Владивостоке, и на Сахалине. Но так далеко на северо-восток они еще не забирались.

За восемь дней пути до Иркутска все темы для разговоров были многократно повторены. Лыкова беспокоили события на Балканах. Он выходил на больших станциях и смотрел телеграммы информационных агентств. Австрияки обвиняли в убийстве эрцгерцога сербскую разведку и готовили какую-то подлянку в качестве возмездия. В армии отменили отпуска и начали потихоньку призывать запасных. Венская пресса наливалась злобой в отношении «конокрадов с Нижнего Дуная». Азвестопуло успокаивал шефа: так уже было в тысяча девятьсот восьмом году во время Боснийского кризиса, и кончилось ничем. Покричат и перестанут…

Сам коллежский асессор в пути интересовался преимущественно буфетом. Старший кондуктор заранее собирал с пассажиров первого класса заявки, что они желают съесть на обед, и телеграфом отсылал их на станцию, где предполагалась длительная остановка. Меню у всех буфетов было примерно одинаковое: щи и борщ на первое, жаркое и курица на второе. Отличались лишь напитки, их-то помощник и изучал особенно тщательно. Еще сыщики наладились пить из бочонка, подаренного Аванесяном, три раза в день: перед завтраком, перед полуденным сном и после ужина. Завтраки и ужины предлагал вагон-ресторан, правда исключительно в виде холодных закусок. Выручал самовар, который у буфетчика всегда был наготове.

Сергей всю дорогу много и охотно рассуждал на тему, что он сделает, когда разбогатеет.

– Тут же выйду в отставку, – начинал он мечтать каждое утро. – И уеду в Одессу – от вас, от начальства и от бандитов. Так и знайте.

– Со скуки вернешься назад через полгода, на коленях будешь умолять, чтобы тебя взяли обратно тем же чином, – подначивал его Алексей Николаевич.

– Ни за что! Плохо вы меня изучили! Зачем служить этим идиотам, если у тебя в банке сто тысяч?! Открою ресторан на Французском бульваре и назову его «Веселый уголок». Тьфу на службу…

После обеда и очередной порции коньяка настроение у коллежского асессора менялось. Он заводил другую песню:

– Можно со службы и не уходить, конечно. Ресторан открою, но в Петербурге, на Итальянской. Именоваться он будет скромно, однако завлекательно: «Зайди и узнай!» Каково, Алексей Николаич?

– Лучше «Одиссей и нимфы», – предлагал Лыков, тоже приложившийся к волшебному бочонку.

– Почему нимфы? – удивлялся помощник.

– Как почему? Ты же заведешь у себя узкий круг жриц любви, как во всех первоклассных ресторанах. Иначе прогоришь.

– Машка не позволит, она у меня ревнивая, – возражал Сергей.

До ужина, с перерывом на полуденный сон, они спорили о названии ресторана на Итальянской. Проехав Пермь, сошлись на коротком «Заходи!». Но чтобы на вывеске был Одиссей – знак того, что хозяин заведения грек.

Еще на каждой станции Азвестопуло выскакивал из вагона и смотрел на вокзальные часы. Они до самого Владивостока выставлялись по времени Петербургской обсерватории. Сергей спешил к жандарму и по его часам переводил стрелки своего хронометра. При этом всякий раз хвалился служивому, что бимбары[39] наградные, с монограммой министра внутренних дел.

На четвертый день курьерский миновал станцию Уржумка с ее пирамидой, на одной стороне которой было написано «Европа», а на другой «Азия». В Уржумке адвокатский коньяк кончился, и сыщики стали чаще навещать буфет.

После Томска у Сергея появилось еще одно занятие. Он высчитывал, сколько верст они уже проехали, умножал на свои коллежско-асессорские семь с половиной копеек и получал цифру прогонных. Чем больше сыщики удалялись от столицы, тем грек делался веселее…

Когда подъезжали к Иркутску, Азвестопуло согласился остаться на государственной службе, а ресторан записать на жену. Дело теперь было за малым: найти бандитский прииск, перебить всех злодеев и захватить хищническое золото. Оставшись при этом в живых…

В столице генерал-губернаторства командированные не пробыли и сутки – сразу с вокзала отправились в крепком ямщицком тарантасе в Качуг. Это большое село Верхоленского уезда целиком занималось обслуживанием судоходства по Лене, а зимой мужики строили барказы. Двести шестьдесят верст от Иркутска промчались с ветерком за двое суток. Лыков торопил возницу и не скупился давать на водку, когда на станциях меняли лошадей. Мимо тянулись унылые бурятские селения, уставленные домами с плоскими крышами, при которых не имелось ни садов, ни огородов – только загоны для скота. Между ними попадались русские деревни с красивыми деревянными храмами и золотыми шарами в палисадниках. Особенно понравилась Лыкову церковь в селении Оёк, с куполом в форме бурятской юрты.

В селе Баяндай, ровно посредине Иркутско-Качугского тракта, командированные остановились на ночлег. Хорошо закусили в одном из четырех трактирных заведений и заняли дворянскую комнату на почтовой станции. Открытый лист, подписанный премьер-министром, распахивал любые двери. Движение к реке было очень оживленным, торговцы спешили завезти товары на север до зимы; караваны груженых телег встречались чуть не на каждой версте.

В Качуге питерцы в последний момент удачно сели на уже отчаливающий пароход «Тайга» товарищества Коковина и Басова. Единственная каюта первого класса досталась им без боя. Тариф четыре копейки с версты! Многим это было не по карману. Пассажиры вокруг выглядели людьми небогатыми или старались таковыми прикинуться. Все как один с утра до вечера грызли кедровые орехи, сплевывая скорлупу за борт. До Якутска предстояло плыть две с половиной тысячи верст. Велика империя!

Сыщики начали уставать от дороги. Когда пароход останавливался в селениях, они лишь изредка выбирались на экскурсию. Так миновали Верхоленск, Жигалово, Орленгу, Усть-Кут… Недалеко от Верхоленска на левом берегу Лыков увидел Шаманский камень – большую скалу, странно расширяющуюся снизу вверх, про которую он читал у Короленко.

Повар судового буфета быстро выяснил, что питерцы чаевых не жалеют, и кормил их лучшими блюдами. Особенно ему удавалась рыба, которая еще утром плавала за боротом. На закуску выделялся тугун, которого на Оби кличут манеркой. Маленький – размером с кильку – он в соленом виде хорошо сочетался с водкой. На горячее шли хариус и ленок, иногда удавалось купить тайменя.

Лена в Качуге была не шире Москвы-реки, но постепенно набрала силу. По обеим берегам тянулись высокие плато, заросшие лесом; их склоны круто спускались к реке. Комаров и мошку сдувало ветром, и сидеть на палубе, обложившись пивом, было приятно.

Не доходя до Киренска пейзажи изменились, они стали более живописными. Появились известковые утесы, распадки, река как будто раздвинулась вширь. Левый берег сделался низким, а правый верховодил. Еще по левому борту сплошной чередой тянулись песчаные острова, один за другим, как броненосцы в бесконечной кильватерной колонне. В самом Киренске «Тайга» простояла полдня, и питерцы успели полюбоваться уникальной деревянной надвратной церковью семнадцатого века. Две боковые главы на восьмериках и центральная в виде шпиля смотрелись весьма необычно.

Вторая длительная остановка была в Витиме. Здесь сошла половина пассажиров и спустили на берег много грузов для золотых приисков. Следующий пункт – Олекминск – уже относился к Якутской области. До столицы края оставалось всего ничего. Ширина Лены тут уже составляла пять верст.

Когда пароход приплыл наконец в Якутск, сыщики города не увидели. Якутск отделяли от реки протоки с островами. Пришлось огибать их и высаживаться на летней пристани, перебираться затем через мостки, шлепать по рыхлому песку и самим тащить свой багаж.

Якутск встретил питерцев мелким дождиком. Ну и ну… Глухие заплоты, деревянные сараи, запах гнили. Ни булыжных мостовых, ни каменных зданий – кругом мокрая серая земля. Наконец возле монастырской слободы им попался извозчик в обшарпанной закладке[40]. Лыков залез в нее, бросил в ноги вещи и прохрипел:

– Давай к губернатору.

– Это по-возле садика? – уточнил дядя.

– А черт его знает. Там самый главный начальник сидит!

Азвестопуло кстати вспомнил:

– Где собор, туда поезжай.

– Слушаюсь!

Лошадь лениво потрусила прочь от реки. Питерцы разочарованно глазели по сторонам. Сперва зрелище было удручающим. Широкие немощеные улицы, редко разбросанные дома, проломанные во многих местах деревянные тротуары. И почти нет прохожих. Постепенно картина улучшалась. Дома делались приличнее, обнаружились даже двухэтажные, с красивыми разноцветными ставнями. Появились новые крепкие тротуары. Алексей Николаевич объяснил помощнику:

– Тут почва промерзла чуть не до центра земли. Высокие здания строить трудно. Храмы чаще деревянные, их ставят на плот из лиственницы. В воде она каменеет и держит вес лучше обычного фундамента.

Образовалась и публика. Много было инородцев в своих национальных нарядах, много и русских, одетых кто во что горазд. Изредка проходил казак – в синем кафтане, в шароварах с желтыми лампасами. Несмотря на лето, он был обут в торбасы[41]. Лыков указал на это своему помощнику: вот за что якутских городовых казаков дразнят унтовым войском!

– А почему якуты почти все бритые, как немцы? – спросил тот.

– Они не бритые, а выщипывают себе бороду. Притом растительности на лице у якутов от рождения намного меньше, чем у нас с тобой.

– Ну и что? Для чего выщипывать? Это же больно!

– Не знаю; мода такая…

Командированные отыскали исправляющего должность губернатора в его доме на Троицкой площади напротив кафедрального собора. Скромный деревянный особняк в пять окон по фасаду выглядел как волостное правление где-нибудь под Тулой. Только скучающий часовой в полосатой будке указывал на властный статус места. Он не обратил на гостей никакого внимания, и те беспрепятственно вошли внутрь. Их встретил чиновник с петлицами коллежского регистратора на засаленном мундире. Сыщики представились, мигом оказались в маленькой приемной, и через пять минут к ним вышел начальник губернии. Действительный статский советник Нарышкин с порога заявил:

– Рад вашему приезду, господа. Не желаете ли в баню? Натоплена, только вас и дожидается. А о делах поговорим за обедом, к которому я вас приглашаю после помывки.

– О! Весьма любезно! – обрадовались командированные, почесываясь во всех местах.

Разговор состоялся через два часа с четвертью. Гости, румяные и довольные, переоделись в мундиры со старшими орденами. Они истребили горячее, потом угостились чаем с ромом. Перейдя в кабинет, все трое откинулись в кресла. Нарышкин обратился к статскому советнику:

– Алексей Николаевич, рад снова с вами повидаться. А кто ваш помощник?

– Коллежский асессор Азвестопуло Сергей Манолович. Прошу любить и жаловать. Когда-нибудь он меня заменит.

– Даже так? Знаменитого Лыкова?

Статский советник поморщился:

– Не так уж я и знаменит, Александр Петрович. Скажите лучше, что там с Витте? Когда же он наконец сядет на должность? Указ о его назначении вашим губернатором подписан государем двадцатого января!

Пришел черед морщиться Нарышкину:

– Да обещает появиться через две недели. Отослали ему в Качуг пароход «Работник». Жду не дождусь нового начальства – дел накопилось видимо-невидимо.

Нарышкин принадлежал к древнему знатному роду. И даже имел свойство с царствующим домом, поскольку Наталья Кирилловна Нарышкина была женой царя Алексея Михайловича. Но Александр Петрович служил вдалеке от столиц, в Сибири, и застрял в вице-губернаторах. Видимо, этим и объяснялась его желчность.

Действительный статский советник сменил тему:

– Алексей Николаевич, вы привезли с собой армию? Мне доложили, что нет.

– Нет, армию мы действительно не привезли.

– Почему? – впился в гостя взглядом хозяин. – Я же писал: моих сил недостаточно, городовые казаки не справятся с сотней отпетых головорезов, вооруженных к тому же пулеметом.

– Александр Петрович, там их не сотня, а лишь два десятка. Они опасные, вы правы, это беглые каторжники во главе с неким Кожухарем по кличке Сашка Македонец. Остальные пять десятков просто дикие старатели, которые моют золотые россыпи в притоках Колымы.

– Македонец? Россыпи? – недоверчиво переспросил Нарышкин. – Откуда у вас такие сведения?

– Они получены агентурным путем.

– То есть вы там, в Петербурге, лучше меня знаете, что здесь творится?

– В этом конкретном случае – да. Люди Македонца караулят округу и не пускают туда других старателей. Конкурентов убивают – вы сами об этом сообщали. Весной они ликвидировали одну из таких артелей, зарезали всех, кроме одного. Тот рванул с перепугу на запад и в столице рассказал свою историю моему осведомителю. Так мы узнали правду насчет прииска на Кухумане.

– Продолжайте, – хмуро бросил врид губернатора.

Лыков счел нужным смягчить тон:

– Не следует переоценивать нашу якобы осведомленность. Я не столичный хлыщ, приехавший сюда заработать орденок. Без вас и вашего содействия мы с Азвестопуло можем сразу уезжать обратно. Вы и ваши подчиненные – главная ударная сила для ликвидации банды.

– Ну-ну…

– Мы лишь поможем вам срезать болячку. Насчет армии: ее не будет. Придется справляться самим.

– Вы двое будете справляться? – съязвил Нарышкин.

– Говорю же: с вашей помощью. Как именно – примемся думать с Сергеем Маноловичем. Начнем с разведки. Поедем туда, посмотрим, за какой конец лучше ухватить негодяев. Скорее всего, сражение не понадобится. Узнав, что против них готовится экспедиция, ребята разбегутся. Не станут дожидаться карателей. Просто сожгут свои балаганы, разложат добычу по мешкам и скроются в каком-нибудь труднодоступном месте.

– А вы после этого поедете домой, – завершил речь гостя хозяин. – Где доложите, что банда ликвидирована, дело сделано. Орденок-таки заработаете. А разбойники обоснуются в соседнем распадке и весной вернутся к своим занятиям. Алексей Николаевич, ведь так?

– Почти, – невозмутимо ответил статский советник. – Ахиллесова пята банды Македонца, как и любого другого отряда, желающего оперировать в тех краях, – это снабжение. Семьдесят человек надо кормить каждый день. И поить водкой, одевать, снаряжать инструментом. Продавать добычу скупщикам. А тут каратели явились. Мы перережем пути, запретим инородцам торговать с бандитами. Все, Македонцу и его людям крышка. Придется удирать на юг, на Алдан, к соседям. Сами бандиты, пусть их даже двадцать человек, работать не будут. По колено в ледяной воде, впроголодь – на такое способны лишь неприхотливые горбачи.

Нарышкин спросил, по-прежнему недоверчиво:

– Почему я никогда ничего не слышал о золотых россыпях на Колыме?

– Не только вы, но и Крафт тоже не знает об этих россыпях. Мы встречались с Иваном Ивановичем перед отъездом. Он, подобно вам, не верит в нашу информацию. Что ж, доберемся до Кухумана и поищем доказательства.

– Значит, казаков с собой все-таки возьмете? Не вдвоем же поедете. Так вы их не напугаете.

– Унтовое войско брать не будем, – заговорил Азвестопуло. – Скорее мобилизуем стрелков Якутской местной команды. Они еще не драпали от пулемета, потому будут надежнее. Но наша задача, как уже сказал Алексей Николаевич, постараться обойтись без фейерверка. Выдавить бандитов из области, пусть чешут в другие края. Возьмем измором, тем, что начнем затягивать петлю, причем не скрывая, а скорее демонстрируя свои намерения.

– Понял, – Александр Петрович повеселел. – Может получиться. Особенно если перерезать им пути снабжения. С голоду много не намоешь.

– Скоро откроется война с германцами, – подхватил Лыков. – Не до нас с вами сейчас начальству. Появись там хоть десяток бандитских приисков, на них никто в Петербурге не обратит внимания. Скажут: справляйтесь сами.

– Ганнибал у ворот? – впился взглядом в столичного гостя Нарышкин.

– Считайте, что он уже в вашей передней.

– Но ваш открытый лист подписан самим Горемыкиным.

– Ну и что? Иван Лонгинович далеко и занят важными вопросами. Поэтому обойдемся своими силами. Я с вами откровенен: не ждите пехоту с гаубицей, ближайшие регулярные части квартируют близ Верхнеудинска. Осмотритесь вокруг – на кого можно опереться? Выгнать банду из пределов области нам с вами вполне по силам.

– М-да… – задумчиво протянул свойственник государя. – Самому себя предлагаете выручать. А! В первый раз, что ли? Начальству всегда будет не до нас, не до окраин. Дальше Петербурга не видят, будто остальной России и нет.

Азвестопуло подхватил:

– Крафт советовал нам поговорить с коллежским асессором Березкиным. Он-де знаток края, может многое подсказать.

– Николай Михайлович и вправду такой, – согласился исправляющий должность губернатора. – Заведует вторым отделением областной управы, выходец из казаков. Сейчас я его позову.

И взялся за телефон. Через пять минут в кабинет явился подтянутый худощавый человек средних лет с холеными усами офицерского типа. При скромном чине он носил в петлице Владимирский крест четвертой степени, какой не на всяком полковнике увидишь.

Начальник губернии познакомил его с гостями и огорошил:

– Николай Михайлович! Питерцы утверждают, что у слияния Кухумана и Берелёха беглые моют золото. Поэтому и охраняют россыпь.

Коллежский асессор первым делом расспросил гостей о подробностях. Вопросы он задавал точные и лез в детали. Потом заговорил сам:

– До меня доходили неясные слухи об этом месте. Что там имеются россыпи, и много. Я все собирался проверить, да руки не доходили. Дел невпроворот, едва успеваешь вертеться.

– То есть так может быть? – врид губернатора потребовал категорического ответа.

– Теоретически – может, ваше превосходительство.

– Но почему мне не доложили?

– А что докладывать? – возразил Березкин. – Слухи? Их видимо-невидимо. Кто-то уже и алмазы находил у нас в Якутии. Народ – дурак, верит всему. Я бывал на Кухумане в тысяча девятьсот первом году, никаким золотом там не пахло. До меня колымским исправником служил Кочаровский. Двадцать семь лет отбарабанил! Весь край изъездил. А золота не видал. Его знаете где только что нашли? В восьмидесяти верстах от селения Сунтар Вилюйского округа. Богатое! Сейчас россыпь моют хищники. Может, вам, господа питерцы, туда поехать? Накроете их с поличным, премию получите… А еще скатайтесь в верховья Олекмы – там близ дачи чаеторговца Черемных обосновались китайцы и наши беглые каторжники, тоже лотками шуруют…

Лыков отрицательно покачал головой и вынул карту области, вырванную им из восемьдесят второго тома энциклопедии Брокгауза и Ефрона:

– Извините, лучше я не нашел. Берелёх впадает в Колыму? В каком месте?

– Вопрос выяснен не до конца, – поправил его коллежский асессор. – Берелёх, возможно, впадает не в Колыму, а в реку Аян-юрях. Примерно здесь (он показал на плане). Далее Аян-юрях проходит еще верст сто и сливается с другой рекой, Кулу. Вот эти две реки, соединившись, и образуют Колыму, которая течет потом до Ледовитого океана. Говорю вам по слухам: точных карт местности не существует до сих пор, и ваша не хуже других.

– Очень глухой край?

– Вполне безлюдный. Берелёх переводится с тунгусского как Волчья река – там много волков. А Кухуман – как ветреное место. Постоянных жителей нет, лишь бродячие инородцы. Правда, в самом устье Кухумана стоит, сколь помнится, одинокая якутская юрта. Семейство оймяконских якутов переселилось туда давно, занимается охотой и рыболовством. Раньше через те места проходил Оймяконо-Колымский тракт, по нему возили почту и грузы. Но он давно заброшен.

– Те места никем-никем не исследованы? – уточнил Азвестопуло.

Березкин ответил на вопрос детально:

– Нет, почему же? Если мы не считаем инородцев, то первым в верховья Колымы попал капитан флота Сарычев. Тот самый, Гаврила Андреевич, будущий полный адмирал и морской министр. Это случилось в восьмидесятых годах позапрошлого века. Причем Сарычев прошел трудный путь дважды! Сначала через Оймякон на Охотск, а потом обратным ходом на Средне-Колымск. Затем была длинная пауза. Лишь в тысяча восемьсот семидесятом году примерно тем же маршрутом прошмыгнули участники экспедиции Майделя топограф Афанасьев и астроном Нейман. В девяносто втором – небезызвестный Черский, он первым нанес на карту по расспросам инородцев речку Кухуман. Через два года на Колыму забрели участники Сибиряковской историко-этнографической экспедиции Богораз и Ихельсон. И тринадцать лет назад – я. С тех пор, полагаю, цивилизованные путешественники в верховьях Колымы не появлялись. И никого там нет, кроме упомянутого мною единственного семейства! Правда, по течению Аян-юряха еще разбросано десять-двенадцать юрт. На удалении друг от друга. Их жители, наверное, знают про всех чужих, кто поселился в горах. Надо спрашивать у них.

Лыков обратился к врид губернатора:

– Александр Петрович, тем не менее старательский поселок на Кухумане существует. Мы должны выяснить, кто его снабжает необходимыми припасами.

– Это может занять много времени, – перебил начальство Николай Михайлович. – Сейчас июнь, самый разгар. Торговцы в горах, ведут свои караваны. Спустятся в октябре, обращать добычу в наличные деньги.

– А сами мы можем туда добраться? Кратчайшим путем, через Алдан и Оймякон, вот так…

Лыков показал на карте, однако собеседник только хмыкнул:

– Ваше высокородие, вам, простите, сколько лет?

– Алексей Николаевич, с вашего разрешения. А лет мне пятьдесят семь.

– Столичный чиновник в пятом классе – и собираетесь проникнуть в верховья Колымы?

Питерец осторожно сказал:

– Иван Иванович Крафт описал мне ужасы ваших дорог. Но ведь торговцы проникают туда. Чем я хуже?

– Да всем, поверьте. Во-первых, купцы местные, привычные к таким условиям с детства. Во-вторых, они никуда не спешат, все делают основательно. Опыт, знание маршрута, плюс приятели у них по всем зимовьям. Проводники. В известных местах лабазы с провиантом и овсом. В якутском характере вообще не принято спешить, народ-фаталист.

Березкин переменил позу и продолжил:

– Летом дорога, которую вы сейчас прочертили на карте, не существует. Только зимой можно пробраться на Берелёх. И на оленях, большим караваном, с подготовкой. А в июле… Болота, гнус, бурные реки после каждого дождя вздуваются, и их никак не перейти. Есть отрезки в сотни верст, где нет корма для лошадей, а если его везти с собой, то другого груза уже не возьмешь. И еще тарыны. Знаете, что это такое? Высокие наледи, которые перекрывают реку. Лошади на них скользят и падают.

– Летом – и наледи? – не поверили питерцы.

– Именно что летом. Зимой они достигают значительной высоты, до восьми саженей, и длиной бывают весьма пространны. Например, Улахан тарын на Моме тянется на шестьдесят верст! Это как ледник в горах, только он лежит поверх течения бурной реки, накрывая ее, словно колпаком. Подрусловые потоки перемерзают, и подземный сток выходит на поверхность. Вода пробивается снизу ручьями, где сумеет. К июлю тарын сильно уменьшается в размерах, но не исчезает совсем. И через него приходится перебираться раз за разом, а лошадей в Якутии подковывать не принято. И как вы, Алексей Николаевич, на шестом десятке полезете в этот ад? Я вот природный казак, вырос в этих краях. И то тяжело. В прошлом году выпала мне командировка из Средне-Колымска к Гижиге, на берег Охотского моря. Исследовать кратчайший путь к Колыме. Заодно начальство велело проверить, можно ли по горам протащить телеграфную линию. Со мной были телеграфный механик и два инородца. Ну, кое-как добрались мы до бурных волн… Чуть с голоду в дороге не померли. Я составил карту-пятиверстку[42] пройденного пути; первый из белых людей, кто побывал в диких местах. Владимирский крест за это получил. И не представляю, как подобное может повторить петербургский житель!

– Может быть, вы и правы, – согласился статский советник, – и мы пойдем в Средне-Колымск удобным трактом через Верхоянск. Но тогда следует начать поиски купцов, снабжающих Македонский прииск. Такие операции невозможно держать в тайне – другие торговцы знают о них или догадываются.

– Я дам распоряжение полиции, – кивнул начальник губернии. – Что еще нужно от нас?

Тут Березкин потребовал, чтобы ему рассказали про прииск подробнее. Услышав сведения, он расстроился:

– Мне говорили, что где-то в горах какие-то нелюди убивают всех старателей по окончании сезона. Дикий слух, я не поверил! Так, значит, это правда…

Нарышкин взъярился:

– И об этом вы мне не доложили!

Советник областного правления встал:

– Ваше превосходительство, да как же говорить подобные вещи?! Их надо сначала проверить. Вы сами требуете только достоверных данных.

– А вы проверяли? Или опять отговоритесь большой занятостью?

Тут вдруг коллежский асессор ответил:

– Такой страшный слух я не мог оставить без внимания.

– И что?! – хором вскричали сыщики.

Березкин сел и начал было свой доклад:

– Официальный запрос посылать в Средне-Колымск я не стал. И в Верхний тоже. Потому как оно бессмысленно.

– Трифонов отделался бы пустой бумагой, – поддержал его Сергей. Но вмешался врид губернатора:

– Какой Трифонов? Заседатель из Верхне-Колымска? Но он подчиняется окружному исправнику коллежскому советнику Сабурову. А Леонтий Родионович честный служака.

Лыков пояснил:

– Прииск и шайка Македонца живут вдалеке от вашего Сабурова, во владениях казачьего пятидесятника Трифонова. А тот сговорился с бандитами, ест с их руки.

– Проклятье! Это тоже известно министру?

– Александр Петрович, давайте дослушаем Березкина. Продолжайте, Николай Михайлович.

Однако тот сначала сказал с подковыркой:

– Ваше превосходительство, а ведь я вам докладывал об этом негодяе, что его следует удалить со службы. Заменив на честного Скрыбыкина. А Трифонов по сию пору там. Вы ему чин зауряд-хорунжего подписали! И он руководит полицией. Теперь ясно, как руководит, комариная его душа!

– Николай Михалыч! – повысил голос статский советник. – Давайте уже к делу. Что удалось выяснить насчет массовых убийств старателей?

Березкин наконец заговорил о важном:

– Я вызвал к себе ссыльнопоселенца Катаева, что отбывает срок в Верхне-Колымске. И предложил разнюхать. Обещал содействие властей насчет сокращения срока наказания.

– Почему именно его? – быстро спросил Лыков.

– А он пронырливый. Торговлю завел, успешную. Дружит со всеми – и с инородцами, и с фартовыми. Глаза и уши на месте!

– Так. Давно вы дали ему такое поручение?

– В мае. С тех пор он приходил дважды. В первый раз сказал, что ищут золото в верховьях Колымы сразу в четырех местах. И все артели дикие, незаконные. Одну, в ручье Мальдяк, возглавляет некий Бритоусов, беглый с каторги. А ту, что ковыряется в Средникане, – поселенец из Оймякона некий Медвеженков.

Командированный записал фамилии и продолжил:

– А во второй раз что сказал ваш осведомитель?

– Второй раз был хлеще первого. – Березкин как-то скис. – Осведомитель мой, как ваше высокородие изволили выразиться, пришел белее мела. И попросил его от дознания освободить.

– Чем объяснил? – Лыков проявил настойчивость.

– А просто сказал, что хочет жить.

В кабинете все надолго замолчали. Потом начальник губернии подытожил:

– Дело дрянь, господа. Как же нам туда пролезть?

И обратился непосредственно к статскому советнику:

– Вы тут давеча обещали напугать банду. Чтобы она покинула мою область. Пока что они наводят страх, а не мы.

– Мы тоже наведем, будьте уверены, – бодро ответил тот. – Но с вашей помощью.

– Что требуется?

Алексей Николаевич заговорил по-деловому:

– Первое – пусть полицмейстер Якутска сведет нас со своими сыщиками. Нам с Сергеем Маноловичем понадобится явочная квартира на несколько дней, такая, чтобы о ней не знали посторонние.

– Сейчас от меня пойдете к подъесаулу Рубцову, Илья Александрович исправляет должность полицмейстера. Он по телефону получит от меня необходимые указания. Еще что?

– Коллежский асессор Березкин, как показавший себя знатоком края, пусть тоже помогает.

– Николай Михайлович, примите в обязанность!

– Слушаюсь, – советник опять вскочил. – Всем, чем смогу.

Лыков и следом Азвестопуло тоже поднялись. Алексей Николаевич завершил перечень своих просьб:

– Также нам понадобится начальник местной команды. Еще в тюрьме надо посмотреть, нет ли там подельников Сашки Македонца. Но это потом. А сейчас мы идем к полицмейстеру.

На пороге статский советник спохватился:

– Александр Петрович, а где посоветуете остановиться? Наш багаж временно свален в вашей приемной…

– Ах да! Ну, жить лучше всего в доме чиновника Кистрицкого на Полицейской улице. Там останавливаются многие приезжие и вроде не жалуются. Дом большой… Завтракать и обедать приглашаю к себе – хоть каждый день, окажите честь. А ужинать…

Нарышкин задумался:

– Тут ресторанов нет, и всего два трактира на весь город. Советую попробовать сначала кухню в буфете Общественного собрания. Она славится горячей пищей и большим выбором вин. Вся местная знать столуется там. Еще в клубе приказчиков имеется буфет, но он, говорят, хуже. А также загляните в домашнюю столовую Ледаховской – ее хвалят.

Он обратился к Березкину:

– Николай Михайлович, возьмите мой экипаж и распорядитесь перевезти вещи гостей к Кистрицкому. Пусть подготовит две комнаты поприличнее.

– Слушаюсь.

Начальник губернии завершил разговор так:

– Завтра в восемь вечера жду вас всех на совещание. Вместе с полицмейстером. Будем думать, как изгнать заразу.

Сыщики пешком отправились в городское полицейское управление, благо что в Якутске почти до любого места можно было добраться за полчаса. Одноэтажное деревянное здание с мезонином в одно окно и с пожарной каланчой во дворе располагалось возле реального училища. Училище, в отличие от полиции, выглядело внушительно: двухэтажное, кирпичное, фасонистое. Однако оно стояло пустым, с заколоченными окнами, а по фасаду шли трещины. Похоже, возвести такое большое строение на мерзлой почве у якутян не получилось…

Сыщиков встретил русоволосый, усатый и моложавый подъесаул со Станиславом второй степени на шее:

– Заходите, столичные гости. Велено губернатором сделать все возможное и невозможное. Чем могу помочь? Звать меня Рубцов Илья Александрович.

Питерцы представились, и Лыков спросил:

– У вас в штате ведь нет сыскного отделения?

– Нет и не было никогда, – ответил полицмейстер. – Вся полиция – тридцать один городовой, один пристав, три надзирателя по числу кварталов, еще пять чиновников в канцелярии. И я, грешный.

– В таких случаях обычно на роль внештатного сыщика выдвигают человека…

– Есть и у нас такой. Заведующий вторым столом не имеющий чина Гулянкин.

– Он специалист?

Подъесаул скривился:

– Специалист… по переливанию из пустого в порожнее.

– Та-ак… А где он сейчас?

– Как узнал, что вы скоро приедете, укатил в Вилюйск. Якобы допрашивать одного князца[43], обвиняемого в тайной продаже спирта инородцам.

– Якобы? А на самом деле?

Рубцов ответил вопросом на вопрос:

– Алексей Николаевич, правда, что вы занимаетесь наблюдением за личным составом сыскных отделений?

– Да, это одна из моих обязанностей. Не единственная.

– Вот Гулянкин и испугался встречаться с вами. В Вилюйском округе находится выселок для прокаженных. Инородцы нет-нет да страдают этой болезнью. Он и придумал себе срочную командировку.

– Но ведь рано или поздно ему придется вернуться, – удивился статский советник. – Тут-то мы и пообщаемся.

– Он надеется, что вы побоитесь разговора с человеком, приехавшим из такого проклятого места, – пояснил полицмейстер. – Да еще прятаться будет под предлогом карантина. Пока вы не уедете домой, на глаза вам не покажется.

– Нам нужна явочная квартира. Для секретных встреч, само собой.

– А у нас нет явочной квартиры, – огорошил сыщика полицмейстер.

– Как это нет? Где же вы встречаетесь с осведомительным аппаратом?

– Где придется. Чаще всего на постоялых дворах. Там, где хозяева дружат с полицией.

Азвестопуло вмешался в разговор:

– А кто у вас ловит уголовных, если главный сыщик пустое место?

– Да я и ловлю, – просто ответил подъесаул.

– Хорошо получается?

– По-всякому. Иногда коряво, иногда удачно.

– Илья Александрович. – Лыков устроился на стуле поудобнее. – Нельзя ли нам чаю? И заслушать ваш доклад о криминальной обстановке в городе Якутске?

– Все будет. – Рубцов набрал в легкие побольше воздуха и гаркнул: – Василий, самовар сюда!

Тут же дверь распахнулась, и расторопный служитель внес пыхтящий ведерный самовар. Он же притащил следом стаканы в оловянных подстаканниках, сахарницу, заварной чайник и три креманки с чем-то белым.

– Здешние сладости, – пояснил хозяин. – Называется кёрчэх. Взбитые сливки. Особенно вкусно с вареньем. Язык проглотишь!

Питерцы попробовали – действительно вкусно.

– Насчет криминальной обстановки, – заговорил полицмейстер после того, как опростал первый стакан чая. – Черт ее знает! Сейчас лето, все ушли на заработки. Вроде тихо. В октябре, как закроются прииски, такое начнется, что хоть в петлю лезь. Люди придут с барышом, часто с краденым золотом. Беглые, что прятались в горах, заявятся погреться и покутить. Тогда держись…

– Неужели летом тишь да гладь? – усомнился Алексей Николаевич.

– У нас все как у людей. Публика ведь какая? Потомственные варнаки. Как вы помните, уголовную ссылку в Якутию отменили аж в девятьсот первом году. До этого тут было страшновато: шесть тысяч фартовых! Область сделалась складочным местом империи для всякого сброда. Их рассовывали по улусам, и они начинали буянить. От самых опасных якуты откупались, платили им «срыв» – деньги, чтобы те уходили из селения. Размер «срыва» достигал порой ста рублей. Иногда, правда, инородцы предпочитали не платить буяну, а убить его и прикопать под кустом… После отмены общеуголовной ссылки власти начали гнать сюда несчастненьких лишь за преступления против веры и против государства. Против веры – это главным образом скопцы, духоборы и субботники. По указу Сената от двадцать пятого июня тысяча девятьсот пятого года к ним был применен манифест от одиннадцатого августа четвертого года. Наизусть выучил, вот! Староверам, выслужившим крестьянство, разрешили уезжать куда глаза глядят. И многие покинули наш холодный край. От них остались пустые деревни с крепкими, справными домами. Сектанты вообще были люди работящие, область обязана им успехами в земледелии. А таких трудяг выпустили из клетки. И сейчас в брошенных деревнях поселилась всякая нечисть: ссыльнопоселенцы, бродяги, беглые. Уголовная ссылка в виде поселения после каторги – она же осталась! Но особенно докучают бродяги, которых почему-то после закрытия Сахалина ссылают именно к нам. Их селят в Хатын-Арминском, в ста десяти верстах отсюда, и они поголовно тотчас же являются сюда, портить мне жизнь… Бывшие достаточные села превратились в притоны. От них нам, полиции, главная головная боль, особенно от пригородных. Все они административно относятся к Якутску. И я должен за ними смотреть… силами тридцати одного городового… Жуликам такое вполне удобно: сунулся сюда, провернул дело и опять юркнул в нору. Ищи его свищи…

– Почему же не делать там облавы? – удивился Азвестопуло.

– А бесполезно. Пока придем, все варнаки уже разбегутся. У русских взаимовыручка: сами они, или их отцы с дедами, сидели. Законы тюрьмы впитали с молоком матери: ни слова властям! Так что всегда предупредят насчет облавы.

– Только там воры прячутся? А в городе?

Подъесаул радостно хлопнул ладонью по столу:

– А как же! И здесь в наличии! Так, славится этим Залог – местность за логом, к югу, между реальным училищем и Богородицкой церковью. Но в Залоге еще куда ни шло: его населяют татары-извозчики, и жуликам не очень рады. А вот что творится вокруг базаров! Пивные-притоны, барыги и беспатентная торговля вином. Угол Малобазарной и Приютской – одна большая клоака. Кружало так просто кишит поддельными калеками, бродягами и пьяницами. Очень любят обыгрывать в карты якутов. Те народ увлекающийся, готовы спустить все до нитки. Проигравшийся в пух инородец обычно остается в ночлежке, тихо спивается и ждет, когда за ним приедет из наслега спасательная команда и отвезет домой. И в Заталоозерной части города ведутся темные дела, преимущественно спирто-водочные. По окраинам прячутся, если лето теплое. Вокруг кладбища Мучин-Крест, где хоронят арестантов, самоубийц и бездомных, подобранных мертвыми на улицах, – землянки накопаны. И в зимовьях вокруг брошенных кирпичных заводов нет паспортного режима никакого, селится всякая дрянь.

– Все же расскажите о криминальной обстановке подробнее. Громкие дела были?

– Насколько громкие? – Подъесаул взлохматил свою шевелюру. – Я, когда попал на эту должность, сразу влип. У епископа Якутского и Вилюйского Мелентия украли несгораемый шкап. Из дому вынесли, представляете? А там одних денег четыреста пятьдесят рублей. Еще акции на предъявителя… И почти одновременно подломили магазин Силина, через подкоп. Умыкнули золотых и серебряных вещей на шесть тысяч. Вот я покрутился… Но воров поймал, и тех и этих.

– Давно было?

– Уж два года прошло. Убийство ссыльнопоселенца Зубарева еще раскрыл, получил благодарность тогдашнего губернатора Ивана Иваныча Крафта.

– А что-нибудь посвежее? – потребовал статский советник. – Вот за последние три дня, к примеру, какие в городе случились преступления?

Полицмейстер раскрыл папку со сводками, зашелестел бумагой:

– Три дня? Сейчас, сейчас… Нынче у нас двадцать девятое июня. Позавчера было чрезвычайное по нашим меркам происшествие: из мелочной лавки Мутерперла за Талым озером утащили чугунную кассу вместе с выручкой. Денег похитили двенадцать рублей. Вчера у здешнего муллы Янгуразова угнали лошадь с тележкой средь бела дня, от магазина Никифорова. Что еще? У Хаима Шишленникова арестовали недоброкачественный квас, а у колбасника Будкевича – тухлую рыбу. Та-ак… Вот новость! За рекой появились в больших количествах фальшивые серебряные рубли, отличаются от настоящих синеватым блеском… Мало? Сегодня утром был случай: якуты избили на городском лугу сторожа. За что, спросите? За то, что арестовал их скот, зашедший без спросу на городской луг. Составлен протокол. Еще? С пивного заведения Жиркова на Никольской улице сняли цинковые водосточные трубы длиной две с половиной сажени, ценою в семь рублей пятьдесят копеек. Ну и дальше все в том же духе.

– А убийства? – настаивал грек.

– Про Зубарева я вам рассказывал, а новых давно не было, – обрадовал питерцев Илья Александрович. – Последний раз произошло весной. Ссыльнопоселенец Морозов зарезал двух якутов, которые мирно пили чай у дороги. И дочь одного из них, четырнадцатилетнюю девочку-подростка, изнасиловал. Она же его потом и опознала. Приезжал из Иркутска суд, дали двадцать лет каторги, так Морозов попытался сбежать на выходе из здания суда. Прыгнул с крыльца и деру…

– Убежал?

– Нет, слава богу. Караульный выстрелил, да столь метко, что продырявил негодяю плечо. Лечится сейчас в тюремной больнице. Как выздоровеет – отправится на каторгу в Александровскую тюрьму.

– Илья Александрович, как у вас с агентурой? – задал важный вопрос Лыков. – По отчетам она есть, средства сыскного кредита вы запрашиваете регулярно.

Подъесаул развел руками:

– Соглашаются сообщать сведения только якуты и объякутившиеся русские. Фартовые – нет.

Увидев в глазах питерцев вопрос, он пояснил:

– Чистых русских тут мало, разве что на ямщицких станциях по Лене. Вот еще были староверы, да сплыли. «Столыпинских» переселенцев раз-два и обчелся – холодно. А остальные славяне давно переженились на инородках и, как мы говорим, объякутились. Русского языка многие уже не знают! Вот они иной раз что-то важное и сообщат: насчет беглых или про банду разбойников по соседству.

– А сами якуты бывают замешаны в преступлениях?

Полицмейстер сообщил:

– Народ этот честный, особенно те, кто живут вдали от городов. Юрты свои не запирают, замков у них отродясь не было. Вдоль главных вьючных троп ставят балаганы, и в них принято класть запас провизии для путников. Если саха (это они сами себя так называют) взял что-то из такого запаса, он потом обязательно разыщет хозяина и расплатится. Как правило, пушниной – денег в тайге нет. Люди добродушные, хотя всегда не прочь схитрить. Еще очень упрямые! А вот те якуты, кто прижился в городах, – эти уже испорченные цивилизацией. Среди них попадаются воры, лошадей особенно часто воруют. Еще чисто инородческое дело – продажа детей из бедных семей в богатые. Особенно девочек.

– Детей продают? – удивился Азвестопуло. – Почему?

– Говорю же: от бедности. Называют таких – воспитанники. Девочки, когда вырастают, становятся наложницами. У богатых саха имеются целые гаремы. И ничего с этим власти поделать не могут, увы. Народ нищий, прокормить все потомство трудно, вот и…

– Конокрады, просто воры, – стал загибать пальцы статский советник. – Вот еще детей продают от голода. А преступления против личности, разбои и убийства?

– Нет, у инородцев это не в ходу. Тут отличаются наши, особенно беглые, а также ссыльные и их потомки.

– Беглых много?

– Хватает. На золотых копях есть законные старатели, а есть дикие. Часто они и есть беглые с ссылки или с каторги. Роют шурфы бок о бок с законными, хищничают. Их задача – намыть себе рыжья на зиму, чтобы пересидеть холода. По весне опять идут в горы. А если золотишка до весны не хватило, начинают безобразничать.

Лыков решил, что для первого разговора сказано достаточно, и приказал:

– Займитесь купцами, которые торгуют с Верхней Колымой. Таких не может быть много. Вызывайте их к себе на беседу. Мы с Сергеем Маноловичем будем сидеть в углу и слушать, а иногда и спрашивать. Начните прямо с завтрашнего дня.

Полицмейстер брать с ходу разбег не собирался:

– Сначала расскажите мне, кого мы ищем на Верхней Колыме.

Сыщики рассказали. Рубцов был поражен и выразил сомнение:

– Беглые захватили участок и моют там золото? А по осени убивают несколько десятков старателей? Куда они девают столько мертвых тел? Давно бы слух пошел по всей округе. Что-то здесь не то.

– Свои жертвы они прячут в отработанные шурфы. А слухи ходят, Березкин нам только что это подтвердил.

– Мало ли что он ляпнул! Может, Николаша в торговых банях Федосеева это подслушал?

Алексей Николаевич вынул открытый лист и показал собеседнику:

– Подъесаул! Делайте, что вам приказано. И начните расспросы с агентуры. Завтра вечером губернатор хочет заслушать наш с вами доклад…

– О чем, ваше высокородие?

– О том, как будем банду ликвидировать.

– Слушаюсь! – Рубцов подскочил, словно гуттаперчевый. – Сейчас же начинаю узнавать, кто у нас в городе связан торговыми отношениями с той местностью. Завтра утром надеюсь пригласить вас на первую беседу. Где вы остановились?

– Недалеко отсюда, в доме Кистрицкого.

– До завтра!

Сыщики первым делом отправились заселяться. Оба они еще в Петербурге перестали бриться. Теперь их бороды уже приняли благообразный вид. Не тащить же с собой в Якутию гримерное депо! А растительность на лице меняла наружность Алексея Николаевича радикально. Теперь, гуляя по городу в своих мундирах, командированные привлекали к себе ненужное внимание. Два незнакомца, сверкают орденами… Особенно выделялся статский советник. Нужно было срочно переодеться в партикулярное платье.

Идти из полиции до нужного дома было десять минут. Там гостей уже ждали. Хозяин находился на службе, гостей встретил пожилой служитель. Он разложил вещи, вскипятил воду в самоваре и сел на крыльце в ожидании приказаний.

Алексей Николаевич развесил в шкафу платье, осмотрел комнату. Годится! Уборная во дворе, рукомойник полон, висит чистое полотенце – для начала достаточно.

Питерцы немного передохнули и вышли погулять. Им хотелось осмотреть новый для них город, а еще купить на ужин булок и колбасы. И Якутск очень быстро показался гостям с неприглядной стороны. Стоило приезжим обойти Кружало и свернуть в Набережную улицу, как путь им преградили сразу пятеро. Вперед выступил атаман, громадного роста и с обветренной рожей ухаря:

– Ца-ца-ца… Кто такие?

Другие четверо обступили сыщиков по сторонам, в руках у них обнаружились крепкие деревянные рычаги.

Лыков с Азвестопуло были при оружии, а в кармане у статского советника дополнительно лежал кастет. Но драться в первый же день со всякой шелупонью ему не хотелось. И он ответил:

– Ребята, тикайте во все лопатки, пока целы. Не ровен час, рассержусь.

– Нарывается купец, – обратился к своим атаман. – Не уважает.

– Ты, Васька, ему голову сверни набок, авось одумается, – посоветовал злым голосом тот, что был справа.

– А второму тоже за компанию, – поддакнул седобородый, нависший слева, и угрожающе занес свой рычаг.

Однако Алексей Николаевич и ухом не повел. Он глянул на Ваську снисходительно и парировал:

– Буду я на всякое дрянцо тумаки расходовать… Победи-ка сперва моего меньшого брата!

И отступил за спину Азвестопуло. Тот растерялся:

– Алексей Николаич, а почему я? Не по-честному. Это ведь вы пятаки ломаете как баранки.

– Пятаки ломает? – насторожился атаман. – Который? Энтот?

– Еще как! – затараторил коллежский асессор. – Гривенник пирожком складывает, цепи рвет. Не узнали, ироды, царя небесного? Это же господин Лыков, полковник из Департамента полиции. Тот самый.

Он не успел договорить, как грабители бросились врассыпную. Грек едва успел дать одному из них пинка под зад. На улице вмиг стало пусто.

– Вот что такое репутация! – назидательно сказал помощник шефу. – А вы – меньшого брата…

Дальше они гуляли без приключений. Гулять, правда, было почти негде… Начали питерцы с Троицкой площади, куда их отвез извозчик с безбородым лицом скопца. Старейший храм города стоял с покосившимся верхом напротив обширного сквера. Это был тот самый городской сад, который заложили по приказу Крафта. В храме сыщики помолились, осмотрели иконостас восемнадцатого века и вышли к Воеводской канцелярии. Это самое старое в Якутске здание заложили еще при Петре Первом. Настоящая история! Осмотрев ее, гости направились к остаткам трехсотлетнего острога. Само укрепление не уцелело, сохранились лишь две отреставрированные башни, соединенные куском стены. Рядом стояла третья, полуразвалившаяся, а четвертая, проездная, торчала посреди городского сада. Башни несколько оживляли унылое пространство вокруг, которое не скрашивали даже шеренги подрастающих деревьев.

На другом конце площади расположился губернаторский дом, где сыщики были утром. С другого конца сад подпирало двухэтажное деревянное здание областной управы. Среди кустов бил жиденький фонтан и стояла дощечка с благодарностью Крафту. Жители Якутска помнили опального администратора, так много сделавшего для украшения города.

За три часа гости обошли все значимые места Якутска. Начали с Большой улицы, главной и самой благоустроенной. Осмотрели каменное здание публичной библиотеки, объединенной с музеем, – еще один след кипучей деятельности Крафта. Потом нарезали круги вокруг, добравшись даже до второй гордости областной столицы – нового корпуса казначейства на углу Казарменной и Правленской улиц. Им понравились дома здешних богатых купцов: Силина, Никифорова, Захарова. Шикарный магазин Коковина и Басова не затерялся бы и в Москве. Новое здание отделения Русско-Азиатского банка тоже радовало глаз. Также туристы осмотрели снаружи Шергинскую шахту на Полицейской улице, рядом с реальным училищем. Это необычное сооружение задумал купец Федор Шергин, управляющий якутской конторы Русско-Американской компании. В 1828 году он захотел вырыть колодец для получения питьевой воды, пробившись сквозь слой мерзлой земли[44]. Работы длились около десяти лет. Упорный купец довел глубину раскопа до шестидесяти саженей! Выбирали землю только зимой, потому что летом на дне скапливался углекислый газ и не давал работать. До воды Шергин так и не добрался, но ученые получили возможность изучать особенности мерзлотных земель на больших глубинах. Купец потратил на свое увлечение больше тысячи рублей, компенсаций от властей не получил. Зато государь Николай Павлович наградил его золотой медалью и перстнем с бриллиантом. Сейчас шахта стояла без дела, как памятник инженерному авантюризму. Учителя местных школ иногда спускались в нее и вели наблюдения.

Поглазев на шахту (снаружи сарай как сарай), питерцы отправились гулять по базарам. Они осмотрели Гостиный двор – якуты называли его Улахан-Басар, то есть Большой Базар, а затем второй торг, именуемый Кружалом. Первый оказался каменным, но одноэтажным, лавки в нем выходили на внутренний двор. Второй – в два этажа, но деревянный. Именно в Кружале гости купили колбасу из оленины и булку вполне приличного хлеба. После этого они посетили Градо-Якутскую Преображенскую церковь, зашли и в стоящую рядом Ильинскую церковь. Свернули в Глухой переулок и полюбовались старинной соляной лавкой. Куда теперь? Уже в наступающих сумерках белой ночи питерцы бегло обошли Спасский монастырь с архиерейским подворьем. Больше смотреть было нечего.

Общее впечатление от Якутска осталось унылое. Широкие и длинные улицы без всяких следов мощения, дырявые тротуары, облезлые дома… На весь областной центр имелось всего 27 каменных зданий, включая Гостиный двор и храмы. И ни единого деревца, за исключением сквера имени Крафта. Более запущенным выглядел только Александровский пост, столица северного Сахалина. Сыщики побывали там в 1912 году, когда ловили маньяка Почтарева.[45] После ухода с острова каторги оттуда ушла и вся жизнь…

Смотреть в областном городе было больше нечего, и командированные вернулись в свои комнаты. Там они устроили рабочее совещание.

Перво-наперво следовало отыскать их тайного союзника Петра Рыбушкина. Он должен был приехать раньше сыщиков, встретиться с купцом Сарэлом Тихоновым и узнать от него новости о Македонском прииске. Жив ли еще брат Сорокоума? Какие новые хитрости придумал Кожухарь? Как быстрее всего добраться до Кухумана? Завтра в областных ведомостях появится сообщение, что в Якутск прибыл статский советник Лыков. По здешним обстоятельствам – важная фигура, почти генерал; сведения о таких обязательно попадают в газету. Рыбушкин узнает, что сыщики здесь. И оставит, как условлено, в почтово-телеграфной конторе записку на имя Алексея Николаевича, в которой объяснит, где его искать. Явочной квартиры у полиции нет, придется встречаться с союзником черт знает где… Но это завтра. А сегодня питерцы поужинали всухомятку и легли спать. Первая ночь на новом месте. Что-то ждет их в крае лютого холода?

Глава 5

Приключения начинаются

Утром Алексей Николаевич первым делом смазал браунинг. Им предстояли опасные дела в ссыльнокаторжном краю. Не успели питерцы вчера пройтись по улице, а их уже попытались ограбить… Сергей, глядя на него, сделал то же самое. Он предпочитал браунингу маузер, причем самой последней модели, с отъемным магазином на десять патронов[46]. А во внутреннем кармане держал нож. Лыков тоже прихватил с собой пуукку – финку, подарок суомского констебля Вихтори Коскинена[47]. Немало в своей жизни полазив по лесам и горам, он знал, что без хорошего ножа там делать нечего.

Еще грек наконец-то, по примеру начальника, завел кастет. Но если у Алексея Николаевича он был бронзовый, то пижон Азвестопуло заказал себе серебряный. Силач Лыков легко мог бы смять его в кулаке и время от времени стращал этим помощника…

Позавтракав чаем со вчерашней булкой, питерцы отправились в городское полицейское управление. Тут произошло то, что сразу нарушило их планы.

Они подходили к углу Николо-Преображенской, как вдруг Лыков шмыгнул за угол, увлекая помощника за собой.

– Что случилось? – не понял тот.

Шеф осторожно высунулся и тут же спрятался снова.

– Это он, совершенно точно, – пробормотал он про себя. – А кто тогда второй? Похоже… Неужели?

– Алексей Николаевич, ау, я здесь, – напомнил коллежский асессор статскому советнику. Тот пояснил:

– У входа в почтамт стоят двое. Один, высокий, в шубе-барнаулке, – Игнат Шпилев по кличке Достань Воробушка. Как ему только не жарко?.. Второй, в якутской шапке, – похоже, Сашка Семикоровкин по прозвищу Мурин. Оба опаснейшие бандиты, беглые в розыске.

– Про Шпилева слышал, а тот почему Мурин? Ведь по-старославянски, сколь помнится, мурин означает негр.

Лыков подтвердил:

– Да, негр, оттого и кличка. Семикоровкин служил в Туркестане, в оазисе Пенде. Там существует страшная болезнь, ее и называют пендинка. Человеку какой-то глист разъедает лицо, другие мягкие ткани, оставляя сильные язвы и шрамы. Лечения от пендинки нет, она проходит сама. Но следы остаются на всю жизнь. Особенно тяжело барышням, дочерям офицеров, что служат в оазисе; им же надо замуж выходить… Так вот, у Сашки на лице имеются такие шрамы – особая примета. А Мурин оттого, что он на службе сильно загорел, стал как дядя Том из хижины.

Алексей Николаевич опять высунулся и спрятался.

– Стоят и не уходят. Что делать будем?

– Я сбегаю за полицией, – предложил Азвестопуло.

– А если они разделятся, как я один буду их филировать? Нет уж, оставайся при мне.

Сыщики укрылись за углом и стали рассуждать. Сергей настаивал на том, чтобы вызвать подмогу. Пусть шеф следит за старшим, который опаснее. По нему потом отыщут и русского негра. А он сгоняет-таки в управление, до которого отсюда десять минут ходьбы.

Алексей Николаевич возражал. Его борода еще слишком коротка, чтобы сделать сыщика неузнаваемым. Достань Воробушка помнит Лыкова в лицо – пять лет назад сыщик его арестовывал и вел дознание. Если уж кому и следить за бандитом, то помощнику, а не шефу.

Так они и решили. Сергей остался караулить варнаков, а статский советник быстрым шагом двинул на Полицейскую.

Подъесаул встретил столичного гостя заготовленной фразой:

– Я тут подумал…

Тот перебил его:

– Возьмите трех человек и бегом за мной!

– Но…

– Поблизости пасутся двое беглых каторжников в розыске, Шпилев и Семикоровкин. Кого-то ждут, надо спешить, пока они не ушли.

Рубцов сразу все понял, собрал свободных городовых, и арестная команда помчалась к почтово-телеграфной конторе. За углом их поджидал Азвестопуло.

– Не ушли еще?

– Маячат. Прежде чем брать, хорошо бы узнать, кого они поджидают?

В проходе столпилось шесть человек, многие в форме, и это привлекло внимание зевак. Какая-то фря остановилась и стала спрашивать Илью Александровича, чем он здесь занимается! Тот пытался ее прогнать, но безуспешно. Вскоре рядом пристроились еще знакомые полицмейстера. И произошло то, что должно было произойти. Беглые заметили суету, насторожились и зашагали в сторону городского луга.

– Держи их! – закричал Алексей Николаевич, выбегая из засады. За ним как тараканы прыснули городовые. Редкие якутяне с улюлюканьем поддержали их. Какой-то бойкий казак бросился наперерез каторжникам. Тогда Шпилев вынул револьвер и выстрелил ему в грудь. Доброволец упал, и городовые резко замедлили бег, вперед неслись только два питерца и подъесаул.

От монастырской слободы навстречу беглецам подлетела закладка.

– Стой, анафема! – заорал статский советник и поддал ходу. Тут Достань Воробушка перенес огонь на него. Лыков упал на одно колено, лихорадочно стал вытаскивать пистолет. Гайменник стрелял хорошо: первая пуля сбила с сыщика картуз, вторая причесала макушку. Пока он шарил по карманам, бандиты вскочили в экипаж и умчались в сторону осенней пристани.

Стало тихо, только полицмейстер на всю улицу занимался общей отделкой родителей каторжников[48]. Алексей Николаевич одернул его:

– Чего теперь срамословить? Лучше проверьте, жив ли человек.

Рубцов подошел к лежащему, посмотрел и сообщил:

– Наповал, в сердце. Это Аммос Лукин из второй сотни. Бедняга…

– А если дать сейчас с почтамта экспресс по Охотскому тракту? Пусть останавливают все пролетки с двумя седоками.

Подъесаул махнул рукой:

– Они не дураки. Вырвутся из города и погонят на Марху, а там вильнут в сторону. Айда в управление, расскажете мне, что за гости пожаловали в мой город.

– Сначала выясним, что эти двое делали на почте, – приказал Лыков. – Не отсылали ли писем или телеграмм?

Втроем они вошли в контору и спросили почтмейстера – зачем приходили к нему двое мужчин: один очень высокий, а второй очень загорелый. Тот поднял корреспонденцию и вручил полицейским копию депеши в Вилюйск. Она была адресована директору конторы по перевозке кладей по фамилии Ланкау.

– Вот. Ушла только что.

Питерец прочел вслух:

– «Высылайте два пуда ртути ледовой переправе. Вручить Понышеву. Шпилев». Илья Александрович, какая летом может быть ледовая переправа?

Полицмейстер сразу сообразил:

– Это место возле устья речки Кумах-юряге, немного ниже по течению Вилюйска. Там зимой переправа через Лену.

– Понятно. А ртуть им нужна, чтобы золото осаждать.

– Дикий рудник? Беглые разрабатывают жилы?

– Похоже на то. Илья Александрович, нужно срочно телеграфировать вилюйскому исправнику. Пусть арестует и груз, и тех, кто за ним придет. Может, удастся выйти на головку, наверняка там бандиты верховодят.

Полицейские вернулись в управление. Несчастного казака увезли в больничный морг. Лыков отдал расторопному Василию свою фуражку – зашить дыру в тулье. После чего попросил чаю и стал рассказывать подъесаулу, что за гости пожаловали в его город. Из канцелярии принесли списки разыскиваемых лиц, в которых числились Шпилев с Семикоровкиным. Теперь на этих людях было еще одно убийство…

– А я думаю, что случилось? – поразился Рубцов. – Три разбоя подряд в последнюю неделю. И все по одному лекалу: подходят в темноте к прохожему и бьют по голове. Обшаривают тело и спокойно уходят прочь.

– Живы хоть? – уточнил Алексей Николаевич.

– Слава богу, все трое живы. Но удары сильные, шишки набивают будь здоров. Надо полагать, дело рук ваших знакомцев, Алексей Николаевич. Такого здесь давно не было.

– Не факт. Может быть, били по головам те пятеро чалдонов, что встретились нам вчера посреди Набережной улицы.

– Что за чалдоны, почему я не знаю? – встревожился полицмейстер.

Лыков рассказал. Илья Александрович стал задавать уточняющие вопросы:

– Атаман рослый? А звать его Васька?

– Точно так.

– Хм. Вы налетели на Ваську Хариуса. Главная у меня в городе заноза!

– Почему Хариус? – заинтересовался статский советник. – Рыбак, что ли, был в прежней жизни?

– Нет. Харя такая, что хочется бумажник отдать без боя. Так-то он Самохвалов, сын поселенца, пермяка из секты «неплательщиков». Пермяки те славятся трудолюбием, жгут древесный уголь. А этот… Сколотил, подлец, шайку и почти год хищничает в Якутске и окрестностях. Никак его не поймаю. Однако прежде они обывателей щадили, снимали шапки и отбирали кошельки без покушений на личность.

Лыков продолжил рассуждения:

– Мурин с Достань Воробушком ребята крайне опасные. Если уж станут бить, то насмерть. И шапки срывать не их калибр. Думаю, грабежи дело рук Хариуса. У его гренадеров были деревянные рычаги толщиной с мою руку! Беглые тут ни при чем. Они приехали по делам: ртуть купить и другие мелочи для нужд золотодобычи. Где-то моют потихоньку… И мы их упустили.

– Ничего, возьмем в Вилюйске, – бодро ответил полицмейстер. – Моют в его окрестностях, ясное дело. Они же к своим придут.

– Точно, – спохватился молчавший до сих пор Азвестопуло. – Пусть по всем телеграфным отделениям округа сообщат: депеши в адрес Ланкау не пересылать. Деньги взять, но саму телеграмму отложить. И сообщить сюда.

Подъесаул мысль одобрил и тут же по эриксону дал соответствующее распоряжение почтмейстеру.

Все трое повеселели. Сергей продолжил свою мысль:

– Они попытаются предупредить этого… как его?

– Понышева, – подсказал Лыков.

– Нет, Ланкау. Мол, поставка ртути отменяется. Телеграфных пунктов у вас вблизи города немного, а далеко в тайгу им забираться нет резона. Скоро мы получим ответ, где беглецы спрятались.

Лыков телефонировал врид губернатора и попросил отложить совещание – сейчас было не до разговоров.

Азвестопуло оказался прав. К вечеру почтовик сообщил, что нужную депешу пытались отправить из Табагинской. Эта пристань и почтовая станция находилась выше по Лене, примерно в тридцати верстах. Каторжники пробирались к Вилюйску по левому берегу.

Полицмейстер с пятью городовыми сразу в ночь пустился в погоню. Он был очень зол на фартовых за убийство казака и хотел наказать. Сергей увязался с ними. А Лыков рассудил, что много чести будет шильникам, если сам статский советник бросится их ловить. Он остался в городе и утром сходил в кинематограф Никулина на душещипательную ленту «Умерла не простила». Затем решил продолжить программу развлечений и посетил городской музей.

Музей занимал первый этаж каменного дома на Большой улице, построенного по инициативе все того же Крафта. На втором этаже помещалась публичная библиотека. Экспозиция занимала три комнаты и коридор. В первой большой комнате демонстрировали богатства края: минералы, горные породы, растения, останки вымерших животных (главным образом мамонтов). Во второй комнате, помещавшейся за арками, был показан быт инородцев. Антропологическая и этнографическая коллекции дополнялись находками каменных и бронзовых орудий древности. В третьей размещались предметы труда человека: пушные промыслы, рыболовство, сельскохозяйственные достижения и ремесла. В коридоре находились экспонаты хоть и неместные, но имеющие отношение к истории края: старые иконы, модель крепости, оружие и монеты.

Нагулявшись вдоволь, Лыков отобедал в буфете клуба приказчиков (так себе!) и пошел на почту. Он ждал записки от Рыбушкина.

Знакомый почтовик вручил сыщику письмо. Фартовый назначал свидание в пять пополудни в чистой половине трактира Хлебникова. Трактир был популярным и людным местом, и выбор его питерца удивил. С другой стороны, кого опасаться? Противники командированных сидели в горах, куда и за месяц не доедешь. И вряд ли они слышали про карательную экспедицию, посланную на них из Петербурга. Иметь же агентуру в областном центре Сашке Македонцу было не по чину да и незачем.

Кудрявый встретил сыщика крепким рукопожатием:

– Экая у вас борода отросла! Не узнать.

– Для этого и завел, чтобы не узнавали.

– А где Сергей Манолыч?

– Бандитов ловит.

Рыбушкин снисходительно улыбнулся:

– Какие в этой деревне могут быть бандиты? Уголовная ссылка мелкая: клюквенники[49], богохульники да сектанты. Серьезных фартовых сюда не направляют.

– Они сами направляются, – в тон ему ответил сыщик. – Давеча мне попались беглые с каторги, на улице средь бела дня. Шпилев по кличке Достань Воробушка и Семикоровкин по кличке Мурин. Знаешь таких?

– Слышать слышал, лично не встречал. И что?

– Человека они застрелили, когда от нас убегали. Теперь полиция не успокоится, пока их не поймает. Начнутся облавы, проверки документов.

Петр пожал плечами:

– Бумаги мои в порядке, поведения я неприметного… В Якутске вот-вот откроется летняя ярмарка, днями она переезжает из Маги. Народу сойдется – тьма. Затеряюсь.

– Купи хоть для виду бивень мамонта, – подначил партнера Лыков. – Ты же торговец костью.

– Две пары уже приобрел, – хохотнул Кудрявый. – Тяжелые[50]! Собираюсь уехать в верховья Колымы, там поспрошаю.

После этого разговор перешел в деловое русло. Петр рассказал, что встретился с Сарэлом Тихоновым и получил через него очередное письмо с прииска. Михаил Рудайтис сообщал, что жив, но положение его делается все тяжелее. Из пределов лагеря его теперь не выпускают даже погулять. Общаться с горбачами дают, но всегда рядом кто-то из людей атамана. Завербовать союзников в таких условиях трудно, почти невозможно.

Еще брат «ивана иваныча» прислал план расположения лагеря и указал, где именно старатели Кожухаря моют золото.

Главный лагерь Македонского прииска располагался на берегу Кухумана (в письме почему-то было сказано иначе – Сусумана), в ста саженях от его впадения в Берелёх. От реки уходила к горам широкая плоская равнина, поросшая кустарником и кое-где лиственным лесом. До гор было не менее пятнадцати верст. С них стекали к Берелёху левые притоки: Тахси, Амбархо, Талон, Челбанья, Верхний и Нижний Нексиканы, перемежавшиеся болотами.

И горбачи, и охрана – все жили кучно. У рабочих имелось пять балаганов, сколоченных из сухостоя. Отдельно стояли баня-прачечная и кухня. Фартовые поселились в двух рубленых избах. Штаб занимал меньшую из них, которая оседлала небольшой холм. Оттуда было видно все, что творится вокруг, а подступиться к избе незаметно представлялось маловероятным. Кустарник вокруг нее Македонец приказал вырубить. В штаб входили сам атаман и четверо его ближайших подручных – матерые убийцы. Там же находились пулемет, запас бомб и хранилище добытого золота.

Во второй избе, рядом с балаганами старателей, квартировали рядовые бандиты. Михаил насчитал их семнадцать человек – все с магазинными винтовками.

Вниз по Берелёху, в десяти верстах выше его впадения в большую реку (видимо, это была Аян-юрях, о которой говорил Березкин), бандиты выставляли сторожевой пост. Второй пост стоял на Бурхалинском перевале одноименного хребта, отделяющего долину Берелёха от соседних распадков. В каждом дозоре стояли двое караульных, которые менялись раз в неделю, по субботам. Другими путями, кроме как через перевал или вверх по реке, попасть в лагерь было нельзя. Ориентиром местности служила огромная гора Морджот высотой более трех тысяч футов.

Рудайтис-старший указал также главные места золотодобычи фартовых. Кроме самого Сусумана, они мыли рыжье в притоках Берелёха Киргиляхе и Еврашкалахе. Совсем недавно бандиты распространили свое присутствие и на ручей Мальдяк. Для этого им пришлось перебить шайку беглого каторжника Бритоусова, который хищничал на ручье с мая. Заодно конфисковали три пуда золота! Сколько всего скопилось в штабе, Михаил не знал: с недавних пор его туда не пускали. Но сообщал, что Македонец ходит козырем. Давеча он показал аманату[51] самородок весом больше десяти фунтов!

Еще Рудайтис-старший предупреждал: берегитесь в походе якутов. Возле прииска стоит одинокая юрта, жители которой – целое семейство – договорились с Кожухарем. По его просьбе они регулярно объезжают соседей и спрашивают их насчет приезжих. Ведут, таким образом, дальнюю разведку на подступах к золотой долине.

Дочитав письмо до конца, Лыков спросил:

– Почему Сусуман? Правильно Кухуман, по-тунгусски «ветреное место».

– Да леший его знает, – ответил Петр. – Старатели Македонского прииска называют его так: Сусуман. Нам-то какая разница?

Участники карательной экспедиции договорились, где и как они встретятся в горах. Петр должен был выехать через три дня, вдвоем с Тихоновым. Сыщики выдвигались на неделю позже. Встречу они назначили в устье Берелёха, не доезжая до караула «македонцев». За эти дни сыщикам предстояло найти проводника, хотя бы до Оймякона. А еще – купить лошадей и снаряжение, запастись провиантом и сбить со следа возможную слежку. Последнюю мысль Лыков объяснил своему сообщнику, а правильнее сказать подельнику, подробно:

– Петр Автономович! Я не опасаюсь агентов Кожухаря – присутствие их в Якутске маловероятно. Главарь сидит в своем атаманском дворце, взвешивает добычу и считает, сколько еще дней осталось до закрытия старательского сезона. Когда можно будет расстрелять и этих несчастных в пяти балаганах… Больше хочется сбить со следа власти. Я сказал губернатору, что мы отправимся к Кухуману длинным северным путем, через Верхоянск и Средне-Колымск. Узнаем-де, сколько там негодяев и как лучше взять их за пищик. После чего вернемся в Якутск и придумаем способ выжить банду. Перекроем снабжение, остановим караваны, которые посылают к ним торговцы. Оставшись на голодном пайке, Сашка сам уйдет оттуда в сытные края…

– Но перед этим он кончит всех рабочих! – возмутился Рыбушкин.

– Губернатор по моему совету пришлет ему ультиматум. В нем будет сказано: забирай, что взял, и мотай из пределов Якутской области. Мы тебя отпускаем, преследовать не будем. Только пощади старателей. Если поступишь с ними, как в те разы, не будет тебе покоя ни в Якутии, ни в Иркутске, нигде!

Петр фыркнул:

– Так Македонец и испугается той бумажки! Ему казнить горбачей как сороковку выпить. Плохой план.

– Предложи лучше, – осадил его Алексей Николаевич. – Губернатор и полицмейстер должны думать, что мы с Азвестопуло лишь разведчики. Если они узнают, что мы хотим уничтожить банду и захватить золото, то увяжутся с нами. Полицмейстер точно захочет, он лихой! Кроме того, в долгах как в шелках. Рубцов давеча жаловался мне, что должен артельным суммам городового казачьего полка больше тысячи рублей. Для погашения у него ежемесячно вычитают из жалованья сто одиннадцать рублей с копейками. Конечно, Илья Александрович захочет поправить свои дела! И как показать ему тебя, беглого из Новозыбковского централа?

– А кто передаст ультиматум? – не унимался подельник.

– Какой-нибудь якут.

– Алексей Николаич, а вам не жалко того якута? Ему же на прииске голову отрежут.

– Это вряд ли, Петр Автономович. Якут вручит бумагу караульщикам на ручье и сразу уедет. Обрати внимание: Сашка Македонец убивает только русских, что проникают в его владения. Инородцев он не трогает. Поэтому они и не выдают его властям, а извлекают выгоду.

Спор сыщика с уголовным прервался самым неожиданным образом. Алексей Николаевич увидел в проеме двери, как в общей половине усаживался за стол новый посетитель. И узнал в нем… Достань Воробушка! Оказывается, тот не сбежал в Табагинское селение, а спокойно пребывал в областном городе. Вот так номер…

– Что случилось? – спросил Кудрявый, заметив, как его собеседник встревожился.

– Да там знакомый сел, водку требует…

– Кто таков?

– Игнат Шпилев по прозвищу Достань Воробушка. Я тебе о нем только что рассказывал.

Подельник осторожно повернулся:

– Опаньки… И что делать будете?

– Петр, ты бы не мог сходить в полицейское управление за подмогой?

У Рыбушкин надулись жилы на шее:

– Осведа из меня хотите сделать? Такого уговора не было. Он фартовый, и я фартовый. Почему должен товарища выдавать?

Статский советник смутился:

– Извини, привычка. Тогда уходи, только спокойно, не спугни его. И не вздумай предупредить!

Рыбушкин демонстративно бросил на стол серебряный рубль и удалился. А сыщик остался один на один с опаснейшим бандитом. Тот его не замечал, увлеченный разговором с половым. Но рано или поздно он обернется и может узнать того незнакомца, который вчера за ним гонялся…

Лыков расплатился и вышел на улицу. Где спрятаться? Рядом был книжный магазин Игумнова, единственный на весь город. Хорошее место!

Алексей Николаевич проторчал там больше часа. Перелистал все книги и журналы, а сам посматривал в окно. Наконец беглый показался из дверей. Осмотрелся по сторонам и не спеша двинул по улице. Выждав паузу, питерец отправился следом.

Слежка на пустых улицах – дело безнадежное. Лыкову пришлось взять дистанцию в сто саженей. Трижды он терял след и трижды находил. Вскоре питерец понял, что объект держит курс в Заталоозерную часть. Там хвост виден уже за версту.

Каким-то чудом сыщику удалось остаться незамеченным. Он довел филируемого до безымянной улицы на окраине слободы и даже разглядел, в какой дом тот зашел. Что же делать дальше? Идти одному на штурм? А вдруг их там целая шайка? С другой стороны, если застрять на углу, скоро его самого обнаружат местные жители. И захотят накостылять по шее…

Обдумав положение, Алексей Николаевич вынул полтинник и подозвал к себе проходящего мимо парнишку лет пятнадцати, прыщавого и неумытого:

– Эй, малец! Хочешь заработать?

– А что сделать надо?

– Сбегай к полицейской будке, позови городового. Адрес назовешь. Уговор?

Парень схватил монету и сунул ее за щеку. Потом переспросил, шепелявя:

– До будки?

– Да. Одна нога здесь, другая там. Приведешь фараона, получишь еще столько же.

– Ага!

Прыщавый пулей умчался в сторону города. Однако Лыков заподозрил, что дело нечисто. Уж больно легко абориген согласился помогать сыщику. И это в местности, где все жители родом из блатных… На всякий случай питерец сменил позицию так, чтобы видеть задворки наблюдаемого им дома. Не прошло и минуты, как он обнаружил своего курьера входящим через заднюю калитку. Вместо того чтобы чесать к постовому, тот решил предупредить незнакомого ему фартового человека. Вот каторжное семя!

Не теряя ни секунды, статский советник перебежал вдоль забора на другой угол дома, пригибаясь под окнами. И вовремя. Из ворот вышли сразу четверо и ринулись к прежней позиции сыщика. Он бесшумно зашел им за спины и сказал вполголоса:

– Озорники! Я тут.

Шпилев резко развернулся и заревел:

– Опять ты?! Ну, паскуда, держись!

И кинулся на Лыкова с кулаками. Однако тот уже надел на пальцы бронзовый кастет – давнишний подарок Благово. Сильный удар по корпусу, и бандит рухнул, как скошенный сноп. Даже шуба-барнаулка не спасла… Трое других атаковали полицейского, но тот раскидал их по сторонам, будто котят. Вскоре вся шайка лежала на земле – одни не пытались встать, а другие не могли…

Сбежались обыватели и с любопытством наблюдали. Алексей Николаевич напрягся: вдруг они сейчас придут на помощь поверженным? Но никому не пришло такое в голову, люди просто глазели и отпускали комментарии:

– Эко диво, один да четверых! С виду не богатырь, а вишь што творит…

– Православные, сбегайте кто-нибудь за полицией, – попросил сыщик. Но желающих не находилось. Наконец в толпе появился заспанный казак в драном кафтане с оловянными буквами «ЯКП»[52] и лычкой приказного[53] на погонах.

– Служивый, ко мне!

Тот нехотя подошел:

– Чево надо?

– Приведи полицию, живо.

– А ты кто такой, чтобы мне команды давать?

Командированный взял его за плечи и повернул к Шпилеву:

– Видишь? Это он вчера на Николо-Преображенской застрелил твоего товарища, Аммоса Лукина.

– Вот ярыжник! – гаркнул казак; сонливость слетела с него в один момент. Он налетел на беглого и стал пинать его сапогами, целясь в голову. Дав приказному выместить зло, Алексей Николаевич оттащил его в сторону. И скомандовал:

– Бегом!

Через час Достань Воробушка вместе с тремя сообщниками уже сидели в остроге. Статский советник пытался допросить пленного по горячим следам, но тот жаловался на отбитую грудь и разговаривать не хотел.

Ну и черт с ним, решил командированный. Пускай местная полиция разбирается, у питерца другие дела есть. И он принялся ждать помощника с полицмейстером, для чего занял кабинет последнего, бесцеремонно развалившись на его диване.

К полуночи экспедиция возвратилась из Табагинского и привела второго пленного. Полный успех! Сашку Семикоровкина тоже крепко побили при аресте. Связанный, он кричал благим матом и бился головой обо что попало – симулировал сумасшествие. Делал каторжник это неумело. Подобные фокусы никак не могли бы обмануть докторов, но Мурин упорно паясничал. Азвестопуло ушел в пивную Жирова со словами, что крики ему уже надоели до чертиков. Алексей Николаевич сказал полицмейстеру:

– Второй в тюрьме, ноет, что дышать натужно, будто бы я ему при аресте организм подпортил. Не вздумайте посылать их в больницу.

– А что так? – угрюмо спросил Рубцов.

– Сбегут по дороге.

– Не сбегут.

Сыщик всмотрелся в подъесаула и продолжил:

– Тогда дайте в сопровождение солдат местной команды, а не казаков.

– Опять спрошу: а что так?

– Казаки их не доведут, прикончат по дороге.

– Вам жалко эту мразь?

Алексей Николаевич уже все понял, но счел нужным договорить:

– Прокурорский надзор замучает.

– Плевал я на тот надзор. Спасибо вам, что изловили сволочь, а уж дальше предоставьте мне. Эти твари должны знать: кто тронет казака хоть пальцем, тому бюттюн! Или, по-вашему, кирдык.

Питерец вздохнул и отправился в пивную, разыскивать своего помощника. Тот сидел с кружкой в руке и листал «Якутские областные ведомости».

– Глядите, что творится! В официальном органе власти – и такое…

Сергей показал шефу объявление: «Благая весть! Всем страждущим от головной боли и выпадения волос Я высылаю драгоценные сведения и совет БЕСПЛАТНО. Адрес: психо-френологу Х. Шиллер-Школьнику, Варшава, Пенная, 25–312».

– Ведь жулик! Куда цензура смотрит?

– Жулик, – согласился шеф. – Даже «Я» написал с заглавной буквы. Но тебе не все ли равно? Зато газета получит плату за публикацию рекламы.

– Вы страдаете от выпадения волос, я знаю, – продолжил выпендриваться Азвестопуло. – Вам требуются сведения и совет. Я совершенно бесплатно…

Статский советник перебил коллежского асессора:

– Лучше расскажи, как там было.

– В Табагинском? Проще пареной репы. На пристани один трактир, в нем и сидел чернокожий каторжник. Зашли, он сразу в ноги повалился: не убивайте! Ребята же казака подстрелили…

– Сильно они его полировали?

– Да не очень, – ответил Сергей. – Это полицмейстер выходец из Якутского полка, а городовым без разницы.

Жиров взмолился: заведение пора закрывать, скоро петухи запоют. И сыщики ушли к себе.

Утром они явились в городское управление и узнали новость. Обоих арестованных вчера варнаков сразу после подъема повели через весь город к доктору. По дороге они бросились на конвой и были убиты при попытке к бегству. Конвой состоял из казаков…

Глава 6

Приключения продолжаются

Расправившись с беглыми каторжниками, Алексей Николаевич вошел во вкус. И захотел избавить Якутск от шайки Васьки Хариуса. Так и так питерцам приходилось ждать, пока подъесаул Рубцов соберет для них ненужные сведения путем опроса местных торговцев. Власти думали, что столичные гости отправятся разведывать Македонский прииск длинным обходным путем. А сыщики планировали добраться до Кухумана (или Сусумана, черт его знает) через Оймякон значительно быстрее.

В результате статский советник явился в тюрьму и принялся допрашивать троих фартовых, что попались вместе с Достань Воробушка. Двое ему не глянулись – заурядные уголовные, к тому же башкиры. А вот третий заинтересовал. Мирон Тебеньков, поселенческий сын Третьего Хатылинского наслега Батурусского улуса Якутского округа – язык сломаешь, пока выговоришь… Хрупкого сложения, с тонкими чертами лица, Мирон сразу же заговорил с сыщиком о смягчении участи:

– Я ведь просто вышел на улицу поглядеть, что там за шум. А вы на меня с кулаками, ваше высокородие. До сих пор кумпол болит.

– Расскажешь эту сказку следователю. Вдруг поверит?

– А когда следователь меня допросит?

– Недели через три, – нарочно сгустил краски Лыков. – Дел у него, говорят, выше крыши. Да я еще попрошу не торопиться, если продолжишь и дальше мне врать.

– За это время весь сенокос пройдет! – разволновался подследственный. – Нельзя ли как-то пораньше выйти из узилища?

– Ты сено косишь? С такой щуплой конституцией?

Оказалось, что Тебеньков знал второе значение этого слова. Он ответил:

– Сам-то я не кошу, а нанимаю инородцев. А потом продаю, тем и существую. Однако нынешние дни, ваше высокородие, самые горячие. Якуты-чернорабочие скопом уезжают из города в свои наслеги, тоже, значитца, косить. Руки в самой цене! И ежели момент упустить, останусь я в зиму без штанов, голодать и божьим именем питаться. Дозвольте ходатайствовать о смягчении участи. Понятно, что не за так. Спрашивайте что хотите.

– Первый вопрос: как ты, с виду простой обыватель, не из фартовых, оказался в одной компании с беглым каторжником Шпилевым?

– Меня подослал к нему Васька Хариус, – не моргнув глазом, ответил Тебеньков.

«Ух ты, – обрадовался про себя Алексей Николаевич, – с первого раза попал…» И продолжил допрос:

– С какой целью?

– Васька хотел узнать, нет ли у «зеленых ног», в городе или где поблизости, решительных людей. Которые умеют громить несгораемые шкапы.

– Узнал? У Шпилева теперь не спросишь…

– Узнал, ваше высокородие. Нету. Есть один, но он на алданских приисках рыжье моет. Никита Ухов зовут. А ближе – никого.

Сыщик задумался. Сведения, что сообщил поселенческий сын, меняли представление о Ваське Хариусе. Он не просто атаман шайки дергачей, которые снимают шапки с прохожих, а птица покрупнее. И готовит налет со взломом кассы. Или на торговый дом – но чей? Или на богатый магазин, а они все на главных улицах. В Якутске всего три банка, считая государственный, и Ваське они не по зубам. Значит, скорее всего, магазин.

– Ладно, валяй дальше. Чью кассу будут громить?

– Не могу знать. Я при Хариусе так, на посылках.

– Скоро налетят?

– Не могу знать.

– Тогда остался последний вопрос: где искать атамана?

Мирон ответил без запинки:

– В зимовье Маньковой.

Надо было действовать быстро. Если до Васьки дойдет, что его посыльный арестован, он переменит квартиру. И сыщик, вернув арестованного в камеру, отправился в полицейское управление.

Ильи Александровича не оказалось на месте. Но пристав Леушин не хуже него знал город и помог питерцу выяснить точный адрес:

– Зимовье Маньковой стоит в Аларах, близ нового порохового погреба. Там чуть ли не под окнами дома завели мусорную свалку – найдете!

Алексей Николаевич нанял извозчика и отправился арестовывать «занозу полицмейстера». Он не стал брать с собой даже Азвестопуло. Тот сидел у Березкина и разбирал карты местности, имевшиеся в областном правлении. «Пусть Сергей спокойно работает, – подумал его шеф, – а уж краснорожего я и один возьму».

Сыщик действительно без проблем отыскал нужное ему строение с горой свежего назема возле покосившегося забора. Ни дворника, ни собаки… Алексей Николаевич велел извозчику подождать и толкнул незапертую дверь. Странное легкомыслие для атамана шайки… Дома ли он вообще? Или успел сбежать?

Из горницы доносился мощный храп. Лыков зашел туда и увидел Ваську. Тот спал на койке прямо в одежде и сапогах, растянувшись во весь рост. У ног лежала пустая сороковка. От спящего за сажень пахло водкой. И такого обалдуя полицмейстер не может поймать целый год?

Питерец первым делом сунул руку в сапоги и извлек оттуда большой нож. В карманах другого оружия не оказалось. Он взял стул, уселся напротив и громко сказал:

– Здорово, Васька! Как спалось?

Храп прекратился, дергач с трудом открыл глаза:

– Хто тута? Ась?

– Это я, статский советник Лыков. Помнишь, ты хотел меня ограбить?

– Лыков? Из Мархинского поселения, што ли?

– Нет, из Департамента полиции.

Самохвалов резко сел и принялся тереть глаза. Он никак не мог понять, кто его разбудил столь безжалостно.

– В сапоге не шарь, ножика там нет, я его конфисковал.

Детина проверил – действительно нет.

– Вставай, поехали в полицейское управление. Илья Александрович давно по тебе скучает. Говорит, что ты его заноза.

Васька с трудом поднялся и бросил взгляд на сыщика. Тот понял, что сейчас последует попытка сбежать, и отвесил налетчику сильную зуботычину:

– Не дури. Где я прошел, там три года куры не несутся. Мурин с Достань Воробушка было сдернули, так я обоих на другой же день поймал.

Когда статский советник завел атамана дергачей в кабинет к полицмейстеру, тот долго не мог прийти в себя. И все спрашивал: как вы, чужой здесь человек, поймали в моем городе этого нехристя?

Алексей Николаевич рассказал так, чтобы арестованный не слышал. И завершил советом:

– Срочно освободите Тебенькова, пусть занимается своим сеном. Однако возьмите его на заметку: готовый осведомитель для вас.

Рубцов не мешкая написал распоряжение смотрителю тюремного замка: освободить подследственного Мирона Тебенькова. И отправил его с посыльным в тюрьму.

– Отлично, – констатировал питерец. – Пусть знает, что с полицией дружить выгодно. А теперь, Илья Александрович, зовите Самохвалова. Надо узнать, какие шкапы он собирается ломать.

Когда ввели арестованного, подъесаул спросил его в лоб:

– Что ты там громить задумал?

– Не я, ваше высокоблагородие, а двое фартовых, Петруха и Ванька.

– А фамилии у них какие?

– Не спрашивал. Познакомились третьего дня в шланбое[54] на Малобазарной. Я личность в городе известная, а они приехавшие, народ не знают. Давай, говорят, вскладчину сообразим…

– Так о чем рядили, Хариус? Ты мне черта не строй, дело говори!

Самохвалов наморщил лоб, делая вид, что думает:

– Полагаю, Торговый дом наследников Громовой хотят они подломать. Там выручка хорошая. Или, может, Басова с Коковиным, там тоже ничего.

– Зачем же ты сдался Петрухе с Васькой?

– Говорю же, ваше высокоблагородие, людей они искали. Подходящих.

– У тебя в шайке четверо, сам видел, – напомнил Лыков.

– А! Мои жидковаты для такого дела. Железо ломать не обучены.

– И ты послал человека к беглым каторжникам?

– Ага. Располагал, что там мастаки на любое безобразие.

Для обоих полицейских было очевидно, что Васька врет. Тогда Алексей Николаевич выложил на стол козыри. А именно две вырезки из газеты «Якутская окраина».

– Взгляните, Илья Александрович, что я нашел в карманах у этого шелыгана.

Первая вырезка оказалась балансом Якутского Городского Общественного Н. Д. Эверстова банка. А вторая – объявлением, что этот банк из здания городской управы переезжает в новое помещение – в дом Соловьева на Николо-Преображенской улице, напротив Гостиного двора.

Полицмейстер прочел и изменился в лице:

– Ах ты, брандахлыст! Николая Дмитриевича, самого Сэрбэкэ хочешь подломить?!

После отделения Русско-Азиатского банка это кредитное учреждение шло вторым. Его создал Николай Дмитриевич Эверстов-Сэрбэкэ, коммерции советник и купец первой гильдии. В 1911 году он передал в распоряжение городской думы 60 000 рублей и выдвинул три условия: чтобы новый банк носил его имя, чтобы управляющим назначили его сына Ивана и чтобы на прибыль от деятельности был открыт дом призрения бедных. Дума добавила из своих 50 000, и получился общественный банк.

– Поняли, Илья Александрович? – спросил статский советник. – Кредитное учреждение переезжает. Это всегда суматоха, хлопоты, временный беспорядок. Не удивлюсь, если кладовая комната еще не до конца оборудована, сигнализация не проведена, стены не усилены железной полосой. И жулики хотят этим воспользоваться.

Подъесаул в очередной раз почувствовал себя обойденным. Командированный в крупных чинах и почтенного возраста – такому только мемуары рассказывать да чаи гонять. А он в одиночку взял четверых. Потом привез атамана шайки дергачей, которого местная полиция ловила целый год. Скатался на извозчике и доставил… Опять без подмоги. А сейчас выявил подготовку к ограблению банка. Чертовщина получается!

Рубцов попытался расколоть Ваську насчет сообщников, но тот не сознавался. Угрозы на него не действовали. Тогда по совету Лыкова полицмейстер допросил Мирона Тебенькова, уже отпущенного на свободу. Тот назвал поименно четверых членов шайки Хариуса, тех самых, что пытались налететь на питерцев. Двое из них, как ни странно, опять оказались башкирами.

– Откуда они у вас в таком количестве? – удивился Алексей Николаевич.

Рубцов пояснил:

– Их присылали сюда из Уфимской и Оренбургской губерний несколько лет подряд. Сотни две приехало. Все они конокрады. Здесь им воровать скот было неудобно, так они взялись торговать водкой. Кормчество доходнее оказалось, чем лошадок уводить! Они и спаивали инородцев почем зря. Туземцы на выпивку слабы, быстро привыкают. Готовы за чекушку отдать все что есть: оленей, шкурки песцов… Наконец правительство сжалилось над нашей областью и прекратило ссылать сюда башкир. Большинство переселили в соседние губернии, но многие остались. Шильники первый сорт!

Всех четверых арестовали и допросили, но пользы от этого не было. Дергачи отвечали одно и то же: атаман вел переговоры самолично, а с кем – мы не знаем. Наконец, когда Лыков пообещал некоему Ваньке Хмельному карцер на все время следствия, тот вспомнил прозвище: Тох-то, что по-якутски означает «подожди». Этот человек приходил несколько раз к Хариусу и долго с ним беседовал. Полицмейстер обрадовался: так кличут якута Белкина, живущего за городом возле военных лагерей. Белкин-Тох-то был известен полиции как скупщик краденого и тайный шинкарь. У сыщиков появилась ниточка, за которую можно было тянуть.

Арестовывать барыгу поехали двое: подъесаул и статский советник. Азвестопуло продолжал чахнуть над топографией. Обыск в балагане Белкина дал отличные результаты. Нашлись инструменты для взлома: фомки, коловороты, дрели и набор отмычек. Заодно отыскались предметы, похищенные еще весной у заведующего областной чертежной титулярного советника Карацупы. В их числе приметный набор из шести серебряных стопок с монограммой хозяина – абсолютная улика. Карацупа был счастлив получить свои стопки назад. Однако Тох-то молчал, особенно насчет фомок и дрелей. Дознание опять застыло.

И вновь выручил статский советник. Он заявил Илье Александровичу:

– Громить банк может не всякий фартовый, а только калиброванный. Много ли таких в Якутске и окрестностях?

– Сброда больше тысячи, я имею в виду тех, кто болтается в безвестной отлучке. Но ведь не все они убежали. Как разобрать?

Это была головная боль администрации. Ссыльные уходили из пунктов проживания толпами, наладить контроль за ними не было никакой возможности. Однако большинство не сбегало, а лишь искало занятия до зимы, пока есть спрос на рабочие руки. Осенью они возвращались. Только тогда можно было констатировать, что поселенец такой-то ударился в бега.

– Расскажите мне о новой ссылке, – потребовал питерец. – Сколько в год сплавляется этапов? Два?

– Верно, – подтвердил подъесаул. – Первый пришел в конце мая. Второй ждем через неделю. В нем должна была прибыть известная Брешко-Брешковская – мы с Александром Петровичем даже испугались. Только «бабушки русской революции» нам тут не хватало! Губернатор уже распорядился отослать ее подальше, аж в Нижне-Колымск. Но пришла телеграмма: бабушку посадили во владивостокскую тюрьму на целый год за попытку побега. Можем пока отдохнуть…

Лыков вернул Илью Александровича в правильное русло:

– Черт с ней, с бабушкой; расскажите о тех, кто приплыл в мае. Есть среди них фартовые?

Рубцов развел руками:

– Дай бог память… Много было новых скопцов, сразу человек тридцать, мужчин и женщин.

Лыков его понял. В России появилось и набирало силу религиозное движение, названное новоскопчеством. В нем участвовали свежие элементы. Рядом с теми, кто себя оскопил, в секту входили и физически полноценные люди. Они, будучи формально не выхолощенными, участвовали в радениях, принимали догматы учения, отрицали брак, не ели мяса и не творили плотского греха. Власти тем не менее судили их наравне с оскопленными. После манифеста пятого года, даровавшего старообрядцам свободу веры, осталась лишь одна эта секта, объявленная изуверской и подвергавшаяся гонениям.

– Ну, такие люди банк ломать не станут, – махнул рукой Лыков. – Еще кто приплыл?

– Политические, человек с полсотни, – припомнил Рубцов. – Так ведь и они банки не громят!

– Точно политические? По каким статьям?

– Почти все бывшие солдаты, стодесятники, осужденные за участие в восстаниях пятого-седьмого годов.

– Они-то нам и нужны, – развеселился командированный. – Нашли политических! Ребята были такими, когда офицеров на штык надевали. Отбыв каторгу бок о бок с фартовыми, большинство бунтарей превратилось в заурядных уголовных. А теперь их прислали к вам на поселение. Ждите всплеска бандитизма.

Стодесятники – солдаты, осужденные по статье 110 Воинского устава о наказаниях. Таких было много после военных бунтов в Севастополе, Кронштадте и Свеаборге в минувшее лихолетье. Сперва они создали сплоченную массу и дрались в тюрьмах с «иванами», а потом сами сделались фартовыми. Но по бумагам шли на поселение как политические, что и ввело в заблуждение полицмейстера.

По совету Алексея Николаевича все наличные стодесятники были предъявлены для опознания Ваньке Хмельному. И он указал на троих масалок[55], устроивших в 1906 году кровавую баню в Воронежском дисциплинарном батальоне. Все трое жили на правом берегу Лены, в перевозном пункте Буор-Ылар, и занимались переправкой людей и грузов через реку.

Обыск в их юрте подтвердил, что бывшие вояки готовили нападение на банк Эверстова. Они раздобыли где-то трехлинейку с запасом патронов и горную пироксилиновую шашку. Окончательной уликой стал план внутренних помещений банка с обозначением хранилища. План нарисовал сообщник внутри – младший кассир.

Глава 7

В поход!

Было начало июля – лучшего месяца в году в этих местах. Якутск жил своей жизнью. В газетах обсуждали важный вопрос: как снабжать глухие углы области? Лена, старые тракты, убогие вьючные тропы – все имело свои недостатки. Или долго, или дорого, или вообще невозможно… И власти генерал-губернаторства задумали наладить снабжение северных округов морем через устья рек, впадающих в Ледовитый океан. Для этого фрахтовались большие пароходы и посылались за Полярный круг. Какие-то умники посчитали, что подобная доставка встанет дешевле и грузы дойдут до жителей быстрее. Из Владивостока вышли два парохода – «Колыма» и «Ставрополь», везя сразу 77 000 пудов казенных и купеческих грузов. Они должны были обогнуть Чукотку и зайти в Лену и Колыму. Там товары предполагалось перевалить на речные мелкосидящие баржи и поднять их в Булун и Нижне-Колымск. Опытные торговцы прикинули: такая доставка обойдется дороже, а не дешевле нынешней. И следующие запланированные рейсы не нашли заказчиков. Идея оказалась мертворожденной, однако два парохода упорно шли на север…

Второй важной новостью стал проект продления отпуска коронным служащим. Срок отпусков лицам, состоящим на государственной службе в Якутской области, составлял четыре месяца – из-за тяжелых условий передвижения. Чиновники жаловались, что этого недостаточно: если хочешь отдохнуть с семьей в том же Пятигорске, все время уйдет на дорогу… И Нарышкин ходатайствовал перед премьер-министром, чтобы оплачиваемый отпуск продлили до полугода.

В клубе приказчиков готовили к постановке пьесу Якова Гордина «Сатана и человек». По окончании действа обещали танцы, бой конфетти, летучую почту и буфет. Молодежь с нетерпением ждала премьеры.

Готовил сюрприз и владелец второго в городе кинематографа Никулин. В его «Гранд-иллюзионе» анонсировали небывалую сенсацию: ленту «Морелли Эфрос» в четырех больших актах общей длиной 2000 аршин. А пока что демонстрировали неприличную комедию «Жены, поучитесь…». В антрактах играл оркестр местной военной команды, привлекая публику. Особой популярностью пользовалась легкомысленная немецкая песенка «Пупсик, ты звезда моих очей».

Вот-вот должна была открыться ярмарка, гвоздем которой являлась пушнина. Прежде торг работал с 1 июня по 1 августа, но в этом году его сдвинули на месяц из-за мелководья Лены. Якутск сильно оживился в предвкушении. По улицам разгуливали скопцы с тугими карманами, зажиточные якуты и жены чиновников, интересовались ценами. Обычно знать на лето уезжала на дачи в Сергеляхе, а тут все ринулись обратно в город. Торговцы уже привезли 22 000 шкурок песцов. На пристанях с паузков продавали товары крупные иркутские фирмы. Своих магазинов в городе они не имели и разложили скатерти-самобранки прямо на палубах. Еще пароходы доставили с Булуна 1500 пудов бивней мамонта. Особенно много закупили Кушнарев, Павлов и наследники Громовой и готовились направить всю кость в Петербург. Вдруг Павлов перепродал свою добычу Кушнареву по 56 рублей за пуд и тем установил твердую цену на весь объем.

Из Олекминска привезли партию свежих огурцов, первую в этом году. Их мигом раскупили по двадцать пять копеек штука! Но следующие партии быстро уронили цену до пяти копеек…

На пароходе «Пермяк» в Якутск прибыли два американца – для ознакомления с краем и его произведениями, как было сказано в газете. На самом деле они интересовались моржовыми клыками и мамонтовой костью, а еще золотишком…

Состоялась закладка здания Окружного суда, по каковому случаю отслужили молебен.

По улицам областного центра лихорадочно ставили столбы и натягивали электрические провода. Станция заканчивала наладку динамо-машины, и город вскоре должен был получить освещение. Управа принимала заявки на установку электричества и в домах.

Пароход Глотовых «Граф Игнатьев» привез вторую партию ссыльных. Всего прибыло 233 человека, среди них оказалось 18 стодесятников и 33 скопца.

В отделении Русско-Азиатского банка начали публичную продажу заложенных и не выкупленных в срок вещей. Предлагались лошади, экипажи, мануфактура, сахар, табак, кирпичный чай. Питерцы собирались прикупить там со скидкой то, что пригодится в горах…

Вода в Лене поднялась на два аршина и выручила плотовщиков, чьи плоты застряли на мелководье. Лес прибыл наконец в Якутск и сразу подешевел.

В городе появились нищие – тоже готовились к ярмарке.

Деревянные тротуары вокруг Гостиного двора сгнили и превратились в опасные капканы для пешеходов. То и дело в них проваливались невнимательные обыватели.

Из Якутска после выездного заседания суда отослали в Александровскую каторжную тюрьму 11 вновь осужденных к кандалам арестантов. А из Бодайбо, наоборот, прислали несколько десятков евреев, незаконно проживающих на золотых приисках.

Писец Якутского № 5 казенного винного склада политический ссыльный Худенко-Волковинский спас тонущего мальчика. Правда, потом в больнице мальчик все-таки умер…

В Средне-Колымске в опломбированных почтовых чемоданах полиция обнаружила бутылки со спиртом. Следы явно вели в областной центр…

В южных хлеборобных округах появилась кобылка[56] и напугала земледельцев.

В булочной Проскуряковой началась продажа апельсинов и лимонов. Магазины в Якутске обязаны были закрываться в семь часов вечера. Но воспользовались белыми ночами и торговали чуть не до десяти. Измученные приказчики приходили в буфет своего клуба к полуночи, напивались там в стельку и бранили хозяев…

Якутские силачи собрались в Сергеляхе, чтобы попробовать поднять большой камень весом более 25 пудов. Согласно преданию, прежние батыры не только отрывали валун от земли, но даже швыряли в сторону. Состязание кончилось ничем – камень не поддался. Алексей Николаевич всерьез размышлял – а не попытаться ли и ему испытать себя? В молодости он неоднократно поднимал такой вес, однако то была штанга с мешками, набитыми дробью. А тут камень, за который не ухватишься. А уж откинуть на несколько шагов… Статский советник подумал-подумал и не решился. Можно сорвать спину, и это накануне трудного похода в горы…

Из Иркутска приехал с ревизией областного правления чиновник особых поручений Лабунченко. Исправляющему должность губернатора сразу стало не до питерцев. А в пригороде Якутска нашли двух убитых скопчих и работника. Полицмейстер тоже потерял интерес к гостям и занялся дознанием страшного преступления.

В такой обстановке сыщики готовились выехать в верховья Колымы. Им уже надоели обеды на пароходах, до которых приходилось добираться чуть ли не час. Зато там кормили лучше, чем в городских буфетах… Засиделись питерцы в Якутске, а скоро зима! Нужен был опытный проводник. Алексей Николаевич хотел просить Рубцова о рекомендации, но помог случай.

Устав кататься на пристань, сыщики наладились обедать в столовой Ледаховской на Полицейской улице. Там предлагалась домашняя кухня вполне добротного качества. Раз Лыков угощался в одиночестве – его помощник застрял у Березкина. Он истребил суп-жульен, кулебяку в двенадцать слоев, салат депуастон и капустные листья, заквашенные в брусничном сиропе. Вдруг, когда питерец расплатился и собирался уходить, его перехватил незнакомый человек, черноволосый, среднего роста, с интеллигентными манерами и нерусским лицом.

– Вы Алексей Николаевич Лыков? – спросил он.

– Да. С кем имею честь?

– Булат Телимжанович Мукушев. Политический ссыльный, отбываю срок в селении Амга.

– Это где Короленко провел три года? – вспомнил сыщик.

– Точно так.

Питерец внимательно разглядел собеседника:

– Вы, кажется, киргиз-кайсак? Верно?

– Мы называем себя казахами.

– Простите, кто такие вы?

– Образованная часть нашего общества, – пояснил Мукушев. – Таких пока мало, но скоро станет больше.

– Когда свергнете царя? – пошутил было Алексей Николаевич. Однако казах шутки не принял и начал объяснять:

– Я окончил коммерческое училище в Петербурге, а мои друзья – кто университет, кто Технологический институт. Мы начали готовить свою газету, которая выходила бы на казахском языке. Но полиции это не понравилось, и вот я здесь.

Статский советник почувствовал себя неуютно. Как-никак он служил в том самом ведомстве, которое направило Мукушева сюда… И он перевел разговор на другое:

– Булат Телимжанович, вы же не просто так подошли. Вернуть вас из ссылки домой не в моих силах.

– Догадываюсь, – кивнул собеседник. – Я просто хочу вам помочь. Советом.

– Помочь чиновнику Департамента полиции? Поверьте, такое слышишь нечасто. Нам обычно помогают осведомители, за деньги. Или кто-то хочет свести счеты с недругами.

– И об этом я догадываюсь, – ответил странный казах. – Но перейдем к делу. Вы собираетесь в верховья Колымы, и вам нужен опытный проводник. Правильно я наслышан?

– Но откуда? – поразился сыщик. – Мы объявлений в газеты не давали.

– Якутск – маленький город, тут все всё друг о друге знают.

– И тем не менее ответьте.

– Я слышал разговор об вас между писарями областного правления, – пояснил ссыльный. – Когда заходил туда отмечаться. Они болтали открыто, не обращая ни на кого внимания, и перемывали вам косточки. Я имею в виду вас с Азвестопуло.

– Та-ак… Что именно вам удалось подслушать? Кстати, а не выпить ли нам где-нибудь чаю?

Но собеседник отказался:

– Давайте лучше прогуляемся.

В результате они вышли на Полковую улицу, и там завязался наконец предметный разговор.

Мукушев сказал:

– Я знаю немного, но умею видеть и думать. Вы здесь чужие, приезжие, и вам нужна помощь. Не поверите, Алексей Николаевич, но ваше имя известно и в Якутии. Вчера мне показал вас, мельком, на ходу, Юзеф Стахуржевский. И сообщил, что вы порядочный человек, насколько это возможно для чиновника Департамента полиции…

– Стахуржевский здесь? Ему дали шесть с половиной лет каторги.

– Отбыл ее и вышел на поселение.

В 1906 году Лыкову пришлось несколько месяцев пробыть в Польше в самый разгар революционного террора. Пару раз он едва не погиб, спасли опыт и невероятное везение. В числе противников тогда оказался молодой револьверец Стахуржевский. Он состоял в боёвке[57] пилсудчиков, участвовал в эксах, а при аресте оказал вооруженное сопротивление. За такое по тем временам полагалась виселица. Когда Алексей Николаевич допрашивал парня, тот поразил его: честный, немного наивный, большой патриот своей Польши. Сыщик еще с первого пребывания в Привисленском крае затаил симпатию к этой стране. Он считал, что насильственно удерживать ее в составе империи – ошибка. Которая дорого обходится и полякам, и русским. Вот только мнение чиновника никого из начальства не интересовало, оно требовало тащить и не пущать… В результате сыщик сумел избавить Юзефа от петли. По счастью, тот никого не убил, и опытный бюрократ вывел подследственного с эшафота в узкую лазейку. Пожалел и спас. Вдруг доброе дело, уже забытое, аукнулось.

– Еще я знаю, что вы пытаетесь предотвратить какое-то массовое убийство, – продолжил Мукушев. – Где-то в тех диких местах, куда собираетесь ехать. Вот и все. Но мне этого достаточно, чтобы предложить свою помощь. Я против того, чтобы убивали людей.

Питерец был вне себя от злости. Они с Сергеем готовят секретную экспедицию, а дураки-писаря болтают о ней направо и налево. Вдруг слух о командированных дойдет до Сашки Македонца?

– Во-первых, Булат Телимжанович, спасибо за предупреждение. То, что вы сейчас сообщили, очень важно. Я не подозревал о такой глупой утечке закрытых служебных сведений.

– Пожалуйста. А во‑вторых?

– Во-вторых, вы начали говорить о проводнике. У вас есть человек на примете?

– Есть, – подтвердил Мукушев. – Он не ссыльный, как я, а свободный. Зовут Иван Волкобой. Родом из Владивостока, здесь промышляет золотодобычей.

– Ага! – невольно вырвалось у питерца. Казах покосился на него с иронией и продолжил:

– Да, золотодобычей. Начинал в Забайкалье, потом на Алдане, а последние два года обретается здесь. Иван один из немногих русских, кто ходил в Верхне-Колымск через Оймякон летом, вьючными торговыми тропами. Как, интересно?

– Очень. Продолжайте, Булат Телимжанович.

– Волкобой вообще редкий тип в здешних местах. Не преступник, не мошенник. Да и к золоту равнодушен, что совсем нехарактерно для старателей. Что-то его сюда привело, какая-то есть у него тайна… Однако в горах, где все возможно, такой человек пригодится. Особенно если вы хотите спасти людей.

– А ваш таинственный старатель согласится стать нашим проводником? – усомнился Лыков. – Ведь три-четыре месяца продлится экспедиция. И потом, спасать людей – опасное занятие. Мне деваться некуда, служба такая. А ему зачем голову подставлять?

Мукушев задумался:

– Не знаю. Мне кажется, Иван особенный, штучный. Редко такие попадаются, поверьте. Особенно здесь, где пришлый народ чаще всего дрянь: или ссыльные, или казнокрады-чиновники. Насчет того, согласится ли он. Волкобою зачем-то нужно попасть в верховья Колымы. Одному туда не дойти, ему элементарно нужны хорошие попутчики. Лета осталось всего ничего, он нервничает. Думаю, согласится.

Лыков решился:

– Хорошо. Устройте мне с ним завтра встречу. Погляжу на вашего штучного человека. Нам тоже нужны попутчики! Но только до Оймякона. Дальше Волкобой станет мешать. Секретная командировка все-таки…

– У вас открытый лист, подписанный самим Горемыкиным, – напомнил казах.

– Вам и это известно? Черт возьми! Писаря хуже базарных торговок – все наши тайны разболтали. Ну, до завтра? В тех же обеденных комнатах, в час пополудни.

– Договорились.

– Булат Телимжанович, у вас точно нет ко мне личных просьб? – с нажимом уточнил статский советник. – С Горемыкиным я не на короткой ноге, но Нарышкина, к примеру, могу о чем-нибудь попросить. О том, что в его власти.

Мукушев усмехнулся уголками губ:

– Разве что изменить отношение к инородцам. Их склоняют на все лады, но в Якутии инородцы скорее вы, русские!

– А ведь так и есть, – миролюбиво согласился питерец. Ссыльный продолжил:

– Среди якутов тоже начинается движение, сходное с нашим. Я назвал бы его самоосознанием. Появилась своя интеллигенция, и даже своя литература. Никифоров-Кюлюмнюр создал «Союз якутов» – и угодил за это в тюрьму. Писатель Кулаковский сочинил поэму «Сон шамана» на якутском языке. Гавриил Ксенофонтов служит адвокатом. Георгий Слепцов – подполковник военно-медицинской службы. Прокопий Сокольников тоже врач, только статский, лично был знаком со Львом Толстым. А у купца Никифорова-Манньыаттааха сын учится в Московском университете, на философском факультете!

– То есть вам тут не скучно, есть с кем поговорить. Но как насчет Нарышкина? Есть к нему просьбы?

Но Мукушев лишь отмахнулся:

– С ним уже поговорили, без вас. Тут окружным врачом служит первый казах-эскулап Мухамеджан Карабаев. Кстати, в чине статского советника, как вы. Он похлопотал, скоро я уеду отсюда домой.

Собеседники разошлись, и Лыков сразу же отправился в областное правление. Зашел в отделение к Березкину и обнаружил там своего помощника. Тот, высунув от усердия язык, перерисовывал какую-то карту.

– Николай Михайлович, а кто такой Мукушев?

– Киргиз-кайсак из ссыльных, – ответил советник.

– Что он за человек?

Березкин отложил бумаги и пристально взглянул на сыщика:

– Вам это для чего знать?

– Он набивается в помощники, предлагает найти проводника.

– Булат Телимжанович дает уроки моему сыну, готовит его к поступлению в юнкерское училище. Для инородца очень образованный человек, такие здесь редкость.

– Ага. Еще что?

– Не знаю, за какие грехи его сослали в нашу дыру, но он честный.

Азвестопуло поднял голову:

– Вот за это и сослали!

Березкин пожал плечами:

– У нас запросто!

Подумал и продолжил:

– Мукушев коммерчески хорошо подготовлен, все-таки получил соответствующее образование. Богатые купцы рвут его на части, зовут управляющим. Но мне кажется, что Булату Телимжановичу больше по душе учительство, преподавание. А кому тут преподавать? Лоботрясам навроде моего Петьки? Вот освободится, вернется к себе в Туркестан, там жизнь более устроенная. В газетах писали, что в генерал-губернаторстве хотят учредить университет, в котором учились бы и туземцы. Как раз по нему дело!

Алексей Николаевич продолжил расспросы:

– А кто такой Иван Волкобой?

Николай Михайлович лишь развел руками:

– Не знаю. Слышал, даже разок видел, но справки дать не могу. Говорят, он старатель, законный, ищет хорошие участки. В прошлом году нашел месторождение слюды около Сеймчана. Но что толку в таких открытиях, если полезные ископаемые нельзя вывезти?

– А золото он не находил?

– Далось вам это золото… У него спросите.

Лыков забрал помощника, отвел его на квартиру и там рассказал о новом знакомстве. Сергей заволновался:

– Это что, весь город знает про нашу экспедицию?

– Да, теперь она – секрет Полишинеля.

– Алексей Николаич, но ведь у Македонца может быть тут своя агентура!

– Может. Шишок говорил, что зимой, когда прииск закрыт, некоторые из его шайки пробираются в Якутск и живут здесь до весны. Значит, у них есть знакомые, подельники, любовницы – кто угодно.

– И как мы в горы пойдем в таком случае?

– Как и собирались – тайно. Всем говорим про Колымский тракт, а сами держим курс на Оймякон. Пусть Волкобой нас туда приведет, а дальше расстанемся. Не брать же партикулярного человека штурмовать Берелёх.

Грек никак не мог успокоиться:

– Золотоискатель! На кой черт он нам сдался? Еще потребует доли из нашей добычи…

– Не жадничай, – одернул помощника шеф. – До той добычи надо еще добраться. А Волкобой бывал там, знает дорогу и местные обстоятельства. Без него мы даже вещи уложить не сумеем, что-нибудь важное забудем. Ты способен купить лошадь такую, чтобы не подвела в горах? Нет. И я нет.

– Березкин опытный, он подскажет. Как-никак свой брат государственный служащий. Из казаков, и тоже бывал в тех местах и все о них знает.

– Давай завтра посмотрим на парня и решим, – предложил статский советник. – Казах Мукушев… черт, никак не привыкну к этому слову… киргиз-кайсак Мукушев говорит, что Волкобоя держит здесь какая-то тайна. Боюсь, что все намного проще: он ищет золото и прослышал, что в Берелёхе оно есть. Поэтому хочет увязаться с нами именно с целью убедиться в этом. И мы приведем на прииск чужого человека? Рыбушкин нам не простит. Зачем ему конкуренты? А Волкобой может вообще переделать все в свою пользу. Мы уедем, он вызнает как-нибудь, что Петр беглый в розыске, заложит его полиции. И унаследует золотоносный район.

– Так и будет, – сразу согласился с шефом Сергей. – Нет, дальше Оймякона его пускать нельзя. Понадобится – припугнем. У вас такая бумага! Любой улусный голова должен взять под козырек.

На том они остановились. Однако Алексей Николаевич не поленился сходить к полицмейстеру и задать ему те же вопросы. Рубцов порылся в столе и вынул пачку листов:

– За Мукушевым установлен гласный полицейский надзор, поэтому я в курсе его дел. Он ведет обширную переписку с родными, с товарищами по движению. Которые называют себя казахами… Знаете, какая у него среди них кличка? Акыл, переводится как «умный». У киргиз-кайсаков принято вести свою родословную до седьмого колена. Даже слово есть такое: Жети-Ата, то есть Семь Дедов. Иначе еще называется «шежире» – генеалогическая родословная. Прямо как у наших столбовых дворян! А у них любой скотовод назовет вам двадцать пять своих предков. Так вот, Мукушев относится к роду аргынов, а внутри них его племя – карауыл.

– Илья Александрович, спасибо за такую содержательную справку, но мне больше хотелось знать не из какого он племени, а какой он человек.

– Человек как человек. Действительно, голова на плечах хорошая. Уроки дает всей местной чиновничьей знати. Ведет бухгалтерию у купца Силина. Банк Эверстова привлекает Мукушева для консультаций. Ни в чем предосудительном не замечен, противоправительственной деятельности не ведет.

– Понятно. А Иван Волкобой – это имя о чем-нибудь говорит?

– Да. Он приехал с Алдана два года назад. В старательский сезон лазит по горам, что-то ищет… Кстати, не взять ли вам его в проводники? Волкобой – один из немногих русских, который знает маршруты.

– Я как раз над этим думаю, для чего и навожу справки, – ответил Лыков. – Были у вас на него какие-то сигналы?

– Вы имеете в виду незаконное старательство? – сощурился полицмейстер.

– Не только. Связи с уголовными ссыльными, мутные сделки… На худой конец, скука хищнического золота.

Подъесаул опять полез в стол, долго там рылся, потом со вздохом закрыл ящик:

– Куда я сунул?

– Что? – насторожился питерец.

– Был донос на него, анонимный. Написано неграмотно, с ошибками…

– Что, что написано?

– Насчет его прежней жизни. Доносчик сообщал, что Волкобой вырос во Владивостоке и там якобы занимался барыжничеством. Сидел в арестном доме за торговлю вещами сомнительной принадлежности.

– Вы дали ход сигналу?

Рубцов даже обиделся:

– А как же! Я обязан знать, что творится во вверенном мне городе. Послал запрос владивостокскому полицмейстеру. И получил странный ответ.

Алексей Николаевич ухватился за стул:

– Очень странный?

– В ответе значилось, что никаким скупщиком краденого Волкобой не был, по картотеке полиции не проходил. Но отметился печальным образом. В тысяча девятьсот седьмом году его мать и отец были ограблены и убиты в собственном доме.

– Убийц нашли?

– Нет. Вы же знаете, Алексей Николаевич: если за шесть месяцев следствие не открыло виновных, дело прекращается. Вот его и прекратили. А Волкобой уехал из города.

– Спасибо!

В час дня Мукушев привел в булочную корпусного светловолосого мужчину и тут же удалился, всем своим видом показывая, что дальнейшее его не касается.

Разглядывая Волкобоя, Лыков поразился его сходству с Рыбушкиным. Не внешнему, а внутреннему. Такой же спокойный, уверенный, бывалый человек. Только, в отличие от Петра, от него не исходила опасность фартового.

– Иван Флегонтович, – представился старатель. – Вы хотели меня видеть?

– Желаем познакомиться и, если глянемся друг другу, кое-что предложить, – начал с видом старшего Азвестопуло. Однако гость сразу заговорил о главном:

– Если хотите попасть к Сусуману, выезжать надо было вчера.

– А сегодня уже поздно?

– Еще немного, и будет поздно, – отрезал Волкобой. – Лучше не тянуть. Конечно, ежели зима не пугает. С другой стороны…

– Что с другой стороны? – вытянул шею грек.

– Сейчас в горах еще очень много комаров, некоторые лошади даже гибнут от их укусов. Тяжело им приходится. Однако скоро Прокопьев день[58], гнус пойдет на спад.

– Нам нужен проводник, – заговорил Лыков. – Но только до Оймякона – дальше мы пойдем сами.

– От Оймякона начинается самый трудный участок пути. Как же вы пройдете его без поводыря?

– Вы нам расскажете, сообщите ориентиры, а мы вам за это заплатим.

Волкобой задумался:

– Трудно вам придется… Мне тоже надо к Берелёху. Могли бы вместе дойти. Никак нельзя?

– Никак, – статский советник был категоричен. – Мукушев должен был вам сказать, что мы полицейские чиновники и проводим секретную операцию. Участие в ней постороннего человека исключено.

– Про ваш секрет уже весь Якутск говорит, – кисло возразил соискатель на должность проводника. – Значит, только до Оймякона?

– Да.

– Не дойдете. Предлагаю другой план.

Старатель вынул из кармана точно такую же карту, вырванную из энциклопедии, которую сыщики показывали губернатору:

– От Оймякона до Берелёха еще шестьсот верст. Сначала в долину реки Баяган-юрях, потом длинное плато, далее топи, в которых негде даже поставить палатку. Наконец мы с вами окажемся в долине, где образуется Аян-юрях, в которую ваш Берелёх и впадает. Тут река еще не река, а ручей, вытекающий из болота. Мы двигаемся по ней еще примерно шестьдесят верст. Там есть приметный пункт: в Аян впадает большой приток, называется он Эелик…

– Ничего этого нет на карте, – озадаченно пробормотал Сергей.

– Конечно нет, – согласился старатель. – Топографов там отродясь не было. А вот я был. Но продолжу. После того как Аян-юрях приняла Эелик, она делается уже крупной рекой. Далее мы следуем вдоль Аяна по левому берегу, приличной для тех мест тропой. Проходим урочище Ыстаннах – вот здесь (он показал на карте). Верст через пятьдесят впадает еще одна река – Ложкалах. Мы следуем дальше и спустя двадцать верст видим очередное устье – это и есть ваш Берелёх. Здесь мы расстаемся. Годится? Вы поднимаетесь вверх по нему, а я продолжаю путь вдоль Аян-юрях до ее впадения в собственно Колыму.

– А сколько от устья Берелёха до Кухумана? – спросил Алексей Николаевич.

– Точно не скажу, именно там я не был. Но по прикидкам – около сорока.

Сыщики переглянулись, и Лыков протянул старателю руку:

– Договорились. Значит, до устья Берелёха? Сколько будут стоить ваши услуги?

Неожиданно Волкобой заявил:

– Нисколько. Я не хочу брать с вас денег.

– Почему?

– А мне все равно требуется туда, по своим делам. Нужны попутчики, в горах одному нельзя. Вот и объединимся. Если точно, мне надо в Оротук. Это главное селение всей верхней Колымы.

– Мы располагаем средствами… – начал статский советник, однако старатель его перебил:

– Не возьму. Но по пути в Оротук сделаю для вас одно доброе дело.

– Какое? – оживились питерцы.

– Сами сказали, ваша операция секретная. В тех местах только кажется, что безлюдно. Это не так. Инородцы всегда все знают. Незаметно не пройдете. Слух о вашем путешествии будет идти впереди вас от юрты к юрте.

– И?

– И может дойти до вражеских ушей, – завершил Волкобой. – Так вот, я стану спускаться вниз по Колыме и говорить, что вы торговцы пушниной, что остановились на несколько дней отдохнуть, и потом тоже двинете в Оротук.

– Очень хорошо, – с воодушевлением констатировал Алексей Николаевич. – Но и за это вы не просите денег?

– Ну… имею свои причины, однако не хочу о них говорить, – уклонился Иван. – Если мы заключили сделку, пора перейти к делу. Нам нужны лошади, провиант, вьюки, овес, спальные мешки, палатка, одежда для похода, накомарники – перечень длинный. И надо спешить – я уже говорил, почему. Сами купите или поручите мне?

Лыков сразу загорелся:

– Покупать будем вместе. Давно я не ходил в походы! Вы как знаток выбираете поставщика, и я ассистирую и плачу. Сергея Маноловича с собой не возьмем, он ничего в походах не понимает. Пусть запасает спирт с тушенкой.

– Спирт с тушенкой никому нельзя поручить, – уперся проводник. – Наиважнейшие в горах предметы! Я сам их запасу. Так же как и солонину. Но начать следует с комплектования лошадей. Нам нужны три верховые и три вьючные, в сумме выйдет рублей на пятьсот. Все белого цвета.

– Почему белого? – спросил Азвестопуло.

– Вот видите? Что я говорил? – хохотнул статский советник. И пояснил коллежскому асессору:

– На белый цвет меньше садится гнус.

– Эвона как… – протянул тот. – Ишь, специалисты выискались. Я буду заниматься чаем!

– Как именно? – усмехнулся Волкобой. – Якуты любят кирпичный, а тунгусы байковый.

– Ну тогда курево. Грек я или не грек? Греки понимают толк в табаках.

– Инородцы предпочитают листовой, – опять полез с разъяснениями Иван. – И разбавляют его, не поверите, деревом.

– Деревом? Для чего?

– Обычный табак для них слишком крепок. И якуты добавляют в него мелко нарезанную стружку.

Азвестопуло обиделся:

– Ну и покупайте тогда все сами! Табаки у них уже деревянные… А я в комнатах отдохну, буду силы копить для похода.

– Алексей Николаевич, – обратился проводник к старшему командированному, – давайте прямо сейчас начнем готовиться. Первым делом составим списки. Котлы, топор, пила, кирка, лопата, ремни – это все у меня есть. Палатка трехместная тоже. Вам понадобится своя – пригодится, когда мы расстанемся. Нужны два спальных мешка из бараньих шкур – такие торгуются в магазине Никифорова. Теперь одежда. Понадобятся штаны и куртки из ролдуги[59]. Болотные рыбацкие сапоги, которые привязываются к поясу, обязательно…

– Мы там рыбу будем ловить? – ехидно спросил Сергей. – Червяков тогда надо прихватить.

– В таких сапогах удобно пробираться через болото, – пояснил Волкобой. – А болот у нас на пути будет много. Далее, кожаные штаны и куртки, шляпы-зюйдвестки, к ним кисейные маски…

– Только не от комаров, а от мошки, – уточнил Лыков. Проводник кивнул:

– Правильно. Бывали в наших краях?

– В ваших – впервые, а так погулял по России… Забайкалье, Сахалин – такие же трудности, что и у вас.

– Продолжу. Иногда мы будем останавливаться у якутов, там принято оставлять подарки. Кирпичный чай, табак, сахар, спирт, крупу, клюквенный концентрат – все это надо брать с запасом. Еще порох и свинец.

– У нас магазинные ружья, стреляют унитарными патронами.

– А у них старые, – возразил Иван. – Инородцы сами льют к ним пули и картечь. Денег еще возьмите, мелкими купюрами, в горах они большая редкость. Шкурок вам не надо?

– Мне надо, – заявил коллежский асессор. – Соболей.

– Охота на них запрещена.

Грек покосился на шефа – тот отрицательно покачал головой.

– Ну тогда песцов и горностаев. Машке на воротник с муфтой. Вот я какой хороший семьянин!

– Сварганим, – уверил питерца Волкобой. – Вдвое дешевле выйдет, чем на ярмарке. Еще предлагаю взять лис-сиводушек, это помесь обычной лисицы с чернобурой. Красиво и необычно.

– Ой, сразу видать хорошего человека! – воскликнул грек. – Чую, Иван Флегонтович, что мы с тобой сойдемся характерами! Дай я хоть сахару куплю, внесу лепту.

– Ну купи, – легко согласился проводник-старатель, тоже переходя на «ты». – Половину пиленого, половину головного.

– А по весу сколько того и другого? – задал важный вопрос грек.

Оказалось, что тут надо считать. Иван напомнил:

– У нас три вьючные лошади. Каждая берет по три пуда, больше нельзя…

– Погодите-ка, – перебил его Лыков. – Прежний губернатор Крафт говорил, что якутская лошадь везет четыре с половиной пуда!

– Это если сильная, по ровной дороге и на короткие отрезки. А у нас поход в горы и надолго. Поэтому лишь по три. Одну лошадь мы нагрузим палаткой, инструментом, спальными мешками, теплой одеждой, котлами и манерками. Для прочего груза остаются лишь две лошади. Шесть пудов на все про все. В горах магазинов нет, приобрести нужное негде. Возможно, придется закупить еще одну вьючную. Но это мы поймем, когда соберем весь груз.

– А сколько дней займет дорога? – спросил о не менее важном Лыков. – Как без этого правильно рассчитать запас провизии?

Проводник задумался:

– Если погода будет благоприятствовать… и лошади ноги не поломают… от полутора до двух месяцев в один конец.

В результате Лыков с Волкобоем отправились покупать лошадей, а Сергея послали за сахаром. Еще ему поручили купить бочонок топленого масла и три фунта шоколада.

Конский состав путешественники приобрели у богатого якута, занимавшего целый квартал позади лога. Белых не хватило, пришлось добирать из светлых мастей. Греку купили спокойного серо-яблочного жеребца трех трав[60]. У него было необычное строение губ – казалось, конь все время улыбается. И статский советник дал ему кличку Весельчак. Себе он приобрел сурового савраску с лихим зачесом гривы и назвал его Пессимистом.

Далее несколько дней ушло на закупку необходимых снаряжения и провианта. Выяснилось, что трех вьючных лошадей им не хватит, пришлось покупать четвертую. Волкобой, как наиболее опытный, взялся вести в поводу сразу двух, а питерцы кое-как могли управиться с одной.

Перед самым отъездом Лыков собрал совещание в кабинете губернатора. Присутствовали Нарышкин, Березкин, Рубцов и начальник местной команды подполковник Попов.

Статский советник в очередной раз изложил причину своей командировки и принятое им решение: напугать банду Македонца и заставить уйти из области. «Воевать с отчаянными людьми – занятие опасное, – сказал он. – Лучше действовать тактикой выдавливания».

Подполковник, как человек военный, начал с ним спорить. Чего нянькаться? Пойти на злодеев походом и перебить всех до единого. Он готов сделать это со своей командой, если питерцы дрейфят…

– Я вижу у вас на шашке аннинский темляк, – ответил сыщик. – Воевали где, в Маньчжурии? Вот, мне тоже довелось, вольнопером[61]. Правда, давно, много лет назад, с турками. Солдатский Георгий, медаль «За храбрость» и аннинская медаль. Светло-бронзовая за войну. Еще Анна второй степени с мечами, за секретную командировку от Военного министерства. Владимирский крест четвертой степени за ликвидацию опаснейшей банды, полученный в двадцать два года от роду. Станиславская лента. Две коронационные медали за охрану государей. Высочайших благодарностей – со счету сбился. Побольше, чем у вас?

– Виноват, господин статский советник, – сконфузился Попов.

– То-то. Начать пальбу – дело нехитрое. Но есть несколько препятствий. Во-первых, доставить в верховья Колымы полуроту стрелков – это трудное и дорогостоящее занятие. До зимы никак не успеем, а зимой там пусто. Во-вторых, узнав об опасности, разбойники могут перестрелять горбачей, чтобы избавиться от свидетелей. Поэтому я и предлагаю обойтись без кровопролития. Господин губернатор напишет Кожухарю-Македонцу письмо с ультиматумом. Мол, убирайся, сукин сын, с моей земли куда хочешь, иначе осержусь, и тогда тебе крышка… Или «эн бюттюн!»[62].

Нарышкин на этих словах чихнул и потер нос кулаком:

– Да уж…

Алексей Николаевич продолжил:

– Если вдруг Сашка не испугается и по весне объявится на Кухумане вновь, тогда придется готовить настоящую военную экспедицию. Такой приказ уже отдан. Комендант Владивостока генерал-лейтенант Брант снарядит для этих целей сильную колонну…

Попов повеселел:

– Какой Брант? Виктор Адольфович?

– Да.

– Я воевал под его началом! Боевой генерал, не кабинетный.

– Отряд прибудет морем в Олу и двинется в горы не как мы сейчас, в середине лета, а в начале мая. И тогда варнакам точно бюттюн.

На этом совещание закончилось. Нарышкин сочинил, как он сказал, послание турецкому султану, на бланке и с подписью. Там он грозил атаману головорезов всякими ужасами, если тот не покинет Якутскую область.

Еще Лыков с глазу на глаз обговорил с начальником губернии важный вопрос. Он сказал под большим секретом, что сыщикам помогает некий золотопромышленник Петр Акимов (такова была фамилия Рыбушкина по подложному паспорту). Когда бандитский прииск будет ликвидирован, он унаследует местность и оформит в областном правлении заявку законным образом. Нужно будет помочь ему с формальностями.

Напоследок Александр Петрович спросил:

– Когда выступаете?

– Завтра.

– А когда вас ждать обратно?

Настала очередь Лыкова тереть нос:

– Трудно сказать… Видимо, к зиме.

– Желаю успеха! Когда вернетесь – я уже буду вице-губернатором, как прежде. Вот, получил телеграмму: фон Витте приплывает завтра. Не знаю, сработаемся ли мы с ним? Э-хе-хе… Говорят, у Кияшко, начальника Забайкальской области, появилась вакансия вице-губернатора. Может, туда податься?

Простившись с Нарышкиным, статский советник отправился пешком на край города, в Николаевскую церковь. Было 4 июля – день рождения близнецов, Николки Чунеева и Павлушки Брюшкина. Лыков помолился за сыновей, поставил самые дорогие свечи за здравие. Все, пора!

Назавтра караван из трех всадников и четырех вьючных лошадей выступил в поход. Пристань была украшена флагами – ждали нового начальника губернии. Через Лену путники переправились на паровом катере. Перевоз обошелся в шестьдесят копеек с человека и по восемьдесят копеек за лошадь. Следующие по казенной надобности пользовались переправой бесплатно, однако Алексей Николаевич счел правильным заплатить как за частный рейс. Катер высадил их не в Буор-Ыларе, а чуть выше, в Ярманской – полицейские начали запутывать следы.

Оказавшись на правом берегу Лены, они двинулись Охотским трактом по направлению к реке Амге. За поймой дорога поднялась на возвышенность и шла так до самого Алдана. Широкая ровная степь с рощами лиственных лесов, в лугах изобилие пасущихся коров и лошадей. Много озер, в которых беззаботно плавали утки и расхаживали цапли. То тут то там в полях попадались маленькие огороженные кладбища. Еще в деревнях обнаружились какие-то деревянные ящики с окошками, похожие на гробы, с крестами сверху. Они помещались возле домов, на околице, и резали глаз.

Питерцев удивили странные бугры, скученные, навалившиеся друг на друга, – словно земля покрылась большими пупырышками. Это оказались быллары – следствие мерзлоты. Азвестопуло проявил начитанность и назвал их «пузыри земли», заимствовав выражение из знаменитого стихотворения Блока «Она пришла с мороза…».

Через шестнадцать верст появился первый алас. Командированные с удивлением обнаружили посреди густого леса впадину овальной формы, дно которой было покрыто заболоченным озером. Иван объяснил, что это местная особенность. Впадины образовались от вытаивания подземных льдов и просадки грунта. Теперь они будут попадаться вдоль всего тракта до самого поворота на север. Так и случилось. Часто аласы лежали в несколько рядов, то круглые, то эллипсообразные, и очень оживляли лесную дорогу. Возле них стояли якутские юрты, а внизу паслась в изобилии скотина. Аласы представляли собой идеальное пастбище с водопоем. Считалось, что у каждой семьи должен быть собственный алас, переходящий по наследству.

Тракт был хорошо накатан. Расстояние до Амги составляло сто семьдесят восемь верст. Прежде эта дорога была частью аянского тракта. Сейчас на ней еще оставалось семь станций, на которых путники и почтовики могли менять лошадей. Где же те ужасы, которыми якутские чиновники пугали питерцев? Азвестопуло кричал едущему впереди Волкобою:

– Вот так бы до самой Колымы!

Тот отвечал со смехом:

– Береги сахарницу[63], собьешь раньше времени, а она тебе еще пригодится!

Сергей вел себя как подросток: вырывался в голову каравана, скакал в обход, приставал к инородцам с расспросами. Алексей Николаевич не стал его приструнивать: пускай порезвится. Он ехал рядом с проводником, благо широкий тракт позволял это, и вел занимательные разговоры.

Сорок верст они осилили за четыре часа и оказались в первом селении – Мячин. Оно состояло всего из нескольких юрт и расположилось на берегу длинного извилистого озера Тюньгюлю. Путники дали лошадям время передохнуть, угостились у якутов кирпичным чаем и двинулись дальше. Еще через сорок верст приехали в Чуранчу – большое по здешним меркам селение. Там путники расположились на ночлег в юрте зажиточного саха. Он оказался приятелем Волкобоя и угостил экспедицию приличным ужином.

Алексей Николаевич с интересом осмотрел непривычный быт инородческой деревни. Якутская юрта (иначе балаган) отличалась от тех, что он встречал в Туркестане. Это был низкий и длинный по фасаду дом, выстроенный из наклонно поставленных тонких бревен. У каждого хозяина имелось сразу два строения: летнее и зимнее, часто стоящие дверь в дверь. Летнее – побольше и менее утепленное – опиралось на четыре вертикальных бревна, выставленных по углам квадрата. На них лежал другой квадрат, сбитый из четырех бревен потоньше; к нему выходили потолочные матицы. В стенах виднелись маленькие оконца, собранные из обломков стекла. Там, где стекол не хватало, окна заложили берестой.

Крыша была сложена из жердей с едва заметным наклоном. В центре балагана стоял камелёк с прямой трубой, скроенной из тех же жердей, обмазанных глиной. Земляной пол кое-где покрывали волосяные половики, а вокруг очага хозяева разложили кумаланы – коврики из белых и черных обрезков шкур, довольно изящной работы.

По углам жилища были расставлены нары – орон. Правая от входа половина предназначалась гостям, левая – хозяевам. На хозяйской половине стоял шкаф с посудой и висели иконы – почему-то в мешках. У входа, вдоль передней стенки, находилось место для дров. Алексей Николаевич заметил, что они нарублены из сухостоя. Якуты берегут лес и никогда не пускают на растопку живые деревья.

Самые почетные места – бирилик – располагались справа в дальнем углу: там сажают священника и шамана. Лыкову уступили именно бирилик. Азвестопуло и Волкобой уселись ближе к двери, но тоже не в обиде. Хозяин с женой и двумя сыновьями расположились напротив, на своей половине. Столов тоже оказалось два: для своих и для чужих. Якутка угостила статского советника халком – смесью масла с молоком и водой, которую подала в чороне – деревянной чашке на трех ножках. Еще принесли большущих жареных карасей. После еды выставили кирпичный чай и пресные лепешки. Все было вкусно, но питерцев смущала антисанитария – обычное явление в инородческих жилищах.

Устав за первый день пути, русские быстро уснули. Поднялись утром, вновь угостились кирпичным чаем и двинулись в путь. Денег за постой хозяин не взял, но с удовольствием принял в подарок пачку листового табака.

Еще сыщики купили у якутов зимнюю одежду в запас: двойные кухлянки, унты и ыстыны (штаны из пыжика). А бывалый проводник с доплатой выменял свой спальный мешок из бараньих шкур на более теплый кукуль, сшитый из шкур волка.

Путешествие продолжилось пока что по удобному Охотскому тракту. Однако у следующего селения – Татта – предстояло свернуть с него на северо-восток, к Алдану. Дорога осталась такой же накатанной, ехать было легко, и Азвестопуло продолжил гарцевать на своем Весельчаке. Долина реки Татты уходила к западу и была во многих местах распахана.

Вдруг, спустя час езды, Лыков почувствовал неприятное жжение на затылке. Он резко остановил коня и обернулся.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил Иван.

– Кто-то нас преследует.

Проводник тоже обернулся и долго смотрел на лесную дорогу.

– Я никого не вижу.

– Конечно. Они держат дистанцию.

– Алексей Николаевич, это просто путники. Им надо в ту же сторону, что и нам.

Статский советник отрицательно покачал головой:

– Это не путники, а погоня.

– Как вы можете утверждать такое? – возмутился проводник. – Никого не видать, а вы – погоня. Я катался здесь много раз, всегда было спокойно. Слишком людное место, поймите. Если бы кто-то хотел на нас напасть, то дал бы нам удалиться от Лены на большее расстояние.

Но Лыков уже подозвал к себе помощника и сказал:

– За нами хвост, и это не слежка, а что-то посерьезней.

– Разбойники с большой дороги? – пошутил коллежский асессор, снимая с плеча винчестер.

– Навроде того.

Дорога как раз делала поворот. Алексей Николаевич стал раздавать приказания:

– Иван, ты едешь дальше как ни в чем не бывало, только сбавь немного ход. Услышишь шум или, паче чаяния, выстрелы, привяжи вьючных и скачи к нам.

– Вы хотите стрелять в незнакомых путников? – ужаснулся тот. – Повторяю: это ошибка. Целый день в обе стороны кто-то едет, там обычные люди!

Не обращая внимания на его слова, сыщик велел Сергею:

– Дошли патрон в патронник, пока они нас не слышат, и встань вон за тем деревом. Когда они проедут мимо нас, действуй как я. Следи, чтобы Весельчак не заржал и не выдал тебя!

– Как я это сделаю? – опешил тот.

– Держи шапку наготове и в случае чего сунь ему в рот.

Волкобой смотрел на питерцев во все глаза, но не решался более спорить. Уверенность Лыкова произвела на него впечатление, и он тоже взвел свою винтовку.

Всадники разделились. Питерцы фланкировали дорогу с двух сторон, укрывшись за кустами, а Иван поехал дальше. Стало тихо, шаги едущих неспешно лошадей уже не были слышны.

Прошло томительных полчаса, и на дороге показались трое верховых. Они шли налегке, без вьючных лошадей, и держали винтовки наготове! Впереди ехал верзила с приметной физиономией: седые волосы, черная борода и сломанный, как у кулачного бойца, нос. Его спутники тоже отличались лихим видом: обветренные рожи, осанка хищников на охоте…

Лыков дал им проехать мимо, выбрался на дорогу и крикнул:

– Кабысдох!

Вожак резко осадил коня и стал его разворачивать, одновременно вскидывая винтовку. Статский советник позволил ему разглядеть себя и лишь после этого выстрелил. Бородач с хрипом повалился на шею жеребцу. Левый крутанулся вокруг своей оси и тоже прицелился, но его тут же свалил Азвестопуло. Правый бросил оружие на землю:

– Не убивайте, сдаюсь!

Лыков навел на него винчестер и приказал:

– Вынимай все, что есть, и туда же.

Жиган, не сводя глаз с дула, начал шарить по карманам и швырять под ноги коня свой арсенал. Вскоре там лежали нож, револьвер, кистень и даже петля-удавка.

– Слезь, встань на колени, руки заведи за спину. Чуть дернешься – пуля в лоб. Отправишься в ад следом за этими. Ты ведь Прошка Алтынный?

– Ваше высокородие, как вы узнали? – заскулил бандит, слезая с лошади. Сергей быстро связал его запасным поводом. Тут подлетел Волкобой, спрыгнул с седла рядом с лежащими телами.

– За что, за что? Ах! Еще полиция, а сами хуже разбойников…

– Иван Флегонтович, заткнись, – оборвал его Лыков, вешая оружие на плечо. – Посмотри лучше на того, с черной бородой и сломанным носом. Не узнаешь?

Проводник нагнулся:

– Нет, в первый раз вижу. Наружность страхолюдная, но ведь за это не убивают!

– За это – нет. Убивают за другое. Знакомься: Харлампий Рассудов по кличке Кабысдох. Находится в розыске с тысяча девятьсот девятого года. Он застрелил смотрителя Тобольской каторжной номер один тюрьмы Могилева. Подло, в спину.

Алексей Николаевич тоже спешился, похлопал коня по шее:

– Молодец, Пессимист, не испугался выстрела.

Шагнул к лежащим на дороге телам и продолжил:

– По следам убийства был арестован административно-ссыльный Шишмарев. Свидетели указали на него как на виновного. Но когда открыли следствие, выяснили, что стрелявших было двое. Шишмарев попал смотрителю в поясницу, а второй нападавший – в голову. Оба ранения оказались смертельными. К тому же пули для верности отравили стрихнином. У Могилева остались жена и трое малолетних детей без средств к существованию…

Статский советник рассказывал, и с каждым его словом единственный уцелевший бандит склонялся все ниже к земле.

– Шишмарева повесили по приговору военного суда. Он назвал своего сообщника, Рассудова-Кабысдоха. Тот успел скрыться и избежал наказания. Вон валяется, сволочь… Трусил за нами следом, а винтовку держал на изготовку. Как думаешь, для чего?

Волкобой тер руками голову и смотрел во все глаза. Сыщик закончил:

– Я опознал его сразу, любителя стрелять в спину отравленными пулями. Уж больно приметная наружность. Второго не знаю, надо дактилоскопировать труп. А тот, что стоит на коленях, – беглый каторжник Залепухин по кличке Алтынный. Тоже убийца. Взгляни, что он носил в карманах.

Проводник подошел к оружию, тронул ногой петлю-удавку:

– Этим душат людей?

– Да.

Иван с разворота ударил Алтынного ногой в лицо:

– Сволочь! Зря тебя с ними не застрелили!

Коллежский асессор оттащил его от пленника:

– Связанных бить нехорошо. Уймись.

– А душить хорошо?

Волкобой чуть не плакал, вырываясь из рук Сергея. Что это с ним? Вспомнил про убитых родителей? Однако истерику пора было кончать. И Лыков крикнул во все горло:

– Тихо!

Все замерли. Алексей Николаевич заговорил намеренно деловым тоном:

– Два трупа и пленный – следует доставить их властям. А у нас времени в обрез. Где тут ближайший полицейский чин находится?

– Урядник квартирует в Амгинском селении, это еще два-три дня пути, – ответил Иван. – Лучше вернуться в Татту. Там улусный центр, и телеграф есть, голова вызовет полицию.

– Собираем эту дрянь и едем. Но сначала допросим пленного.

Лыков поднял Алтынного за бороду и поставил перед собой:

– Отвечать быстро и правдиво. Иначе повезем в улус трех мертвяков, а не двух. Понял меня, скотина?

– Так точно, ваше высокородие.

– Кто вас послал?

Бандит ответил без раздумий:

– Александр Созонтович распорядился.

– А как он выследил нас? Как вы узнали наш маршрут?

– Эта… ваше высокородие… Сам-от я не ведаю, Кабысдох был за старшего…

Сыщик вынул из чехла финку и поднес к шее фартового. Тот побледнел:

– Вашество… за что? Я правду говорю!

– А мне видно, что ты врешь. Алтынный, твоя жизнь сейчас и копейки не стоит, не то что алтына. Кто узнает, что ты сдался живым? Мои спутники никому не скажут. Готов жизнь положить за Сашку Македонца? Ему так и так конец. Если я взялся, то доведу дело до конца; считай, он уже покойник. Ну? Там, в горах, мы пленных брать не будем. А здесь… Считаю до одного. Раз!

Бандит затараторил как из пулемета:

– Писарь областного правления Ошметкин следил за вами. Он куплен Сашкой, навроде шпиона от нашего прииска. Приезжих глядит, все нужное сообщает… Через инородцев у них почта отлажена.

– Жили вы где? – продолжал давить статский советник, не убирая ножа.

– На постоялом дворе Черемухина. Завсегда там останавливаемся, хозяин проверенный, сам из каторжных.

– Трое вас было? Или кто в городе остался?

– Трое, ваше высокородие. Людишек у Александра Созонтовича наперечет, больно-то не разбросаешься…

– Ну живи, – разрешил статский советник, убирая финку. – На допросе в полиции все, что сейчас сказал, подтвердишь. Если пойдешь в отказ, приеду и душу выну без анестезии. У меня тут два свидетеля, учти.

Караван, усилившийся тремя лошадьми, двинулся в обратный путь. Две трофейные лошади везли покойников, на третьей катил Алтынный. Руки ему развязали, чтобы не свалился с седла, но пригрозили застрелить, если попробует сбежать.

Волкобой спросил у статского советника:

– Алексей Николаич, но как вы их учуяли?

– В турецкую войну я служил в пешей разведке. Вынес оттуда большой опыт.

– Это же было сто лет назад!

– Такой навык не пропьешь. Когда позади опасность, у меня холодеет на затылке.

– И все?

– Все. Однако это неоднократно выручало.

– А как вы узнали Кабысдоха? И второго тоже?

Лыков счел нужным пояснить:

– Департамент полиции два раза в год рассылает список разыскиваемых лиц под литерой «А». Там самые опасные люди, при обнаружении подлежащие немедленном аресту. По большей части политические, но хватает и уголовных, в том числе беглых. Я верстаю эти списки и помню приметы и фотокарточки, на кого они есть, примерно семисот человек.

– Семь сотен? – недоверчиво переспросил Иван.

– Может, чуть больше. Приметы чаще всего спрятаны под одеждой: родимое пятно, или шрам, или заживший свищ… Но есть и наружные. Кабысдоха опознать было легко: борода одного цвета, волосы на голове – другого, плюс сломанный нос.

– А если бы вы не узнали преступников, как бы поступили?

– Выстрелил бы в лошадь.

– Однако…

– Иван, успокой свою совесть, – хлопнул его по плечу сыщик. – Я не маньяк, дырявящий людей на лесной дороге на основании подозрений. Кабысдох так и так был смертник. Если бы мы взяли его живьем, за убийство смотрителя ему полагается виселица. Но возня, риск побега… Так надежнее. Заслужил.

Затем подъехал Сергей и спросил шепотом:

– Значит, все наши уловки были напрасными? И люди Македонца нас там ждут?

– Значит, так.

Глава 8

Дорога в преисподнюю

Сыщики сдали добычу улусному голове. Алексей Николаевич отбил телеграмму полицмейстеру Рубцову, приказав тому забрать пленного, актировать тела убитых и провести опознание неизвестного разбойника. А заодно выкорчевать в Якутске агентуру Македонца. Прошку Алтынного заперли в зимнем балагане. И экспедиция продолжила свой путь.

Сперва они прошли по долине реки Татты до селения Уолба. Здесь хорошая дорога кончалась. Караван поднялся на длинный увал[64] и двинулся по нему на восток. Проводник пояснил, что это водораздел между бассейнами Татты и Алдана. Наверху обнаружились сплошные болота, или, по-здешнему, бадараны. Вьючная тропа вначале порадовала гатями, однако во многих местах бревна сгнили, и проще было их объехать. Всадники свернули прямо в болото. Кони замедлили ход и постепенно начали уставать. К полудню они совсем выбились из сил. Вдруг упал Весельчак, и почти сразу же за ним – Пессимист. Их удалось поднять, но жеребцы качались и ржали, косясь на коричневую жижу под ногами. Питерцам пришлось развьючить коней, оттащить переметные сумы до сухого места, а потом вести туда слабаков в поводу. Дать им отдых, затем снова нагрузить и, осторожно понукая, двигаться дальше… Люди при этом шли пешком, давая отдых скотинке.

Так продолжалось весь день. Еще три или четыре раза падали лошади, и под сыщиками, и под проводником, и вьючные. Мокрые, усталые, люди таскали грузы на себе за сто с лишним саженей. Найдя место посуше, разожгли из сухостоя костер, сварили кашу с солониной, поели и немного покемарили. Сергей уже не смеялся.

В темноте они вышли из бадарана и поставили палатку на опушке. Иван нарубил веток, устлал ими пол. Затем дымокуром выгнал изнутри комаров. И обессиленные путники заснули как убитые. Лыков успел лишь подумать: если и далее такие же трудности, хватит ли у него сил преодолеть их? Он немолод и весь изранен – что, если не сдюжит?

Утром выяснилось, что палатка стоит прямо над долиной Алдана. И вниз ведет удобная тропа. Уложившись, русские начали спуск и вскоре оказались в селении Хаджима. В нем было всего с десяток балаганов, и те разбросаны на большом расстоянии друг от друга.

В Хаджиме экспедицию ждало новое испытание. Предстояло переправиться через Алдан, а ширина его достигала здесь восьми верст. На берегу в тальнике отыскалась лишь одна ветка – легкий челнок, сшитый из досок. Как быть? Выручил опытный Волкобой. Он поплыл на утлой лодчонке на правый берег. Сыщики с тревогой наблюдали за ним. Между досок сквозили такие щели! Но Иван благополучно переправился и пошел в большое селение Крес-Хальджай. Оно стояло в пятнадцати верстах от реки, и отсюда его невозможно было разглядеть. Через несколько часов старатель привел из деревни нескольких якутов, у которых в кустах оказались спрятаны две большие лодки.

В результате переправа прошла успешно. Лодки прибыли в Хаджиму, на них сложили весь багаж. Коней загнали в воду и привязали к корме. Налегке животные поплыли, сперва без особых усилий. Когда они начали уставать, лодки причалили к острову. Там скотинка передохнула, и ее опять послали в реку. Уже возле правого берега одна из вьючных лошадей начала захлебываться. Иван свесился за борт, приподнял ее голову над водой и так держал, пока не причалили.

Уф… Первая серьезная водная преграда преодолена. Сколько их еще ждет экспедицию впереди? Лыков начал понимать недоверие местных администраторов к его способности достичь Кухумана. До цели еще больше тысячи верст, а сил у статского советника уже поубавилось. Коряво!

После переправы «живая сила» долго отдыхала. По ногам коней пробегали судороги, они вытянули шеи и дышали во все бока. Нечего было и думать заставить их тащить вьюки до селения. Якуты пригнали своих лошадей, запряженных в сани, и нагрузили багажом. Оказывается, здесь нет экипажей на колесном ходу и даже летом тяжести перевозят на санях! Пятнадцать верст вдоль уже знакомых аласов экспедиция Лыкова преодолела лишь к вечеру. На переправу, таким образом, ушел целый день.

Утром Алексей Николаевич прогулялся по Крес-Хальджаю. Ничего себе деревенька… В лесу вокруг небольшого озера были разбросаны два десятка юрт, просторно, размашисто, с пастбищами и загородками для скотины. Центром села являлся небольшой холм, на который взгромоздились сразу две церкви: старая и новая. Рядом стояли школа и дом священника. Самого батюшки не оказалось – он объезжал свой наслег. Попадья, видать, не слишком хотела видеть гостей, и им пришлось довольствоваться обществом учителей. Таких оказалось трое, все – очередные приятели Волкобоя. Они подбежали к проводнику с криками:

– Здорово! Рассказывай!

– Дорово! Капсе![65]

После завтрака в пустой школе учителя с гостями устроили военный совет.

Директор из якутов, Павел Ручкин, стал на пальцах объяснять, какие есть у путников варианты. Им предстояло перевалить через Верхоянский хребет и спуститься в долину большой реки Индигирки. Там Оймякон, от которого до верховьев Колымы уже рукой подать. Всего каких-то семьсот верст!

До Оймякона можно добраться двумя путями. Первый – на юг, через устье реки Амги, где опять придется переправляться через Алдан, обратно на его левый берег. А можно идти на восток вдоль русла реки Томпо, затем по ее притоку Менкюле до устья реки Эльги. Примерно месяц пути по болотам, горным речкам и каменным осыпям. Кое-где места такие, что лошадям не сыскать корма. Придется давать понемногу овса, укорачивать этапы и делать дневки для отдыха, иначе животные падут.

Лыков обратился к проводнику: ты там был, тебе и решать. Иван ответил:

– Это называется северная оймяконская тропа. Наверное, такая дорога ведет в ад. Но другой нет.

– А через Амгу?

– Так дольше и ничем не лучше.

– Решено, – объявил статский советник. – Сутки отдыхаем – и вперед, в преисподнюю!

Немного укрепившись духом, трое отчаянных людей двинулись на восток.

Сначала довольно долго дорога шла по приятному лесу, расчерченному аласами. Но уже через сорок верст подарки закончились. Караван вступил в полосу сплошных болот. Вдалеке виднелись контуры Верхоянского хребта. Теперь до самих гор предстояло идти топями.

Топи эти оказались на любой вкус. Были чистые болота, покрытые большими кочками, а между ними вода. Быстро выяснилось, что они самые удобные. Мерзлота не давала воде отвоевывать почву. Лошади шли по брюхо в жиже, но ступали по твердой земле. Они перестали пугаться и двигались спокойно и уверенно. Только густой дурман, испускаемый зарослями багульника, кружил седокам головы… Еще кочкарник был хорош тем, что здесь росла очень питательная трава чурукта, и скотинка ела вдоволь.

Однако затем чистые болота сменялись другими, где там и сям из воды торчали деревья. Здесь ход каравана резко замедлялся. Лошади ставили ногу наугад – и попадали на лежащее дерево, невидимое в коричневом месиве. При попытке вырваться копыто застревало между сучьями, и легко можно было получить перелом. Тогда все – лошадь оставалось только пристрелить…

Но хуже всего оказались болота с частым лесом. Тут и начинался обещанный Волкобоем ад. Ноги лошадей проваливались в торфяную гущу и попадали в капкан из корней. Ни взад, ни вперед… А если встречалось озерцо открытой воды, оно было еще опасней: в таком озерце животные просто вязли и замирали, не в силах сделать ни шага. Опять приходилось спешиваться, освобождать скотину от боковиков[66], тащить их на себе до ближайшего рёлка[67]. Потом возвращаться за лошадью, втроем вытаскивать ее из трясины и вести, дрожащую от усталости и страха, вперед к сухому месту. А через полчаса история повторялась…

Некоторые животяги проявили на болоте свой характер. Пессимист Лыкова, например, отказывался ждать помощи и изо всех сил пытался выбраться из трясины сам. Жеребец делал рывки, скачки или упорно пер вперед мелким шагом. Он оказался сильным и упрямым, меньше всех нервничал и быстро восстанавливал силы. Кобыла Волкобоя, низенькая, но крепкая Вата, наоборот, охотно позволяла тащить себя всем караваном. Весельчак Сергея пугался болот и норовил обойти их лесом. Но там при ходьбе обдирались об стволы сосен переметные сумы, и такая езда оказалась самой неудобной.

Еще лесные болота оказались плохи тем, что не щадили и всадника. Лошадь застревала в очередной раз, делала рывок, и конный ударялся коленом или плечом в ствол ближайшего дерева. Все трое в итоге получили сильные ушибы – у Лыкова потом левый локоть болел полгода… Сергею сучок угодил в глаз и едва не выбил его. Лишь Иван легко отделался, заранее обмотав колени ветошью. Он предлагал сделать это питерцам, но те поленились, о чем потом жалели.

Измученные кони стали показывать признаки присталости, но пока еще держались.

Лыков успевал с любопытством осматриваться. Он понемногу втянулся в походную жизнь, научился дремать на ходу и быстро восстанавливаться в минуты отдыха. Огромный запас жизненных сил, подаренный ему родителями, включился, словно гальваническая батарея. А тут такие виды! Когда еще попадешь в подобные волшебные места? Особенно сыщик любовался поваленными лиственницами. Из-за мерзлоты корневая система у деревьев была слабой, и они легко валились. Их корни живописно торчали из воды. Одни напоминали тонущего в болоте марала, который поднял голову с рогами и трубит. Другие – медведя, вставшего на задние лапы и желавшего обнять путника. Третьи смахивали на шамана с посохом. Над болотами тут и там кружили огромные черные вороны, добавляя таежного мистицизма.

По счастью, ужасный отрезок пути кончился через три дня, когда сил уже не осталось ни у людей, ни у живого инвентаря, как пишут интенданты. Караван спустился в долину реки Томпо – правого притока Алдана. Здесь путникам открылись предгорья Верхоянского хребта, до них было всего десять верст. Долина реки дала возможность передохнуть. Смешанный лес, на островах много хорошей травы. Волкобой ехал с трехлинейной винтовкой Мосина и дробовиком. Лыков отобрал у него ружье и настрелял горных куропаток. Сутки путешественники ели, спали и ленились. Начальник каравана раскупорил бутылку спирта и разрешил истребить ее.

Отдохнув, русские задумались, как им форсировать реку. Она была не только широка, но и глубока – вброд не перейти. Волкобой и здесь нашел выход. Проводник срубил пяток сосен, связал их тальником и получил плот. Еще добыл из сухостоя длинный шест. Отталкиваясь им, путники смогли переправить сначала вещи. Потом привязали лошадей, как в прошлый раз, и перетащили их следом.

На том берегу неугомонный Иван отыскал в кустах якутскую морду и поставил ее на шивере[68]. Лошадям требовался отдых – не столько от переутомления, сколько от испуга во время переправы. Пока они приходили в себя, Волкобой наловил ельцов и хариусов. Нажарил рыбы на сковороде и угостил товарищей на славу.

Близость гор проявилась в том, что на склонах Томпо виднелись небольшие скальные выходы – утесы. Но те же горы создали проблему – как их пересечь? Лыков проехался вдоль реки до кряжа и понял, что надо искать другой путь – по долине не пройдешь. Первая цепь Верхоянского хребта поднималась над головами сразу крутым склоном высотой в половину версты. Томпо прорезала в нем узкую долину, в которой для тропы места не нашлось.

Иван напомнил, что говорил им учитель Ручкин. Надо искать приток Томпо, речку Менкюле, и двигаться по ней. Так и сделали. Пришлось лезть в горы напролом, без тропы, лавируя между деревьями. К удивлению путников, такая дорога далась им легче, чем езда по болоту… Развлекали многочисленные бурундуки и еврашки[69], то и дело перебегающие дорогу. Менкюле они достигли к вечеру. Река оказалась ненамного у́же самой Томпо. Ее русло тоже продиралось сквозь скалы, однако Волкобой уверенно повел колонну вперед. Скорость хода снизилась: мешали поваленные тут и там деревья. Приходилось их пилить и оттаскивать в сторону. Да и крупная галька неудобна для лошадей – копыта скользят, подковы того и гляди отвалятся…

В пяти верстах от устья притока проводник показал место, где в Менкюле впадала уютная светлая речка:

– Это Куранах. Пойдем через хребет по ней.

– А чем она лучше других?

– Куранах выведет нас на перевал.

– Ты ходил тут? – недоверчиво спросил Сергей, озирая дикие скалы.

– Один раз, в прошлом году.

– Это главный хребет?

– Ты что, Серега! – рассмеялся проводник. – До него еще сотня верст. И несколько отрогов.

– А как я отличу, что уже главный хребет?

– Вот когда тебе захочется сдохнуть, лишь бы не продолжался дальше этот ужас, значит, ты на нем.

– Понятно…

Действительно, когда утром караван двинулся вверх по речке, они увидели слабо натоптанную, но тропу. Правильнее было бы назвать это следом. На якутском языке тропа и след обозначаются одним словом – суол. По нему путники и двигались.

Тропа часто спускалась к самому Куранаху, обходя скалы и болота. Приходилось вновь спешиваться, идти по галечникам, перебираться через шиверы, двигаясь зигзагом то вдоль левого берега, то вдоль правого, ища лучший путь между скальными прижимами. А с тех прижимов падали вниз большие камни, норовя угодить в путников… Зато галька под ногами радовала глаз веселыми красками. То попадались багрово-красные порфиры, то ярко-зеленые лиственниты, то древние окаменелости. Алексей Николаевич не удержался и набрал цветных камней внукам. На косах встречалось много ржавого кварца. Волкобой, как опытный старатель, пояснил: это следы размытых рекой кварцевых жил, возможно – золотоносных. Копачи называют такой кварц горелым и любят мыть вокруг него. Галька перемежалась с обломками черного глинистого сланца. А из него, сообщил Иван, получается тот самый черный песок – шлих, в котором и ищут золото.

Людей или жилищ тут не было вовсе, лишь иногда попадались тунгусские лабазы. Они выглядели необычно для командированных. Три столба высотой до полутора саженей вкапывались в землю в форме острого треугольника. Сверху их покрывал настил из жердей. Жерди укладывали так, чтобы их концы выступали далеко наружу – медведю или росомахе невозможно залезть по столбу на такую крышу. Наверху лежало имущество хозяина, накрытое от дождя корьем лиственницы.

Отдельную трудность представляли места пожаров. Их приходилось объезжать, чтобы не поранить лошадей об острые сучья. Такие проплешины в лесу – беда для инородцев. Мхи погибали в огне и не восстанавливались потом много лет, оставляя оленей без корма.

Так путники незаметно для себя въехали в первую окраинную горную цепь. В урочище Тарбыях переночевали. Лыков подстрелил жирного глухаря и сварил вкусную похлебку с рисом и дичью. Но спирт раскупоривать запретил – впереди еще длинная дорога, надо экономить… Вместо этого разрешил патронить шоколад – для поддержания сил.

Теперь они шли по настоящим горам. Комаров стало меньше, а мошки больше. Тюлевые маски мало помогали от гнуса. Еще больше людей страдали лошади. Лыков взял в Якутске для них волосяные накомарники, но мошка проникала в любую крохотную дырочку и изводила животных. На стоянках они или уходили с кормовища в лес, или все время простаивали возле дымокуров. А еще говорили, что после Прокопьева дня комары идут на спад… Сколько же их тут в июне?

Статский советник любовался горами так, как недавно – болотами. Стволы лиственниц обросли коростой и мхами, а вершины их часто загибались вбок, словно какой-то великан надавал им подзатыльников. Склоны гор были покрыты кустами ярко-зеленого кедрового стланика, напоминавшими застывшие взрывы мелких зарядов. Между ними все заросло ерником[70]. Он пожелтел и начал уже принимать бордовый оттенок – знак приближающейся осени. Получалось необыкновенно красиво, хотелось смотреть и смотреть… Кое-где заросли по склонам гор были рассечены словно огромным хирургическим ножом. Это водопады смыли вниз все живое, обнажив голый камень. В сухую погоду такие шрамы являлись безопасными. Но упаси боже оказаться поблизости в сильный ливень! Вода обрушивалась вниз, наполняла реки и превращала их в ревущие потоки, сметающие все на пути.

Вдруг заводная лошадь[71] Астра стала шататься, а потом вообще легла на тропе. Иван соскочил с седла, осмотрел ее и в сердцах плюнул.

– Что случилось? – спросил подъехавший статский советник.

– Моя вина, не досмотрел, – хмуро ответил проводник. И пояснил: – Кобылка наелась хвоща. Надеюсь, отлежится, но дальше идти пока нельзя. Лишь бы не померла…

Пришлось задержаться в лесу на целый день. Лошади охотно едят хвощ, который для них ядовит. Возникает болезнь, которая так и называется: шатун. По счастью, Астра отошла и утром следующего дня смогла подняться. С нее сняли вьюки, разложив груз по остальным лошадям. Людям пришлось спешиться и тащиться на своих двоих.

Во время очередной дневки с Лыковым случился таежный казус. Он взял дробовик и, пока остальные отдыхали, отправился за дичью. Взобравшись на пригорок, сыщик столкнулся нос к носу с большим медведем. Тот сидел на поляне и пялился на гостя с неприятным интересом. Так голодный едок присматривается к пище, готовясь ее съесть. Алексей Николаевич замер. Что делать? Товарищи с винтовками далеко, добежать не успеют. Пятиться назад, не отворачиваясь? Кто-то рассказывал ему, что именно так надо расходиться с медведем. А тот расселся в позе индийского факира, отгонял лапами комаров и, как казалось сыщику, обдумывал, не прыгнуть ли на двуногого…

Лыков стал осторожно сдавать задним ходом. Зверь насторожился и приподнялся на лапы. Черт… Сыщик отошел еще на пару шагов – косолапый на то же расстояние приблизился. Похоже, он не намеревался отпускать добычу.

Алексей Николаевич лихорадочно начал соображать. У его вертикалки заряжены оба ствола. Там дробь, но, если изловчиться и выстрелить мишке точно в глаз, мало не покажется. Можно успеть дать деру, пока тот будет приходить в себя. Вряд ли, получив горсть свинца в голову, медведь сможет погнаться за человеком. Но как попасть и как выбрать момент?

Зверь смотрел на путника и медленно-медленно сделал к нему еще шаг. Стало ясно, что просто уйти сыщику не удастся. И он решился. Первый заряд надо пустить в воздух. Вдруг хозяин тайги испугается и сам убежит? Если нет, придется отбиваться последним оставшимся зарядом…

Лыков передвинул чехол с финкой с бедра на живот, чтобы удобнее было ее выхватывать. Еще раз глянул на медведя: тот уже начал скалить желтые зубы. Пора. Сыщик взял прицел над головой хищника. Бах!

От неожиданности мишка подпрыгнул, резко развернулся и побежал прочь. А сыщик стремглав кинулся в другую сторону. Когда он появился в лагере, товарищи повскакали с мест:

– Что случилось? На вас лица нет!

– С медведем познакомился, – пояснил статский советник.

Волкобой всплеснул руками:

– А у вас только двустволка.

Азвестопуло обошел вокруг шефа – у того кривились губы и подрагивали руки.

– М-да… Отпускай вас одного…

Проводник объяснил, что сыщику повезло: лето, и зверь сытый. Бояться нужно больных медведей, которые не могут догнать лесную добычу и принимаются за людей. А также пестунов – молодых мишек. Они еще не встречались с человеком и не знают, что тот порой носит с собой ружье.

С тех пор сыщик всегда ходил на охоту с двумя стволами: на одном плече вертикалка, на другом – винчестер.

Между тем экспедиция достигла самого трудного участка пути. Нужно было переходить из бассейна Алдана в бассейн Индигирки, для чего преодолеть водораздельный хребет. Но сперва следовало отыскать, в каком месте это лучше сделать.

Волкобой повел караван сначала по ручью Куранах, потом через небольшой отрог они перебрались в долину Нижнего Харылаха – притока уже знакомой им реки Менкюле. Река пробивалась сквозь высокие, вертикально поставленные скалы. Днем было сумеречно, как в поздний вечер. Стиснутый поток ревел в глубине ущелья. Люди и лошади шли напрямки через сосновый лес, безо всякого намека на тропу. Однако Иван был спокоен и невозмутимо подначивал грека:

– Что, Серега, красивые места? А вдруг сейчас медведь из кустов выскочит – что будешь делать?

– Я его табаком угощу, – отвечал коллежский асессор.

– А он спирту попросит, медведи некурящие.

– Ну, их высокородие, конечно, разрешит. Они после того случая с медведями на короткой ноге.

Чиновник в пятом классе тащился сзади и резонерствовал:

– Эх, дети мои… Хотя бы можно ехать! У меня в ваши годы на Южном Сахалине и пешедралом идти не получалось, приходилось топором в джунглях дорогу прорубать…

С седла статский советник часто мог видеть медвежьи тропы. Их отличительная черта – точечная натоптанность. Мишки выбили своими широкими лапами пятна и утрамбовали их. Похоже, звери гуляли тут десятилетиями, ступая след в след…

Горы делались все выше, сосны – все ниже. Скоро деревья сменились низким кедровником, через который ехать почти невозможно. Из ущелья Нижнего Харылаха караван перебрался в долину Верхнего Харылаха. Лучше от этого не стало: такие же мрачные отвесные скалы, забитые снегом ямы, всюду следы косолапых… Наконец через два дня такой угрюмой дороги они пришли в урочище Кюель-сибиктя. Здесь пришлось отабориться аж на два дня – дать отдых и лошадям, и людям. Озеро, окруженное лугами, уютно лежало в долине все той же Менкюле. Трава была такой высоты, что почти скрывала лошадей! Сергей с Иваном отправились ловить рыбу запасенными сетками и добыли много мелочи незнакомого Лыкову вида. Зеленая спинка, золотистые бока в веселых пятнышках… Проводник сказал, что рыбка называется у якутов мундушка[72]. Весной она первая появляется из-подо льда и открывает рыболовный сезон. Инородцы едят ее сушеной и вяленой. Однако путники обваляли мундушку в муке, нажарили и благополучно слопали.

Отдохнув, караван отправился дальше, вверх по надоевшей уже всем Менкюле. Монотонная дорога вверх-вниз по убогой тропе выматывала силы. Ходовые дни чередовались с дневками. Лошади опять пристали и едва двигались. Можно было облегчить их лишь одним способом – идти пешком, тратя последнюю энергию. Алексей Николаевич спрашивал сам себя: стоят ли поставленные цели таких мытарств? И утешался: если им повезет, несколько десятков несчастных горбачей останутся живы. Ну и помощник с коммерческой жилкой перестанет наконец клянчить у него деньги, сделается обеспеченным человеком. Для русского чиновника это очень важно, если вспомнить, какое дерьмо у нас пробирается в начальство. Еще Ермолов сто лет назад говорил Аракчееву, что репутация офицеров зависит от скотов… И финансовая независимость – лучшая управа на дурное руководство.

Широкая долина Менкюле была покрыта пересекающими ее параллельными валами, между которыми в пять-шесть рядов вытянулись длинные узкие озера. Лыков видел похожие канавы на торфоразработках, а здесь это были следы древнего ледника, сползавшего с Верхоянского хребта. Сама река, при значительной ширине, оказалась неглубокой, но с сильным течением, и ее кое-как перешли вброд. Вода била под седло, норовя свалить коня с ног…

Волкобой назначил дневку на правом берегу, в урочище Бахсы-аттыга. Отсюда отряд свернул в долину притока Менкюле – Теберденя. Верховья этой реки находились уже вблизи перевала.

По новой долине они двигались четыре дня почти без отдыха. Горы все выше и выше лезли вверх, нависали над тропой. Плоское дно долины оказалось сплошь завалено галечником. Прежде река была шире, и следы былого величия теперь мешали лошадям идти. Хоть и подкованные, они то и дело поскальзывались на окатышах. Во время отдыха приходилось снимать с них вьюки вместе с ханками[73] и потниками и отпускать налегке щипать траву. Неприхотливые якутки умели разыскивать ее даже зимой под снегом. Найдя корм, лошадь ржанием подзывала к себе остальных, и живой инвентарь подкреплял силы. Иногда травы не было вовсе, и тогда приходилось развязывать саквы с овсом. Люди в это время грызли сухари, запивая их водой.

Здесь же питерцы впервые близко столкнулись с тарынами, которыми их пугал Березкин. Тарыны образуются зимой, когда узкие и мелкие горные реки промерзают до дна. Текущая без остановки вода ищет себе обходные пути. Струйки ее расползаются вширь, схватываются, образуют корку льда. На нее намерзают новые и новые слои, наледь растет и в ширину, и в высоту. В результате огромный ледяной барьер перекрывает долину поперек, от края до края. Весной баррикада начинает таять, но большие тарыны не успевают до начала следующей зимы превратиться в воду.

Лыков ехал и не верил своим глазам. Август! Долина залита светом. Солнце жарит, как в русской деревне средней полосы. Склоны покрыты зарослями вороники, морошки и княженики, усыпанными спелыми ягодами. А на реке глыба льда, через которую надо как-то перескочить.

К удивлению командированных, лошади охотно взбирались на лед. Тот оттаял на солнце и не препятствовал движению.

Так, шаг за шагом, в удивительных декорациях первобытных гор, путники двигались на восток. И в конце концов оказались на перевале. Здесь растительности не было совсем, исчезли даже мхи. Зато отыскалось озеро – они почти обязательны в седловинах. Галька под ногами сменилась крупными глыбами песчаника. Усилился ветер, который сдул всю мошкару. Взобравшись кое-как наверх, русские осмотрелись вокруг. На западе открылись острые, покрытые снегом вершины – главная ось Верхоянского хребта. На юге вытянулся Колымский хребет. А на востоке раскинулась плоская серая долина, иссеченная невысокими горами. Леса на ней тоже не было, зато бросалось в глаза зеленое море травы. Уставшие кони, соскучившиеся по хорошим кормам, весело двинули вниз. Это был Чыстай – место, где тунгусы выкармливают своих оленей. Чыстай выводил к долине Индигирки. Спуск был крут, приходилось тормозить, а кое-где и спешиваться.

На ходу питерцы смотрели вниз, словно с балкона амфитеатра. То тут, то там тайга курилась дымами – это бушевали лесные пожары. Огонь в лесу – страшное дело, от него не убежишь, и даже широкая река не спасет – пламя легко перепрыгивает через нее. По счастью, в той стороне, куда им предстояло идти, тайга не горела.

Дневка внизу, на лужайках с тучной травой, вернула силы и людям, и животным. К уставшему отряду пришли инородцы и принесли кумыс и масло. Волкобой поговорил с ними на смеси трех языков и сказал питерцам:

– Один хребет перевалили, остался еще один – Тас-Кыстабыт. За ним уже Колыма.

– А что за река перед нами?

– Томпо.

– Как Томпо? Мы же были на ней месяц назад!

– Мы были в низовьях, а это верховья.

Проводник знал свое дело и повел сыщиков дальше. Через день пути они через незаметный перевал с очередным неизбежным озером спустились в долину Индигирки. И взяли путь на Оймякон.

Тропа шла по левому берегу полноводной реки Брюнгадэ. Резко изменился характер леса: окончательно исчезли сосны, их сменили лиственницы. Ехать было относительно легко в сравнении с предыдущими болотами или горами. Болота имелись и здесь, между склонами долины и прибрежными рощами. Их было видно издалека по скоплениям засохших деревьев. Однако путники не отдалялись от реки и выбирали для дороги толоны – ровные участки местности. Травы росло вдоволь, а тут еще Лыков неожиданно подстрелил на водопое лося. Теперь и мяса у них тоже хватало. Статский советник часто был за кашевара: варил шурпу, жарил потроха, научил молодежь фабриковать шашлык на ивовых прутиках. Еще он собирал и добавлял в пищу масленики[74], что делало сохатину особенно вкусной.

Караван двигался по толонам якутской рысцой, делая шесть верст в час. Через три дня такой езды Брюнгадэ влилась в еще более крупную реку Кюёнтя – левый приток Индигирки. Здесь уже начиналась обширная долина Оймякона. Сначала путники прибыли в урочище Мойнобут, где у Ивана отыскался очередной кунак. Их накормили знатным обедом и отпустили с добрым напутствием. Затем последовали урочища Чангычаннах, Ют-урбыт и Ебугэ-кюеля, густо, по здешним меркам, заселенные. Между разбросанными балаганами бродили обширные стада лошадей, оленей и коров. Якуты возили сено на санях, запряженных быками. Многие запасали рыбу, длинные гроздья которой развешивали на сушилах. Рыба предназначалась и для людей, и для ездовых собак. Каждая псина за зиму съедает по пятьсот штук!

Наконец караван вышел на берег реки Куйдуган, очередного притока Индигирки. Якуты называют главную водную артерию просто Улахан-юрях – Большая река. Индигирка открылась путникам издали – до нее было не менее пятнадцати верст. А долина Куйдугана поразила давно забытым зрелищем – наезженным трактом. Река текла с юга. Оттуда в Оймякон шла старая дорога с морского побережья, от города Охотска.

Экспедиция неуклонно двигалась к цели и к вечеру въехала в Крес-томтор (Церковное место) – административный центр всего Оймяконского улуса. Действительно, столица: две церкви, балаган священника, больница, школа, соляная стойка, дом мирового судьи и целых десять якутских юрт. Имелись даже лавка с различными товарами и пушная фактория купца Кушнарева. Всего в поселке, если брать с прилегающими урочищами, проживало более пятидесяти человек. Из них десятеро русские! Одичавшие путники с удовольствием закупили в лавке мятных пряников, а на керосиновую лампу в больнице смотрели как на чудо из чудес…

Отдых в Оймяконе растянулся на четыре дня. И то сказать: экспедиция длилась уже полтора месяца. Вышли из Якутска в начала июля, а теперь уже август катился под горку. На стоянках вода в котелке к утру замерзала. Трава от холодов пожелтела. За ночь и тропа леденела: того и гляди поскользнешься и улетишь в ущелье… Иван торопил компаньонов. Если в сентябре ляжет снег, то он не растает до июня! Ведь в якутской тайге не бывает ни весны, ни осени, только лето и зима… Но всем требовался перерыв. Лошади сбили спины, еще они нуждались в перековке. Да и люди устали. Особенно мучился Азвестопуло, едва ли не впервые севший в седло – и сразу так надолго.

Алексей Николаевич с удовольствием прогулялся по настоящему поселку, где можно не бояться встречи с медведем, а ночевать на кровати в натопленной русской избе. Он поговорил с тойоном – вождем улусного правления[75], и попытался узнать у него что-нибудь о колымской золотодобыче. Знатный человек плохо говорил по-русски, и переводчиком выступил отец Николай, здешний священник. Аристократ оказался щеголем – красовался в куртке на сборном меху из голов лисиц и песцов, сшитых в шахматном порядке. Беседа закончилась ничем. Формально верховья Колымы входили в Оймяконский улус. Но туземное начальство не рисковало углубляться в дикие горы по ту сторону хребта Тас-Кыстабыт, довольствуясь разработанной долиной Индигирки.

В Оймяконе в 1892 году побывал знаменитый исследователь Сибири Черский. Именно отсюда храбрый поляк ушел в горы, где затем и погиб. Снабжал его поход здешний купец Кривошапкин, известный благотворитель. Именно он выстроил в селении за свой счет оба храма. Потомки Кривошапкина и сейчас проживали здесь. Лыков зашел к ним и увидел фотографическую карточку Черского с дарственной надписью. История словно ожила в его руках…

Еще статский советник вспоминал доклады окружного врача Афанасьева, которые он видел в Якутске. Эскулап приводил в них рецепты, которые местные жители используют для лечения болезней. Так, при головной боли оймяконцы прикладывают к затылку мокрый коровий кал! А если воспалились глаза, привязывают к ним ночную бабочку со вскрытым брюшком… Глазные болезни – трахома и бленнорея – вообще сильно развиты у якутов, а всему виной сырая вода для умывания и общее полотенце…

Путники отоварились не только пряниками. Следовало пополнить истощившиеся припасы. Так, последнее топленое масло из бочонка они доели неделю назад. В лавке было все необходимое, но по заоблачным ценам. Фунт сахара продавался за сорок копеек, а бутылка спирта – аж за семь рублей! Грек взывал к совести приказчика, но тот ответил:

– За морем телушка полушка, да дорог перевоз. Сами на себе испытали – чего шумишь?

Алексей Николаевич с Иваном, прихватив отца Николая, съездили на высокий берег Индигирки. Там стояла старинная часовня, окруженная погостом. Судя по сгнившим крестам, часовне насчитывалось сто пятьдесят – двести лет. В свинцовые рамы были вставлены заместо стекол кусочки слюды. Вид, открывшийся сверху, поражал своей мощной таежной красотой. Большая река неслась быстро; множество островов разделяли ее на протоки. Вдали белел заснеженными вершинами гигантский безымянный хребет[76]. До него отсюда было двести верст. Статскому советнику вспомнился Дагестан, как он, стоя на вершине волшебной горы Аддалы-Шухгельмеэр, разглядел Каспийское море[77]. Почти тридцать лет прошло с тех пор. Сыщик вырос в чинах, но и постарел. Скоро ему будет невмоготу лазить по диким горам. Скорее всего, это его последняя экспедиция такого рода. Надо довести ее до конца с честью. И при этом не погибнуть…

Еще Лыков почувствовал, что Волкобой хочет ему сказать что-то важное, но не решается. То ли присутствие священника мешает, то ли еще какие обстоятельства. Ну, в тайге посторонних не будет. Там и поговорим… Иван нравился питерцу, за полтора месяца скитаний они притерлись друг к другу. У человека есть тайна? Скоро схватка, все тайны должны быть раскрыты до нее.

Наконец люди и кони набрались сил, вьюки пополнились, пора было выступать в поход. Колонна спустилась по течению Куйдугуна к Улахан-юрях. Ширина Большой реки здесь была меньше версты. Пассажиров и грузы якуты перевезли на тот берег на лодках, а конский состав пересек водную преграду вплавь. Отдохнувший живой инвентарь справился с течением без особых проблем.

Оказавшись на правом берегу Индигирки, отряд двинулся вверх по реке. Люди шли старым Оймяконо-Сеймчанским трактом. Слева их поджимали отвесные склоны Тас-Кыстабыта, справа – ревущий поток. Но тропа пролегала по лесной полосе, где почти не встречались болота, и езда шла бойко. Через два дня такого пути они оказались на берегу Хатыннаха – большого правого притока Индигирки. Статский советник сказал своим молодым спутникам, ткнув в склон горы:

– Здесь Черский ушел на ту сторону хребта. Помните, как он потом погиб?

– Нет, – ответил за обоих грек.

– Смелый был человек, настоящий исследователь… Он взял с собой жену и двенадцатилетнего сына, представляете? Иван Дементьевич пробрался через горы в Средне-Колымск и там перезимовал. Это было двадцать два года назад. Из городка Черский выехал уже смертельно больным человеком и знал это. Скончался он на руках у жены, которая и похоронила его в устье Омолона. Никто ни до, ни после не сделал так много для изучения Якутии.

Отряд шел на юго-восток, пересекая на своем пути безымянные речки. На берегу очередной из них Азвестопуло пристал к проводнику:

– Вань, а Вань! Покажи, как моют золото. Вдруг оно сейчас у нас под ногами?

Волкобой осмотрелся, не слезая с седла, и покачал головой:

– Не похоже, что оно тут есть.

– Ну Вань! – продолжил канючить коллежский асессор. – Я никогда не видел, как моют. Что тебе, жалко?

Проводник посмотрел на начальника каравана. Лыков кивнул.

– Ладно, Серега, устрою тебе представление. Смотри и учись – вдруг пригодится?

Они быстро разбили лагерь, Иван вынул из боковика деревянный лоток и стал прохаживаться с ним по берегу реки. Грек следовал за ним, как хвост за собакой.

Выбрав подходящее место, Иван зашел в рукав по колено, черпнул лотком со дна и начал вращать его размеренными аккуратными движениями, одновременно раскачивая и потряхивая. Воду с легкой песчаной взвесью старатель постепенно выплескивал в реку. Шлих на глазах становился более темным. Промывая, старатель объяснял:

– Первым я убираю оглинившийся сланцевый щебень. Тяжелое золото, если оно там есть, должно отделиться и упасть на дно лотка. Далее выбрасываю светлую полоску, это зерна кварца и полевого шпата. Затем идет темно-серая – видишь ее? Это зерна магнезиально-железистых материалов…

– Каких-каких? – возопил Азвестопуло.

– Магнезиально-железистых. Запоминай, балбес, пригодится. Ну, и осталась последняя компонента – черная, она состоит из зерен магнитного колчедана.

В конце манипуляций на дне лотка остался черный песок.

– Вот, первый этап сделан. Легкие речные наносы я выкинул на твоих глазах. В результате сохранился только шлих. Он тяжелый, золото тоже тяжелое, оно прячется в шлихе. Надо его промыть. На дне лотка имеется углубление. Туда и оседает рыжье.

Иван пробултыхал лоток до конца и никакого золота не обнаружил. Он принялся ходить взад-вперед, беря пробы в разных местах. Кое-где старатель набрасывал породу лопатой с короткой ручкой, а кое-где даже ковырял ее киркой. Так прошло полчаса. Все пробы оказались пустыми.

Азвестопуло, сначала загоревшийся и не сводящий глаз со старателя, был сильно разочарован. Вдруг в последней пробе отыскалось несколько мелких блесток, размером не больше макового зернышка.

– Смотри, Серега: вот оно.

– Такое крохотное?

– А ты хотел сразу самородок с твой кулак? Подобные удачи крайне редки. Чаще попадаются крохи навроде этих. Называется: значки золота. Следовательно, где-то в верховьях нашего ручья вода размыла жилу.

Молодежь села на берегу и продолжила разговор. Волкобой рассказывал, а Сергей мотал на ус:

– Золотоносная жила, по-нашему дайка, проходит в горной породе, часто глубоко под землей. Металл спрятан в кварце. Бывают жилы толщиной в полвершка, а бывают – в сажень и более. Золото в них или чешуйками, или сгустками, реже – большими гнездами. Жилы выходят иной раз близко к поверхности, и речной поток разрушает породу, смывая золото в реку. Оно в виде зерен или самородков скапливается на месте размыва и несколько ниже по течению. Есть плотик – коренное дно, на которое и садится фикс[78]. Сверху его накрывает слой глины вперемешку с обломками сланца. К устью тянется шлейф из мелкого золота, подобного тому, что я сейчас намыл. Отыскал значки – лезь выше, ищи жилу.

– А как ее найти? – пожал плечами грек, кивая на ручей: – Вода и вода… Где тут плотик с самородками?

– Идешь вверх по реке и пробуешь. Ноги в ледяной воде, руки стынут, спина гудит – старательская доля тяжелая. Но вот ты, к примеру, обнаружил не значки, а сам металл. Размером уже не с маковое зерно, а с рисовое. Остановись и ковыряйся до плотика.

– В реке?

– Зачем в реке? Рядом, на галечнике. Или можно попробовать отвести воду. Закладываешь шурф, по-старательски закопушку. Сразу глубоко не получится – мешает чертова мерзлота. А надо опуститься на сажень, а то и на две. Приходится жечь костер, размягчать почву. Потом ждешь, пока угарный газ выйдет из ямы, спускаешься туда и копаешь, сколько получится. Как правило, за один костер удается оттаять землю на четверть[79]. Потом опять разжигать, и опять копать, и так много раз. Понял теперь, как дается аурум?

– Не понял одно – когда ты начинаешь промывать наносы?

Иван продолжил лекцию:

– Сначала надо снять торфа, в них ничего интересного нету…

– Погоди. Какие торфа? Ты имел в виду торф?

– Нет, именно торфа. Так называется аллювиальный слой пустой породы, что накрывает сверху породу золотосодержащую. Слово понятно?

– Наносной? – догадался коллежский асессор.

– Да, слой отложений постоянных водных потоков. Его надо убрать, а торфа бывают ого-го… саженные. Когда их срыл, начинаешь копать. Ставишь рядом бутару и бросаешь на нее глину. Черпаешь ведром из ямы и – на грохот.

– Покажи на пальцах! – взмолился Азвестопуло. – Какой еще грохот? Какая бутара?

– Бутарой называется переносной промывочный станок. Такой верстак, покрытый сверху листом железа с дырками. Лист и есть грохот. Дырки разного размера: маленькие и побольше. На грохот вываливается ведро с породой, взятой, как я сказал, из шурфа. Берешь гребень – это такая щетка с короткой ручкой, и начинаешь ту породу бутарить. Как бы втирать. Напарник в это время льет сверху воду. Мелкие частицы проваливаются в отверстия и падают на направляющую пластину. Так называется наклонная доска. Точнее, досок две: сначала короткая, она ведет к верхнему шлюзу, а затем длинная – к нижнему. Так вот, мелкие частицы породы проваливаются вниз, а крупные – так называемая галя – сбрасываются с грохота на землю, в отвалы. Там камни, осколки кварца, сланцевый лом… Верхняя направляющая пластина неподвижная, ее дело – направить эфеля на шлюзы…

– Погоди, что такое эфеля?

– Ну, золотосодержащая порода, что осталась после просева через грохот. В верхнем шлюзе задерживается крупное золото, он выдвижной. После него поток идет в нижний шлюз. Там улавливается мелкое золото. Чтобы добыть драгоценный металл, нужно постоянно лить сверху воду. Это делает напарник, он без конца бегает к реке с цибаркой туда-обратно. Так что далеко от реки ты не уйдешь.

– Что за цибарка?

– По-вашему это ведро.

– А лотки? – не унимался Сергей. – Ими же легче орудовать, и напарник не нужен.

– Лотки обычно используются для разведки и оконтуривания россыпи. Золото бывает разное. Есть серебристого цвета, низкопробное, с высокой примесью серебра. Если его больше пятидесяти процентов, то это уже не золото, а электрум. Нужен аффинаж. А есть медистое золото, оно имеет красный оттенок. Пластинчатое золото менее высокопробное, а зернистое – повыше. Металл с высоким содержанием мягкий, насыщенного цвета, ковкий и легко спаивается в комки при перекатывании в реке.

Тем временем на костре уже закипел котелок с чаем. Путники черпнули себе по кружке, и Волкобой продолжил лекцию:

– Иногда на самородках образуется так называемая рубашка: тонкая пленка бурого или черного цвета. Это окислы железа и марганца, сцементированные глинистой эмульсией. Даже опытный промывальщик может пропустить такой самородок, приняв его за сланец. Рубашку можно соскоблить или удалить кислотой.

Искать залегания надо по террасам, там металл копится. Переотложение золота определяется силой течения и рельефом дна. Особенно интересны приустьевые косы. Идешь по таким местам и делаешь русловые пробы. Чаще всего за целый день ничего не намываешь…

– Вань, расскажи, как устроена жизнь на приисках. Ты ведь мыл на Алдане?

– Мыл. Там дикий край, фактически как Аляска у Джека Лондона. Кто сильный, тот и прав. Закон тайга, медведь прокурор…

– Но ведь есть организованные артели! Под надзором горной стражи моют золотишко на тех участках, которые они застолбили.

– Сергей Манолович, тебя бы туда! Увидел бы те «организованные артели». Я работал у Ивана Васильевича Кулаева, самого порядочного золотопромышленника в этом непорядочном ремесле. Мыл в верхних притоках реки Бодайбо. Золото там отличается крупностью и правильными кристаллическими формами, попадаются самородки в четверть фунта весом! А рядом, на соседнем ручье, ковырялась партия беглых каторжников. Тех самых, которых вы с Лыковым ловите годами и не можете поймать… И Кулаев снабжал их мукой, сухарями, спиртом – в обмен на золото. Большая часть таких диких команд состоит из преступников или просто бродяг, не имеющих ни семьи, ни дома. Нравы, повторюсь, жуткие. Но даже в законных артелях процветает беззаконие. Пять процентов металла промышленник обязан сдать в казну по низким ценам. Зачем ему упускать прибыль? Он договаривается с горными объездчиками, и те не замечают часть добычи. А горные инженеры? Жулики из жуликов!

Или идет обман с участками. По закону каждый заявитель может застолбить один участок по руслу реки длиной не больше пяти верст. Но ребята моют на всех десяти и в ус не дуют.

– А куда горбачи девают украденное золото?

– Чаще всего меняют на спирт, – огорошил собеседника Волкобой.

– На спирт? Но ведь придет зима, где-то надо перекантоваться…

– Там народ легкомысленный, далеко не загадывает. И то сказать, многие умирают, не дожив до зимы. Живут одним днем: есть водка – да и ладно… Незаконно добытое золото преимущественно уходит в Китай.

– Как в Китай? – возмутился Азвестопуло. – До него как до луны!

– Ну и что? На верблюдах вывозят, целыми караванами. Китайцы доставляют ханжу, меняют на рыжье и прут его в Поднебесную. Говорю же: основная часть людей, что участвует в золотодобыче, – это беспутные пьяницы. Для них есть лишь одна надежда: фарт. Хороший шурфовщик или промывальщик – большая редкость. Выполнив свой урок, приисковой рабочий по соглашению с хозяином участка может уйти в указанное им место и там добывать золото в свою пользу. Но он обязан сдавать его тому же управляющему по назначенной цене. Он и сдает в обмен на спирт. А снабжение?! Пуд сухарей стоит в городе два рубля. А на прииске восемь! Так и раздевают человека. У него останется ревматизм, а у скупщика – барыши.

– Скажи, сколько лотков за день может промыть опытный человек?

– Максимум восемьсот. Это если с утра до вечера почти без отдыха.

Лыков видел, как моют золото, еще в молодости, на реке Желтуге, в республике старателей на севере Маньчжурии[80]. Поэтому он слушал лекцию проводника вполуха. Ему надоели разговоры, и сыщик отправился прогуляться вверх по реке. Поднялся саженей на сто и вдруг увидел в воде такое, что сразу его заинтересовало. У берега в ряд выстроились плитки сланца, торчащие вверх. Около десятка, если не больше. Природная щетка! Плитки, по идее, должны были задерживать золото подобно барьерам.

Алексей Николаевич засучил рукава, зашел в воду и стал на ощупь рыться в отложениях. И уже через минуту в руках у него оказались три матово сияющих окатыша размером с фасоль. Самородки были темно-золотого цвета, тяжелые и шероховатые. Статский советник обрадовался, приналег и вскоре добыл еще четыре самородка размером с горошину. Взяв находки в горсть, он вернулся к лагерю и бросил помощнику в пустую кружку:

– Держи, аргонавт из Одессы!

Азвестопуло разинул рот. Потом схватил самородки и начал чуть ли не лизать их:

– Это же… да это золото! А как… а где?

– Пошли, покажу.

Все трое поднялись к гребенке. Иван, увидев ее, ахнул:

– Сланцевая щетка! Природная ловушка для самородков! Мне рассказывали про такие, но сам вижу впервые.

Молодежь принялась рыться в гребенке и вокруг нее. За полчаса они нашли еще два десятка увесистых окатышей, а Волкобой сбегал за лотком и намыл хорошую пригоршню чешуек. Всего вышло не менее фунта золота. Алексей Николаевич предложил им разделить добычу поровну, но старатель отказался и отдал все Сергею. Выяснилось, что Мукушев не обманул и он действительно равнодушен к золоту! Какой же он тогда старатель? Загадка на загадке…

Когда восторг грека улегся, отряд вновь встал на тропу. Дорога делалась все труднее. Опять появились тарыны. Особенно большой, протяженностью в пять верст, перегородил Оймяконскую долину в самом ее конце. Хребет ушел в сторону, открылась долина значительной реки Баяган-юрях. Русские свернули в нее и увидели, что Тас-Кыстабыт начал поло€го снижаться. Вскоре они оказались на длинном плато, покрытом озерами и болотами. Из одного такого болота вытекал тонкий ручеек. Волкобой ткнул в его сторону нагайкой:

– Знакомьтесь, господа: это Борочук. По нему мы выйдем на перевал, который является водоразделом Неры и Колымы.

На другой день они перевалили на ту сторону долины и увидели еще один ручей, как две капли воды похожий на вчерашний Борочук. Иван представил и его:

– А это уже Аян-юрях. Ну, приближаемся…

– К чему? – уточнил Сергей.

– К вашему Берелёху. Вам ведь туда надо?

– Ага.

– Тогда полный вперед!

Ручей Аян на глазах превращался в сильную полноводную реку. Через шестьдесят верст она приняла большой приток Эелик и сделалась уже почти как Индигирка.

Путники начали потихоньку нервничать. Скоро два месяца, как они в седле, и вот-вот достигнут цели. Каково будет на Берелёхе?

А мелкие безымянные речки раз за разом попадались на пути. Теперь их берега покрывал крупный светлый булыжник, каким и Дворцовую площадь в Петербурге не худо вымостить. В то время как в Якутске даже напротив дома губернатора гнили деревянные тротуары… Реки были неглубокими, вода едва доходила до семерни[81], и лошади легко их преодолевали.

Кое-где на берегах рек стояли якутские юрты, но обычно в них было пусто. Волкобой и здесь дал пояснение:

– Они или на сенокосе, или объегоривают тунгусов. Якуты живут только по берегам реки, в саму тайгу ходят неохотно. Каждый из них – маленький купчик, торговец необходимыми припасами. Чай, соль, порох, спирт или водка. Чаще спирт – меньше тащить… Ну, табак, еще ситец для женщин; иногда серебряные украшения. Все это торговец закупает в поселках и везет сюда, в горы. Где продает бродячим тунгусам втридорога. Конкуренции никакой, и цены поэтому ошеломительные.

– А откуда у тунгусов деньги? – заинтересовался грек.

– Правильный вопрос, – ответил старатель. – Денег как таковых здесь нет ни у кого. Торговля поставлена на меновых операциях. А именно: все необходимое обменивается на шкурки. Чаще беличьи, но попадаются и горностай, и песец, и лиса. Волчьи шкуры, как самые теплые и к тому же редкие, тунгусы оставляют себе, шьют из них зимнюю одежду.

– А соболя?

Волкобой разочаровал питерца:

– Их очень мало осталось. И они там, в низовьях Колымы, где людей еще меньше, чем здесь.

За такими разговорами отряд двигался на восток вдоль русла. Тропа вдруг расширилась и стала натоптанной. Она тянулась в зарослях пырея – очень питательной травы, которая укрепляет силы лошадей. Поэтому скотинка двигалась ходко, делая по тридцать-сорок верст в день.

Следующий приток – Эмтегей – создал для экспедиции серьезные проблемы. Он впадал в Аян-юрях, зажатый между высокими скалами. Те залезли в воду материнской реки, не оставив пространства для тропы. Неужели придется переправляться на правый берег, чтобы потом опять возвращаться на левый? Выручил все тот же Волкобой. Он пробрался под самыми скалами и выяснил, что поток можно перейти по каменистому бару[82]. Вскоре три человека уже вели в поводу нервничающих лошадей. Переправа прошла трудно. Вьючная лошадь Лыкова, которую он назвал Бабой Ягой, упала и не смогла подняться. Пришлось снимать с нее сумы, тащить их на себе на другой берег Эмтегея, а потом переводить туда упиравшуюся Бабу Ягу. В воде намокли патроны и сухари. Пришлось делать длинную стоянку, чтобы высушить груз.

Еще через день на пути отряда появились рощи высоких корабельных лиственниц. Иван пояснил:

– Это урочище Ыстанных. Много лет назад здесь действительно строили суда для плавания по Колыме. Казаки плотничали, чтобы сплавлять грузы в Средне-Колымск.

– А почему теперь не делают?

– Суда часто разбивало о камни на порогах, и казакам мытарства надоели. Организовали другой путь, посуху через Верхоянск.

Еще через десять верст в Аян впала новая серьезная река – Ложкалах. Волкобой ехал впереди размеренной хлынью[83], насупленный, унылый. С каждой верстой он делался все мрачнее. Под вечер караван подошел к очередному кряжу, спускающемуся в реку. Проводник слез, оглянулся на попутчиков:

– Там за горой – Берелёх. Приехали.

Глава 9

Перед схваткой

Лыков осмотрелся вокруг, спрыгнул с седла и подошел к проводнику:

– Нам пора объясниться.

– Что-что? – подскочил сбоку Азвестопуло. – О чем объясняться будем?

– Иван Флегонтович нас обманывает. Он не пойдет отсюда дальше по реке, а хочет присоединиться к нам.

– Но зачем?

– Давай спросим у него.

– Иван, это правда? – в упор спросил Сергей у товарища.

Тот, не отвечая, обратился к статскому советнику:

– Как вы догадались?

– Золотом не интересуешься, бандитов ненавидишь. Хочешь отомстить за мать с отцом?

Волкобой отшатнулся, но быстро взял себя в руки:

– А вы и впрямь сыщик… Да, хочу. Вы ведь ловите Сашку Македонца?

– Его.

– Он зарезал моих родителей во Владивостоке семь лет назад. Лично убивал.

– Откуда это стало тебе известно? – нахмурился Алексей Николаевич. – Показаний на атамана, как правило, не дают.

– Я шел за ними по пятам по всему Приморью, хотел перебить. Всех до единого сукиных детей! Семеро оставалось после разгрома их кутаисцами. И в Никольске-Уссурийском мне удалось получить важные сведения. Варнаки оставили там своего раненого, тот уже был не жилец, доходил. Кличка Порченый, такой же негодяй, как они все.

Волкобой сбился, отвернулся, посмотрел на горы. По щеке проползла одинокая слеза.

– Порченый мне и рассказал, как дело было. Не для протокола, а… совестно ему стало перед смертью, что ли? Просил меня прикончить, чтобы не мучился. Я не стал… не смог. В драке легко бы казнил, а так, умирающего…

– Что именно сообщил тебе Порченый?

– То и сообщил. Родители отдали им все деньги и ценности, сразу, не дожидаясь пыток. Просили не убивать. И банда готова была помиловать. А Сашка рассмеялся и сказал: «Тряпки! Кто же свидетелей оставляет? Да и зачем им жить?» Взял нож и зарезал…

Трое молчали довольно долго, потом Лыков принялся уговаривать проводника:

– Не могу я тебя взять! Это ведь полицейская операция, туда гражданских не берут.

– А кто узнает? Кругом тайга. Как вы скажете, так и будет.

– А если тебя застрелят в схватке? Как я это объясню?

– Некому объяснять, я один в целом мире, ни одна живая душа меня не хватится.

Иван обратился к греку:

– Если ты боишься, что я потребую долю из конфискованного, то не опасайся. Плевал я на рыжье.

– Я уж догадался, еще на том ручье, – ответил Сергей. – И понимаю твое желание. У меня тоже родителей один нелюдь погубил. Кувалдой головы расплющил[84]. Кто-кто, а я тебя хорошо понимаю…

– Так в чем же дело? – схватил его за руку проводник. – Вас всего двое. А их до черта. Вам что, помощники не нужны? Сами погибнете и горбачей под монастырь подведете…

– Нас без тебя трое, пожалуй даже четверо, – признался статский советник. – Да, задал ты задачку… Сергей, что скажешь?

Азвестопуло аж вскинулся:

– Ясно же что! Надо брать. А начальство в питерских кабинетах не узнает. Им на нас плевать, а нам – на них. Иван правильный, мы же убедились.

Волкобой спросил с надеждой:

– Вы эту гадину брать живьем не собираетесь?

– Нет, конечно, – ответил Лыков. – Как мы его поведем в Якутск? Да он по пути сбежит.

– Вот и отдайте его мне! Потом идите своей дорогой, а я пойду своей…

– А какая у тебя будет дорога? – заинтересовался Алексей Николаевич. – Поступай в полицию, будешь воевать с нечистью на законных основаниях.

– Подумаю, – хмуро бросил проводник. – Ну? Мы опять вместе?

Лыков сказал:

– Ставим табор и готовим обед. Нам нужно многое тебе рассказать… если мы вместе. Только теперь все по-другому. Шутки кончились.

– То есть? – не поняли Сергей с Иваном.

– Мы пришли к нужному месту. Где-то неподалеку бандитский пикет. Вдруг они наблюдают устье Берелёха? И видят сейчас, как мы тут спор затеяли?

Молодежь переглянулась, и Азвестопуло высказал сомнение:

– Однако… устье-то зачем? Потом, оно за высоким кряжем, нас оттуда не видно. До Кухумана чуть ли не сорок верст. Пикет должен быть ближе к прииску.

– Я говорю: а вдруг? Табор помещаем в лес, костер разводим в темноте, когда дыма не видно. Выставляем на ночь часового. А утром я один пройдусь верст на десять вперед, погляжу, что там делается. И сначала по высокому берегу, где нет тропы.

– Один? – ужаснулся Волкобой. – Зачем один? Пойдем вместе!

– Так, как он, ты пройти не сможешь, – пояснил коллежский асессор. – Алексей Николаевич двинет бесшумно. Пешком – правильно я понимаю?

– Правильно, – подтвердил статский советник.

Экспедиция – теперь ее с полным основанием можно было назвать карательной – укрылась в зарослях чозении[85]. Дождались темноты, разогрели бобы с бараниной, подкрепились, и сыщики рассказали своему новому помощнику всю историю с прииском с самого начала. Тот был сильно озадачен:

– Двадцать три винтовки? И вы поперли туда втроем?

– Есть внутри Михаил Рудайтис, ты получаешься уже пятый.

– Все равно безумный план!

– Сам хотел в одиночку перебить семерых «македонцев», – напомнил мстителю Алексей Николаевич. – А теперь нас костеришь.

– Дурак был, вот и хотел.

– А сейчас умный сделался? Лезешь с нами в такие горы, где жизнь человека не стоит полушки.

Волкобой не нашелся что сказать. А статский советник был доволен. Действительно, подкрепление им необходимо. И такой надежный союзник весьма кстати. Спасибо надо сказать Булату Мукушеву, не то казаху, не то киргиз-кайсаку, за рекомендацию.

Утром, когда в долине из-за тумана ничего нельзя было разглядеть, Лыков выступил из лагеря. Он забрался на гребень и долго смотрел на тот берег. Перед ним расстилалась кочковатая равнина, как и описывал Рудайтис. Она пролегла с запада на восток примерно на двенадцать верст. Долину замыкали высокие сопки. Над ними господствовала вытянутая гора с несколькими вершинами, покрытыми снегом, – это был Морджот. Вдоль левого берега Берелёха тянулась натоптанная тропа. В самом устье никого не было. Чернели кострища, на вид довольно старые. Ни шалаша, ни землянки. Пусто! Однако вдруг бандиты поставили вблизи засаду и замаскировали ее? Больше часа сыщик наблюдал за тропой в бинокль и никого не увидел. Наконец он решился двинуться дальше по тому же гребню. Пройдя примерно версту, командированный понял, что не разучился ходить по-пластунски. Это хорошо!

Сыщик ступал бесшумно, обходя сухие ветки. Он часто останавливался, вслушивался и вглядывался, нюхал воздух – не пахнет ли дымом костра? Дважды мимо него промаршировали рябчики: впереди мамаша, позади шесть или семь недорослей. Разведчик вел себя так тихо, что они его не заметили. Шмыгнула в заросли горная коза – эта увидела.

Алексей Николаевич шел по гребню, огибая небольшие останцы. И внимательно разглядывал противоположный берег. Тайга издавала обычные звуки: скрипели стволы лиственниц, тренькали птицы, внизу шумел Берелёх. Сверху доносилось «хи-ий-и-и-и-и…», немного напоминающее ржание лошади, – это парил черный коршун. Так продолжалось долго: пять часов сыщик шел в одну сторону. И разведал таким образом путь примерно в десять верст. Он не встретил никого, и кордон бандитов ему тоже не попался. Казалось, можно было форсировать реку и продвигать свой отряд по тропе вверх к Кухуману. Вдруг Лыков увидел такое, что сразу замер.

На берегу у самой воды стояла двухоборотная будара. Издали она казалась целой и невредимой. А еще выше по тому же левому берегу реки на тропе что-то белело. Сыщик припал к окулярам и понял, что это череп горного барана. Инородцы не забирают их рога и бросают черепа в тайге. Но почему кости валяются на тропе? Похоже на замануху для непрошеных гостей. Они остановятся разглядеть красивые рога, а может быть, захотят взять редкий трофей. И сделаются для засады легкой мишенью. Если догадка сыщика верна, значит, в кустах напротив засели стрелки.

Лыков быстрым шагом отправился обратно к Аян-юрях. По пути ему встретился молодой медведь. С винтовкой в руках питерец его не убоялся, но стрелять было нельзя, и бывший пластун послал косолапого по матери… Мишка его понял и мигом умчался в лес.

Алексей Николаевич шел легко и бесшумно. Он вдруг почувствовал себя словно бы двужильным, таким, каким был в молодости. Ощущение близкой опасности заставило организм мобилизоваться. Приятно, черт возьми… Даже здорово! Надо, видимо, время от времени лезть черту в крякуху[86], чтобы оттянуть старость… Кабинет никуда не уйдет. Присвоят ему рано или поздно белые брюки[87], тогда можно будет и покемарить. Мемуары, что ли, начать сочинять? Ведь не поверят…

В одном месте поперек гребня прошел человек. Скорее всего, бродячий тунгус, судя по пеплу от трубки, оставшемуся на привале. И пробирался он тут три дня назад, не меньше… Насторожил петли на ушканов[88] – значит, скоро придет их проверять. Так-так…

Алексей Николаевич сбежал с обрыва вниз, к Аяну. Теперь следовало перейти Берелёх. Насколько он глубок в устье? Питерец подобрал подходящую палку из упавшего сухостоя и вошел в воду, меряя дно. По счастью, течение было не сильное, а в самом глубоком месте река доходила сыщику до плеч. Он поднял над головой винчестер с патронташем и, осторожно ступая, перебрался на тот берег. Отряхнулся, как пес, и двинул вверх по реке.

Разведка помогла ему сэкономить время на этот переход: он шагал по тропе не скрываясь. За версту до будары сыщик сошел с нее и далее пробирался лесом, внимательно вглядываясь вперед. Откуда там промывальная машина? И почему при ней нет старателей?

Ответ на второй вопрос Лыков нашел, когда добрался до места. В кустах напротив он обнаружил четыре тела. Судя по одежде, это были горбачи. Их убили и бросили друг на друга. У верхнего была отгрызена рука и содрана с головы кожа вместе с волосами так, что обнажился череп. Видимо, лакомился медведь. Если это так, он придет сюда еще раз; хорошо бы с ним разойтись.

Алексей Николаевич задумался. Открытие, сделанное им, многое объясняло. Мужики мыли рыжье, думая, что вокруг никого нет. Но люди Македонца узнали об этом, пришли и всех убили. А будару бросили за ненадобностью. Вот только рога на тропе! Уж больно похоже на засаду. Если их ждут отсюда, значит, в кустах прячутся фартовые ребята. Перебить бы их, но как узнать, когда сменят караул? Захватить одного живым и допросить? Но он может соврать. М-да…

Прячась в леске, командированный внимательно вслушивался в звуки и смотрел во все глаза. Момент был опасный – неподалеку, по-видимому, враги. Вдруг он заметил то, чего прежде не замечал. К промывальной машине с боков были прислонены лотки, но не круглые, как у Волкобоя, а ромбовидной формы. Убийцы почему-то не прихватили их с собой. Свои девать некуда? Если каждую осень кончать по полсотни горбачей, то накопишь большой запас…

В этот момент птицы неожиданно изменили тональность перекличек. Она стала тревожной – верный признак, что кто-то идет по тропе. Медведь или человек? Алексей Николаевич отошел подальше от опушки и спрятался за куст.

Вскоре он услышал храп коня, а затем на берег выехал всадник. Рожа у него была – не приведи господь… За спиной винтовка, на поясе нож в большом чехле. Бандит из команды Кожухаря!

Незнакомец слез и первым делом собрал все четыре лотка, после чего запихал их в седельные сумы. Понадобились-таки… Затем он вынул гвоздодер и принялся отдирать грохот от будары. В тайге всякое железо редкость, а уж такое, что годится для промывки, тем более. Видимо, «македонцы» спохватились и послали своего человека забрать ценные предметы.

За четверть часа фартовый отодрал грохот, пристроил его поперек седла и уехал вверх по тропе. Когда он поравнялся с бараньими рогами, то остановился и что-то сказал, глядя в сторону кустов. Так и есть – там засада!

Дав всаднику удалиться, Лыков бесшумно покрался вперед. Он заложил дугу и через полчаса оказался в тылу у поджидавших его убийц. Те сидели за кустом дикого шиповника и резались в карты. Увлеклись игрой ребята сильно: шлепали святцами[89] с размаху, матерились и на тропу даже не смотрели. «Тоже мне, караул!» – подумал питерец, вынимая финку.

Но он не спешил нападать, а внимательно вслушивался в разговор бандитов. Вдруг скажут что-нибудь насчет смены? Все четверо были на вид матерыми фартовиками: лохматые, краснорожие и обвешаны оружием с головы до ног. Вот только к винтовке хорошо бы еще иметь ум…

Целый час просидел сыщик в десяти шагах за спиной у бандитов. И в конце концов услышал, что хотел. Низкорослый брюнет в папахе, проиграв кон, выругался. После чего встал и потянулся, широко растопырив руки:

– Все, хватит покуда. Не фартит мне нонче.

На него цыкнул самый старый, в чекмене, перепоясанном охотничьим патронташем:

– Сядь на землю, Вовка! Вдруг Лыков за нами сейчас в биноклю смотрит?

– Откуда, с облака, што ли? Брось шелыганить. Нету тут никакого Лыкова и не будет. Кто досюдова дойдет? Проще в Африку попасть.

– Александр Созонтович велел ждать, и будем ждать.

– Тьфу!

Вовка отошел в кусты и справил малую нужду совсем близко от сыщика. Потом вернулся в компанию и спросил:

– Какой у нас день?

– Пятница, – подсказал ражий детина с надорванным ухом.

– Значит, завтра сменят, – продолжил жиган. – Надоело тут – спасу нет. Там баню натопят – хорошо…

И обратился к старшему:

– Облезлый, давай водку допьем! Мало-мало, но осталась. Чего ее беречь? Завтра новую дадут.

Тот покачал седой головой:

– Вечером прикончим, пока рано. И сядь, черт веревочный, не маячь!

Лыков узнал что хотел и теперь мог нападать. Но противников было четверо – многовато для одного, даже умелого, бойца. Он отполз назад, отложил винтовку, приготовил нож и стал ждать. Через непродолжительное время парень с рваным ухом (по приметам, это был беглый каторжник Акепсим Баранов) тоже направился в кусты. Его сыщик убил первым, резанув по горлу и стиснув рот другой рукой.

Трое оставшихся бандитов по-прежнему не замечали бывшего пластуна и вели беззаботный разговор. Самый молодой, с омерзительным лицом, заговорил о золоте:

– Косоглазый фикс купил, соргу[90] атаману заплатил, а тот нам долю не выделил. Тянет, тянет… Неправильно это!

Облезлый и здесь взял начальственный тон:

– До октября осталось всего ничего, мы свое получим. Ты поменьше гундось насчет сорги, Александр Созонтович этого не любит.

И оглянулся назад:

– Что-то рваное ухо долго не идет…

Договорить он не успел – Лыков напал.

В одну секунду он полоснул Вовку финкой по шее и, переведя режущий удар в колющий, всадил ее под четвертое ребро молодому бандиту. Мгновенно выдернул клинок и занес его над опешившим главарем. Тот застыл, сидя на траве, не понимая, что происходит. Когда осознал, попытался подтянуть к себе лежавшую сбоку винтовку. Сыщик покачал головой:

– Облезлый! Ты не успеешь.

– Чё? А?

– Руки заведи за спину. Живо, дрянь!

Фартовый нехотя убрал руки, но при этом посмотрел на сыщика снизу вверх безо всякого страха. Он уже пришел в себя.

– Узнал меня?

– Узнал, фараоново семя. Ловко ты нас нахлобучил.

– Поговорим перед смертью?

– Отчего не поговорить? – Облезлый уселся поудобнее, словно не его собирались убивать. – Спрашивай, пес.

– Сколько вас там?

– Много, на тебя и твоих приятелей хватит.

– А точнее?

– Семьдесят человек. И все решительные!

Алексей Николаевич отдавал должное хладнокровию бандита: тот держался молодцом.

– Семьдесят? Ого. И пулемет у вас имеется?

– И пулемет, и бомбы. Приходи, наши тебя встретят.

– А ведь приду, Облезлый. Ты, правда, этого не увидишь… Скажи, а когда вас сменят?

– Через три дня, – опять соврал начальник засады.

– Да? А Вовка сказал, что завтра.

У Облезлого дернулась щека.

– Плохо на тот свет уходишь, гадина, – зло продолжил сыщик, заводя сам себя. – Правды говорить не хочешь… Ладно, скажи хотя бы, кто эти двое? Рваное ухо я узнал: Акепсим Баранов, убийца девятилетнего ребенка в Сарапуле. Собаке собачья смерть. А другие?

– Не помню, ваше благородие, – с издевкой ответил бандит. – Ты, Лыков, не тяни. С нами всегда был лютый зверь… Сам себе и судья, и прокурор? Выше Бога себя ставишь? Режь уже…

– Ну, тогда мне от тебя никакого проку нет. Прощевай.

Добив последнего «македонца», сыщик некоторое время сидел, унимая дрожь в руках. На душе у него было погано. Лишить жизни четверых… Ведь когда-то они назывались людьми, ходили в церковь, строили планы, пробовали ремесло… Однако вышли в бандиты. И теперь поджидали Лыкова и его друзей, чтобы перестрелять их из засады.

Если бы кто видел сейчас статского советника со стороны… К нему страшно было подойти, и даже смотреть – невыносимо. Четыре человека лежали на земле, и кровь их еще дымилась, остывая. Простит ли Всевышний рабу своему и эту казнь?

Но распускать нюни было некогда. Завтра караулу придет смена. Надо привести своих сюда и встретить гостей как полагается. Если все получится, у Сашки будет минус восемь штыков. Он совершил ошибку. Опасаясь питерцев, атаман рассредоточил свои силы. Тут сидели четверо. Скорее всего, на Бурхалинском перевале тоже четверо. Значит, если перебить смену, на самом прииске останется всего одиннадцать штыков! Хорошая арифметика. И еще на их стороне будет внезапность.

Не теряя времени, Алексей Николаевич двинул обратно к устью Берелёха. Он думал о предстоящем бое. Где сейчас Кудрявый, он же Петр Рыбушкин? Пора сводить все силы в кулак. А как уберечь Михаила Рудайтиса? Его держат в балагане под надзором. Только начнется стрельба, заложника сразу прирежут. Выманить заранее? Но кто это сделает? Сорокоум очень просил спасти брата. И хотя он сам преступник, слово надо держать. Сделать все возможное и невозможное, свою голову подставить под пули, а Михаила спасти.

Вдруг птицы снова подняли тревогу. Алексей Николаевич тут же ушел с тропы в сторону и приготовил финку. Кто там еще? Через пять минут ожидания он увидел, что навстречу ему с карабином на изготовку шагает тот самый Рыбушкин, о котором сыщик только что думал.

– Петр Автономович, не стреляй! – тихо окликнул он сообщника. – Это я, Лыков.

– Алексей Николаевич? – опешил Кудрявый. – Как вы здесь оказались?

– Так… Засаду вырезал.

– Засаду? Такую же, что на Бурхалинском перевале?

– Как там, не знаю, а здесь нас ждали четверо.

– И… где они теперь?

– В картишки перекидываются на том свете. Чего смотришь? Нету их больше.

Рыбушкин помолчал, потом спросил:

– А где Сергей Манолович?

– Прячется за высоким берегом Берелёха, ждет команды. И еще один человек тоже ждет.

Фартовый насторожился:

– Что за личность? Вроде у нас такого уговора не было.

Лыков развернул Петра к устью и подтолкнул в спину. А сам пошел рядом и рассказал о приключениях карательной экспедиции. Закончил так:

– Нас теперь четверо, не считая Михаила. Надо думать, как его спасать.

Тут бандит-сообщник обрадовал сыщика:

– На прииск приходил торговец Сарэл Тихонов. Он должен был передать Михаилу Саввичу от меня наган.

– Добрая новость. Еще бы знак какой ему подать, что мы сейчас начнем штурм. Может, успеет выскочить из барака и укрыться в кустах.

– И об этом я подумал, – ответил Петр. – Перед самой стрельбой пущу сигнальную ракету. Прикупил на всякий случай у местной воинской команды – вот и пригодится.

Статский советник одобрил его действия, и они поспешили к лагерю. Рыбушкин остался на левом берегу, а питерец перешел на правый, и уже через час все каратели сошлись вместе.

Первое время фартовый и старатель смотрели друг на друга настороженно. Волкобой знал, что Кудрявый уголовник, и с трудом скрывал антипатию. Но общее опасное дело хочешь не хочешь, а сближало их. Для того чтобы снять напряжение, Алексей Николаевич устроил военный совет. Он рассказал о бутаре в шести верстах выше по течению, о трупах старателей и о перебитой им засаде «македонцев». Затем спросил Рыбушкина:

– А что у них на перевале?

– Там стоит усиленный пикет.

– Откуда знаешь?

– Мы приехали туда с Сарэлом, он представил меня как подторговщика, покупателя бивней сэлина[91].

– И?

– Купца пустили в лагерь, а меня завернули. Сказали, что костей у них нет и чтобы я катился на все четыре стороны.

– А почему ты решил, что пикет усиленный? – въедливо продолжил расспросы Лыков. – Они всей толпой тебя заворачивали?

– Нет, на тропу сперва вышел один. И оказался мой знакомый по цинтовке[92], Васька Лупоглазов! Вместе сидели в Новозыбкове. Узнал меня, поручкались… Я через минуту спросил, нельзя ли мне к ним. Бивни, говорю, не кормят, а я, ты знаешь, парень справный. Васька махнул рукой. И вышли еще трое. Покурили мой табак. Лупоглазов всегда был из тех, кто, как говорится, курит только папиросы фабрики Чужого…[93] Всю пачку истребили, стервецы.

– Петр! – прикрикнул статский советник. – Мало времени, дело говори.

– Короче, расстались мы приятельски, но в лагерь меня все равно не пустили. Велели прийти через неделю, когда опять будет их смена. Васька пообещал поговорить обо мне с атаманом.

– Через неделю… Это когда случилось?

– Десять дней назад. Я, как меня прогнали, пустился сюда, в обход Бурхалинского хребта. Только что прибыл, думал, что вас еще нет, а вон как вышло. Полный штат! Можно теперь воевать.

Статский советник опять пересчитал противников. Четверо на той стороне долины – они не в счет. Не успеют к атаке. Услышат пальбу – куда они помчатся, к прииску на помощь товарищам или прочь, спасая свои жизни? В любом случае в лагере останется всего одиннадцать бандитов. Если вычесть тех, кого прикончил сыщик, и тех, кого предстоит прикончить завтра.

– Двадцать три минус четыре, потом еще четыре, и еще четыре… – проверил размышления шефа его помощник. – Да, всего одиннадцать душ. На один укус!

– Там пулемет и куча македонок, – напомнил Сергею Кудрявый. – И то и другое лежит в атаманском балагане. В нем Сашка и его лейб-гвардия, на итог пятеро. Вот с ними и предстоит главная схватка. В общем балагане остаются лишь четверо.

Остальные молчали – фартовый говорил дело. Он продолжил:

– Если избу с рядовыми блатяками можно забросать динамитными патронами… только сперва дождаться, чтобы Михаил Саввич оттуда выскочил… то в штаб динамит не кинешь. Бомбы сдетонируют, мало не покажется. Может и нас зацепить, и горбачей. Как будем атаковать, господа ликвидаторы?

– Незаметно подобраться к штабу, ворваться в дверь и начать их шмолять, – предложил Волкобой. – Например, мы вдвоем с Алексеем Николаевичем. А вы двое блокируете другой балаган, который без пулемета. Дождетесь бегства заложника, и швыряйте патрон.

– Подобраться средь бела дня? – усомнился статский советник. – Я, пожалуй, сумею. А ты? Атаманский дворец на горке, кустарник вокруг вырублен. Как пролезть незаметно?

Азвестопуло поддержал проводника:

– Ребята нас не чают, живут обычной жизнью. В самом лагере, скорее всего, караульных нет. Когда у тебя одиннадцать штыков, какие тут караулы? Даже десять, поскольку сам атаман в караул не ходит.

– Ты полагаешь, что они пьют водку, режутся в карты и не охраняют периметр? – хмыкнул шеф.

– Перебитая вами засада вела себя именно так.

– Среди них не было Сашки Македонца.

Заговорил Волкобой:

– А вдруг они меняют оба караула в один день? Так проще щи варить, баню топить – сразу на всех.

– Маловероятно, – ответил статский советник. – Это означало бы, что в день смены караулов в лагере отсутствуют сразу шестнадцать человек. Слишком опасно так оголять прииск.

Опять установилось молчание, потом Алексей Николаевич объявил:

– Часовой, конечно, есть. Надо высмотреть его заранее и снять. Это сделаю я. Когда подам знак, вы занимаете позиции, как предложил Иван Флегонтович. Мы с ним громим штаб, Азвестопуло с Рыбушкиным – второй балаган. Спасение заложника на вас! Не забудьте пустить сигнальную ракету.

Сергей с Петром переглянулись и кивнули.

– А где Тихонов? Его тоже надо уберечь от пуль.

– Он уже уехал, – пояснил Петр. – Что ему делать на прииске десять дней? Взял заказ и отчалил в горы.

– Подъедем на захваченных у противника конях, чтобы масть была знакомая и противник принял нас за смену засады, – уточнил статский советник. – И оденемся как они.

Так был согласован план атаки. Осталось дождаться нового караула возле бараньей головы, перебить его – причем холодным оружием – и быстро идти к прииску. Там будут ждать Облезлого с товарищами, и задержка насторожит бандитов.

Глава 10

Бой и после боя

Четверо храбрых людей быстро поднялись по тропе на шесть верст и оказались возле будары. Алексей Николаевич показал подчиненным тела убитых старателей. Решено было их похоронить – время еще было. Копали всей командой, даже Лыков взял кайло.

Потом отряд дошел до бараньей головы, и каратели увидели следы схватки начальника с засадой – один против четверых. Азвестопуло даже не удивился и сказал напарникам:

– Жалко, тут не было их всех. А то на прииске сейчас гуляли бы одни горбачи.

Бандитов хоронить не стали, сыщики только осмотрели тела и записали их приметы для опознания. Список «А» разыскиваемых преступников похудел на несколько фамилий, следовало известить об этом Департамент полиции.

Отряд расположился за тем же кустом шиповника, что и «македонцы». Лыков велел убрать лошадей подальше в лес. Засада был пешая, а смена придет верхами. Предполагалось, что Облезлый и его люди сядут на их коней и поедут в лагерь. И тут кто-то из живого инвентаря карательного отряда может не вовремя подать голос…

Ночевали вполуха, меняя часового каждые три часа. Начальник и тут не позволил себе расслабиться, тоже выстоял смену. Утром позавтракали шоколадом с холодным чаем, проверили оружие и приготовились к бою.

Смена появилась на тропе в одиннадцать с минутами. Лыковцы изобразили бивуак Облезлого: сидели за кустом и шумно резались в карты. Точнее, изображали играющих, а сами держали ножи наготове. Четверо против четверых – удобное соотношение.

Все прошло как по маслу. Верховые спешились около бараньей головы и двинулись к укрытию. Беззаботно, ничего не подозревая. Когда они поравнялись с шиповником, на них напали. Каждый сделал свое дело без оплошностей. Новые трупы лежали на земле, заливая ее черной кровью…

Сыщики опять провели опознание и опять сумели идентифицировать только одного: налетчика Косогорова по кличке Шурка-Янычар. Убийца в розыске, два побега из мест заключения. Опознанию помог приметный шрам на темени – след от ножевого ранения, полученного в драке.

Лыков наблюдал за Волкобоем. Они с Азвестопуло люди привычные, выполняют служебный долг. Кудрявый сам бандит, руки давно в крови. А Иван – особая статья. Порядочный человек, которого привели сюда ненависть и желание отомстить. Как он поведет себя, когда нужно будет казнить фартового?

Волкобой сделал все не хуже других и своего противника сложил не колеблясь. Но вид у него стал мрачнее тучи. Очевидно, убийство, даже заведомого негодяя, доставляло ему нравственные мучения. Ну и хорошо: останется человеком, не ожесточится навсегда. Хорошо бы он пошел в полицию, там нужны порядочные.

Теперь следовало спешить. Отряд переоделся в вещи убитых, сел на трофейных лошадей, спрятав своих в лесу, и двинулся к прииску. По словам Рыбушкина, до него было около тридцати верст. Два-три часа рысью! Скоро выяснилось, что скорее четыре. Им пришлось переезжать вброд несколько рек, впадающих в Берелёх с равнины. У многих оказались топкие берега, задерживающие продвижение. Особенно трудно было перебраться через два Нексикана. Запах гниющего торфа отравлял воздух, болота растянулись на несколько верст. Волкобой и тут пояснил: они проезжают очередной трудный участок Оймяконо-Сеймчанского тракта. А «нексикан» переводится с якутского как «затхлое место»…

Отряд приближался к прииску. Оставалась проблема, как снять часового. Тот наверняка не прячется в кустах, а торчит на виду около тропы. Или устроился на той самой горке, где расположился штаб: хорошая позиция, под надзором сразу и дорога, и золотишко в балагане. В этом случае убрать его почти невозможно: он увидит незнакомого человека издали и не подпустит к себе. Как тогда быть?

Лыков вел свой отряд и думал над этой проблемой. В конце концов план составился.

Их четверо – столько, сколько караульный ждет со стороны Аян-юрях. Он же знает, что сегодня засаду меняют. Издали парень примет карателей за команду Облезлого. Лыковцы спешатся вдалеке по какой-нибудь надобности, так, чтобы лиц было не разглядеть. И начнут рыться в сумах, ругаясь вполголоса. Алексей Николаевич шмыгнет в кусты и выйдет из них уже за спиной у часового…

План был так себе. Вдруг парень окажется сообразительным и прикажет подъехать к нему? Или кто-то из других «македонцев» пойдет мимо и заинтересуется скандалом? Но ничего лучше в голову сыщика не приходило. Потом, в таком деле, как бой, всегда есть место неожиданностям и импровизации. Как говорил Наполеон? «Сначала надо ввязаться в драку, а там видно будет».

Наконец после продолжительной езды показался прииск. Все как описывал Рудайтис-старший: пять невзрачных балаганов в стороне от реки, две бревенчатые избы ближе к воде, из них одна на пригорке. Людей не видать. Старатели, понятно, на работе. А головорезы? Пусто! Куда все попрятались? Лыкову это не понравилось, но менять план было уже поздно. Как раз он обнаружил часового. Тот сидел на камне около штабного балагана и смолил папиросу. А может, самокрутку, отсюда не разберешь…

Команда спокойно, как свои в доску, въехала в пределы лагеря и спешилась у воды. Трое стали промывать лосятину и негромко переругиваться, как задумал Алексей Николаевич. Сам автор плана шагнул в кусты и исчез.

Через четверть часа он оказался за спиной у караульщика. Тот беззаботно наблюдал за прибывшими, не подозревая в них подмену. Узнал лошадей и успокоился… И сидел он подходяще, так, что из окон атаманова жилища его было не видно. Вот молодец! Лыков подкрался и сильным ударом приклада сломал ему шейные позвонки. Потом сунул под камень фуражку, нахлобучил на голову папаху бандита, а труп столкнул вниз. И уселся на камень с винтовкой в руках. Теперь издали его должны будут принять за часового.

Алексей Николаевич оглянулся на своих и увидел, что те наблюдали за его маневром и принялись действовать по плану. Иван бегом устремился в горку, а Петр с Сергеем столь же быстро заняли позиции возле балагана с заложником. Пора было подавать сигнал.

Лыков осмотрелся по сторонам: все спокойно. Долина по-прежнему выглядела безлюдной, лишь вдалеке возле одинокой якутской юрты кто-то хозяйничал. Сыщик махнул рукой и изготовился сам.

Рыбушкин извлек из кармана огромную ракетницу. Прицелился и пальнул. Ракета, шипя и выписывая зигзаги, врезалась в стог сена и зажгла его. На шум вышли двое: дядя в синем бушлате и детина в кухлянке. Увидели непонятно откуда взявшийся огонь и растерялись… Первым опомнился дядя и поступил необычно: вынул револьвер, прислонил его к боку товарища и выстрелил. Лишь теперь статский советник понял, что это Михаил Рудайтис!

Заложник оттолкнул валящееся на него тело. Лыков махнул ему рукой: прячься! И вовремя – из балагана выскочил мужик с ружьем и прицелился в Рудайтиса. Медлить было нельзя, и Алексей Николаевич свалил его навскидку. Тут все и началось…

Рыбушкин с Азвестопуло начали расстреливать «свой» балаган с двух сторон. Оттуда послышались крики, а через минуту фартовые открыли ответный огонь. Перестрелка разгоралась. Позади дома расположился недавний заложник и дырявил дверь, не выпуская противника наружу.

Лыков держал на прицеле атаманский дворец, но молчал, чтобы не выдать себя раньше времени. Он ждал, когда бандиты пустят в ход пулемет. Вскоре так и случилось: распахнулось окно, и высунулось толстое рыло «максима». Однако стрелок не успел нажать на спусковой рычаг. Покуда он высматривал цель, статский советник уложил его. Внутри произошла заминка, но вскоре ствол опять зашевелился, а потом из него вылетела первая очередь. Она же оказалась последней: сыщик переместился вбок и мгновенно поразил сменщика. После этого пулемет уже не двигался. Видимо, питерец перебил всех, кто умел с ним обращаться.

Тогда в бой вступили винтовки. Из окон полетели в сторону атакующих пули. Били двое или трое, точно определить было трудно. Лыков стремительно двигался по фронту, не останавливаясь ни на секунду, постоянно меняя направление рывка. Он не давал взять себя на мушку и, кажется, свалил еще одного внутри. Вдруг сыщик увидел, как воюющий справа от него Волкобой зашатался и рухнул. Из головы проводника фонтаном ударила кровь… Ранение было смертельным.

Алексей Николаевич отступил в ложбину. Он лег за куст какой-то необычной ивы со светлыми ветками, словно их покрасили белилами, и осмотрелся. Азвестопуло, зло скалясь, полз к общему балагану, в руке он держал динамитный патрон. Вот коллежский асессор замер, чиркнул спичкой и зажег короткий фитиль. Подержал заряд в руке, а потом бросил прямо в распахнутое окно. Через секунду грянул взрыв, наружу вылетели рамы, обломки дерева, какое-то тряпье. А может, это были клочья людей… Сергей не удовлетворился одним патроном и тут же зашвырнул второй. От нового взрыва зашатались стены, а крыша сползла внутрь; в доме начался пожар.

С рядовыми фартовыми было покончено, но оставались атаман и его гвардия. И Лыков взялся за них всерьез. Он обошел штаб сзади, запалил бикфордов шнур своего патрона, выбил ногой дверь и кинул взрывчатку через порог.

Заряд был особенный. Сыщик заранее извлек из него капсюль, так что от огня фитиля динамит взорваться не мог. Да и не должен был, иначе поднял бы на воздух всю округу после детонации македонок. Но бандиты об этом не знали, на что и надеялся сыщик. Он досчитал до трех, отбросил винчестер, выхватил браунинг и ворвался внутрь.

Как Лыков и полагал, двое оставшихся противников лежали на полу, закрыв головы руками, и ждали взрыва. Трое других уже не подавали признаков жизни. Счет шел на секунды: вот-вот фартовые опомнятся и схватят оружие. И Алексей Николаевич не стал медлить – всадил в каждого по две пули.

После этого наступила тишина. Питерец, держа пистолет наготове, обошел все пять тел. Готовы… Один, судя по приметам, был сам Кожухарь. Алексей Николаевич выдернул фитиль, сунул динамит в карман и выбрался наружу. У порога он столкнулся с Азвестопуло. По лицу грека гулял нервный тик – обычная его реакция после пережитой опасности.

– Как там? – спросил помощник шефа.

– Пятеро. А у вас?

– Бес их знает, балаган горит, не войдешь. Но живых тоже нет.

– Вы с Петром целы?

– Обошлось, слава богу. Петру Автономычу пуля угодила под мышку, кровищи натекло. Но рана легкая, не опасная.

– Волкобой убит наповал, – сказал статский советник, глядя помощнику в глаза. Тот опешил, развернулся и кинулся вниз, под горку.

Лыков, еле передвигая ноги, вышел под окна атаманова убежища. Бой закончился. Второй балаган и стог сена возле него горели, пуская в небо дымы. Неподалеку Рудайтис-старший бинтовал Рыбушкина, тот скрипел зубами и срамословил. А внизу Азвестопуло застыл над телом Ивана Волкобоя и тер закопченное лицо фуражкой. Кажется, он плакал…

Статский советник приблизился к огню, опасаясь, что пламя распространится и начнется большой пожар. Он начал раскидывать сено вилами, но услышал за спиной шум и обернулся. Сергей тащил за шиворот какого-то мужика и кричал:

– Один спрятался! Принимайте в бухгалтерию!

Увидев это, к ним подбежал Рудайтис и схватил пленного за волосы:

– Ариан, сукин сын, помнишь, как ты надо мной глумился? Ну-ка посмейся еще раз! Напоследок.

– Михайла Саввич, да што я… я ж так… не по злобе…

Но бывший заложник не стал слушать. Он вынул револьвер, всадил Ариану пулю в живот и вернулся бинтовать Рыбушкина. Ну и нравы у этих фартовых», – подумал сыщик и продолжил бороться с огнем.

Бой завершился. Надо было заканчивать начатое. Стащить покойников в одно место и попробовать их опознать. Собрать оружие. Актировать намытое золото и деньги. Отыскать старателей и объяснить им происходящее.

Копачи в тот день так и не появились. Услышав стрельбу и разглядев дым, они в панике бросили работу и попрятались в распадках. Утром Рудайтис верхом объехал все партии и уговорил ребят прийти на прииск знакомиться с новым хозяином. Явились пятьдесят два человека, поголовно. Людям не хотелось бросать свои пожитки, а особенно – намытое золото, ту самую треть, которую им отдавал Кожухарь.

Рыбушкин открыл ребятам глаза, как именно они должны были получить свою долю. Адский труд до осени, а затем пулю в голову – и в землю. Мужики закричали, что это брехня и нечего их пугать, они огонь и воду прошли, их голой рукой не возьмешь! Тогда Михаил Саввич вручил самым горластым лопаты, отвел к дальнему отвалу и приказал копать. Обнаружив множество разложившихся трупов, старатели в ужасе побросали инструмент… После этого разговор Кудрявого с ними сразу наладился. Золото, что они добыли за сезон, впервые действительно доставалось им. Честно, без обмана. Фирма «Братья Рудайтис» обещала помочь и с эвакуацией на зиму в города. Весной всех приглашали вернуться и продолжить работу на прежних условиях. Нигде больше в золотодобыче хозяева не предлагали старателям треть найденного, и мужики, конечно, согласились. Пока же они продолжили кто мыть, а кто копать на прежних участках. До завершения сезона оставалась пара недель, есть возможность увеличить добычу еще на несколько фунтов – будет чем содержать себя до апреля.

С Азвестопуло в эти первые часы случилась неприятная история. Когда улеглись волнения боя, он первым делом взялся за поиски добытого рыжья. И обнаружил, что его в атаманском балагане хранится всего ничего! Золото было разложено в три медных куба: в первом песок, во втором чешуйки и в третьем – самородки. И там и там добыча едва покрывала дно. Отдельно на полке лежали четыре больших самородка причудливой формы. Весь улов, когда его взвесили, составил 39 фунтов и 14 золотников. Даже на пуд не наскребли… Куда же делись обещанные золотые горы?

На этот вопрос дал ответ Рудайтис-старший. Неделю назад, рассказал он, на прииск приехал китаец и купил добытое рыжье. Рассовал по вьюкам, после чего караван отправился к Охотскому морю. Охранниками у торговца выступали двое хунхузов с красными бородами, хорошо вооруженные и неприветливые.

С Сергеем началась истерика. Тридцать девять фунтов – и это итог? По цене пять рублей пятьдесят копеек за золотник, если казна выдаст в награду треть от сданного в золотосплавную лабораторию, барыш составит чуть больше двадцати тысяч рублей. Всего-навсего. Никак не сто, которые рисовал себе в мечтах коллежский асессор. За-ради такой незначительной суммы он скитался по жутким колымским горам и подставлял башку под пули?

Грек, вне себя от злости, принялся шарить по сундучкам старателей. С криками, что их рыжье незаконное, он его тоже конфискует и вернет казне. Лыков прибежал на его вопли, крепко прихватил за плечи и потряс. Потом сказал:

– Сергей, уймись, не позорь себя и меня. Люди смотрят.

Действительно, Рудайтис с Рыбушкиным пялились на коллежского асессора с неодобрением, однако не решались возражать.

– Алексей Николаевич, но как же так?! – чуть не рыдая, ответил помощник. – Вы обещали сделать меня обеспеченным человеком. И какие-то сраные двадцать косуль? Это я за них судьбой жонглировал?

– Включи уже голову!

– А? В каком смысле?

Лыков опять потряс помощника за грудки:

– Китаец золото купил? Купил. Заплатил наличные. В горах ведь нет векселей? Нет.

– И что мне с того? – по-прежнему не понимал грек.

– Дубина, а еще чин восьмого класса. Деньги где-то здесь, в тайнике. Найди их и возьми себе.

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну»! – Алексей Николаевич отпустил Сергея. – Это же подарок судьбы! Конфисковав золото, ты получил бы от государства только треть его стоимости. А сейчас заберешь все. Целиком. И никто в Петербурге об этом не узнает. Дошло наконец?

Азвестопуло хлопал глазами и на удивление медленно соображал. Все-таки деньги портят людей… Уловив мысль шефа, помощник вернулся в атаманский дворец искать тайник. Как и ожидалось, тот обнаружился в подполе. Сергей извлек оттуда объемистый баул легкомысленной расцветки. Открыв его, сыщик ахнул:

– Пещера аббата Фариа! А я – граф Монте-Кристо!

В сундуке хранились накопленные Сашкой Македонцем деньги от операций с рыжьем. Пачки банкнот перемежались золотой монетой. Грек считал долго, потом перепроверил себя. Лыков все это время собирал оружие. Наконец помощник подошел к нему надутый, как индюк, и с глазами сумасшедшего. Протянул обрывок бумаги, но шеф отмахнулся:

– Скажи, сколько там?

– Двести сорок тысяч. Ей-богу, Алексей Николаевич, двести сорок тысяч с копейками!

– Ну, ты доволен? За такую сумму можно жонглировать судьбой?

Азвестопуло нервно перебирал пуговицы на куртке:

– Я действительно могу взять все эти деньги себе?

– А кто тебе воспрепятствует? Петр Автономович с Михаилом Саввичем? Мы их и спрашивать не станем.

– А вы? – глядя в землю, уточнил коллежский асессор.

– Что я? Как старший в команде, разрешаю тебе присвоить трофеи. Золото, которое нашлось в кубах, так и быть, вернем в казну. Сообщим, что это все, что удалось конфисковать. Заодно докажем фомам неверующим, что оно на Колыме есть. А то даже Березкин, знаток края, сомневался.

Сергей розовел на глазах:

– Это еще двадцать тыщ… Ай да карательная экспедиция! Плюсом людей спасли, полсотни копачей. И негодяя Македонца отдали на разделку росомахам.

– Удачная экспедиция получилась, – согласился статский советник. – Хотели сделать тебя обеспеченным человеком – и сделали. Даже хорошо, что китаец опередил нас на неделю.

Подумал и добавил:

– Вот только жалко Ивана. Он хотел отомстить, а успел кончить лишь одного бандита. Но мы отомстили за него.

Волчья река стала последним приютом для Волкобоя. Его похоронили возле самого устья Кухумана, там, где ручей впадал в Берелёх. Поставили крест из лиственницы и химическим карандашом написали на нем имя и фамилию павшего проводника. Трупы «македонцев» старатели бросили в очередной отвал, без почтения к атаману – некоторые даже плюнули на него перед тем, как засыпать землей.

В первый же день хозяйничанья на прииске у Лыкова вышел крупный разговор с братом Сорокоума. Сыщик еще не успел ни отойти от горячки боя, ни смириться со смертью Ивана. Тут некстати к нему подкатил бывший заложник. И начал требовать, причем аррогантным тоном, чтобы областные власти застолбили участок за ним. Необходимые бумаги он внесет и пошлину заплатит, как только окажется в Якутске. А пока необходимо сделать то-то и то-то, и побыстрее…

Статский советник сначала слушал, а потом рявкнул на всю тайгу:

– А ну молчать!

Рудайтис-старший опешил, а сыщика уже понесло:

– Здесь старший я, и приказы раздаю тоже я. Твое дело помалкивать. Понял или нет?

– Да я, собственно…

– Вот и молчи, пока я не спрошу. Скажи спасибо, что жив остался. Человек хороший погиб, тебя спасая…

Повернулся на каблуках и удалился собирать винтовки. Обескураженный делец пошептался с Кудрявым и подошел извиняться. Он сменил тон на примирительный, почти на подобострастный. Больше между сыщиком и фартовым конфликтов не возникало.

Успокоившись, Лыков поинтересовался у него: как это Кожухарь допустил китайского торговца в лагерь? С американцем он вел переговоры в Верхне-Колымске, не показывая ему прииск. Мало ли что? Вдруг тот позарится на, как они говорят, бизнес? А тут атаман привел косоглазого в самый распадок.

Михаил Саввич пояснил, что этого потребовал китаец. Старатели Сашки Македонца нашли не только рассыпное золото, но и жильное. Его добыча требовала больших затрат: валки, ступы, ртутная амальгама, большие конные бутары, взрывчатка, переносные подъемные вороты и ручные насосы… Купец готов был выступить, как выражались те же американцы, инвестором. Но хотел прежде увидеть копи своими глазами. И Кожухарь пустил его в долину Берелёха с минимальным количеством охранников.

Сыщик продолжил свои расспросы. Почему Сашка сообщил Иллариону точное местонахождение лагеря? Да еще принял туда его брата. Тоже ведь лишние риски. Бывший заложник ответил: тогда Сашка не собирался меня убивать. Кроме того, он считал долину неприступной для враждебного вторжения. Атаман никак не мог предположить, что «иван иваныч» призовет в каратели статского советника Лыкова. Для которого неприступных мест не существует…

Неугомонный Азвестопуло, подведя счет деньгам и поняв, что он теперь богач, на этом не успокоился. Он отобрал у шефа трофейные магазинки и пошел к живущим поблизости якутам. Где предложил обменять оружие – два десятка винтовок – на меха! Через день Алексей Николаевич увидел, как грек запихивает в мешок шкурки соболя, запрещенного к отстрелу. Шеф сначала рассердился, но потом махнул на помощника рукой. Начальство далеко, пускай нувориш еще подкрепит свои фонды. В столице он осознает свое новое положение и прекратит жульничать по мелочи… Не тащить же оружие в город. Им за глаза хватит пулемета.

«Максим» теперь стал обузой. Его нельзя было разобрать на части и кинуть в реку. Такую штукенцию требовалось доставить в Якутск и предъявить властям. А это было непросто. Алексей Николаевич по роду службы разбирался в оружии, в том числе и в таком. Модель 1910 года была выпущена на Тульском оружейном заводе. Даже на облегченном колесном станке пулемет весил четыре с половиной пуда, то есть забирал целиком одну вьючную лошадь. Но деваться некуда, министры – военный и внутренних дел – спросят за «максим» строго. Тридцать девять фунтов золота их вряд ли впечатлят, а пулемет вынь и положь…

Несколько дней ушло у питерцев на полное завершение операции. Можно было возвращаться домой. Уже выпал первый снег, по ночам становилось совсем зябко. Пришлось одеваться в зимнее. 10 сентября три всадника с четырьмя вьючными лошадьми тронулись в обратный путь. Компанию сыщикам составил Рудайтис, Рыбушкин остался надзирать за горбачами. Сыщики подарили ему все запасы патронированного аммонита, которые нашлись на прииске. Пусть разрабатывает жильное золото!

Командированным пришлось оставить своих коней на прииске. Те истощились в пути и нуждались в отдыхе. Питерцы оседлали свежих бандитских скакунов и двинулись на запад. Весельчак и Пессимист грустно заржали им вослед…

Волкобоя не было, и за проводника шел теперь сам статский советник. Он умел ориентироваться на любой местности и обладал феноменальной памятью, поэтому уверенно вел отряд по старым следам.

Опять начались трудности передвижения по якутской тайге. Особенно изнемогала кобылка, на которую взгромоздили «максим». Пришлось в конце концов разобрать пулемет на части и поделить между всеми лошадьми. Но или сыщики уже привыкли, или очень хотелось домой, но версты они наматывали терпеливо и без особого напряжения.

Когда прибыли в Оймякон, Лыков мобилизовал попавшегося ему там сельского стражника. Эту полицию в Якутской области завели всего год назад, чтобы разгрузить казаков. Стражник, якут, хорошо говорящий по-русски, взял обязанности проводника, а еще выполнял разные работы: разжигал костер, ухаживал за конским составом, вел хозяйство экспедиции. Алексей Николаевич платил ему за это рубль в день, хотя мог этого не делать. Как никак его открытый лист подписал сам премьер-министр. Саха звали Быяман. Первым делом он сообщил появившемуся из леса начальству, что идет война!

Лыков задумался: как лучше возвращаться в Якутск? Идти старым путем на Уолбу и Татту ему не хотелось – уж очень тяжело. Он попросил тойона рассказать про вторую дорогу, на Алгу. Инородец, который прежде беседовал с ним через переводчика – отца Николая, вдруг вполне сносно заговорил по-русски. И убедительно покачал головой:

– Вторая дорога не лучше.

– Почему? Докажи.

Тойон начал излагать со знанием дела, но занудно:

– Идёте на запад, на закат солнца. Сначала до больших озер Элыхэрдах, там переваливаете через хребет. Выходите к Учучей-юряху, где хороший брод. Далее река Кёль-юрях, приток Агыйкана. Сам Агыйкан, много рукавов, трудная переправа… За ней начнутся горы. Реки опять, надо их вброд. Сначала Балаган-юрях, потом Петрушка-юрях, Эемю-юрях…

Сыщика от этого перечисления стало клонить в сон. А старшина продолжал:

– В горах реки трудные, лошади изранят себе копыта об острые камни. Подниметесь на перевал, там пять озер, называются Букгакан, они соединены друг с дружкой речками. Спуск в ущелье реки Столболох… Очень крутое, да. За ним горелый лес и болото, длинное-длинное. До самого, однако, Сонтара. Ох, трудно идти! Опять болото, на краю стоит юрта. Выйдете на другой перевал, между Алданом и Индигиркой. Спуститесь к Ухаммыту, там к реке Дыбы. И еще много будет рек: Куранах, Саккырыру, Хандыга. Последний Алдан. Вдоль него пять кёсов[94] до переправы на левый берег. Ехать, однако, нужно лесом, берегом тропы нету. А когда будете перебираться через приток Алдана Сетте-тэке, ох намучаетесь. Она глубокая да еще делится на восемь рукавов, и берега обрывистые. Плохой путь, очень плохой…

Лыков махнул рукой и остановил докладчика:

– Все ясно, дедушка. Вход рубль, выход два! Поищем другую дорогу.

И приказал выступить на юг. А его помощник уже начал входить в свое новое положение богатого человека и купил у старшины его куртку из наборного меха песцовых и лисьих голов. Двадцать рублей не пожалел прижимистый грек! Зато в столице другой такой точно не будет.

Из Оймякона на юг шла хорошая грунтовка, годная даже для колесного транспорта. Она поднималась по притоку Индигирки реке Куйдуган и соединялась со старым трактом Охотск – Якутск. Тракт уже не поддерживался властями в надлежащем виде, но верхом по нему продвигаться было можно. На расстоянии 1025 верст размещалось 14 почтовых станций, где имелись комнаты для отдыха и с буфетом. Помогало и то, что недавно между городами была устроена телеграфная линия. Дороги, проложенные почтовиками, еще не успели зарасти. Статский советник хотел быстрее связаться с департаментом, чтобы дать о себе весть и получить инструкции.

На память о Якутии Алексей Николаевич купил у инородцев теплые двойные рукавицы: снаружи мех рыси, внутри – песца. Жене приобрел красивый колымский шарф из беличьих хвостов. Азвестопуло обошелся без сувениров: он решил отдариться капиталами.

Через четыре дня пути отряд вышел к Аллат-Юньской почтово-телеграфной станции. Райское место: большая русская печь, портреты Скобелева и Тотлебена на стенах, сырники со сметаной… Там была баня, и путники остановились на сутки – помыться, прийти в себя и дать отдых лошадям.

Лыков первым делом связался с Брюн-де-Сент-Ипполитом. Оказалось, что тот прислал на его имя в Якутск уже шесть депеш. В которых спрашивал, когда же статский советник вернется к своим обязанностям… Командированный доложил, что задания выполнены, банда уничтожена, прииск разгромлен. И даже упомянул про пулемет. В конце сообщил, что их с Азвестопуло прибытие ожидается примерно через полтора месяца.

По телеграфу после этого разгорелась словесная перепалка. Директор приказал ускорить возвращение любой ценой, поскольку для отсутствующих сыщиков накопилось много дел. Алексей Николаевич не удержался и напомнил: когда он уезжал, их превосходительство говорили, что легко обойдутся без него. И Лыков не такой незаменимый, каким себя считает. Что же случилось в его отсутствие? «Война», – коротко ответил Валентин Анатольевич. Алексей Николаевич парировал: об этом он тоже предупреждал, война была ожидаема. Без него так без него, сами услали статского советника с помощником на край света до зимы… Теперь выкручивайтесь. Аэропланов тут нет, дорога длинная… Брюн долго молчал, искал, что ответить зарвавшемуся подчиненному. И так и не нашелся.

Через полдня наконец пришел окончательный приказ. Лыкову и Азвестопуло предписывалось максимально быстро прибыть в селение Ольское, где сесть на ожидающий их патрульный миноносец Сибирской флотилии. Приплыть на нем во Владивосток, загрузиться в экспресс и мчать быстрее пули в столицу. Телеграмма была подписана министром. Видимо, даже Маклакову стало не хватать сыщиков, и он договорился с моряками.

В результате монолитный отряд повернул не на запад, а на восток. Лыков сочинил для вице-губернатора Нарышкина доклад, в котором описал их приключения. В конце командированный напоминал Александру Петровичу, что к нему явится Петр Акимов (Рыбушкин) и оформит надлежащим образом заявку на золотодобычу в верховьях Колымы. Было неясно, сумеет ли Нарышкин сдержать свое обещание. Во-первых, он теперь не первое лицо в крае, а во‑вторых, война могла многое поменять в прежнем укладе жизни.

Еще статский советник упомянул, что четверо беглых уцелели при разгроме притона и где-то скрываются. Хорошо бы их найти и обезвредить.

Надежный Быяман на подменных почтовых лошадях двинул в Якутск в одиночку. Он вез доклад, тридцать девять фунтов золота и пулемет «максим». Перед расставанием Азвестопуло нагло стибрил из мешка самый крупный самородок…

Трое русских выступили к морю. Налегке они двигались быстрее и через неделю достигли Охотска. Задержавшись в нем всего на сутки, путешественники отправились по кочевым тропам вдоль берега моря к бухте Нагаева. Пришлось пересекать множество рек и ручьев, ночевать на холодном морском ветру, покупать рыбу у тунгусов и питаться преимущественно ею. Однако они ехали домой! И это скрадывало все трудности.

Сперва пути сообщения вдоль побережья казались приличными. Особенно после верховьев Колымы. Людей тут жило больше, они накатали порядочные тропы. Но путешествие затянулось. Когда проехали Армань, силы совсем покинули питерцев. Последние версты дались с трудом. Наиболее утомительной оказалась переправа через реку Молотар[95] из-за ее топких берегов. И лошади, и люди едва ползли…

Наконец отряд миновал бухту Нагаева и отправился дальше, к Ольской бухте. В саму деревню путешественники соваться не стали. По левую руку они увидели одинокую сопку со странным навершием, напоминавшим не то стог сена, не то шапку-пирожок. Это была примета, где надо сворачивать к морю. Не доезжая до реки Олы, отряд ушел направо. Последние версты длинного-длинного пути! Все повеселели, испытали прилив сил.

Путники выбрались на высокий берег. Внизу слева открылась деревня. Лыков еще в Петербурге читал о ней и теперь узнавал главные пункты. Три десятка ветхих строений, крытых корьем, и купол маленькой церквушки. Ближе к реке – пороховой погреб, продовольственный казенный магазин и склады Бушуева. У берега на островке еще склады – Приамурского товарищества. За мысами в конце бухты виднелся остров Завьялова. А в самой бухте на волнах качался миноносец! Увидев его, путники спешились и распили на радостях последнюю бутылку спирта. Потом прыгнули обратно в седла и отправились к морю.

Дорога привела путников к большому пляжу, обрамленному живописными скалами. Ни души вокруг, только волны бьют о берег да чернеют повсюду головы нерп. Из следов присутствия человека виднелись лишь новенькие мореходные знаки: высокие треугольники, сколоченные из горбыля. Алексей Николаевич разжег костер, подавая сигнал кораблю. От него вскоре отделился ялик. В нем сидел офицер, матросы налегали на весла. Не доходя до берега пятьдесят саженей, офицер крикнул:

– Вы Лыков?

– Да!

– Вас должно быть двое! Кто третий? Мы берем его с собой?

– Обязательно! Это важный свидетель по делу, которым занимается сам премьер-министр!

– Давайте быстрее, пока прилив! Тауйская губа мелкая, даже катер через полчаса не пристанет!

Матросы прыгнули в воду, вышли на берег и перенесли вещи путников в ялик. На берегу остались брошенными шесть лошадей – кто-то их подберет?

Крепкий детина косолапо, по-флотски, подошел к статскому советнику:

– Эй, благородие. Садись на закорки да возьмись как следует, а то ведь макну…

Сыщик порылся в карманах, сунул ему в лапищу серебряный рубль и ухватился за чугунную шею, подобрав ноги повыше.

Через полчаса Лыков докладывал о себе командиру миноносца «Прыткий» лейтенанту Архирееву. Тот прочитал открытый лист и отдал команду:

– Поднять якорь! На Владивосток – полный ход!

Заключение

Трое утомленных мужчин пришли в себя только в вагоне Транссибирского экспресса. При близком общении брат петербургского Мориарти оказался вполне приличным спутником. За девять дней он не надоел, а, наоборот, проявил такт и показал незаурядный ум. Алексей Николаевич обсудил с Михаилом Саввичем интересовавшие его темы. Каким видит тот будущее России? Самодержавие падет, ответил фартовый. Корабль давно сгнил, а капитан сошел с ума и правит прямо на рифы. Что появится на его месте? Черт его знает, но вакуума власти не будет, кто-то заберет вожжи. Может, страна получит республиканское устройство, но скорее потребуется диктатура, хотя бы на переходный период. Значит, козыри будут у военных? Само собой. А что фартовые? Тут Рудайтис-старший сбивался. Он был уверен, что в мутной воде революции лихие ребята озолотятся. Но власть в конце концов опомнится и наведет порядок. Самые умные заблаговременно дернут в чужие края, увозя добычу. Надо оказаться среди них… Там и пригодится колымское золото? Именно. Илларион мыслит широко, он готовит свою фартовую армию к империалистической войне. Услужив Гучкову и его товарищам, «иван иваныч» рассчитывает на поблажки со стороны новых правителей России. Три-четыре года, и семейство станет очень богатым. Тут нужно не упустить момент, взять жадность за глотку, прекратить все операции и эмигрировать в спокойную законопослушную страну вроде Британии. Там перелицеваться в добропорядочных буржуев. Купить фабрику по производству чего угодно и жить долго и счастливо.

А что станет с нами, сыщиками, во время этих перипетий, полюбопытствовал статский советник. Михаил Саввич его не обрадовал. К власти придут те, кого нынешний режим валяет в хвост и в гриву. И они захотят отомстить вчерашним мучителям. Лыков и Азвестопуло – чиновники карательного ведомства, Департамента полиции. Таких в лучшем случае выбросят на помойку, а в худшем – упрячут в каторгу заместо революционеров.

Но ведь я ловлю убийц и бандитов, возразил Алексей Николаевич. Политики сторонюсь и тоже дружу с Гучковым. Брат Сорокоума ответил: вот и дружитесь. И с ним, и с нами. Мы еще пригодимся, когда жареный петух клюнет в одно место. Я вам обязан тем, что вытащили меня живым из бездны. И рад буду отблагодарить. Сочтемся, Алексей Николаевич; главное – дожить. Россию ждет девятый вал несчастий, многие в нем захлебнутся и пойдут на дно…

Лыков слушал жуткие предсказания фартового и смотрел в окно. Признаки войны тут и там били в глаза. Транссибирский экспресс, отличавшийся точностью, теперь сильно опаздывал – уступал дорогу воинским эшелонам. Телеграммы на станциях говорили о тяжелых боях, списки вышедших из строя офицеров делались все длиннее.[96] Три месяца гремят пушки, а уже такие потери… Сыщик читал списки с тяжелым сердцем. Как там сыновья, капитан Брюшкин и штабс-капитан Чунеев? Оба ребята смелые, протирать галифе в штабах не захотят. Пришло их время драться, а его, отцовское, – бояться и надеяться. Хотя спокойной жизни у сыщика никогда не было, все ж его служба – это не фронт.

Еще на станциях бузили пьяные мобилизованные, и жандармы боялись с ними связываться. Азвестопуло в Челябинске пошел за папиросами и получил по морде. А в соседнем купе камнем разбили окно. Империя примеряла новое обличье – все против всех… Не сразу питерцы поняли, что уехали в горы из одной страны, а вернулись в другую.

В Вологде на запасных путях сыщики впервые увидели военнопленных. Германцы мрачно высовывались из вагона, их стерег часовой с винтовкой с примкнутым штыком. По шпалам бегали мальчишки и пели неприличную песню:

– Немец-вестфалец

Обкакал свой палец,

Подумал, что мед,

И взял его в рот!

После челябинского происшествия коллежский асессор редко выходил из поезда. Он прогуливался только до салона-вагона, где читал газеты или составлял пузели[97]. А потом возвращался в купе и вываливал на шефа ворох слухов:

– Караул! Говорят, штаб-офицерам, едущим на войну, выдают – всем поголовно – подъемные: три тысячи пятьсот рублей! И жалованье они будут получать тройное. Конечно, им выгодна такая война. И она никогда не кончится!

Или:

– Казак Крючков заколол пикой одиннадцать германских кавалеристов! Если вся наша армия будет так воевать, мы возьмем Берлин к Рождеству. Алексей Николаич, вы были в Берлине – какой там самый лучший ресторан?

У Сергея имелись и специфические заботы. Он стерег свои богатства, время от времени их пересчитывая. Грека беспокоила мысль: как ему легализовать такую прорву деньжищ? Положишь в банк, начальство прознает и станет тягать на дыбе. Уезжал в Якутию нищий, а вернулся капиталист – откуда разбогател? Утаил золото от властей?

Алексей Николаевич предложил план. Помощник пишет ему долговую расписку, что взял заимообразно двести тысяч рублей, сумма прописью. После ликвидации лесного имения такие средства у статского советника водились. Долг сроком на пятьдесят лет – раньше никак не вернуть. Дети и внуки будут рядиться из-за этого долга… Но тут частное дело сторон, начальства не касается. В тайне от всех Лыков выдаст помощнику бумагу, что долг погашен в полной мере и он к заемщику претензий не имеет. План был хороший, и на этом сыщики сошлись. И Сергей опять начал фантазировать насчет открытия в Петербурге, точнее теперь уже в Петрограде, ресторана греческой кухни.

Наконец, с опозданием на тридцать часов, поезд прибыл на Николаевский вокзал столицы. Там загостившихся в Якутии господ встретил сам «иван иваныч». Он расцеловался с братом, а потом подошел к сыщикам. Поклонился обоим в пояс, до земли, и сказал всего одну фразу:

– Я ваш вечный должник!

Братья Рудайтисы ушли, а полицейских подхватил присяжный поверенный Аванесян. Погрузил их с вещами в новое шикарное авто с номером 222 (как прежде у извозчика!) и развез по домам.

Через день, когда Алексей Николаевич возвращался из департамента, у парадного ему встретился посыльный с чем-то большим и плоским в руках. Он как раз спрашивал у швейцара, дома ли ихнее высокородие. Статский советник принял посылку. В гостиной разорвал оберточную бумагу и обнаружил картину Кустодиева «Пасхальные гуляния».

Алексей Николаевич помнил эту работу – она экспонировалась на выставке весной. Отличная вещь, как все у Кустодиева! И явно недешевая. Сорокоум отблагодарил сыщиков по-царски. Сергей в тот же день получил от него золотую спичечницу с орнаментом из цейлонских рубинов.

В Департаменте полиции, как и в Министерстве внутренних дел в целом, все стояли на ушах. Первые самые трудные недели прошли, чиновники кое-как приноровились к новым условиям, однако дел на них валилось все больше и больше. Полицейское ведомство тонуло в переписке. Появились первые дезертиры. Новой проблемой стал всплеск тайного винокурения как ответ народа на сухой закон.

В таких условиях никого не интересовали подвиги двух сыщиков в далекой Якутии. Только трофейный пулемет несколько сгладил историю – о нем упомянули в «Царском листке», и Лыков с Азвестопуло удостоились очередной монаршей благодарности.[98] На прибывших тут же взгромоздили огромное количество дел. Тема колымского золота была благополучно забыта…

Лыкову поручили дознавать махинации «Центрального союза германских обществ флота за границей» («Флотферейн»). Союз уличили в распространении идей пангерманизма и в шпионаже. В ночь на 29 августа были арестованы 107 членов союза в Москве, 76 – в Одессе и 80 – в Петрограде. Подобный ферейн имели в России и австрийцы. Статский советник взялся за обе столицы, а Сергей, не пробыв дома и недели, отправился в родную Одессу. Едва-едва он успел поместить в банк свои приобретенные капиталы.

Еще Алексею Николаевичу досталась вся переписка по делам враждебных иностранцев. С началом войны подданные воюющих с Россией держав в возрасте от 18 до 45 лет, способные держать оружие, были объявлены военнопленными. Их начали высылать в отдаленные местности. Исключения делали лишь для эльзасцев и итальянцев из Южного Тироля – эти считались угнетенными Кайзеррейхом народностями. Многие германцы, чтобы спастись, подали прошение о принятии российского подданства. Вопрос этот решал Департамент общих дел МВД, но требовался отзыв от Департамента полиции. Лыкова завалили просьбами знакомые и незнакомые, хлопоча за русских немцев. Приходилось тратить кучу времени для выяснения репутации людей, часто виноватых лишь в том, что они носили неудобные фамилии…

Повесили на Лыкова и историю с ревизией русской администрации в Лифляндии. Начальник губернии гофмейстер Звегинцев попал под влияние местных баронов и шел им на значительные потачки. Так, своим распоряжением он принял в русское подданство 16 пруссаков. Когда стали разбираться в столице, выяснилось, что шестеро из новых россиян могли получить такой подарок исключительно с высочайшего соизволения! А остальные десять – с разрешения министра внутренних дел. Вице-губернатор князь Кропоткин при проведении конской мобилизации регулярно браковал лошадей тех же баронов. А дети его учились в немецкой школе. В результате расследования губернатор был отставлен от должности, а вицек уволен вчистую…

Алексею Николаевичу при исполнении новых обязанностей пришлось увидеть много грязи. В стране началась эпидемия доносительства. Завистники стали сводить счеты со своими недоброжелателями. И лучше средства, чем ложные обвинения в измене, не нашли. Нагнеталась шпиономания, контрразведчики сделались вдруг всесильны. И многие из них упивались властью, рушили судьбы людей, ломали карьеры, обогащались на взятках…

Улучив момент, Лыков вырвался к барону Таубе. Тот находился под Барановичами, в ставке Верховного Главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича. Алексей Николаевич обнаружил друга в казарме бывшего железнодорожного батальона в удрученном состоянии.

– Что такой кислый, Витя? Воевать трудно, как говорил Клаузевиц? А вы, генералы, этого не знали?

– Эх, Леша… Воевать действительно трудно. Однако если бы не было столько дураков и лизоблюдов! Наши разведывательные данные указывали, что михели[99] начнут кампанию в пятнадцатом году. Лишний год нам на подготовку. Так бы и случилось, но австрияки их поторопили. Воспользовались выстрелом в Сараево. Германцы сказали союзникам: дерзайте! Мы вас не бросим. И началось…

Генерал подумал и добавил:

– А тут еще бароны…

– Что бароны? – удивился гость. – Ты у нас сам из них.

– В этом и проблема, – ответил Виктор Рейнгольдович. – Ты был в Лифляндии, сколько там русскоподданных немцев убежало воевать против нас?

– Барон Тизенгаузен у всех на слуху.

– Всего один? А в Курляндии больше. Два барона Радена, Ашенберг, бароны Засс и Фиркс – только те, о ком известно. Многие пропали бесследно – видимо, тоже скоро всплывут на той стороне. Латыши и эсты в ярости, вот-вот опять заполыхают поместья, как в тысяча девятьсот седьмом году. Слышал последнюю новость? Из имения Финн Везенбергского уезда Эстляндской губернии были выселены семьи мобилизованных запасных чинов! Мужья ушли на войну, а их жен и детей управляющий-германец выгнал на улицу.

– В Сибирь надо дурака! – завелся Лыков. – Передай мне его дело, и очутится он в Средне-Колымске. Я недавно из тех мест, выпишу улус погрязнее…

Друзья выпили чаю, и статский советник спросил у генерала:

– Скажи, как прошла мобилизация? Мы с Азвестопуло застряли в горах…

– В целом неплохо, – ответил Таубе. – Без эксцессов, правда, не обошлось. В Барнауле были даже серьезные волнения. Мужики не явились на призывные пункты, а стали громить винные лавки. В Сабунчах, это под Баку, убили пристава.

– Убили представителя власти? – опешил сыщик. – В газетах не писали.

– Сейчас много о чем не пишут. Военная цензура не дозволяет. Запасные явились к сборному пункту, ехать в Баку, им подали теплушки. Знаешь? «Сорок человек, восемь лошадей». А пьяные все в доску. И начали орать: не поедем в телячьих, давай классные! Пристав сгоряча полез в толпу выдергивать зачинщиков. И получил камнем по голове.

– Нашли, кто кинул?

– А не искали, – сокрушенно вздохнул генерал-майор. – Погрузили всех в поезд и отослали на фронт.

– Водку поэтому запретили? – уточнил Лыков.

– В том числе. Когда мобилизованные ехали, ломали все казенки[100] по пути. И власти сперва вывезли спирт из трехверстной зоны вокруг железных дорог. А потом государь вообще запретил продажу водки в военное время. Министр финансов и Государственный совет на коленях умоляли этого не делать – бюджет рухнет. Но не убедили. Теперь у нас сухой закон[101]. Самогонку гонят все кому не лень. Между тем война требует чрезвычайных расходов. Знаешь, почем она обходится России? Пятьдесят миллионов рублей в день. А доходы в трубу!

Лыков поковырял пальцем стол и спросил тихо:

– Как тебе Верховный? Победим мы с ним или нет?

Таубе оглянулся на дверь:

– Пока войска ему верят. Но германцы ломят. Слышал, как стерли в порошок всю нашу Вторую армию в Восточной Пруссии? Самсонов пустил себе пулю в голову.

– Но мы зато прём в Галиции.

Генерал опять вздохнул:

– А ты читал обращение Верховного к полякам? «Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя»[102]. Наивная затея… Потом ровно то же самое предложили полякам и германцы, и австрийцы. Кого выберут паны?

Лыков хохотнул:

– В гробу видали паны скипетр русского царя, и другие скипетры тоже. Они хотят создать свое независимое государство из тех же трех частей. Послав всех обещателей к черту.

– Вот-вот. А мы отделываемся полумерами, лечим смертельную болезнь примочками.

– Скажи, для чего объявлена реквизиция перца во всех видах – и молотого, и горошка, и в стручках? – поинтересовался Алексей Николаевич. – Жена просила узнать. Это для нужд полевого довольствия армии?

– Официально да, перец изымают для армии. На самом деле хотим делать из него перцовый газ. Но – секрет! Еще вопросы есть? А то мне скоро уходить.

– Я слышал разговоры про снарядный голод. Неужели это правда?

Виктор Рейнгольдович скривился:

– Увы. Еще в двенадцатом году мы поднимали этот вопрос перед Сухомлиновым. Военный министр вызвал руководителей артиллерийского ведомства, и те доложили: норма русской армии тысяча зарядов на орудие вполне достаточна. Мы, разведчики, возразили: германская норма три тысячи зарядов, и немцы считают ее недостаточной, хотят повышать. Война будет длинной, понадобится много огнеприпасов. Давайте установим две тысячи! Сухомлинов слушал, слушал и принял компромиссное решение: повысить нашу норму до полутора тысяч.

– Ну хоть так, – одобрил Лыков. Но Таубе его огорошил:

– Цифра осталась на бумаге, а реальные запасы, чтобы ты знал, всего восемьсот пятьдесят зарядов на орудие. Это то, с чем мы вступили в войну. Сволочи… Стреляем три месяца, а бить уж нечем. Спасибо начальнику ГАУ[103] генералу Кузьмину-Караваеву и главному инспектору артиллерии великому князю Сергею Михайловичу. Поскольку он августейшей крови, то неприкасаем для критики. А в окопах уже крик стоит: где снаряды? Про парки и говорить нечего. Во всей армии лишь два местных артиллерийских парка содержались в полной боевой готовности: один в Киевском военном округе, а второй в Варшавском. Все другие начали снаряжать разобранные боеприпасы и ввинчивать в них дистанционные и ударные трубки только после объявления войны. Мобилизационная готовность таких парков, ты не поверишь, триста пятьдесят дней. Год, понимаешь? Год! А люди там гибнут без огневой поддержки.

– Ты сказал, война будет долгой, – задал очередной вопрос сыщик. – Скажи: насколько? Ведь такое колоссальное напряжение сил общество долго выдерживать не сможет. Нервы у всех сдадут.

– Эх, Леша… Публицист «Нового времени» знаменитый Меньшиков обещал читателям, что бои закончатся к Покрову дню[104]. Но он болтун, чего ждать от штафирки? Дела обстоят сложнее. Только что от меня ушел офицер английской миссии полковник Нокс. Он спросил меня о том же. Я ответил: год-полтора, больше не протянем. А он ответил: наивные вы люди, русские. Эта война – мировая катастрофа. И короткой она быть не может. В лучшем случае закончится через три года, а может, и через шесть. Вот так.

Генерал встал:

– Алексей, извини, мне надо идти. Генерал Янушкевич, начальник штаба Верховного Главнокомандующего, собирает совещание по вопросам разведки.

– Последний вопрос: как мои сыновья? Нет на них нареканий?

– Воюют. Николай в Кавказской армии, Павел в Пятой, на Юго-Западном фронте. Они у тебя молодцы.

Так в хлопотах и волнениях закончился тысяча девятьсот четырнадцатый год. Военные действия шли уже 166 дней. Согласно приблизительным подсчетам, было убито и искалечено 3 672 000 человек. Бойне не было видно ни конца, ни края.

В Рождество Лыков получил весточку с уже ставшей забываться Колымы. Телефонировал Аванесян и сообщил, что Петр Рыбушкин погиб. Те четверо «македонцев», что пересидели бой на Бурхалинском перевале, сбежали в Бодайбо. Но, когда все стихло, вернулись. Они подстерегли Кудрявого в горах и убили выстрелом в спину.

Эпилог

И. И. Крафт умер 21 ноября 1914 года в возрасте 54 лет от воспаления почек. Его похоронили на кладбище села Никанорова Боровичского уезда Новгородской губернии, где губернатор имел скромное поместье.

Городская дума Якутска отметила в своем заседании: «Заслуги покойного для Якутской области, в особенности же для города Якутска, были неисчерпаемы…» Справедливые слова. Но пришла советская власть. Бюст Крафта, установленный в сквере на Троицкой площади, снесли и, как тогда казалось, стерли память о лучшем губернаторе края. По счастью, жители города не забыли Ивана Ивановича. В 2001 году на месте его резиденции (сейчас это площадь Дружбы народов) поставили новый памятник. А в 2009 году при участии мэрии Якутска на могиле Крафта на кладбище села Никанорова установили достойное надгробие.

А. П. Нарышкин не сработался с Витте и уже 6 октября 1914 года перевелся в Читу на должность вице-губернатора Забайкальской области. В 1921 году он был расстрелян в московском Спасо-Андроньевском монастыре в качестве заложника.

Н. М. Березкин тоже не выжил – был казнен ОГПУ 12 апреля 1930 года. Последние годы Николай Михайлович посвятил заступничеству за веру перед новой властью, за что и поплатился жизнью.

Пропал бесследно последний полицмейстер Якутска И. А. Рубцов. По некоторым сведениям, он умер в 1919 году.

Камень, который пытались поднять батыры, перед войной сумел оторвать от земли Гаврил Десяткин, майор милиции и знаменитый якутский силач. Вес камня – 389 килограммов! Сейчас валун хранится в Музее истории спорта в Ледовом дворце «Эллэй Боотур».

История колымского золота официально начинается в 1928–29 годах, когда в те края прибыли геолого-разведывательные экспедиции под руководством сначала Ю. А. Билибина, а затем В. А. Цареградского. Это легендарные люди, много сделавшие для освоения скрытых сокровищ Якутии и Приморской области. Перед экспедициями была поставлена задача найти золото, каменный уголь и металлическую руду.

Когда геологи с большим трудом добрались до Средникана, там уже ковырялись в земле несколько диких артелей. То есть сведения о том, что верховья Колымы богаты золотом, не были тайной. Пришлось Билибину правдами и неправдами выгонять конкурентов.

В крае до сих пор ходят рассказы про некоего Бориску – дезертира Мировой войны, сбежавшего от мобилизации и начавшего едва ли не первым в этих местах заниматься старательством. Звали татарина по паспорту Сафи Шафигуллин. Зимой 1918 года он был найден своими товарищами, такими же дезертирами, мертвым. В вещах покойного отыскался мешочек с пригоршней золотого песка. Находка и стала основанием для слухов о наличии драгоценных металлов в тех местах. Но войны и разруха отложили золотую лихорадку на несколько лет. Якутия дольше других отходила от ужасов пролетарской революции. Бои отряда Строда с Сибирской дружиной генерала Пепеляева – кровавая оборона Сасыл-Сысыы – последнее сражение Гражданской войны. А после были многочисленные восстания местных жителей и знаменитый якутский бандитизм…

Однако мирная жизнь в конце концов наступила, и дикие старатели проникли в верховья Колымы. Один из них, Роман Поликарпов, в 1927 году подал заявку в Союззолото на разработку участка в районе Средникана. Об этом тут же донесли куда следует. Кроме того, вспомнили и сообщение горного инженера Ю. Я. Розенфельда. Перед войной он по поручению торговой фирмы Шустова пробирался от Охотского моря к Колыме и по пути нашел много кварцевых жил золотоносного типа ниже устья Булунды. Сообщение вовремя отыскалось в архиве бывшего Горного департамента.

Эти два факта и стали причиной посылки в те места экспедиции Билибина. Но разведка заняла годы. Лишь в 1933 году удалось открыть богатые залежи россыпного золота в Дебино-Сусуманском районе. Сначала его нашли в Средникане, на Утинке и в Оротукане. Затем подтвердилось, что большие запасы имеются на террасах Берелёха. Тогда топоним Кухуман уже исчез с карт, место называлось Сусуманом. А настоящее освоение месторождений велось с конца тридцатых годов руками «лагерной пыли» – десятков тысяч заключенных ГУЛАГа. На их костях выросли многие прииски и рядом с ними – поселки: Мальдяк, Берелёх, Холодный, Челбанья, Кадыкчан, Чай-Урья, Широкий, Нексикан, Большевик, Мяунжа, Усть-Омчуг, Ягодное… В Ягодном родился замечательный рок-музыкант Юрий Шевчук. На Мальдяке вкалывали и едва не погибли генерал А. В. Горбатов, конструктор космических ракет С. П. Королев, художник Г. К. Вагнер. Челбанья вывела в люди бывшего врага народа, знаменитого золотопромышленника Вадима Туманова. В Усть-Омчуге в 1943–44 годах играл в культбригаде Георгий Жженов. Магаданский историк А. Г. Козлов подсчитал по архивным материалам: с 1931-го по середину 1950-х пароходы доставили на Колыму около 870 000 заключенных. Из них около 127 000 погибли в нечеловеческих условиях каторги, а более 11 000 были расстреляны.

Пусть таким страшным способом, но ГУЛАГ разбудил колымские сопки. В пустых распадках, где раньше тунгусы охотились на белок, появились населенные пункты. Их соединили дороги. Сусуман даже стал городом – вторым в Магаданской области (первым является сам Магадан, а третьего нет).

Что интересно, через двадцать лет после смерти Бориски (Сафи Шафигуллина) его тело выкопали экскаватором. Товарищи похоронили старателя в им же вырытом шурфе – как потом оказалось, в шаге от богатой золотой жилы. В вечной мерзлоте тело полностью сохранилось, напугав старателей нового поколения. Прииск с тех пор назвали Борискин.

Во время Великой Отечественной войны добытое на Колыме золото позволило СССР оплатить огромные закупки в рамках ленд-лиза. Геологи, инженеры, а более всего заключенные сделали для победы очень много.

Когда лагеря прикрыли и их население освободили, многие уехали на материк. Добывать рыжье, уголь, олово остались самые упорные или те, кому некуда было возвращаться. Старатели, часто с уголовным прошлым, зарабатывали большие деньги и летали в Москву, чтобы их пропивать… Фраза «Приезжайте к нам на Колыму!» полюбилась народу. Лихие девяностые почти развалили отрасль… Сейчас город Сусуман называют золотой столицей России, и вполне заслуженно. В нем и в окрестностях работают две крупные добывающие компании: ПАО «Сусуманзолото» и АО «Горнодобывающая компания Берелёх». Они поддерживают жизнь в верховьях Колымы.

Жизнь, конечно, относительную. Некоторые из прежних поселков брошены, в них можно снимать фильмы-катастрофы о ядерной зиме… Или Зону в новой экранизации «Сталкера». Таков, например, рудник «Бутугычаг», где раньше добывали оловянную и урановую руду. Здесь мотали сроки писатели Яков Якир и Натан Лурье. А поэт Анатолий Жигулин описал рудник в своей автобиографической повести «Черные камни». Зэки не знали, что ковыряют радиоактивные материалы – им говорили, что они роют свинец. А в Эльгене, работая на сельхозпредприятии, семь лет провела Евгения Гинзбург. Она рассказала об этом в знаменитой книге «Крутой маршрут».

Яно-Колымская золоторудная провинция по-прежнему в лидерах. В ней насчитывается 15 крупных месторождений драгоценного металла. По некоторым оценкам, их ресурсный потенциал превышает 7 200 тонн. Золото добывают по новым технологиям, промышленным способом; никто не бродит с лотком по берегу ручьев, кроме любителей и бандитов. А просить разрешение на поиски нужно почему-то не у якутов или русских, а у ингушей… Смотреть на плоды новых технологий больно: реки завалены отвалами, русла их часто изменены, места старой добычи напоминают лунный пейзаж. Вокруг рыжья и сейчас творится немало темного, часто кровавого. Криминал очень интересуется презренным металлом… В этом смысле ничего со времен статского советника Лыкова не изменилось.

Примечания

1

ПСП – Петербургская сыскная полиция.

2

Товарищ министра – заместитель.

3

Педель – надзиратель, следивший за поведением гимназистов.

4

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных – свод законов Российской империи.

5

См. книгу «Взаперти».

6

Врид – временно исправляющий должность.

7

«Ганнибал у ворот» – древнеримское выражение, означающее близкую и серьезную опасность.

8

См. книгу «Столица беглых».

9

См. книгу «Уральское эхо».

10

Лупанарий – публичный дом в древнем Риме.

11

То есть в депозитарную ячейку.

12

Семейные прозвища Николая и Павла Лыковых-Нефедьевых.

13

Конфликт с Японией начался с распри из-за лесных концессий на корейской реке Ялу. Среди тайных бенефициаров концессий были великие князья и сам царь.

14

Лыков вспоминает повесть Соллогуба «Тарантас», написанную в 1845 году.

15

Дорога от Якутска до Среднеколымска была длиною чуть меньше 2000 верст.

16

Таубе неправ. Полк отчасти является преемником Якутского пехотного полка, отличившегося в 1812 году в Бородинской битве (храбро оборонял Багратионовы флеши).

17

Карамультук – примитивная среднеазиатская гладкоствольная винтовка. Здесь – символ устаревшего оружия.

18

См. книгу «Тифлис 1904».

19

Документ, обязывающий власти на местах помогать командированному чиновнику.

20

См. книгу «Паутина».

21

Гайменники – убийцы (жарг.).

22

Золотник – 4,26 грамма.

23

См. книгу «Уральское эхо».

24

Аффинаж – очистка от примесей.

25

Вакации – каникулы.

26

Горбачи – незаконные старатели-хищники.

27

Бутара – переносное устройство для промывки золотоносной породы.

28

Так тогда называли азербайджанцев.

29

Земский заседатель – так в Сибири называли становых приставов.

30

См. книгу «Между Амуром и Невой» (она же «Роковые числа»).

31

Романов городок – тюрьма (жарг.).

32

Дергач – налетчик (жарг.).

33

Джунковский.

34

Это были не магазины в современном смысле этого слова, а хранилища запасов продовольствия для нужд населения на случай голода.

35

Туз нашивался на халат каторжника.

36

Аурум – золото (лат.).

37

Собирателя геологических коллекций.

38

Синий вагон – вагон первого класса.

39

Бимбары – часы (жарг.).

40

Закладка – экипаж.

41

Торбасы – сапоги из камусов (шкур оленьих ног). Иначе их называют унтами.

42

Масштаб карты – 5 верст в вершке.

43

Князец – титул у якутской родовой знати. Власти тем не менее называли князцами лишь начальников инородцев (главы рода, наслега, улуса), имевших административную власть. Общее их название – тойоны.

44

Термин «вечная мерзлота» появился лишь в 1927 году, его ввел в научный оборот основатель советской школы мерзлотоведов М. И. Сумчин.

45

См. книгу «На краю».

46

Маузер М1912.

47

См. книгу «Ледяной ветер Суоми».

48

То есть матерился.

49

Клюквенники – церковные воры (жарг.).

50

Средний вес одной пары бивней взрослого мамонта примерно 8 пудов.

51

Аманат – заложник.

52

Якутский казачий полк.

53

Приказный – ефрейтор в казачьих войсках.

54

Шланбой – подпольный кабак, разливайка.

55

Масалка – солдат (жарг.).

56

Кобылка – саранча.

57

Револьверец – боевик, боёвка – боевая дружина (польск.).

58

8 июля.

59

Ролдуга – подобие замши, оленья или лосиная шкура, выделанная якутским способом.

60

То есть трехлетнего.

61

Вольнопер – вольноопределяющийся, то есть доброволец.

62

«Эн бюттюн!» – «Тебе конец!» (якутск.)

63

Сахарница – задница (шуточн.).

64

Увал – вытянутая возвышенность с пологими склонами.

65

Здравствуй, путник! (якутск.)

66

Боковик – боковой карман вьюка.

67

Рёлок – сухой гребень на болоте.

68

Шивера – каменистый порог, перекат.

69

Еврашка – арктический (американский) длиннохвостый суслик.

70

Ерник – береза кустарниковая (ранее называлась береза растопыренная).

71

Заводная лошадь – та, которая ведет вьючный караван.

72

Иначе озерный гольян.

73

Ханки – вьючные седла.

74

То есть маслята.

75

Тойон – представитель якутской господствующей знати.

76

В 1929 году исследователи С. Обручев и К. Салищев назовут его хребет Черского.

77

См. книгу «Пуля с Кавказа».

78

Фикс – то же, что и рыжье, то есть золото на уголовном жаргоне.

79

Четверть аршина, то есть 4 вершка, или 18 сантиметров.

80

См. книгу «Между Амуром и Невой» («Роковые числа»).

81

Семерня – подбрюшник для вьюка.

82

Бар – подводная отмель в устье реки, нанесенная течением.

83

Езда хлынью – езда трусцой (сибирск.).

84

См. книгу «Одесский листок» сообщает…».

85

Чозения – дерево семейства ивовых.

86

Крякуха – задница (простонародн.).

87

Белые брюки – элемент парадной формы старших четырех классов Табели о рангах (генеральских).

88

Ушкан – заяц.

89

Святцы – игральные карты (жарг.).

90

Сорга – деньги (жарг.).

91

Подторговщик – мелкий скупщик, работающий на крупного торговца. Сэлин – мамонт (як.).

92

Цинтовка – тюрьма (жарг.).

93

То есть «стреляет» чужие папиросы.

94

Примерно 40 верст.

95

Сейчас река называется Магаданка.

96

«Список убитым, раненым и пропавшим без вести воинским чинам в действующих против неприятеля армиях» состоял из шести разделов: убиты, умерли от ран, ранены, контужены, без вести пропали, в плену.

97

Пузели – пазлы.

98

«Царский листок» – официальное название «Свод заслуживающих внимания сведений по Департаменту полиции» – служебный альманах, выходил 10–15 раз в год объемом в 500–600 страниц.

99

Михели – то же, что потом были гансы: прозвище немцев.

100

Казенка – казенная винная лавка.

101

19 июля, в день объявления войны с Германией, была запрещена торговля алкоголем на время мобилизации. 9 августа запрет на продажу навынос всех спиртных напитков, кроме виноградного вина, был продлен до 1 сентября. А 22 августа полностью запретили продажу спирта, вина и водочных изделий для местного потребления до окончания войны.

102

Имелось в виду соединить три части бывшей Польши: прусскую, австрийскую и российскую.

103

Главное артиллерийское управление.

104

1 октября.

Content

Николай Свечин
Адский прииск

Глава 1 Куда Макар телят не гонял

Глава 2 Неожиданный союзник

Глава 3 Последние сборы

Глава 4 Рельсы, реки, тракты…

Глава 5 Приключения начинаются

Глава 6 Приключения продолжаются

Глава 7 В поход!

Глава 8 Дорога в преисподнюю

Глава 9 Перед схваткой

Глава 10 Бой и после боя

Эпилог

Примечания