Мальчик, Который Выжил

Глава 1

Ситуация сложилась, прямо скажем, любопытная.

Старую жизнь пришлось оставить позади — не то чтобы это стало сюрпризом. Я прекрасно понимал, на что иду, и зачем. Но вот то, что случилось потом, выбило из привычной колеи. Меня — разум, душу, сознание, называйте как хотите — словно мощным магнитом потянуло в бескрайнее, необъятное пространство, где каждый уголок дышал тайной.

Вокруг всё озарилось светящимися линиями.

Каждая вспышка, каждый светящийся узор пытался отхватить что-то важное — воспоминания, саму мою суть, то, что делает меня собой. Я видел мелькающие кусочки прошлого, ускользающие, словно песок между пальцами, и стиснул внутренние зубы.

Отступить? Забыться? Исчезнуть?

Да щас! Силт фьорда тебе в горло!

Я вцепился в свою сущность с отчаянной яростью.

Сопротивляться чертовски тяжело. Но упрямство, эта невыносимая для многих моя черта, становится моим щитом. Я не отступлю.

Вспоминаю своё детство — те тяжелые моменты, когда казалось, что мир раздавит меня. Вспоминаю свой путь, испещрённый шрамами от боли, утрат, предательств. Я стал таким, каких не ломают.

И я держусь. Схватившись за ядро своей сущности, за ту часть, что никогда не поддастся, я сражаюсь. Этот свет не разорвёт меня, не превратит в пустую оболочку. Никто и ничто не сможет уничтожить того, кем я являюсь.

А потом всё вдруг замирает. Свет гаснет, яростные линии растворяются, а мир вокруг обрушивается в абсолютную темноту.

И в этой темноте я остаюсь собой. Нет, я не невредим — потрёпан, как старая парусина, истерзан до самого основания. Но я цел. Я победил.

Тьма мягко подхватывает меня, словно заботливые руки.

* * *

Прихожу в себя медленно, выныриваю из тягучей, вязкой темноты. Первое, что ощущаю, — стеснённость. Тело крохотное, почти игрушечное, плотно спеленутое. Я не могу даже пошевелить пальцем, будто замурован в кокон. И тут доходит — я младенец. Силт фьорда тебе в горло! Крохотный, беспомощный безбородый младенец.

Время вокруг теряет смысл. Дни сменяются ночами, недели текут безразличным потоком, а мне остаётся только погружаться в странное новое существование. Мысли будто плывут через густой кисель. Каждая пробивается с трудом, медленно складывается в моей голове, словно мозг не успел вырасти и просто не способен работать так, как должен.

Зрение подводит. Всё вокруг размыто, как акварель на мокрой бумаге. Надо мной мелькают тени — большие, громоздкие, и я не могу понять, что это. Возможно, это мои новые родители? Эта мысль вспыхивает и тут же гаснет, оставляя меня в глухом безразличии.

Я перестаю пытаться рассмотреть их лица. Это бессмысленно. Нечего тратить силы на то, что проходит только со временем. У меня есть более важная задача: сохранить то немногое, что осталось от меня прежнего. Мои воспоминания, моя личность — всё это ускользает, выветривается, будто песок сквозь пальцы. Но я цепляюсь.

Я не позволю себе раствориться. Пускай мир размытый и чужой, я не забуду, кем был. И когда придёт время, я напомню этому миру, кто я такой.

С телом же всё просто. Тело рано или поздно окрепнет. Зрение обострится, мышцы нарастут на кости и начнут слушаться, рефлексы вернутся. Это вопрос времени. Но память… Память — совсем другое дело. Время ее беспощадно стирает. Новый поток впечатлений, который вскоре неизбежно обрушится на меня, рискует вытеснить всё, что было прежде. А если так, то что останется от меня?

Каждое воспоминание — будто хрупкий, драгоценный осколок. Вытащить его из глубин сознания — невероятный труд, словно пробираешься сквозь вязкий туман. Но я упорно держусь за эти обрывки прошлого, цепляюсь за всё, что напоминает мне, кто я.

И всё же… остаюсь ли я собой? Моя запутанная борода! Этот вопрос не даёт мне покоя. Беспокойство, смешанное с опаской, грызёт изнутри. Но, несмотря на это, я знаю одно: сдаваться нельзя. Всё, что я делал, всё, чего достиг за долгие годы, — это не может просто исчезнуть.

Я должен удержать себя, вопреки всему.

Каждая такая попытка вытянуть из себя воспоминания истощает до предела. Мозг еще не готов трудиться. После этих изнуряющих внутренних сражений я проваливаюсь в младенческий сон — глубокий, как омут.

Тем временем мир вокруг начинает понемногу обретать очертания. Я начинаю различать лица — женщины, мужчины, смутные фигуры. Вырисовываются детали: мебель, игрушки, кроватка.

А тело остаётся беспомощным, жалким. Мышцы отказываются подчиняться, если они вообще есть. Я могу только лежать, наблюдать и терпеть новое незавидное состояние. О возвращении прежних сил не может быть и речи — пока.

Однако внутри, глубоко в центре моего существа, есть нечто. Маленькое ядро, не больше семечки. Оно твёрдое, надёжное, спрятанное за странной, словно кристальной скорлупой.

Это ядро — моя сила. Я держусь за него, как за последний оплот. Еще придет его время.

Когда-то я мог творить невообразимое для других людей. Времена, когда границы подвластного казались иллюзией, остались в прошлом. Сейчас мой мир — это пелёнки, влажные и пахнущие молоком. Организм сам решает, когда пора по-большому, а моя роль сводится лишь к тому, чтобы завопить изо всех сил, требуя внимания.

К счастью, со временем что-то начало меняться. Я стал узнавать и запоминать окружающих. Первым в этом новом мире я узнал её — свою новую мать. Её лицо, голос, прикосновения. Они стали для меня чем-то знакомым, почти утешительным. А еще мама у меня красивая, что радует.

Кроме неё, постепенно я начал различать других. Служанки мелькали вокруг, заботясь о доме, а вместе с ними — воины. Их здесь называли дружинниками, хотя, скорее всего, это были хирдманны. Стражи, охранявшие дом и мою новую семью.

Каждый день я наблюдал за ними, учился, запоминал.

Говорить я, понятно, не мог. Речь оставалась для меня недостижимой вершиной, но язык местных был мне знаком. Русский, язык русичей, не казался чужим. Слова вроде «авось», «зела», «беречь» или «жбан» отзывались слабым эхом где-то в глубинах моего разума, пробуждая смутные обрывки воспоминаний. Когда-то я владел множеством языков, свободно лавировал между наречиями, как рыбак между камнями на стремнине. Но сейчас мой разум был слишком слаб, чтобы удерживать эти знания в полном объёме.

И всё же я чувствовал облегчение. Хел меня дери, да еще какое! Повезло что не родился каким-нибудь, ну не знаю, индусом. Русский мир, со своими традициями, укладом и речью, был мне очень близок. Моя прошлая мать тоже была русской…

День за днём я начинал видеть всё больше деталей в своём новом, удивительно ограниченном мире. Некий интерес вызывал сосед, обитавший со мной на одной кровати через низенькую перегородку. Ещё один младенец. Кто это — мальчик или девочка? Сказать сложно, да и как бы всё равно.

Пока я сам старательно пытался освоить азы младенческой науки — ну, например, научиться гулить. Надо же с чего-то начинать. Мой сосед — или соседка? — напротив, казался куда менее амбициозным. Всё, на что его хватало, — это таращиться на меня круглыми глазами и хлопать длиннющими ресничками.

Но однажды произошло нечто, что заставило меня взять себя в руки. Усилия пришлось утроить. Очередной, на вид такой же серый день внезапно ожил, когда с улицы раздался звериный рёв. Глубокий, мощный, с таким басом, что воздух в комнате завибрировал. Мой сосед тут же перешёл на режим тревоги — истошно заплакал, так что закладывало уши.

Я, напротив, лишь повернул голову к окну. Да, я уже мог это делать. Маленькая, но гордая победа. Моё внимание привлекли вспышки за тонкой тканью занавесок. Яркие, разноцветные, они полыхали, как праздничный фейерверк. Но это был не праздник. Это были фаерболы. Или огнешары, на местном наречии.

Снаружи бушевала магическая буря, вихри магии метались в воздухе, словно мир решил поиграть в смертельные гонки. Я смотрел на это зрелище широко распахнутыми глазами, стараясь запомнить каждую вспышку. Невольно подумал: «Хел! Вот оно, настоящее веселье. И почему я лежу тут, почему я не там?»

Потому что я неподвижный младенец, вот почему.

Несколько секунд — и всё стихло. Рёв исчез, вспышки погасли, за окном воцарилась привычная, обманчивая тишина. Но этого короткого зрелища мне хватило, чтобы понять главное: магия в этом местечке активно используется.

В комнату влетела мать. Лицо встревоженное, руки — мягкие, тёплые, уверенные. Она прижала нас с соседом к себе, обнажила грудь и начала кормить, наполняя комнату тихими, ласковыми словами. Её голос был тёплым, убаюкивающим, словно самими звуками можно было разогнать тревогу.

По крайней мере, ей так казалось.

Но не мне.

Эти несколько секунд открыли передо мной неприятную истину. Да, магия здесь повсюду. Но ещё я понял, насколько ненавистно мне это чувство — быть беспомощным. Оказаться в центре опасности и не иметь возможности защитить себя или тех, кто рядом.

Я посмотрел на мать. Эта женщина, что стала моей новой защитницей. На соседнего младенца, который, похоже, был моим братом или сестрой. Хел грызи мои кости! Это я должен их защищать! Я!

И это злило. Нет, это бесило. Великий генерал, повелитель целых армий — и сейчас я беспомощный ребёнок, которого защищает женщина.

Я должен расти. Быстрее. Стать крепче, сильнее, восстановить то, что потерял. Магия мне знакома. А значит, она доступна. Оставалось дождаться подходящего момента, протянуть руку и взять то, что по праву должно быть моим.

Следующие дни я проводил, лежа неподвижно, погружённый в самого себя. Всё моё внимание сосредоточилось на поиске того самого крохотного ядра, крошечной магической семечки, что таилась где-то внутри. Моё внутреннее зрение пока было слишком слабым, чтобы увидеть его отчётливо, но я упорно пытался. Взгляд скользил по чему-то едва различимому, тонкому, как паутинка, но бесконечно важному.

Эта семечка была окутана гладкой, твёрдой скорлупой, которая казалась неразрушимой. И это неправильно.

Силы быстро покидали меня. Тело, уставшее от напряжения, звало ко сну. Но я не мог позволить себе просто сдаться. Каждый раз, погружаясь в это медитативное состояние, я пытался ухватить взглядом ядро, ощутить его форму, структуру, понять, как добраться до самой его сути.

И вот что я понял: скорлупа становилась крепче. С каждым днём она словно обрастала новыми слоями, уплотняясь и закрывая доступ к тому, что внутри. Если ничего не предпринять, вскоре пробить её будет уже невозможно!

Времени мало.

Эта мысль подталкивает меня к действию. Ждать больше нельзя. Недаром я так яростно оберегал свою память — единственную связующую нить с прошлым. Собрав всё, что осталось от моей личностной энергии, ту искру, что ещё пульсировала где-то в глубине души, я принимаю отчаянное решение.

Я направляю эту энергию в точный, выверенный удар по скорлупе. Формирую внутри себя Атрибутику Разрушения.

Боль пронзает грудь. Колики, словно раскалённые иглы, распирают меня изнутри. Но скорлупа… она не раскалывается так, как я надеялся. Вместо трещин её покрывает сеть крошечных отверстий, будто кто-то превратил её в дуршлаг. Сквозь эти мельчайшие поры начинает медленно проникать окружающая энергия.

Её ничтожно мало в воздухе, но она есть. И теперь у меня есть доступ к ней.

Я ощущаю, как ядро внутри начинает впитывать эти слабые потоки, словно жаждущий странник в пустыне пьёт капли воды. Оно оживает. Едва заметно, но ощутимо. Эти крошечные отверстия почти не видны на энергоуровне, но главное, что они существуют.

Ядро больше не изолировано. Я больше не отрезан от мировой силы. Хел меня дери! Как говорят русские — ура, ура, ура!

Осознание этого приносит облегчение. Тело расслабляется, напряжение уходит. В голове пустота, но не пугающая, а умиротворяющая. На лице играет блаженная улыбка.

С чувством тихой радости я засыпаю, посасывая большой пальчик.

Я просыпаюсь от голоса матери. Она нежно называет соседнего младенца Ксюней. Ну что ж, это многое объясняет. Судя по розовым одежкам, пухлощёкая малютка с длинными ресницами — девочка. А я, учитывая голубые ползунки, — очевидно, мальчик. Этот факт меня сильно радует.

В следующие дни наши с Ксюней предобеденные часы проходят в прогулках по усадьбе. Нас укладывают в двойную коляску и вывозят во двор, что раскинулся вокруг внушительного терема. Величественный, резной, он будто смотрит на нас сверху вниз, наблюдая за каждым нашим движением.

С каждым днём я замечаю всё больше. Вокруг меня магия — не редкость, а обыденность. Служанки ловко используют артефакты: один подсвечивает им в темноте, другой помогает находить потерянное. Ну и техника здесь тоже вполне себе существует. Я уже заметил пылесосы, микроволновки и даже что-то напоминающее кухонный комбайн.

А вот дружинники — совсем другое дело. Их тренировки проходят почти ежедневно, и я всегда наблюдаю с особым интересом. Один облачает себя в огненный доспех, другой покрывается льдом, как ходячая статуя, а молнии танцуют вокруг клинков и щитов, свиваясь в причудливые узоры.

Ксюня каждый раз заливается радостным смехом, когда видит особенно яркие вспышки боевой магии. Её простое детское восхищение передаётся и мне. Но признаюсь, меня больше впечатляют моменты, когда всё идёт не по плану. Когда тренировочные деревянные мечи трескаются с глухим хрустом, а щиты разлетаются на куски под мощным ударом. В такие секунды я улыбаюсь. Иногда даже смеюсь вслух.

Это не просто любопытство. В эти мгновения я чувствую то самое притяжение Разрушения, моей родной Атрибутики. Ломающееся, крушимое — вот что по-настоящему откликается внутри меня. Это не эффектные вспышки, не яркие фейерверки, а сама суть разрушения. От такого я не могу отвести глаз.

Сначала Ксюня на треск щитов и ломанные клинки реагировала с испугом: вздрагивала, жалась к бортикам коляски, а иногда даже начинала плакать. Но, видя, как я весело реагирую на эти моменты, вскоре перестала бояться. Теперь она заливисто хохотала вместе со мной, когда очередное оружие разваливалось под натиском.

Я смотрел на эту девчонку, смеющуюся вместе со мной, и хмыкал про себя: а ведь правильная подруга. Пока мы могли общаться лишь бессмысленными гласными, даже гуканье у нас не особо получалось — два месяца от роду, что с нас взять.

Однажды, когда я, не сдержавшись, громко расхохотался над особенно эффектной поломкой меча, к нам подошёл бородатый мужчина. Он был широкоплеч, с мощным, как у медведя, торсом, а на поясе болтался меч с потертой рукоятью.

Увидев, как я с неподдельным интересом наблюдаю за сломанным оружием и даже смеюсь, он улыбнулся и произнёс что-то вроде похвалы:

— Истинным воином растёт наш-то княжич!

Моя новая мать, напротив, выглядела растерянной. Её лицо слегка нахмурилось, когда она заметила мой интерес к разрушению. Видимо, ей хотелось видеть в сыне что-то более… созидательное. Но как говорят русские, дареному коню в зубы не смотрят.

Бородатый мужчина уговорил мать чаще привозить нас с Ксюней к тренировочным полям, где дружинники отрабатывали рукопашные схватки. Говорил, что это пойдёт мне на пользу: мол, мальчик явно проявляет интерес к боевому мастерству, а уж такой природный дар нельзя игнорировать.

Мать сначала колебалась. Но, наблюдая, как я с удовольствием смеюсь и радуюсь, когда очередной деревянный меч ломается или щит трескается под ударом, в конце концов сдалась.

Я был доволен. Пусть разрушений на этих тренировках и маловато, но даже эти небольшие вспышки давали мне то, что нужно. Каждое падение, каждая трещина на мече — всё это помогало мне глубже погружаться в медитацию, укреплять связь с ядром.

Постепенно я начал ощущать, как крошечные потоки энергии, что проникают в мою сущность, становятся чуть сильнее, чуть ощутимее. А пока что я просто наслаждался моментами. Уж если приходится быть ребёнком, почему бы не устроить это по своим правилам?

Прошёл примерно месяц — я понял это по изменениям в своём теле. Теперь я мог поднимать голову, лежа на животе опираться на предплечья и даже пытаться переворачиваться на живот и обратно самостоятельно. Эти первые успехи приносили странное, но приятное ощущение: радость от прогресса. Я рос.

Ксюня старалась не отставать. Каждую мою попытку она тут же пыталась повторить, пусть и с переменным успехом. Её решимость была смешной и трогательной, но я уважал её старания.

Мама заметила нашу активность и решила порадовать нас новыми игрушками. Однажды в комнату принесли артефакт, который выпускал мыльные пузыри. Стоило служанке залить в него воду и мыло, как воздух мгновенно наполнился переливающимися радужными сферами, плавающими в хаотичном танце.

Я смотрел на эти пузыри с неподдельным интересом. Их тонкие оболочки, такие хрупкие и уязвимые, манили. Эти мишени будто были созданы для того, чтобы я их уничтожил. Хочу крушить! Хочу ломать! Каждый пузырик! Бах-бах! Бум-бум!

Пузыри летали над кроваткой и звали к действию. Я не собирался их разочаровывать.

Дни шли, и однажды это случилось. Один из мыльных пузырей действительно лопнул. Затем второй. Ксюша радостно захохотала, её смех был звонким и заразительным, как маленький ручей, пробивающийся сквозь камни. Я же, довольный своим успехом, позволил себе немного внутреннего ликования. Пусть это всего лишь пузырики, но я сумел направить свою волю на разрушение, хоть и такого незначительного объекта.

Мысленно похвалив себя за проделанную работу, я почувствовал, как усталость накрывает меня волной. С довольной улыбкой на лице я провалился в сон, ощущая удовлетворение от сделанного.

Вскоре на одной из прогулок, когда нас с Ксюшей в очередной раз выкатили во двор, мы увидели нечто по-настоящему впечатляющее.

Дружинники, сопя и переговариваясь, выкатили в центр тренировочного поля огромную деревянную осадную башню на колёсах. Эта громада выглядела как реликт старины, созданная словно бы для ролевых игр, но теперь использовалась для тренировок.

Дружинники разделились на две команды. Одни обороняли башню, словно пытались удержать её от натиска врага. Другие шли на штурм с целью обрушить деревянного гиганта.

Я не мог оторвать глаз. Когда башня с громким треском рухнула, я чуть не захлопал в ладоши. Точнее, попытался. Мышцы пока ещё не слушались, и вместо аплодисментов получилось лишь неуклюже помахать ручками. Но моя радость была неподдельной.

Разрушение — вот оно, моя стихия. Да, я не могу напрямую подпитываться энергией этих действий, но они всё равно наполняли меня внутренним удовлетворением. Это было не просто зрелище. Каждый сломанный брус, каждая разбитая перекладина помогали мне углубляться в медитацию, сосредотачиваться на связи с моим ядром.

Каждый сломанный объект приближал меня к цели.

Ксюня смеялась, заражённая моим настроением. Наша мама, однако, смотрела на нас с противоречивым выражением. Она, конечно, радовалась, что дети счастливы, но в её взгляде читалась задумчивость, словно она пыталась понять, что же не так.

Не прошло и нескольких дней, как в дом явился лекарь. Скорее всего, это было мамино решение. Он деловито осматривал меня, ощупывая мои крохотные руки своими холодными, липкими пальцами. Каждое его прикосновение вызывало во мне раздражение и хотелось сказать сердитое «гу-гу», но я сдержался. Не впервой у медиков.

Он что-то говорил матери. Его голос звучал уверенно, спокойно, будто он сообщал что-то совершенно обыденное. Но, напрягая память и внимательно прислушиваясь, я уловил ключевые слова: «ядро Алхимика».

Вот оно как, значит. Забавно. Мое ядро-семечко принадлежало Атрибутики Алхимии. Только вот оставалась одна загадка. Почему моё ядро оказалось изолировано? Скорлупа, которая сковывала его, была аномалией. Это травма? Наследственное ограничение?

Я размышлял над этим, позволяя воспоминаниям из прошлой жизни переплетаться с новым пониманием. Впрочем, одно было ясно: прежним моё ядро уже не станет. Я изменил его структуру, когда пробил личностной энергией.

Моё ядро, молодое, в стадии семечка, перестало быть обычным ядром Алхимика. Благодаря моему вмешательству, оно обрело свойства Атрибутики Разрушения.

Результат меня более чем устраивал. Теперь я был уверен, что избежал участи стать сломанным Алхимиком. Нет, я буду Разрушителем, как и раньше. Только дайте время — борода снова вырастит.

* * *

В один из солнечных дней, когда служанка оставила окно открытым, я лежал в своей кроватке, лениво наблюдая за солнечными лучами, которые играли в мыльных пузырях, переливаясь всеми цветами радуги. Рядом Ксюша, занятая своими младенческими делами, что-то невнятно лепетала, с воодушевлением пробуя агукать и издавать гоготушки.

Всё шло своим чередом, как в комнате резко потемнело. Солнечный свет заслонила чья-то тень. Я машинально повернул голову к окну — и замер.

На подоконнике устроился незваный гость. Существо, похожее на заготовку статэтки кота из прозрачного минерала. Типичный эхозверь. Его форма ещё не была полностью «живой» — создание находилось на начальной стадии формации.

И всё же кошачьи черты уже чётко проступали в камне: заострённые уши, раскосые глаза, аккуратные лапы. Местами его стеклянное тело уже начило покрываться тонким слоем шерсти.

Зверь беззвучно прыгнул на бортик нашей кроватки, разделённой перегородкой, и замер, нависнув над Ксюней.

Она застыла, а затем, уловив присутствие жуткого создания, тихо заплакала. Её хрупкий голосок дрожал, девочка дергалась от всхлипов.

Волна паники прокатилась по всему моему крошечному телу, заставляя сердце биться где-то в горле. Силт фьорда тебе в горло! Этот хелский зверь явно нацелился слопать эту милую, пухлощёкую девочку. А потом, чего уж там, примется за такого же милого и пухлощёкого меня!

Я ощутил, как внутри меня закипает гнев, перемешанный с адреналином. Что бы ни происходило, этот стеклянный кошак выбрал не ту кроватку и точно не того младенца!

Я пытался закричать, надеясь привлечь внимание взрослых, но массивные стены терема безжалостно поглощали звук. Никто не придёт. И тут мой взгляд упал на артефакт, выпускающий мыльные пузыри.

Моя запутанная борода! Вода! Вода — антипод земляных эхозверей! Их враг!

Собрав все силы, я сосредоточился. Пузыри, эти радужные сферы, мое единственное оружие. Карапузовское, но всё же оружие. Напрягая своё ядро, я начал поочерёдно взрывать их. Один пузырь, второй, третий… почти десяток вспышек раздались прямо над головой зверя.

Эхозверь вздрогнул, словно ошпаренный. Он пронзительно завизжал, отскочив назад, его движения стали резкими, хаотичными, как у испуганного зверя. Он снова издал визгливый, резкий звук, который заставил даже Ксюню замолчать от страха.

Кот попытался прыгнуть к выходу, но в коридоре уже раздался тяжёлый топот. Дружинники! Визг зверя привлёк их внимание. Один из воинов, не раздумывая, метнул заклинание. Яркая вспышка огня озарила комнату, и эхозверь раскололся пополам как грецкий орех. Раненый, он еще дергался, но кошака не стали здесь добивать — закинули сетью и уволокли. Разумно. Лучше пусть добьет кто-нибудь с Атрибутикой Воды или Воздуха. Им пригодится для роста.

Я с облегчением выдохнул. Мыльные пузыри сыграли свою роль. Вода — это естественная слабость Атрибутики Земли, особенно когда речь идёт о минералах и металлах. Как говорят русские, вода камень точит.

Мама ворвалась в комнату, мгновенно подхватила Ксюню, прижимая её к себе, а затем, не раздумывая, схватила и меня, крепко обняв обеими руками. Я почувствовал её тёплое дыхание и заботливый голос, но все силы уже были на исходе.

Усталость накрыла меня с головой, и я просто уснул с довольной улыбкой на лице.

Как говорят русские, я усталь.

* * *

Имение князей Опасновых, Рязанская губерния

— Я увезу сына в город, — голос княгини Ирины прозвучал твёрдо, почти приказом. — Это уже второй эхозверь за последние три месяца на территории усадьбы. Фронтир Ареола больше не безопасен.

Княжич Семён, старший сын от первого брака князя Светозара, ответил резко, не скрывая раздражения:

— Ирина, это неправильное решение! Моему отцу это не понравится. Опасновы всегда росли здесь, в усадьбе, рядом с границей Ареала. И отец, и я, и мои братья… и мой младший брат тоже должен вырасти здесь! Это наш дом!

Ирина внимательно посмотрела на княжича.

— Семён Светозарович, твой брат не вырастет, если его съест эхозверь. Времена меняются. Раньше здесь не было такой активности, а теперь эхозвери осмелели. Ты хочешь, чтобы я растила твоего брата в постоянной опасности?

Семён скривил лицо, демонстрируя явное недовольство.

— Это традиция, Ирина Дмитриевна! — возмутился он. — И неважно, что мы там хотим!

Главный дружинник «княгинской дружины» Ефрем Гунатьев, который до сих пор молчал, робко вставил:

— Ваша Светлость, госпожа права. Активизация зверей действительно заметна.

Семён фыркнул, едва бросив взгляд на дружинника.

— Ну и что с того?

Разговор прервал спокойный, но уверенный голос Захара Глебовича Трубонова, княжеского наместника:

— Я как наместник князя Светозара Алексеевича в его отсутствие… — он сделал паузу, будто тщательно обдумывая каждое слово, — полагаю, что решение Ее Светлости Ирины Дмитриевны здравое. Князь ушёл на гон и отсутствует уже несколько месяцев. Я уверен, он бы одобрил это. И я официально разрешаю растить младшего княжича Вячеслава Светозаровича в Рязани.

Ирина, склонив голову, благодарно произнесла:

— Правильное решение, Захар Глебович.

Она коротко кивнула Семёну, давая понять, что разговор завершён. Княжич не подал виду, но тоже поднялся. Не обмолвившись ни словом, они покинули зал, оставив наместника и дружинника наедине.

Как только дверь за ними закрылась, Захар медленно повернулся к Ефрему, его лицо оставалось непроницаемо-серьёзным.

— Ефрем Антонович, ты будешь отвечать за безопасность резиденции в Рязани.

Дружинник бодро выпрямился.

— Да, конечно, Захар Глебович. Я служу княгине верой и правдой.

Захар нахмурился, его взгляд стал задумчивым.

— Насчёт того случая с эхокотом. Как зверь смог пройти мимо родовой охранной системы?

— Мне неведомо это, Захар Глебович, — помрачнел Ефрем. — Возможно, домовой дружине известно?

— Возможно, но я хотел узнать твое мнение, — неопределенно отвечает наместник. — Но вообще тебя я хотел спросить о немного другом. В докладе написано, что эхокот издал дикий визг, и это подняло тревогу. Но, Ефрем, ты ведь знаешь, что эти каменные коты всегда действуют тихо. Они могут съесть целый курятник, не издав ни звука. Тем более, создания Атрибутики Камня не чувствуют боли.

— Похоже, его напугали, — заметил Ефрем уверенно. Дружинник явно уже обдумывал ситуацию с разных сторон. — Страх они как раз чувствуют.

— Что могло напугать каменного кота настолько, чтобы он завопил? — Захар прищурился, вглядываясь в лицо дружинника.

Ефрем неуверенно ответил:

— В комнате, по моим данным, никого не было, кроме двух младенцев.

Наместник нахмурился ещё сильнее, давая понять, что ответ его не удовлетворил.

— Мог ли маленький княжич проявить магию? — спросил он, пристально глядя на Ефрема.

— Вы же знаете, что его ядро закрыто, — вздохнул дружинник. — Как и у княгини, это родовая травма. Лекарь утверждает, что княжич не способен напрямую использовать магию Алхимии.

Захар кивнул, но его глаза по-прежнему оставались насторожёнными.

— Да, я в курсе. Однако у девочки Ксении ядра вообще нет…

Ефрем помедлил, словно подбирая слова, и наконец заговорил:

— Есть две странности, Захар Глебович. После осмотра лекарь отметил, что княжич был сильно утомлён, хотя инцидент со зверем произошел утром и дети проснулись недавно. Непонятно, куда ушли силы княжича. И ещё — его лицо было совершенно сухим, не было соляных дорожек от слёз, в отличие от девочки.

На какое-то мгновение в комнате повисла тишина. Затем Захар невольно прищурился:

— Значит, всё-таки это княжич Вячеслав напугал эхокота? Но как? Что это за мальчик, который выжил вопреки всему?

Ефрем лишь развёл руками, не зная, что ответить.

* * *

Переезд стал для меня неожиданностью. Новый дом оказался меньше прежнего, но, как ни крути, выглядел вполне достойно. Внутреннее убранство, хоть и скромнее, чем в старой усадьбе, всё же сохраняло нотки солидности. Но настоящий контраст ждал снаружи.

Город. Шумный, многоголосый, хаотичный. Люди, автомобили, крики с автострад — всё это сливалось в плотный гул, от которого сначала хотелось спрятаться. Каждое окно было как экран, транслирующий этот новый, совсем не привычный мир.

Быстро стало ясно: здесь нет того, что я так ценил в старой усадьбе. Никаких дружинников, никаких тренировок, никаких осадных башен, которые с таким грохотом рушились, помогая мне медитировать и усиливать связь с ядром. В этом месте не было и намёка на энергию Разрушения. Открытие неприятное, если не сказать удручающее.

Мама, кажется, чувствовала перемены. Возможно, она даже замечала моё недовольство. Чтобы хоть как-то смягчить смену обстановки, она часто возила нас с Ксюней в городской парк.

И вот однажды, катаясь по дорожкам парка, я замахал руками в сторону небольшой площадки. Площадка была огорожена высоким решетчатым забором. За ним располагались тренажёры, барьеры и прочие снаряды, явно предназначенные для дрессировки собак.

Не сдержавшись, я закричал:

— Бака! Бака! Бака!

Мать обернулась и улыбнулась.

— Ты хочешь на собачек посмотреть, Славик?

Я энергично закивал, насколько это позволяли мои пока ещё слабые мышцы шеи.

— Дя.

Что-то там заставило моё ядро чуть теплее откликнуться. Я знал: нужно обязательно туда заглянуть.

— Ну хорошо, — улыбнулась мать, глядя на меня и Ксюню, — давай подойдём поближе.

Коляска свернула в сторону, приближаясь к забору, за которым кипела жизнь тренировочной площадки. Там собак обучали командам, заставляя их прыгать через препятствия, выполнять рывки и работать слаженно под командами дрессировщиков.

Только вот большинство обычных собак сновало по краям загона, явно стараясь держаться подальше от центра, где выделялось нечто совершенно иное.

На просторной территории доминировал огромный чёрный эхопёс. Даже на первый взгляд было ясно, что он находится на низкой стадии формирования. Его тело состояло из осколков древних руин: массивные лапы из фрагментов колонн, а череп — обломок головы гаргульи, двигающийся с пугающей энергичностью. Каждый его шаг заставлял воздух вокруг вибрировать, а разрозненные на вид фрагменты складывались в странно гармоничное целое.

Пёс подчинился каждому жесту и приказу дрессировщика, которого называли эхопсарём. Он мощно прыгал через огромные барьеры, с грохотом врезался в имитации стен и недружелюбно поглядывал в сторону обычных собак. Не зря они старались не попадаться ему на глаза лишний раз.

Я не мог оторвать глаз от этого создания. Какой здоровый! Вау! Моя рука сама собой потянулась вперёд.

— Бака! Бака!

— Бака…! — поддакнула и Ксюня.

Мать посмотрела, куда направлены наши взгляды, улыбнулась:

— Тебе нравится эта собачка?

Я кивнул.

И вдруг эхопёс, до этого полностью сосредоточенный на команде своего дрессировщика, внезапно замер. Его голова — обколотый обломок каменной горгульи — резко повернулась в нашу сторону. Он смотрел прямо на меня.

На мгновение время будто остановилось. Затем, с неожиданной резкостью, пёс сорвался с места и бросился к забору.

Мать мгновенно поняла, что слабый забор не станет преградой для такого монстра. Её лицо исказил ужас.

— Нет! — вскрикнула она, вцепившись в коляску обеими руками.

Двое дружинников, сопровождающих нас на отдалении, среагировали мгновенно. Они бросились вперёд, закрывая собой коляску.

Эхопёс мчался, с каждой секундой сокращая расстояние. Каменные лапы гулко стучали по земле, каждый удар отдавался эхом.

Я замер, чувствуя, как что-то внутри меня сжимается от… восторга. Зверь Разрушения был близко. Очень близко.

Глава 2

Усадьба рода Опасновых, фронтир Рязанского Ареала

— Я читал рапорт о последнем инциденте с этим эхозверем-котом, — начал Захар, поднимая взгляд на своего собеседника. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась тень досады. — Но, признаюсь, мне этого недостаточно. Хочу ещё поговорить с тобой, Матвей Максимович.

В княжеском кабинете, который нынче занимал наместник, повисла тишина. Её нарушал лишь треск огня в камине, который отбрасывал причудливые тени на стены. Портреты прошлых князей рода Опасновых, развешанные в строгом порядке, казались тяжёлыми, почти подавляющими. Окна наполовину скрывали массивные шторы, пропуская лишь тусклый свет.

Наместник Захар Глебович Трубонов сидел за массивным дубовым столом князя. Его сухопарое тело, вытянутое лицо и заострённые черты придавали ему вид аскета. Напряжение читалось в тонких пальцах, которые то и дело шевелились, перебирая бумаги на столе.

С другой стороны стола сидел Матвей Максимович Мутов, воевода княжеской дружины Опасновых. Стул жалобно скрипнул, когда он выпрямился. Высокий рост, широкие плечи и густая борода делали его похожим на медведя. Черты его лица, грубые, словно высеченные из камня, говорили о долгих годах службы и постоянной готовности к бою.

— Спрашивайте, Захар Глебович, — произнёс он, его голос был низким, хриплым, как раскат грома. В этом тоне слышалась привычка к командам, к ответственности. — Всё, что нужно, я расскажу.

Наместник аккуратно положил рапорт на стол, сцепил руки перед собой и выдохнул, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Как эхокот обошел родовую сеть? — начал он, не поднимая взгляда от стола. — Я перечитал рапорт несколько раз, поговорил даже с патрульными… Но ничего конкретного так и не узнал.

Матвей, нахмурив брови, молчал.

В который раз он перебирал в голове варианты, стараясь не торопиться, но не находил другого ответа. Наконец, решившись, поднял глаза:

— Итоги расследования, Захар Глебович, крайне неутешительные. Мы изучили родовую сеть вдоль и поперек: энергосетку, меридианы, каналы. Но есть только одно объяснение. Единственный способ, как этот эхо-зверь — эта каменюга — пробрался в родовое поместье… Его впустили.

Слова прозвучали как удар. Захар поднял голову резко, словно не веря услышанному.

— Впустить? Это невозможно! Это может сделать только князь… — он запнулся, его глаза сузились.

Матвей, опустив взгляд, ответил спокойно, но с тяжелой уверенностью:

— Не только. Еще родственники Светозара Алексеевича по крови.

Захар медленно выпрямился. В комнате повисла тишина. Затем он заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

— Хм… А единственным из них, кто сейчас находится в усадьбе, является старший княжич. Семён Светозарович.

Захар подается вперед, его взгляд пристально впивается в лицо воеводы:

— Не хочешь ли ты сказать, старый друг, что Семён Светозарович решил устранить своего младшего брата?

Матвей не сразу отвечает. Он оглаживает бороду.

— Я этого не говорю, Захар Глебович. И, тем более, не писал так в рапорте, — говорит он наконец. — У меня еще мозг не отсох. Я лишь излагаю факты. Только княжичи могли впустить зверя. А в усадьбе на момент происшествия находились только старший и младший княжичи. Вячеслав Светозарович же еще совсем младенец… — Матвей хмыкает, позволив себе довольную улыбку. — Хотя парнишка он, без сомнения, боевитый и любит участвовать в поединках дружинников.

— В смысле «участвовать»? — Захар поднимает бровь с неясным подозрением. Просто ему вспомнились их гадания с Ефремом по поводу того, как же маленький княжич смог напугать эхокота.

— Пока только смотрит, — спокойно поясняет воевода. — Но, если доживет, вырастет хорошим витязем.

— Если доживёт… — повторяет Захар, сцепляя пальцы рук. Его взгляд уходит куда-то вглубь комнаты, скользя по мрачным теням, отбрасываемым камином.

Всё, что только что сказал Мутов, давно уже вертелось в его голове. Но Захар не торопился с выводами. Ему нужно было услышать это от старого воеводы — не ради новых фактов, а чтобы убедиться в его искренности.

В тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине, наместник продолжает, его голос становится мягче, но в нем слышится настойчивость:

— Давай на чистоту, Матвей. Мы с тобой давно служим вместе, рука об руку. Оба хотим уберечь младшего княжича. Ведь так?

Матвей молчал, погружённый в воспоминания. Перед его мысленным взором вставал образ Вячеслава — розовощёкого, хмурого мальчугана. С каким неподдельным азартом он наблюдал за тренировками дружинников! Матвей даже специально устраивал для него рукопашные схватки, чтобы порадовать маленького княжича.

На губах Матвея мелькнула невольная улыбка. Он вспомнил, как однажды привёз в усадьбу настоящую осадную башню, одолженную у рязанских ролевиков. Впечатляющее сооружение: массивные балки, крепкие доски, скрипящие петли подъёмного моста.

Как же Вячеслав Светозарович смеялся от восторга, наблюдая, как дружинники с грохотом разносили эту махину на щепки! Его явно радовали треск дерева и летящие обломки.

Матвей выпрямился, медленно кивнув, и его густые брови слегка сдвинулись в уверенном жесте.

— Так и есть, Захар Глебович. Моя судьба проста — стоять на страже рода Опасновых.

Захар устало потёр виски и, слегка наклонившись вперёд, произнёс:

— Какой тогда смысл Семёну Светозаровичу устранять родного брата? Тем более самого младшего?

Матвей глубоко вдохнул:

— Ты и без меня знаешь ответ, Захар Глебович. Всё из-за княгини. Сыновья от предыдущих браков князя не жалуют её, тем более их раздражает, что сам князь без ума от своей молодой жены.

Он сделал паузу, будто обдумывая, стоит ли продолжать, но всё же закончил с лёгким нажимом:

— К тому же, как ты знаешь, князь Светозар уже несколько месяцев не объявлялся. Ходят слухи… что он сгинул в Туркменском Ареале.

Эти слова дались ему с заметным трудом, но он всё же произнёс их, удерживая прямой, но тяжёлый взгляд на Захаре. Тот, нахмурив лоб, медленно потёр подбородок и с негромким раздражением ответил:

— Вздор. Просто в Ареалах нет связи. Наш князь сейчас защищает границы Царства.

— Конечно, вздор, — сразу кивнул Матвей, — но Семён Светозарович мог и поверить слухам. Или не поверить, но воспользоваться долгим отсутствием отца, пока брат маленький.

Захар нахмурился ещё сильнее.

— И тогда какой смысл ему в братоубийстве? Он ведь старший княжич. Всё наследство всё равно перейдёт к нему.

— Перейдет ли? — протянул Матвей, неопределенно махнув рукой. — Возможно, дело в завещании? Если оно вообще существует. Светозар Алексеевич мог выбрать наследником любого из своих сыновей. По законам Царства наследником титула может быть только один. Но кого выбрал князь — мы не знаем. Возможно, младшего сына. Сына любимой жены…

Захар сдержал тяжёлый вздох, но его лицо стало ещё мрачнее. Брови сошлись на переносице, а пальцы сжались в кулак. Он-то как раз и слышал о завещании, но ему было неизвестно, что там написано.

— Меньше всего нам сейчас нужно участвовать в междоусобных войнах, Матвей, — сухо заметил он, опустив взгляд на бумаги на столе.

— Согласен, — коротко кивнул воевода, поднимаясь на ноги. Его фигура заслонила небольшой свет, проникающий сквозь шторы. — Но и нельзя утверждать, что это была попытка убийства княжича. По сути, эхозверь просто слонялся рядом. Да, его впустили, но это не значит, что его специально подкинули. К тому же у нас нет ни одного доказательства вины Семена Светозаровича, только догадки. Предъявить ему мы ничего не можем.

Захар несколько секунд молчал, его взгляд был прикован к резной гравировке на массивном столе. Затем он резко поднял голову, и в глазах вспыхнула твёрдая решимость.

— Буду говорить прямо. Надо уберечь Вячеслава Светозаровича.

Матвей кивнул, сложив руки за спиной.

— Ефрему Гунатьеву можно доверять, — сказал он после паузы, слегка наклонив голову. — Главное, чтобы у него хватало дружинников.

— Пока я наместник, для защиты княжичей люди всегда найдутся, — твёрдо ответил Захар, поднявшись из-за стола. Его голос стал жестче, а взгляд — более решительным. — Но будет ли достаточно мечей и карабинов?

Матвей переступил с ноги на ногу, словно пытаясь подобрать нужные слова. Но в итоге не нашел ничего лучше, чем сказать правду:

— Кто же знает, Захар Глебович?

* * *

Я смотрю из своей коляски, болтая ножками. Перед нами мчится огромное существо, собранное из древних обломков и проволок. Эхопёс. Его массивная голова, раньше принадлежавшая фасадной горгулье, кажется слишком тяжёлой для тела.

Какой красавец!

Я смеюсь, и мой смех вырывается наружу, заражая Ксюню. Она знает: если я не боюсь, то и ей нечего бояться. Девочка радостно гукает. Большие глаза сияют весельем, а крошечные пальцы азартно хлопают по поручням

Но дружинники явно не разделяют нашего мнения. Их лица побледнели, руки нервно тянутся к мечам. Пистолеты в кобурах остаются нетронутыми — да и зачем они? Против эхозверя, собранного из обломков статуй и руин, огнестрел бесполезен. Пули просто отскочат от камня. Только магия может его повредить. Причём, магия серьёзная.

Вдруг резкий крик псаря разрезает напряжённую тишину:

— Асура, стоять!

Зверь, уже перепрыгнувший через забор, с неохотой замирает. Его глаза — пустые, чёрные, словно воронки, — устремлены прямо на меня. Он склонил голову, будто пытается рассмотреть получше. Интерес? Любопытство? Ага, как и у меня. Приказ явно дался ему тяжело. Его каменные мышцы дрожат, проволока натягивается, а лапы-колонны словно сами собой делают крошечный шаг вперёд.

Пса тянет ко мне.

Я чувствую это остро, как если бы нас связывали невидимые нити. Разрушитель тянется к Разрушителю. Мы с этим зверем одной природы.

Ксюня смотрит на меня, её улыбка замерла. Она что-то усердно агукает, но я её не слышу. Всё внимание сосредоточено на эхопсе. И я смотрю на собрании руин.

Ирония в том, что, несмотря на всю исходящую от него угрозу, он кажется мне правильным. Да, вот таким должен быть настоящий Разрушитель.

Машу ему рукой. Подойди — поглажу.

Асура переминается с лапы на лапу, разрываясь между желанием подойти ко мне и послушанием. Его взгляд — жалобный, почти человеческий. Умоляющий. Я чувствую его колебания. Я такой же. Мы оба хотим поиграть друг с другом. Он хочет подойти, но не может. Почему никто этого не понимает?

Передо мной встают дружинники, заслоняя обзор. Мать торопливо прикрывает меня собой, её движение резкое, будто что-то угрожает мне. Глупые взрослые! Неужели вы не видите? Мы оба Разрушители! Зачем мешаете? Дайте нам поиграть!

Я шевелюсь в коляске, пытаясь выглянуть из-за их спин. В этот момент появляется псарь. Он бежит, спотыкаясь, а его лицо искажено от страха и стыда за ослушавшегося питомца. Не успев подойти, он опускается на колени прямо перед коляской и княгиней Ириной. Его ладони сложены так, будто он молится, а голос дрожит от волнения:

— Простите, Ваша Светлость! — взмолился он, не поднимая головы. — Обычно за Асурой такого не водится, клянусь! Не знаю, что на него нашло. Он безобидный, честное слово!

Княгиня Ирина, хоть и побледнела, остаётся собранной — железное самообладание никуда не исчезло.

— Вы чьих будете? — спрашивает она ровным, но обжигающим тоном.

Псарь вздрагивает, словно от удара. Поднимает голову, потом быстро опускает снова, осознавая, что это может быть расценено как дерзость.

— Я, Прохор Себастьянович Гаврилов, эхопсарь 3-разряда рода Бастрыкиных, — спешно отвечает он, слова срываются с его языка почти бегом.

Дружинники окружают мужчину, их взгляды тяжёлые, как камень. Один из них делает шаг вперёд, наклоняется и произносит сурово:

— Почему зверь не на графском полигоне?

Прохор нервно сглатывает, его руки дёргаются, будто он хочет за что-то ухватиться, но вокруг только воздух.

— Полигон на ремонте, — с трудом выговаривает он, взгляд мечется между дружинниками и княгиней. — А зверя надо тренировать… Вот я его вывел на собачью площадку. Он безобидный и идеально слушается, клянусь!

Моя мама — обычно такая добрая и нежная, словно лучик солнца в сером небе. Но сейчас её вид не оставляет сомнений: перед нами настоящая железная валькирия. Прямо истинная Брунгильда! Лицо строгое, зрачки словно отлиты из вороненой стали.

Моя запутанная борода! Ма, это точно ты⁈

Оказывается, мама строгая ко всем, кроме меня, ну еще и Ксюни, так что псарю сейчас точно не позавидуешь. Эх, жаль беднягу.

Княгиня Ирина, чуть приподняв идеально изогнутую бровь, отвечает:

— Я вижу, как он слушается. Я жду извинений от главы вашего рода лично. А сейчас уберите пса. И чтобы я больше никогда не видела вас с ним в общественных местах.

Прохор, поникнув, быстро кивает:

— Конечно, Ваша Светлость!

Но я этого так просто не оставлю!

— Ба-ка! Ба-ку! — кричу я, тяну руки к псу, едва не вываливаясь из коляски. — Ба-ка-ба-ка-ба-ка!

Асура слышит меня, его каменные остроконечные уши дрожат, будто от напряжения. Он замер. Его массивные лапы-обломки колонн словно приросли к земле. Прохор громко зовёт его, почти надрывая голос:

— Асура! Ко мне!

Но эхопёс не двигается. Он топчется на месте, его тело напрягается, словно готовое разорваться от внутренней борьбы.

Ксюня, видя, как я кричу, тоже не остаётся в стороне. Её маленькие ручки взлетают вверх, а глаза, полные смеха, блестят. Она тянет свой тоненький голосочек:

— Ба-ка-ба! Ба-ка-ба!

Асура явно не знает, что ему делать. С одной стороны — я и мои настойчивые крики, с другой — Прохор, который буквально вытягивает его голосом. Пёс качает головой, будто пытаясь вытряхнуть это противоречие из своей каменной души.

Дружинники переглядываются, их лица растерянные, а один из них даже задумчиво почесывает макушку рукоятью меча.

— Ваша Светлость, — решается он хрипловатым голосом. — Кажется, зверь слушается княжича.

— Что? Как это возможно? — удивленно спрашивает княгиня.

— Ваше Светлость, я без понятия…. Но вы сами видите, как он откликается на княжича!

Княгиня Ирина растерянно оборачивается ко мне, её суровость трещит по швам. В глазах — тревога.

— Сынок, отпусти собачку, — её голос мягче, чем прежде, но в нём угадывается нотка приказа. — Ей нужно домой.

Но я не собираюсь сдаваться. Асура мой, он мой!

Я стискиваю кулачки и изо всех сил снова кричу:

— Ба-ка! Ба-ку! Ба! Ка!

Ксюня радостно подхватывает мою команду.

— Ба-ка-ба! Ба-ка-ба!

Асура не выдерживает. Его лапы приподнимаются, он делает один короткий шаг в мою сторону. Его взгляд снова встречается с моим.

Асура смотрит на нас с тем же жалобным, умоляющим взглядом. Псарь Прохор, тяжело вздыхая, явно понимает, что одни приказы здесь не сработают. Сжав зубы, он достаёт из кармана кожаный ремень, наматывает его вокруг горгульей головы пса и начинает тянуть изо всех сил.

— Асура! Домой! Рядом!

Асура нехотя делает пару шагов, но тут же упирается всеми четырьмя лапами. Раздаётся скрежет — звук, будто две ржавые шестерёнки застряли друг в друге. Пёс наклоняет голову, и его тяжёлый взгляд снова падает на меня. В этих глазах читается борьба.

Я вытягиваю руки к Асуре, кричу изо всех сил:

— Ба-ка! Ба-ка!

Прохор пыхтит, его лицо покрыто потом, он продолжает тянуть ремень, шаг за шагом оттаскивая пса прочь.

— Хватит уже, Славик! — встревоженно произносит мама, её голос повышается. — Вячеслав Светозарович, я с вами разговариваю! Быстро прекратите звать его!

Она хватает ручку моей коляски и резко разворачивает её. Колёса с глухим стуком катятся прочь от Асуры. Дружинники идут за нами спиной вперёд, выставив мечи перед собой, не сводя глаз с пса.

Я тяну руки назад. Но мама упрямо укатывает нас с Ксюней к выходу из парка.

Жадины! Отдайте его мне! Мы будем играть! Я буду ездить на нём верхом, как на боевом скакуне! Буду охотиться на каменных котов и стану легендой Ареала!

Но мама не слушает. Колёса моей коляски всё быстрее катятся прочь, а Асура становится всё меньше, его массивная фигура постепенно исчезает вдалеке.

— Ну! Ма! По-зя! — я уже перехожу на просьбы, пусть это и унизительно для моего генеральского звания.

Но её это не останавливает.

Я опускаю руки и, изведённый гневом, начинаю ломать борт коляски.

Я вам покажу Разрушителя!

Мои маленькие руки хватаются за бортик, и я его трясу. Сил хватает только на то, чтобы задребезжала гирлянда-погремушка. Ксюня взрывается весёлым смехом, и тоже принимается трясти свою погремушку. Конечно, у неё не выходит так же громко. Она ведь не Разрушитель…

* * *

Одним вечером мы с Ксюней ползаем по комнате. Нам ведь почти шесть месяцев! Ну, судя по тому, что мы уже ползаем, и движемся мы весьма самостоятельно, если уж на то пошло. Вокруг огороженная площадка, уставленная игрушками. Мягкие зверушки, кубики, погремушки — всё это разложено так, чтобы наши маленькие ручки могли до всего дотянуться. Уютный «аквариум», созданный специально для нас.

Но я, как и всегда, не ищу лёгких путей. Слабые враги — это не про меня. Ежик и белка? Смешно. Пусть сидят позади. Я целюсь на самого грозного противника — большого, пухлого зайца. Он сидит в центре комнаты, явно издеваясь над всеми остальными игрушками своим размерами.

Мои руки тянутся к нему, и я хватаю его крепко, чувствуя под пальцами мягкую плюшевую ткань. Он тёплый, пушистый, а его глаза-бусинки смотрят прямо на меня.

«Хватит пузырьков! — мелькает мысль. — Я хочу взорвать эту игрушку!»

Я собираюсь с силами, концентрируюсь так, как только могу. Все мои мысли и эмоции направлены на одну цель: разорвать этого зайца на мелкие кусочки. Пусть его плюшевые кишки разлетятся по всей комнате! РРРР! Как и все мои враги до него!

Но куда там. Заяц лишь смотрит на меня своей плюшевой мордой.

Я сжимаю его ещё сильнее, вкладываю всю свою злость, но он остаётся целым. Более того, он будто становится ещё мягче!

Рядом раздаётся тоненький голосок Ксюни. Она протягивает ко мне свои пухленькие ручки, пальчики сжимаются и разжимаются.

— Кая! Кая! — лепечет она, улыбаясь так широко, что её глаза превращаются в две луны.

Я отвожу взгляд от своего непробиваемого врага и смотрю на неё. Её лицо излучает неподдельную радость.

— Кая, — снова повторяет она и хихикает.

С досадой бросаю плюшевого зайца в сторону Ксюни. Она радостно визжит, хватая его обеими руками, и тут же начинает играть с ним. Пусть ей будет. Всё равно пока этот плюшевый орешек мне не по зубам.

Вздохнув, я возвращаюсь к мыльным пузырькам. Артефакт-игрушка выплёвывает блестящие шары, и они летят вверх, сияя в лучах лампы. Эти без проблем разлетаются под моим взглядом, уступая моей воле.

Почему я ещё такой слабый? Ну да, мне ещё и полугода нет, а мои ровесники в этом возрасте вообще беспомощные комочки. Но, чёрт возьми, как же хочется уже снова взрывать горы и разносить скалы! Вместо этого — трясти погремушки и воевать с плюшевыми зайцами. Где справедливость?

Моё ядро… Оно странное. Теперь оно напоминает дуршлаг: куча дырочек.

Но это ничего. Я знаю, что делать. Нужно медитировать. Если медитировать, ядро будет расти, а с ним — и моя сила. Эта скорлупа, что сейчас покрывает источник моей Разрушительной мощи, не сдержит мой рост. Она либо разрушится, либо вырастет вместе с ядром.

Я сжимаю кулачки, глядя на очередной пузырёк, который плывёт над головой. Он сверкает, как маленькое солнце, вызывая во мне упрямое желание стать сильнее.

Мои руки тянутся к пузырьку. Я сосредотачиваюсь, концентрирую всю свою силу, будто пытаюсь сжечь его взглядом.

— Пу! — выдыхаю, вкладывая в этот звук свою волю.

Пузырёк с тихим хлопком лопается. Тут же переключаюсь на следующую цель. Но в этот раз задача масштабнее.

— Пу! Пу! Пу! — произношу решительно, и сразу три пузырька взрываются один за другим.

Я улыбаюсь, довольный своей победой. Троих за раз — это впервые!

Рядом Ксюня, наблюдавшая за мной с любопытством, откладывает своего плюшевого зайца. Её маленькие ручки тянутся вперёд, и она с энтузиазмом начинает повторять за мной:

— Пу-пу-пу!

Её тоненький голосок звучит звонко, вторя моему ритму.

Вдруг из коридора раздаётся спокойный, чуть ленивый голос служанки:

— Пу-пу-пу… Заварю-ка кофейку.

Мы с Ксюней переглядываемся.

— Пу-пу-пу-пу! — продолжаем мы, оглашая мою победу, как только шесть пузырьков одновременно лопаются.

Ну что ж, даже самые великие Разрушители начинают с пузырьков. По себе знаю.

И вот я наблюдаю, как Ксюня тянет свою пухленькую ручку к пузырькам, сосредоточенно глядя на них. Она пытается взорвать их раз за разом, с удивительным упорством для такой крохи. Её лицо напряжённое, взгляд серьёзный — прямо как у настоящего бойца.

Удивительно, но ей это, кажется, начинает нравиться. Медитация? Возможно. Девочка учится быстро, как будто интуитивно чувствует, что воля здесь важнее силы.

А ещё ей явно не хочется отставать от меня.

Я прищуриваюсь, и моё магическое зрение, которое понемногу расширяется, позволяет заметить кое-что удивительное. У неё уже есть ядро! Совсем крохотное, меньше семечки, но оно там.

То-то иногда в её глазах мелькают крошечные искорки, похожие на отблески молнии. И сейчас тоже.

«Может, это её будущая Атрибутика даёт о себе знать?» — думаю я, наблюдая за её попытками. Интересно, что там? Гроза? Огонь? Кто знает. Но я точно уверен: если прикладывать усилия, это ядро доформируется быстро.

Ксюня упрямо продолжает подражать мне. Её личико сосредоточено, а маленькие губки шепчут что-то, едва слышное.

Воля — главное в этом деле. Если у организма есть предрасположенность, если ядро уже начало формироваться, Атрибутика обязательно проявится. Надо только подождать.

Зашедшая в детскую и севшая неподалёку мама, очевидно, тоже замечает изменения. Её взгляд сосредоточен на Ксюне. Наверняка заметила мелькание молний в глазах девочки. А теперь медленно поворачивает голову ко мне.

Её глаза сузились. Почему на меня-то смотришь, ма? Подозреваешь во мне наставника? О да, маму не проведешь. Но можно попытаться.

Я мгновенно делаю вид, что совершенно ни при чём. Более того, чтобы окончательно снять с себя подозрения, я делаю самый простой и понятный манёвр.

— Пи-пи! — невинно кричу я, изображая самого безобидного малыша.

И следом за мной Ксюня радостно выкрикивает:

— Пи-и!

Мама вздыхает и, махнув рукой, достаёт из тумбочки подгузники. А я, едва сдерживая внутренний триумф, улыбаюсь про себя. Отвлекающий манёвр сработал идеально.

Мама встаёт с места, качает головой и,с удивлением произносит:

— Даже вместе писаете?

Вообще, я до сих пор не понимаю, кто мне Ксюня. Сестра? Наверное. Но однажды я услышал, как служанка, проходя мимо, бросила будто бы мне:

— Суженая-то ваша подрастает, княжич.

Я тогда задумался. Слово «суженая» зацепилось где-то в памяти, но смысл его ускользал. Я точно слышал его раньше… или нет? Может, это просто синоним двоюродной сестры? Типа «кузины» у франков.

Я не стал уточнять у служанки по понятным причинам, да и неважно это сейчас.

На следующий день пузырьки мне надоели. Вот честно, сколько можно? В который раз я смотрю, как очередная цель разлетается на мыльные брызги.

Хочу что-то большое разрывать! Игрушки! Да, вот бы взрывать игрушки!

Или рвать.

Но, увы, мои руки пока слабые. Игрушки не поддаются. Даже когда я собираю всю свою волю, они остаются целыми, с невозмутимыми рожами. Плюшевые зайцы и мишки выглядят слишком довольными своей непробиваемостью.

Приходится снова возвращаться к этим надоедливым пузырькам. Единственная радость в том, что артефакт работает сам. Служанки каждый день наливают туда воду с мылом, и он продолжает производить пузырьки без остановки.

Я хмуро гляжу на переливающиеся поверхности пузырей. Они уже взрываются по пятеро сразу. Это прогресс, конечно, но радости не приносит. Всё равно хочется большего.

А вот Ксюню все устраивает, похоже. Она до сих пор продолжает играть с тем самым зайцем, которого я ей кинул.

— Кая… кая… — лепечет она своим тоненьким голоском.

Но внезапно её голос прерывается. Звук хриплый, будто в горле что-то застряло. Её лицо стремительно краснеет, глаза расширяются. Она хватается за горло, её рот широко распахивается, но звуки больше не выходят. Ни одной гласной!

Я на мгновение застываю, как будто кто-то ударил меня по голове. Что происходит? Ксюня, ты чего? Почему красная?

Но тут же отбрасываю оцепенение и бросаюсь к ней. Ползу изо всех сил, цепляясь за ковролин, толкая руками вперёд своё тело.

Добравшись до Ксюни, я толкаю её плечо, трясу, пытаюсь привести в чувства.

— Кю! — кричу я, но она не реагирует.

Её глаза широко раскрываются от страха, в них плещется немая мольба. Личико застывает, на нём только боль.

Я не поддаюсь панике. В груди всё сжимается, дыхание сбивается. Я терпеть не могу плакать. Это слабость. Но сейчас мне всё равно.

Я открываю рот и кричу. Громко, отчаянно, на всю комнату, на весь этаж. Это не просто крик — это зов подмоги. Мой вопль срабатывает. В комнату врываются взрослые. Их лица белеют, как простыни, пока они бросаются к Ксюне.

Я тяжело дышу, вцепившись пальцами в ковёр, наблюдаю за происходящим. В голове бьётся одна мысль: «Я сделал всё, что мог».

Но я не отвожу взгляда от Ксюни. Она ведь моя суженая. Мы в одной кроватке спим…

Комната наполняется взрослыми, как будто вся усадьба собралась в этом маленьком пространстве. Один из дружинников тут же подхватывает Ксюню и аккуратно кладёт её на стол, обтянутый мягкой тканью. На этом столе нам обычно меняют подгузники. Сейчас же это реанимационная.

Служанка, с выпученными от ужаса глазами, кричит:

— Лекаря сюда! Скорее!

Не проходит и нескольких секунд, как в комнату врывается мама. Её лицо белое, губы плотно сжаты. За ней, тяжело дыша, появляется родовой лекарь. Его круглая физиономия пылает, как переспелый помидор, а живот подпрыгивает с каждым шагом.

— Что случилось⁈ — срывается с его губ, но, увидев Ксюню, он сразу берёт себя в руки и бросается к столу.

Лекарь наклоняется над девочкой, открывает её рот еще шире и быстро осматривает. Его толстые руки двигаются ловко, но лицо становится всё мрачнее.

Я сижу на полу, не отрывая взгляда от происходящего. Стараюсь не шуметь, чтобы не отвлекать взрослых.

Лекарь нахмурился ещё сильнее, прищурился, наклонился ближе, внимательно разглядывая что-то в горле Ксюни.

— Киста! — громко объявляет он, его голос прорезает шум суеты в комнате. — Здесь киста, прямо в горле!

Мама хватается за стол, её лицо искажено страхом.

— Делайте что-нибудь! — кричит она, её голос почти срывается. — Она задыхается!

Лекарь стиснул зубы, его пальцы дрожат, но он быстро берёт себя в руки. Его руки начинают светиться мягким, золотистым светом — магическая энергия наполняет их. Атрибутика Порядка.

Он осторожно кладёт ладони на горло Ксюни, его лицо сосредоточенное.

Ксюня лежит неподвижно, её лицо становится синеватым, хриплый звук едва слышен.

— Я пытаюсь! — выкрикивает лекарь, не отрывая рук. — Но опухль не поддаётся! Мне нужно больше времени!

Ползая по полу, я с беспокойством смотрю на лекаря. Его мерцающие руки трясутся от напряжения, но они ничего не могут сделать. Бессилие. Я вижу это в его взгляде, в его движениях, и это бесит ещё больше. Он-то вылечит Ксюня, но она уже может задохнуться к этому времени. Также и за скальпелем никто не успеет сбегать. А обычные ножницы? В этот крохотный рот они просто не пролезут.

Ксюня… Она всё так же беззвучно открывает рот, её крошечные ручки дёргаются, будто пытаются ухватиться за воздух. Её лицо становится всё безжизненнее, и я чувствую, как адреналин накрывает меня. Что еще они могут сделать? Дырку в гортани? Но неизвестны размеры кисты…

«Киста? — мелькает мысль в голове. — Это же пузырь. С греческого — пузырь. Значит, у неё внутри пузырь. Опухоль в горле. Пузырь…»

Слово, казалось, заполняет мое сознание целиком. Пузырь.

Этот «пузырь» внутри неё, и он не должен там быть.

Я бросаю взгляд на мыльные пузыри, ещё плавающие в воздухе вокруг. Кто здесь Разрушитель пузырей? Конечно, я. Разве не я уничтожил их сотни, тысячи?

Но сейчас… Лекарь пытается спасти Ксюню. Его лицо перекошено от усилий, но у него не получается. Как такое возможно? Исцеление заблокировано? Но когда получится? Её лицо уже почти синее. Время уходит.

Я Разрушитель! Я уничтожил больше пузырей, чем кто-либо ещё! Неужели я отступлю перед этим⁈

Действовать. Надо действовать.

Но как? Она слишком далеко, я не могу до неё дотянуться. Мои руки короткие, мои ноги ещё не ходят. Я просто… грёбаный карапуз!

Моя магия? Она тоже пока бесполезна, радиус слишком мал. Но я Разрушитель, я должен что-то придумать!

Адреналин стучит в моей голове, руки сжимаются в крошечные кулачки. Я смотрю на неё, на её лицо, и чувствую, как внутри поднимается что-то горячее. Это решимость.

Если взрослые не справятся, это сделаю я.

Мой взгляд падает на горло Ксюни. Там пузырь. Красная опухоль перекрывает ей дыхание.

Хел меня дери! Я взорву эту дрянь!

Я делаю глубокий вдох, сосредотачиваюсь и, нарочно пошатнувшись, падаю на пол.

— Кха-кха! — хриплю я, издавая сиплые, прерывистые звуки, как только могу.

Мама тут же оборачивается. Её лицо мгновенно меняется: еще больший ужас расползается по нему, глаза широко распахнуты.

— Мой сыночек! Слава! — кричит она в панике, бросаясь ко мне. — Слава тоже не дышит!

Лекарь, выпрямившись, резко поворачивается в мою сторону.

— Быстро! На стол! — приказывает он, крутя головой.

Мама хватает меня, прижимает к себе и кладёт рядом с Ксюней. Но как только меня укладывают на стол, я сразу переворачиваюсь на живот. Мои руки, хоть и слабые, резко отталкивают её.

— Слава⁈ Что ты делаешь? — мамин голос дрожит от шока, но я не обращаю внимания. Сейчас мне не до женщин.

Рывком я подползаю к Ксюне. Усилие даётся с трудом, каждое движение словно высасывает из меня силы. Мне сразу хочется спать. О, это младенческое тело! Особенно после недавнего обеда.

Но я не могу позволить себе уснуть. Если я закрою глаза сейчас, Ксюни может уже не быть рядом, когда я их открою.

Подползая ближе, я вижу её раскрытый рот и глаза, полные боли. Но глаза игнорирую. Там, в горле, красная опухоль перекрывает весь проход. Это моя цель.

— Бах… — шепчу я, напрягаясь изо всех сил.

Моя воля концентрируется в одном импульсе, и в следующий миг пузырь взрывается.

Нет, «взрыв» — это слишком громкое слово. Скорее, я просто протыкаю его своей силой.

Моя Атрибутика Разрушения делает своё дело, ибо этот пузырь недостоин существовать.

И Ксюня резко вздыхает. Её грудь вздымается, а лицо, ещё мгновение назад синеватое, тут же заливается громким криком. Она снова может дышать.

Поток крови вырывается из её рта, забрызгивая стол. Алые брызни летят во все стороны.

Лекарь в шоке. Кровь окатывает его лицо, но он даже не отходит, просто хлопает глазами.

Служанка вскрикивает, её руки вцепляются в передник.

— Работай, Мефодий! — рычит мама, и, очнувшись, лекарь начинает заживлять рану. Его руки светятся магией, запечатывая края повреждённой ткани.

— Что с Ксюней⁈ — параллельно вопрошает мама.

Я лежу рядом, обессиленный. Мир становится всё более расплывчатым, будто кто-то гасит свет. Я вырубаюсь.

Но прежде чем сознание окончательно покидает меня, я слышу голос толстяка-лекаря:

— Он её спас… Княжич спас девочку.

Глава 3

Проснулся я внезапно. Такое бывает, когда душу терзают дурные сны или кто-то из близких пытается по-тихому подсунуть градусник под подмышку. Я же пришёл в себя, как будто кто-то дал мне команду: «Встать!». Открыв глаза, я понял, проспал два дня.

Нет, это я не почувствовал каким-то мистическим образом — календарь на стене сдал. Красный кружочек, которым служанка отмечала дни, передвинулся на две ячейки.

Мама, увидев, что ее любимый сынуля очнулся, облегчённо выдохнула. У неё этот вздох был с двойным эффектом: и нервное напряжение уходит, и от усталости глаза слезятся. Она, видимо, всё это время из комнаты не выходила, караулила, как будто я мог взять и передумать просыпаться.

По соседству раздался звонкий, переливчатый детский смех. Ксюня вовсю играла с мягким зайцем, которого называла «Кай». Ее счастье было заразительным, хотя я, честно говоря, никак не мог понять, что такого увлекательного в этом плюшевом недоразумении. Уродливый же заяц. Таких не бывает.

Но стоило ей заметить, что я проснулся, как игра тут же перестала её интересовать. Она бодро подползла к кроватке и протянула игрушку с радостным видом.

— Са-ва! На!

— Ой, ты хочешь подарить Славе зайчика? — мама с улыбкой подняла Ксюню и усадила рядом со мной.

Я вынужденно взял это пуховое чудовище. Ксюня тут же заулыбалась, довольная, а я задумался.

А что, если… Попробую взорвать? Ну, как взорвал кисту, когда лечил Ксюню. Опухоль ведь тоже состоит не из мыльной воды. Почему бы не сработать и на зайце?

Взял его покрепче, сосредоточился. Кусочек силы собрал, пустил в плюшевую тушку. Тишина. Ноль эффекта. Даже усы у него не дёрнулись. Моя запутанная борода! Заяц остался цел и невредим, а его кривая морда смотрела на меня безмятежно.

Значит, до зайца еще не дорос. А с кистой же… ну, я ради Ксюни постарался и чуть не надорвал попу. Ну да, ладно, все еще впереди.

Тем временем мама уже сбегала за медперсоналом. Толстяк-лекарь, что-то бормоча себе под нос, пощупал мне пульс, посмотрел в глаза и хлопнул себя по бёдрам. Выносил вердикт коротко, словно колокол ударил:

— Его Светлость в полном порядке!

Мама выдохнула так, будто сняла с плеч мешок картошки. Я едва сдержался, чтобы не спросить, кто тут лечится, я или она. Ну люблю пошутить, да.

На следующий день нас с Ксюней отправили дышать свежим воздухом. Для этого нас торжественно выкатили во двор на коляске. Двор городской усадьбы просторный, аккуратно вымощенный камнем, а вокруг раскинулся небольшой, но ухоженный сад. Деревья радовали глаз симметричностью, а кусты словно выстроились по струнке. Всё дышало порядком и деньгами.

Мы с Ксюней мирно катались туда-сюда, пока мама, отойдя в сторонку, болтала с кем-то из прислуги. Вроде бы всё шло идеально.

И тут я заметил знакомый силуэт. Из-за дома, с заложенными за спину руками, медленно вышел тот самый городской лекарь — не наш родовой толстяк, а тот, другой. Долговязый, с липкими руками, от одного воспоминания о которых меня передёрнуло. Он осматривал нас с Ксюней всего раз, но этого хватило.

Но что-то с ним было не так. Его лицо стало серым, почти белёсым, как пыльная тряпка. Шёл он в сопровождении двух дружинников, угрюмых, вооруженных. Компания скрылась за дверями, а я, удобно устроившись в своей коляске, наблюдал за этим представлением издалека.

Дверь закрылась, тишина.

И тут изнутри, откуда-то из подвала, раздалось: сначала громкий стук, словно ударили обухом топора, а потом чей-то жалобный слабый крик:

— Меня заставили…!

Спустя некоторое время снова стук. Тишина.

Мне не пришлось долго гадать, что там произошло. Через пару минут дружинники вышли обратно. На этот раз они вынесли к гаражу длинный чёрный мешок.

Мама не обратила на них внимание. Я же равнодушно провожал мешок взглядом.

Затем выдохнул:

— Ха-на.

Ксюня, услышав, глянула на меня:

— Ха-на! — радостно повторяла она, смеясь заразительно.

Я перевёл взгляд на девочку. Сидела в своей коляске, играла с «Каей» — своим уродливым зайцем. Улыбка до ушей, ни следа от того ужаса, что был ещё совсем недавно. Вот она, детская память. Стирает всё ненужное и оставляет только солнечные зайчики.

Последую-ка ее примеру. Я отвернулся и стал любоваться садом. В конце концов, свежий воздух — он на то и существует, чтобы не портить себе настроение лишними мыслями.

* * *

И, думаю вы уже догадались, больше этот лекарь нам с Ксюней на глаза не попадался. Ну и ладно. Руки у него всё равно были липкие и отвратительные. Каждый раз, как вспоминал его прикосновения, будто паутина прилипала к коже.

Я сидел, пытаясь сложить в голове разбросанные пазлы. Этот лекарь… да уж, он точно всё подстроил. Неприязнь к нему вспыхнула с первой же встречи, и теперь, обдумывая случившееся, я начинал понимать, почему.

Липкие руки, липкий взгляд, липкие намерения. Его давний «осмотр» был лишь предлогом — на самом деле он искал способ подобраться к Ксюне. Тогда-то и создал кисту в горле Ксюни — маленькую, незаметную, чтобы она росла долго, словно подспудный сорняк. Именно поэтому толстяк не смог её вылечить сразу. Тот гад с липкими руками заранее всё предусмотрел. Постарался, чтобы эта опухоль стала неуправляемой, чтобы обычное лечение Порядка не помогло.

А вот защиту от Атрибутики Разрушения липкорукий не предвидел. Хех.

Я хмыкнул, ощущая, как внутри поднимается холодная волна ярости. Таких вещей стоило ожидать. Я это прекрасно знал. Адепты Порядка… Их лекари на многое способны. Уж мне-то известно. Пожил-то я немало. Я сам мог бы прочитать целую теоретическую лекцию о том, как создать что-то подобное, спрятать глубоко, чтобы вылезло только через месяцы.

Вот почему я никогда не доверял своё лечение никому, кроме ближайших соратников. Непроверенные люди — это опасный риск, который обходится слишком дорого. И этот случай лишний раз подтвердил мои старые принципы.

Но мысль, что тот лекарь мог подбросить что-то и мне, свербила в голове. А что, если?

Я закрыл глаза, сосредотачиваясь. Пытался почувствовать что-то чужое внутри, какое-то инородное зерно. Но ничего. Не было ни боли, ни зуда, ни малейшего намёка на подлость.

Я вздохнул и отмахнулся от этих мыслей. Глупости. Меня уже десять раз проверили. Лекарь с липкими руками не оставил в моём теле ничего. Всё чисто.

* * *

На вечерней прогулке мое внимание привлекла массивная фигура, появившаяся у ворот усадьбы. Этот бородач уже мелькал в старой усадьбе. Тогда он командовал тренировкой дружинников, что однажды упражнялись с осадной башней. На этот раз он пришёл налегке — ни деревянных мечей, ни башни. Вроде бы, и смотреть на него мне незачем. Зачем тогда пришел? Иди назад.

Но случайный взгляд упал на его пояс, и я застыл.

Меч.

Рукоять массивная, с изящной резьбой. В месте, где клинок едва выглядывал из ножен, сверкнул тонкий отблеск стали — неяркий, но словно обещающий скрытую мощь. Это был не просто меч. Это было что-то стоящее. Я оживился, руки сами собой потянулись вперёд:

— Ме! Ме!

Бородатый остановился. Посмотрел на меня с широкой улыбкой, будто я сделал ему похвалу, и сказал, медленно растягивая слова:

— Хотите посмотреть мой меч, Ваша Светлость?

Голос у него был низкий, как у медведя, только что проснувшегося после зимней спячки.

Я потянулся ещё сильнее, пальцы будто сами собой тянулись к клинку. Взгляд прикован, дыхание замирает. Бородатый, заметив мою одержимость, неторопливо достал меч из ножен. Металл сверкнул в лучах солнца, словно озаряя всё вокруг.

— Этот меч не простой, княжич. Из особого сплава сделан, — сказал он с лёгкой гордостью, поднимая оружие так, чтобы я мог рассмотреть его во всей красе. — Раздобыли в источнике Металла в нашем Ареале.

Атрибутика Металла… По сути, подвид Атрибутики Земли, хотя в этих классификациях многое притянуто за уши. А наш местный Ареал богат на источники разных Атрибутик. Не зря же мы живём в хорошей усадьбе: доступ к таким ресурсам многое решает.

— Ме! — требовал я, не отрывая глаз.

— Да вы его не удержите же, — хмыкнул бородач, но, видимо, моё упорство его всё-таки проняло, и он наклонился, позволяя мне коснуться рукояти.

Пальцы легли на холодное покрытие, и я замер. Волна удовольствия прокатилась по всему телу. Вот оно! Настоящее! Это был инструмент разрушения, воплощение мощи. Внутри меня всё загорелось восторгом. Как бы этим мечом зайца полоснуть! Или что-нибудь другое. Да хоть мыльные пузыри те же потыкать — и то разнообразие!

Я крепче сжал рукоять, стараясь прочувствовать оружие. Но вот незадача: мои младенческие пальцы пока слишком слабы, чтобы удержать такую тяжесть, даже при поддержке бородача. Меч пока неподъемный.

Бородач заметил мои попытки, слегка улыбнулся и спокойно вернул оружие обратно в ножны, словно ничуть не сомневался, что время моего триумфа еще придет.

Он потрепал меня по плечу, как старого друга:

— Подрастёшь, княжич, и свой меч заведешь. А пока расти, руки укрепляй.

Я недовольно уставился на него. Эй, мужик, ты чего? Я хотел поиграться с мечом, а ты так запросто уходишь?

Куды пошёл? Меч отдай и топай себе!

Но бородач уже удалялся, а я остался дуть щеки.

* * *

Рязанская усадьба Опасновых

В просторной зале усадьбы, освещённой мягким светом камина, тени на стенах плавно колыхались, словно прислушиваясь к разговору. Княгиня Ирина сидела в глубоком кресле, устало потирая виски. Её взгляд остановился на двух мужчинах, сидящих перед ней.

— Говорите, — коротко бросила она.

Матвей Мутов, грузный воевода княжеской дружины, вздохнул. Рядом сидел Ефрем, старший дружинник княгини, и на мгновение они переглянулись.

Наконец, Матвей заговорил.

— Виновник сознался, о нём можно больше не беспокоиться. Но мы обязаны уведомить отца Ксении Тимофеевны о покушении.

Ирина нахмурилась, её руки опустились на подлокотники кресла.

— Тогда он её заберёт, — тихо ответила княгиня, но в её голосе не было растерянности, только усталое понимание.

— Значит, заберёт, — спокойно произнёс Матвей. — Ирина Дмитриевна, это его право. Он отец.

Ирина вздохнула

— Я уже отправила сообщение, — сказала она, после долгого молчания. — Но он сейчас не в городе. Когда прибудет… скорее всего, да, он её увезёт.

Матвей слегка наклонился вперёд, его взгляд выражал не просто внимание, а сочувствие.

— Вы ещё хотели что-то обсудить, Ирина Дмитриевна?

Она подняла на него глаза, выражение лица сменилось. Теперь в них была не только усталость, но и растерянность, смешанная аж с гордостью.

— Это мой сын спас Ксению, — медленно произнесла она, словно сама еще не отошла от новости.

Матвей замер. На его суровом лице на мгновение отразилось искреннее непонимание.

— Как это «спас»? — спросил он, его голос прозвучал на полтона ниже. — В смысле «громко заплакал и позвал помощь»?

— Вячеслав Святозарович взорвал опухоль в горле девочки, — произнесла Ирина твердо.

Матвей застыл, его взгляд невольно метнулся к Ефрему. Старший дружинник, разумеется, уже знал и никак не отреагировал. Только едва заметный кивок — да, всё так.

— Как… взорвал? — спросил воевода, не веря собственным ушам.

Ирина посмотрела на потушенный камин.

— Силой мысли. А ещё он, похоже, мыльные пузыри взрывает, — добавила она грустно. — Прислуга пару раз замечала. Сначала я сама не поверила, а потом всё сложилось. У моего сына ядро Алхимика, но ведёт он себя, как Разрушитель, Матвей Максимович.

В комнате повисла тишина. Матвей снова бросил быстрый взгляд на Ефрема, словно ища в его реакции подтверждение, что они оба слышат одно и то же. Но Ефрем Антонович сидел молчаливый как партизан. Он не передавал Матвею отчета об инциденте, но оно и понятно — информация секретна и только княгиня могла лично сообщить ее.

— Это точно Разрушение? — Матвей засомневался. — Его легко можно спутать с Огнем или Грозой…

— Ни вспышек, ни пепла, ни гари не было, — следует ответ от Ефрема.

Воевода удивленно вскинул густые брови.

Ирина прервала молчание, её голос был ровным, но в нём ощущалась едва заметная дрожь.

— Я не знаю, как это возможно. И не знаю, кому можно об этом рассказать. Поэтому прошу держать в тайне. Даже от наместника пока что.

Матвей выпрямился.

— Конечно, Ваша Светлость. Только не поймите меня неправильно, Ирина Дмитриевна, но… откуда в княжеском роду взяться Разрушителю? — его голос звучал хрипловато, словно каждое слово проходило через плотный ком сомнений. — У князей Опасновых никогда не было таких предков.

Он сделал паузу, будто собирался с мыслями, а затем продолжил:

— Да, Атрибутика — это далеко не всегда наследственное, но она тесно связана с Ареалом обитания. Если в ближайшем Ареале нет источников Разрушения, то откуда оно могло появиться?

Ирина покачала головой, её взгляд оставался прикован к пламени.

— Я не знаю, Матвей Максимович, — повторила она. — Но ты должен составить программу обучения для моего сына. Такую, чтобы он мог реализовать свой потенциал.

Матвей с минуту молчал.

— Хорошо, — наконец ответил он, огладив бороду. — Я займусь обучением княжича.

* * *

Я сидел в детской зоне, отделённой от остального пространства перегородкой, и лениво смотрел, как Ксюня возится с кубиками. Всё вокруг было тихо и умиротворённо, пока дверь вдруг не распахнулась. В комнату заглянул бородатый мужчина — тот самый медведь в человеческом обличье.

Я, некогда привыкший смотреть сверху вниз на других в прошлой жизни, теперь, в теле мелкого карапуза-княжича, уставился на его могучие плечи и широкую грудь. Гигант с густой бородой, серьёзным взглядом и аурой абсолютной уверенности выглядел внушительно. Прямо скажем, впечатление он произвёл, но ненадолго.

Моя заинтересованность тут же угасла, стоило мне заметить, что он явился опять без осадной башни. Вот честно, зачем тогда приходить? Еще и притащил ворох ярких коробок зачем-то.

Мужчина медленно опустился на одно колено, излучая неподдельную мягкость. Суровый облик и его низкий бархатный голос в этот момент казались абсолютно несовместимыми:

— Ваша Светлость Вячеслав Светозарович, посмотрите, что я вам принёс.

Он сгрузил коробки и начал их распаковывать. Вот достал какой-то большой круглый диск с кнопкой и аккуратно поставил его на пол. Я, прищурившись, смотрел, как бородатый нажал на кнопку, и тут — бах! — диск резко выстрелил пенопластовым снарядом прямо в меня. Кубик прилетел мне точно в лоб.

От неожиданности я чуть подался назад, но вместо возмущения вдруг расхохотался. Это было не больно, скорее… неожиданно и, что уж греха таить, весело.

— Смотрите в оба, Ваша Светлость, а то снова прилетит, — сказал бородатый, с довольной улыбкой наблюдая за мной и Ксюней. Та, забыв обо всём на свете, поползла к загадочному устройству, её глаза горели нескрываемым любопытством.

Мужчина подхватил её, усадил перед диском и несколько раз показал, как нажимать на кнопку.

Ксюня не растерялась и хлопнула по кнопке обеими руками. Новый кубик, описав дугу, снова полетел в меня. Я, уже зная, чего ожидать, попытался увернуться, но всё равно получил заряд в плечо по касательной.

Мы вдвоем разразились смехом. Ксюня хлопала в ладоши от восторга, а я принял стойку, как боец перед поединком… правда, на четвереньках. Она тут же зарядила ещё раз. Кубик вылетел с тихим щелчком, и я попытался уклониться, но всё же чуть не завалился, когда снаряд задел бок.

Силт фьорда тебе в горло! А бородач не так уж и плох, хоть и зажал меч!

Я замер в ожидании следующего залпа.

Бородатый, скрестив руки на груди, с явным одобрением смотрел на нас.

— Сейчас очень даже неплохо, — проговорил он, усмехаясь. — Но княжич, не расслабляйтесь. Главное в бою — не скорость, а предугадывание следующего шага соперника.

Я вдруг поймал себя на мысли, что начинаю уважать «медведя». Этот человек понимал, что к чему. Такие игры — не просто для смеха. Это была настоящая тренировка ядра, заставляющая его защищать организм.

Ядро училось распределять энергию по всему телу, укрепляя каждую мышцу, каждую клетку. Это делало одарённого не только магом, способным бросать молнии или огненные шары, но и настоящим воином. Таким, чьё тело становилось крепостью, способной выдержать удары, и оружием, готовым нанести их.

Вот что важно: одарённые — это не просто мастера дальнобойных техник, швыряющие заклинания из-за угла. Настоящий Магистр — это совершенно другой уровень. Его тело неуязвимо для обычного физического урона: оно выдерживает залпы ракет, обстрел гаубиц, прямые удары танковых снарядов.

Но есть нюанс.

Другой Магистр может сломать ему шею одним ударом. Почему? Потому что его кулак пронизан магией. И вот это уже настоящая сила.

Ксюня снова хлопнула по кнопке, и очередной кубик вылетел из диска. На этот раз я успел вовремя увернуться, сделав резкое движение вбок.

— Ё! — выдохнул я, ликуя. Наконец- победа!

Бородатый усмехнулся, заметив мой восторг, и явно остался доволен. Этот человек вовремя зашел, он увлек меня, пробудил азарт и — что важнее — сделал боевую тренировку частью игры.

А он случайно не мой папа?

Не, не похож. Он страшный, а я красивый.

Бородач с гордостью распаковал остальные коробки, демонстрируя содержимое так, словно это были сундуки с сокровищами. Я, вооружившись пенопластовой дубинкой в форме меча. Следующая цель была очевидна — Ксюня. Она визжала от смеха, уползая по комнате, а я, поддавшись азарту, бросился в погоню, нещадно «рубя».

Когда она, смеясь, повернулась ко мне спиной, меч приземлилась ей на попу. Под ее смех я продолжил «рубить» её.

— Уми! Уми!

Но внезапно атмосфера изменилась. У дверей стояла мама. Она замерла, скрестив руки на груди. Её взгляд переходил то на меня с «мечом» над распластанной Ксюней, то на бородача, который, к моему удивлению, выглядел слегка напуганным. По её лицу было видно, что она пытается понять, как, чёрт возьми, это всё оценивать.

— Матвей Максимович, — наконец произнесла мама, и в её голосе послышался едва заметный упрёк, — вы уверены, что такие… агрессивные игрушки действительно способствуют развитию ребёнка? Мне кажется, это только подстёгивает его склонность к разрушению.

Гнев в её взгляде мог нас всех убить. Я инстинктивно спрятал «меч» за спину. Матвей на миг замер, словно подбирая слова, которые могли бы смягчить ситуацию. Он слегка прочистил горло и произнёс оправдывающимся голосом:

— Ирина Дмитриевна, при всём моём уважении, вашему княжичу-сыну необходима стимуляция. Если он Разрушитель, ему нужны такие тренировки.

Мама нахмурилась.

— Но мы даже не знаем наверняка, Разрушитель ли мой сын, — резко возразила она. — У него ядро Алхимика. Возможно, его природа совершенно другая. И подобные игры могут увести его по неправильному пути, развивая не созидание, а склонность к деструктивности.

Я стою в полном афиге. Вот тебе и спалился, что Разрушитель. Ну не тёмник я, не тёмник, блин! Мама явно не в восторге. И если она решит, что новые игрушки вредны, мне их точно не оставят. А этого допустить нельзя!

Краем глаза я заметил, как Ксюня обиженно уселась в углу, игнорируя происходящее. Видимо, ей не понравилось, что я больше не гоняюсь за ней с мечом и не рублю по попе. Ну, извиняй, подруга, тут как бы пришла беда.

Хел меня дери! Думай, думай…Решение пришло само собой. Быстро отбросив пенопластовый клинок в сторону, я пополз к коробке с чёрной башней — конструктором, который до этого проигнорировал.

С энтузиазмом я принялся собирать детали, стараясь изобразить максимум увлечённости. Если мама увидит, что игрушки полезны, что они заставляют меня думать, концентрироваться, она наверняка передумает. А если я успею собрать башню быстро и аккуратно, это станет отличным аргументом в мою пользу.

Пухленькие пальцы ловко соединяли блоки-кубики, а я краем уха слушал, как мама тяжело выдохнула:

— Матвей Максимович, когда я просила потренировать моего сына, то думала, вы его как-то начнете, ну не знаю, закалять, но это…

Мои руки двигались быстро, укладывая один большой кубик на другой. Пока мама продолжала спорить с Матвеем, черная башня росла прямо на глазах. Чёрные стены поднимались всё выше, а я, слегка высунув язык от сосредоточенности, аккуратно ставил кубики-парапеты. Башня получалась внушительной, почти в мой рост.

На самой вершине я с осторожностью водрузил два небольших кубика, напоминающих сторожевые башенки, и, закончив, гордо замахал ручками, словно дирижёр, завершивший симфонию.

Мама в это время высказывала своё недовольство:

— Я не вижу ничего хорошего в том, чтобы учить ребёнка бить людей…

— Ма! — перебил я громким возгласом, показывая на своё творение. — Ма!

Мама и Матвей одновременно повернули головы в мою сторону. Княгиня удивлённо моргнула, её взгляд скользнул по моему архитектурному шедевру. Матвей довольно усмехнулся, а потом тайком показал мне большой палец.

Я гордо указал на башню и произнёс:

— Ба-ша! Ба-ше-ка!

Мама молча смотрела то на меня, то на башню. Выражение ее лица вдруг смягчилось, словно ледяная корка треснула, обнажая тепло.

— Славик, как быстро ты собрал! Какой умненький ты у меня! — просюсюкала княгиня, наклонившись и уперев руки в колени. — Сам догадался, куда что ставить? Такой сообразительный, прямо мастер строитель!

Матвей тут же воспользовался моментом, чтобы продолжить разговор.

— Видите, Ирина Дмитриевна? Эти игрушки развивают планирование и учат понимать последствия разрушения. Конечно, для развития Разрушителю нужно не только разрушать. Я изучал некоторую литературу на эту тему. Чтобы разрушить что-то грамотно, нужно сначала понять, как это построено. Эти игры учат не только логике, но и стратегии, помогают укрепить связь между созиданием и разрушением.

Мама перевела взгляд с Матвея обратно на башню, потом снова на меня, задумавшись

Я, гордо выпрямившись, упёр руки в бока и улыбался так широко, что ещё чуть-чуть — и уши бы задел губами. Настоящий архитектор, не меньше. Ну и? Долго мне ещё ждать? Хвалите уже дальше, не стесняйтесь!

— Ну ладно, — наконец произнесла мама, тихо выдохнув. — Возможно, это действительно разумно.

Мы с бородачом едва не подпрыгнули от радости. Разрешили! Это стоило отметить, и я не собирался откладывать празднование.

Без лишних раздумий я схватил пенопластовый кубик, и, вдохновлённый своим успехом, с криком:

— Ба-бах!

Нанёс по башне решающий удар. Точно в её уязвимое место — я ведь, как архитектор, знал его прекрасно. Чёрные стены рухнули с грохотом, а кубики разлетелись по комнате, словно фейерверк или брызги шампанского.

Я залился весёлым смехом, глядя на разрушенные останки своего творения. Это было великолепно.

Ксюня, которая всё это время обиженно сидела в углу, наконец не выдержала. Позабыв о своём дутье, она рванула к разбросанным кубикам, с любопытством начала их трогать, а потом — как и всё в её жизни — пробовать на зуб. Ну да, чем-то черные блоки напоминали шоколадки.

Мама тяжело вздохнула, её взгляд скользнул к Матвею, который в ответ лишь пожал плечами и неуверенно почесал затылок.

Но было уже поздно. Решение о пользе игрушек, видимо, уже утвердилось в её голове, и менять его она явно не собиралась.

А я, наслаждаясь моментом триумфа, уже прикидывал, какую башню построю в следующий раз… и как её разрушить.

* * *

Вечером мама, видимо решив, что моя активность с игрушками — отличный повод для начала воспитательной работы, взяла в руки внушительных размеров книгу. Она устроилась в кресле, с видом человека, готового передать важные истины, а я с Ксюней уже лежали в кроватке, готовые ко сну.

— Сегодня мы почитаем про известных Разрушителей, — произнесла мама мягким тоном. — Но не про тех, кто разрушал ради разрушения, а про тех, кто творил новое, придавал смысл хаосу. Были среди Разрушителей и великие политики, и реформаторы, и меценаты.

Она открыла книгу с яркой обложкой. Золотые буквы на фоне замысловатых вензелей. Классика. Но я-то знал, что будет дальше.

Это будут рассказы про типа благородных Разрушителей.

Мама начала читать, а я слушал вполуха. Среди упоминаемых имён мелькали старые знакомые — люди, о которых мне уже доводилось узнать в прошлой жизни. Некоторые даже довелось встретить лично. Всё это звучало убедительно и важно, вот только одного имени я не услышал.

Меня.

Ха, ну конечно, мама про меня не читала, поди, специально пролистала мое имя. Хотя в такой книжке я точно заслуживал место. Правда, маленьким деткам про таких магов, как я, обычно не рассказывают. Ну разве что для устрашения — чтобы плохиши знали, что бывает, если переборщить с шалостями.

Но если уж говорить о великих Разрушителях, то моё имя определённо должно было занять достойное место в этом списке

Я усмехнулся, слушая мамино повествование. Пусть пока читает про других. Моё время ещё придёт.

А ведь я был тем ещё Разрушителем. В прошлой жизни моё имя не ассоциировалось с созиданием. Генерал — это не та должность, которую связывают с мирными реформами. Моя слава была мрачной, иногда откровенно зловещей. Кто-то называл меня Безумным Генералом. Ладно, многие так говорили… Но только не мои подчинённые.

Потому что они знали, что я действовал строго по правилам войны. Правда, правила эти были предельно жестокими. Я был тем, кто соответствовал своим врагам — настоящим мясникам. Взять хотя бы ацтеков. Их жрецы с ножами, их жертвенники, омытые кровью, их ненасытная жажда боли и страха. Они дали миру свои кровожадные правила, а я принял их вызов. И победил.

— И вот так он позаботился о художниках… — голос мамы продолжал звучать где-то на заднем плане.

Тех, о ком читает мама, я бы без колебаний назвал трусами. Политики, меценаты, дипломаты — красивые истории, благородные примеры, вдохновляющие пустышки. И всё это — ни о чём.

Их секрет прост: они просто не развивали себя как настоящих Разрушителей и воинов. Они были слишком осторожны, слишком слабы, чтобы использовать свою Атрибутику до конца. Вот и всё.

Я на миг открыл глаза и бросил взгляд на Ксюню. Она уже тихонько сопела, свернувшись калачиком под одеялом. Спокойная, счастливая.

Интересно, зачем мама вообще читает? Мы же младенцы. Столько слов мы знать точно не должны. Ну, может, она просто для самоуспокоения это делает. Волнуется, бывает.

Я тоже закрыл глаза, решив последовать её примеру. Хватит воспоминаний. Пусть будет ночь без прошлого. Завтра, может, снова подумаю о былом, но не сейчас. Сейчас — только тишина.

Мама склонилась надо мной, её тёплые губы коснулись моего лба. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но тёплым, как лучик солнца в пасмурный день. На миг я почувствовал, как её ладонь мягко провела по моим волосам, успокаивая и убаюкивая.

— Спокойной ночи, — тихо прошептала она, и её голос прозвучал так нежно, будто уносил с собой все тревоги дня.

* * *

То, что мама была Алхимиком, ощущалось повсюду. Вездесущий запах трав или химических элементов будто преследовал её. Иногда он был едва уловимым, как шлейф аромата, а иногда накрывал с головой. Лаборатория явно где-то была в доме, хоть я её ещё и не видел. Вот и сейчас кабинет был пропитан запахами редких трав, которые, казалось, впитались в само дерево мебели.

Мама, сидя в кресле, усадила меня на колени и играла со мной. Её тонкие пальцы мягко щекотали мой живот, а ласковый голос что-то шептал, произнося шутки и смешные слова. Я смеялся — просто, чтобы порадовать её. Ведь, если честно, щекотки я так-то не боюсь, но как можно было не ответить на её старания?

Всё было тихо и спокойно, пока дверь кабинета вдруг не открылась.

В проёме стоял высокий мужчина с тревожным лицом. Слуга уже объявил его как графа Бастрыкина.

Несмотря на аристократическую осанку, граф выглядел так, будто готов провалиться сквозь землю. Он буквально стелился перед мамой, глубоко извиняясь за недавний инцидент.

— Уверяю вас, Ирина Дмитриевна, это больше не повторится, — произнёс граф, едва осмеливаясь поднять взгляд. Его голова была опущена. — Я искренне прошу прощения за этот инцидент, — добавил он, торопливо, словно надеясь смягчить ситуацию. — Просто наша тренировочная площадка сейчас на ремонте, а эхопса нужно было дрессировать. Раньше за ним такого не водилось…

Судя по всему, извинялся он за Асуру. Хотя, по-моему, извиняться за такого славного пса грешно!

Мама выглядела строгой, её холодный взгляд ясно давал понять: прощение — не её сильная сторона. Этот взгляд словно говорил графу, что второго шанса не будет. Однако спустя минуту напряжённого молчания она всё же кивнула.

— Ладно, Геннадий Ярославович. Я приму ваши извинения, если вы пообещаете больше не выпускать вашего зверя в общественные места.

— Конечно, конечно! — поспешил заверить граф, вытирая пот со лба. — Клянусь, подобного больше не повторится.

— Тогда вы прощены.

— Благодарю, Ваша Светлость! — с облегчением произнёс граф. Затем, словно вспомнив что-то важное, добавил: — Кстати… У меня тоже есть маленький сын, почти ровесник княжича Вячеслава. Мы с супругой были бы рады принять вас у себя хоть завтра. Думаю, нашим детям будет полезно провести время вместе.

Мама на мгновение задумалась. Мужик явно пытался наладить отношения с княжеским родом через сына — типичная аристократическая тактика. Винить его за это было нельзя.

Её взгляд оставался холодным, но в глазах мелькнула тень интереса.

— Хорошо, Геннадий Ярославович. Спасибо за приглашение. Завтра мы придём.

На следующий день нас повезли в поместье Бастрыкиных. Дом, хоть и уступавший нашему в размерах, всё равно был впечатляющим. Высокие стены, увитые лианами, тянулись к небу, охватывая дом своими зелёными пальцами. Лианы были везде, даже там, где их, казалось, быть не должно.

Меня и Ксюню усадили в детской комнате вместе с сыном графа, Гошей. Парень, как мне сразу стало понятно, был слабоват и глуповат. Наш ровесник, но ползать он толком не умел, в отличие от нас с Ксюней.

Но главная проблема была вовсе не в этом.

Игрушки! Никаких пенопластовых мечей, никаких замков, которые можно было бы с восторгом строить, а затем с еще большим восторгом разрушать. Только игрушечные звери и деревянные кубики, которые выглядели скучно и жалко. И что мне с ними делать? Взрывать-то я их ещё не умел.

Я оглядывался по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы меня заинтересовать, пока Ксюня хлопала в ладоши и тыкала пальцем в Гошу. Её попытки заставить его двигаться были бесполезны: он лишь издавал что-то вроде «ау» и даже не пытался сдвинуться с места.

И тут я почувствовал.

Где-то за стенами дома была Атрибутика Разрушения. Я не мог видеть её, но ощущение было чётким, как удар в солнечное сплетение. Асура.

В голове тут же возник план.

Опираясь на низкую перегородку, отделяющую нас от остальной комнаты, я поднялся. Собравшись с силами, перевалился через неё и с лёгким стуком приземлился на пол.

Да-а-а! Свобода!

Теперь осталось лишь одно — найти источник этого ощущения. Чего-то настоящего, мощного, разрушительного. Развлечения, достойного Разрушителя!

* * *

Друзья, пожалуйста, поддержите книгу лайком!

Глава 4

Ксюня подняла голову:

— Кха?

Я моментально приложил палец к губам:

— Тсс!

Она посмотрела на меня большими глазами, несколько раз моргнула, а потом подползла к перегородке и постучала по ней кулачком. Её губки надулись, и обиженное:

— Ме! Ме!

— Те не-зя. Те ту-та, я — та-ма, — тихо пояснил я, стараясь выглядеть убедительно.

Ксюня грустно вздохнула, но, к счастью, плакать не стала. Молодец! Сильная девчонка, что тут скажешь. Её обида явно не могла долго держаться. Гоша, впрочем, был совершенно равнодушен к ситуации. Он спокойно сидел в своём уголке и с увлечением ковырялся в носу и ел свои козявки, полностью поглощённый этим важным делом.

Убедившись, что Ксюня не устроит шум, я повернулся к окну и пополз в его сторону. Возле стены стояло большое кресло. Добравшись до него, я, цепляясь за подлокотник, поднялся на ноги. Ходить я ещё толком не могу, но стоять с опорой — вполне.

Дальше я действовал по плану. Сначала поставил ножку на широкий выступ, подтянулся и оказался на сиденье. Теперь осталось самое сложное. Я ухватился за спинку кресла, подтянулся изо всех сил и, наконец, оказался на подоконнике.

Окно было полуоткрыто. Я потянул створку, и она неожиданно легко поддалась.

Внизу, под окном, густо сплетались лианы. Любят же Бастрыкины жить внутри большого куста. Это было как нельзя кстати — почти готовый мост в свободу. Первый этаж, не убьюсь уж. Не раздумывая, я потянулся и ухватился за одну из них.

Силт фьорда тебе в горло! Ну, поехали!

Я свалился вниз прямо на это зеленое переплетение.

Падение оказалось далеко не таким мягким, как я рассчитывал. Лианы слегка пружинили подо мной, но это не спасло — удар был вполне ощутимым. Боль прокатилась по телу, отдаваясь в каждом суставе, но, к счастью, терпимой. Гораздо хуже, чем когда мне в лоб прилетел пенопластовый кубик, но всё же не смертельно.

Я кувыркнулся со сплетения прямо на землю, где снова приложился головой.

«Оххх, Хел грызи мои кости!» — подумал я, поднимаясь на локти и потирая ушибленный затылок.

Несколько секунд я лежал, переводя дыхание и прислушиваясь. Никто не кричал, никто не бежал — кажется, мой побег остался незамеченным.

Я быстро огляделся. Всё было спокойно. Никого поблизости. Лианы слегка раскачивались, а передо мной виднелась пристройка с Асурой. Без лишних раздумий я пополз в её сторону, хлюпая носом и стараясь не шуметь.

По дороге я остановился. Оппа! От пристройки тянуло не только Разрушением, но и Порядком, хотя аура Порядка была гораздо-гораздо слабее. Интересно. Это, наверняка, прикормка для Асуры.

Порядок я ощущаю так же ясно, как и Разрушение. Эти ауры словно вплетены в мой мир, их трудно не заметить. А вот с другими Атрибутиками пока сложнее. Что поделать — я же всего лишь младенец.

Просто Порядок для меня — это ням-ням, пища. Им Разрушители питаются, потому мой нюх на него острый, как у охотника на дичь. Я чувствую его отголоски даже там, где они совсем слабы.

Эхопса явно кормили изредка добычей с Атрибутикой Порядка, чтобы он рос в силе и преодолевал ступени формации. Бастрыкины, похоже, заботились о нём как следует, денег не жалели. Всё ради того, чтобы зверь становился сильнее. И, правда, хорошее вложение.

Я пополз дальше, прижимаясь к земле, и вдруг снова уловил слабую волну Атрибутики Порядка. На этот раз она исходила от маленькой бытовки без двери. Вернее, от бочки внутри неё.

Подобравшись ближе, я тихо постучал кулачком по бочке. Глухой звук. Пустая, но полностью ли? На боку был нарисован знак с изображением зерна — стандартная маркировка. Но что-то мне подсказывало, что внутри не зерно. Там прятался зверёк с Атрибутикой Порядка.

Вероятно, кто-то из прислуги решил стащить часть подкормки для Асуры и спрятал её здесь. На рынке зверьё с Атрибутикой любой формации стоит немалых денег, особенно те, что связаны с Порядком. Такие существа ценятся и за лечебные свойства — их энергия способна восстанавливать, исцелять и укреплять.

Я снова постучал по бочке, немного сильнее, чтобы проверить реакцию. В ответ ничего, ни звука. Но аура Порядка сдавала его с головой.

Передо мной предстала дилемма.

«Зверь Порядка… — думал я. — Хоть и маленький… Сможет ли Разрушитель в теле младенца победить его? Да и Разрушитель ли я в привычном смысле слова?»

Я принимал: если ошибусь, это может плохо сказаться на моём «ядре Алхимика». Алхимики не питаются Порядком, у них совсем другая диета. Но чувство, что мне нужно сделать этот шаг, пересилило.

Пузыри ведь взрывались. Киста взорвалась, Ксюня спасена. Значит, я — Разрушитель.

К чёрту Алхимию.

Я толкнул бочку, но она не поддалась. Пришлось подняться. Опираясь на бочку, я встал, чувствуя, как руки и ноги слегка дрожат от напряжения. Собрав все силы, навалился на неё всем телом. Благо, что активированное ядро делало меня сильнее обычного младенца, ненамного, но факт. Бочка наконец дрогнула, качнулась и с грохотом упала на землю. И наружу, с тихим шипением, выполз зверь.

* * *

Усадьба Бастрыкиных, Рязань

Ирина сдержанно улыбнулась графу Бастрыкину, допивая чай за столом. Обед выдался на удивление спокойным, несмотря на первоначальное внутреннее напряжение, которое чувствовалось в каждом движении хозяина дома. Граф заметно нервничал в обществе княгини, но старательно пытался поддерживать беседу. Его жена, утонченная и аристократически бледная, сидела напротив, кивая на каждое слово. Впрочем, вскоре граф успокоился, поняв, что княгиня не настроена к нему враждебно.

— Позвольте показать вам наши угодья, Ирина Дмитриевна, — предложил Бастрыкин, поднимаясь со своего места. — У нас есть несколько прекрасных участков в саду, особенно в восточной части. С фонтанчиками и скульптурами.

Ирина кивнула с улыбкой:

— Почему бы и нет, Геннадий Ярославович?

Сад Бастрыкиных радовал своим разнообразием. Лианы обвивали каждое дерево, а в тени кустарников виднелись редкие цветы, источающие сладковатый аромат. Граф рассказывал о старинных растениях и делился историями об их семейных традициях.

Но вдруг где-то за углом раздался шум. Возня, то ли шуршание, то ли хлопки, доносилась всё ближе.

— Что там? — спросила Ирина, останавливаясь.

— Не знаю, — нахмурился граф. — Пойдёмте посмотрим.

Подойдя к месту происшествия, они замерли. Княгиня вскрикнула в ужасе.

На земле, возле перевёрнутой бочки, сидел Слава на эфирной змейке. Змейка извивалась, отчаянно хлеща его хвостом по спине и лицу. Кожа мальчишки была покрыта красными пятнами, но он, стиснув её своими маленькими ножками, пытался то ли задушить таврюшку, то ли раздавить ее голову своим весом.

Ирина вскрикнула:

— О, Господи! Слава!

Жена Бастрыкина ахнула, побледнев ещё больше, и схватилась за сердце. На крики тут же сбежались дружинники графа, но, вместо того чтобы броситься на помощь княжичу, они остановились, застыв на месте.

Граф замахал руками:

— Что вы стоите⁈ Спасите ребенка!

Но Слава, услышав это, закричал возмущенно:

— Не-не-не! Ме!

Младенец с силой прыгнул на змейку, и раздался хруст. Эфирное создание затихло, голова его безвольно повисла. Ирина уже бросилась к сыну, подняла его на руки и осмотрела. Лицо княжича светилось довольной улыбкой, несмотря на красные пятна и лёгкие царапины от ударов хвоста.

Ирина испытала облегчение, но оно длилось лишь миг. В следующее мгновение её охватил холодный ужас. Она осознала: её сын, обладающий ядром Алхимика, только что убил существо Порядка. Это было смертельно в его возрасте!

— Славочка, ты… ты что наделал? — прошептала она, глядя на безжизненное тело зверя Порядка.

Но сынок, казалось, не испытывал ни страха, ни боли. Он, улыбаясь во весь рот, весело объявил:

— По-ел!

Ирина выдохнула и слегка расслабилась. Княжичу не больно. Значит, сынок всё же был Разрушителем, способным подпитываться добычей с противоположной Атрибутикой. Это многое объясняло. Для взрослого Алхимика убийство существа Порядка не имело никакого значения. Но для младенца с неокрепшим ядром это могло стать настоящей катастрофой.

Ее сын все же оказался особенный.

Подошедший Бастрыкин выглядел совершенно убитым. Он побледнел и заикаясь произнёс:

— Ваша Светлость, я… прошу прощения… Простите за эту чудовищную оплошность…

Но Ирина холодно прервала его:

— Откуда здесь взялся эхозверь?

Граф повернулся к своим дружинникам. Его взгляд стал жёстким, голос сорвался на крик:

— Вы слышали княгиню⁈ Откуда зверь здесь взялся⁈

Дружинники огляделись, один из них наклонился к перевёрнутой бочке.

— Следы Атрибутики Порядка, — пробормотал он. — Похоже, кто-то собирался вывезти зверя тайком. Вероятно, среди слуг завелся воришка.

— Быстро соберите всю прислугу! Всех до единого! Допросите их! — закричал Бастрыкин.

Ирина не стала слушать продолжения. Она прижала сына крепче к себе и холодно произнесла:

— Геннадий Ярославович, сегодня я жду письменного объяснения этого инцидента. Иначе ждите дворянского суда. А сейчас мы уходим.

Не ожидая ответа, она повернулась и направилась к воротам, по пути окликая шофёра, чтобы тот забрал Ксюню. Пока они шли к машине, из дома доносились крики и шум. Дружинники перекрикивались, спешно собирая слуг, а Ирина, не оглядываясь, прибавила шаг.

Слава, устроившийся на материнских руках, довольно улыбался. В его глазах горела искорка гордости. Он видел, как суета охватила поместье Бастрыкиных.

Теперь, после его урока, никто больше не посмеет воровать подкормку у Асуры.

* * *

Утро начиналось как обычно. Мы с Ксюней ели, точнее сказать, сосали молоко, а потом мама попыталась накормить нас кашей. Кашу я воспринял на ура! И почему, спрашивается, раньше нельзя было давать такую вкуснятину? Каждая ложка была словно маленький праздник.

Ксюня не разделила моего мнения. Она выплёвывала каждую ложку, а потом начинала забавно морщить нос, словно её кормили чем-то ужасным.

После завтрака мы снова устроились в игровой комнате, когда дверь открылась, и в комнату вошёл незнакомый мужчина. Высокий, с резкими чертами лица и каким-то тяжёлым взглядом. За ним шла мама, и по её лицу было понятно: она уважала его, но тёплых чувств не испытывала.

— Мастер Тимофей Тимофеевич, — обратилась она к нему спокойно, но сдержанно. — Я рада, что вы пришли.

Мама явно привирала. Гость ей не нравился.

Мужчина коротко кивнул, оглядев комнату, и его взгляд остановился на Ксюне. Он шагнул ближе, и мама добавила:

— Ксения Тимофеевна как родная мне. Вы знаете, Клара была моей лучшей подругой. Я обещала заботиться о ее дочери.

Мастер раздражённо махнул рукой, словно отметая её слова:

— Может, и заботитесь, Ирина Дмитриевна. Но моя дочь чуть не погибла. Вы это прекрасно знаете.

Я внимательно наблюдал за ним. Было очевидно, что речь шла о кисте в горле Ксюни — той самой, которую я взорвал. Слова мужчины звучали как укор.

Гость взял Ксюню на руки, и та сразу начала плакать. Её лицо исказилось, она уткнулась кулачками в глаза, а потом повернула голову ко мне, потянув ручку. Она махала мне, зовя на помощь. Девочка не принимает своего отца. Для неё он был чужим, незнакомым.

Мама, нахмурившись, отметила это.

— Она вас не признаёт, — сказала княгиня сдержанно.

— Ещё признает, — усмехнулся он, его улыбка была странной, почти насмешливой. — У нее будет полно времени полюбить своего папочку.

У меня внутри всё сжалось. Что-то в этом мужчине вызывало неприязнь, почти животную, инстинктивную. Я не сразу понял, в чём дело. А потом дошло — он убийца. Такой же, как я. Массовый убийца, сгубивший кучу народа.

Я поднялся, опираясь на зональную перегородку, и громко постучал по ней кулаком, чтобы привлечь внимание гостя.

Мастер удивлённо посмотрел на меня, прищурив глаза:

— Сколько княжичу, Ваша Светлость?

— Полгода, — ответила мама, её голос звучал сухо. — Как и вашей дочери.

— И уже ходит? — удивился он, задержав на мне пристальный взгляд.

— Он стоит, а не ходит, — возразила мама.

Мастер же внимательно изучал меня, будто видел впервые. Затем его взгляд медленно переместился на плачущую Ксюню, извивающуюся в его руках.

— А ты? — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Ты тоже ходишь?

Он вдруг замер. В его глазах что-то изменилось. Зрачки сузились. Силт фьорда тебе в горло! Урод сканировал Ксюною!

После паузы Мастер наконец произнёс, тихо, четко:

— У неё уже созрело ядро.

Мама нахмурилась, а Мастер продолжил, почти с восхищением:

— Она… считай, уже маг.

Он снова перевёл взгляд на меня, прищурившись, словно что-то заподозрив.

— А у тебя ядро ещё больше, — произнёс он, задумчиво растягивая слова. — Хоть ты и травмированный Алхимик, но, похоже, смог его развить.

Тактом этот мужик явно не блистал. Я не понимал, почему мама его терпела. Она лишь нахмурилась, когда он упомянул «травмированного Алхимика», хотя эти слови задели её сильно. Ведь это была ее наследственность.

Мастер, словно не заметив её реакции, повернулся к княгине и, глядя ей прямо в глаза, добавил:

— Ваша Светлость, признаю, княжич не так прост. Это настоящий самородок. Он не только сам развивается, но и помогает расти моей дочери.

Мама заметно удивилась. Слова с ноткой уважения из уст этого человека, похоже, звучали неожиданно и, мягко говоря, непривычно.

Но княгиня молчала, её взгляд оставался холодным. Она словно ожидала подвоха.

— Скажите, Ваша Светлость, — продолжил Мастер, — как вы спасли мою дочурку от той подставы с кистой?

Мама поджала губы.

— Это княжеская тайна, — отрезала она резко, как удар ножа. — Я не могу рассказать, как мы её защитили.

Мастер нахмурился, взглянув на неё исподлобья, в его взгляде читалось подозрение.

— Значит, это сделал не ваш род? — уточнил он. Блин, этот мужик отличный следак!

Мама покачала головой.

— Как это не наш? Наш. Но способ секретный.

И тут Мастер, словно догадавшись кто изобрел это способ, снова посмотрел на меня. Я в ответ лишь стоял молча, глядя на него. Его взгляд был странным, будто он пытался увидеть меня насквозь. Что ж, пусть пялится. Все равно этому дятлу не разглядеть мою душу с запутанной бородой, хех.

Наконец он произнёс:

— Ладно, Ирина Дмитриевна. Я оставлю свою дочь здесь ещё на полгода. Очень уже у нее ответственный учитель.

Он осторожно вернул заплаканную Ксюню в огороженную игровую зону. Она продолжала всхлипывать, её маленькие плечики подрагивали от рыданий. Я тут же опустился на пол и подполз к ней, заслонив её своим телом, чтобы она не видела этого «мудака».

Только когда он ушёл вместе с мамой, напряжение немного отпустило. Я быстро огляделся, заметил мыльные пузырьки, который артефактная игрушка продолжала выпускать, и решил немного отвлечь Ксюню. Сосредоточившись, взорвал сразу пару пузырьков, сказав:

— Пу-пу-пу!

Ксюнька вздрогнула, прекратив всхлипы, и подняла заплаканные глаза. Увидев, как пузырьки весело лопаются, она заулыбалась. Как мало ей нужно для счастья!

А я стоял рядом, и в голове крутилась мысль: вместо этих пузырей надо было взорвать мочевой пузырь «отца года».

* * *

Книжная лавка «У дона Педро», Рязань

Воевода княжеской дружины Опасновых Матвей Мутов зашёл в запылённую книжную лавку в центре Рязани. Лавка принадлежала его старому знакомому — некогда путешественнику, коллекционеру редкостей и артефактов, мудрому человеку с весьма странным вкусом. Продавец книг, Педро Сантьяго, поселился в небольшой квартире прямо над лавкой, несмотря на своё немалое состояние, позволяющее жить гораздо шикарнее. Лавка, хоть и расположена в центре города, посещалась редко: её коллекция привлекала только дотошных историков и ценителей редкостей.

Сантьяго мог достать далеко не только книги, и Матвей это прекрасно знал. Но сегодня из всего его широкого ассортимента воеводу интересовал не товар, а совет.

— Матвей Максимович! — с улыбкой приветствовал Сантьяго, отрываясь от толстого фолианта, который читал за прилавком. — Что привело вас ко мне?

Матвей, проходя между узкими рядами полок, слегка кивнул, отвечая на приветствие.

— Сеньор Педро, есть ли у тебя что-нибудь для развития Разрушителя?

Глава 5

Книжная лавка «У дона Педро», Рязань

Сантьяго, удивлённо подняв бровь, захлопнул книгу.

— Вы открыли в себе новую Атрибутику?

Матвей покачал головой и пояснил:

— Не для меня. Речь о благородном господине, у которого пробудился дар Разрушителя.

Сантьяго оглядел воеводу с лёгкой усмешкой, но его глаза выдавали неподдельный интерес.

— Сколько лет этому Разрушителю? — уточнил испенец, приподняв бровь и внимательно изучая лицо Матвея.

— Ноль, — коротко ответил Матвей, сложив руки на груди.

Сантьяго моргнул непонимающе.

— Господину несколько месяцев от рода, — пояснил воевода.

— Ого! Он ещё младенец? Но уже проявлял Атрибутику?

— Да, — кивнул Матвей. — Уже взрывает кисты.

На удивлённый взгляд Педро он поспешно добавил, отмахиваясь рукой:

— Мыльные пузыри, в общем-то.

Сантьяго хлопнул глазами, раз-другой, его лицо выражало одновременно изумление и интерес.

— В таком возрасте это опасно, — произнёс он, окинув воеводу беспокойным взглядом.

— Неужели он может взорвать себя? — встревожился Матвей.

— Нет, конечно, — покачал головой продавец книг. — Если магия пробуждается слишком рано, это может серьёзно повлиять на мировоззрение ребёнка. Обычно ядра Атрибутики формируются постепенно, чтобы их влияние было нерадикальным. Вот Огневики — вспыльчивые, Водники — медлительные. А Разрушители… ну, они разрушают.

Матвей нахмурился.

— И насколько всё было плохо?

Сантьяго вздохнул, проводя пальцами по корешкам книг, словно в поиске ответа.

— Почему сразу плохо? Всё очень даже здорово для мальца! Большинство Разрушителей остаются вполне себе обычными людьми, хотя характер у них, скажем так, «не ахти». И далеко не все становятся Безумными Генералами, как тот викинг из Винланда.

Матвей пожал плечами.

— А мне он кажется крутым парнем.

Сантьяго хмыкает.

— Крутой парень? Он уничтожил пять тысяч ацтеков, Матвей Максимович. Пять тысяч.

— С тремястами воинами, — заметил Матвей, не скрывая восхищения. — Разве это не подвиг?

Сантьяго еще раз хмыкнул, его взгляд остался холодным, почти насмешливым:

— Мы с вами, Матвей Максимович, разные люди и оцениваем ценность чужих поступков в различных категориях. Вы — со стороны воинской удали, а я немного иначе. Давайте оставим дискус и вернёмся к вашему вопросу.

Он ненадолго замолчал, подбирая слова, и затем продолжил:

— Огневики, как вы знаете, вспыльчивы, а Разрушители склонны ломать и крушить. Именно поэтому важно с детства найти баланс. Нужно объяснять ребёнку, что вещи появляются не просто так. Всё, что создано, требуется усилий. А ещё лучше — показывать это на его собственном примере. Пусть видит, как сложно строить, и через это понимает ценность разрушаемого.

Матвей кивнул, задумчиво потерев подбородок.

— Я уже купил ему кучу конструкторов. Он сначала строил, а потом ломал. Так что этот пункт выполнен. А что ещё можно сделать?

Сантьяго задумался, листая старую книгу, покрытую пылью. Несколько секунд он молчал, прежде чем наконец поднять взгляд:

— Ну, для начала продолжай стимулировать его создавать. Это поможет ему удерживать душевное равновесие, чтобы Разрушение не стало для него самоцелью. Но в то же время не подавляй его Атрибутику.

— Понял, сеньор.

Библиотекарь, задумавшись, проговорил:

— Можно ещё попробовать добыть ему питомца. Адепты часто ведь используют животных как катализаторы для медитаций. Это могло бы помочь ребёнку справляться с его даром.

Матвей посмотрел на Сантьяго, прищурившись:

— Сеньор, а ты по своим каналам не можешь достать подходящего питомца? — спросил Матвей, скрестив руки на груди. — В нашем Ареале ведь нет Атрибутики Разрушения. К тому же ты умеешь работать в полной секретности.

Сантьяго медленно покачал головой и развёл руками, как бы заранее извиняясь:

— Это обойдётся в серьёзную копейку. Зверя придётся доставать из дальних краёв. Да и найти идеального кандидата — задача не из лёгких.

Матвей выдержал паузу, затем кивнул, будто соглашаясь с доводами.

— Я доверяю тебе, сеньор, — произнёс он, глядя прямо на Сантьяго. — Главное, чтобы он подходил ребёнку. Что-нибудь безобидное, не слишком опасное.

Его лицо стало серьёзным, но затем уголки губ дрогнули в мрачной усмешке:

— А насчёт расходов… Надеюсь, его мать потом компенсирует мне затраты.

Сантьяго, подняв взгляд от лежащих перед ним книг, прищурился и с лёгким сарказмом заметил:

— А почему бы тебе не спросить её об этом заранее?

Матвей ухмыльнулся, и в его голосе прозвучала тяжёлая, почти циничная нотка:

— Лучше сделать это по факту. Ей и так нелегко — сын с Атрибутикой Разрушения стал для неё неожиданным «сюрпризом».

* * *

Усадьба Опасновых, фронтир Рязанского Ареала

Лидия Николаевна Опаснова стояла над кроваткой своего годовалого сына, медленно покачивая его в колыбельной. Лёгкий свет от лампы мягко обрамлял её лицо, создавая уютный полумрак. Она улыбнулась малышу, её голос звучал ласково:

— Степан Семёнович, а кто у нас скоро будет княжичем?

Дверь тихо скрипнула. Лидия подняла глаза. В комнату вошёл княжич Семён Светозарович.

— Ты бы не бросалась такими титулами, — произнёс он хрипловато. — Княжичем его пока рано называть. Пока я не стал князем, он им точно не будет.

Лидия, не отводя взгляда от младенца, мягко проговорила, лишь слегка обернувшись к мужу:

— Ты ведь сейчас управляешь фабрикой артефакторного оружия. Это не просто так. Значит, князь на тебя рассчитывает. Ты же старший сын. Ты обязательно станешь князем, и наш малыш будет твоим наследником. Наследником главы рода Опасновых.

Семён нахмурился и медленно сделал пару шагов к люльке, его осанка была напряжённой, а в глазах мелькало недовольство.

— Моя нынешняя работа — всего лишь проверка отца, — произнёс он сдержанно, но в его голосе угадывалась скрытая обида. — И не забывай, что сейчас вместо него правит наместник Ефрем. А я управляю лишь небольшой частью наших предприятий.

Он на мгновение замолчал, опустив взгляд, словно обдумывал, стоит ли продолжать. Затем, поджав губы, угрюмо добавил:

— К тому же, княгиня Ирина заведует фармацевтическим направлением. Её влияние ничуть не меньше моего.

Лидия коротко фыркнула, подняв подбородок:

— Ну и что? Она же не может стать князем. А твои братья ещё слишком малы, чтобы годиться на эту роль. Никто из них не готов.

Её голос стал чуть тише, но саркастичные нотки всё ещё угадывались:

— Разве что, если князь вдруг вернётся и, вопреки всякой логике, решит потакать своей любимой зазнобе.

Семён напрягся, его взгляд стал тяжёлым, а в глазах зажглось недовольство.

— Во-первых, ты говоришь о княгине. Прояви уважение. А во-вторых, что значит «если вернётся»? Конечно, отец вернётся!

Лидия приподняла бровь и скептически посмотрела на мужа. Её губы дрогнули в лёгкой, почти насмешливой улыбке, но вместо ответа она спокойно потянулась к столу. Словно в подтверждение своих мыслей, Лидия взяла со стола пригласительную открытку и, не спеша, протянула её Семёну.

— Нас пригласили на приём к Мироновым, — произнесла она ровным, спокойным голосом, чуть склонив голову набок.

Семён нахмурился, лишь мельком взглянув на открытку, которую небрежно перехватил двумя пальцами. Он раздражённо смял край открытки, передёрнул плечами и резко выдохнул.

— Князь Миронов пользуется отсутствием отца, — с нарастающим раздражением бросил он. — Он уже выбил нас из многих перспективных контрактов.

Семён сделал шаг назад и заложил руки за спину. Пальцы нервно сцепились в замке, выдавая его внутреннее напряжение. Его взгляд метнулся в сторону, словно он мысленно прокручивал перед собой цепь неудач.

— А еще отец забрал с собой сильных дружинников, и сейчас наши земли очень уязвимы. Всё из-за этих Мироновых, которые вставляют нам палки в колёса! Если отца не будет ещё дольше, — он сделал паузу, глядя в сторону с явным раздражением, — то и другие князья осмелеют. Начнут откусывать наши владения кусок за куском под любым надуманным предлогом.

Лидия хмыкнула, её лицо приняло вид лёгкой, почти снисходительной усмешки. Она плавно отступила на шаг, скрестила руки на груди и внимательно посмотрела на мужа.

— Такое ощущение, что Мироновы не ждут возвращения Светозара Алексеевича, — заметила она с тенью наигранной грусти в голосе. — Да и не только они, если судить по слухам.

Семён нахмурился ещё сильнее, его брови сдвинулись почти до переносицы. Он сжал открытку так, что тонкая бумага едва не хрустнула под его пальцами.

— Пусть болтают, что хотят, — бросил он угрюмо, его голос был низким и напряжённым. — Пока это не сказано прямо нам в лицо.

Лидия лишь пожала плечами, словно ей было всё равно. Она избегала встречаться с ним взглядом и, повернувшись, наклонилась к кроватке. Тонкие пальцы легко коснулись бортика люльки, и она тихо, почти задумчиво, произнесла:

— А может, тебе пора взять власть в свои руки?

Семён резко поднял голову.

— Ты в своём уме? — ответил он жёстко. — Это слишком рискованно.

Смяв открытку в руке, он начал шагать по комнате, будто пытаясь заглушить раздражение. Открытка бесила его, но избавиться от неё он почему-то не мог.

— А если существует завещание отца? — продолжил он, развернувшись к жене. — Если я объявлю его кончину, оно тут же всплывёт. И тогда неизвестно, кому перейдёт титул князя.

Он остановился и, глубоко вдохнув, добавил:

— Нет, нужно действовать тихо.

На мгновение княжич замолчал, но в его чертах что-то изменилось. Лицо, обычно скрывающееся за маской верности и благородства, вдруг утратило привычное выражение. Взгляд стал ледяным, а черты лица приобрели жесткость и едва уловимую брезгливость. Казалось, в этот момент княжич сбросил все притворство, показав своё истинное лицо.

— Жена, съезди к княгине, — неожиданно приказал он, обернувшись к Лидии. — Узнай, что представляет из себя мой младший брат. Выясни, такой же он ущербный Алхимик, как и она?

Семён приблизился к жене.

— Если это так, отобрать власть у княгини будет проще. И даже если завещание есть и отец сдуру передал титул её ребёнку, у нас появятся лазейки, чтобы оспорить это. Государь не захочет, чтобы князем стал ущербный одаренный.

Лидия приподняла брови, на её лице появилась довольная, почти торжествующая улыбка. В глазах вспыхнуло живое, едва заметное сияние — отражение удовольствия от того, что в голосе мужа наконец прозвучало долгожданное единство их амбиций.

«Наконец-то ты заговорил здраво, муженек» — подумала она, едва сдерживая восторг.

Таким княжич ей нравился куда больше: решительным, хладнокровным, готовым не только принимать сложные решения, но и разделять её амбиции. В такие мгновения Лидия ощущала почти эйфорию — их цели сливались воедино, и никакой искалеченный княжич-Алхимик им не преграда. Они просто растопчут калеку, как и его мать.

* * *

Прошло какое-то время, а мы с Ксюней уже вполне уверенно передвигались по комнате. Первым, конечно, зашагал я. С трудом, но уверенно. Правда, шишек набил немало.

Но давно пора — мне ведь уже почти девять месяцев. Ну или около того. Для генерала моего уровня это достижение, прямо скажем, пока скромное, но для младенца девяти месяцев ходьба — это почти рекорд. Главное, останавливаться нельзя. Вот и я уже самостоятельно учусь держать равновесие, а рядом со мной, шатаясь, делает свои первые шаги Ксюня.

— Да, да, Ксю, гоу-гоу! — подбадриваю девочку, показывая пример: как правильно вставать после падений и идти дальше.

Ксюня, поджав нижнюю губу, решительно старается повторить за мной. Лицо девочки сосредоточено, на щечках играют решительные румяна. А чтобы у неё был стимул, я придумал хитрый план: у меня в руках зажат тыквенный творожок. Свой батончик я есть не стал, специально спрятал, дождавшись, пока она свой слопает. Теперь я медленно махаю им перед её носом, как морковкой перед осликом.

Ну а что, нам теперь сладости можно. Мы почти взрослые, ага. Немного осталось и уже через пару годков лично поведу полки на штурм крепостей местных ацтеков! Есть в России ацтеки? Найдем!

Её шаги сначала неуверенные, но она упрямо движется вперёд. Я подбадриваю:

— Д-да, Ксю! Холосо!

И вдруг — о, Хел! — она идёт! Прямо идёт!

В этот момент за дверью раздаётся радостный крик:

— У Ксении Тимофеевны получилось! Ура!

Оказывается, за нами уже некоторое время наблюдали служанки. Одна радостно хлопает в ладоши, а другая, не теряя времени, бросается докладывать княгине.

Через несколько минуть в комнату чуть ди не забегает сама княгиня. Мамино лицо светится радостью, а взгляд устремлён прямо на Ксюню.

Ксюня, увидев маму, радостно машет ручками и звонко выкрикивает:

— Ма-ма!

Княгиня подхватывает малышку на руки, прижимает к себе и улыбается широко. Ксюня, сияя от счастья, смеётся и радостно хлопает в ладоши.

Я, довольный своим наставническим успехом, плюхаюсь на пол и с чувством выполненного долга принимаюсь уплетать заслуженный тыквенный творожок. Ну, правда, не весь — только половину. Вторую половину Ксюня однозначно заслужила.

Княгиня продолжает нежно качать малышку на руках, осыпая её похвалами и ободряющими словами. Мне тоже достается лестных слов:

— А это ведь Вячеслав Светозарович тебя за собой потянул! Какой молодец он, да?

— Дя-дя, — поддерживает Ксюня.

Я наблюдаю за мамой и заскочившими служанками. Когда они все успели подойти так незаметно? Эх, не тёмник я, не тёмник. Это они всех чувствуют за версту. Хотя и я и бы почувствовал бы, будь мне хотя бы больше двух лет.

Кстати, я весь в синяках и ушибах. Учиться ходить — дело нелёгкое, особенно когда падаешь на каждом втором шаге. Наверное, именно поэтому Ксюня поначалу побаивалась присоединиться ко мне. Глядела на мои фингалы и думала: да не в жизнь! Но мы справились! И теперь перед нами открывается целый новый мир — весь дом становится нашей территорией.

Поглощённая эфирная змейка оказалась настоящей находкой для моего развития. Зря я переживал! Теперь медитировать стало заметно легче, а уж лопать пузыри — вообще одно удовольствие. Энергия внутри будто обрела новый порядок, действовать стало проще и быстрее.

Ещё бы десяток таких змеек — и я бы точно смог одолеть целый полк. Но нашел только одну. Эх, жаль.

В следующие дни мы с Ксюней берёмся за исследование наших владений. Дом оказывается просто огромным! Мы заглядываем в комнаты, бродим по длинным коридорам, изучаем каждый уголок. Правда, есть одно «но» — вездесущие служанки постоянно следят за нами.

И вот, как только мы подкрадываемся к лестнице в подвал, нас тут же перехватывают и уносят прочь, словно каких-то беглецов.

— Хо-ту ту-ту! Туту! — заявляю я, указывая пухлым пальцем на тёмный проход вниз.

И тут, будто по волшебству, появляется мама. Она берёт меня на руки, легко покачивая, словно я маленький какой-то, и говорит с тёплой улыбкой:

— Ладно, Вячеслав Светозарович, пойдём, покажу.

Она поворачивается к служанкам и спокойно приказывает:

— А вы отнесите Ксению Тимофеевну в детскую.

Ксюня тянет ко мне руки, но уже через минуту её уносят прочь, а я с мамой начинаю спускаться в подвал. Лестница скрипит под ногами, в воздухе пахнет чем-то терпким и необычным.

Подвал оказывается маминой алхимической лабораторией, и я сразу понимаю, что попал в нужное место. Тут наверняка найдется взрывчатка! Вдоль стен высятся стеллажи, уставленные колбами, склянками и банками с неизвестными жидкостями. На столах разложены металлические и каменные образцы, а сушёные травы аккуратно развешаны на крючках, создавая причудливый ароматный фон. Рядом сложены редкие минералы, блестящие и тусклые, словно хранящие в себе нераскрытые тайны.

Здесь даже воздух кажется другим — густым, насыщенным чем-то необычным.

Но моё внимание привлекает нечто странное.

За спиной мамы, по одному из столов, медленно и почти бесшумно ползёт эхозверь.

Глава 6

По столу ползла змейка. Её тело было собрано из разных металлов и камней, которые переливались зелёными и синими оттенками. Местами её поверхность напоминала настоящую змеиную чешую, а живые глаза делали её ещё более похожей на живую. Но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: это был эхозверь Алхимии, причем низкой формации.

— Вот, познакомься, Слав, — сказала мама, указывая на змейку. Её голос был одновременно серьёзным и шутливым. — Это моя помощница Гера.

Змейка, длинная и внушительная, вдруг ожила. Её голова медленно поднялась, и раздалось низкое шипение, от которого воздух в комнате словно задрожал. Её глаза, холодные и настороженные, уставились прямо на меня.

Затем, будто изучая меня или решив установить контакт, змейка начала медленно тянуться вперёд. Её блестящая, переливающаяся морда приближалась всё ближе. Еще немного — и уткнется мне в нос.

«Ну наглая!» — подумал я, а потом недолго думая хлопнул её по морде.

Змейка застыла. Её движения прекратились так резко, будто она задумалась. Каменные чешуйки слегка дрогнули, и в её взгляде, казалось, появилась смесь недоумения и… оскорблённого достоинства.

— Ну что, не ожидала? — сказал я мысленно, глядя ей прямо в глаза.

Мама начала смеяться, наблюдая за нашей странным знакомством.

— Славик, как ты грубо её, — произнесла она сквозь смех, вытирая выступившие от веселья слёзы. — Она не привыкла же к такому обращению.

Я лишь поднял бровь и хмыкнул. Ну, что поделать, это у меня привычка — показывать всем их место.

Гера отползла в сторону, и мы на время о ней забыли. Мама увлечённо показывала мне разные алхимические штуки: порошок-катализатор, согревающие камни, стабилизирующие кристаллы и флаконы с застывшими в них зельями, которые при нагреве восстанавливали жидкую форму. Были там и концентраты зелий в крошечных капсулах, которые можно было добавить в воду, и они тут же превращались в готовый спортпит для роста ядра. В кашку мне уже его добавляют, как сказала мама.

Мне было интересно — такие вещи явно могут пригодиться в разрушении.

Но вдруг раздаётся тихое шипение.

Ну надоедливая же змеюка!

Мы с мамой одновременно оборачиваемся. Мама замирает, её глаза расширяются от удивления.

— Ого, Слава! — восхищённо восклицает она. — Так ты ей понравился!

Может, и так, но умом Гера явно не блещет. Если бы она была хоть чуточку сообразительнее, то притащила бы мне не дохлую мышь, зажатую в зубах, а хороший говяжий стейк со средней прожаркой.

Силт-фьорда тебе в глотку! Сто лет мяса не ел! Всё каша да каша!

Вообще, Гера какая-то мазохистка. Я её по башке стукнул, а она теперь смотрит на меня влюблёнными глазами и ещё мышь предлагает.

Что с тобой, гадюка?

Вздыхаю и протягиваю руку к ней, смирившись:

— Ма-ма, дяй…

Может, змеюка и не блещет умом, но одно я знал точно — отказываться от подарка эхозверя нельзя. Это азы дрессировки. А то ещё с горя уползёт в угол, скиснет и издохнет.

Мама понимающе кивает:

— Ты прав, Славик, нельзя её обижать.

Она берёт целлофановый пакетик, ловко натягивает его на руку и с абсолютно невозмутимым видом забирает мышь у Геры.

Змеюка тут же довольна: её подарок приняли! С чувством выполненного долга она плавно уползает, исчезая в тени.

Мама, убедившись, что её любимица больше не смотрит, без лишних раздумий швыряет мышь в мусорное ведро и закрывает крышку. Ну и правильно. Я, конечно, соскучился по мясу, но не настолько.

После экскурсии меня вернули в детскую. Ксюня сидела на коврике, что-то лепетала себе под нос, играясь с куклой. Я улёгся рядом, лениво лопая пузырьки — тренировка всегда на первом месте, — но мысли всё время возвращались к увиденному. Эти ряды склянок, пузырьков и колб…

Хель меня дери! А ведь мама права — я же Алхимик, ну, частично. У моего ядра ведь изначально структура Алхимии, это потом я ее под себя перековал. Получается, я могу что-то создавать? Алхимить, так сказать?

«Прикольно если так!» — подумал я и тут же ухмыльнулся.

«Ладно, с алхимией подожду. Пока лучше потренируюсь разрушать замки. Это и проще, и веселее».

Вскоре после пятого замка из коридора начинают доноситься голоса. Мама говорит с Матвеем, и её голос звучит растерянно, почти возмущённо:

— И вы хотите, чтобы мой сын жил рядом с этим? Мало ему мечей!

Глухой, спокойный бас Матвея, с оттенком лёгкой иронии, раздаётся в ответ:

— Это пенопластовые мечи, Ваша Светлость. А медитировать с подобным себе очень полезно.

— С подобным себе⁈ — голос мамы становится резче, в нём слышится нотка негодования. — Мой сын не подобен этому чудовищу!

Матвей делает паузу, видимо, подбирая слова. Затем говорит твёрдо, с подчёркнутой учтивостью:

— Конечно, нет, Ваша Светлость. Простите за не совсем корректное выражение. Я имел в виду другое. Атрибутика у них одна и та же. Если он Разрушитель, то, как и вы с Герой, он найдёт с ним общий язык.

— Гера — зверь Алхимии. Она мирная. У этого существа же в природе заложено разрушать!

— Как и у вашего сына, — коротко замечает Матвей.

И, видимо, попадает не в бровь, а в глаз. Потому что после этих слов в коридоре воцаряется напряжённая тишина, словно мама взвешивает свои аргументы и решения. Я слышу едва уловимый вздох мамы, а затем звук шагов. Похоже, она уступила бородачу.

Вскоре становится ясно, что Матвей добился своего. Через несколько минут он появляется в дверях моей комнаты с серьёзным выражением лица и небольшой клеткой в руках.

Следом за воеводой в комнату входит мама. Её лицо сохраняет внешнее аристократичное спокойствие, но во взгляде читается волнение. Она задерживается у порога и задаёт вопрос:

— Он точно не опасен?

Матвей поворачивается к ней, его голос звучит уверенно, без малейшего колебания:

— Конечно! Ирина Дмитриевна, я ручаюсь, что это пойдёт во благо княжичу.

А сам княжич — то есть я — уже весь извожусь от нетерпения. Тяну шею, пытаясь разглядеть, что там скрывается. Ну же, давай уже, покажи!

Я чувствую Атрибутику Разрушения! Дай его мне! Дай!

— Вячеслав Светозарович, — просто и без обиняков говорит Матвей, ставя клетку на пол. — Это твой фамильяр.

С этими словами он ловко щёлкает замком, и дверца клетки с лёгким скрипом открывается, приглашая неизвестное существо выйти наружу.

Мы с Ксюней оба заглядываем внутрь.

— Об-ба-на! — одновременно выдаем.

Из клетки выскакивает… паук размером с мой кулак.

Но не простой паук. На первый взгляд — это булыжник на металлических ножках. Его каменное тело, словно выточенное из обсидиана, покрыто странными древними иероглифами. Я приглядываюсь и замечаю на поверхности камня вырезанную морду Анубиса. Вместо глаз у эхопаука сверкают два мелких обсидиановых камня.

— Его привезли из Египта, — объясняет Матвей, явно довольный своей находкой.

Оу-у-у. Теперь всё ясно. Египетские руины. Тамошние пирамиды нередко становятся очагами Разрушения. Но не только моей Атрибутики. Также еще и Некрос, конечно, частенько обосновывается там.

Вообще, Некрос-Смерть и Разрушение постоянно ведут борьбу за древние усыпальницы. Если склепы достаются Некросу, то из глубин вылезает нежить: ожившие мумии, личи и прочая нежить, обвешанная проклятиями. А если территория попадает под влияние Разрушения, то руины сами становятся материалом для создания эхозверей. Эти создания несут в себе фрагменты погибшей цивилизации: её силу, её трагедию и её забытые тайны.

Каждый из этих процессов оставляет свой уникальный след. Некрос воскрешает мёртвых, а Разрушение превращает сами руины в живую, грозную память о том, что некогда существовало.

Я смотрю на паука и произношу дружелюбно:

— Пук! Ай-да сю-да!

Обтёсанный булыжник на металлических ножках замер, будто обдумывая мою команду. Пришлось поманить его лёгкой волной Разрушения, и только тогда он двинулся с места. Его шаги были осторожными, почти неуверенными, но всё же он двигался в мою сторону.

«Ну-ка, посмотрим на твою походку»— думаю я, пристально наблюдая за носителем моей Атрибутики.

Паук приближается медленно, словно изучает обстановку. Его тонкие металлические ножки издают лёгкий, едва слышный звон, касаясь пола. В его движениях читается неуклюжесть, свойственная тем, кто только начал осваивать свои возможности. Маленький эхозверь, почти новорожденный. Прямо как я.

Хотя назвать его просто пауком — это было бы оскорблением.

Радостно машу рукой и, не сдержав любопытства, протягиваю руки, чтобы взять фамильяра. Но едва мои пальцы касаются его, я понимаю, что руки-то у меня еще неловкие и слабые. А булыжник оказывается на удивление тяжёлым. Стараясь удержать его, я неловко переступаю с ноги на ногу, но паук всё равно выскальзывает и глухо шмякается на пол.

— Ах мляха… Изфини! — удрученно выдыхаю я, приседая рядом.

Но фамильяр, кажется, даже не обиделся. Крепкий эхопаук, как камень. Да он и есть камень. Обломок древних пирамид.

Он тут же ловко перебирает своими металлическими ножками, поднимается на них и, слегка наклонив обсидиановое «тело», смотрит на меня своими сверкающими глазами.

— Ден-Ден! — радостно объявляю я, нарекая его в честь моего ручного гигантского скорпиона Деннахана. Полностью такое имя сейчас не выговорю, так что пока пусть будет просто «Ден».

Да, это имя ему точно подходит.

Паук внимательно смотрит на меня, будто бы раздумывая, подходит ли ему моё наименование. Но спустя мгновение он качает туловищем, словно соглашаясь. Его ножки издают лёгкий звон, когда он делает шаг ко мне.

Тем временем Ксюня, заметив фамильяра, сначала застыла на месте, словно не веря своим глазам. Но стоило Дену приблизиться, как она испуганно взвизгнула. Её лицо мгновенно исказилось выражением ужаса: широко раскрытые глаза, приоткрытый рот и дрожащие губы.

Она начала пятиться, но в панике задела ногой игрушку, едва удержав равновесие. Её движения стали дерганными. Ксюня вжалась в угол перегородки, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть.

— Ксс… Ксюн, ты чо-о? Не боя-ся! Это же Де-е-ен! — успокаиваю я подругу, но она только сильнее сжимается в комок и головку опускает, будто стараясь спрятаться за собственными локонами.

Фамильяр, очевидно заметив её страх, делает шаг в её сторону, чем вызывает очередной нервный писк.

— Она его боится, — хмуро замечает мама. — Этот эхопаук не сможет играть с моими детьми.

— Ирина Дмитриевна… — пытается возразить Мутов.

— Это не обсуждается, — строго заявляет княгиня, её голос звучит твёрдо, без намёка на компромисс. — Уберите его, Матвей Максимович.

Ох, Хель меня дери! Это плохо. Очень плохо.

Ден крутой, он мне нравится. Мы с ним можем помогать друг другу в медитациях, он чувствует мою Атрибутику, а я — его. Я не отдам его, и если мама думает, что всё решено, то она ошибается.

Действовать надо немедленно.

Я мгновенно заслоняю Дена собой, преграждая Матвею путь. Он уже поднял руку, чтобы убрать фамильяра, но, увидев мою реакцию, замирает. Даже мама выглядит удивлённой.

Но мне нет дела до взрослых. Я наклоняюсь к Дену, провожу ладонью по его шершавой поверхности. Прохладный обсидиан приятно ложится под пальцы, а под ним я ощущаю едва заметные пульсации магической энергии — словно фамильяр дышит. Ден легко покачивается на своих металлических ножках, как будто радуется прикосновению.

— Ксю, Ден клу-той! — уверенно произношу, стучу кулаком по его прочному телу. — Вишь? Не ку-саит!

Ксения с сомнением смотрит на меня, потом переводит взгляд на Дена. Её глаза чуть расширяются, сомнение борется с любопытством.

— Дя? — наконец тихо спрашивает она, робко поднимая на меня взгляд.

— Аг-га, — киваю и взяв Дена обеими руками, прижимаю к пузу. Уф, тяжелый. — Доблый!

Девчока перестаёт вжиматься в угол робко подбирается ближе, шаг за шагом. Наконец, она тянет дрожащую руку и едва касается фамильяра. Её пальцы исследуют грубую поверхность, немного задерживаются на вырезанной морде Анубиса. Паук не шевелится, только блестит своими глазами-камнями, словно внимательно изучает девочку в ответ.

— Ух ти-и-и-и… — шепчет Ксюня, улыбаясь. — И… не стла-ашна. Хе… клууто-о-ой!

Набравшись смелости, она проводит всей ладонью по его спине и вдруг радостно заявляет:

— Пук! — улыбается широко.

Дело сделано. Ден-Пук отныне с нами!

Пока я с Ксюней вовсю играю с нашим новым другом, Деном, мама и Матвей наблюдают за нами. Матвей, скрестив руки на груди, сдержанно улыбается в бороду и, слегка повернув голову к маме, говорит:

— Обошлось, Ваша Светлость. Они подружились. Теперь Вячеславу Светозаровичу будет легче медитировать.

В это время я, напевая себе под нос викингскую балладу, поднимаю Дена. На полу передо мной возвышается замок из конструктора, который я только что с гордостью построил. Но что это для Дена? Всего лишь — мишень!

Я с воодушевлением кричу:

— Пу-ля-я-я!

И, размахнувшись, швыряю паука прямо в замок.

Замок с громким треском разлетается на куски. Детали летят во все стороны, рассыпаясь по полу. Ден, оказавшись в эпицентре руин, явно торжествует. Его металлические ножки забавно звякают, когда он радостно прыгает по развалинам, будто бы наслаждается своим триумфом. Обсидиановая морда на спине словно оживает, а каменные глаза поблескивают.

— Ба-бах! — кричу я, доламывая оставшиеся башни.

Ксюня смеется, хлопая в ладоши.

— Клу-у-то!

Мама бросает на Матвея хмурый взгляд:

— Медитировать, говорите?

Матвей же растерянно чешет бороду. После короткой паузы он с лёгким смущением произносит:

— Ну… ещё играться будут…

Мама только закатывает глаза.

А Матвей вдруг берёт Дена на руки, осторожно переворачивает его, словно изучает фамильяра со всех сторон, затем взвешивает, прикидывая вес. Его кустистые брови приподнимаются.

— Ничего себе, Вячеслав Светозарович! Да у вас настоящая силища, — говорит он, глядя на меня с уважением. — Удар у вас поставлен, как у мастера!

Бородач покачивает головой, явно поражённый тем, что я, карапуз, умудрился швырнуть такого тяжёлого булыжник-паука да еще попасть. Эх, знал бы, что мне приходилось голыми руками ломать Скалистых гидр и кидать их друг в друга насмерть.

А мама смотрит на Матвея:

— Как проходит медитация у Разрушителей? Всегда с поломкой игрушек и мебели?

Матвей лишь пожимает плечами, будто не видит в этом ничего странного.

— Я не специалист, Ваша Светлость, — отвечает он задумчиво. — Но, возможно, вашему сыну стоит найти наставника-Разрушителя. Обычно такие решения принимают позже, когда способности к Адептике становятся более очевидными. Однако если они уже проявляются сейчас, стоит задуматься о том, чтобы начать раньше.

Мама качает головой, её губы сжаты, а взгляд становится твёрдым и решительным.

— Я не готова на такой шаг, — возражает княгиня, её голос твёрдый, но в нём слышится тревога. — Это раскроет всем, что у моего сына есть Атрибутика Разрушителя. А это… может серьёзно угрожать его безопасности.

Матвей, нахмурившись, аккуратно передаёт мне Дена, и медленно кивает:

— Да… согласен, Ирина Дмитриевна. Пока не время.

Я продолжаю играть с Деном, стараясь делать вид, что не обращаю внимания на их разговор. Но что-то в их тоне заставляет меня насторожиться. В их взглядах, коротких, напряжённых репликах явно скрыто большее, чем они готовы озвучить. Матвей и мама определённо что-то не договаривают.

Если нужно скрывать мою Атрибутику, значит, она может привлечь внимание тех, кто захочет навредить. И в силах это сделать.

Значит, мне угрожает опасность?

Глава 7

Значит, мне угрожает опасность?

Эта мысль прочно застревает в голове. Я машинально поглаживаю Дена, но разум уже блуждает в тревожных воспоминаниях.

Странный случай с эхокотом… Тогда он неожиданно появился в моей комнате, будто в усадьбе нет никакой защиты. Я помню, как испугал его пузырьками. Тогда я посчитал это случайностью. Но теперь… Теперь это кажется настоящей подставой.

У княжеской усадьбы ведь должна быть родовая сеть безопасности. Тогда как кот смог пробраться?

Я бросаю взгляд на Дена. Он весело скачет по рассыпанным кубикам, перебирая своими металлическими ножками и явно наслаждаясь разрушением. Ему-то хорошо, он доволен собой. А вот мне, младенцу, придётся играть в совсем другие игры. Игры взрослых. И не просто взрослые — смертельные.

Что ж, пусть так. Только вот в такие игры с Безумным Генералом лучше не играть. Это может плохо закончиться. Для моих оппонентов.

Но сейчас я отбросил тревоги. Я ведь всего лишь карапуз, а не грозный воин. Сейчас мне точно не по силам разбираться с врагами. Надо сначала побыстрее вырасти, стать сильным, а уж потом накостылять всем желающим.

Пока же я играю с Ксюней и Деном, забывая обо всём на свете. Ден — крутой. Он тоже кайфует от разрушений, как и я, а ещё и «летает» великолепно, когда я запускаю его в замки из конструктора. А уж как он радуется, когда прыгает на их руинах! Даже кажется, что его глаза-камушки сверкают сильнее. Я в полном восторге, а Ксюня тоже пробует запульнуть Дена, правда, ей не хватает опыта Безумного Генерала. Но попытка засчитана.

На следующий день мы вновь увлечённо играем: Ден атакует, я строю новые замки, а Ксюня увлеклась куклами, как будто они интереснее Дена, ей-богу. Всё идёт прекрасно, пока наше веселье внезапно не прерывается. Сначала появляется служанка и с извинениями забирает Дена, мол, матушка-княгиня велела. Паука куда-то уносят.

Затем я слышу шаги и приглушённые голоса из коридора. Потом в дверях появляется худая женщина с хмурым лицом. Она явно пытается выглядеть приветливой, но её улыбка больше напоминает натянутую маску.

Следом за её приходом в комнату вносят ребёнка. Мама тоже здесь, как всегда сохраняет невозмутимость и чётко следует правилам этикета, даже обращаясь к нам, детям.

— Знакомьтесь, Вячеслав Светозарович, Ксения Тимофеевна, — спокойно говорит она. — Это Лидия Николаевна и Степан Семёнович, супруга и сын твоего брата, Слава, — Семёна Светозаровича.

Княгиня чуть поворачивается к женщине и добавляет:

— Лидия Николаевна, моего сына вы уже видели, а это Ксения Тимофеевна Рогова.

Мама молодец. Прививает нам церемониальный протокол с детства.

Лидия едва заметно морщится, услышав имя Ксюни, но всё же произносит, явно не без сарказма:

— Надо же, дочь Мастера Егерей.

Тем временем ребёнок — Степан Семёнович, как я понимаю, — оказывается рядом с нами. Ему, судя по росту и весу, около года и пары месяцев, и он выглядит гораздо крупнее и плотнее, чем я и Ксюня. Правда, ходит очень неуклюже, чуть заваливаясь то в одну, то в другую сторону.

Эх, жалко Дена забрали. Нельзя теперь им похвастаться перед племянником… Хм, стоп! А не потому ли паука унесли, чтобы не палить мою Атрибутику Разрушения перед родственниками? Значит, им нельзя доверять? Опаньки, приплыли. Интриги в семье.

Я смотрю на Степана и невольно размышляю о нашем возрасте. Если он мой племянник и старше меня, значит, мой брат, его отец, должен быть примерно ровесником мамы. А мама у меня молодая, да ещё и красивая. Значит, батя-то у меня явно в возрасте, но, видимо, любитель молоденьких. Вот же бес старый!

Кстати, отца я до сих пор не видел. Это странно. Либо он мёртв, либо чертовски занят своими делами. В любом случае, семейные отношения здесь явно куда сложнее, чем кажутся на первый взгляд.

Тем временем Степан стоит чуть в стороне и с хмуро смотрит на нас, но подойти ближе не решается. Его взгляд бегает между мной и Ксюней, словно он пытается понять, кто мы такие и чем тут занимаемся.

Лидия Николаевна тем временем окидывает нас с Ксюней оценивающим взглядом. Её лицо сохраняет маску холодной вежливости, и после секундной паузы она сухо произносит лишь небрежное:

— Какие славные детки.

Мда, эти слова прозвучали так дежурно, будто их сказали просто потому, что так положено. Ледия, кажется, больше занята мной. Она смотрит на меня с явным интересом, словно выискивает что-то важное.

Что-то здесь не так. Этот визит точно не случаен.

Я украдкой наблюдаю за своей невесткой, проверяю её на скрытые угрозы. Вроде заточки под платьем нет, и то хорошо. Но что это за хищная оценивающая манера? Её высокомерное поведение выдаёт слишком многое — она тут не ради визита вежливости.

Как и положено генералу, я сохраняю хладнокровие и тоже внимательно изучаю гостью.

А пока, на правах хозяина, я решаю проявить гостеприимство. Встаю, беру коробку с конструктором — между прочим, из него можно построить крутой замок, — и топаю к Степану.

— На, иг-лай! — говорю с вежливым кивком. Ведь гостеприимство — это важно, даже если ты ещё совсем мелкий.

Лидия Николаевна удивлённо смотрит на меня, потом переводит взгляд на маму.

— Он уже говорит и ходит? — спрашивает она, подняв одну бровь. — В девять месяцев?

Мама гордо кивает, расправляя плечи:

— Княжичу еще нет девяти. А в целом, как видите, Вячеслав Светозарович быстро развивается.

— Оно и видно, — вдруг бросает Лидия с лёгкой насмешкой в голосе. — Ещё ребёнок, а уже такие замашки…

Я не понимаю, что она имеет в виду, и мама, судя по её выражению лица, тоже. Но это замечание явно не было комплиментом.

Тем временем Степан, не обращая внимания на предложенные кубики, целеустремлённо направляется к Ксюне. Его взгляд направлен на пенопластовый меч, который она держит в руках.

— Ммоё! Дай! — резко заявляет племяш и, не дожидаясь ответа, вырывает игрушку у неё из рук.

Ксюня хлопает глазами, растерянно глядя на Степана, явно не понимая, что происходит. Её лицо быстро краснеет, а в глазах начинают собираться слёзы. Она молчит, но обида на её лице говорит сама за себя.

Степан, будто вовсе не замечая её испуга, с горящими глазами начинает размахивать пенопластовым мечом, целясь прямо в Ксюню.

— Ух, ух! — выкрикивает он громко. — Умли! Умли!

Ксюня молча отступает в угол, прижимаясь спиной к стене. Кажется, ещё немного — и она разревется. Но вместо плача она сжимает губы и пытается уклоняться от замахов.

Степан же продолжает шагать за ней, всё сильнее замахиваясь мечом.

Я нахмуриваюсь и сжимаю кулаки. Хель меня дери! Какого хрена он творит? Зачем доводить девочку? Иди играй в кубики, балбес! Замок классный можно построить! И рушится он тоже классно!

Мама и Лидия наблюдают за происходящим издалека. На лице мамы написано удивление, а у Лидии выражение… какое-то спокойное, даже довольное. Мне это, мягко говоря, не нравится. Никто не имеет права так обращаться с Ксюней, особенно какой-то нахальный племянник. Я тебя выше по родовому дереву. Так где твое уважение? Почему поднимаешь клинок на мою суженую?

Не раздумывая, я хватаю ближайший пенопластовый меч, подхожу ближе. Быстро прицелившись, тыкаю Степана мягким остриём в бок.

— Коняй, хале! Эй, диот! — говорю строго, глядя ему прямо в глаза.

Степан отшатывается, явно ошарашенный моим вмешательством, чуть ли не падает, но быстро приходит в себя. Его глаза жадно устремляются на мой меч. Он широко расставляет ноги, разводит руки и визгливо кричит:

— Дай! Мойо!

И, не дожидаясь ответа, тянется ко мне, пытаясь отобрать меч. Ну ничего себе наглость! Еще и на мой клинок позарился? Ну-ну, губа не дура, да руки коротки.

Я прижимаю меч к себе, глядя на него свысока.

— А ти поплобу забели, — бросаю я с вызовом, помахивая мечом.

Степан, посапывая, отчаянно тянется к рукоятке, размахивая руками, но я легко уклоняюсь от его неуклюжих попыток. Он пыхтит, сопит, но результата никакого — я всегда на шаг впереди.

Степан — точно единственный ребенок в семье: жадный, избалованный и наглый кабаныш.

Мама делает шаг вперёд, чтобы вмешаться, но Лидия репликой останавливает ее.

— Ирина Дмитриевна, пусть дети играются, — говорит она с нарочитой небрежностью, в её голосе сквозит нотка едва сдерживаемого удовольствия.

Мама бросает на неё хмурый взгляд. Она, конечно, не послушается, но полминуты у меня есть.

— Эй, пле-мяш! Увай дя-дю! — вызывающе говорю я, глядя на Степана.

Он, разозлившись, пытается ударить меня мечом. Но я спокойно ставлю блок, и его слабый удар бессильно отскакивает.

— Всо? Эта всо? — насмешливо спрашиваю я, глядя на его удивлённое лицо.

Не дожидаясь его следующего выпада, я делаю широкий шаг вперёд, резко толкаю его плечом, а затем бодаю, как винландский борец. Степан не ожидает такой атаки, теряет равновесие, нелепо размахивает руками в попытке удержаться, но безуспешно. С громким грохотом он валится прямо на мой построенный замок.

С громким треском замок рассыпается, а Степан оказывается в куче кубиков. Он поднимает голову, на его лице появляется сначала растерянность, а затем он громко, на весь дом, начинает…. реветь.

И тут Ксюня, которая до этого стояла в сторонке, вдруг заливается звонким смехом. Её искренний, заразительный смех звучит весело. Впрочем, я уже и так ухмыляюсь от уха до уха.

— Хватит! — возмущённо кричит Лидия, влетая за нашу перегородку и быстро поднимая своего сынка. — Что это за княжич, который не знает границ⁈

Голос моей невестки дрожит от негодования.

— Сама дула, — спокойно поднимаю я меч, оброненный Степаном.

Она удивленно посмотрела на меня, а я, не обращая внимания, отдаю меч Ксюне.

— Па-сиб! — улыбнулась девочка.

Степан решил поддать ору, и Лидия целиком сосредоточивается на рыдающем сынке. Спешно прижимая его к себе, она с недовольным видом выходит из комнаты, бросив на маму острый взгляд.

— Почему вы не вмешались, Ирина Дмитриевна?

Мама говорит ей вслед, разведя руками:

— Но ведь вы сами сказали, что они всего лишь играются, Лидия Николаевна.

На этом визит гостей для нас с Ксюней заканчивается. Лидия больше в детскую не заходит, хотя из соседней комнаты я слышу, как она что-то говорит маме недовольным тоном. Степана она теперь держит при себе и явно побаивается снова оставить его с нами.

Честно говоря, я этим даже доволен. Племянник оказался тем ещё хамом, и мне совершенно не жаль, что он больше не будет вмешиваться в наши игры.

— Сава кутой! — весело заявляет Ксюня, хихикая и указывая на меня.

Я только киваю, соглашаясь с её оценкой. Да, мы с Деном крутые. И хорошо, что Дена сейчас не было рядом — он бы тоже не оценил того, как Степан обижал Ксюню. Ден, как и я, не прощает тех, кто смеет трогать девочек.

* * *

Усадьба Опасновых, фронтир Рязанского Ареала

Наместник Захар сидел за тяжёлым дубовым столом в своём кабинете, освещённом мягким светом настольной лампы. Его взгляд был сосредоточен на стопке отчётов, которые только что принесли его люди. Каждая страница вызывала всё большую тревогу: обстановка в княжестве становилась всё напряжённее.

Особенно Захара беспокоил один из пунктов: князь Миронов пригласил на предстоящий приём только Семёна Светозаровича. Ни княгиня Ирина, ни другие члены семьи Опасновых не получили приглашения. Это был тревожный знак.

Захар задумчиво потёр подбородок, углубляясь в размышления. Выбор Мироновых выглядел подозрительно: они явно пытались вбить клин между членами семьи Опасновых, выведя Семёна из-под влияния рода. Без князя Светозара, бесследно исчезнувшего больше года назад, семейные узы начали ослабевать, и это не могло не вызывать тревоги. Мироновы, похоже, решили воспользоваться этой уязвимостью.

Захар перевёл взгляд на окно, за которым серело утро. Пропажа Светозара Алексеевича была словно тяжёлый камень на сердце княжества. Год назад он отправился в Туркменский Ареал с лучшими дружинниками, чтобы подавить Сброс зверей. Ареал там огромен, гораздо больше Рязанского. Задача подавления Сброса была сложной, но теперь казалось, что сама миссия растворилась во времени. Звери затихли, но князь и его люди так и не вернулись.

Мрачные мысли прервали шаги за дверью. В кабинет вошёл старый знакомый Захара — банкир Иннокентий Иванович, представитель Царского банка. Это был человек, известный не только своими финансовыми талантами, но и обширными контактами в высоких государственных кругах.

Захар встал и пожал гостю руку:

— Для чего ты хотел встретиться, Иннокентий Иванович?

После рукопожатия банкир снял шляпу, аккуратно повесил её на стоявшую рядом вешалку и подошёл к столу.

— Решил заглянуть к старому другу, Захар Сергеевич, — ответил он, присаживаясь напротив. — Да и пообщаться о твоих любимых Опасновых.

Иннокентий садится напротив, аккуратно поправляет манжеты и, понизив голос, произносит:

— Захар Глебович, я пришёл предупредить. Возможно, ты этого не знал. Перед тем как князя Светозара отправили в Туркменский Ареал, князи Миронов и Ильин ездили в Москву. Всё произошло незадолго до его военной командировки. После той поездки Царь лично велел Светозару Алексеевичу отправиться в Ареал, чтобы подавить Сброс.

Захар удивлённо вскидывает брови, его взгляд становится напряжённым.

— И почему именно Светозара Алексеевича? — спросил он, наклоняясь чуть вперёд.

Иннокентий выдерживает паузу, как будто взвешивая свои слова, затем, посмотрев в сторону, отвечает:

— Говорят, что так он должен был искупить свою вину перед Царём.

В кабинете повисает напряжённая тишина. Захар пристально смотрит на Иннокентия, пытаясь разгадать скрытый смысл услышанного.

— Да какую ещё вину? — наконец спрашивает наместник, стараясь держать голос ровным. — Князь Светозар Алексеевич — верный престолу человек! Долгие годы он прилежно защищал фронтир, как и его предки!

Иннокентий пожимает плечами, взгляд его становится уклончивым:

— Это уже не имеет значения. Что сделано, то сделано. Важно другое. Князья Миронов и Ильин так просто не отстанут. Они явно облизываются на активы Опасновых. А Светозар Алексеевич, скорее всего, уже не вернётся. Ты должен это признать. Всё-таки больше года прошло.

Эти слова звучат тяжело, как приговор. Захар медленно откидывается на спинку стула, его лицо остаётся спокойным, но в глазах читается тревога.

— И что ты предлагаешь? — наконец произносит он, глядя прямо на Иннокентия. — Ведь за этим ты пришел? Дать совет? Ты это дело любишь.

Банкир, наклонившись ближе, заговорил с нажимом:

— Как грубо, но да, совет я тебе дам. Слушай. Если ты хочешь сохранить своё положение и род Опасновых, ты должен помочь самому сильному и перспективному княжичу занять кресло князя. Это единственный способ стабилизировать ситуацию.

Захар молчит, опустив взгляд на стол. Его разум лихорадочно перебирает возможные варианты. Картина мира вдруг стала апокалиптической: княжество находилось на грани разрушения, и он, наместник, оказался в центре этого шторма.

Иннокентий, заметно напряжённый, продолжает:

— Если существует завещание не в пользу Семёна Светозаровича, от бумаги нужно тайком избавиться.

Захар резко поднимает взгляд, его глаза наполняются ледяным холодом.

— Очень плохой совет, Иннокентий Иванович. — Его голос становится низким и напряжённым. — Я даже не знаю, есть ли это завещание в принципе. Но если оно существует, то мне проще будет выполнить волю Светозара Алексеевича и передать княжество выбранному княжичу.

Иннокентий, будто не замечая недовольства наместника, качает головой с видом всезнающего человека.

— Если будешь тянуть с признанием князем Семёна Светозаровича, можешь потерять гораздо больше, чем думаешь. Твоё поведение странное, Захар Глебович. Ты должен подумать о роде Опасновых, которому присягнул.

Захар, не отводя взгляда, медленно выпрямляется в кресле. Его голос становится жёстким, словно удар хлыста:

— Я как раз о роде и думаю. Но род — это не только Семён Светозарович. Это дети Светозара Алексеевича. Все дети.

Иннокентий делает попытку надавить:

— Ты не сможешь вечно тянуть с признанием смерти князя. Это лишь вопрос времени. Может, ты и протянешь ещё пять лет, но что будет потом?

Захар сжимает кулаки, его лицо остаётся непроницаемым, а слова звучат твёрдо, без колебаний:

— Буду тянуть столько, сколько потребуется. Тем более что пятилетний Вячеслав Светозарович имеет больше шансов выжить, чем годовалый.

Иннокентий замолкает, внимательно разглядывая Захара. Затем, словно снимая напряжение, он неожиданно улыбается:

— Что ж, вижу, Светозар Алексеевич выбрал себе наместника такого же твердолобого, как и он сам.

Захар слегка склоняет голову, взгляд его становится острым, словно лезвие:

— Так ты пришел не для того чтобы дать совет, а поглумиться?

Иннокентий откидывается на спинку кресла и говорит спокойно, но с лёгкой тенью превосходства:

— Нет, ни ради первого, ни ради второго. А чтобы сказать, что завещание, и правда, существует. Оно находится в банковской ячейке Царского банка.

Глава 8

Городская усадьба Опасновых, Рязань

Княгиня Ирина Дмитриевна стояла в углу комнаты и сдержанно наблюдала, как полный, немного суетливый лекарь Мефодий Кириллович копошится вокруг её маленького сына. На столике рядом аккуратно разложены блестящие медицинские штуковины — от обычного градусника до магического стабилизатора.

Мефодий поправил эмблему с Атрибутикой Жизни на лацкане своего халата.

— Ваше Светлость. Без изменений. У княжича ядро Алхимика, и оно как и прежде, травмированное… то есть, закрытое, — Мефодий поспешно поправился, украдкой бросив взгляд на княгиню. Он знал, что её собственное ядро страдало от той же проблемы, и не хотел задеть Ирину Дмитриевну. — Для его возраста иметь сформированное ядро — большая удача. Но, к сожалению, он не может его использовать.

— Мефодий Кириллович, а что насчет поглощения чужой Атрибутики? Она может проникнуть внутрь ядра?

Лекарь замялся и осторожно ответил:

— Это… вряд ли возможно… Ведь закрытое ядро не пропускает ничего — ни внутрь, ни наружу.

— Вряд ли? — резко перебила Ирина Дмитриевна. — Мне нужно знать точно. Недавно мой сын подвергся выбросу Атрибутики Порядка, и она могла бы ему навредить. Проведите, пожалуйста, тщательный осмотр и убедитесь, что с княжичем всё в порядке.

— Да-да, конечно, — спешно пробормотал Мефодий, доставая из своей сумки артефакт — ядрометр. Этот инструмент, покрытый тонкой гравировкой, был предназначен для диагностики магических ядер у детей. Лекарь бережно приложил его к груди княжича, стараясь действовать максимально аккуратно.

Но вдруг раздался треск. Ядро ребёнка отреагировало на вмешательство с такой силой, что Мефодий едва не выронил артефакт. В следующий миг ядрометр оглушительно треснул и буквально разлетелся на осколки, осыпав пол.

Княгиня молниеносно бросилась к сыну, закрывая его своим телом. В её голосе прозвучал неподдельный страх:

— Слава!

Однако мальчик широко улыбнулся, как ни в чём не бывало. Ирина Дмитриевна на мгновение замерла, а потом поняла: он наслаждался разрушением прибора. И правда, Разрушитель.

Мефодий в панике схватился за голову:

— Ваша Светлость! Ох, беда!

— Беда⁈ — с ужасом переспросила княгиня.

— Конечно! Это был невероятно дорогой артефакт!

Княгиня выдохнула. И, убедившись, что с её сыном всё в порядке, выпрямилась и посмотрела на лекаря с холодным упрёком:

— Скажите, Мефодий Кириллович, разве ядрометры подходят для диагностики ядер Разрушителей?

Лекарь, явно растерянный, опустил глаза и что-то неразборчиво пробормотал:

— Простите… я… я не ожидал, что ядро княжича окажется настолько… сильным, — пробормотал Мефодий, пытаясь оправдаться. — Да, артефакт подходит для Разрушения, как и для других Атрибутик, но только для детей. Он провоцирует импульс у исследуемого, но в юном возрасте ядра ещё недостаточно развиты, их импульсы слабые. По импульсу артефакт может безопасно определить их Атрибутики и прочие показатели… по крайней мере, в обычных случаях.

Княгиня сдержанно спросила:

— Только детей? А что насчёт взрослых?

Лекарь сглотнул, вытирая пот со лба, и ответил:

— Для взрослых это уже бесполезно. Развитое ядро испустит мощный импульс, который уничтожит устройство. У детей такого явления обычно не бывает…По крайней мере, я не слышал!

Мефодий бросил тревожный взгляд на княгиню, словно только что осознал масштабы произошедшего:

— Однако, судя по всему, у княжича уже довольно развитое ядро. Импульс был неожиданно сильным… Я не понимаю, как это возможно! Тем более с закрытым ядром — оно вообще не должно ничего излучать!

Княгиня Ирина Дмитриевна, прижимая к себе сына, который всё ещё довольно улыбался, произнесла:

— Всё дело в том, Мефодий Кириллович, по-видимому, что Вячеслав Светозарович убил змею Порядка и напитал своё ядро противоположной Атрибутикой.

Мефодий замер. Он едва выговорил:

— Простите, но… я не понимаю? Чем убил? Погремушкой, что ли?

Княгиня бросила на лекаря хмурый взгляд, а младенец, самое странное, резко перестал улыбаться. Он так внимательно и серьёзно посмотрел на Мефодия, что того, казалось, пронзило насквозь. Лекарь мгновенно осёкся и пробормотал:

— Простите, Ваша Светлость…

Сам он не знал, к кому обращается в этот момент — к княгине или к маленькому княжичу.

Ирина Дмитриевна, не теряя серьезного тона, продолжила:

— Вячеслав Светозарович сел на змею и задушил её. И так он, видимо, получил Атрибутику Порядка для подпитки ядра. Учитывайте этот факт при следующих осмотрах.

Мефодий побледнел, как полотно. Собрав последние крохи самообладания, прошептал:

— Простите, Ваше Светлость… Это просто… невероятно!

Княгиня хмуро приказала:

— Никому ни слова о результатах осмотра. Что до артефакта — его стоимость компенсирует наш род. Но на сегодня хватит диагностики.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, держа голову высоко.

* * *

Ну вот, опять эти лекари-профаны. Детский артефакт? Се-ри-о-зно? Да я, между прочим, уже змею Порядка завалил! А этот толстяк тут стоит, тычет в меня какой-то побрякушкой, которая треснула от первого же мелкого импульса. Ну и чему вас учат в Академии?

Я зеваю. За окном светит солнце, ветер лениво шевелит листья — жизнь вообще-то прекрасна. Так чего они все суетятся? Лучше бы ещё одну Змею Порядка принесли.

Ещё чуть-чуть подумав, я принимаю стратегическое решение. Надо выбираться на улицу. Хватит с меня этих глупостей. Тяну пухлые руки к маме, своей главной союзнице в этом большом мире:

— Ма-ма, на уцую!

— На улочку хочешь? На солнышеке погреться?

— Дя!

— Хорошая мысль. Ксюню тоже тогда позовем.

Мама поудобнее подхватывает меня. Я улыбаюсь — ну конечно, она же меня любит. Да и, что самое важное, слушается.

Вот и газон. Наконец-то! Всё, можно расслабиться. Мама где-то неподалёку, болтает с няньками, а я предоставлен сам себе — лучшее, что вообще могло случиться.

Ползу, поднимаюсь, потом, кренясь из стороны в сторону, двигаюсь походкой пьяного пингвина. Обхожу служанку и Ксюню. Последняя, как всегда в последнее время, с куклами возится. Ну и что она в них нашла? Абсолютно непонятно.

Ден, кстати, дома остался. Жаль. Но его как-то забыли захватить с собой.

Поглядываю вокруг, и вдруг в кустах мелькает пара блестящих глаз. Ага! Эхозверь. Но родовая сеть вокруг мягко подсказывает: всё в порядке, свой. Это у меня впервые, но, честно говоря, не особо удивляюсь. Я же княжич, а эта земля принадлежит моему роду. Всё логично.

Приглядываюсь внимательнее. Это явно кто-то из Атрибутики Земли. Сторожевой пёс, но, если быть откровенным, словно бы ещё недоделанный. Низкая формация. Эхозверь похож на ожившую кучу глины с чёрными глазками и дыркой вместо пасти.

— Столожишь? Мо-лод-ца, — произношу я с уважением, с каким должен относиться любой уважающий себя генерал к верному солдату. Ну или княжич слуге, не суть.

Глиняная «собака» слегка наклоняет голову, потом поворачивает ко мне нечто, что, вероятно, когда-нибудь станет хвостом. Сейчас это просто глиняный отросток. И виляет! Признал барина. Ну вот, теперь точно молодец. Значит, заслужил награду.

Я оглядываюсь. Генерал должен награждать своих подчинённых. А этот пёс не только меня защищает, но и всю мою семью: Ксюню с мамой. Справедливо будет дать ему вкусняшку, правильно?

Окидываю двор взглядом и нахожу идеальный вариант. Под персиковым деревом висит красивый плод — вот оно, то, что нужно.

— Хошь пелсик?

Песа снова виляет хвостом.

Сосредотачиваясь. Мозг напрягается. Прямо ощущаю себя как в лучшие времена, когда я руководил армиями. Что ж, внутреннее напряжение — бах! Ветка шевелится, и персик срывается вниз.

Плод с глухим «шмяк» падает на землю.

— Делжи, засужил, — важно объявляю я, поднимая персик.

Глинопёс подбегает и тут же принимается его жевать, издавая влажные, чавкающие звуки. Ну да, звери Земли, как и положено, любят плоды земли. Всё правильно. Так же, звери Грозы, например, любят электричество. Эти вообще любят совать лапы и зубы в розетки.

Я, слегка привстав на носки, прищуриваюсь и читаю гравировку на боку зверя:

— Гли-ня…

Глиней, значит, зовут.

Мгновение думаю и, широко улыбнувшись, командую:

— «Покатай меня, большая черепаха!»

Правда, получилось что-то вроде:

— «Больша паха, пакай!»

Хватаюсь за него и начинаю карабкаться. Глинка вздыхает. Видимо, уже осознал свою судьбу, но как верный сторожевой пес покорно стоит. С трудом закидываю ногу, устраиваясь на его спине — ну, или на том, что можно назвать спиной, если сильно постараться.

Усевшись, командую, как в былые времена:

— Впе-е-е-лёд, мойй Дуллахан!

Глиняный зверь слегка покачивается, стоя на месте, а потом всё же послушно трогается с места. Да, неуклюже, но дело пошло. Он мчится по двору, оставляя за собой грязные следы, а я… Ну, держусь как могу!

В какой-то момент мы проносимся мимо крыльца. Там стоит мама с какой-то служанкой. Мама меня замечает.

— Вячеслав! — в ужасе кричит мама, глядя, как я скачусь на глиняном эхопсе.

Её голос режет воздух, и птицы во дворе с испуганным хлопаньем крыльев взмывают вверх.

— Немедленно позовите псаря! Где Серафим⁈ — командует она так, словно случился конец света.

Весь двор приходит в движение. Один из слуг бросается ко мне, но мы с Глинкой просто обходим его по дуге. Я еще ему и язык показываю, довольный.

Все мышцы напряжены, тряска бешеная. Этого я и добивался — нагрузки. Мало просто раскрыть ядро, оно должно работать, как насос, гоняя магию по всему телу. Атрибутика должна пропитать мышцы, связки, кости. И единственный способ добиться этого — физическая нагрузка. Пропитаюсь как следует — и смогу лбом бетонную стену ломать.

Эхопсарь Серафим появляется через пару мгновений, выпучив глаза и явно не понимая, что вообще происходит.

— Серафим, сделай что-нибудь! Этот пёс разобьёт моего ребёнка! — кричит мама, указывая на меня, лихо несущегося на своём импровизированном «скакуне».

Псарь, стараясь выглядеть спокойным, быстро кивает:

— Ваше Светлость, пёс натренирован. Он не причинит вреда никому из членов княжеской семьи!

— Но он же может упасть! — возражает мама, её крики всё громче, терпение княгини явно на исходе.

Краем уха улавливаю тревожный голос матери. Что-что? Упасть? Да я вообще-то лучший наездник Винланда! Я эходраконов объезжал без седла! Я на виверенах летал без рук….

И, как будто специально назло, Глинка чуть дёргается в сторону, и я, не удержав равновесие, со всего размаху лечу вниз.

Бах! — эпично и оглушительно звучит мой приземлившийся финал, когда я падаю на землю и качусь кубарем пару метров, поднимая за собой облако травы и мелких листьев.

Мама, служанка, псарь — все бросаются ко мне. А Глинка растерялся, испуганно опустив свои глиняные уши.

Я лежу на траве, прикрыв глаза, молчу. В ноющих мышцах медленно разливается приятное тепло. Атрибутика! Сработало! Тело крепнет, усиливается! Это было не зря!

Но потом открываю глаза, нахмуриваюсь. Да, обидно, да, больно, но разве это повод сдаваться? Конечно, нет.

Медленно поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь и решительно говорю:

— Ещё!

Ой-ой. Судя по лицу подбежавшей мамы, Глинка, похоже, только что получил бессрочную дисквалификацию. Но нет! Своего скакового пса не отдам! Буду бороться за него!

* * *

Главная усадьба Опасновых, фронтир Ареала

Захар Глебович сидел за длинным деревянным столом в княжеском кабинете, где пахло старой бумагой и пылью. Напротив него разместился воевода Матвей Мутов.

— Буду краток, Матвей Максимович. Завещание, похоже, существует, — начинает наместник Опасновых, сложив руки на столе. — И оно хранится в Царском банке.

Матвей хмурится:

— Завещание? У Светозара Алексеевича? Вы уверены?

— Да. Я недавно разговаривал с Иннокентием Ивановичем. Он подтвердил, что у князя была тайная сейфовая ячейка. Но тут есть загвоздка, — Захар делает паузу. — Открыть ячейку можно только после официального объявления смерти князя.

Матвей переглядывается с ним и скептически уточняет:

— То есть сейчас никто не может проверить содержание ячейки?

— Именно так, — кивает Захар.

Матвей Максимович слегка качает головой:

— Иннокентий Иванович мутный тип, так-то. Светозар Алексеевич о нём нелестно отзывался. Откуда банкир знает, что в ячейке завещание? Насколько мне известно, даже банковские работники не имеют права знать содержимое родовых ячеек.

Захар немного подаётся вперёд, будто хочет донести мысль точнее:

— Там может быть что угодно. Но то, что завещание тоже есть, я уверен наверняка. Эта ячейка предназначена для открытия только представителем княжества совместно с царским нотариусом и только после начала наследственного процесса. Всё так задумано.

Матвей чешет бороду, обдумывая услышанное.

— Слишком уж всё это странно, Захар Глебович. Не думаю, что Иннокентий Иванович просто так это сказал. Либо он что-то недоговаривает, либо хочет побудить вас на вредные движения.

Захар нехотя кивает:

— Возможно. Но сейчас главное — сохранять порядок в княжестве. Публичное раскрытие завещания — это дело будущего, и лучше к нему быть готовыми.

Матвей смотрит на наместника со скрытым недовольством:

— А почему банкир вообще заговорил об этом до открытия наследства?

— Иннокентий Иванович всегда преследует свои цели, — отвечает Захар с лёгким раздражением. — Он всегда так делал. Но игнорировать новую информацию мы не можем. Я уверен, что о завещании нельзя пока говорить ни Семёну Светозаровичу, ни его братьям.

Матвей хмурится:

— А княгине можно?

Захар криво усмехается:

— Думаю, она уже знает. Очень вероятно, что сам Светозар Алексеевич поделился с ней, как со своей женой. Но всё равно — лучше молчать, пока не станет совсем очевидно.

— А Иннокентий Иванович? Он точно не проболтается?

— Он дал слово молчать, — сухо отвечает Захар, но в голосе слышится лёгкое сомнение.

Матвей глубоко вздыхает, на мгновение задумывается, а затем задаёт новый вопрос:

— Ну, а что с самим завещанием? Что с ним будем делать?

— Ничего, — коротко отвечает Захар. — Пока князь официально не признан мёртвым, ячейка останется закрытой. Это уже не наша забота.

Матвей, убирая руку с подбородка, замечает:

— Послушайте, Захар Глебович, вряд ли Семёна Светозаровича обделили в завещании. Скорее всего, он и будет князем. Может, там просто распределены земли между его братьями? Закон это допускает: один князь, а до 20% земель могут перейти другим сыновьям. Светозар Алексеевич, возможно, просто хотел быть справедливым и заботился о других сыновьях.

Захар внимательно слушает, потом медленно качает головой:

— Не думаю. Если бы всё было так просто, это не держали бы в такой тайне. А раз никто ничего не знал, значит, скорее всего, княжич Семён остаётся в пролёте. И главным наследником может быть кто-то другой, очень возможно, как раз сын его любимой жены.

Матвей прищуривается, уточняя:

— Вячеслав Светозарович?

Захар вздыхает, представляя какие проблемы это сулит младшему княжичу:

— Вполне вероятно.

* * *

Моя запутанная борода! Я, конечно, в одиночку громил ацтеков пачками, но против мамы не попрешь. Мама категорически закрыла мне доступ к Глинке. Совсем. Просто запретила. И всё из-за какого-то пустяка — ну упал я с его спины, ну бахнулся слегка. И что? Я ведь ребёнок, что с меня взять? Я постоянно где-то падаю, бьюсь лбом об углы и тумбы. Дом гремит, как пасхальный колокол в праздник, — никого это раньше не беспокоило. Но вот с Глинки упал — всё, конец света.

И тут я понял: придётся идти на хитрость. Отступать я не привык, но действовать надо стратегически. Ладно, пусть даже немного нечестно. Решил, значит, обидеться. Причём всерьёз, до конца. Настроить из себя такого обиженку, чтобы у каждого, кто посмотрит, сердце сжалось.

Да, это не по-воински. Да, это совсем не в моём стиле. Но что делать? Даже самые великие стратеги иногда вынуждены идти на компромиссы.

И вот, каждый раз, как мама заходила в детскую, я начинал своё шоу. Грустные глаза, тяжёлый вздох. Один раз даже умудрился выдавить каплю слезы. Эффект был отличный, мама смотрела на меня с каким-то странным выражением. В глазах растерянность, будто она не понимала, что делать. Полное замешательство.

Ксюня, конечно, сразу что-то заподозрила. Она всегда слишком внимательная, эта девчонка. А тут ещё я — и вдруг сопливлю? Не похоже не меня.

Она подошла ко мне, толкнула в плечо и озабоченно заглянула в глаза:

— Чево с тобо? Сава?

Я ответил с важным видом:

— Ма-му лазвожу на Глинку.

— А-а-а…! — притворилась она, что поняла генеральскую хитрость. А потом обняла меня, на всякий случай. С ней это всё чаще бывает. Девчонки, что с них взять.

Метод, кстати, сработал. Надутые щёки, тяжёлые вздохи и мученическое лицо сделали своё дело. Мама, не выдержав моего «страдания», собрала целое совещание с Ефремом и Матвеем.

Сейчас решится, насколько быстро я смогу вернуть силу Безумного Генерала. Нужно быть начеку — откладывать тренировки нельзя. У меня есть враги, и они не сидят сложа руки. А значит, я буду действовать.

Во имя моего нового рода.

Глава 9

Совещание проходит прямо в детской. Мама заходит вместе с Ефремом и Матвеем, все трое выглядят задумчивыми.

Я бросаю Матвею выразительный взгляд, приподнимая бровь — ну давай, воевода, действуй, толкай речь за меня. И он, как настоящий союзник, не подводит.

— Княжич — необычный ребёнок, Ирина Дмитриевна. У него уже активное ядро, хоть это для нас и загадка, а значит, ему пора развивать тело. Ведь маг — это, в первую очередь, боец, рукопашник. Чтобы ядро распространяло энергию по телу, нужны физические нагрузки.

Я всегда знал, что Матвей — свой парень. Чем-то он напоминал меня в прошлой жизни. Такой же здоровый, весь в канатах мышц, да ещё с бородищей, широкой, как весенний паводок. Только всё-таки я был немного повыше и пошире, но не суть.

Мама всплеснула руками и возмущённо ответила:

— Какие нагрузки⁈ Скакать на псе⁈ Вячеслав еще никакой не маг, а младенец! Ему нет и десяти месяцев! Он себе все мозги отобьёт!

Ефрем, поглаживая укороченную бородку, заметил:

— А если не запрещать, а перенаправить его энергию в более безопасное русло? Например, пусть катается не на эхопсе, а на велосипеде рядом.

Мама удивлённо подняла брови:

— В девять месяцев на велосипеде⁈

Но Ефрем спокойно возразил:

— Он уже ходит, почти бегает. Мышцы шеи и спины у него крепкие, раз он такой активный. А специальный велосипед под княжича я сам сделаю.

Подойдя ко мне, дружинник низко наклонился и с почтением произнёс:

— Вячеслав Светозарович, разрешите?

Я, конечно, знал, к чему всё идёт, но для вида кивнул и даже демонстративно напряг бицепс. Пусть оценит.

Ефрем внимательно осмотрел мои мышцы, аккуратно потрогал, кивнул и, явно довольный, заключил:

— Мышцы достаточно крепкие. Я беру это на себя. Если, конечно, Ирина Дмитриевна не возражает.

Мама устало махнула рукой:

— Ладно, давайте попробуем. А то я больше не могу видеть его надутую моську.

Победа была близка. Главное, теперь — удержаться от торжествующей улыбки.

Уже вечером Ефрем, как и обещал, сдержал слово. Практичное, простое решение — без излишеств. Он взял обычный беговел, прикрутил к переднему колесу педали, и всё — готово. Гениальность в простоте.

Когда изобретение торжественно вынесли на двор, там уже собрались мама, Ксюня и, конечно, я.

— Вячеслав Светозарович, катайтесь! — бодро объявил Ефрем, с гордым блеском в глазах, словно он не детский велосипед собрал, а самый настоящий супертанк.

Я осмотрел своё новое средство передвижения. Сначала с недоверием. Потом с интересом. Но, подняв голову, уточнил:

— Где Глинка? Хо-чу Глинку!

Мама тяжело вздохнула. Видимо, всё же догадывалась, что я так просто не отступлюсь. Наконец, махнув рукой, сдалась:

— Хорошо. Скажите Серафиму, чтобы выпустил пса.

Через пару минут во двор выбежал глиняный эхопёс. Глинка замер, обнюхал меня, сделал пару кругов вокруг велосипеда и, судя по всему, тоже был рад встрече. Я мигом вскочил на свой «боевой транспорт» и, крутанув педали, громко прокричал:

— Догоняй!

Но тут начались трудности. Координация пока явно не мой конёк. Педали упрямо не слушались, мышцы ныли, а с балансом было так себе. Но хирдманы не сдаются!

Обливаясь потом и чуть ли не скрипя зубами, я сделал пару кругов вокруг крыльца. Наконец, когда всё пошло как надо, я гордо выкрикнул:

— Хель мя дели! Полукилось!

Ксюня захлопала в ладошки, радуясь. Мама тревожно покачала головой, а потом, прищурившись на солнце, крикнула слуге:

— Принесите Вячеславу Светозаровичу панамку, а то ещё перегреется!

Но меня такие мелочи не волновали. Я в панамке носился по газону, увлекая за собой Глинку. Мы гоняли друг за другом — то по асфальту, то по траве. Глинка издавал что-то вроде лая, а я рычал, преодолевая очередной бугор, почти забыв про усталость. Ядро качало, как второе сердце, Атрибутика растекалась по телу, наполняя мышцы силой.

Но силы всё-таки не бесконечны. В какой-то момент тело, которому нет и года, сказало «хватит». Я, уже еле переставляя ноги, слез с велосипеда, покачнулся и, пошатываясь, доковылял до мамы.

Рухнув ей на руки, я тихо пробормотал:

— Баинь-ки…

Мама вздохнула, обнимая меня:

— Боже, неужели теперь так будет каждый день⁈

Но я уже ничего не слышал. Усталый, но довольный своим новым достижением, я уснул прямо у неё на руках.

Прошло полмесяца. Я уже мастерски гоняю на велосипеде, Глинка плетётся за мной хвостом, а дома мы с Ксюней устраиваем забеги. Правда, Ксюня, со своей походкой пингвина первого уровня, пока ещё не слишком уверенно держится на ногах. Но её миниатюрное ядро тоже качает ману, и нагрузки идут ей только на пользу.

Нашу весёлую суету однажды прерывает Мастер Рогов — отец Ксюни. Он появляется в самый разгар очередного забега, когда мы с Ксюней носимся по дому, как два неугомонных мячика. Осмотрев это хаотичное зрелище, он лениво бросает:

— Неплохо, неплохо. Знаете, Ирина Дмитриевна, пожалуй, заберу дочку себе. Она уже такая бегунья.

Ксюня замирает. Я замираю. Что значит «заберу»? Нет уж! С Ксюней мне весело! Она крутая, почти как Ден и Глинка! И вообще мне нравится рассказывать ей про битвы с ацтеками! И пусть мои рассказы пока состоят всего из трёх слов — бабах, тырдых и дадых — Ксюня всё равно слушает воодушевленно!

Сжав кулаки, я подхожу к Рогову:

— Не забелёшь! Щас те калено всмятку! Хелак!

И, не теряя времени, как могу, хлопаю его по колену. Удар берсерка! Ну, чтобы сразу понял, с кем имеет дело.

Мастер прищуривается, на лице полное равнодушие:

— Хочешь оставить её себе, княжич?

Я поднимаю голову, смотрю ему прямо в глаза и твёрдо отвечаю:

— Оня уже мая!

Мастер хмыкает, качает головой и хитро замечает:

— Смелое замечание, но одних слов мало, княжич. Если она через неделю пробежит стометровку, ни разу не упав, тогда я оставлю её здесь.

Мама тут же возмущённо вмешивается:

— Тимофей Тимофеевич, вы уже переходите границы! Это же безумие!

Но Мастер невозмутимо отвечает:

— Почему, Ирина Дмитриевна? Она уже ходит и бегает.

— Но не спринты! — мама буквально кипит. — Ксюше ведь ещё нет и года!

Мастер пожимает плечами:

— И что? В её возрасте мне было десять.

Мама вспыхивает:

— Что вы несёте за бред⁈ Может, ей тогда сразу марафон вокруг города пробежать? — съязвила мама, закатывая глаза. — Почему ограничились стометровкой?

Мастер задумывается:

— Считаете, что я слишком мягок?

— Нет! Никакого марафона! Вы несёте чушь! Это ребёнок! — с раздражением парирует мама.

Мастер равнодушно заявляет:

— Ирина Дмитриевна, спасибо, что высказали ваше мнение. Но я всё же считаю, что стометровка Ксении по силам. Посмотрите на её ядро — оно раскрылось. А значит, его нужно качать, иначе момент будет упущен. Моя дочь не будет рохлей. Или вам нужна слабая девочка?

Мама возмущённо прищуривается:

— Тимофей Тимофеевич, а вы хоть раз тренировали младенцев, прежде чем делать такие заявления?

Мастер усмехается жёстко, почти с вызовом:

— Такого опыта пока не было. Но мне уже интересно попробовать.

Он поворачивается ко мне и смотрит пристально, с каким-то испытующим прищуром:

— А ты, княжич, иди тренируй её. Иначе через неделю я заберу свою дочь домой.

Княгиня молчит. И я понимаю — почему-то он действительно может это сделать. Причины даже неважны.

Мастер силён. Чертовски силён. Это чувствуется. Его сила и ещё что-то, возможно, социальное положение, заставляют уважать его даже княжескую семью.

Мне, наверное, тоже следовало бы его уважать… но я бросаю:

— Улод.

Мастер усмехается, качает головой:

— Видно, княжич, тебя ещё надо учить уважению к старшим. Но это уже на следующем уроке. Через неделю увидимся.

И, напакостив, он уходит.

* * *

После ухода Мастера в усадьбе повисло напряжение. Мама, Ефрем и Матвей собрались на совет. Меня мама тоже прихватила на руки — то ли для поддержки, то ли потому что сама волновалась, а мое присутствие придает ей сил. Я всё-таки генерал, а поддержка полководца, как известно, поднимает боевой дух.

— Он имеет право забрать свою дочь, — тяжело вздохнула мама. — Я не смогу ему помешать, даже если захочу. Такое было условие, когда я взяла Ксюню.

Ефрем, почесав затылок, нехотя согласился:

— Вы правы, Ирина Дмитриевна. Стометровку придется бегать. Может, тогда найти для Ксении Тимофеевны тренера?

Мама вдруг посмотрела на меня, и её лицо озарилось странным выражением.

— У Ксюше уже есть личный тренер. Слава научил её ходить в восемь месяцев, они всегда вместе, и Ксюня тянется за ним. Думаю, стоит довериться моему сыну.

Она слегка приподняла меня, заглянула мне в глаза и спросила:

— Слава, ты справишься?

Я тут же выпрямился в её руках и коротко кивнул:

— Дя, Ксю плобишит.

На лице мамы засияла улыбка — она и правда поверила, что я смогу решить эту проблему. Ну, а я? Я ведь генерал. Разбираться с нетипичными задачами — это мой профиль!

На следующий день во дворе появилась новая резиновая площадка. Дружинники расстелили покрытие, разметили беговую дорожку, и всё выглядело по-взрослому: дорожки, разметка, импровизированные старт и финиш. Всё, как у профессионалов.

Решаю начать с себя. Надо же самому попробовать, прежде чем учить Ксюню.

— Поехили! — кричу громко и устремляюсь вперёд.

План был отличный, реализация… чуть лучше, чем обычно. Сначала всё шло гладко: ноги уверенно касались дорожки, ветер приятно обдувал лицо, а финиш приближался с каждым шагом. И вот, я пересекаю черту! Ура!

Но радость была недолгой. За финишем мои ноги запутались, баланс исчез где-то в траве, и я с грохотом падаю, катясь кубарем несколько метров.

Поднимаюсь, отряхиваю штаны. Оборачиваюсь на Ксюню, которая смотрит на меня с явным весельем, и твёрдо говорю:

— Тепель ти!

Ксюня, заинтригованная моим энтузиазмом, делает пару неуверенных шагов. Ускоряется. Ещё чуть-чуть… и падает через метр.

— Ста-вай, Ксю! — командую я требовательно. — Еще лаз!

Она послушно поднимается и пробует снова. Но через пару метров плюхается на землю, тяжело дыша. Мда, не вариант. У Ксюни явно не хватает выносливости.

Мама, наблюдая за нашими мучениями, приносит ходунки. Мы пробуем с ними, но быстро понимаем: это вообще не то. Для бега ходунки бесполезны — они только мешают.

— Насите бегалвел, — решаю я.

Ксюня пробует кататься. Но тут задача становится ещё сложнее: надо не только удерживаться на беговеле, но ещё и нажимать на педали! После пары неудачных попыток становится понятно: транпорт не помогает.

Я вздыхаю и понимаю, что без плана Б тут точно не обойтись.

— Глинку нада!

Мама удивлённо смотрит на меня, приподнимая бровь:

— Зачем тебе сейчас собака? Сейчас не время играться, Слава.

Я посмотрел на маму со снисходительной улыбкой — женщины, что с них взять! Спокойно и уверенно отвечаю:

— Нам не не иглаться. А стобы бегтть!

Мама явно хочет возразить, но, кажется, решает, что проще согласиться. Через несколько минут во двор приводят Глинку.

Я подмахиваю рукой псу, чтобы подошёл ближе, и оборачиваюсь к Ксюне:

— Дельжись за холку. На сталте. Патом тоже.

Тем временем Глинка, заприметив пролетающую мимо бабочку, дёргается вперёд. Я тут же хлопаю его по боку и строго произношу:

— Но! Ку-ды!

Псарь Серафим ловит мой взгляд, быстро соображает и мягко командует:

— Глинка, стоять.

Пёс и так уже застыл на месте. Дальше я беру управление в свои руки:

— Шягом. Лядом.

Глинка послушно трогается с места, двигаясь ровно, следуя справа от меня.

Мама и псарь переглядываются.

— Откуда Слава знает команды для зверя? — удивлённо спрашивает мама.

Псарь, разведя в стороны руки, честно признаётся:

— Без понятия! Я не учил, Ирина Дмитриевна!

Мама выглядит сбитой с толку. Глинка продолжает чётко выполнять мои команды, а Ксюня, крепко держась за глиняную холку пса, идет рядом с ним.

Я ускоряюсь, подгоняя Глинку:

— Лядом!

Пёс плавно переходит на более быстрый шаг, немного опережая меня. Я оборачиваюсь к Ксюне и командую:

— Ксю-ня, бегём!

Ксюня послушно начинает бежать, крепко держась за Глинку. Мы вместе несемся почти до конца дорожки, но тут она начинает уставать. Ножки дрожат, подкашиваются, и мы останавливаемся по моей команде.

— Стапе!

Я тоже весь взмок — мне-то пришлось бежать все сто метров без поддержки. Но, довольный нашей тренировкой, уверенно подытоживаю:

— Отдих. Завтла плодолжем.

— Слава! Вы смогли! — радуется мама. — Вы пробежали! Пускай и с Глинкой!

Ага. То ли еще будет.

Прошло несколько дней, и прогресс Ксюни был очевиден. Она уже уверенно бегала, держась за Глинку, а потом даже пробегала небольшие дистанции самостоятельно. Правда, стометровка ей в одиночку всё ещё не давалась: то ноги подкашивались, то координация подводила. Но на шестой день случилось чудо — Ксюня пробежала все сто метров! Правда, с двумя падениями и отдышкой, как у загнанного воробья, но всё равно пробежала.

Смотрю на Ксюню — её ножки дрожат, видно, что выложилась по полной.

— Сава, я магу! — запыхавшись, объявляет она, снова вставая на старт, вся мокрая насквозь.

Я твёрдо говорю:

— Неть, отдих, ты маладец.

Ксюня ещё пытается возразить, умоляюще глядя на меня:

— Ещо?

Но я непреклонен. Командую:

— Мама, спять!

Мама, увидев наши измотанные лица, даже спорить не стала. Нас с Ксюней унесли в кровати, где девочка мгновенно отключилась.

Лежа в своей кроватке, я ещё успел подумать: «Хоть бы этот урод не пришёл завтра вечером. Тогда будет утро ещё на тренировку. Ксюне чуть-чуть осталось до пробежки без падений».

Но, как водится, бутерброд всегда падает маслом вниз.

С рассветом я вдруг ощутил чужое присутствие через родовую сеть усадьбы. Словно своими глазами увидел, как мама выходит на улицу. Навстречу ей идёт мастер Рогов.

— Вы рано пришли, — недовольно говорит мама. — Дети ещё спят, и я не собираюсь их будить.

Мастер Рогов, как всегда, усмехнулся:

— Тогда я забираю свою дочь.

Лёжа в кровати, я наблюдаю эту сцену через сеть и не верю своим глазам. Как это вообще возможно? Только глава рода может полностью распоряжаться сетью! Есть только одно объяснение. Видимо, отец, Светозар Алексеевич, предусмотрительно оставил мне доступ к этому каналу перед своим исчезновением. Ну, спасибо, батя, пригодилось.

Мама пыталась возразить, но мастер был непреклонен. Через несколько минут нас подняли, умыли и вывели на тренировочную площадку. Там нас уже ждал Рогов с довольной ухмылкой.

— Ну что, дочка, поедешь со мной домой? — спросил он у Ксюни.

Ксюня храбро сжала кулачки и выпалила:

— Нет, я пабегю! Сава мя наутил!

Я подбоченился, показал Рогову кулак и тихо пробурчал:

— Ух, уллод, я тябя!

— Посмотрим, — усмехнулся мастер, явно наслаждаясь моментом. — Покажи спринт.

Ксюня заняла позицию на старте, вдохнула поглубже и побежала. Она удивила всех: уверенно преодолела большую часть дистанции, не сбившись с ритма. Но на последней трети, почти перед самой финишной чертой она споткнулась и упала, буквально в сантиметре от победы.

Все замерли. Мастер Рогов поднял бровь, а я уже готовился выйти на тропу войны.

Мастер развёл руками, усмехнувшись:

— Ну что ж… Почти, но не получилось. Готовься, дочка, ты едешь жить к отцу.

Но тут я не выдержал. Твёрдо заявил:

— Не-еть! Не поедит!

Мастер поднял бровь, насмешливо спросив:

— С чего это вдруг?

Я выпрямился, насколько позволяли мои короткие ноги, и выпалил:

— Я плобегу сто метов и не упаду!

Мастер хмыкнул:

— Нет, княжич. Это для дочери было сто метров. С тобой такого уговора не было.

Я прищурился:

— Тогда двести метов.

Мастер удивлённо уставился на меня, а мама встревожилась и недоверчиво спросила:

— Слава, ты умеешь считать?

Мда, надо исправляться, а то спалю контору.

— Двести — это… эээ… многа! Бальше, чем пальцив!

Судя поп подозрительном взгляду, Мастер, похоже, уловил мой трюк, но, кажется, решил подыграть — или ему и правда стало интересно.

— Хорошо, двести метров. Вон до того дерева.

Мама тут же вмешалась, возмущённо махнув рукой:

— Там больше чем двести!

Но я только отмахнулся, твёрдо заявив:

— Я плобегу.

Мастер кивнул, явно довольный:

— Отлично, княжич.

Я встал на старт, глубоко вдохнул и рванул вперёд.

Первые сто метров дались относительно легко — резиновая площадка, шаг уверенный, дыхание ровное. Но дальше начался участок с газоном. Ноги стали вязнуть, силы стремительно уходили, но я стиснул зубы и продолжил бежать. Дерево становилось всё ближе, хотя порой казалось, что оно специально отдаляется, издеваясь надо мной.

Наконец, добравшись до цели, я хлопнул по стволу маленькой ладошкой и тут же рухнул на землю. Лёжа в траве, я чувствовал себя выжатым, как лимон.

Раздался голос Мастера, и в нем неожиданно прозвучало уважение.

— А неплохой парень. Я точно возьму его в ученики.

Но тут же, словно удар хлыста, раздался голос мамы:

— Только через труп моего мужа.

Мастер, разумеется, не растерялся, только усмехнулся:

— Думаю, Ирина Дмитриевна, решать это очень скорое будет не ваш муж, а вы сами.

Распластавшись на земле, я услышал эти слова, и в голове промелькнула неприятная мысль. Князя — моего отца — многие уже считают мёртвым. А это значит, что наш род остался без главы. А род без головы — это слабый род. Враги не упустят такой шанс.

Но я не позволю им воспользоваться этим.

Я должен защитить своих. Маму. Ксюню.

И, как ни странно, этот урод может мне в этом помочь. Он Мастер, он тренирует воинов, его уважают. Даже мама, хоть и терпеть его не может, вынуждена с ним считаться.

Собрав остатки сил, я перевернулся на живот, подтянулся, кое-как поднялся на ноги и подошёл к мастеру. Смотря ему прямо в глаза, твёрдо сказал:

— Я бюду тваим ученикам.

Мастер удивлённо поднял бровь, но прежде чем он успел что-то сказать, я добавил:

— Улод.

Глава 10

Прошло несколько месяцев. Рогов больше не появлялся, хоть и принял меня в ученики — похоже, ушел в кусты от страха. Видимо, понял, что в следующий раз я не сдержусь и действительно расхреначу ему колено. Время шло, и жизнь, на удивление, вошла в спокойное русло. Медитации, гонки на беговеле, игры в песочнице.

Вечером, как раз когда мы с Ксюней вернулись домой после прогулки — катались на беговеле, играли с Глинкой, — то занялись своими делами в детской.

Ксюша, захватив уродливого зайца, сосредоточенно возилась с куклами. Я же прикидывал, какую мебель бы взорвать…

И тут в дверь робко, осторожно постучали.

— Не запелто, — отозвался я, давно уже ожидая гостя.

Ефрем, озираясь, вошёл в комнату, воровато огляделся — прямо как спекулянт на тёмном рынке.

— Ваша Светлость… — начал он, нервно теребя край куртки.

— Плинёс? — Я жадно обернулся, отрываясь от игры в «построй пирамидку» с Ксюней, и протянул руку, требовательно.

Ефрем многозначительно покосился в сторону Ксюни.

— Ксюне можа довелять, — заверил я.

Он кашлянул, сделал два осторожных шага вперёд, снова огляделся, словно ожидал засады, и, наконец, вытащил что-то из-под полы куртки.

— Только ни слова княгине, — пробормотал он.

В его руке был пистолет.

Мой интерес мгновенно взлетел до небес. Наконец-то! Ефрем сдался и выполнил моё требование — долго же он упирался, но всё-таки дошло.

— Glock семнадсать, — протянул я, вглядываясь в оружие.

Ефрем удивлённо приподнял брови:

— Вы знаете? Надо же.

Гладкий, чёрный, идеально собранный. Даже на вид внушал уважение, увесистый — как и положено пистолету, который себя уважает. На ощупь — холодный, вызывающе надёжный.

— Отлифна! — Я осторожно взял его в руки, и где-то внутри разлилось приятное тепло удовлетворения. Вот оно — оружие настоящих мужчин!

Но тут мой взгляд зацепился за Ксюню.

Моя маленькая подруга сидела рядом, в непонятках глядя на ствол.

Я резко повернулся к ней, подняв оружие:

— Ксюнь, умли! Пах-пах!

С лёгким хлопком пенопластовые пульки вылетели из дула и попали ей прямо в лоб.

Ксюша моргнула, подняла руку к голове, будто проверяя, всё ли на месте, и с искренним удивлением выдала:

— Сава⁈ А дяй ме!

Я тут же спрятал пластиковую реплику смертоносного оружия за спину и ухмыльнулся:

— А ти догани!

— Дяй-дай! — раздалось тут же, и погоня началась.

Я бежал по дому, периодически оборачиваясь, чтобы выстрелить ещё парой пуль в её сторону. Разумеется, попадал часто, и она возмущённо пищала.

Её босые ножки хлопали по полу, а я, увлечённый процессом, не особо следил за направлением.

И, конечно же, как это часто бывает с такими гениями, как я, в самый ответственный момент…

БАЦ!

Я врезался в дверь. Звон в ушах. Голова слегка кружится. моргаю, смотрю на дверь.

Вмятина.

НОВАЯ вмятина.

Причём заметно выше старой.

— Хм… вылос! — порадовался я, отряхиваясь. — Плоглесс!

— Сава! Дяй! — потребовала Ксюша, догнав меня.

Я протянул ей пистолет. Ксюня схватила пушку, возмущённо нажала курок, целясь в меня. Девочка захлопала глазками и заглянула внутрь ствола.

— А без пулек не стлеяет! — усмехнулся я, демонстративно показывая горсть извлеченных боеприпасов.

И сорвался с места.

— Сава! Нечесна! Дяй! — пищало сзади.

Погоня продолжилась.

В свои полтора года мы с Ксюней вымахали так, что могли сойти за трёх-четырёхлетних. Оставаться дома становилось всё скучнее, особенно мне — я ведь стремился разрушать, а дом, увы, было жалко. Полюбился он мне. Энергия ядер разгоняла наше развитие, а физические занятия наполняли тела силой, заставляя нас расти быстрее обычных детей.

Я всячески поддерживал наш физический прогресс: с Матвеем регулярно ходили в бассейн. Даже на танцы пару раз записались — к маминому восторгу. Но игрушки, которые раньше вызывали восторг, начали надоедать.

А вот бассейн — это было круто. Особенно запомнился случай с одной пышногрудой дамочкой, которая подошла к Матвею, кокетливо улыбнулась и выдала:

— Это ваши медвежата?

Матвей, заметно смутившись, поспешил ответить:

— Нет, это мой княжич.

Её удивление мгновенно сменилось интересом, и она тут же принялась с ним флиртовать. Ну, ему-то можно — холостой ведь. Я наблюдал за этой сценой с равнодушием, но где-то глубоко внутри шевельнулось недовольство. Будь Матвей моим папкой, я бы ему колено взорвал!

Вообще, самому мне подобное женское внимание было привычно. В прошлом и сам был не меньше Матвея, а борода у меня и вовсе роскошнее.

А бассейн оказался не только отличным развлечением и возможностью укрепить тело, но и напоминанием о том, кем я был. А ещё — стимулом становиться сильнее. Чтобы в будущем дамочки снова смотрели на меня с восхищением, а не только на моего телохранителя-медведя.

Дома же становилось всё скучнее.

Нет, с Деном клёво. Глинка тоже отличный пёса. Но хотелось больше движухи со сверстниками. Хотелось общаться, состязаться, побеждать. Ну, то есть, с четырёхлетками. С одногодками нам с Ксюней делать нечего. Мы уже до горшков доросли и молоко почти не пьём.

Однажды мама зашла в детскую вместе с Матвеем, обсуждая что-то на ходу. Разговор явно набирал обороты, а я сразу напрягся, услышав своё имя.

Мама, задумчиво остановившись посреди комнаты, удивлённо посмотрела на Матвея:

— В садик? Им ведь ещё и полутора лет нет!

Матвей стоял на своём.

— Это так, Ирина Дмитриевна. Но княжич и Ксения Тимофеевна растут, извините за выражение, как на дрожжах. Уже на четырёхлеток смахивают… ну ладно, пусть на трёхлеток. С половиной.

Он кивнул в их сторону:

— Посмотрите на ваших детей. Они носятся по дому и двору, даже не устают. А двор-то небольшой. Им уже скучно, игрушки надоели…

Я моментально подобрался. Сделал грустное лицо, добавив лёгкий взгляд щенка, чтобы вызывать жалость, и на всякий случай заслонил Ксюшу, которая в этот момент увлечённо возилась с куклами, миленько улыбаясь, ничего не слыша и не видя.

Мама вздохнула, бросив на меня задумчивый взгляд:

— Может, ты и прав, Матвей Максимович. Я позвоню в садик «Юные нобили». Надеюсь, у них есть места. Хотя для княжеских детей место всегда должны предоставить. Другое дело, что у них там жёсткие требования отбора. А наши малыши могут его не пройти…

Матвей усмехнулся, словно услышал нечто невероятное:

— Какие там требования, Ирина Дмитриевна? Княжич и Ксения Тимофеевна уже почти читать умеют! Вряд ли найдётся ещё кто-то с такими данными.

Мама задумалась, постукивая пальцами по браслету на руке:

— Ну, если не пройдут, ещё годик дома побудут — тоже хорошо.

Я чуть не застонал. Это было уже слишком! Годик дома? Нет уж, спасибо! Лучше сотня голодных эходраконов!

Я, конечно, мастер выживания, но не до такой степени.

Одна только мысль о том, что меня могут запереть в четырёх стенах ещё на год, взорвала во мне бурю негодования. Внутри буквально закипело. Продолжение безвылазной жизни казалось невыносимым. Ну да, Ден — крутой, Глинка — шикарен, Ксюня тоже ничего, но узкая компания уже не спасала.

Мне нужно было общение. Но не с таким племянником-дебилом, который считает себя самым умным, и не с Бастрыкиным-младшим, который не отличит солдатика от картофелины.

Нормальные люди нужны!

Чтобы спорить, дружить, мериться силами, побеждать…

И, чего уж там, доминировать.

Даже солдатиками играть вдвоем веселее было бы. А то Ксюня совсем помешалась на своих куклах. И чего она в них нашла⁈

Я понял, что действовать надо быстро.

Как только выдалась минутка, я подошёл к Ефлему с максимально серьёзным видом.

Вопрос был важный, и требовалось мнение местного старожила.

— Ефлем, а что нушна умет, чтоп в садик взили? — спросил я, пристально глядя на дружинника.

Ефлем замер, почесал затылок, задумался, словно решал сложнейшую задачу.

— Ну… держать ложку, наверное, там же едят кашу, — протянул он. Потом задумался, качнул головой и уже с полной уверенностью добавил: — И ещё отжиматься. Раз десять хотя бы. Я бы, наверно, в свой садик такого не взял, кто не умеет отжиматься.

Я тут же серьёзно кивнул.

— Панятна.

Ну логично же. Салаги никому не нужны.

Кто захочет слабого кадета? Я бы точно никогда не принял в свою армию никчёмного бойца. В моем хирде был самый суровый отбор. С таким подходом слабых просто не может быть.

Что ж, раз надо — значит надо.

Надо подтягивать тело.

Я молча разворачиваюсь, иду в детскую, упираюсь руками в пол и начинаю отжиматься.

Считаю вслух, чтобы сразу понять прогресс:

— Одиын… двя… твии…

Так увлёкся процессом, что даже не заметил, как рядом появилась Ксюня. С интересом смотрит, но явно чего-то не понимает. А потом и вовсе берёт полотенце и вытирает мне лоб.

— Сава, а ти чево делашь? — спрашивает она, глядя на меня своими огромными глазами.

— К сядику гатовюсь, — отвечаю важно, не сбиваясь с ритма. — Дява, и ти тоже!

— Зячем ням тудя? — задалась она впоросом.

— Тям весело! Там… кукол больше, да и вообще…

Ксюша задумалась, но, видно, аргумент про куклы её убедил. Встала на колени и, хоть не сразу, попробовала повторить мои движения. Пусть неуклюже, но пара раз у неё всё-таки вышла. Вижу: старается. Молодец, в общем.

Ну, что можно сказать? К горшку мы уже приручились. В бассейне плаваем, причём вполне уверенно. Читать умеем — ну почти. Теперь только бицуху качать осталось.

Я улыбнулся. Всё ясно. План подготовки к садику был прост: тренироваться и становиться сильнее. Ведь слабаков, как мы знаем, нигде не жалуют. А уж в ясельную группу аристократов тем более.

Садик — это тебе не мастер Рогов, который, как ни крути, отец Ксюни. Да, он урод, и вида особо не подавал, но, как я понимаю, в глубине души всё же любил девочку. Хоть и извращённо, но заботился. А вот в садике всё будет иначе. Чужие люди, без капли близкого отношения, будут требовать от тебя гораздо больше. И не прощать ошибок.

Чтобы справиться с агрессивной средой, надо быть готовым ко всему.

«Десять отжиманий? Слишком мало, — подумал я. — Надо делать пятнадцать».

С тех пор каждый мой день начинался и заканчивался отжиманиями. Хочешь выжить в садике? Готовься к тяжелым нагрузкам!

* * *

Усадьба Мироновых, Рязань

Миронов сидел в своём кабинете, задумчиво барабаня пальцами по массивному дубовому столу. Напротив стоял Гироскоп, глава разведывательного отдела службы безопасности, монотонно отчитываясь о событиях за неделю в других родах: кто с кем встретился, что обсуждалось, какие договоры подписаны. Скучная рутина. Миронов давно привык к таким докладам и слушал больше на автомате, пока очередной пункт не заставил его поднять бровь.

— И да, ещё: княгиня Опаснова активизировалась в свете, — бросил Гироскоп, будто это была мелочь.

Миронов выпрямился, взгляд стал острее.

— В каком смысле «активизировалась»? Она же, насколько я знаю, почти затворница. Лабораторные эксперименты, тишина рязанской усадьбы… А тут вдруг такое заявление.

Дружинник пролистал записи, слегка помедлил и ответил:

— Она записалась на собеседование в «Юные нобили». Хочет устроить туда княжича Вячеслава Светозаровича и приёмную девочку Ксению Тимофеевну.

Миронов нахмурился, в уме быстро прикидывая возможные последствия такого шага.

— Приёмная девочка? Это дочь Рогова? Статус в роде до сих пор неясен, так?

— Совершенно верно. Её документы пока не утверждены, если вообще поданы,

Миронов сцепил пальцы в замок и нахмурился ещё сильнее.

— Понятно… Что ж, это всё объясняет. Вот почему Ирина высунулась из дома. За последний год она разве что была в гостях у Бастрыкиных, и то единожды. А если её дети попадут в «Юные нобили», это неизбежно потянет её к светским кругам. Начнёт общаться с другими дворянками, а там и влияние начнёт наращивать.

Он помолчал, обдумывая ситуацию.

— Мне бы этого не хотелось. Её круг общения должен оставаться ограниченным, — добавил он, глядя на главу разведки.

Тот молча кивнул, выжидая дальнейших указаний.

— Напомни, мы ведь финансируем этот садик, не так ли?

— Да, Ваше Светлость, значительную часть бюджета.

Миронов равнодушно бросил:

— Тогда задействуй нужные связи. Сделай так, чтобы её детей не приняли, но без явных следов. Пусть завалят собеседование, но всё должно выглядеть естественно.

— Понял. — Дружинник кивнул. — Всё сделаю.

Миронов прищурился:

— Помни, садик имеет царскую лицензию и кучу других сертификатов. Любое проявление предвзятости к кандидатам может обернуться скандалом. Мы не можем позволить себе ставить под удар репутацию, не говоря уже об отзыве лицензии.

— Учту, Ваша Светлость. Сделаем собеседование жёстким, но так, чтобы у Опасновых не было к чему придраться.

* * *

Входим в «Юные нобили». Я иду по правую руку от мамы, Ксюша — по левую. Мы держимся за её ладони. Внутри всё безупречно: чистые, вымытые до блеска полы, строгий интерьер, продуманный до мелочей, и атмосфера, в которой кажется, что сюда принято входить с заранее отрепетированным поклоном.

Дверь в приёмную открывается бесшумно, и нас встречает директриса. Дама строгая, с идеальной укладкой и таким холодным взглядом, что, кажется, она могла бы заморозить чашку чая одним прищуром. Выражение лица у неё такое, будто она уже готова вынести нам вердикт, но ради приличия решает выдержать паузу.Но мне всё равно. Я умный, я сильный. Я — одаренный. И готов в любой момент засучить рукава и отжаться пятнажку.

— Ирина Дмитриевна, — директриса кивает в знак приветствия, — ваш титул, безусловно, заслуживает уважения, однако наш садик принимает только детей с соответствующими интеллектуальными и социальными навыками. У нас учатся представители самых влиятельных семей, поэтому мы обязаны поддерживать высокий уровень подготовки. Учитывая возраст ваших детей, нам необходимо провести проверку Вячеслава Светозаровича и Ксении Тимофеевны.

Она делает небольшой акцент на слове необходимо, и мне сразу становится понятно: без подвоха тут не обойдётся. Чутье не обманешь, а у меня оно прокачено будь здоров. Но с какого хрена! Хель вас дери!

Мама сохраняет безупречное спокойствие, словно уже была готова к такому приёму.

— Да, я понимаю. Расскажите, как будет проходить отбор.

Директриса кивает, явно довольная тем, что мама не возмущается и не требует преференций из-за статуса княгини. Затем переводит взгляд на нас с Ксюшей. В её глазах скользит лёгкое снисхождение, как будто она уже заранее уверена, что мы не справимся.

— Нам хватит нескольких простых заданий, — заявляет она, складывая на столе руки с тусклым маникюром. — Уважаемый княжич Вячеслав и сударыня Ксения Тимофеевна, начнём. Принесите мне, пожалуйста, розовую книжку.

Она жестом указывает на шкаф, стоящий у стены.

Я оборачиваюсь, осматриваю «поле битвы». Шкаф добротный, состоит из нескольких полок. На нижней — никаких розовых книжек. Зато на верхней — их две штуки. Но есть одно но: дотянуться до них невозможно. Ни мне, ни Ксюше.

Мама хлопает глазами, явно недовольная заданием. Но ничего не говорит.

Я недолго думаю. Хватаю ближайший стул за ножку и с явным усилием начинаю двигать его к шкафу. Тяжёлый, зараза. Вот зачем в детском саду ставят мебель, будто её из цельного дуба вырезали?

— Ксю, дявай памагая! — подзываю подругу, не прекращая тянуть этот несговорчивый предмет интерьера.

Ксюша хлопает глазкам. Но через пару секунд уже берётся за ножку стула и начинает помогать. Совместными усилиями мы, наконец, пододвигаем стул к шкафу. Я выпрямляюсь, указываю на сиденье.

— Ставя, я тя подняму. Ах, блин — разуться надя.

Наклоняюсь. С её розовыми башмачками справляюсь быстро, благо, что застежки на липучках, и Ксюша, подбадриваемая мной, карабкается на стул.

Я поддерживаю её за коленки, пока она тянется вверх. Она вытягивает ручки, пытается ухватить книжку. Чуть дальше… ещё немного… И вот, наконец, хватает розовую обложку.

Я тут же осторожно придерживаю её, чтобы не завалилась, потом аккуратно помогаю спуститься. Беру книжку у Ксюни и торжественно протягиваю детские сказки директрисе.

— Вяша книшка, госпажа.

Мама смотрит на меня с улыбкой, но директриса явно не разделяет родительской радости. Её лицо застывает в выражении сильного недовольства.

— Всё-таки это было сложное задание, согласитесь? — мама, конечно, говорит спокойно, но не без гордости.

Директриса качает головой с выражением человека, который только что стал свидетелем чего-то… непредусмотренного.

— На самом деле это было задание на социальные навыки, — произносит она с видом преподавателя, разочарованного в своём классе. — Княжич должен был просто сказать, что розовой книжки на нижней полке нет, и попросить вас или меня достать её с верхней. А так… я даже не знаю, что сказать.

Ах вот оно что. Такое ощущение, что она переобулась. Теперь вдруг главным стало не решить проблему, а спихнуть её на других. Интересный подход к педагогике.

Мама отвечает твёрдо, без намёка на колебание:

— Но мой сын справился. Вы попросили книжку, и он вам её дал. Разве это не главное?

Директриса молчит несколько секунд. Вид у неё такой, будто она взвешивает риски: стоит ли спорить с княгиней, когда аргументы «хозяйки детсада» выглядят так себе. Наконец, она выдыхает через нос и нехотя соглашается:

— Пусть будет зачтено, Ваша Светлость. Тогда перейдём к проверке интеллекта.

Она нажимает кнопку звонка, и вскоре в комнату заходит воспитательница — приятная, но, похоже, натренированная на выдержку женщина. В руках у неё альбом и коробка игрушек. Она кладёт альбом на стол, а коробку аккуратно отодвигает в сторону, видимо, оставляя на потом.

— Уважаемые сударь и сударыня, сейчас мы немного позанимаемся, — говорит воспитательница, разворачивая альбом. Листы плотные, глянцевые, пахнут свежей типографской краской. — Найдите, пожалуйста, листочек с тигром.

Я быстро пробегаю взглядом по картинкам, нахожу тигра и протягиваю изображение. Легко.

— А теперь котика, — продолжает она.

Снова безошибочно нахожу нужную картинку. Дальше идут домик, мячик, дерево, рыбка — всё это я выполняю чётко и без заминок. Воспитательница отмечает что-то в своём блокноте.

Теперь очередь Ксюши. Она внимательно смотрит на страницы, выбирает нужные картинки. Иногда замирает, чуть морщит лоб — например, когда мишка подозрительно напоминает волка. Но, в целом, справляется уверенно.

Я наблюдаю за её успехами, отмечая про себя: молодец. Вроде бы пустяковое задание — просто выбрать нужную картинку, но не будем забывать, что Ксюне всего полтора года. Прямо гордость берёт за девочку.

Мама выдыхает с облегчением, уверенная, что я и Ксюша успешно прошли отбор.

— Тогда, я думаю… — начинает она, но директриса поднимает руку, прерывая её:

— Подождите, Ирина Дмитриевна. Всё ещё не закончено.

Воспитательница наклоняется к коробке, достаёт оттуда игрушки и выкладывает перед нами на столе.

— Выберите те игрушки, которые вам больше всего нравятся, — предлагает она с вежливой улыбкой.

Я смотрю на стол.

Тут есть всё, о чём может мечтать ребёнок: блестящие машинки, серьёзные солдатики, грозные роботы, маленький танк. В другое время я бы схватил что-то покруче, но у меня в голове уже сложился принцип местных испытаний: берёшь то, что тебе нравится, и тебя записывают в диктаторы/простачки/ненадёжные элементы общества.

Так что я прищуриваюсь и внимательно выбираю.

Плюшевый мишка.

Абсолютно безопасный вариант. Плюшевый, добродушный, не вызывает ни одной потенциальной претензии.

Я поднимаю его и объявляю:

— Потапыч.

Ксюша тем временем тоже изучает коробку, выбирая себе что-то. И тут её взгляд падает на куклу.

И я сразу понимаю, что это ловушка.

Кукла одета… ну, слишком экстравагантно для детской игрушки. Чулки, глубокое декольте, короткое блестящее платье, дешёвая бижутерия — выглядит так, будто её прототипом была клубная зажигалка, а то и вообще куртизанка.

Если Ксю выберет её, это будет катастрофа. Она-то схватит её только из-за блестючек, но чёртовы детсадовские психологи тут же навешают какой-нибудь стрёмный ярлык.

Я медленно наклоняюсь вперёд, чтобы перехватить её взгляд, и, еле двигая губами, шепчу:

— Пах-пах.

Слово работает мгновенно. Ксюша тут же начинает искать глазами, взгляд соскальзывает на другой угол стола, где лежит кое-что гораздо интереснее пошлой куклы.

Она радостно хлопает в ладоши:

— Пах-пах!

Тянется, отодвигает лишнее, и вот её руки вытягивают водяной пистолет.

Она радостно хлопает в ладоши и повторяет:

— Пах-пах!

Проверяет — пустой. Но это её нисколько не смущает. Улыбка расползается по лицу, и, прищурившись, она направляет пистолет прямо на меня. Щёлкает курком.

— Кяк у Савы пукалька! — радостно объявляет она.

Я хмыкаю. Пукалька? Это что ж, она мой благородный Glock к этой водяной игрушке приравняла? Но для Ксюни, конечно, разницы нет.

Мама замечает её выбор, слегка удивляется, но ничего не говорит. А вот директриса… Да у неё лицо вытягивается так, будто перед ней не водяной пистолет, а какое-то преступление против дворянских манер.

— Оружие…Странный выбор для барышни, — произносит она холодно.

Мама даже не моргает.

— Какие времена, такие и барышни, — отвечает она твёрдо, глядя директрисе прямо в глаза. — Мы живём рядом с фронтиром. Женщины рода Опасновых, как и многие другие, должны уметь постоять за себя.

Директриса молчит. Видно, что ответ её не устраивает, но возразить нечего. В конце концов, здесь мы не при дворе.

— Возможно, вы правы, Ваша Светлость, — нехотя признаёт она, но тут же добавляет: — Однако для окончательного решения нужно проверить также и социальные навыки кандидатов.

Она делает знак воспитательнице, та сразу понимает и сдержанно улыбается.

— Мы отведём детей на пару часов к младшей группе, чтобы посмотреть, как они адаптируются к общению с другими детьми. Они будут постарше Вячеслава Светозаровича и Ксении Тимофеевны, так что посмотрим, как они справятся.

Другие дети? У-у-у! Наконец-то! Хель меня дери, я готов познакомиться с местными заправилами и, если они наедут на меня, сместить их с позиций. В конце концов, генерал в полку может быть только один.

Глава 11

Мама сразу заволновалась, когда директриса объявила, что нас отведут в группу для наблюдения.

— Уже? На целых два часа? — переспросила она, заметно обеспокоенная.

Директриса холодно парирует:

— Если они поступят, Ваше Светлость, им придётся ходить в садик на целый день.

Мама слегка растеряна, но тут же берёт себя в руки.

— Не если, а когда, — твёрдо исправляет она. Молодец, мама! Так держать!

Директриса натянуто улыбается:

— Да, конечно.

Я снова хмыкаю. Ох уж эта директриса… Змея в строгом костюме и с безупречной укладкой, только и ищет, как бы нас подставить. Но мне-то не привыкать. В Винланде я частенько ставил на место штабных крыс, которые пытались тормозить поставки провианта и боеприпасов, прикрываясь регламентами и печатями. С этой выдрой тоже разберусь — не впервой.

Подхожу к маме, беру её за руку и уверенно заявляю:

— Ма, мы пошли. Мы плойдём испытание.

Мама ещё немного мнётся, видно, ей тяжело приходится отпустить своих деток. Но потом снова вздыхает и твердо говорит:

— Конечно, пройдёте! А я пока подожду в кофейне рядом. Как вернётесь, отпразднуем лавандовым тортиком!

Оу-у-у! Отличное предложение.

— Только вы это… если что-то вам не нравится, что-то беспокоит или вдруг будет «бобо» в животике — сразу говорите. Тети воспитательницы помогут.

Я, взяв Ксюню за руку, киваю:

— Ага, ма. Но если «бо-бо» и будет комю-то, то точно не нам.

Я перевожу взгляд на воспитательницу. Она заметно бледнеет — похоже, мой тон прозвучал слегка угрожающе. Хорошо. Это тебе за шлюховатую куклу, подброшенную Ксюне, коза.

Мама удивлённо поднимает брови.

Воспитательница берет нас за руки и ведёт в комнату, где уже, должно быть, собрались малыши младшей группы — целые аж четырёхлетки.

Дверь открывается, и мгновенно наступает тишина. Вот и всё. Финальный этап. Утереть нос директрисе — дело принципа.

Дети замирают, поворачиваются, начинают нас разглядывать. По возрасту мы с Ксюней младше, но по размерам разница минимальна. Мы чуть ниже, но не жмёмся к воспитательнице, не топчемся в нерешительности, да и ходим уверенно, как большие.

В их взглядах читается немой вопрос: Кто такие? Откуда взялись? Новенькие?

Хель меня дери! Да тут целый взвод карапузов!

Я быстро оцениваю ситуацию — толпа, взгляды, ожидание. Если дать слабину, нас моментально запишут в низшую касту, а туда мне явно не хочется. Решаю действовать уверенно — надо сразу произвести правильное впечатление. Шагаю в комнату так, будто это мой личный кабинет, с расслабленным лицом. Они должны сразу понять — мы не лыком шиты.

— Пливет, я Слава! — объявляю громко и чётко, приподняв голову и окинув игровую комнату взглядом.

Ксюня, немного стесняясь, но держась ровно, без паники, следом за мной шагает вперед и повторяет:

— Пливет, я Ксюща!

Дети начинают переглядываться, оценивая нас. Враждебности нет, но и восторженного приёма тоже — мы пока под прицелом, новенькие всё-таки. Кто-то машет руками, некоторые тоже представляются, а вот две девочки тут же подбираются к Ксюне.

Одна из них, светленькая и, видимо, самая разговорчивая, восторженно указывая на Ксюнины косички, сразу вываливает комплимент:

— У тебя тякие класивые волосы! Я Катя, а этя Настя!

Ксюня смущённо улыбается, но те не унимаются.

— Такие мя-ягкие! У тваей мамы такие же?

Я тут же замираю. Ну всё, началось…

Ксюня, слегка растерявшись, честно отвечает:

— Не зняю, я плиемная. У меня неть лодной мамы.

Катя и Настя сразу же переглядываются.

— Как эта неть? У всех есть мама! — Катя уже пристально смотрит на Ксюню, её тонкий голосок полон бурного недоумения.

Настя утвердительно кивает, и мне совсем не нравится, как они на неё смотрят. Будто только что нашли белую ворону.

Это может быстро пойти не в ту сторону, поэтому решаю вмешаться до того, как они начнут что-то додумывать.

— А ты знаишь всех? — спрашиваю я, глядя прямо на светленькую Катю.

Она моргает, не понимая, к чему я клоню.

— Ну… неть.

— Тогда сначала сплоси всех, а патом говоли, — отрезаю я.

Девочки хлопают глазами, зависнув. Ну и отлично — зато про свои тупые вопросы к Ксюне тут же забыли.

Ну, пожалуй, хватит тратить время на глупых девчонок. Переключаюсь на действительно важные вещи:

— Ладна, где иглушки?

Катя ещё стоит столбняком, переваривает произошедшее, но Настя быстрее соображает. Она кивает в сторону большой коробки у стенки и говорит:

— К иглушкам очередь.

Я окидываю коробку взглядом. Стоит себе в углу, никем не занятая, рядом таблички «Ждите своей очереди» тоже не видно.

В непонятках заявляю:

— Очеледи не вижу.

Девчонки что-то до сих пор виснут. Устав ждать ответа, я направляюсь к коробке и вытаскиваю оттуда небольшую БМП.

О, ну вот это уже что-то стоящее!

Игрушка детализированная, тяжеловатая, башня плавно поворачивается. Уважение к этому садику чуть-чуть поднялось — хотя бы игрушки нормальные.

Я тут же наклоняюсь и начинаю катать её по полу, проверяя, как она идёт по местному покрытию. Хороший ход, плавный, гусеницы не клинят, корпус крепкий. Отлично, теперь можно устроить импровизированные манёвры, а там авось кто-то из мальчишек подтянется…

Надежды мои исполнились довольно быстро.

Отделившись от одной группы, ко мне подходит мальчик. Лобастый, с выражением лица, которое сразу говорит: я тут главный. Держит руки широко отставленными от туловища, словно пытается занять больше пространства — наверное, так он подчёркивает свой статус.

Он не тратит времени на приветствия, просто подходит, тычет в меня пальцем и заявляет:

— Нёвенький, эта зянято.

Я приподнимаю брови, глядя на него с искренним удивлением.

— Кем это?

Мальчик надувает грудь, как павлин, и начинает перечислять:

— Витей, потом Стёпой, потом моя.

Я внимательно оглядываю этого здоровенного карапуза с голубых носков до кудрявой головы. Крупный, явно покрупнее меня. Ну ещё бы — мне полтора, а ему уже целых четыре.

— А ти ктё?

— Денисс.

Оу, Денис, значит. Почти как Ден… но совсем не Ден. Ден — крутой, а этот пока под вопросом.

— Очень плиятно. Я — Сава. Денис, но ви же не иглаете, — замечаю я, продолжая машинально катать БМП.

Денис хмурится.

— Это неважна. Мы заняли очеледь и всё-ё.

Я выпрямляюсь, не отводя взгляда, продолжаю его изучать. Здоровенный карапуз, явно привык нависать над другими и получать, что хочет. А если не выходит — просто забирать.

Но я тут новенький, и это ведь социальный тест. Не хотелось бы вылететь только потому, что с ходу залепил вертушку какому-то местному хулигану. За нами наверняка наблюдают, так что пока придерживаюсь образа мирного дипломата.

— Ну, значит, когда захотите иглать, скяжите ме. Тогда я отдям иглушку.

Только Хель знает, каких усилий мне стоило выговорить это. Уступки и компромиссы — явно не моя стихия.

Но Денис, похоже, не оценил моих дипломатических стараний. Он резко кладёт свою ладошку на БМП, прямо поверх моей, сдвигает брови и пялится злобно.

— Неть, ти отдашь плямо счасс. Ты новенький и маленький. Ты будишь нассс слушять.

Я прищуриваюсь. Оглядываюсь вокруг.

Вокруг нас уже собралась небольшая толпа детей. Они внимательно следят за ситуацией, переглядываются. Им явно интересно, кто кого «пересилит».

Я моргаю. Силт фьорда тебе в горло! Это не просто разговор о игрушке. Это маленькая схватка за авторитет. Меня пытаются прогнуть! Ха, забавно.

Ситуация так себе. Если я сейчас просто отдам игрушку, местные мигом решат, что новенький — значит, слабак. А это прямая дорога на дно их пищевой цепочки, туда, где остаётся только играть тем, что уцелело после чужих разборок.

С другой — если Денис громко шмякнется на пол с гематомой под глазом, заорёт на всю комнату и начнёт кататься по полу с жалобным «мааам», это точно не прибавит мне очков в графе «социальная адаптируемость». А значит, испытание будет провалено, и директриса с выражением «я так и знала, недоросли» вычеркнет меня из списка «Юных нобилей».

Так что действовать надо аккуратно. Главное — случайно не прибить этого мелкого гопника с подтяжками.

— Неа, — лениво бросаю я, отступая и выводя БМП из-под его ладошки.

Денис хмурится, и вот уже слюнявый главарь яслей наступает, будто собирается продавить меня авторитетом.

— Ти не слышял? Няша очеледь! Отдяй танк! — надувается он.

С усмешкой я перекладываю БМП из руки в руку.

— Это не танк, палень. Это БМП.

Денис морщит нос, тупо хлопая глазами.

— Чево?

Эх, похоже, я поторопился с выводом, что с четырехлетками мне будет о чем поговорить.

— Это БМП, — терпеливо повторяю я. — У танка пюшка больше лаза в тли.

— Всё лавно отдай! — огрызается он, вскинув резко руки.

Одновременно карапуз приближается, теперь между нами почти не осталось расстояния. Денис собирается хлопнуть меня и вытолкнуть назад, может, даже с надеждой, что я сам испугаюсь и просто отдам ему игрушку.

Глупая попытка.

Я резко отшагиваю немного вбок и в тот же момент слегка цепляю его ногу своей. Чистая механика — он уже заносился вперёд, а тут подножка, да ещё и я плечом слегка подталкиваю.

Результат: Денис с коротким «Ойй!» плюхается на живот.

Вокруг замолкают.

Упавший карапуз ошеломлённо моргает, пытаясь понять, как он так резко сменил положение. Я тут же сажусь сверху на Дениса, прижимая его к полу.

— Сиди, — коротко говорю, глядя прямо ему в выпученные глаза.

В этот момент я включаю ауру устрашения — не в полную силу, конечно, но достаточно, чтобы Денис замер. Небольшой всплеск Атрибутики, ничего особенного.

Его глаза расширяются, дыхание сбивается, и он послушно перестаёт дёргаться. По комнате проходит напряжённая волна. Кто-то сглатывает. Кто-то шепчет что-то соседу.

Я неспешно беру БМП, устраиваюсь поудобнее и, всё так же сидя на Денисе, начинаю катать её по полу. Башня плавно поворачивается, пушка нацеливается на невидимую цель. Я довольно разворачиваю пушку, прицельно двигаю игрушку и с энтузиазмом произношу:

— Пах-пах!

В комнате стоит гробовая тишина.

Остальные дети замерли, словно зачарованные, молча наблюдая за происходящим. Глаза огромные, лица застыли в смеси удивления и лёгкого шока.

Похоже, никто не ожидал, что новенький не просто выстоит, а спокойно усядется на местного «авторитета» и начнёт играть у него на спине, как ни в чём не бывало.

Даже Ксюня прифигела.

Я не обращаю внимания на их взгляды, продолжая катать БМП с абсолютным спокойствием. Но одно дело — показать силу. Другое — пройти социальный тест. Да и стрелять в пустоту — скучно. Хочется пострелять в того робота в коробке. Только рук-то у меня две всего.

Я всё ещё сижу на Денисе, кручу БМП, потом поворачиваюсь к ближайшему карапузу — светловолосому мальчишке. Протягиваю руку в сторону коробки:

— А падай-ка мне вот того лобота, пжалста.

Мальчишка замирает, переводит взгляд то на меня, то на игрушку. Видно, в голове пошёл сложный мыслительный процесс. Через пару секунд он наклоняется над коробкой, берёт робота и протягивает мне.

Я киваю, но в руки не беру.

— Клуто! Паставь вот сюди. — Указываю место рядом с БМП.

Мальчик садится и ставит робота на пол. Робот классный — большой, с мощными руками-клешнями и щитом на локте. Сам бы с удовольствием с ним поиграл, но сейчас у меня другая цель. Оценивающе осматриваю игрушку.

А затем, с энтузиазмом, поворачиваюсь к тому же мальчику и командую:

— А тепель иди сюдя! Становись наплотив мой БМП!

Мальчишка оживляется, подводит робота ближе.

— Я тебя стлеляю, а ты щитом пликлывайся! Пах-пах!

Он хихикает, поднимает руки робота, защищаясь от удара.

— Хе-хе, касна!

Всё. Игру принял.

Бросаю короткий взгляд на остальных детей.

И вижу, как некоторые уже начинают шевелиться, приглядываться к игрушкам в коробке, готовясь включиться в процесс.

Я улыбаюсь. Ситуация стремительно переходит в нужное русло.

— Тя как завут? — спрашиваю ближайшего карапуза, продолжая катать БМП по полу.

— Алтём! — гордо отвечает тот.

— А мя Слава, — заявляю я, выпрямляясь и чуть приподнимая подбородок для солидности. — Давай, я на тя еду, а ты поплобуй улететь!

Артём хватает робота, поднимает его вверх, издаёт что-то между гулом турбин и визгом чайника, пытаясь «улететь» от воображаемых выстрелов. Я, не теряя темпа, скользну взглядом по другому малышу, который стоит чуть в стороне, явно заинтересованный, но ещё не решившийся включиться в игру.

— А тебе интелесна? Подай-ка вот того мутанта, буть добл.

Малыш уже открывает рот, готовый согласиться, но тут внезапно вмешивается ещё один:

— Неть, я подам! — выкрикивает он на ходу.

Я даже не успеваю что-то сказать больше. Процесс запущен и всё происходит само собой.

Дети, наконец понимают, что никакой «очереди» больше не существует, и бросаются к коробке с игрушками. Начинается настоящий хаос — каждый старается урвать что-то себе, руки мелькают, игрушки летят в разные стороны. Наперебой тянутся, стремясь завладеть крутой игрушкой.

Комната моментально наполняется шумом, визгами, смехом и весёлой суетой. Воспитательницы, наверное, в другом конце сада уже второпях бегут сюда.

А в центре этого вихря событий — я. Сижу на Денисе и играю БМП. Правда, два мальчика в стороне выглядят невеселыми. Видимо, это те самые Витя и Стёпа, чья очередь пошла по одному месту.

Ксюня, не теряясь, тоже не отстает от будущих одногруппников. Она хватает куклу, потом замечает, что у Кати с Настей тоже куклы, радостно машет им, а затем, увидев в коробке солдатика, моментально хватает его.

Она подбегает ко мне, протягивая солдатика, и с энтузиазмом восклицает:

— Сава, на!

— Пасиба! — беру солдатика и усаживаю его поверх БМП. Теперь полный набор.

* * *

«Юные нобили», Рязань

Отлучившаяся ненадолго воспитательница, услышав неестественно громкий смех и оживлённые голоса, решила заглянуть — новенькие не должны так шуметь. Открыв дверь, она застыла на месте, буквально вросла в пол, ошеломлённо оглядывая происходящее.

Комната больше не напоминала привычную игровую зону.

Дети бесновались, катали машинки, размахивали роботами, носились друг за другом с пистолетиками.

И всё это — под оглушительный хохот.

Но самое странное происходило в центре хаоса.

Там, прямо на «троне» в виде растянувшегося на полу Дениса Миронова, восседал новенький — княжич Опаснов.

Спокойно и увлечённо он катал игрушку по полу, словно ничего необычного не происходило.

— Пах-пах! — скомандовал он, крутя пушечкой в сторону робота, которого держал один из малышей.

Денис, который считался «главным» в группе, лежал под ним, вылупив глаза и даже не пытался шевельнуться. Будто словил столбняк.

Неподалёку Ксюша с улыбкой переодевала куклу.

А коробка с игрушками, которая всегда была инструментом социальных наблюдений, была разграблена до дна.

Раньше эти игрушки распределялись по местной иерархии: «главные дети» брали лучшее, остальные довольствовались тем, что оставалось. Воспитатели никогда не вмешивались, просто наблюдали — такова воспитательная методика «Нобилей». Детям с малых лет прививали понимание иерархии — ведь реальное общество тоже разделено на слои. Так малышей готовили к будущей жизни, приучая занимать своё место в системе.

Но теперь этого порядка не существовало.

Опаснов разрушил систему за какие-то несколько минут.

Воспитательница достала мобильник, приподняла трубку к уху и, не отрывая ошеломлённого взгляда от сцены перед собой, набрала номер.

— Госпожа директор, дети Опасновых повели себя… необычно.

Из трубки последовала пауза, а затем раздражённый голос директрисы:

— Они провалили тестирование?

Воспитательница медленно выдохнула, оглядывая «шум и гам» в комнате, и с явным сомнением ответила:

— Не знаю, но вряд ли…

Из трубки прозвучало раздражённое фырканье.

— Как это «вряд ли»⁈ Должен был произойти конфликт, а затем сразу слезы и сопли!

— Тут только смех и улыбки…

— Не поняла! Новеньких же всегда прижимают! А что же «главные дети»⁈

Воспитательница медлила, взглянув на лежавшего под княжичем Дениса Миронова, потом сказала:

— Княжич Опаснов сейчас на одном из них играется с танком.

И тут же раздался возмущённый голос Вячеслава Светозаровича:

— ЭТО БМП!!!

Глава 12

Усадьба Мироновых, Рязань

Князь Глеб Глебович Миронов, глава рода Мироновых, шел по усадьбе неспешным шагом, направляясь к себе в кабинет. День был спокойный, настроение — ровное, даже благодушное, пока в тишине коридора не всплыли оживлённые голоса из женской половины дома.

С первого раза он не разобрал, о чем речь, но ухо, натренированное годами придворных интриг, мгновенно зацепило ключевые слова: «пришибленный» и «напугало».

Миронов сбавил шаг, задержался у двери.

Князь свернул, заглянул в комнату. В просторной, уютно обставленной гостиной, залитой мягким светом из высоких окон, собралась компания дам. Жена сына, окружённая матронами и барышнями, пребывала в редком для неё нервном возбуждении. Чашки с чаем стояли забытые, разговор был на надломленных нотах.

Глеб Глебович почувствовал, как в воздухе витает накал семейной трагедии вселенского масштаба.

Причина катастрофы?

Маленький Дениска после садика пришёл тихим, как мышь, да ещё и ложку за ужином держал так, словно его били по рукам.

Женщины негодовали, закатывали глаза и наперебой строили догадки.

— Спрашивала воспитателей, — страдальчески рассказывала мать Дениски, сжимая руки у груди, — сказали, был инцидент с каким-то новеньким. Говорят, ничего страшного! Ага, конечно! Да Денисик жуть какой пришибленный пришёл! Как будто в подвале с эхозверем посидел!

«Эхозверь в садике?» — Миронов нахмурился.

Конечно, нервная мать просто раздувает. Но новость любопытная.

— Какой такой новенький? — поинтересовался он, заходя внутрь.

Женщины замерли, переглянулись. Жена сына нервно вздохнула, помяв в пальцах платочек.

— Глеб Глебович, да это же сын Опасновых!

Миронов кивнул, раздумывая. Значит, Гироскоп облажался. Князь, вообще-то, рассчитывал, что тот умеет держать уровень. Всё-таки столько лет на службе — и вдруг такая промашка на ровном месте. Впрочем, сам же его предупреждал: не перегибай палку с «Юными нобилями» — ну, тот и не перегнул. А вот с Опасновыми, выходит, не справился, пускай и в ограниченном режиме. Интересно.

Младший сын Опасновых прошёл собеседование, значит? Малец не так-то прост… Миронов усмехнулся. Может, оно и к лучшему, что маленький княжич в садике. Можно будет за ним понаблюдать. Пожалуй, стоит поручить это своим людям. Пусть агент в садике присмотрит за мальчишкой. На всякий случай.

* * *

Я с Ксюней собираюсь в садик.

Мама застёгивает на мне штанишки, натягивает кофту, пуговки дрогнувшими пальцами застёгивает. Лицо у неё грустное, будто не в садик меня ведёт, а на войну. Ну, если честно, одно другому не мешает.

— Ефрем, если что… — говорит она старшему дружиннику, который стоит рядом с скучающей физиономией. — Если Славе или Ксюне что-то не понравится в садике, сразу вези их домой. Вдруг у них колики начнутся…

— Не волнуйтесь, Ирина Дмитриевна, — отвечает Ефрем с лёгкой улыбкой. — Это всего лишь садик. Уж это испытание точно полегче змеи Порядка или эхокота.

Мама одаривает его таким взглядом, что улыбка мгновенно испаряется. Дружинник нервно кашляет, поспешно натягивает на лицо официальную маску, кланяется и исправляется:

— Всё сделаю, как полагается, Ваша Светлость.

— Спасибо, — кивает мама, наконец-то чуть успокаиваясь.

Как только мама уходит, а Ефрем отворачивается, я сразу хватаю подбежавшего Дена. Тот радостно шевелит лапками-проволоками, перебирает ими, словно хочет обнять меня сразу всеми.

— Сегодня будет Лазлушение, длужище, — шепчу я, запихивая эхопаука в карман штанов.

Ден ворочается, устраивается поудобнее, словно кот, сворачивающийся клубком перед сном. Карман глубокий, штаны плотные, да и я двигаюсь обычно плавно, без лишних резких движений. Заметить его будет сложновато.

А что? В садике всё равно да начнётся какое-то противостояние. Дениска наверняка затаил злобу. Мне придётся ответить. А раз так, пусть Ден насладится эманациями Разрушения, укрепит свою силу, наберёт энергии. Охо-хо. Да и без меня ему скучно, не хочу его расстраивать.

А вот Ксюня не в теме великого плана. Она краем глаза замечает, как я прячу Дэна в карман, и тут же машет руками:

— Сава, с Деном в садик?

Я быстро шикнул на неё, приложив палец к губам:

— Тсс…

Ксюня послушно ротик прикрыла. Умница. Хорошей женой она будет всё-таки, покладистой.

Мама лично усаживает нас в машину — всё-таки первый день, событие важное. Даже везёт нас не какой-то младший дружинник, а сам Ефрем.

Под мамиными руками щелкают ремни в детских креслах — Щёлк. Щёлк. Мы с Ксюней сидим намертво пристёгнутые. Ксюня серьёзно смотрит в окно, а я болтаю ножками, пытаясь дотянуться до переднего сиденья.

Ефрем за рулём, ведёт машину размеренно. Машина мягко плывёт по дороге, а за окном мелькают деревья, поля, дорожные знаки.

Самое время для остановки.

Я нахмуриваюсь и авторитетно заявляю:

— Ефлем, хочю по-большому.

Ефрем мельком смотрит на меня в зеркало. Пытается оценить масштаб катастрофы.

— Не потерпите до садика, княжич?

— Неа, не потелплю.

Ефрем тяжело вздыхает, жмёт на тормоз, останавливается на обочине. Машина мягко замедляется. Дружинник выходит, открывает багажник, достаёт мой горшок, затем распахивает дверь, принимается освобождать нас из кресел.

Я ловлю момент, внимательно смотрю на него и, слегка наклоняя голову, спрашиваю:

— Ефлем, ты мой длужинник? — интонации строгие.

Ефрем удивляется вопросу, но реагирует быстро, как положено человеку, привыкшему к княжеским причудам.

— Конечно, княжич. Я служу роду Опасновых, служу княгине…

— А мне?

— И вам, конечно, Вячеслав Светозарович.

Я удовлетворённо киваю, складываю руки на груди.

— Тогда научи меня пользовать олужием.

Ефрем аж бровь поднимает.

— Каким оружием? Я же дал вам пистолет.

— Иглушки не щитаются. Всем олужием.

Он молчит, на лице читается осторожность.

— Вы про что…

Я не даю ему времени на раздумья и, не спеша, перечисляю:

— «Малыш», Колибли, Сиг, Нано…

Лицо Ефрема меняется на глазах. Сначала — недоумение. Потом лёгкая паника. Потом смесь всего сразу. Он медленно качает головой.

— Как же я могу дать вам в руки оружие, Вячеслав Светозарович? Рано вам. Что вы такое говорите?

Но я вижу, что удивляет его не это. Его больше поразило другое — то, что я назвал три компактных пистолета. Видно, в голове у него это не укладывается.

Спокойно напоминаю:

— Ты сам сказал, што служишь мне.

Ефрем задумывается.

— Но княгиня будет против… — начинает он, но я тут же его прерываю.

— Мама — женщина. Она не панимает. Женшины никогда не понимают, — объясняю очевидное. — Ксюня, ты понимаешь?

— Неа, — беспечно бросает девочка, рассматривая далекие подсолнухи.

— Вот вишь? А ты — мужщина. Ты должин панимать.

Говорю это абсолютно серьёзно, глядя ему прямо в глаза.

Ну давай, дружинник, решайся. Мне нужен огнестрел. Хочу разрушать, сил уже нет.

— Я, наверно, понимаю, княжич, но Ирина Дмитриевна не позволит… — мнётся Ефлем, оглядываясь, будто княгиня может материализоваться прямо из воздуха.

Я не даю ему закончить.

— Севодня после садика. Полчаса на олужие. Окей?

Он колеблется, видно, из-за растерянности. Смотрит то на меня, то на дорогу, то куда-то в сторону, будто надеется найти правильный ответ на обочине.

— Длужинник, окей? — настаиваю на ответе.

И в итоге он сдаётся.

— Я посталаюсь…тьфу ты, то есть постараюсь.

Вздохнув, сжимает горшок и отворачивается, уже собирается убрать в багажник. Но тут Ксюня вдруг заявляет:

— Ефлем! Я хачу по-бальшому!

Я прислушиваюсь к себе… И понимаю: блин, а ведь и правда!

— И мой дяй… — киваю я.

* * *

В садике Ефрем помог нам с Ксюшей раздеться в прихожей. Мы переоделись в комнатную одежду, я привычно натянул свою любимую футболку с принтом танка.

В детской комнате собираются остальные наши одногруппники. Всё вокруг чистенькое, аккуратное, пахнет каким-то детским мылом и пластиком. Денис стоит в стороне, нахмуренный, руки сжаты в кулаки. Ясно. Думает, как вернуть себе трон, с которого его вчера скинули подножкой.

И тут к нам подбегает Катя — та самая голубоглазая девочка с белыми локонами, которая вчера пыталась докопаться до Ксюни с вопросами про маму. На вид не девочка, а вылитый ангелочек.

— Пасли, Ксюся, с куклами поиглаем!

Она хватает Ксюню за руку, тянет к столу, где уже сидит Настя и что-то обсуждает с плюшевым мишкой.

Ксюня оборачивается на меня, замешкавшись.

Я киваю, мол, шагай, всё нормально.

— Да иди-иди!

Она радостно кивает в ответ, и в следующий момент девчонки уже обсуждают, кто будет мамой, а кто дочкой.

А ко мне подходит Артём — тот самый нормальный паренёк, первый из тех, кто вчера взял игрушки из коробки.

Он по сторонам оглядывается, подходит поближе и заговорщическим тоном сообщает:

— Пливет, Сава. Я нашёл жука!

У меня глаза загорелись.

— Чё стоим тогда⁈ Веди!

Он быстро кивает, глаза горят азартом, и, едва сдерживая волнение, ведёт меня к подоконнику. Ну вот это уже интересное начало дня. Артём по-заговорщически оглядывается, выдерживает паузу, затем достаёт из кармана жука. Мы с ним оба склоняемся ближе. Жук шевелит усами, лениво двигает лапками, явно не подозревая, что как он нас впечатлил. Я оцениваю.

Ну нет, не настолько крутой, как Ден, но вполне достойный экземпляр. Хочется дать ему звучное имя. Но «Ден» уже занят — эксклюзивное название, не подлежит повторному использованию. После недолгих размышлений крестим его Жорой. Жора оказался неприхотливым в быту — любит травку. Артём вообще молодец — прихватил травку с собой, чтобы угостить нового друга. Ну вот это я понимаю — продуманный человек. Я подумывал достать Дена для сравнения, но сдержался. Не время, моя запутанная борода! Эхозверь вызовет панику, и нас с Ксюней точно исключат из «Юных нобилей».

Тем временем Денис стоял на другой стороне комнаты и глазел на меня. Но ничего не делал. И правильно.

Вчерашняя анархия продолжалась — игрушечная коробка больше никем не контролировалась, никакой очереди в природе не существовало. Кукол уже разобрали девчонки под предводительством Кати. Я же первым из мальчишек схватил крутого робота, и это было сигналом. Остальные парни, вдохновившись моим примером, тут же начали растаскивать игрушки. Всё. Процесс распада запущен. Обратно уже не откатишь.

Через какое-то время раздаётся громкий голос воспитательницы:

— Дети, идём на завтрак!

Привычным тоном командира она выстраивает нас в ряд, и мы потопали в столовую. Я занял место рядом с Артёмом, а Ксюня пошла с Катей — своё женское общество нашла, молодец.

За столом я уже собирался сесть рядом с Ксюшей и Артёмом, но тут вдруг рядом материализуется Денис. Крепыш подходит быстро, напористо, будто решил взять реванш прямо за обедом. Встаёт напротив меня, выпятив грудь.

— Эта моё! — громко заявляет он, указывая на стул. — Моё место!

Я даже голову на него не повернул.

— Здесь не написано.

Спокойно и без эмоций сажусь.

Денис надувается, как багровый шарик, замирает и пыхтит сердитым ежом. Но через секунду в его голове будто что-то щёлкает. Явно появляется план. Он резко разворачивается к воспитательнице, надувает губы, делает жертвенническое лицо.

— Тамала Иголевна! — возмущённо закричал он, ткнув в мою сторону пальцем. — Он занял мой место!

Воспитательница скользнула взглядом по столу, затем на меня, потом на Дениса, будто прикидывая, насколько эта ситуация вообще заслуживает её внимания.

— Но ты же не сидел тут в прошлый раз, Денисик? Садись там, где сидел вчера.

Денис уже красный, как переспелый помидор. Он топает ногой, губы поджаты, брови сведены.

— Эта мой стул! Хачу мой стул!

И вот удивительное дело — Тамара Игоревна, секунду назад вообще не придававшая этому значения, тут же пошла ему навстречу.

— Да-да, конечно… — и повернулась ко мне, уже с абсолютно другим тоном. Сухим, вежливым, но без намёка на мягкость. — Вячеслав, пересядь, пожалуйста. Это место Дениса.

Потрясающе. Не прошло и минуты, а человек уже резко пересмотрел свою позицию.

Я молча смотрю на неё, а в голове щёлкает понимание. Стоило Денису только открыть рот — и всё. Система резко перестроилась в его пользу. Всё очевидно.

Садик прогнулся под семью Дениса. Не знаю, из какого он рода, но влияние на «Юных Нобилей» у них серьёзное. Воспитатели пляшут под его дудку, игнорируя справедливость и потребности других детей… ну, наверняка, не всех, но вот даже меня, княжича, это затрагивает. А значит, все взрослые в этом садике — мои враги.

Сейчас же я молча стерпел и без слов пересел туда, куда мне указали.

Ничего, я вас запомнил.

Рядом тут же пересела Ксюня, а следом — Артём. Он даже не спрашивал, просто уселся рядом, демонстративно повернувшись ко мне плечом.

Катя подошла к Ксюне, нахмурилась, сложила руки на груди. Розовые губы поджаты — белобрысая девочка явно чем-то недовольна.

— Ксюша. Садись с мной и Настяй.

Ксюня покачала головой.

— Я хачу с Савой. Садитесь лядом.

Катя сжала губы ещё сильнее, в глазах появилось недовольство.

— Сава с жуком иглает! Фу! Эта гадка! Не иглай с ним!

Я аж опешил. Жора — «гадка»⁈ Совсем с катушек слетела, что ли? И ведь Катька казалась более-менее нормальной… А тут на тебе — выдала такое, что хоть стой, хоть падай.

Мгновенно в голове складывается картина — садик поделился на тех, кто со мной, и тех, кто против. И вторых — пока большинство.

— Нет, я сяду с Савой, — твёрдо заявила Ксюня и демонстративно отвернулась от Кати, будто её вообще не существовало.

Опа. Вот это заявочка.

Катя же офигела. Голубые глаза расширились, курносый носик морщится. Застыла, с таким выражением лица, будто её посылать в принципе нельзя. Тоже, наверно, из влиятельной семьи.

Но быстро пришла в себя, фыркнула, качнув косичками:

— Значит, так, да⁈ Ти пожалеешь.

Вздёрнув подбородок, развернулась и гордо ушла к своим девочкам. Ну-ну, посмотрим, кто кого, подружка.

И вот что забавно. В итоге сели они вообще не там, где планировали, а почему-то прямо рядом с Денисом — прямо напротив меня, Ксюни и Артёма.

Вот так совпадение, а?

И что в итоге? Две компании игнорировали друг друга. Катя болтала с подружками, Денис что-то шушукал со своими братанами. Границы прочерчены, взгляды не пересекаются, кислые мины налицо. А на нас все поглядывают и голоса будто специально громкие.

Казалось бы, можно забить и есть.

Но нет, этот вариант не рассматривается. Потому что я не прощаю наездов.

Первым делом чуть высовываю Дена из кармана, чтобы он видел Дениса. Смотри, Ден, сейчас будет представление.

Как только Денис зачерпывает ложку каши и подносит её ко рту, я сосредотачиваюсь…

БАБАХ!

Каша взрывается прямо в ложке! Громко, смачно, брызги летят точно в лицо едаку. Обрызганный Денис хлопает глазами, дёргается назад, пытаясь осознать реальность. Что, не ожидал, карапуз?

Но по инерции он тут же зачерпывает новую ложку… Ох, это ты зря!

Ба-бах!

Опять! Вся каша уже размазана по физиономии! Теперь он сидит, хлопая глазами, весь заляпанный кашей, не понимая, что вообще происходит…

И вдруг…

— Ааааааааа!

Чего? ЗАПЛАКАЛ.

Плакса. Ну вот, а ещё главный в группе.

Но на этом мы не останавливаемся.

В это же время я провернул то же самое с Катей.

Ложка вверх — БАХ!

Брызги летят прямо в её симпатичное личико с розовыми щёчками. Катя взвизгивает так, будто на неё вылили ведро кипятка, и в ужасе хватается за свои жёлтые бантики, идеально сочетающиеся со светлыми волосами, отчаянно пытаясь их спасти.

Но поздно.

— А-а-а… Фуууу! — всхлипывает она, со слезами на глазах достаёт платочек, судорожно вытирается, но только размазывает кашу по всему лицу.

Знала бы ты, что это только начало, подружка.

К столу подлетает воспитательница. Она бросает взгляд на заляпанных кашей Катю и Дениса, и в её глазах отражается чистое, неподдельное непонимание.

— Екатерина! Денис! Что с вами⁈ — восклицает она, оглядывая их с ужасом. — Вы же умеете кушать!

Воспитательница обводит взглядом остальных детей. А я просто сижу, спокойно ем свою кашу, медленно пережёвываю, даже бровью не веду. И изо всех сил сдерживаю ржач. Пусть я и не тёменик, но палиться не в моих правилах.

Денис всхлипнул, поджал губу, но упрямо потянулся за третьей ложкой.

Вот упорство у человека, конечно…

Я не стал палиться при воспитательнице, но и Денис не остался без сюрпризов — ложку не поднес даже ко рту, как сам испугался, тут же метнул её обратно в тарелку, будто там змеи, а не каша.

Брызги полетели по столу.

Мда, с третьей ложкой без меня справился. Молодец.

Добро пожаловать в мой мир, ребята. Мир, где расплата неминуема.

Воспитательница вздохнула, прикрыла глаза, будто просчитывая, сколько дней осталось до пенсии.

— Сударь и сударыня, пойдёмте умываться, — сказала она, беря Дениса и Катю за руки.

Они поплелись за ней, оставляя на скатерти следы позора из овсяной каши.

Остальные дети в шоке наблюдали за происходящим, переглядывались, переваривая, что вообще сейчас было.

Я спокойно доедал кашу, полностью уделив внимание пище.

Месть удалась. Но только Денису, а ведь наказывать надо всю систему, и до нее я еще недобрался. Может, кстати, и подружек Кати тоже обрызгать кашей? Нет, пожалуй, пока что не надо. Слишком подозрительно будет, если разом больше двух детей разучатся пользоваться ложками.

Так что пусть живут.

Главное, что Дену понравилось.

Всё это время я слегка высовывал из кармана паучка, чтобы он видел шоу и наслаждался зрелищем. Это, конечно, не то же самое, что крушить замок из конструктора, но думаю, ему полезно.

Кстати, точно Катя тоже не из простых. Ведёт уж себя слишком борзо. В садике её слушают, к ней тянутся. Значит, у ее семьи тут серьёзное влияние.

Интересно, из какого она рода? Вопрос не праздный — если семья серьёзная, значит, с детства приучают к власти. Но это сейчас не главное. Главное — у меня теперь не один и не два противника. Денис и Катя? Пфф, недозрелые шишки, возомнившие, что могут помыкать мной и Ксюней. Но настоящий враг тут не они. Главный противник — сама система садика. Это «Юные нобили».

Отлично. Я снова в бою. Снова сражаюсь. Снова на коне. И, что самое приятное, у меня есть на ком оттачивать Разрушение.

Глава 13

После завтрака нас вывели гулять во двор садика. Площадка небольшая, огороженная, зелёный газончик, качели, горка, песочница.

Я играл с Ксюней, Артёмом и его Жорой, обсуждали, как устроить ему «дом» из листьев, но тут заметил движение. К нам приближались Денис и Катя. Шаги уверенные, выражения лица серьёзные. Оба нахмуренные, надутые. Ну, пришли разборки устраивать, да? Какие смешные. Что же вы мне предъявите?

Катя первая заговорила, зло блеснув глазами:

— Я знаю, что эта ты сделаль.

Денис тут же подхватил: — Дя!

Я бы вытащил Дена из кармана и припугнул эту мелкотню, но ладно, пока без этого. Обойдемся собственными силами.

— Неуежели? — спокойно отвечаю. — А можит вы плосто не умеете ложку делжать?

— Плеклати! Мы умеем! — Денис нависает надо мной, сжимая кулак. — Эта быль ти-и!

Если он ударит, будет больно. Карапуз тяжёлый, крепкий, побольше меня, и в этот раз явно решительно настроен. Но я не впечатлён. Ухмыляюсь.

— А на обед суп будет, дя? Тоже хатите ласплескать?

Денис резко бледнеет. Кулак медленно опускается. Ага, трус и плакса. Много этому не надо. В глазах сомнение, тревога, на лбу холодный пот.

Но вторая похитрее. Катя моментально меняет тактику:

— Слава, а ваще я тут подумала и лешила, что жук у вас неплохой. Миле-е-енький.

Я вскидываю бровь. Опа. А это что за манёвры? Играешь? Ну-ну…

— Ага. Плинимается, — киваю светловолосой девочке.

Катя кивает в ответ и поворачивается к Ксюне, мягко улыбается и самым милым голоском выдаёт:

— А у тя волосы очень класивые, Ксю. Можешь с нами иглать в куклы.

На этом белокурая змеюшка разворачивается и шагает прочь. Отступает. Один винтик системы ретировался. Катя спинным мозгом почуяла, что лучше отвалить от нас. Для нее же лучше.

А что второй? Я смотрю на Дениса. Тот стоит в замешательстве. Метается взглядом между Катей и мной, брови сведены, мысли скрипят, но не едут.

Явно не понимает, что его просто кинули.

— Кать! Ты што? Ты же за меня! — кричит вслед уходящей одногруппнице. Бедняга, тяжело тебе по жизни придется, раз до сих пор не догоняешь.

Обернувшись, Катя пожимает плечами.

— Мама учила: всегда быть за пабедителя, — взмахнув косичками, девочка гордо вздёргивает подбородок и уходит.

Я улыбаюсь. Вот так поворот, Денис. Онсмотрит ей вслед, потом резко поворачивается ко мне.

— Никаких тебе больше иглушек.

Кивает на Ксюню.

— И ей тоже.

Разворачивается и уходит, демонстративно топая ногами по траве. Этот ещё не побеждён. Пока.

Ксюня задумчиво смотрит ему вслед и вдруг предлагает:

— Сава…Может, его догнать и пабить? Достал ужи.

Я усмехаюсь.

— Не, Ксюня, мы его пабедим па-длугому.

Когда мы возвращаемся в садик перед обедом, Денис уже успел подговорить своих дружков. И вот картина маслом. Пятеров карапузов, во главе с Денисом, нагло перегораживает доступ к коробке с игрушками. Ноги расставлены широко, руки скрещены на груди — боевое построение ясельных гопников.

Другие дети подходят к коробке, но их тут же отгоняют.

— Иглушек вам не видать! Пошли отсюда!

Угу, империю себе тут построил, стратег. Вообще это неожиданно разумный ход. Что ж, Денис не такой уж и тупой. Хотя всё равно малец глуповатый.

Я подхожу к «гопникам», руки в карманах, голос спокойный, будто мне вообще неинтересно.

— И чё эта вы делаете?

Денис самодовольно ухмыляется.

— Нас много, а ты один. Иглушек тебе не видать. И никому больше не видать.

Я усмехаюсь.

— Умники, дя? Так вы тозе не сможете иглать, если всё влемя будете колобку пасти.

Братаны Дениски переглядываются. Мысль медленно, но пробирается в их головы. Один из пацанов на страже игрушечного запаса, вдруг мнётся, шмыгает носом:

— Блин, а я машинкой поиглать хотел…

Я спокойно киваю.

— Ну так бели и иглай.

Но Денис тут же гаркает:

— Нет! Никто не иглает!

Я пожимаю плечами, отворачиваюсь.

— Ну стойте-стойте.

Ваше право — стоять, как пугала, пока все остальные играют. А играть мы будем, это уж точно.

Я отхожу к Ксюне и Артёму.

— Ну что? — спрашивает Ксюня

— Тём, доставайте Жолу, будем иглать. И берите те иглушки, что ещё не в коробке.

Игрушек вне коробки мало, но нам много и не надо. Поднимаю с пола первую попавшуюся. Кукла. Хм. Ну, тоже неплохо. Протягиваю Ксюне. Она довольная, сразу начинает расчёсывать кукле волосы.

У Артёма — жук.

У Ксюши — кукла.

Я нахожу кубик и объявляю, что это танк. Артём и Ксюша принимают правила. Игра идёт.

А в это время Денис и его дружки продолжают тупо стоять вокруг коробки. Без игрушек. Без игры. Просто стоят и скучают. И, кажется, до них начинает доходить: что-то пошло не так. Что-то важное они не предусмотрели.

Да, шайка Дениса пока сильнее нас. Но я-то знаю, как генерал: побеждают умные и сильные, а не просто сильные. Орда ацтеков также была сильнее моего хирда, тупо за счёт численного преимущества. Но это их не спасло. Они вымерли, а меня прозвали Безумным генералом.

Играем громко. Весело. С энтузиазмом.

Смех, радостные крики, кукольные войны, танковые сражения с участием моего кубика — всё идёт как надо.

Сторожа Дениса всё ещё топчутся рядом с коробкой, но их лица уже не такие уверенные. Логично. Стоять без дела — занятие сомнительное.

А остальные дети, оставшиеся без игрушек, не стали просто ждать у моря погоды.

Кто-то ухватил скакалку и принялся прыгать. Кто-то нашёл мягкие кубики и затеял строительство. А кто-то откопал под столом позабытую машинку и уже вовсю устраивает гонки.

А ещё Денис не мог запретить Кате и её девчачьей ОПГ играть в куклы. И Катя просто подошла к коробке. Её «постовой круг» не остановил. Мальчишки расступились, подавленно отводя глаза, и она без лишних слов взяла столько кукол, сколько захотела. Подружки последовали её примеру.

Теперь играют все, кроме сторожей Дениса, которые тупо торчат вокруг коробки, не зная, что делать. Глаза бегают между игрушками и весело играющими детьми, пальцы ног нервно сжимаются в носках. Первыми не выдержали самые слабовольные — один мелкий вдруг прогнулся под реальность, нагнулся, схватил игрушку и молча отошёл.

Денис это заметил. И сразу взорвался:

— Палажи! Мы же договаливались!

Но никто его не слушает. Пацан с игрушкой уже радостно бегает с машинкой, а остальные дружки переглядываются.И через секунду… ВСЁ. Барьер пал, Остальные тут же бросаются к коробке и начинают разбирать игрушки.

Я не теряю времени. Забираю себе БМП. Мой хороший, иди к папочке!

Денис ещё пытается держаться до конца, уже в одиночку, но когда почти всё разобрали, спохватывается. Так что он хватает первую попавшуюся игрушку, пока хоть что-то осталось. Вот так и рухнула его оборона.

Теперь он сидит мрачнее тучи, с каким-то дурацким роботом, который трансформируется в бесполезное дерево, и не играет. Как вообще играть с деревом? Да никак.

Затем идём на обед. Денис бледнеет, а Катя — спокойна. Она сидит с таким выражением лица, будто у неё иммунитет. И знаете что? Она права. Катю я трогать не буду. Пускай её. А вот Денис заслужил добавки.

Как только подают обед, первым делом взрываю ему ложку супа. Брызги летят в лицо. Громко. Смачно. По классике. Денис на секунду тупит, моргает, а потом… разрывается в плаче. Воспитательница подбегает, берёт ревущего гопопуза за руку, уводит умываться. А я спокойно сижу и ем, как ни в чём не бывало.

Всё было хорошо. Я одержал победу. После обеда мы снова вернулись в детскую. Никто даже не пытался забрать игрушки. Денис сидел мрачный, но молчал. Вот и правильно, подползок. Сиди, переваривай.

Но потом… Я замечаю движение. Денис, стараясь не привлекать внимания, подползает к воспитательнице. Прикрывает рот ладошкой, что-то быстро-быстро шепчет, иногда зыркает в мою сторону. Я прищуриваюсь. Ну-ну, сволочь мелкая, что ты там придумал? Пара секунд — и вот он уже указывает на меня. Ну конечно, кто бы сомневался.

Воспитательница поворачивается ко мне и вместе с Денисом идёт в мою сторону. Я внутренне вздыхаю. Ой, начинается…

— Вячеслав, почему ты забрал танк…то есть БМП у Дениса?

Я вскидываю бровь. О, так мы уже даже не притворяемся, что верим этому сопляку без всяких доказательств, да?

— Я не забилал. Я пелвый взял из коробки.

Ксюня тут же подключается, даже руки в боки ставит, суровая, как прокурор:

— Дя, Сава пелвый взял!

— Дя, — подтверждает и Артем.

Но воспитательница лишь покачала головой. Даже не слушая. Вот оно, самое интересное. Я молчу, жду её следующий ход. И вот оно — гениальное решение суда:

— Пойдёшь к директору, Вячеслав, и объяснишься.

И вот тут у меня окончательно укрепляется понимание. Весь садик — против меня. Всё тут куплено. Не важно, кто первый взял игрушку, кто прав, кто не прав. Важно, что нужно сделать виноватым меня. А раз система против меня, значит, я буду воевать против системы. Это даже интереснее, чем просто стычки с памперсным крысенышем. Сам по себе он никто. Но Денис как винтик системы — это уже вызов.

Меня отводят к директрисе. Я смотрю на неё внимательно. Она складывает руки на стол, делает лицо «ты у меня сейчас хлебнешь, мелкий тапок». Ну давай, чем ты меня порадуешь?

— Вячеслав Светозарович, — вздыхает она, — в нашем садике мы учим детей уважать друг друга.

Я киваю. Так-так, про уважение. Уже интересно.

— Игрушки у других детей забирать нельзя. Надо уметь делиться. Мы должны жить дружно.

Я киваю ещё раз. Ни разу она не спросила, виноват ли я вообще. Ни разу не уточнила, кто первый взял игрушку. Ну и конечно ни слова про видеокамеры, которыми напичкана игровая комната. Потому я слушаю вполуха. А зачем слушать? Системе уже объявлен приговор. Такой же, как и государству ацтеков. Тотальное разрушение.

Директриса продолжала газлайтить, пытаясь вызвать у меня стыд и беспомощность. Безуспешно. Вернувшись в детскую после её «отчёта», я спокойно усаживаюсь на своё место и размышляю. Как сломать эту машину изнутри?

И тут воспитательница объявляет:

— Детки! Скоро День Нептуна! Будем готовить спектакль. Если кто-то хочет помочь украсить садик или принести какие-то поделки для сцены, можете это сделать.

Я прищуриваюсь. Вот он, мой шанс разрушить систему. Спокойно поднимаю голову и невинно заявляю:

— Я плинесу воздушные шалики. Скажу маме.

Воспитательница кивает, ничего не подозревая:

— Хорошо, Слава.

Я улыбаюсь. О да, будет хорошо. И очень весело.

* * *

Автотрасса, Рязань

Матвей Максимович Мутов вёл машину, держал телефон у уха. Дорога была пустая, асфальт блестел после недавнего дождя, редкие фонари освещали трассу тусклым светом.

На том конце линии говорил Ефрем Гунатьев. Голос у него был слегка напряжённый, словно он сам до конца не понимал, о чём говорит.

— Княжич не хочет играть в игрушки, — говорил Ефрем. — Он хочет огнестрел.

Матвей нахмурился, поворачивая на перекрестке.

— Что?

— Матвей Максимович, княжич назвал четыре компактных пистолета. Царский «Малыш», Сиг, Колибри и Нано.

— Нано? Беретта что ли?

— По-видимому…

Матвей поджал губы, пальцы постучали по рулю.

— Откуда полугодовалый ребёнок может знать марки стволов?

— Не знаю, — ответил Ефрем. — Даже представить не могу. У нас в усадьбе дружинникам строго запрещено говорить об оружии и битвах при детях. Княгиня за этим следит как ястреб. Ты же знаешь Ирину Дмитриевну — стоит проболтаться, и голову оторвёт без лишних разговоров.

Матвей замедлил ход, обдумывая услышанное. В голове щёлкали варианты, крутился анализ.

— Ладно. Жди.

Он как раз был в дороге, потому и решил заехать к продавцу книг — старичку Сантьяго Педро. Человек знающий, тот, чей совет мог пригодиться.

В магазине Матвей не стал тянуть, сразу перешёл к сути.

— Сеньор Сантьяго, тот самый младенец, о котором я говорил, без запинки назвал марки пистолетов и требовал поиграть с настоящим оружием. Как нам лучше поступить, чтобы не навредить его Атрибутике? — спросил воевода у мудрого испанца.

Старик поднял взгляд поверх очков, медленно прищурился.

— А про пистолеты эти он откуда знает?

— В том-то и дело, — развел руками воевода. — Что мы без понятия. Мальчик очень сообразительный для своих лет, если честно. И иногда проявляет знания, к которым не имеет доступа.

— Хм. Возможно, он переселенец.

Матвей не был готов к такому ответу.

— Да ну, разве такое бывает? — скептически протянул он, недоверчиво качнув головой.

Старик спокойно пожал плечами.

— Бывает всякое. Но переселенец — это всегда легендарный маг.

Вот оно как. Матвей выпрямился, руки сцепились в замок. Он не верил в сказки, но факты были у него перед носом. Да и Сантьяго фигни не скажет.

— И что тогда делать?

Продавец усмехнулся, провёл рукой по полкам с книгами.

— Как что? Я повторюсь: переселенец — это легендарный маг. Ещё раз повторить?

Матвей поморщился.

— Да понял я, понял, сеньор, — буркнул он, чувствуя, что старик издевается.

Но, чёрт побери, грубить такому мудрому типу в ответ нельзя. Слишком дельные советы он дает.

— Легендарный маг сам знает, чего хочет и что ему делать, — спокойно продолжил старик. — Даже если он до сих пор в подгузники ходит.

Матвей хмыкнул, почесал подбородок сквозь копну бороды.

— Да и вообще, с детьми так и принято — если у них есть наклонности, их нужно поддерживать и развивать, — рассудительно сказал Сантьяго. — Раз младенец проявляет интерес к оружию, значит, стоит дать ему то, что он хочет.

— Дать карапузу пушку? — округлил глаза воевода.

— Это уже вам виднее, господин воевода, — отмахнулся испанец. — Пушку там или, может, булаву. Но раз он просил пистолеты, то ответ очевиден, разве нет?

Матвей тяжело выдохнул, поблагодарил испанца и направился к выходу. Воздух снаружи был прохладным, пропитанным запахом кофе из соседней лавки. Воевода рода Опасновых остановился у двери, доставая телефон, нахмурился, пробежался взглядом по экрану.

— Хм…

Его пальцы быстро набрали номер Ефрема. Гудки. Ответ.

— Да, Матвей Максимович?

— Учи его пользоваться пушкой, — твёрдо сказал Матвей, затем на помолчал, обдумывая. — Только осторожно. И сними на камеру, хочу видеть, как он себя поведёт.

* * *

Вечером Ефрем забирает нас с Ксюней из «Нобилей». Мы идём к машине, и он, по привычке, задаёт дежурный вопрос:

— Как прошёл ваш первый день в садике, Вячеслав Светозарович и Ксения Тимофеевна? Ксюня уже набирает воздух в грудь, чтобы выпалить правду-матку:

— А Славу хотели обидеть…

Но я говорю громче:

— Очень весело!

Девочка удивленно смотрит на меня. Я подмигиваю ей. Свои проблемы надо решать самому, подруга. Тем более, если враг такой, что жалеть его не обязательно. Это ведь хороший способ потренироваться.

Открыв дверь машины и усаживая нас в детские кресла, Ефрем спрашивает:

— Рад за вас. Чем занимались?

— Где олужие? — перебиваю я.

Пауза. Ефрем смотрит на меня с обречённым выражением.

— Всему своё время, княжич. Сейчас поедем. Только это будет нашим секретом. Хорошо?

— Дя.

Едем не домой — Ефрем везёт нас на склад княжеских дружинников. База. Закрытая, охраняемая. Посторонним вход воспрещён.

На воротах охрана. У будки стоят стражники с карабинами и мечами на поясах, мельком глядят на нас, затем кивают, увидев пропуск Ефрема. Ворота открываются. Мы внутри.

Я улыбаюсь. О, так ты серьёзно, дружинник? Не я зря на тебя положился!

Мы заходим в здание, движемся по коридору. Ефрем ведёт нас в один из кабинетов, усаживает меня и Ксюню в большое кресло у стола.

На стол с тихим стуком ложатся пистолет и набор для чистки. Начинаем.

— Беретта Нано. Самая лёгкая модель.

Хороший выбор. Молодец.

Я протягиваю руки:

— Хочу сам потлогать. Дяй!

Ефрем смотрит с сомнением, но всё же отдаёт.

Пистолет очень тяжёлый, в детских руках лежит удивительно уверенно. Наверняка разряжен, но сейчас не время придираться. За те двадцать лет, что я отсутствовал в этом мире, огнестрел несильно изменился.

— Каждый боец должен уметь разбирать своё оружие, — начинает дружинник привычную обучающую речь. Но я уже не слушаю. Переворачиваю пистолет, руки напрягаются от тяжести, ощущаю его вес, скользкую, холодную сталь. Осторожно начинаю разбирать. Мне не нужно думать. Руки сами делают всё, как надо.

Кнопка выброса магазина слева на рукояти. Тычу в неё — не выходит. Тогда надавливаю двумя пальцами.

Щёлк! Магазин вылетает, ловко ловлю и кладу на стол.

— Магазин ёмкосью шесть патлон, калибел девить-девить. Полилемная ляма делает лёгкий.

Дальше затвор тугой, но смазанный. Честно говоря, не надеялся его одолеть, но, когда нажал изо всех сил, он вдруг поддался. Фиксирую затвор в заднем положении. Заглядываю внутрь. Патронник пуст. Отлично.

— Плидохранитель две столон, флажковый, на затволе. Даёт безапасно спустить клюлок…

Теперь фиксатор. Пальцами его точно не открыть. Но для этого среди чистящих средств лежит монетка.

Хватаю пятак, вставляю в паз, жму, давлю, уф… щёлк! Ура! Теперь можно снимать затвор. Я обливаюсь потом, но открываю стальную коробку, беру тряпочку, аккуратно протираю детали, оглядываю механизм. На автомате начинаю говорить вслух:

— Затвол свободного хода, отдача слабая, компенсилается массой ламки.

Ефрем моргает, молча поднимает телефон. Ни слова. А я полностью поглощён оружием, вдохновлён, не вижу ничего, кроме пистолета в своих руках, и продолжаю:

— Темп стлельбы — одна-две секунды на выстлел, боеплипасы стандалтные, оболочечные. Эффективная дальность — двадцать пять метлов, но больше пяти-десяти точность падает.

Ксюне явно скучно. А Ефрем смотрит на меня офигевшими глазами.

Но я на азарте, не останавливаюсь:

— Спукаловый механилм два дила, хос спукала плавный, с усилием четыли кило, клюлок сам взводится.

Спокойно заканчиваю сборку, вставляю все детали на место. Но с тугим затвором второй раз я уже не справлюсь.

— Дядя Ефлем, помоги с затволом.

Он молча нажимает, доводит механизм до конца.

— Готово, — говорю я.

Ефрем смотрит на меня задумчиво, с выражением, будто перед ним воплотился… призрак Безумного генерала.

О-о, кажется, я слишком увлёкся.

* * *

Автострада, Рязань

Ефрем задумчиво вёл машину. Он уже отвёз княжича и Ксению Тимофеевну домой и теперь ехал к себе. Ночь, пустая дорога. Фары выхватывали полосы асфальта, огни редких фонарей отражались на мокром покрытии. Мысли крутились о сегодняшнем дне. Как малой так ловко разобрал пистолет? Откуда знал каждую деталь? Почему так уверенно описывал характеристики, будто родился с этим знанием? Что-то тут было не так. Ефрем успел снять на телефон, как княжич осматривал Беретту. Для отчёта Матвею Максимовичу. Пускай воевода с княгиней решают, что делать с этим оружейным гением.

Но вдруг — звонок. Незнакомый номер. Ефрем хмурится, жмёт кнопку на руле, чтобы принять вызов. Голос на том конце бодрый, деловой:

— Здравствуйте! Я менеджер канала «Ствол и Штык». Поздравляю — ваш ролик просто порвал «Царьграм»!

Ефрем хмурится.

— Чего порвал?

— «Царьграм»! Ну, видеоблог. Уже пятьсот тысяч просмотров за неполные сутки на вашем ролике!

Ефрем мгновенно напрягается, пальцы крепче сжимают руль.

— Каком ролике⁈

Менеджер смеётся, будто не веря, что собеседник не в курсе:

— Ну как же! Карапуз, который разбирает, собирает оружие и рассказывает о нём!

Тишина. Полная. Ефрем не сразу осознаёт услышанное. Менеджер ещё что-то говорит, вещает про контракты, рекламу, сотрудничество, но он уже не слушает. Он резко сбрасывает вызов, одной рукой залазит в телефон. Открывает приложение. Находит видеоролик. Находит в «Царьграме».

Ефрем медленно читает чье-то описание к ролику. «МАЛОЙ, 4 ГОДА, РАЗБИРАЕТ БЕРЕТТУ. ПРОСТО ПОСЛУШАЙТЕ»

Мля-ятть… Он моментально удаляет. Но уже поздно.

Волна разошлась. Есть копии. Есть обзоры. Есть комментарии.

— «Малой говорит всё правильно!»

— «Вундеркинд оружейного дела!»

— «Явно фейк. Мелкому бы сил не хватило коробку открыть»

— «Родителей посадить нужно!»

Ефрем морщится, жмёт на газ, мчит домой.

Когда дружинник ураганом влетает в квартиру, сразу кидается к жене на кухню:

— Тамара! Как это возможно⁈ Ты не знаешь⁈ Почему ролик с моего телефона загрузился сам собой в сеть⁈

Жена растерянно смотрит на него.

— А-а, ты про автозагрузку! Так когда Степашка был ещё маленький, мы постоянно записывали его на телефон. Первые шаги, первые слова…

— И что?!!

— Ну и сделали так, чтобы видосики автоматически грузились в облако.

Тишина. Ефрем ощущает, как медленно приходит озарение.

— … Облако?

Жена медленно кивает:

— А «Царьграм» тогда подхватывал из облака и автоматически закидывал на наш семейный канал, где только наши члены семьи.

Ефрем моргает.

— Члены семьи⁈ Это еще ладно! — он уже рвёт на себе волосы. — Но почему ролик разошелся по всему «Царьграму»⁈

Жена растерянно пожимает плечами:

— Ам, ну канал-то открытый…

— Что⁈

— Ну, теоретически кто угодно мог заглянуть…

— КТО УГОДНО⁈

— Но кому это могло быть интересно?..

Ефрем тяжело вздыхает, прикладывает ладонь ко лбу.

— А вот кому-то оказалось интересно! Кто-то увидел княжича, перекинул другим — и видео разлетелось!

Жена хлопает глазами:

— Княжича?..

— И мне теперь настанет полный пиз…

И вдруг звонок. На экране высвечивается имя. Княгиня. Ефрем сглатывает. Берёт трубку. На том конце голос ледяной, как февральская стужа:

— Ефрем Ефремович. — Пауза. — Потрудись объяснить, почему мой сын стал звездой «Царьграма»?

Глава 14

Небоскреб корпорации «Юсупов Медиа», Москва

Светлейший князь Юсупов Феликс Феликсович присутствовал на деловой встрече с одним из своих подданных — Евгением Евгеньевичем Никулиным, генеральным директором «Юсупов Медиа». Как человек основательный, князь никогда не доверял слепым отчётам и всегда лично вникал в цифры. Сейчас, перелистывая свежие корпоративные документы, он дошёл до аналитики по просмотрам в «Царьграме».

В списке популярных видео его взгляд зацепился за один особенно удачный обзор, опубликованный каналом «Ствол и Штык».

— Ну надо же, «Ствол и Штык» наконец-то в топах? — приподнял бровь Юсупов, отрываясь от отчёта. — Раньше у них таких скачков не было. Что же они там выложили такое взрывное?

Евгений Евгеньевич, польщённый вниманием князя, быстро кивнул, но тут же поспешил пояснить:

— Ваша Светлость, сам ролик — это всего лишь видеообзор. Просто наш канал подсуетился и первым осмотрел чужой контент. Настоящий успех пришёл благодаря другому видео — любительской съёмке, сделанной…одним младенцем. Вот только оригинал удалили.

Князь задумчиво постучал пальцами по гладкой поверхности стола.

— Но вы-то, конечно, сохранили оригинальный ролик?

— Разумеется, — подтвердил Никулин, чуть выпрямляясь. — Канал скачал его для обзора.

Юсупов улыбнулся уголком губ и указал на плазменный экран на стене.

— Что ж… Давай посмотрим. Интересно, что же там такое сняли с этим младенцем, что даже обзор на него взлетел в виджет «популярное».

* * *

Сижу дома, на полу разложен конструктор, детали валяются в хаотичном порядке. Мы с Ксюней методично строим замок. Конечно, не просто так, а с благородной целью — разрушить его Деном, нашим боевым пауком-булыжником. Старый добрый цикл: сначала создаём, потом разрушаем.

Но тут мой взгляд цепляется за Ефрема, прошмыгнувшего по коридору. Он выходит из маминого кабинета, и вид у него, мягко говоря, потрёпанный. Глаза красные, плечи опущены, губы плотно сжаты, будто он изо всех сил пытается не выдать внутреннюю боль. Если бы его сейчас спросили, как дела, он, наверное, лишь скорбно посмотрел бы в потолок, молча развернулся и ушёл в закат.

Ну да, судя по всему, так и есть — его только что размазали по ковру.

Значит, мама всё-таки узнала, что он дал мне «Беретту».

Вопрос только — как?

Смотрю на бедолагу Ефрема — даже жалко его становится. Я-то целый, а он, похоже, хорошенько схлопотал. Медленно перевожу взгляд на Ксюню, которая сидит напротив, прилежно укладывая детали. Первая мысль — она.

— Ти маме не сдовала нас? — спрашиваю подругу.

Ксюня тут же вскидывает голову, обиженно надувает щёки, хмурит маленькие бровки.

— Неа! Конесьно! — возмущённо топает ногой. — Сава! Я же магила!

Киваю.

— Я так и думал, — вздыхаю.

Ксюня довольно улыбается, всем видом показывая, какая она молодец. Ну да, ну да, ей-то как раз можно доверять. Ксюня, сейчас крутящая в руках жёлтую детальку, самый надежный товарищ.

Но всё равно — теперь мне точно перекроют доступ к оружию. Никаких «Беретт», никаких «Макаровых» больше…. Внутри закипает досада, и я начинаю быстрее строить стены замка. Башни выше, стены толще, внутренний двор просторнее. А затем, когда всё готово, беру Дена и с прицелом запускаю его в середину башни.

Паук-булыжник радостно лязгает лапами, сметая стены с удовлетворением настоящего разрушителя. Он топчет руины, ползает по ним с победным видом, словно триумфатор. Его день точно удался.

Ну хоть у кого-то.

За обедом мы сидим за столом втроём: я, Ксюня и мама. Стол большой, накрытый чистой скатертью. Мама сегодня строгая, губы сжаты в тонкую линию, взгляд колючий, как иголки. Руки у неё сложены у тарелки, и даже как-то неуютно под её наблюдением. Берет вилку с ножиком механически нарезает кусочек мяса, будто делает хирургический разрез. Да еще поглядывает на меня хмуро.

Ефрем, который обычно топчется рядом, сегодня исчез из дома, словно его и не было. Наверное, зализывает раны где-то в тёмных коридорах, после того как мама устроила ему внушение.

Мы едим, и тишина прямо звенит. Слышно, как Ксюня сопит, пока сосредоточенно режет картошку, с серьезным личиком, не отвлекаясь.

Я выбираю момент. Поворачиваюсь к княгине и как можно невиннее произношу:

— Мам, а можно севодня мне с тобоя в лаболатолию?

Ложка в маминой руке зависает на полпути ко рту. Она поднимает бровь, словно подумала, не ослышалась ли.

— Зачем тебе в лабораторию, Слава? — подозрительно спрашивает. — Там ведь нет пистолетов. И разбивать ничего нельзя.

Ага, не тонкий упрек. Не удержалась-таки. Я мигом вытягиваю морду лица в самое воодушевленное выражение, открываю глаза шире, чтобы выглядеть как лупоглазый малыш, и громко заявляю:

— Алхимия интелесна! Хочу быть умна как мама! Тоже уметь саздавать плеоблазующие зелья!

Это срабатывает мгновенно. В глазах мамы вспыхивает огонёк радости, уголки губ поднимаются. Её взгляд смягчается. Алхимия — её Атрибутика, её работа. И мысль о том, что её сын хочет изучать её сферу, явно княгине Опасновой по душе.

Оказывается, так мало нужно, чтобы поднять родительнице настроение. Просто сказать, что ты готов перенимать её знания.

Но, конечно, у меня двойная цель.

Во-первых, нужно показать маме, что я не просто оружейный маньяк, а разносторонний и перспективный карапуз, впитывающий любые знания, которые можно использовать в будущем. Не хочу, чтобы мама плохо думала обо мне.

Во-вторых, у меня стратегическая цель — попасть в лабораторию и выяснить, какие алхимические штучки можно использовать в грядущей войне с системой «Юных нобилей».

— Хорошо! После обеда зайдем, Слава, — улыбается обрадованная мама.

Обед продолжается уже веселее, и вот на столе появляются лавандовые тортики. Воздух сразу наполняется нежным ароматом, от которого даже слюнки текут. Это просто блаженство! Я ем с полным наслаждением — в прошлой жизни такого точно не пробовал. Может, за десятилетия, что меня не было в этом мире, придумали новые рецепты, и вот этот шедевр — результат этих кулинарных экспериментов.

Но, увы, как бы я его ни смаковал, десерт заканчивается. На тарелке остаётся лишь несколько крошек, а мне хочется ещё.

И тут Ксюня вдруг протягивает мне свою половинку тортика.

— Сава! На, кущай! — заявляет она великодушно, заглядывая мне в глаза.

Я удивлённо поднимаю взгляд, недоверчиво моргаю.

— Дя? Пасиба! — тут же радостно хватаю её десерт. А Ксюня довольно смотрит, как я ем ее тортик.

Мама смотрит на девочку с лёгким изумлением.

— Ксюнь, но ты же любишь тортики.

Ксюня пожимает плечами с улыбкой:

— Девотькам надо фигулу блюсти!

Я с мамой синхронно переглядываемся.

— А кто тебе такое сказал? — осторожно спрашивает мама, удивленно выгибая бровь.

— Катя, — с важным видом сообщает Ксюня.

Мама чуть щурится.

— Ильина Катя? Княжна Ильина?

Ксюня пожимает плечами.

— У нас в глуппе одна Катя, — вставляю я.

— Значит, она, — кивает мама.

Я тут же делаю для себя пару ценных открытий. Во-первых, вот оно что! Катя — княжна Ильина. Это многое объясняет. В садике её явно уважают не просто так. А вот ко мне отношение другое — несмотря на мой титул княжича, персонал вместе с директрисой ведут себя так, будто я не вполне настоящий княжич. Система садика меня не боится. Видимо, дело в том, что мой отец-князь умер, а с ним и влияние семьи сильно убавилось.

Во-вторых, Ксюня явно продолжает общаться с Катей и уже перенимает у неё манеры. Катя, конечно, модная девчонка, светленькая, голубоглазая, всегда с красивыми бантиками, но… чувствуется в ней что-то хищное и змеиное. Стервозинка, как есть. И, похоже, Ксюня начинает этому учиться.

Мама, однако, одобряет выбор подруги Ксюни. Княгиня кивает и с широкой улыбкой говорит:

— Хорошо, что вы подружились.

После обеда мама ведёт меня в лабораторию. Тут пахнет так же чем-то странным — смесь трав, палёного металла и чего-то сладковатого. Как только я переступаю порог, из дальнего угла шевелится змея Алхимии — Гера. Её длинное, гибкое тело, сложенное из разноцветных камней и металлов, переливается при свете ламп. Она тут же оживает, будто почувствовала меня, и тянется со стола, чуть приоткрывая каменную пасть.

Ну, конечно, опять за своё. Опять приближает морду слишком близко. Я привычно хлопаю её по морде ладонью.

— Ум-м! — недовольно моргает Гера, слегка покачиваясь, но затем плавно отползает назад, всё равно умудряясь влюблённо смотреть на меня своими крошечными изумрудными глазками.

— Слава, она же просто хотела познакомиться поближе, — с улыбкой комментирует мама, усаживая меня в кресло у лабораторного стола.

Пока мама берёт склянку с жидкостью и слегка встряхивает её, я окидываю взглядом стеллажи, уставленные колбами, пробирками и пузырьками. Столько интересного… Интересно, какая из этих баночек с взрывчатым веществом?

— Смотри, Слава, — говорит мама, доставая красный лист бумаги.

Она прыскает на него жидкостью, и на моих глазах цветная бумага начинает светлеть, становится жёлтой, словно её перекрасили невидимой кистью.

— Пликольно, — без интереса отвечаю я. Подумаешь, красящий порошок. Впрочем, для обычного малыша это бы сработало.

Тут мой взгляд цепляется за банку с порошком, стоящую рядом. Банка матово-чёрная и будто притягивает взгляд.

— Ма, а эта што? — тычу пальцем.

Мама надевает резиновые перчатки и берёт банку.

— Это рентгеновский песок, Слава, — поясняет она, открывая крышку.

Ого, это уже любопытно, пускай и не порох. Я наблюдаю, как мама берёт щепотку и аккуратно сыплет на чёрную деревянную шкатулку, лежавшую на столе

Секунда — и прямо сквозь крышку начинают проявляться очертания алхимических камней внутри. Песок будто проедает её плотную поверхность.

— Неплохо… — протягиваю, прикидывая, где и как его можно применить.

Мама кивает, улыбаясь, будто видит, как у меня в голове уже начинают крутиться шестерёнки.

— Да, он показывает структуру предметов, которые снаружи непрозрачны. Ещё используется при операциях.

Неплохо-неплохо. Я уже судорожно перебираю в голове возможные способы применения. «При операциях»? Значит, песок безопасен для живых организмов. Интересно… Но мамины перчатки явно алхимические — они не пропускают песок. А действует ли он при контакте с кожей? А если попробовать на себе?

Я поднимаю взгляд на маму:

— Мам, можна?

Мама усмехается и разрешает. Я хватаю щепотку и высыпаю её себе на руку.

Мгновенно сквозь кожу проступают тонкие косточки, сухожилия, узоры капилляров. Я хмыкаю, таращась на собственные пальцы — прямо видно, как подвижны суставы, как скользят под кожей сухожилия.

— Ы-ы! Косточки! — выпаливаю с улыбкой, поворачивая ладонь в разные стороны.

Мама кивает, убирая коробку:

— Будет прозрачной ещё час. Только не пересыпь на себя весь песок, а то испугаешься…

Я скептически фыркаю. Испугаться? Серьёзно? После всего, что я видел за долгую жизнь? Трупы, расчленёнка, битвы — да я, можно сказать, на этом вырос.

Но… дети ведь и правда такое боятся? И многие взрослые? Хм. Забавно-о!

Когда мы выходим из лаборатории, мама всё ещё вдохновлённо рассказывает про свойства алхимических камней, активно жестикулируя руками. Но я уже мысленно далеко — в садике, в эпицентре будущего хаоса.

— Мам, — вдруг выдаю я, останавливаясь посреди коридора и тут же натягивая на морду лица привычное невинное выражение.

Мама замедляет шаг.

— Что, Слава?

— А можна нам самим на День Нептуна в садике сделать леквезиты? —тяну.

Мама улыбается.

— Помощником хочешь быть, значит?

— Дя, — изображая искренний энтузиазм. — Хочу помочь воспитательнифам. Бассейн накачать, шарики надуть, ещё что-то.

Мама смотрит на меня с умилением.

— Какой ты добрый, Славик. Конечно, можно. Слуги подготовят реквизиты к празднику. Думаю, в садике не будут против. Я позвоню и спрошу.

Я довольно ухмыляюсь. Половина дела сделана. Но надо зафиксировать детали.

— Тока я сам учафтвовать буду в подготовке! — уточняю напоследок.

Мама кивает, машет рукой.

— Конечно-конечно, ты же у нас главный, ты — княжич. И Ксюня будет помогать надувать шарики.

Я улыбаюсь. Ну всё, садик… Ждите на день Нептуна шторм столетия.

Мама смотрит на меня с довольной улыбкой. Кажется, история с пистолетом окончательно забыта. И ведь всего-то пришлось проявить интерес к ее работе, поспрашивать про порошки и зелья… и всё. Как мало, оказывается, нужно. Легко быть младенцем. Может, теперь попросить у Ефрема что-то большего калибра?

* * *

Детский сад «Юные нобили», Рязань

В конференц-зале княжна Матрёна Ильина, облачённая в строгий тёмно-синий костюм, сидела за стеклянным столом, внимательно изучая папку с отчётами. Атмосфера в комнате была деловой и слегка напряжённой. Напротив, на другом конце стола, сидела директриса «Юных нобилей», сложив руки на коленях. Они беседовали наедине — без посторонних ушей.

Матрёна, один из ключевых членов попечительского совета, курировала экспериментальную программу садика. Она спокойно перелистнула страницу, затем скрестила руки на груди и, не скрывая удовлетворения, произнесла:

— Социальный эксперимент до сих пор проходил успешно. «Главные дети» в младших группах неизменно оказывались либо княжеского происхождения, либо приближёнными к ним. Это в очередной раз доказывало, что кровь решает в вопросах лидерства.

Она сделала короткую паузу, слегка сузив глаза:

— Княжеское происхождение предопределяет лидерство с самого рождения. Это закон природы. Однако… В последней группе всё шло по этому сценарию лишь до появления новенького.

Директриса понимающе кивнула, пальцами поправляя брошку на лацкане пиджака.

— Вы имеете в виду княжича Опасного?

— Именно, — Матрёна постучала пальцем по папке. — Этот мальчик разрушил иерархию в группе. Больше нет «главных детей». Та же коробка игрушек… — она усмехнулась. — Раньше доступ к ней контролировали «главные дети». Теперь? Теперь игрушки доступны всем.

Директриса сохраняла ровное, нейтральное выражение лица. Ей не впервой было балансировать между амбициями дворянских родов и интересами организации. Матрёна Ильина представляла попечительский совет садика, но за кулисами оставались и другие влиятельные фигуры — спонсоры из числа родителей. Те же Мироновы, например, с которыми приходилось считаться, хочешь ты того или нет.

— Не думаю, что все дети в равных условиях, — осторожно заметила директриса. — Княжич Вячеслав Опаснов одарённый, как и Ксения Тимофеевна. Их ядра уже сформированы, в отличие от остальных. Они изначально сильнее.

Матрёна лишь усмехнулась, сделав небрежный жест рукой, будто отметая несущественные детали.

— В полтора-то года? Уж сомневаюсь. Максимум: со сформированными ядрами они сопоставимы с четырехлетками.

Она плавно поднялась с кресла и, заложив руки за спину, медленно двинулась вдоль стены конференц-зала. Стук каблучков разнесся по помещению.

— Но мальчик уникален. Появление в группе такого чёрного лебедя, как княжич Опаснов, — это редкая возможность для эксперимента, — негромко произнесла княжна, не оборачиваясь. — Ведь с детьми других княжеских семей мы не могли бы проводить жёсткие проверки… Это было бы чревато последствиями.

Матрёна остановилась у панорамного окна, за которым раскинулся ухоженный внутренний двор. Она повернулась, скользнув взглядом по лицу директрисы, и медленно улыбнулась — дежурно, словно только что приняла решение, от которого не отступится.

— Но род Опасновых нынче в шатком положении, — её голос стал мягче. — Еще незадолго до исчезновения князя Светозара их семья ослабла. Мы можем позволить себе некоторые вольности в отношении к ним.

Директриса молчала, ожидая продолжения, не рискуя первой вставлять замечания.

— Вам стоит усилить давление на княжича Опасного, — спокойно продолжила Матрёна, скрестив руки на груди. — В любых конфликтах занимать сторону остальных детей. Особенно в его противостоянии с Денисом Мироновым усугубите положение Опаснова.

Директриса медленно кивнула, обдумывая приказ.

— Но осторожно, — добавила княжна. — Это идеальная возможность, чтобы проверить, насколько княжеская кровь способна противостоять давлению общества. Сможет ли истинный лидер сохранить свою позицию, если против него ополчится не только окружение, состоящее из сверстников, но и сама система?

Матрёна Степановна лучезарно улыбнулась:

— Мы это скоро узнаем.

Глава 15

Снова садик. Снова сопляк Денис выпендривается, а воспитатели ему подыгрывают. Вот удивительно, как он ещё кабинет директора к рукам не прибрал.

Сегодня он вдруг заявляет, что мы с Артёмом украли у него Жору. И это еще полбеды — но этот выкидыш Хелы ещё и обозвал Жору просто жуком! Как будто он не личность, не член нашего коллектива, а так, мелкая букашка. Ну всё, хана тебе, Денис.

Воспитательница тут же появляется из ниоткуда, как будто только этого и ждала. Строго смотрит на нас, но вместо того, чтобы разбираться, сразу выносит вердикт:

— Слава и Артем! Жука вообще проносить нехорошо в садик… Но раз уж он здесь, то его нужно отдать тому, кто его первым нашёл.

Я медленно перевожу взгляд на Дениса. Гопопуз стоит, самодовольно улыбаясь, ни хрена не понимая, почему взрослые за него, но все равно радуясь.

В кармане шевелится Ден. Просто огромное искушение приложить булыжником-пауком по лбу этого крысенка. Но нет. Это слишком просто. Да и бить отпрыска Мироновых чревато. Проблемы потом будут у мамы…

И да, Денис оказался из княжеской семьи Мироновых. Я уже пробил всех своих одногруппников. Ильина Катя и Миронов Денис — самые знатные здесь, кроме меня.

В ответ на наезд воспитательницы спокойно говорю:

— У нас есть свидетель, что Жола — наш с Алтёмом.

Воспитательница прищуривается:

— Ксению Тимофеевну нельзя звать, она предвзята…

Ха! Ну конечно, стоило ожидать.

Я поворачиваюсь и без лишних вопросов зову:

— Катя!

Катя, блондинка, нехотя отрывается от кукол, явно не горя желанием прерывать игру с Настей и Ксюне. А вот сама Ксюня уже мчит вперёд, как из катапульты — только сейчас поняла, что у нас тут проблемка.

Подошедшая следом Катя, делая вид, что ей вообще неинтересно, подходит к нам, чуть наклоняет голову и без интереса спрашивает:

— Дя? Что нушно?

Воспитательница поворачивается к ней:

— Княжна Катя, ты можешь сказать, чей жук?

Катя задумчиво смотрит на нас. Видно, как в её маленькой голове бешено крутятся шестерёнки, просчитывая все возможные варианты выгоды. Кого лучше поддержать — Дениса или меня? Кто важнее? Кто потом сможет отплатить ответной услугой или чем-то более полезным?

Я ухмыляюсь. Ну уж нет, княжна, не утруждайся — я уже за тебя всё просчитал. А чтобы ты не ошиблась случайно, подскажу:

— Сегодня на обед голоховый суп, — лениво бросаю, будто просто болтаю о погоде. — Если попадёт на одежду— не отстилывается.

Катя тут же вздрагивает. Голубые глаза расширяются, а руки рефлекторно хватаются за подол аккуратного розового платья с кружевными рюшами. Она судорожно оглядывает себя, словно пятна супа уже медленно расплываются по ткани, уничтожая её безупречный вид.

— Жук Славы и Алтёма! — выпаливает она с предельной чёткостью.

Я довольно улыбаюсь. Клин клином вышибают.

Воспитательница моргает, слегка растерянно переводит взгляд на Дениса, который явно не ожидал такого поворота событий.

— Ну… тогда получается… Денис, ты не можешь забрать его у них, — медленно заключает она, всё ещё пытаясь осмыслить внезапный разворот.

Артём, не теряя момента, тайком показывает Денису классическую дулю, так, чтобы воспитательница не заметила.

Денис багровеет, губы его дёргаются, руки сжимаются в кулаки, но… аргументов нет. На этом инцидент исчерпан. Гопопуз погорел на вранье, опять перехитрив самого себя.

Я уже собираюсь поиграть с БМП, но тут внезапно рядом оказывается Ксюня.

— Слава, толтик! — радостно заявляет она, протягивая мне целлофановый пакетик с чем-то сладким. — Тепе взяла!

Я вскидываю глаза.

— Откуда у тебя толтик?

Ксюня улыбается, довольная, будто нашла клад.

— Я у буфеттицы взяля! Катя научила, как нато глазки стлоить и плосить, и тогда она даёть!

Я медленно поворачиваю голову к Кате.

Она стоит, скрестив руки на груди, ухмыляется, а в глазах победный блеск. «Видишь, кто тут умеет жить?»— читается на её лице.

Я тяжело вздыхаю. Катька — это настоящее зло, похлеще глуповатого Дениса. Но я не буду мешать Ксюне дружить с княжеской дочкой. Ей нужно общение с девочками, куклы, эти их странные игры в дочки-матери, с воображаемыми балами и чайными церемониями. Пусть дружит.

Но надо всегда помнить: ох, какая же Катька змея!

Тортик, кстати, вкусный. Делюсь с Артёмом, и даже Дену достаётся кусочек. Пусть не лавандовый, но всё равно зачётный.

Конечно, прощать Дениса просто так никто не собирался.

Я терпеливо ждал подходящего момента. И вот он представился — Денис, не подозревая ничего, отправился в горшковую комнату. Я, разумеется, последовал за ним незаметно.

Захожу, сажусь рядом на свой горшок, никуда не тороплюсь. Денис со своего горшка бросает на меня быстрый взгляд, хмурится. Я усмехаюсь. Мы встречаемся взглядами, сидя на своих тронных местах.

Денис явно не собирался затягивать процесс. Он нервничает, ёрзает, потом поспешно заканчивает свои дела, вскакивает, натягивает штанишки, собирается уходить…

И тут я ухмыляюсь. Нагло. Угрожающе.

Денис застывает, подозрительно косясь на меня.

А в следующий момент содержимое его горшка взрывается и с сочным чпок разлетается по его штанам и выше.

Денис, конечно, тот ещё ссыкун. От неожиданного хлопка он подскакивает и тут же с нечеловеческим воплем пулей вылетает из комнаты, словно ему фитиль подожгли.

В коридоре Денис поскальзывается, нелепо взмахивает руками, но уже поздно — он падает и кубарем катится вперёд.

Воспитательница выскакивает из игровой, глаза на лоб, голос полный ужаса:

— Денис, божечки! Что случилось⁈ Боже, ты же весь заляпался! Почему⁈ Ты же умеешь ходить на горшок!

Денис рыдает так, будто его целиком и полностью сожрали, пережевали и выплюнули обратно в реальность.

Вокруг уже собрались наши одногруппники. Стоят, глазеют, кто-то прикрывает рот ладошкой, кто-то едва сдерживает смешки, а кто-то просто с интересом разглядывает плачущего, заляпанного княжеского внучонка, который ещё утром вёл себя как король.

Воспитательница, едва придя в себя, хватает его за плечи, поднимает, как мокрую тряпку, и утаскивает переодеваться. А я тем временем выхожу из горшечницы, спокойно отряхиваю руки, бросаю последний взгляд на сцену и довольно усмехаюсь.

Ну что, княжич Опасный, снова нанёс удар по пешке «Юных нобилей». А саму систему ждет нокаут на День Нептуна.

Вечером случилось неожиданное — мама сама заехала за мной и Ксюней. Обычно за нами присылают машину, а тут лично. Уже интересно.

— Ма, слазу домой? — спросил я, пристёгиваясь.

— Нет, давайте прогуляемся, — сказала мама. — Лето, тепло, подышите свежим воздухом.

Я удивлённо посмотрел на неё. Мама и спонтанные прогулки? Что-то тут не так. Но Ксюня уже радостно хлопала в ладоши, так что выбора особо не оставалось.

Парк оказался тем самым, где я когда-то видел Асуру, эхопса Разрушения. Вспомнился его тяжёлый, как у танка, шаг, огромная горгулья голова. Жаль, что Бастрыкины больше не приводят его сюда. Я бы с удовольствием покатался на нем как на Глинке. Правда, тогда у мамы мог бы случиться инфаркт…

Мы с Ксюней качались на качелях, пока мама сидела на скамейке неподалёку, занятая чем-то в телефоне. Ветер приятно дул в лицо, качели чуть скрипели, а на самом пике Ксюна вдруг резко запрокинула голову назад и заливисто хохотнула, раскинув руки в стороны. Бывает у неё такое, да. Простая радость жизни.

И тут у мамы зазвонил телефон. Она небрежно нажала кнопку громкой связи, не отрываясь от экрана.

— Добрый день, Ваша Светлость Ирина Дмитриевна. Меня зовут Евгений Евгеньевич Никулин, — раздался из динамика вежливый мужской голос. — Я генеральный директор «Юсупов Медиа».

Я на автомате перестал раскачиваться и развесил уши.

Мама чуть приподняла бровь:

— «Юсупов Медиа»? Компания Его Светлости светлейшего князя Юсупова?

— Да, верно.

Я замер, прислушиваясь. Светлейший князь? Высший княжеский титул? Круто-круто. Судя по реакции мамы, звонят очень серьёзные люди. И по какому поводу, интересно?

Я тихо спрыгнул с качелей и, стараясь не привлекать внимания, подошёл поближе, сделав вид, что поправляю сандалики.

— Наши менеджеры с дочернего канала «Ствол и штык» пытались связаться с Ефремом Ефремовичем, вашим старшим дружинником, — продолжил Никулин. — Они хотели обсудить одно предложение… Но, честно говоря, мы не знали, что юный оружиевед на ролике — это сам княжич Вячеслав Святозарович, ваш сын.

Я едва не поперхнулся воздухом.

Что⁈ Это он обо мне говорит? Внутри меня пробудилось жуткое любопытство. Что за предложение? Почему Юсуповские люди заинтересовались мной?

Мама тут же поправила Никулина, даже голос слегка похолодел:

— Мой сын никакой не оружиевед. Этот видеоролик — недоразумение.

Евгений Евгеньевич, казалось, не удивился. Спокойным, размеренным тоном он ответил:

— Да-да, теперь мы понимаем, Ирина Дмитриевна. Видимо, это было видео из личного архива, и оно случайно попало в общий доступ.

Я напрягся. Вот оно как! Так вот как Ефрем спалил контору! Этот дуралей снимал меня, а потом случайно залил видео в сеть! И теперь, благодаря его неловким пудовым ручищам, меня видела всё Царство. Конечно, мне самому стоило быть осторожнее. Не надо было так радостно разбирать пистолет и лекции толкать, но… увлёкся, блин! Хель меня дери, с кем не бывает!

Никулин продолжил:

— Послушайте, Ирина Дмитриевна, просмотры уже перевалили за несколько миллионов. Обзоры на ваш ролик разлетаются, люди обсуждают. Игнорировать это невозможно. У вашего сына талант.

Я приподнял брови.

Талант?

«Юсупов Медиа» предлагает что-то серьёзное.

— И очень не хотелось бы, чтобы такой талант пропал впустую, — продолжил Евгений Евгеньевич.

Мама ответила ровно, почти отстранённо:

— Евгений Евгеньевич, и что вы конкретно предлагаете?

Голос Никулина стал чуть бодрее, будто он чувствовал, что близок к цели:

— Отдельный канал. Режиссерская группа. Финансирование. Менеджеры. Полное сопровождение. Сценаристы, операторы — всё, что нужно. Мы устроим, чтобы ваш сын вошел в топ десять шортов Царьграма и держался там на постоянно основе.

Я слушал, и у меня начинало закипать внутри. ЧТО⁈ Они предлагают мне вести канал про оружие? Отдельный, профессиональный, с камерами, сценарием, деньгами⁈

Оружие! Пушки! Стрельба! Взрывы!

Во мне пробуждается что-то древнее. То самое, что когда-то когда-то сеяло гибель, вело войны не ради одной лишь победы, а ради переписывания истории цивилазаций.

Мне дадут доступ к оружию! К инструментам Разрушения!

Прошли десятки лет с тех пор, как я был Безумным Генералом. За это время технологии явно шагнули вперёд. Может, появились новые, ещё более разрушительные разработки? Может, теперь есть то, о чём я даже не мечтал?

МА, ТЫ ЧЁ МОЛЧИШЬ⁈ Не тупи! Соглашайся!

Я судорожно замахал руками, хлопнул маму по ноге, подавая ей сигналы SOS. Но она только посмотрела на меня, и… грустно вздохнула.

— Не думаю, что нас это интересует, — ровно ответила она.

Я вытаращил глаза.

Как это — не интересует⁈

Евгений Евгеньевич продолжил, слегка смягчив голос, как будто подбирая ключ к хорошо запертому сундуку:

— Ирина Дмитриевна, я понимаю щекотливость данной ситуации. Очень возможно, что денежная сторона вопроса вас не интересует, хотя… цифры очень неплохие.

Он сделал намеренную паузу, словно позволяя маме самой дорисовать в голове эти неплохие цифры. Затем добавил, почти небрежно, но с явным намёком на весомость сказанного:

— Но я бы попросил вас ещё раз подумать. Ведь видеоролик с вашим сыном-княжичем мы скачали, когда готовили обзор… И его видел сам светлейший князь Юсупов.

Мама вздрогнула. Её безупречно отточенная непроницаемость дала трещину.

— Сам Феликс Феликсович? — ахнула она, чуть привстав, будто светлейший князь появился в воротах парка. В голосе впервые за разговор прорезалась лёгкая неуверенность.

— Именно, — подтвердил Никулин с явной ноткой удовлетворения. Хитрый гендир явно видел, что попал в точку. — Думаю, сотрудничество с нами создаст уникальные возможности не только для княжича Вячеслава, но и для всего вашего великого рода.

Я удивлённо смотрел на задумавшуюся маму. В голове молнией вспыхнуло озарение. Вот оно! Ключ к её слабости! Пушки, взрывы, да хоть ракетные установки — ей всё равно. Но если речь заходит о высшем обществе, о фамилиях, которые определяют судьбу государства… О, вот тут её аж передёрнуло! Я подался вперёд, сбавил голос, сделав его тоньше, доверительнее:

— Ма… Это же сам Юзупов! — убедительно закивал, хотя без понятия кто это вообще. — Он с тобой таже познакомится, может дыть!

Мама зарделась.

Ну всё, сработало!

Евгений Евгеньевич, не подозревая о моей незримой поддержке, но явно чувствуя, что ловит волну, продолжил убедительным тоном:

— Ирина Дмитриевна, давайте я прилечу в Рязань и обсудим всё лично. Когда вам будет удобно?

Мама тяжело вздохнула.

Не отпуская ее взгляд, я выставил два больших пальца вверх.

— Мама, это же челавека Юзупова! Встлеться с ним! Это же какие пелспективы!

Мама бросила на меня удивлённый взгляд — похоже, и не подозревала, что в её сыне сидит такой делец-политикан. Но у каждого свой стимул, и лично мой далек от политики.

Княгиня вздохнула ещё раз, глубже, будто окончательно сдаваясь в этой партии, и сказала в трубку сдержанным голосом:

— Хорошо, Евгений Евгеньевич. Давайте поговорим.

Победа! Ну, почти!

* * *

Усадьба Опасновых, фронтир Рязанского Ареала

Княгиня Ирина Дмитриевна сидела в кабинете, сложив руки на коленях. Напротив неё, выпрямившись и сохраняя подчёркнутое спокойствие, сидел наместник Захар Глебович.

— Ирина Дмитриевна, это очень важно. Вы должны понимать — сам генеральный директор «Юсупов Медиа» прилетит для обсуждения карьеры вашего сына.

Княгиня нахмурилась, её пальцы чуть сильнее сжали подлокотник кресла.

— Захар Глебович, ну какие ещё могут быть ролики с оружием? — недовольно произнесла она. — Славе всего полтора года!

Захар медленно покачал головой.

— И всё же княжич Разрушитель по своей натуре, — тихо, но твёрдо произнёс он. — У нас нет прямых доказательств. Но вы сами понимаете: ядро княжича слишком маленькое, чтобы его детально рассмотреть и увидеть отличия от ядра Алхимика. Мы не можем увидеть все нюансы и тонкости магической структуры, но те проявления, что он демонстрирует… — он сделал едва заметную паузу, затем продолжил: — Это признаки Разрушителя.

Ирина Дмитриевна отвела взгляд, глядя на окно, за которым опускался вечер.

— Он всё равно будет тянуться к оружию, — продолжил Захар спокойно. — Ограничивать это стремление бессмысленно. Более того, если мы начнём ему препятствовать, то лишь затормозим естественное развитие его Атрибутики.

Наместник на секунду замолчал, будто позволяя мыслям княгини принять правильное русло, а затем добавил:

— И в то же время…

Княгиня медленно повернула голову, вопросительно глядя на него.

— Деловая связь со светлейшим князем Юсуповым даёт огромные возможности, — отчеканил Захар. — Княжич Вячеслав станет видимым для великих, для государственных деятелей. Если с ним что-то случится — не дай бог, конечно! — служба безопасности Юсуповых это так просто не оставит. Ведь Вячеслав Светозарович станет « активом, приносящим доход».

Княгиня тяжело вздохнула, убирая со лба выбившуюся прядь.

— Хорошо, Захар Глебович, я вас поняла, — наконец произнесла она. — Я пообщаюсь с Евгением Евгеньевичем Никулиным.

Выходя из усадьбы, княгиня уверенно направилась к ожидавшей её машине. На крыльце показался и Ефрем — он тоже прибыл по своим делам, чтобы встретиться с воеводой.

Увидев старшего дружинника, княгиня слегка замедлила шаг, бросила на него быстрый взгляд и коротко кивнула в сторону машины.

— Поехали со мной, Ефрем.

Дружинник едва заметно удивился, но вопросов задавать не стал. Кивнул, открыл перед ней дверь, терпеливо дождался, пока Ирина Дмитриевна устроится в салоне, затем сам сел рядом и плотно закрыл дверь.

В салоне повисла короткая пауза, нарушаемая только ровным урчанием двигателя. Машина плавно двинулась с места, за окнами проскальзывали величественные аллеи родового поместья.

— Слушай, Ефрем… — наконец заговорила Ирина. Голос её был ровным, без привычной отстранённости. — Извини меня.

Ефрем поднял на неё глаза, в которых мелькнуло лёгкое недоумение.

— За что, Ирина Дмитриевна?

Она посмотрела прямо перед собой, словно раздумывая над ответом.

— За то, что была слишком жёстка с тобой из-за того, что ты допустил моего сына к оружию, — спокойно произнесла княгиня.

Ефрем тихо вздохнул, опустил взгляд.

— Но я ведь действительно виноват, Ирина Дмитриевна. Не стоило мне давать княжичу в руки ствол.

Княгиня покачала головой и сказала мягко, но твёрдо:

— Славик умеет быть убедительным, я по себе это знаю. Давай в следующий раз ты просто будешь заранее обсуждать такие вещи со мной.

Она на секунду задумалась, взгляд её стал рассеянным, а затем, будто приняв какое-то внутреннее решение, добавила:

— Я постараюсь относиться к этому более лояльно. Тем более…

На её губах появилась лёгкая улыбка.

— В итоге твоя ошибка и талант моего сына привели его к светлейшему князю.

Глава 16

До встречи с представителем «Юсупов Медиа» еще пока далеко. А пока я ношусь по саду усадьбы, вооружённый длиннющей железной линейкой, добытой в библиотеке.

Идеальный инструмент для моей задумки. Прочная, холодная, металлическая. Именно то, что нужно.

Ксюня, притопывая башмачками по гравийной дорожке, что-то напевает себе под нос. Глинка весело наворачивает круги вокруг нас.

А в это время няня Никитична зорко следит за нами со скамейки, ни на секунду не останавливая движение спиц. Она молодая и симпатичная, и поэтому дружинники частенько поглядывают в её сторону — то как бы случайно пройдут мимо, то переглянутся между собой, то вдруг начнут бесцельно топтаться поблизости.

Но Никитична внимания не обращает на потенциальных кавалеров. Её руки работают так ловко, что кажется, вязание идёт само по себе, без малейшего участия хозяйки. Будущие носки уже обрели форму, теперь их нам не закупают — только её работу и носим. У меня уже семь пар таких есть, да и у Ксюни не меньше.

— А зачем тебе линейка, княжич? — интересуется няня.

Чтобы тайком попасть в мамину лабораторию. Но сказать надо что-то ребяческое:

— Я мечник! Тык-тык! — Жертвой моего «клинка» становится эхопёс Глинка.

Эхопес валится на бок с трагическим хрустом осыпавшейся земли, издавая звук, который должен бы означать последний вдох, если бы у него были лёгкие.

— Тык-тык!

Теперь Ксюня, округлив глаза, с громким вздохом падает сверху на Глинку, изображая жертву. Прирождённая актриса.

Няня, конечно, купилась — кивает и вновь уходит в вязание.

Ага. Её внимание теперь полностью поглощено петлями и рядами. Значит можно двигаться.

Я быстренько отвожу Ксюню за кусты и едва слышно шепчу:

— Всё, ты счас шуми, делай вид, што я с вами.

— А затем?

— Я ухожу на спецопелацию.

Ксюня распахивает глаза от удивления, но быстро подыгрывает — с громким криком вскидывает руки вверх:

— Савик, как ты ловко им мапаешь!

Она хлопает в ладоши, что-то визгливо выкрикивает ещё, совершенно неразборчивое, но очень восторженное. Подбежавший Глинка смотрит в непонятках на Ксению Тимофеевну, разговаривающую сама с собой.

А я уже скользким угрём шмыгаю за заросли.

Линейка, кстати, действительно побудет моим оружием. Правда, не для боя, а для взлома.

Исчезнув с поля зрения подруги, пробираюсь через кусты. Под покровом зелени ползу к краю сада, петляю между деревьями, прижимаюсь к кустам — так, чтобы никто из патрульных даже краем глаза не зацепил мою тень. И тут неожиданно меня накрывает — родовая сеть.

Она всегда проявляется порывами, причем не по моему желанию, а когда это нужно мне. Еще предстоит научиться ей пользоваться. Ну раз объявилась, родимая, то проверяю окружение, прикрыв глаза. Пусто. Никого поблизости. Отлично.

Перехожу на бег и бесшумно несусь к маленькому подвальному окошку маминой лаборатории. Оно конечно заперто, но это мелочи. Главное, что мамы нет внутри. Она уехала в главную усадьбу общаться с наместником Захаром. Потому момент для проникновения идеален.

Достаю из кармана Дена и ставлю паука-булыжника на землю возле окна. Его железные лапки подрагивают, бусинки-глаза вертятся в разные стороны, сканируя обстановку.

— Плыгай, если кто-то подайдёт, — шепчу я, аккуратно придвигая его ближе к створке.

Ден замер, вытягиваясь на лапах. А я уже прижимаю линейку к створке, подсовываю под край, нащупываю замок… Дёргаю всем телом. Аккуратно, но резко. Есть!

Замок поддаётся, створка чуть-чуть приоткрывается. Хоть я и не тёмник, но чему-то да обучен.

Я довольно улыбаюсь, открываю окно пошире и сползаю внутрь.

Прямо на высокий шкаф. Ползу, вытягиваясь во всю длину, стараясь не зацепить ничего лишнего. Медленно свисаю ногами вниз, отталкиваюсь и… прыгаю.

Только вот приземляюсь неудачно. Пол где-то там, в темноте, я его не вижу и слегка не рассчитал. Глухо шлёпаюсь боком, выдыхаю сквозь зубы, поднимаюсь на четвереньки, пытаясь ориентироваться в темноте.

И тут что-то длинное и прохладное скользит по коже, обвивает руку, затем туловище, затем шею. Сжимает. Шипит.

— Шшшш!

— Кыш! — пытаюсь отмахнуться, но бесполезно. Дёргаю выключатель, который нахожу по памяти. Щёлк. Свет.

Ну, конечно. Гера. Змея Алхимии. Вся переливающаяся, сотканная из драгоценных камней и жидкого металла, она обнимает меня своими кольцами и, ухитрившись при этом, кладёт голову мне на плечо. Глядит на меня странными, влюблёнными глазами.

И сжимает ещё сильнее.

— Ну ё-моё… — сдаюсь наконец. — Хел меня дели!

Я дёргаюсь, пробую стряхнуть её, но куда там. Гера решила, что я её новая вешалка, и сдаваться явно не собирается. Приходится тащиться к столу прямо с этой декоративной удавкой на шее. Там щелкаю выключателем настольной лампы.

Мои глаза скользят по поверхности стола, отыскивая цель. Так… Не то. Не то. О, вот! Банка с рентгеновским порошком! Достаю из кармана целлофановый пакет, аккуратно отсыпаю туда приличную порцию. В отдельный пакет закидываю и горсть катализирующего песка. Задача выполнена.

Осталось только выбраться отсюда. Ну, и перед этим разобраться, как отцепить Геру.

Гера не сжимает меня слишком крепко, но и отодрать её своими карапузными граблями не получается. Ещё и эта гладкая, скользкая каменная чешуя — хоть бы за что-то ухватиться!

И тут ещё Ден снаружи начинает беспокойно прыгать, как заведённый. Это тревожный сигнал. Я прислушиваюсь к родовой сети — и точно, кто-то приближается. Причём не просто кто-то, а дружинник.

Ну всё, вот и приехали.

Я моментально выключаю свет, прижимаюсь к стене под окном, возле шкафа, и замираю, задержав дыхание. Гера, как назло, шевелит хвостом и вроде бы даже довольно вибрирует, словно мурлычущая кошка.

Тем временем дружинник появляется у окна, и я вижу его через родовую сеть. Хорошо, что окно я прикрыл, но, блин, Ден, прекрати уже скакать!

— О! — говорит дружинник, замечая Дена. Поздно.

Боец поднимает его, вертит в руках, осматривает.

— Ты что тут делаешь, зверёк? А где же юный княжич?

Я чертыхаюсь про себя.

— Потеряли что ли? Ладно, давай я тебя отнесу к детям, — решает дружинник и направляется туда, откуда доносятся далекие голоса Ксюни и Глинки.

Внутренне ругаюсь на чём свет стоит. Силт фьорда тебе в горло! Отлично, просто блестящая идея — использовать Дена как разведчика! Правда, я не рассчитывал, что родовая сеть вдруг мне откроется. Она делает это непостоянно. Видимо, на фоне экстрима у меня случилось внезапное прозрение, и произошел контакт.

Только вот вышло не очень: Дена спалили, и теперь дружинник может спалить моё отсутствие.

Ну не тёмник я, не тёмник. А Разрушитель.

Гера по-прежнему держит меня в своём любовном захвате, сверкающей удавкой обвив шею, руки и туловище.

— Ну, отпусти же! Ну!

Но нет. Она только ещё крепче прижимается, заглядывая мне прямо в лицо, надоедливая заноса.

Бежать прямо сейчас? Допустим, я сорвусь и метнусь через сад. Но только представьте картину: торопливо скачущий княжич, обмотанный живой гирляндой из цветных камней, врывается в кусты. Ну а дальше — неизбежные вопросы. Зачем княжич лазил в мамину лабораторию?

Нет, так дело не пойдёт. Думаем, думаем… Мой взгляд мечется по лаборатории, пока не натыкается на шкатулку с алхимическими камнями. Мама использует их и в зельях, и… для кормёжки Геры! Вот он, мой спасительный шанс!

Торопливо открываю шкатулку, пальцы быстро пробегаются по гладким, сияющим минералам. Где он… ага, чёрный опал! Гера его обожает. Беру камень, поднимаю перед её мордой и начинаю демонстративно трясти им, как перед кошкой.

— Хочешь вкусняшку?

Гера тут же замирает.

Переливающиеся каменные чешуйки слегка вздрагивают, голова медленно поднимается — словно заворожённая. Всё, рыбка на крючке. Швыряю камень в дальний угол лаборатории.

Гера срывается с места! Отпускает меня и с тихим шелестом скользит по полу, поспешно наматывая круги вокруг своего лакомства.

Выдыхаю. Отлично!

Нельзя медлить.

Рывком бегу обратно к окну, пыхтя, вскарабкиваюсь на стул, цепляюсь за край шкафа и резко подтягиваюсь вверх. Ползу к створке, подтягиваюсь ещё раз, выкарабкиваюсь наружу, быстро захлопываю окно и со всех ног мчусь в сад.

На бегу падаю на колени, шустро закапываю пакет у розового куста, закидываю его землёй и листьями, подскакиваю — и лечу дальше.

И что я вижу? Дружинник уже вовсю ведёт задушевную беседу с няней. Флиртует с Никитичной, улыбается, что-то увлечённо рассказывает, а она, вроде бы занята вязанием, но губы чуть тронула лукавая улыбка.

— А где княжич? — спрашивает он наконец у Ксюни, оглядываясь по сторонам.

И тут я эффектно вылезаю из кустов — пыльный, в земле и соре.

— Вот онь я! — объявляю, отряхиваясь, как ни в чём не бывало. — Укатился сюдя.

Няня оглядывает меня, в ужасе вскидывая руки:

— Княжич, да вы же весь в соре и листьях!

Дружинник протягивает мне Дена, глядя с едва заметной улыбкой:

— Ваш питомец, княжич.

— Пасиба.

Я принимаю его с самой довольной лыбой на свете. Прокатило! Теперь у меня есть оружие Разрушения, и система садика содрогнётся.

На следующий день в садике раздавали костюмы для Дня Нептуна. Дети с восторгом вытаскивали наряды из коробок, шумя и перекрикиваясь.

— О! Я буду Водяним! — радостно вопил Денис, вытягивая синий жилет, который был утыкан какими-то странными обручами

— Да-да, Денис, ты будешь Водяным, вокруг тебя будет всё представление! — с воодушевлением подтвердила воспитательница, поправляя один из обручей

Настя и Катя, едва заглянув в коробку, взорвались восторженными визгами, вытягивая бирюзовые русалочьи топики с блестками, словно рыбья чешуя.

А мне достался костюм осьминога. С плотной резиновой маской, похожей на противогаз. И нисколько не преувеличиваю. Цельная, душная, липкая ловушка, в которой можно сварить мою голову на медленном огне. Дырочки для дыхания узкие. Мне, видимо, предстояло не просто изобразить осьминога, а прочувствовать его судьбу — плескаться в своем поту как в воде.

Ксюня, вся в предвкушении бирюзового топика русалки, вытянула костюм морской звезды. Такой же плотный и резиновый, как и мой. Без блёсток, браслетиков и прочих финтифлюшек, которые могли бы хоть как-то утешить маленькую сударыню.

— Фи, не лусалка, — зафыркала Катька, увидев костюм Ксюни. — Ксюня, у тебя стлашный костюм.

— Даво супом не оплескивалась? — бросаю я в сторону белобрысой занозы.

Катька тут же испуганно запищала, заморгала, но быстро нашла выход:

— А-а… вообще миленькие лучики, Ксюня. И цвет лозовый…

— Да иди уже, — отмахиваюсь от занозы, и она, не искушая судьбу, топает прочь.

— Пасиба, Сава, — грустно вздохнула Ксюна, глядя на свой костюм.

Артёму достался костюм морского ежа — не лучше нашего по комфорту, зато с торчащими резиновыми колючками. Он с минуту рассматривал её, медленно вращая в руках, потом радостно улыбнулся.

— О, клуто! Ло-га! — объявил он, восторженно шевеля пальцами.

— Это не лога, а колючки! Их много, и они маленькие! — просветил я друга.

— Клуто!!! — с восхищением протянул он, натягивая на голову свою колючую резиновую пытку.

— Княжич Вячеслав Святославович, как вам ваши костюмы? — с напускной вежливостью поинтересовалась воспитательница, явно ожидая от меня возмущённого писка или хотя бы недовольного сопения.

Я широко улыбнулся, демонстрируя всю коллекцию молочных зубов.

— Потлясающе!

— Хм, да? — растерялась воспитательница, поджав губы. — То есть… я рада, что тебе понравилось.

Некоторые дети ещё не осознали, насколько нелепыми оказались наши костюмы. Да и воспитательница особо не скрывала, что нас благополучно списали в массовку спектакля — роли «морского мусора». Причем только нас троих. Но уныло корчить мину и жаловаться? Не мой стиль.

Я давно понял, что система воюет со мной.

Я давно посчитал её своим врагом.

Поэтому и изобразил самый довольный вид. А Артём активно мне в этом помогал — он уже радостно носился по игровой в своей маске морского ежа, к прискорбию помрачневших воспитательниц. Злые тетки явно надеялись на другую реакцию.

Ксюня же тоскливо посмотрела на русалочьи топики Кати и Насти. Да, нечестно. Ксюня красивая. Самая красивая девочка в садике. Очевидно, ей-то куда больше подошла роль русалки, а не эта резиновая подушка с лучами. Меня резко пробрал гнев, но я его подавил. Это далось мне без труда. Безумный генерал всегда контролировал себя. Да и тем более эти эмоции недолго нужно сдерживать. За Ксюню я отомщу уже завтра, а сейчас её нужно подбодрить.

Я приободрил подругу, взяв за руку:

— Не расстлаивайся, Ксю! Ты будешь блистать на зцене!

Она вздохнула, но кивнула, а потом улыбнулась тоже, хоть и чуть-чуть.

— Холосо, Сава, — пропищала она полным доверия голосом.

И правильно: ведь я никогда не вру.

* * *

Позже, уже дома, мама поинтересовалась:

— Какие костюмы вам выдали для спектакля?

Я разворачиваю перед ней своего осьминога, Ксюня достаёт свою морскую звезду.

Мама на секунду зависает и, нахмурившись, уточняет:

— А у Дениса и Кати такие же костюмы?

— Нет, Динис будет Водяным.

— И у него не такая плотная маска?

— Неть, бес маски. Только синие жилет и плащ.

Мама медленно поднимает бровь.

— А у других детей какие наряды?

— У длугих нолмальные костюмы, не заклытые.

Ксюня тяжело вздыхает и добавляет:

— Катя — лусалочка в топике…

Мама несколько секунд молча переваривает услышанное, потом сужает глаза.

— И воспитатели посмели прятать княжича Опаснова под этой резиновой ерундой⁈ — её голос поднимается на полтона, но слова говорят сами за себя.

Княгиня возмущённо смотрит сначала на мой костюм, потом на Ксюнин. Глаза её темнеют, черты лица заостряются.

И мама официально закипает.

— Я разберусь с этим садиком! Хоть бы лица ваши на сцене показали!

— Мама, не волнуся, — спокойно говорю я, подходя ближе. — Ты абизательно увидиш наши с Ксю лица на спитакле! Даю слово княжица.

Дано ещё одно обещание. Обещание, которое я обязан выполнить. Иначе и быть не может. Безумный генерал никогда не врёт.

Но сейчас надо постараться, а иначе мама испортит будущее веселье. Широко улыбаюсь, излучая максимальную уверенность в том, что всё под контролем.

— Нам оооочинь нлявятся эти кастюмы!

Мама недоверчиво понимает бровь, смотрит на меня с удивлением:

— Правда, что ли, сынок?

Я мигом киваю, потом поворачиваюсь к Ксюне:

— Дя. Плавда же, Ксюня?

Ксюня тут же начинает кивать с энтузиазмом, чтоб мама не огорчалась:

— Да-да! Ооочинь-нлявятся!

Мама смотрит на нас с удивлением, потом хмурится.

— Извини, Слава, но я не понимаю. Тебе точно понравится выступать в таком костюмчике, Слава?

Я расплываюсь в самой искренней улыбке:

— Канешно!

Повторюсь: Безумный генерал никогда не врёт. Это идеальный костюм для моей задумки. Уже завтра система «Юных нобилей» испытает ее на себе.

* * *

«Юные нобили», Рязань

Директриса сидела за своим столом, нервно постукивая пальцами по столешнице. Всё внутри сжималось от тревоги.

Она не была из тех, кто легко поддаётся панике — годы работы в системе научили её сохранять лицо в любой ситуации. Но сейчас ей было не по себе. Она прекрасно понимала, что сегодняшняя выходка с костюмами могла легко обернуться жалобой от княгини Опасновой.

А вот этого ей не хотелось совершенно.

Она приподняла очки на переносице, устало потёрла лоб.

Пускай Опасновы уже не обладали былой властью, но это касалось других князей. А она… она всего лишь дворянка из мелкого рода. Обычная исполнительная пешка, вынужденная балансировать между требованиями начальства и опасностью разозлить не тех людей.

А княгиня Ирина Дмитриевна… Эта женщина явно не из тех, кто молча терпит, когда унижают её ребёнка.

Директриса поморщилась, обдумывая варианты. Но выбора у неё не было.

Она сжала пальцы в кулак, вспоминая слова княжны Матрёны Ильиной.

— Максимальное давление.

Давить на княжича Вячеслава и его друзей. Не дать им выделиться. Не позволить им взбираться по иерархии. Заставить их чувствовать себя изгоями.

Директриса вздохнула. Поэтому детям и выдали соответствующие костюмы. Это был социальный эксперимент. Так его любила называть княжна Ильина. Всё в духе её методов: найти слабость и давить, пока не увидишь, как объект ломается или — наоборот — проявляет себя, создавая отпор.

Но кто вообще придумал проверять княжича такими методами? Это же безумие!

Директриса повернула голову к тёмному окну, за которым двигались силуэты фонарей и прохожих. Осталось только надеяться, что Опаснова не обратит на это внимание. Или, на худой конец, что Ильина запомнит её участие и потом вознаградит продвижением. Хотелось бы верить. Но внутри грызло неприятное предчувствие.

А если Опасновы всё-таки не простят?

Глава 17

Значит, осьминог. Значит, морская звезда. Ну что ж. Сами виноваты. Я не жалуюсь. Я не тот, кто будет обижаться на маску из резины. Мне всё равно — осьминог я или, скажем, лангуст.

Но вот трогать Ксюню — никто не смеет. Она хотела быть русалочкой. А теперь будет какой-то беспозвоночной, без топика, без блесток, в сплошной резиновой маске. Системе надо было меня разозлить? Отлично. Она с этим справилась, молодец.

Я Разрушитель. Но мой удар всегда направлен точно. По тем, кто вредит мне, моим близким или моему государству. Они решили нас унизить? Они огребут сторицей.

И вот, День Нептуна. Мы за сценой, переодеваемся. Я помогаю Артёму натянуть его костюм морского ежа. Он в восторге. Даже пытается рычать, будто это ему что-то добавляет к образу. Морские ежи, конечно, не рычат. Артёму это даже воспитательница объясняла. Но ему пофиг. И правильно. Зато сам костюм реально неплох. Он даже на Жору похож. А Жора крутой. Не настолько как Ден, конечно, но всё же!

Затем Ксюня с Артемом помогают мне с осьминогом. Эта липкая прорезиненная штуковина натягивается с противным шлёпком. Внутри духота. Я уже чувствую, как мой мозг закипает. Напоминает молодость, марш-броски в противогазе — только без шанса его снять по команде.

Мимо проходят Стёпа с Витей, фыркают, прыскают, смеются над нашими костюмами. Кто уже только не посмеялся. И девочки, и мальчики — всем весело. Дети такие дети.

Перед тем как Ксюня натягивает свою морскую звезду, я достаю «жемчужное» ожерелье русалок — лишнее, то, что не пригодилось Насте и Кате и другим «русалкам».

— Ксюнь, а давай-ка ты вот эта наденишь! — говорю, протягивая ей бусинки на нитке.

Она удивлённо смотрит:

— Зачем, Сава?

— Патаму что они тебе идуть, — пожимаю плечами.

Она улыбается, подставляет шейку, подняв волосы, а я аккуратно застёгиваю сзади.

И вот теперь можно натягивать эту маску звезды.

— Это ненадолго, — обещаю.

* * *

Спектакль начинается. Подгоняемые воспитателями, все выходим на сцену.

Денис Миронов восседает в бассейне, откинувшись назад с важным видом. Его трон Водяного — обтянутый синим бархатом надувной круг, в котором он вальяжно развалился, раскинув руки в стороны так же широко, как обычно расхаживает по садику.

Над ним покачиваются синие и голубые воздушные шары, которые надували наши дружинники, как, впрочем, и сам «трон Водяного». Свет прожекторов заливает сцену, освещая детей.

Вокруг Дениса танцуют русалки — Катя, Настя и ещё несколько девочек. Мерцающие топики, искусственные хвосты с нашитыми блестящими чешуйками, посеребрённые браслеты. Рядом выстроились мальчики в доспехах из фольги — стража Водяного. А мы?.. Мы с Ксюней и Артёмом стоим неподалёку. Трое резиновых монстров. Наши лица спрятаны под плотными масками. Только у нас.

Я чувствую взгляд, поднимаю глаза в зал. О, знакомые лица. В первых рядах в центре сидят князь Глеб Миронов, княжна Матрёна Степановна Ильина и ещё несколько важных шишек. Я их знаю. Видел их родовые древа в библиотеке — на всякий случай, запомнил целые ветки титулов, предков и брачных союзов. Потом мама показывала их фотографии из соцсетей, рассказывала, кто с кем дружит, кто кого терпеть не может. Занятно было.

Мама тоже здесь. Сидит в первых рядах, спина ровная, лицо неподвижное, спокойное. Она умеет держать себя на людях, но я вижу — ее недовольство спрятано. Глубоко. Но спрятано. Ну что ж. Сейчас момент мести.

Подняв глаза к потолку, я нахожу цель. Сосредотачиваюсь.

ВЗРЫВ.

Первый воздушный шар. Бах. Второй. Бах. Третий. Четвёртый… Шестой. Бах. Бах… Бах. Десятый. Бах. Один за другим, с глухими хлопками разрываются воздушные шары. Под конец с оглушительным хлопком лопается надувной круг под задницей Дениса.

Удивлённый ропот пробегает по рядам зрителей — что происходит? Дети задирают головы вверх, их глаза расширяются, когда сверху сыплется что-то лёгкое, почти невидимое.

Рентгеновский порошок. Перемешанный с кукурузным крахмалом.

Он оседает на головах детей, попадает на кожу, на волосы, на одежду. Кто-то пытается смахнуть, кто-то просто смотрит, моргая от непонимания. Многие пялятся друг на друга.

Кожа детей становится прозрачной, будто кто-то стёр верхний слой. Лица исчезают, превращаясь в розовые черепа, увитые тёмно-красными кровеносными сосудами. Живые анатомические иллюстрации, словно они только что сошли со страниц учебника по медицине.

Дети смотрят друг на друга. Мгновение — тишина. А потом все разом визжат. Крики. Паника. Кто-то мечется по сцене, натыкаясь на декорации, падает и катится. Кто-то, увидев жуткое лицо соседа, с истошным воплем отталкивает его. Кто-то просто застывает, глаза расширены, руки дрожат, рот открыт, но он даже не может закричать. А вот Денис еще как может. Барахтаясь в остатках лопнувшего бассейна, он визжит не тише Кати.

А мы трое — Ксюня, Артём и я — стоим спокойно. Мы единственные, кто остался нормальными.

Потому что у нас маски. Под порошком они стали прозрачными, и теперь наши настоящие лица видны всем зрителям. А ещё все видят ожерелье на Ксюне. Я не соврал ей перед выходом на сцену. Теперь каждый может оценить, какая она красивая. Сейчас она даже красивее Кати. Намного. У Кати и лица-то нет.

Рентгеновского порошка из маминой лаборатории я взял немного, но усилил катализирующим составом, затем размешал с крахмалом и незаметно засыпал в воздушные шарики, прежде чем их надули дружинники. Вот так всё просто. А дальше начался алхимический процесс. Жидкий катализатор растворил порошок, пропитал крахмал и наделил его новыми свойствами. Я хоть и не Алхимик, но азы знаю.

В этой толпе живых мертвецов-карапузов только трое выглядят людьми — я, Ксюня и Артём. А остальные носятся по сцене, крича, всхлипывая, размахивая руками. Как ожившее детское кладбище.

Я ржу. Сначала тихо. Потом громче. Я ржу так, что мой смех заглушает даже их крики. Ржу в голос, с чистой, искренней радостью.

Зрители в шоке. Взрослые в ужасе смотрят на сцену, пытаясь понять — это ещё спектакль или уже кошмар наяву. Директриса белеет, сжимает подлокотники кресла так, что костяшки пальцев бледнеют. А Матрёна Ильина медленно поворачивает голову в её сторону.

А я продолжаю ржать. Громко. От души. Заразительно.

Моё лицо — единственное живое ржущее лицо среди анатомического маскарада. И все это видят. Весь зал. Вся публика. Князь Миронов. Княжна Ильина. Директриса. Дети. Взрослые.

Все видят, как я стою среди визжащих красных черепов, заливаясь смехом.

Я же говорил маме, что моё лицо обязательно увидят на сцене.

И вот оно. Чистое. Открытое. Радостное. Сияющее в свете прожекторов.

Я исполнил обещание. Я Разрушитель. И я пошатнул систему.

* * *

«Юные нобили», Рязань

Директриса сидела напротив княгини Ирины Дмитриевны, дрожащими руками сжимая подол юбки под столом. В кабинете царила гнетущая тишина, казалось, даже воздух стал тяжелее, давя на плечи. Кожаная обивка кресла неприятно липла к спине, а холодный пот стекал по шее.

Княгиня Опаснова смотрела на неё ледяным взглядом, без малейшей эмоции, без тени раздражения — просто смотрела, как змея на кролика.

— Ваша Светлость… — наконец выдавила из себя директриса, собрав все остатки храбрости. Голос слабый, ломкий, будто уже заранее знала, что её слова не спасут ситуацию. — Вы понимаете, что ваш сын позволил себе слишком много? Его выходка никуда не годится!

Холодный, отточенный голос княгини прервал ее безжалостно:

— Может, если бы вы были к нему справедливы и дали ему костюм в соответствии с его титулом, он бы отнёсся к вашему спектаклю более милосердно?

Директриса вжалась в кресло, ощущая, как ногти впиваются кожу сквозь юбку.

— Ваша Светлость, при выделении костюмов произошла ошибка…

Княгиня даже не моргнула.

— Ошибка? Ваша? Или чья-то ещё? И почему я ещё не слышала об увольнении тех, кто её допустил?

Директриса почувствовала, как волна жара накрыла её лицо, но пальцы оставались ледяными.

— Ваша Светлость…

Она запнулась, не зная, что сказать.

Княгиня слегка наклонилась вперёд. Не угрожающе, не возмущенно, но этого движения хватило, чтобы у директрисы пересохло во рту.

— Я могла бы забрать своего сына из вашего заведения прямо сейчас.

Директриса подалась вперёд, глаза вспыхнули паникой.

— Нет, княгиня! — вырвалось у неё слишком резко. Если княжич Опаснов покинет садик, княжна Матрёна Ильина ей этого не простит.

Княгиня не обратила внимания на ее панику.

— Верно, вы так легко не отделаетесь. Я жду увольнения виновных в течение недели. Иначе я приму меры.

Директриса почувствовала, как ледяной ужас сковал ей грудь.

Княгиня встала, давая понять, что разговор закончен.

— И тогда пеняйте на себя.

Директриса сглотнула, чувствуя, как дрожат руки, как затекают пальцы, сжавшиеся в кулаки.

Она не могла сказать ни слова. Ведь только что прошла по самому краю.

Сразу после беседы с княгиней Опасновой директриса получила сообщение от княжны Матрёны. Ильина просила приехать. Отказать важной особе директриса не могла, а потому через час уже сидела напротив Ильиной, снова нервно сжимая руки под столом.

Княжна, в отличие от неё, выглядела совершенно спокойной. Сидела, безмятежно потягивая чай из тонкой фарфоровой чашки, словно разговор с перепуганной директрисой был для неё просто приятным фоном к вечернему чаепитию.

— Как прошел ваш разговор с княгиней Опасновой? — наконец спросила Матрена Степановна.

— Ирина Дмитриевна хочет увольнений. — Директриса выдавила эти слова с тяжёлым вздохом, надеясь, что княжна найдёт выход.

К ее удивлению, Матрёна Степановна понимающе кивнула.

— Логичное требование. Вы ущемили её сына.

Директриса поджала губы.

— Значит, увольнений не избежать…

— Не избежать. — Спокойный глоток чая.

Директриса судорожно перебирала в голове варианты, пытаясь найти подходящих козлов отпущения.

— Мы можем убрать двух воспитательниц, но, может, обойдёмся хотя бы одной, Ваша Светлость? — робко предложила она, надеясь, что княжна проявит хоть немного гибкости.

Матрёна откровенно удивилась, слегка наклонив голову.

— Госпожа директор, за что вы хотите уволить этих бедных девушек?

Холодный пот прокатился по спине директрисы.

— Но вы же сказали, что кто-то должен уволиться…

— Сказала, да. Честно говоря, я имела в виду вашу кандидатуру.

— Мою⁈ — у директрисы перехватило дыхание. — За что⁈ Я же делала всё, как вы велели, Ваша Светлость! Усилила давление на княжича Опаснова, как вы сказали!

Матрёна поставила чашку на блюдце, задумчиво провела пальцем по его краю, а затем покачала головой с лёгким сожалением.

— Вы сделали всё, что от вас требовалось.

Директриса почти почувствовала облегчение, но княжна продолжила:

— Но сделали это топорно и глупо. Спектакль попал в сеть. Видео, где княжич Опаснов смеётся в окружении детей без кожи на лицах, а Денис Миронов и наша Катенька рыдают, глядя на свои черепа, чуть не посмотрело всё Царство.

Директриса побледнела.

— Вы понимаете, что это княжеские дети? — княжна покачала головой. — Это позор для «Юных нобилей». Хорошо, что мы успели подчистить все видеоролики вовремя, но это стоило нам немалых денег. Боюсь, ваших компетенций не хватает для продолжения эксперимента.

Директриса онемела.

— Вам потребуется новый директор. — Голос её дрожал, дыхание сбивалось. — А с таким же стажем работы и таким бэкграундом, как у меня, вам будет непросто найти замену. Кого же вы поставите вместо меня?

Матрёна Степановна мягко улыбнулась, аккуратно поправляя рукав платья.

— Думаю, я займу ваше место.

Директриса смотрела на неё в полной прострации.

— У меня как раз есть педагогическое образование, магистратура, степень в психологии детского развития, а также административный опыт. Вполне подойду.

И, словно разговор был завершён, княжна снова поднесла чашку к губам, неторопливо отпила, не обращая внимания на ошеломлённое молчание женщины напротив.

* * *

Усадьба Мироновых, Рязань

Евгения Артёмовна кипела от возмущения. Её руки дрожали, взгляд метался по кабинету.

— Глеб Глебович, простите, но вы же не оставите это просто так⁈ Без наказания⁈ — её голос дрожал, почти срываясь на крик.

Князь Миронов, напротив, оставался абсолютно спокоен. Холодный, неподвижный взгляд, лёгкий изогнутый изгиб брови, будто перед ним разыгрывалась скучная сцена, не стоящая внимания.

— Евгения, какое еще наказание? Конечно, «Юные нобили» ответят перед нами и оплатят репутационный ущерб. Но что ты еще хочешь от меня? Ведь никто не пострадал. Это всего лишь был розыгрыш

Евгения вспыхнула.

— Розыгрыш⁈ Дениса заставили смотреть на черепа своих сверстников!

Князь пожал плечами, бесстрастно, без малейшей тени сочувствия.

— И он разревелся, как девчонка.

— Ему всего четыре года! — возмутилась она, стиснув кулаки.

— А княжич Опасновых и двух лет нет. Но он не ревел, а ржал.

Евгения открыла рот, собираясь что-то ответить, но тут же замерла.

Князь пристально посмотрел на неё.

— И это тоже, конечно, странно, — задумчиво добавил Глеб Глебович, словно размышляя вслух, — но, согласись, это куда более достойное поведение для княжича, чем пускать нюни.

Жена его сына побледнела.

Князь же теперь смотрел строго, испытующе, голос его стал твёрже:

— Евгения, ты знаешь, что этот садик проходит по программе кадрового резерва Царства. Детям даётся определённая свобода действий.

— Но…

— Я не понимаю твоих жалоб, — холодно перебил её Миронов. — Дети могут конфликтовать. Это было ясно с самого начала. Но давай признаем: не было ни рукоприкладства, ни драк. Рентгеновский порошок неопасен. Через час всё прошло. Жалобы стоит предъявлять саду, это их недоработка. Но не к Опасновым, к сожалению.

Евгения прикусила губу, глядя на него с мольбой, но князь не изменился в лице.

— Если тебя что-то не устраивает в методике «Юных нобилей», ты всегда можешь забрать Дениса домой. Воспитывать его с няньками, в тепличных условиях.

Она вскинула на него тревожный взгляд. Глаза князя потемнели, голос стал ледяным:

— Но тогда учти: если ты это сделаешь, я не сделаю его своим наследником. И даже крупицы наследства он не получит.

Евгения вздрогнула.

— Я вас поняла, — прошептала она, затем поднялась и, шатаясь, вышла из кабинета.

Миронов медленно проводил её взглядом, а когда дверь за ней закрылась, хмыкнул.

Слишком труслива. Денис весь в мать. А вот в кого же пошёл этот сорванец Опаснов? На Светозара его выходка никак не похожа…

* * *

На следующий день мы с Ксюней в садик не пошли. Да и другие дети тоже. Видимо, их родители решили, что после вчерашнего спектакля у их чад ещё не прошёл нервный тик.

Ну и ладно.

Для меня это вообще идеальный момент — наконец-то прорваться в библиотеку.

Я давно хотел более детально разобраться, какие магические новшества появились за те годы, с тех пор как я был Безумным Генералом.

Но были сложности.

Во-первых, я только сейчас начал более-менее читать. Буквы больше не прыгали перед глазами, но процесс всё ещё шёл со скрипом.

Во-вторых, я хотел добраться до мобильника, но от Ефрема легче было получить «Беретту Нано», чем телефон. А мама? Мама не давала. И ещё все мобилки запаролены. Не стащить. Ну шикарно.

Я вскарабкался на стремянку, вытащил массивный том, чуть не уронив его себе на голову. Тяжёлый, старый, пахнет пылью и кожей.

Ставлю на столик. Сажусь. Читаю. Пока не слышу голос Ксюни.

— Сава, на улице салнышко! Пойдём гулять!

Я вздыхаю, качаю головой.

— Извини, не могу.

Ксюня удивлённо смотрит.

— Ты не хочешь иглать?

— Хочу. Но мне надо кое-что почитать.

— А это надолго?

Я снова вздыхаю.

— Да, сколее.

Ксюня нахмуривается, но ничего не говорит. Разворачивается и уходит.

Я погружаюсь в книгу, пытаясь разобраться в изложенной информации, когда вдруг замечаю на столе тарелку с фруктовым желе. Маленькая ложечка прилагается.

Поднимаю глаза. Ксюня стоит рядом.

— Тогда хоть покушяй, — говорит она.

Я смотрю на неё и улыбаюсь.

Вот же золотце, а не девочка. Не то что те стервы в садике.

Беру ложечку, пробую кусочек. Кайф-ф-ф.

И тут… замираю.

Я чувствую чужака. Родовая сеть связалась со мной. Мастер Рогов. Вижу, как он топчется у входа. Мой наставник явился в усадьбу.

Я смотрю на развернувшуюся Ксюню.

— Ксю, не уходи.

Она переводит взгляд на меня, потом на открытую дверь.

И тут снизу раздаётся низкий, хриплый голос:

— Я пришёл, Ваша Светлость.

Я задумчиво сжимаю ложечку в руке. Вдруг пригодится.

— Логов… — протягивает Ксю.

— Мдя… — киваю я. — Улод.

Несколько месяцев без него были просто чудесными.

Но всему — и хорошему, и плохому — рано или поздно приходит конец. Из коридора раздаётся раскатистый голос:

— Где же моя дочь⁈ И мой любимый ученик⁈

Глава 18

Вот я и почитал книжки. Ну, значит, в следующий раз.

Дверь распахивается настежь, и в комнату, чеканя шаг с военной выправкой, заходит мастер Рогов. Подмышкой он держит шахматную доску. Следом, строго и плавно, как подобает княгине, входит мама. Ирина Дмитриевна не сводит с Рогова цепкого взгляда, словно перед ней особо хитроумный каторжник, которого ведут под конвоем. Впрочем, приличия при этом соблюдены безупречно.

— Привет, дочурка, — весело заявляет Мастер, демонстрируя Ксении широкую улыбку, от которой можно было бы ожидать чего угодно, но уж точно не родительской теплоты.

А Ксения, увидев его, тут же бледнеет, скрючивается в калачик, пыхтит и юркает мне за спину, как крольчонок, встретивший лису.

Мать мягко, но с тем оттенком в голосе, который не допускает возражений, произносит:

— Ксения Тимофеевна, поздоровайся с отцом.

Девочка робко выглядывает из-за моей спины, делает аккуратный реверанс, так и не выпуская краешки платьица из пальчиков, и тоненько пищит:

— Здласьти!

Рогов кивает с одобрением:

— Какая молоденчик, — ухмыляется он, точно кот, нашедший сметану.

Затем переводит взгляд на меня, в глазах весёлый прищур.

— Ну что, мой ученик? Видел я обзор в «Царьграме», как ты «Беретту» тискал. Пушками, значит, интересуешься?

Я захлопываю книгу и с интересом спрашиваю:

— А што, у вас есть?

Рогов ухмыляется, и я уже заранее знаю ответ. Огнестрел он не носит. Вообще. Это я давно подметил. Но вот что именно он носит по карманам — тут сомнений нет. Ножи. И не один-два, а целая коллекция, удобно распиханная по одежде.

Замечать спрятанное оружие — это навык, мастерство, и, к счастью, оно ко мне постепенно возвращается. Пусть я и не тёмник, но этой привычкой давно обзавелся. Так безопаснее ходить по подворотням.

— Нет, княжич, пушки мне без надобности. Колюще-режущее в моём ремесле куда полезнее, — ухмыляется он и легонько похлопывает по карману. — И ты тоже будешь предпочитать ножи, раз хочешь быть моим учеником.

Я скептически хмыкаю, но, судя по блеску в глазах Рогова, в скором будущем меня ждут долгие тренировки и, возможно, пара новых шрамов. Но пока я в садике, а потому пошел он.

Не спешу проглатывать наживку:

— Это уже мне-е лешать, Масьтель.

Рогов прищуривается, оценивающе разглядывая меня.

— Неужели, ученик? И почему?

Я картинно вздыхаю, всем видом показывая: ну и кто тут кого должен учить? а тут так вообще самые азы.

— Патаму что холоший учитель лазвивает в ученике те навыки, к котолым он пледдасположен. Вы же холоший учитель?

Рогов хмыкает, но по глазам видно —он вовсю развлекается.

— Какой ты у нас умный, княжич. Значит, для начала мне надо узнать, в чём ты хорош, так?

Я тут же настораживаюсь. Его тон слишком довольный. Он что-то задумал.

— Ну дя.

— Тогда давай сыграем в шахматы. У меня есть полчасика.

Мама мгновенно выходит на передовую.

— Какие шахматы⁈ Моему сыну нет и двух лет!

Рогов беспечно отмахивается, словно разговор вообще не стоит её тревог.

— Ну-ну, Ирина Дмитриевна, что же вы всё к возрасту привязываетесь? Раз Вячеслав Светозарович уж в садик ходит, значит, и в шахматы пора играть.

— Но он не знает правила….

— А мы сейчас научим! — ухмыляется Рогов.

Мастер подходит к столу, привычным движением раскладывает шахматную доску и начинает расставлять фигуры с молниеносной точностью, словно они материализовываются прямо в его руках. Наверняка, ножи он метает еще быстрее.

— Так, смотри, княжич. Это ладья — ездит прямо, туда-сюда. Это конь — прыгает так, буквой «Г». Это ферзь — самый важный, ходит, как ему вздумается. А это пешки — шаг-шаг, но бьют вот так, боком. Понял? Всё, погнали!

Я хмурюсь, таращусь на доску и пытаюсь переварить шквал информации, но мама неодобрительно качает головой.

— Тимофей Тимофеевич, вы слишком быстро объясняли. Вячеслав вряд ли запомнил.

Усевшись напротив меня, Рогов небрежно опирается локтем на подлокотник кресла и задумчиво смотрит на княгиню.

— Думаете, княжичу не хватило мотивации запомнить? Тогда вот тебе мотивация: если он проиграет, я заберу Ксюню на недельку-другую в отчий дом! А может и на месяцок! Уж очень сильно я соскучился по дочке!

Мы с мамой переглядываемся. Ксения мгновенно бледнеет, её пальцы вцепляются в рукав моей рубашки.

Ну и задачка…

Отказаться играть? Гениально, конечно. Только вот я уже неплохо знаю Мастера — он обязательно придумает что-то ещё, и не факт, что полегче. А в отместку за отказ вполне может выдумать что-то похлеще, чем стометровку с шахматами.

Нет, уж. Сейчас условия самые легкие, как бы это парадоксально ни звучало. Только обозначим свою ставку.

Я наклоняю голову и улыбаюсь:

— А если вы не вииглаете, то мы вас месяц не увидим дома.

Рогов задерживает на мне взгляд — долгий, испытующий. Потом вдруг смеётся, хрипловато и раскатисто, как человек, который по-настоящему наслаждается моментом.

— Идёт! Не больше минуты на ход, княжич! Ты чёрными, я белыми. Белые всегда ходят первыми… Значит, я начинаю.

Он делает первый ход, и в его улыбке промелькивает что-то хищное — словно у кота, прижавшего лапой беспомощного воробья. Он, конечно, не сомневается в своём выигрыше.

Только вот я не воробей, а Разрушитель. Значит, разрушим планы Рогова.

Шахматы. Великая игра умов.

И мой ум сейчас лихорадочно пытается вспомнить хоть что-то полезное. В прошлой жизни я был отличным шахматистом, частенько играл с ближними хирдманами, да и как генерал разрабатывал стратегии, которые работали в реальных боях. Но теперь в моей памяти зияют пробоины размером с вулканический кратер. Всплывают обрывки — дебюты, контрответы, комбинации… но целостной картины нет. Всё, что раньше складывалось в стройную систему, теперь похоже на рассыпанный пазл.

Отлично. Просто идеально.

И главное, выиграть у Рогова сейчас невозможно. Ну вот никак. Вот если бы у меня была вся моя память, то я бы разнес любого. Хоть саму Хель!

Но он что-то сказал про полчаса.

Через полчаса он уйдёт?

Бинго. Играем!

Я делаю первый ход, потом после Мастера наступает второй, но не спешу разворачивать наступающие комбинации. Ладья неспешно двигается с одного крыла на другое. Хожу ею туда-сюда, не давая партии развиваться.

Рогов хмыкает и делает ход.

Я отвечаю манёвром коня, который вёл себя абсолютно аналогично — шёл в одну сторону, потом возвращался обратно, затем перемещался в другую…

Рогов продолжает играть, но я упорно торможу партию. Манёвры ферзя — исключительно в защите, мелкие ходы, повторения с небольшими изменениями, чтобы не попасть под правило трёхкратного повторения позиции.

Главное — не продвигать игру вперёд, но и не дать Мастеру задавить меня сразу.

Проходит пятнадцать минут.

Рогов прищуривается, но молчит.

Проходит полчаса.

Он смотрит на наручные часы.

Ещё немного… ещё чуть-чуть…

Я двигаю коня лениво, и опять этот ход ничего не значит, просто затягивает игру.

Рогов вздыхает, кладёт фигуру, снова смотрит на часы и, наконец, медленно встаёт.

— Что ж, мне пора.

Без лишних слов он начинает собирать шахматную доску.

Я ловлю выражение его лица — удивление? Да. Раздражение? Нет. Он не выглядит расстроенным. Скорее, заинтригованным. Будь у него больше времени, он бы меня разнёс, но я сумел воспользоваться его ограничением и вывернуть ситуацию в свою пользу. Рогов не проиграл, но и не выиграл. А именно на это я и поставил.

Мама довольно улыбается:

— Значит, месяц мы вас не увидим, Тимофей Тимофеевич?

Рогов кивает, направляясь к выходу:

— Верно, Ирина Дмитриевна, через месяц приду. Пока, дочка!

Ксения с радостью делает прощальный реверанс.

Мы с мамой и Ксюней провожаем Мастера до самой двери, терпеливо дожидаясь, пока он окончательно скроется за порогом…

И тут, едва дверь захлопывается, мама даёт волю чувствам. Её лицо буквально озаряется восторгом, глаза сверкают.

— Славка! — она хватает меня за плечи, заглядывая в лицо. — Какой ты молодец! Как ты вообще столько продержался⁈ Победил самого Рогова!

Я довольно усмехаюсь. В груди разливается приятное, тёплое ощущение победы. Азарт медленно расползается по телу, наполняя каждую клеточку.

Просто я не играл в шахматы. Я тянул время.

— Не знама, мама, — строю дурачка.

Ксюня тут же обнимает меня, радостно визжа:

— Сава, мой гелой!

Я пытаюсь выбраться из цепких объятий, но куда там — Ксю цепляется, как липучка.

— Я плосто иглал… — честно говорю я, состроив максимально недоумённое лицо.

Мама смеётся, качает головой:

— Ну да, иначе ты бы у него выторговал целый год. Но месяц тоже неплохо.

Ну да, как будто я случайно к этому пришёл. Я осознанно выбрал именно месяц, потому что всё-таки Рогов — неплохой учитель. Резкий, как понос, безусловно. Но, по правде говоря, так и должно быть.

Его резкость — не поганство, а метод воспитания. Она помогает быстрее учиться, становиться дисциплинированнее, крепче нервами. Будь я постарше, не исключено, что Рогов бы меня и колотил, но сейчас он использует психологическое давление. И, честно говоря, когда у меня были свои ученики, я делал то же самое.

Дисциплина выше личных эмоций.

Наставник должен быть жёстким, иначе ученики моментально расслабляются и начинают воспринимать занятия как развлечение. А в случае магического развития развлечения обычно заканчиваются трупами.

Мама хлопает в ладоши, отрывая меня от размышлений:

— Ну что, по кусочку бананового хлеба в честь победы?

— Дя-дя! — дружно соглашаемся мы с Ксюней.

Усаживаемся на кухне, наливаем чай, я уже предвкушаю первый кусочек, но тут у мамы пищит телефон. Она открывает сообщение, нахмурившись, и читает вслух:

— «Уважаемые родители! В связи с последними событиями проводится перестройка программы воспитания „Юных нобилей“. Просьба по возможности оставлять детей дома всю эту неделю».

Я ухмыляюсь.

Ну-ну… значит, систему садика всё-таки мощно тряхануло. Теперь она висит на соплях.

Что ж, у меня будет время почитать книги, помедитировать, подготовиться к новому витку борьбы. С этими приятными мыслями я неторопливо наслаждаюсь банановым хлебом, пока Ксюня не слопала мою долю. Или это она не на десерт так смотрит, а на меня? С обожанием и восторгом? Хм…

* * *

«Юные нобили», Рязань

— Спасибо, что пришли. Нам предстоит работа.

В просторном зале для собраний царила приглушённая тишина. Столы, выстроенные полукругом, отражали холодный свет ламп, от чего в комнате стояла стерильная, офисная атмосфера. Трое методистов-психологов, работающих в системе «Юных нобилей», молча принимают раздаваемые листки. Секретарша княжны, высокая женщина в строгом платье, с ровной механической точностью укладывала перед каждым стопки документов.

Во главе стола сидела княжна Матрёна Степановна Ильина. Деловой костюм сидел на ней безупречно, а прямой взгляд холодных глаз, цепкий и бесстрастный, словно изучал не людей, а шахматные фигуры на доске.

Откинув волну чёрных волос за спину, она скользнула взглядом по каждому из присутствующих, словно взвешивая их полезность. Затем ровным голосом произнесла:

— Уважаемые судари и сударыня! Вам поручено разработать систему детсадовского воспитания — неэтичную, прямо скажем, и во многом дискредитирующую. Но при этом — максимально деликатную. Без физического насилия, без откровенного абьюза, разумеется. Всё-таки мы работаем с детьми знатных дворян.

Она на мгновение замолчала, позволяя словам осесть в сознании присутствующих.

В зале никто не шелохнулся.

Психологи внимательно смотрели на княжну, насупив лица. Ильина, уловив движение одного психолога, кивнула, разрешая говорить.

— Простите, княжна… — осторожно начал методист, подбирая слова. — Дискредитация детей, особенно на системном уровне, рискованна. Вы понимаете, какие могут быть последствия?

— Разумеется, — легко ответила она.

— Но дети, они же… — попыталась было вставить слово женщина-психолог, но осеклась под её взглядом.

— Дети — это материал для работы, — разъяснила княжна, сложив на столе руки в замок. — И нам важно правильно его обработать.

Она с лёгкостью, как будто обсуждая погоду, продолжила:

— Дискредитация должна быть завуалированной. Например, можно разделить детей на «лучиков» и «исправляшек». Так, чтобы это не просто отражало их уровень, но подчёркивало разницу. Чтобы чувствовалось, что первые — это элита, а вторые… ну, якобы должны стараться больше.

Методисты переглянулись. Женщина-психолог, которая ранее хотела возразить, теперь плотно сжала губы, явно борясь между долгом специалиста и тем, что означало бы спорить с княжной.

— «Исправляшки»? — пробормотал мужчина, сидящий справа. — Такой термин буквально ставит на детях клеймо.

— Совершенно верно, — похвалила княжна, почти доброжелательно.

Повисла пауза.

И тут другой психолог, тот, что всё это время молчал, неловко откашлялся и решился на возражение:

— Но это же создаст пагубное давление на детей.

Княжна повернула голову, её губы дрогнули в лёгкой, почти задумчивой усмешке.

— Давление, говорите? А нам как раз это и нужно.

Трое методистов замерли.

— Но как же родители? — осторожно подал голос один из них. — До сих пор мы лишь поощряли детей самим выявлять «главных», а теперь будем назначать их сверху.

— Разумеется, — подытожила Ильина, плавно поднимаясь со своего места,— с родителями проблем не будет. Они прекрасно знали, на что шли, когда подписывали документы и отправляли своих детей в садик для благородных

Княжна продолжила:

— Княжеские дети идут в «Юные нобили», чтобы закаляться. Остальные же — она чуть повела рукой, словно указывая на невидимую массу мелких дворян. — … идут на любые жертвы, чтобы приблизиться к княжеским отпрыскам. И это их осознанный выбор.

Психологи молчали. Кто-то из них незаметно переглядывался, кто-то нервно перебирал стопку документов.

Ильина остановилась.

— Вы не уйдёте отсюда, пока не разработаете нужную программу. Я жду.

Она отступила на шаг, будто давая им пространство для работы, и добавила, словно между делом, легкомысленно, почти вальяжно:

— И, разумеется, система должна быть гибкой. Такой, чтобы мы могли управлять ей. Например, ограничивать рейтинги, скажем, даже самого талантливого ребёнка во всей Рязани. Пускай он и княжич.

* * *

Целый день я читаю.

Честно говоря, это ад.

Напрягать мозг двухлетнего ребёнка — это как пытаться вдавить лошадь в карету задом наперёд. Получается, но с диким скрипом.

Сижу в библиотеке, уткнувшись в книги, и старательно не думаю о том, что раньше мог читать магические труды на лету. А теперь ни о каком чтении по диагонали и речи быть не может. Любая попытка концентрации неизменно заканчивается тем, что я ловлю себя на что том, что хочется пялиться в окно и разглядывать, как муха трет лапки.

Но я держусь.

Магические сочинения, истории о русских системах магии — загребаю всё, что попадается под руку.

Здесь нет никаких секретных методик, но зато достаточно литературы, чтобы понять, чего русские маги добились за время моего отсутствия в этом мире. И, надо признать, добились они немало.

Оказывается, за эти двадцать лет русские сильно двинулись вперёд на фоне прочих магических школ. Молодцы, конечно, но, как и следовало ожидать, всё развитие идёт в одном русле.

Рельсы проложили — и топчут их с упорством паровоза. Успехи есть, но потенциал других направлений даже не нащупан.

Листаю учебник по истории и вдруг натыкаюсь на упоминание своего рода. И не просто рода — меня самого. Речь вовсе не о Вячеславе Опаснове, а о Рагнаре Свардберге, известном как Безумный генерал.

Глава 19

Итак, двадцать лет назад я погиб на рубежах Винланда. Теперь в стране правит другой конунг, а мои дети, судя по всему, здравствуют и даже успели нарожать внуков. Все в меня.

Занятно.

Мой род не пресёкся. Это приятно. Когда-нибудь я их увижу, но сначала… нужно вырасти. И развиться до Магистра. Иначе какой смысл объявляться, если я не смогу оказать им силовую поддержку? А то, что мои дети воюют, сомнений нет. В Винланде дворяне всегда воюют — если не с внешним врагом, то друг с другом.

А развиваться я буду так, как никому и не снилось. У меня есть значительное преимущество. Когда я пал в войне с ацтеками, унёс с собой в могилу не только их тайны, но и собственные наработки на основе их магии. И, похоже, за двадцать лет так никто до этих знаний и не добрался. А это значит, что у меня есть уникальный шанс.

Если я разыграю карты правильно, то займу достойное место в иерархии Российского Царства. Конечно, княжеский титул Опасновых, скорее всего, достанется кому-то из старших братьев, но я не пропаду. Будучи сильным магом, я быстро добьюсь своего надела и титула.

Главное — качать ядро.

За моим столом Ксюня что-то рисовала. А пока я читал, она не отходила ни на шаг.

Я мельком взглянул на девочку, не отрываясь от книги, и пробормотал:

— Левой лисуй, Ксюнь.

Ксюня моргнула, затем послушно переложила карандаш в другую руку. На бумаге тут же появился дракончик — кривоватый, взъерошенный, больше напоминающий перепуганного цыплёнка, но ведь главное не результат, а сам процесс, верно?

Я сам часто рисовал обеими руками — полезная привычка для гармоничного развития полушарий мозга. Теперь решил приобщить к этому и подругу.

Вдруг в её глазах мелькнули искры. Опять. Атрибутика Грозы рвалась наружу, требуя выхода. Я прищурился, включив энергозрение, и внимательно взглянул на Ксюню. Магия пропитывала её тело так же, как и моё. Ядро росло, а физические и медитативные нагрузки равномерно распределяли силу Атрибутики по жилам. Хм… значит, её тело стало ещё крепче, сильнее. Отлично.

Я захлопнул книгу, наклонился к Ксюне и заговорщически прошептал:

— Ксюня, а давая тебя залядим?

Она подняла на меня недоумённые глаза.

— Как?

— Ну… как абычна. Пайдом пальцы в лозетку совать!

Ксюня озадаченно округлила глаза, но не задала ни одного лишнего вопроса. Просто кивнула, отложила карандаш и слезла со стула.

Вот за это я её и уважаю. Меньше слов — больше дела.

Я быстро спрыгнул со стула, подошёл к розетке возле шкафа, запустил руку за книги на нижней полке и вытащил спрятанную отвёртку. Принялся за розетку. Винты поддались без сопротивления, крышка легко слетела, открывая клеммы.

Затем я извлёк из тайника за книгами «зарядку Ксюни»— обычную лампу накаливания с алхимическим предохранителем. Один её контакт соединил с фазой розетки, а второй — с металлической пластиной, которую Ксюня и должна была взять. Другой контакт лампы шёл к нулю, так что ток, проходя через неё, ограничивался, исключая короткое замыкание.

— Давай палечек сюда, — уверенно сказал я.

Ксюня послушно сунула палец в контакт.

Её тут же дёрнуло током. Маленький разряд, ровно такой, как надо — неопасный, но ощутимый. Кожа чуть подрагивает, магия внутри неё пробуждается, прислушиваясь к внешнему импульсу. В глазах снова мелькнули искры — Атрибутика Грозы отозвалась, почувствовав родную стихию.

— Как ощащанья? — я внимательно следил за её реакцией.

— Элекли-лесто! Плиятно! — радостно выдала Ксюня, сияя глазками. И вдруг прижимается ко мне щека к щеке. Хел, ну что за телячьи нежности⁈ Я сохраняю невозмутимость. Пока что. Но если она будет делать это слишком часто, начну раздражаться.

В этот момент дверь резко распахнулась, и на пороге возникла служанка. Она застыла, уставившись на нас, и ошеломленно:

— Княжич Слава, вы что делаете⁈

Я невозмутимо перевёл взгляд на неё, затем на Ксюню с пальцем в розетке и, максимально честно, ответил:

— Ксюнин палечек в лозетку суём.

Объяснение, похоже, напугало ее еще больше. Служанка завопила так, будто мы подожгли библиотеку:

— Мефодий Кириллович!!! На помощь! Надо лечить Ксению Тимофеевну!

Затем, даже не разбираясь, хватает нас за руки и уводит к лекарю.

Как глупо прерывать нас в процессе. Вообще-то я уже давненько устраиваю Ксюне «сеансы зарядки». Ей это только на пользу — ток, конечно, не наполняет её напрямую, но заставляет тело адаптироваться, усиливая восприимчивость к Атрибутике Грозы. Стихия учится понимать саму себя.

Точно так же обстоят дела и с мной. Я разрушаю замки из конструктора, чтобы прочувствовать Разрушение. Это не просто баловство — это часть магического пути. Естественный процесс. Важный. Необходимый.

После осмотра нас толстым лекарем в детскую заходит мама, пропитанная запахом химикатов. На её плечах извивается Гера — и, конечно же, змея снова одаривает меня своим преданным, почти влюблённым взглядом. Чего уставились? Да не Алхимик я!

— Давай поговорим наедине, Вячеслав Светозарович, — говорит мама и жестом указывает на кабинет.

Я тяжело вздыхаю — подвох тут явно есть — и нехотя топаю следом.

Она закрывает дверь, оборачивается и внимательно смотрит на меня. На пару с Герой, которая, как всегда, наблюдает с особым интересом.

— Слава, это ты Ксюне предложил палец в розетку пихать?

— Дя.

Мама хмурится.

— Ты можешь больше так не делать?

Я серьёзно смотрю на княгиню и отчётливо заявляю:

— Я буду делать токо то, что нада Ксюне и мне для магии. Нисего болсе.

Мама замирает удивленно.

— Но причем тут розетка?

— Маги должны кантактить с Атлибуктикой, мама. Это путь магов.

Княгиня качает головой, глубоко вдыхает, явно пытаясь вспомнить, как перестать удивляться всему, что я говорю и делаю.

Затем гладит Герку, которая тем временем с придыханием пялится на меня.

— Слава, но вам нет и двух годиков.

Я хмыкаю.

— Ну и што? Мы всё лавно же маааги.

Мама с грустью смотрит на меня.

— Как быстро же вы растете.

Всё, кажется, осознала. И попробуйте только не подпускать нас к розетке.

— Давай обсудим это с Ефремом и организуем всё в более подходящих полевых условиях, договорились?

— Холосо, — соглашаюсь. Сразу бы так, а то устроили не из чего судебное разбирательство.

А мама, погладив меня по голове, говорит с улыбкой:

— Мой вкусненький маг. Скоро приедет Евгений Евгеньевич Никулин. Это он предложил ввести тебе видеоблог с оружием.

Я хмурюсь.

— Видеоблок?

— Помнишь, что ты делал с пистолетом вместе с Ефремом?

Я молча киваю.

— Будет то же самое на камеру. Это может приблизить тебя к светлейшему князю Юсупову. — Она грустненько на меня смотрит, потом слегка вздыхает и добавляет с надеждой: — Если не хочешь — никто не заставляет. Можем отказаться.

Быстро прикидываю расклад. Вообще заманчивое предложение, но хотелось бы конкретики. Нахмурившись, поднимаю голову и с требовательным выражением спрашиваю:

— А списак? Список есть? Чё будет дазтупно из олужия для лолика?

Мама удивлённо моргает, явно не ожидая от меня такого запроса, но молча тянется под свой стол и достаёт лист бумаги. Я быстро пробегаюсь по нему глазами. Хм. В основном компактные пистолеты, ножи, кое-какое современное стрелковое оружие… но нет ни минометов, ни танков, ни огнемётов. Сплошное разочарование. И какой мне смысл вести видеоблог Юсуповых? Пистолеты я и сам достать могу.

Я поднимаю голову и заявляю:

— Ма, я бы хотел по-говолить лично с Евгейе-евгем…тьфу ты, Евгей-ем Евгейевичем и обсудять с ним детали лаботы.

Мама кивает:

— Да, конечно.

Ночью, перед сном, Ксюня, как это у неё бывает, прибегает ко мне и без лишних церемоний ныряет в кровать, уютно устраиваясь рядом. Я забрасываю руки за голову и начинаю красочно, со всеми подробностями рассказывать ей про войны с ацтеками:

— Мы их тыдыщ! А они — «А-а-а!» А мы их в клещи с флангов — тататата!

Ксюня широко раскрывает глаза, восхищённо слушает, будто впитывая каждое слово. На протяжении моего рассказа её дыхание становится тише, веки тяжелеют, и вот уже она утыкается носом мне в бок и мирно засыпает.

Я разглядываю её, мысленно хмыкаю. И не боится же. Истории ведь, мягко говоря, не для слабонервных.

Утром служанка заходит в комнату и начинает нас будить. Я не двигаюсь. Ксюня тоже. Но, видимо, наше игнорирование её не впечатляет — нас всё равно вытаскивают из кровати и тащат завтракать. Распорядок дня — священен.

За столом мама вдруг поворачивается к Ксюне и спрашивает:

— Ксюша, ты не могла бы спать в своей кроватке?

Ксюня кивает. Я молча пью чай, но всё понимаю — мама беспокоится. Сейчас мы дети, но со временем эта привычка может выйти боком. Подростки — это ходячая гормональная пороховая бочка. В целом, я с ней согласен.

Перед обедом в усадьбу является Евгений Евгеньевич Никулин от Юсуповых — подтянутый, аккуратный, в строгом костюме с безупречно завязанным галстуком. Мы встречаем его в гостиной. Мама поднимается ему навстречу, я тоже. Мы вежливо здороваемся, обмениваемся дежурными улыбками и садимся за стол.

Ну, посмотрим, что он предложит.

— Итак, — начинает Никулин, аккуратно раскладывая передо нами бумаги, — Ирина Дмитриевна и Вячеслав Светозарович, наше предложение следующее. Мы предлагаем фиксированный оклад — двадцать тысяч рублей в месяц, независимо от количества просмотров. Помимо этого, за каждый выпуск предусмотрена дополнительная выплата, сумма которой зависит от рейтинга ролика.

Он на мгновение замолкает, поглядев на меня:

— Съёмки будут проходить в офисе «Юсупов Медиа» в Рязани. Это современное здание в центре города, полностью оборудованное под медиа-производство. Там несколько студий, одна из них — ваша. Свет, камеры, техника — всё на высшем уровне.

Он делает паузу, выжидающе смотрит на меня, пытаясь понять, улавливаю ли я смысл. Я киваю, и тогда он продолжает:

— Вас будет ждать гримёрка — отдельная комната с диваном, зеркалом, шкафчиком для вещей и мини-баром. Перед съёмками вам предложат пройти небольшой макияж, чтобы на камере всё выглядело идеально. Вы приходите, переодеваетесь, читаете текст по сценарию, описываете оружие, которое вам подготовят — и свободны. Всё предельно просто: минимум усилий, максимум комфорта.

Я хмурюсь.

— Неть.

В комнате повисает тишина. Мама хлопает глазами, Никулин слегка подаётся вперёд, словно решив, что ослышался.

— Хм, простите. Вы отказываетесь, Вячеслав Светозарович?

Я спокойно повторяю:

— Велно. Я не хотю так, Ефгени Ефгенич.

Евгений Евгеньевич моргает, будто сбоит. Гендир явно озадачен и пытается понять, шутка это или нет.

— А как вы хотите, Вячеслав Светозарович? — осторожно спрашивает генеральный директор «Юсупов Медиа».

Я, глядя ему прямо в глаза, чётко объясняю:

— Я хотю лучшие пушки. Лазное и мощное. От огемётов до танков. Со стлельбой.

Мама всё ещё молчит. Никулин приподнимает брови, в уголке губ мелькает лёгкая усмешка.

— Даже бронетехнику?

— Дя.

— Но у нас ограниченный бюджет на канал, княжич. Снаряды дорогие. Аренда бронетехники — удовольствие не из дешёвых. А ведь нужны еще и инструкторы, чтобы обеспечить вам безопасность во время съемок. — Он разводит руками, намекая, что вопрос вроде как исчерпан.

Никулин — хороший актёр, даже лицо состроил печальное, полное сожаления. Ну, в эту игру можно играть вдвоём. Я округляю глаза, делая самое невинное выражение, какое только возможно.

— А я этово не стою? У меня отлифные плосмотлы, лазве нет?

— Конечно же стоишь, сынок. Ты стоишь всех денег мира. Правда же, Евгений Евгеньевич? — она переводит на него пристальный взгляд.

Мама у меня молодец, смекает быстро. Вся в меня!

Евгений Евгеньевич тяжело вздыхает, явно прикидывая, как выкрутиться и уговорить нас без лишних затрат.

— Конечно, Ирина Дмитриевна… — протягивает он, а затем, повернувшись ко мне, добавляет с ноткой сожаления: — Но, Вячеслав Светозарович, бюджет, увы, не резиновый.

— Кломе того, — я проигнорировал его наигранное нытьё и продолжил, — со мной должна выступять Ксюня. Иногда. По возмошности. И когдя мне нада.

Никулин моргает, словно пытаясь осмыслить услышанное.

— А ещё нада банавновый хлеб. Каждую сьемку.

Он поднимает голову, на лице искреннее недоумение:

— … Банановый хлеб?

— Дя. — Я невозмутимо киваю. — И ещё мне нада доступ к мобильнику во влемя подготовки к вызтуплениям. Но главное — это олужие. Большие пушки. Алтилелия и блонетехника.

Никулин устало смотрит на бумаги, затем разводит руками:

— Понимаю ваше желание, Вячеслав Светозарович, но повторюсь: бюджет, выделенный на канал, ограничен. Расширить его мы не можем. Десерт, мобильник — без проблем. А вот с бронетехникой… беда.

Это плохо. Видеоблог был бы для меня отличным прикрытием — официальный повод стрелять из пушек, не вызывая лишних вопросов. Никто бы и не заподозрил, что мне это нужно вовсе не ради развлечения, а для развития Атрибутики. Даже внутри моего собственного рода.

Я задумчиво поднимаю взгляд к потолку, будто там написан ответ.

— И ничего низя-зя сделать? — спрашиваю с невинным выражением лица, добавляя в голос детскую печальку.

Никулин пожимает плечами, постукивает пальцами по столу.

— Если только случится что-то, что покажет высокий потенциал вашего канала.

А вот это уже интересно. В голове мгновенно вспыхивает идея. Есть решени!

— Тагда давайте снимим двя плобных видололика. По итогам плосмотров вы лешите, стоит ли делать большо-ой бюджат. А?

Никулин удивлённо смотрит на меня, но я-то уже понял, что у этого хитрого топ-менеджера всегда есть второе дно. Вижу, как в его голове крутятся колёсики, как он взвешивает риски и выгоды, прикидывает, стоит ли игра свеч.

Наконец, он медленно кивает.

— Мм, хорошо. Тогда переделаем контракт: два ролика, а дальше посмотрим.

Я тоже киваю. Сделка заключена.

Но хитрит здесь не только Евгений Евгеньевич. У меня совсем другой расклад. Они правда думают, что я сниму обычные ролики с разбором пистолетов? Трижды ха.

Так не сработает. Людям всегда нужно что-то новое, зрелищное, захватывающее. Если я хочу взорвать аудиторию и продавить «Юсупов Медиа» на гигантский бюджет, мне нужны настоящие блокбастеры.

А значит, пора достать мощное взрывное оружие. И снять с ним кое-что по-настоящему эпичное.

* * *

Усадьба Опасновых, фронтир Ареала

Семён Светозарович сидел в просторном кабинете князя Миронова.

Массивный дубовый стол князя казался возрастом старше любого человека в комнате, его тёмная полированная поверхность хранила отпечатки множества важных переговоров. Лампы, оформленные в старинном стиле, отбрасывали мягкий, приглушённый свет, создавая игру теней на стенах, увешанных картинами предков Миронова.

Князь Глеб Миронов откинулся в кресле, скрестив пальцы и чуть склонив голову, будто обдумывая что-то по итогу переговоров, а затем с лёгкой, почти ленивой улыбкой кивнул:

— Спасибо вам большое за поставки этих элементов на наши заводы, Семён Светозарович.

Княжич Семён учтиво поклонился, сохраняя вежливое выражение лица:

— Всегда пожалуйста, Глеб Глебович.

Князь уже собирался переходить к другой теме, но вдруг, будто что-то вспомнив, слегка приподнял бровь и, задумчиво проведя пальцем по столу, добавил:

— Ах да, кстати, поздравляю вашего брата с поступлением в «Юные нобили». В таком возрасте — это, безусловно, рекорд. Да и на спектакле он выступил претенциозно, скажем так.

Семён замер. Что? На лице княжича точно промелькнуло удивление.

— Мой младший брат поступил в «Юные нобили»?

Миронов приподнял брови:

— Разве вы не знали?

Семён почувствовал, как внутри всё похолодело, но быстро изобразил принуждённую усмешку, делая вид, что всё под контролем:

— Да-да, конечно, знал. Просто запамятовал. Благодарю за поздравления, Ваша Светлость.

Разговор плавно перетёк в другие темы, но мысли княжича бурлили, как шторм. Это невозможно! Как его брат, которому нет и двух лет, мог поступить в «Юные нобили»⁈

Этот садик — элитное учреждение, в которое берут только одарённых детей дворян с трёх-четырёх лет. Да там же должны были провести строгий отбор! Как⁈

Вернувшись домой, Семён решительно направился в детскую, где его жена, Лидия Николаевна, сидела в кресле и что-то тихо напевала их сыну, который играл с деревянными кубиками.

Мальчик был старше младшего брата Семёна, но, несмотря на возраст, даже близко не дотягивал до уровня, который требовался для поступления в этот садик.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

Семён глянул на сына, затем резко перевёл взгляд на жену:

— Почему ты не сказала, что у моего брата есть магия? Как ты могла это проморгать⁈

Лидия замерла, напряглась. В её взгляде читалось недоумение, но вместе с ним — и опаска.

— Семён, какая еще магия? Я видела его ядро! Я целиком рассмотрела — оно закрытое. В скорлупе. Такое же, как у его матери. Они оба калеки.

Семён сжал кулаки, чувствуя, как гнев разливается по телу.

— Слава поступил в «Юные нобили»! В полтора года! Это невозможно, если только его ядро не раскрылось и не наполняет магией организм. Там учатся дети не младше трёх лет!

Лидия пожала плечами, но было видно, что она нервничает.

— Я не знаю, как это могло произойти. Может, у твоего брата позже раскрылось ядро?

Семён недовольно посмотрел на супругу.

— Ты должна поехать к нему. Посмотри на него ещё раз.

Лидия вздрагивает, как от удара.

— Я не хотела бы везти туда нашего сына. Ему там не нравится. Твой брат постоянно его обижает. А без Степы у меня не будет повода туда поехать…

Семён прищурился, его взгляд стал колючим.

— Помнишь, как ты сама настаивала, чтобы я как можно быстрее стал князем? — резко бросил он. — А теперь вдруг не хочешь съездить к Ирине ради нашей же цели?

Лидия почувствовала холод в его голосе. Она опустила голову, вздохнула, но отказ был невозможен.

— Хорошо. Я съезжу.

Семён лишь кивнул и резким шагом вышел из комнаты. Младший брат оказался талантливее, чем следовало для его же безопасности…

Глава 20

Съемки на первый ролик запланированы уже этим вечером, а пока сидим с Ксюней в песочнице. Она сосредоточенно лепит из формочек песочные пирожки, полностью погружённая в процесс. А я тестирую свою магию, проверяю, насколько моя Атрибутика теперь способна громить, ломать и крушить. Прогресс есть, но мелкий. За пять минут мне удаётся взорвать лишь нижнюю часть моей же песчаной башни, а остальное просто оседает само. Ну… смешно, конечно, не впечатляет.

Зато Ден в восторге. Носится по песчаным руинам, радостно топоча металлическими лапками, ведёт себя так, словно лучшего момента в своей жизни у него ещё не было. Я смотрю на него и задумываюсь: может, стоит начать подкармливать его эхожуками Порядка? А то ведь так и не вырастет в нечто внушительное! В прошлой жизни у меня был Деннахал — здоровенный скорпион, настолько огромный, что я на нём частенько ездил верхом. Вот это была машина разрушений! А Ден пока просто булыжник на ножках. Со зверьми Порядка тут, видимо, сложно. Разводить их не умеют. Надо будет попросить у мамы.

Пока я предаюсь важным стратегическим размышлениям, Ксюня подносит мне свою новую песчаную поделку и радостно заявляет:

— Слава, толтик!

Я, конечно, человек вежливый (и опытный в детском общении), поэтому делаю вид, что ем. Говорю «ням-ням», чем вызываю у Ксюни экстаз. Она в порыве эмоций обнимает меня. Опять.

С трудом удерживаюсь, чтобы на рефлексе не провести подножку и не перекинуть Ксюню через бедро. Она уже в который раз кидается на меня с обнимашками, а я, вообще-то, не привык к таким внезапным проявлениям нежности. Да и нафига? Мамы мне мало, что ли?

Но терплю телячьих ласк. И вот, пока я героически выдерживаю тактильную атаку, в песочницу внезапно заходят мама, а с ней — жена моего брата Лидия Николаевна и маленький говнюк Степан в коляске. О, какие гости!

Мама объявляет:

— Вячеслав Светозарович и Ксения Тимофеевна, смотрите, кто к вам пришёл!

— Дласьте, — без особой радости тянем мы с Ксюней одновременно, просто потому что мама потом будет ругать, если не поздороваемся. Вежливая она у нас.

Лидия Николаевна расстёгивает ремешки на коляске, и Стёпа буквально вываливается оттуда, как десантник на вражескую территорию. Ксюня настороженно наблюдает за этим вторжением.

Степан подбегает к её песочным творениям, хмурится и недовольно спрашивает:

— Это чё?

— Мои толтики, — отвечает Ксюня хмуро.

Степан внимательно смотрит на «толтики». А потом его озаряет. И с каким-то почти ритуальным восторгом он начинает их топтать.

— БАХ-БАХ! — торжественно возвещает он.

Ксюня в шоке. Глаза становятся огромными, как блюдца.

— Мои толтики… — шепчет она, потрясённо глядя на руины своего шедевра.

Я же в восторге. Ну сам же дал повод! Раз племяшка хочет «ба-бах», то пусть получает «ба-бах».

Действую быстро: пока Стёпа не успевает раздолбить очередной песочный тортик, подрываю его магией.

Хлопок — и песчаный торт разлетается за миг до того, как занесённый башмак племянника опускается вниз. Ударная волна слегка пошатывает его, и он плюхается на пятую точку. Скорее даже от испуга, чем от самого толчка.

И тут же, ожидаемо, раздаётся пронзительный плач.

Лидия Николаевна в панике подхватывает сынка на руки, перепуганно причитая:

— Стёпа! Ты что? Ты подскользнулся?

Взрослые ничего не заметили. Да и сам Стёпа не понял, что произошло. Для него это был просто внезапный хлопок, звук, который напугал, а не что-то сверхъестественное.

Зато Ксюня с облегчением смотрит на целые «толтики», потом переводит взгляд на меня — и вдруг улыбается. Догадалась-таки. Ну и остальные тортики спасены, а это главное.

Кстати, о разрушениях. Взрыв, конечно, был детским — в прямом и переносном смысле. Вреда он нанести не мог, хотя бы потому, что магическое ядро балбеса Стёпы уже пробудилось и магия равномерно растеклась по телу. Чтобы серьёзно навредить другому магу, нужна сила побольше. Простого человека я, возможно, и смог бы ранить, но у одарённых всё не так просто. Магия насыщает тело носителя, делая его более устойчивым к урону. Поэтому убить нас обычным оружием сложнее — пуля или нож нанесут меньше вреда, чем обычная оплеуха другого мага.

Магия отлично убивает магию.

Тем временем Лидия Николаевна продолжает успокаивать Степана, но её взгляд цепляется за меня. О, я сразу понимаю, что она делает. Сканирует. Вот же… ну конечно. Только фиг тебе, дорогуша.

Моё ядро все так же укрыто магической скорлупой, а отверстия в ней хоть и расширились за последнее время, всё ещё такие крошечные, что я их скорее чувствую, чем вижу. Ни слабый, ни даже средний маг не смогут их обнаружить. Так что иди-ка ты со своим рентгеновским взглядом, Лидия Николаевна.

Мама тоже это замечает. Она, воспользовавшись моментом, предлагает моей невестке пройти в беседку.

— Пойдёмте, Лидия Николаевна, посидим, поболтаем.

— Да, конечно, — та кивает и берёт Стёпу на руки.

Значит, что-то обсудить хотят. Хорошо. Я бы даже сказал, отлично. Это шанс узнать, что за человек жена моего брата, да и сам брат заодно.

— Ксю, я пи-пи! — объявляю подруге, не дожидаясь реакции, исчезаю в кустах.

Занимаю позицию неподалеку от беседки. Прислушиваюсь. О да, отлично слышно.

В беседке Лидия Николаевна сразу переходит в наступление:

— Как это Слава смог в два года поступить в «Юные нобили»? У него что, уже пробудилась Атрибутика? Он умеет ею пользоваться?

Мама отвечает спокойно, ровно, без капли лишней симпатии:

— Наверное, вы и сами могли увидеть, что у него ядро такое же травмированное, как у меня. Он не может пользоваться Атрибутикой Алхимии.

Я мысленно фыркаю. Браво, мама. Ни грамма лжи, но и ни капли правды. Я ведь на самом деле использую Атрибутику, но не Алхимию, а Разрушение.

— Тогда как он смог поступить в «Юные нобили»? — не унимается Лидия Николаевна.

Мама пожимает плечами, с видом человека, которому совершенно неинтересно обсуждать очевидные вещи:

— Мой сын — гений, вот и всё.

Лидия Николаевна хмурится. Я внимательно слежу за поведением матери. Голос её ровный, спокойный, но в нём нет даже тени теплоты. Просто вежливость. Холодная, безличная, будто она разговаривает не с женой своего пасынка, а с налоговым инспектором, который пришёл проверить семейный бюджет.

Из поведения княгини ясно одно — мама прекрасно понимает, зачем здесь Лидия. Она пришла не в гости, а на разведку, хочет узнать обо мне больше. И если мама скрывает правду от неё, значит, она скрывает её и от моего брата.

Вывод очевиден: брату доверять нельзя.

Внезапно я слышу шаги по тропинке. Быстро оборачиваюсь и замечаю Ефрема.

Дружинник останавливается, чуть наклоняет голову:

— Княжич, ты что тут делаешь?

Я спокойно отвечаю:

— Так… пи-пи ходил.

И не давая ему еще задать вопросы, сразу перехожу к делу:

— Слушай, Ефлем, мне нада миномот. Или гланатомёт… — задумываюсь. — Хотя нет, лучше миномёт. «Василёк» или «Поднос» — что дальше палит?

Ефрем тяжело вздыхает, с виной в глазах:

— Княжич, ты меня прости, пожалуйста, но я больше без разрешения княгини тебе оружия не дам.

Я внимательно смотрю на него. Он не отводит взгляд, но и не сдаётся. Просто хмурится упрямо.

— Ну ладна-а, — я делаю вид, что уступаю. А потом тут же переключаюсь: — Тогда давай вмести поговолим с мамой. Дя?

При этом я недовольно морщусь. Не люблю впутывать женщин в свои дела, но раз уж так вышло…

— Хорошо, княжич, — вынужденно соглашается Ефрем, снова тяжело вздыхая. Понимает, что я не отстану, и в этом он прав.

Я кидаю взгляд в сторону — Лидия Николаевна уже ушла.

Отлично. Значит, можно не тянуть.

— Ну пошли к маме тода.

— Уже? — удивляется Ефрем.

— Ну дя. Ти же сам сказаль — без мами никак, значет, идём к маме.

И без лишних церемоний хватаю огромного дружинника за руку и тащу вперёд. Ефрем хмурится, но послушно топает за мной, как человек, смирившийся, что его сейчас четвертуют.

Я врываюсь в беседку, волоча за собой обречённого Ефрема, и без всяких предисловий объявляю:

— Мам, мнё нада миномётика! Сегоня вечелом съёмки! Пусть длужина из асналала даст!

Мама медленно поворачивается. Приподнимает бровь. Смотрит на Ефрема.

— Ефрем Ефремович, это ты ему рассказал о миномёте? Откуда он знает, что это?

Ефрем пожав губы, разводит руками, делая невиновные глаза:

— Клянусь, Ирина Дмитриевна, я и мои люди не причем. Боюсь, княжич слишком умный. Слишком умный и слишком много знает, — с непонятной интонацией добавляет. — Он же был в библиотеке, мог там прочитать о видах оружия.

Мама качает головой.

— Ну что за идеи…

Но я так просто не сдаюсь.

— Мам, но ты ж сама гавила, что нам нужна бить ближи к Юсупам! А плосмотлы на Цальггамме — должны помочь! А если я буду палить из миномёта, то и плосмотлы будуть!

Мама тяжело вздыхает.

— Ох, Слава, боюсь, я не готова к таким твоим игрушкам. Пистолеты — это одно, а минометы — совсем другое. Только лет через десять, может быть. Потому мой ответ — нет.

Но сдаваться рано. Я вижу, как у неё внутри сражаются здравый смысл и стратегический расчёт.

Бью последним аргументом будто невзначай.

— Мам, а если снимем мощноее видио, может и сам светлеший князь увидять меня!

Этот довод срабатывает. Вижу по глазам. Мама только представила, что её сыночка заметит сам светлейший князь, — и всё, процесс пошёл. Глаза загораются, расчётливый механизм её ума щёлкает, просчитывая варианты.

Но она всё ещё делает вид, что сомневается.

— Слава, ты уверен, что хочешь этого? — спрашивает она с последней надеждой.

— Дя, — уверенно киваю, даже не давая ей шанса на раздумья.

Мама прикрывает глаза, качает головой, будто собирается с духом, потом медленно выдыхает. Секунда тишины, и княгиня кивает.

— Хорошо…

Я мысленно ликую.

Княгиня поворачивается к Ефрему:

— Ефрем Ефремович, поговорите с Матвеем Максимовичем. Пусть дружина выделит из арсенала всё, что нужно для съёмок с миномётом.

Ефрем кивает:

— Конечно, Ваша Светлость.

Теперь уж и я довольно улыбаюсь. Уже сегодня вечером у меня будет большая пушка.

* * *

Офис «Юсупов Медиа», Рязань

Евгений Евгеньевич Никулин сидит в своём кабинете, рассеянно глядя в окно. Город перед ним раскинулся в серо-синих тонах, стеклянные фасады офисных зданий поблёскивают в слабых солнечных лучах. Где-то там, за бетонными коробками, кипит жизнь, но здесь, в его корпоративном мире, всё идёт по намеченному плану.

Он лениво постукивает пальцами по подлокотнику кресла.

Ещё пара дней — и можно лететь в Москву.

Осталось снять два ролика с маленьким княжичем, оценить просмотры, сделать финальный вывод. Либо подписать контракт на создание канала «Юная тактика», либо похоронить проект и двигаться дальше. Всё просто.

Конечно, Евгений бы предпочёл первое. Долгосрочное сотрудничество всегда выгоднее, чем краткосрочные всплески популярности. Но вот в чём проблема — юный княжич оказался слишком амбициозным для двухлетки.

Вообще-то, Никулин видел всякое. Дети-актеры, дети-инфлюенсеры, маленькие гении, которых растят как будущих медиазвёзд. Но этот карапузт не просто умный. Он смотрит на людей так, будто оценивает их возможности. Как генерал перед расстановкой войск. И да, возможно, это кажется смешным, учитывая его возраст. Но что-то в этом княжиче не давало покоя.

Взять хотя бы его запросы.

Не игрушки. Не мультики. Даже не дорогие гаджеты.

«Дайте блонетехнику.»

Двухлетний ребёнок, уверенно обсуждающий тяжелое оружие и при этом — даже не моргающий, когда его пытаются разубедить. Как будто он знает, что ему нужно, и вообще-то вопрос оспаривать даже не стоит.

Никулин перебирает в уме сценарии развития событий. Вероятнее всего, канал не дойдёт до нужных показателей. А значит, никакого финансирования под бронетехнику и тяжёлое вооружение Юсуповы выделять не будут.

Жаль? Возможно. Но не критично.

Он давно привык работать с десятками проектов одновременно. Первая половина не выстрелит — значит, другая поднимет «Юсупов Медиа» в рейтинге. Главное — вовремя переключиться, не тратить время и силы на заведомо бесперспективные вещи.

Вопрос только в одном: каким проектом окажется «Юный тактик» — мимолётным хайпом или настоящей медийной бомбой?

Размышления Никулина прерывает звонок секретарши.

— Евгений Евгеньевич, на связи служба безопасности.

Он хмурится, машинально выпрямляется в кресле, отрываясь от размышлений, и нажимает кнопку связи.

— Да?

— Евгений Евгеньевич, прибыл княжич и княгиня Опасновы. С охраной.

Никулин хмыкает, глядя в окно.

— Ну и что? — в его голосе скользит раздражение. — На него уже должен быть выписан пропуск. К чему такие вопросы?

В ответ слышится тяжёлый вздох.

— Дело в том, что Опасновы пришли с миномётом. А на военную технику допуск им не оформляли.

Пауза. Пальцы Никулина замирают на подлокотнике кресла. Он приподнимает брови, а затем медленно наклоняется вперёд, вглядываясь в настольный телефон, как будто пытаясь проверить, не ослышался ли.

— С миномётом? — уточняет он, моргая. — Зачем?

— Говорят, для съёмок. Миномет разобранный, снарядов у них не видно, но всё же решил уточнить, ведь никто не запрашивал пропуск на оружие.

Никулин удивленно выдыхает.

— Но сегодня же должны были снимать про ОЦ-21 «Малыш»! — в голосе звучит недоверие. — Опаснову даже подготовили специальный пистолет с расслабленной пружиной и разработанным затвором, чтобы ребёнок смог разобрать его без лишних усилий, показать на камеру детали и объяснить принцип работы.

— Так пропускать их или нет? — бесстрастно уточняет начальник службы безопасности, будто речь идёт не о ребёнке с миномётом.

Никулин потирает виски.

— Пропускай, пусть несут свой миномёт. И позови Юрия Юрьевича Горшкова, — добавляет он, уже с плохо скрываемым раздражением. — Пусть режиссёр тоже с этим разбирается.

Телефон молчит ещё секунду, потом в динамике раздаётся короткое «Принято», и связь обрывается.

Никулин устало откидывается в кресле, проводит рукой по лицу и хмыкает:

— Двухлетка с миномётом. Мы, правда, что ли, это снимем?

* * *

Вместе с Ксюней, мамой, Ефремом и Семёном прохожу через охрану и вхожу в холл здания «Юсупов Медиа».

Длинноногие администраторши встречают нас с идеально отрепетированными улыбками:

— Ваша Светлость Вячеслав Светозарович, Ваша Светлость Ирина Дмитриевна, прошу!

Грациозным движением указывают направление, и мы направляемся к лифту. Одна из девушек идёт с нами, другие остаются.

Краем уха слышу за спиной щебетание:

— Какой симпатичный!

— А с пистолетиком смотрелся ох как мило…

Я хмыкаю. А тот видеоролик и правда популярен.

Семён несет разобранный «Поднос» — миномёт, который для удобства транспортировки разделили на части. Круглая плита основания болтается на ремне за его спиной, а сам ствол, заботливо запакованный в плёнку, лежит на его плече.

В лифте царит молчание. Только Ксюня тихо напевает себе под нос, а Семён, кажется, вообще не замечает, что тащит на себе орудие артиллерии.

Двери открываются, мы проходим через коридор. В студии всё уже готово: камеры и прожекторы расставлены, операторы заняты своими делами, ассистенты что-то настраивают на мониторах. Обычная рабочая атмосфера.

Мы заходим, и нас тут же встречает Евгений Евгеньевич Никулин в сопровождении молодого мужчины с козлиной бородкой.

— Здравствуйте, Ирина Дмитриевна, Вячеслав Светозарович, — говорит Никулин, кивнув в сторону своего спутника. — Позвольте представить вашего режиссёра — Юрий Юрьевич Горшков.

Режиссёр канала «Юный тактик» выглядит слегка растерянным. Хотя нет, не слегка. Он с удивлением смотрит на минометный ствол.

Но Никулин продолжает, как ни в чём не бывало:

— «Юсупов Медиа» надеется на долгое и продуктивное сотрудничество с родом Опасновых.

Я серьезно киваю:

— Длавствуйте, господина лежиссел. Где модна саблать миномётика? — уточняю с самой невинной миной.

Мне растерянно отвечает Никулин, переводя взгляд на Семёна, затем снова на меня:

— Кстати, о миномёте… А для чего вы его принесли, Вячеслав Светозарович?

Ну ё-маё, какой глупый вопрос. А самим никак не догадаться⁈

Глава 21

Пожимаю плечами с детской непосредственностью.

— Для лолика.

Режиссёр Юрий Юрьевич моргает, заметно нервничая:

— Но у нас же сегодня по сценарию «Малыш»…

Он указывает на стол, где аккуратно лежит собранный ОЦ-21. Культовая классика. Компактный, удобный, неприхотливый в обслуживании. Его отполировали до блеска. Рядом магазины, патроны отдельно, всё как положено.

Мммм. Вот бы поиграться… Но нет, сейчас речь идёт не об обычных стволах. Сейчас важно прорываться в медиапространство. А что людей привлекает больше всего? Правильно. Взрывы!

Тут вмешивается мама. Ирина Дмитриевна говорит ровно, но с таким тоном, что спорить смысла нет:

— Думаю, господа, именно сегодня сценарий можно подкорректировать ради будущего канала. Мы ведь собирались снять два ролика, Евгений Евгеньевич, и посмотреть, наберут ли они нужный рейтинг для пересмотра бюджета. А для пущего эффекта желательно что-то более зрелищное, чем просто пистолет, с которым Вячеслав Светозарович уже выступал.

Она делает паузу, давая всем время осознать, а затем добавляет:

— Миномёт предложил мой сын. Тем более, сейчас расходы на оружие и боеприпасы мы обеспечиваем сами. Что же вас останавливает?

Режиссёр выглядит так, будто у него вот-вот начнётся нервный тик. Никулин, напротив, задумчиво потирает подбородок, явно взвешивая аргументы.

Вижу, что момент подходящий, и беру инициативу в свои ручки:

— Где мееесто съёмок?

Юрий Юрьевич, ещё не до конца пришедший в себя, машет рукой в сторону студии:

— Ну, вот тут мы всё подготовили, Ваша Светлость…

Я тут же хмурюсь.

— Не пайдёт. В памещении нельзя взлывать мины.

Режиссёр округляет глаза, словно только что понял, с кем связался.

— Вы ещё и стрелять из него хотите⁈

Я перевожу взгляд на Никулина, качаю головой и со вздохом спрашиваю:

— А вы точно нам наняли пафессианала?

Никулин поворачивает голову к Горшкову, бросает на него хмурый взгляд и коротко выдыхает.

— И всё же, Вячеслав Светозароивч, у нас нет площадки для стрельбы.

Я самодовольно улыбаюсь:

— Не плоблема!

И мама, кивнув, спокойно добавляет:

— Мы предоставим родовой полигон. Забронирован на три часа для съёмок, этого должно хватить.

Никулин пожимает плечами, явно решив, что сопротивление бессмысленно, и оборачивается к Горшкову:

— Ну что ж, раз род Опасновых расщедрился и всё подготовил, почему бы и нет?

Режиссёр сглатывает неуверенно.

— Евгений Евгеньевич, но у нас нет сценария… — его голос дрожит. Вот никак не пойму, почему он так боится подпускать ребенка к миномету?

Никулин раздражённо машет рукой, рубя любые попытки протеста:

— Там ролик на пятнадцать минут максимум. Тебе хватит полчаса на написание сценария. Если что, поменяем фразы по ходу съёмок. Давайте, Юрий Юрьевич, не теряйте время.

Горшков нервно почесал затылок, задержал взгляд на разобранном миномёте, выдохнул и, выхватив блокнот с ручкой из кармана, стремительно скрылся за углом.

Я удовлетворённо смотрю на Никулина, но тут рядом раздаётся:

— Сава!

Поворачиваюсь.

— Чево?

Ксюня смотрит на меня широко распахнутыми глазами, наполненными самыми светлыми надеждами:

— А банавновый хеб будет?

Я моргаю. Точно! Как я мог забыть самое главное⁈

— Точно! Евгений Евгеньевич, нам банановый хеб, как договаливались! И мне мобильник, палуйста.

Никулин без возражений достаёт телефон, разблокирует его и передаёт мне. Затем щёлкает пальцами в сторону секретарши — девушка тут же вскакивает, выслушивает гендира, с профессиональной улыбкой кивает и стремительно уносится выполнять указание. Никулин с извинениями отходит, а к нам подходит другая девушка в деловом костюме с пейджиком на груди:

— Садитесь, пожалуйста, Ваши Светлости. Угощение скоро будет.

Она указывает на уютный закуток с мягкими креслами и аккуратным столиком.

Кивнув, я усаживаюсь с Ксюней и мамой, устраиваюсь поудобнее и, наконец, залипаю в телефон.

Мобила! Наконец-то!!

Пока взрослые пьют чай и едят банановых хлеб, у меня есть полчаса священной, неотъемлемой свободы. Моя запутанная борода! А когда мобильники стали без кнопок? Хм, пальцем водишь и всё? Сенсорные, что ли? Офигеть. До чего технологии дошли!

Оказывается, всё довольно просто. Использую тот же подход, что на компьютере — открываю вкладку браузера и вожу пальцем, как мышкой. Быстро пролистываю новостные сводки, надо понять, что творится в стране. И в Русском Царстве, и на моей прошлой родине.

Рейтинги родовых сил? Проверить обязательно. В Винланде всё стабильно, те же рода считаются сильнейшими, значит, никаких серьёзных изменений. Русское Царство? Тоже без сюрпризов. Двадцать лет несильно его изменили в плане главенствующих семей.

Дальше — «Магафон». Полуконспирологический интернет-журнал, где среди тонны теорий заговоров иногда всплывают реальные факты. Листаю… листаю… нет, опять кто-то кого-то сверг, опять новые культы, опять слухи о биомагических экспериментах. В общем, ничего принципиально нового.

Но главное — моих техник в сети нет.

Я медленно киваю, уплетая кусочек десерта. Раз ничего не всплыло, значит, всё, что я использовал в битве с ацтеками, так и не засветилось. А это хорошо. Это значит, что мои методы развития всё ещё уникальны. И главное, новое тело — новая база. Можно развивать его с нуля, правильно, без ошибок прошлого.

Хел меня дери! Это ведь настоящий второй шанс!

Тем временем в комнату возвращается режиссёр Юрий Юрьевич Горшков. В руках у него распечатанные листы — сценарий. Он раздаёт копии мне, маме и Никулину.

Бегло пробегаю глазами первые строки. И тут же замираю, спотыкаясь взглядом об одну из первых моих фраз:

«Теперь надо зарядить миномёт, но самому мне нельзя, ведь я ещё маленький…»

Че-е-вво! Я секунд десять смотрю на бумагу, затем, резко швыряю сценарий на стол.

— Какой нафиг маленький⁈ — громко возмущаюсь.

Мама тут же вскидывается:

— Слава! Не выражайся!

— Ага, — бурчу, недовольно глядя на сценарий. Потом перевожу взгляд на Никулина. — Евгений Евгеньвич, тут пишут, что стлельбу будут монтиловать и вставлять кадлы. Не нада так. Мы так не договаливались. Я сам будю бах-бах.

Режиссёр дёргается, будто его ударило током.

— Вы сами⁈

Я медленно поворачиваю голову, смотрю на Юрия Юрьевича, как на тупого, и чётко повторяю:

— Именна — сям.

Никулин поворачивается к Горшкову.

— Юрий Юрьевич, мы же договаривались. Сам разбирает, сам собирает.

Режиссёр мямлит, пытаясь оправдаться:

— Но это ж с «Мылышом», а тут миномёт…

Никулин лениво отмахивается:

— Неважно. Договаривались, что ведущий канала участвует во всём. Переделывайте сценарий.

Я тут же поднимаю руку, перехватывая инициативу:

— Нинада пеледелывать. Я всё пнял. Поехали на полигон.

— Хм, вы уверены, Вячеслав Светозарович? — Никулин смотрит с сомнением.

— Дя, пока светла, нада ехать, да и хлеба больше не хочится. Пасиба за мобилу, кстати.

Я не меняю выражения лица, встаю, отдаю телефон Никулину и серьёзно топаю к дверям, не оборачиваясь. Ксюня тут же вскакивает и, не раздумывая, бежит следом.

Никулин коротко выдыхает, качает головой и сдаётся:

— Что ж, поехали. Я, пожалуй, с вами съезжу. Юрий Юрьевич, загружайте съёмочную группу в фургон.

У дверей я, притормозив, беру Ксюню за руку. На вид — просто жест заботливого старшего брата, на деле — удобный способ оглядеться и отметить, что все наконец-то зашевелились. Ефрем и Семён (который по-прежнему носит разобранный миномёт) следуют за мной. Мама идёт рядом с сосредоточенным выражением лица.

Спустившись вниз, мы выходим из здания — и прямо у входа сталкиваемся с интересным кортежем. Несколько машин с гербом Ильиных аккуратно припаркованы перед зданием.

Из переднего лимузина выходит Матрёна Степановна Ильина — ухоженная, красивая, строгая. Настоящая леди во всех смыслах.

Мама улыбается, кивает:

— Госпожа директор, здравствуйте.

— О, здравствуйте, Ирина Дмитриевна! — Матрёна Степановна отвечает вежливым тоном, затем переводит любопытный взгляд прямо на меня и странно улыбается. Вячеслав Святозарович и Ксения Тимофеевна, и вам добрый день.

Мама оборачивается ко мне:

— Слава и Ксюня, поздороваетесь. Перед вами новая госпожа директор садика — Матрёна Степановна Ильина, Её Светлость.

— Здласьте, Васа Сукетлость! — одновременно говорим я и Ксюня.

Я скольжу взглядом по кортежу. Машины дорогие, хорошо бронированные, явно для серьёзных встреч. Интересненько. Поднимаю голову и спокойно задаю вопрос:

— А вы тоже в «Юсупов Медиа», госпожа дилектол?

Матрёна приподнимает брови, но кивает:

— Верно. «Тоже»? А вы, значит, туда идёте?

Я лениво смотрю на свои ногти. Понты, все дела.

— Нет, мы только оттуда. Пелеговолы вёли. Я иду стелять из миномётика.

Матрёна с улыбкой бросает:

— Из миномёта? Прямо как взрослый дядя военный?

Мама лишь пожимает плечами с лёгкой, почти философской усталостью:

— Да, Матрёна Степановна. Мой сын очень быстро растёт.

Княжна Ильина явно не ожидала такого серьезного ответа и аж зависла, когда заметила Семена со стволом миномета на плече. Потом перевела на меня удивленный взгляд.

А мама уже кивает в знак прощания:

— До скорого, Ваша Светлость. Нам пора.

Мы проходим мимо кортежа Ильиных и вместе со съёмочной группой загружаемся в автомобили. Когда машины трогаются, Матрёна Степановна остаётся в дверях, провожая нас взглядом.

Еще засветло колонна машин медленно подкатывает к полигону. Повезло, что лето — темнеет поздно. Когда я вылезаю наружу, в лицо ударяет свежий ветер, пропитанный запахом земли, металла и пороха. Полоса препятствий тянется вдоль бетонных заграждений — массивные стенки, ров с верёвочным мостом, турники. Дальше, за укреплённым бруствером, виднеются стрельбища и площадки для рукопашного боя. Прикольно. Надо будет через пару недель тут хорошенько потренироваться. И Ксюню подтянуть. Пусть урод Рогов идёт лесом, если вздумает снова докопаться до нашей физподготовки.

Но это потом. Сейчас же — миномёт.

Как только все выходят из машин, я тут же выдаю команду:

— Семён, сначала собели миномот. Будим целиться в ту тачку.

Указываю на один из подбитых джипов на пустой равнине — видно, специально притащили, чтобы тренироваться в стрельбе магам и тяжёлой технике.

Семён, молча кивнув, ставит трубу миномёта и круглую плиту на землю, начинает доставать детали. На секунду замирает, словно вдруг вспомнив, что старшой у него не малолетний княжич вообще-то, бросает взгляд на Ефрема. Ефрем едва заметно качает головой. Мол, «вопросов нет — работай.»

Семён опускается на одно колено и начинает быструю, точную сборку. Детали встают на место с характерными щелчками, дружинник двигается методично, сработано.

Тем временем режиссёр Юрий Юрьевич Горшков, судя по всему, решает просто смириться и выполняет свои должностные обязанности — руководит съёмочной группой.

— Устанавливайте камеру сюда! Свет вот здесь, операторов расставить по точкам!

Команда тут же засуетилась, растаскивая технику. Штативы раздвигаются, светотехники устанавливают прожекторы, кто-то возится с микрофонами. Мной занимаются костюмеры-гримеры — застёгивают небольшой бронежилет, надевают каску, тщательно проверяя посадку.

Я, пока идут приготовления, уточняю:

— Кто буить памагать с миномётом?

Юрий Юрьевич зависает.

— У нас нет с собой профильного специалиста, ведь готовились к другому сценарию.

Я пожимаю плечами.

— Значит, Семён буить маим помощником.

Семён поднимает голову, переводит взгляд на Ефрема. Ефрем снова кивает здоровяку: «Делай.»

Семён выпрямляется. Огромный. Как бронзовый памятник солдату, только живой и вооружённый.

— Да, Ваша Светлость!

Режиссёр нервно обходит площадку, проверяя подготовку, бормочет себе под нос:

— Так… основная камера на штативе, оператор готов… вторая на стабилизаторе, угол выставили… свет поставили… микрофоны проверили… Всё… вроде всё…

Я хлопаю в ладоши, заряжая всех своей решимостью:

— Ну што, поехяли!

— Хорошо! — подхватывает режиссёр. — Надеюсь, вы помните первые фразы в сценарии?

— Канешно! — уверенно вру я. Забыл этот мусор первым делом.

Гляжу в объектив камеры. Юрий Юрьевич оживляется, чётко указывает, куда встать, как держаться, куда смотреть. Слушаюсь без пререканий — в этом он действительно профессионал.

— Готовы, княжич? Камера! Мотор! Начали!

Я делаю шаг вперёд, расправляю плечи и включаю харизму.

— Пивет! Это княжич Слава Светозалович, на канале «Юный тактик»! — Говорю бодро, с огоньком, будто перед строем хирдманнов: — Сегодня мы не только разбелём миномётика, но и бахнем из него!

Кладу ладонь на ствол, что выше меня в полтора раза.

— Это миномёт «Поднос», калибл 82 миллиметлика! Лазбелем по частям.

— Крупный план! — командует Юрий Юрьевич. Камера приближается, фокусируясь на миномёте.

Я указываю на ствол:

— Это ствол! Длинная тлуба, куда кладём минуу! Давайте её отсоединим!

Стараюсь снять сам, но тяжело! Семён молча помогает с другой стороны, вместе аккуратно кладём ствол на землю.

— Это лафет-опола, штобы ствол не качался! — указываю на крепление, потом перемещаюсь к круглой опоре. — А это плитка! Без неё миномёт бы провалился в грязь!

Хлопаю в ладоши:

— А теперь собеляем обратно!

Сборка идёт быстро, чётко, слаженно, не забываем и прицелиться. Если что, потом ускорят на монтаже, чтобы выглядело ещё круче.

Теперь самое интересное. Беру овальную мину, показываю её в камеру:

— 82-мм миночка! Ух ты, какая тяжёлая!

Поднимаю её чуть выше, оцениваю в руках, изображая удивление:

— Она весит тли кигаллмма! Это как тли моих завтлака!

Хитро улыбаюсь, перевожу взгляд на Семёна:

— Семён! Падними меня!

Семён, не задавая лишних вопросов, легко поднимает меня на уровень дула миномёта. Я, зависнув в воздухе, торжественно объявляю:

— Тепел заляжаем!

Поднимаю мину обеими руками над черным дулом, бросаю в ствол. Глухой лязг.

— Откускай!

Семён быстро и аккуратно опускает меня обратно на землю. Уже закрыв уши, гляжу в камеру и командую:

— Заклываем ушки и… БАБАХ!!!

Громкий гул. Миномёт рявкает. Мина уходит в цель. Секунда тишины…

И тут старый мобиль вдалеке вздымается облаком пыли и осколков, оседая в огромную воронку.

Поворачиваюсь в камеру, довольный, как кот, который только что свалил дорогую вазу.

— А на следующей неделе я буду… — делаю театральную паузу, широко улыбаюсь. — Кататься на танке! Падписывайтесь на канал, стаьте лайк, пакеда!

Машу рукой, оборачиваюсь и замечаю застывшие лица. Юрий Юрьевич. Евгений Евгеньевич. Мама. Все молча смотрят, уронив челюсти.

Юрий Юрьевич приходит в себя первым:

— Так! Вы всё записали⁈

Оператор судорожно кивает:

— Да-да! Всё, Юрий Юрьевич!

— Отлично…

Евгений Евгеньевич глубоко вздыхает, проводит руками по лицу, словно пытаясь стереть реальность. После короткой паузы он глухо выдаёт в пространство:

— Это всё хорошо, но где мы возьмём ТАНК⁈

* * *

Кофейня «КофеЖаруз», Рязань

Матрёна Степановна Ильина сидит в уютной кофейне, где варят отличный кофе и подают совершенно неприличные десерты. Сегодня её выбор — нежный чизкейк с воздушным кремом и авторский латте с карамельной пенкой. За окном мягкий свет, внутри играет ненавязчивая музыка, пахнет кофе и чем-то тёплым, успокаивающим. Она лениво листает новостную ленту, возвращаясь мыслями к утренней встрече у «Юсупов Медиа».

Опасновы.

Матрёна хмыкает, вспоминая, как княжич смотрел на неё. Не с детским любопытством. Не с робостью перед директором. А с той ленивой оценкой, с какой генералы смотрят на рядовых перед учениями. Ещё и эта его фраза — «Иду стлелять из миномёта». Ну конечно. Кто бы ему дал…

Она делает глоток кофе, листает дальше и машинально открывает Царьграммчик. Рекомендованные видео. Автозапуск. На экране — княжич Вячеслав. Он стоит на полигоне. В каске. С миномётом.

Из динамиков бодро раздаётся:

— Пивет, это я, князич Слава Святозалович! Сегоня мы разбелём миномётика «Поднос» и буим бах-бах!!!

Матрёна моргает. Что. На видео княжич держит мину, закидывает в ствол, закрывает ушки…

БАБАХ!

МИНОМЁТ СТРЕЛЯЕТ. В ЦЕЛЬ.

Пять секунд абсолютной тишины. А затем он оборачивается в камеру:

— А на следущей нелеле я буду КАТАТЬСЯ НА ТАНКЕ!!!

Ложка выскальзывает из её пальцев, с глухим плюх падает в кофе. Капли летят на белоснежную блузку. На. Белоснежную. Блузку. От «Гусей».

За соседними столиками кое-кто оборачивается. Матрёна медленно переводит взгляд на коричневые пятна. Вдох. Выдох.

— Мать ва… — она прикусывает язык. Надо держать лицо.

Тем временем из телефона весело щебечет княжич:

— Подписывайтесь, ставьте лайк, покеда!

Она смотрит на экран. Потом на блузку. Потом снова на экран. На своего детсадовца, который только что стрелял из миномета и которого она решила подвергнуть социальному эксперименту.

Вдохнув поглубже, княжна делает новый глоток кофе. Не помогает. Ей нужно что-то покрепче.

Глава 22

Усадьба Опасновых, фронтир Рязанского Ареала

— Ошкуй, — обратился Ефрем к воеводе по позывному. — Это невероятно! Он сам знал, что нажимать, куда кидать мину! Как будто уже делал это сотню раз!

Матвей Максимович, как обычно спокойный, уже успевший в своё время пережить удивление способностям младшего княжича, лишь хмыкнул, наблюдая, как старший дружинник почти взахлёб пересказывает случившееся. Два товарища сидели в кабинете воеводы и пили чай. Матвей сделал глоток, неторопливо поставил кружку на стол и лениво заметил:

— Понятно.

— Неужели… — Ефрем посмотрел на Мутова. — Ты совсем не удивлён? Двухлетний княжич умеет палить из миномёта! Сам! Даже прицел настраивал!

Матвей глубоко вздохнул, прикидывая, стоит ли говорить, но затем решительно посмотрел на Ефрема:

— Не удивлён. Потому что княжич — переселенец.

Ефрем нахмурился:

— Пере… кто⁈

— Переселенец, — спокойно повторил Матвей, глядя на товарища в упор. — Тот, чья душа вселилась в новое тело.

Старший дружинник застыл, затем медленно почесал затылок, пытаясь осмыслить услышанное.

— Вот оно как…А я думал, это всё сказки — пробормотал он. — И давно ты об этом знаешь? Подожди: а княгиня ведь не знает?

— Не знает.

— Разве княгине не стоит сказать, что её сын — это, гм… кто-то, кто поселился в теле её ребёнка? Она же не слепая, странностей вокруг него хватает…

Матвей хмыкнул и покачал головой:

— Она этого не замечает. Она же мать, Ефрем. Для неё княжич — просто любимый сыночек, и никакое необычное поведение тут роли не играет.

Ефрем задумался, но Матвей уже продолжил:

— Да и одно другому не мешает. Он одновременно её сын и гость извне.

Матвей прищурился и взглянул на собеседника с холодной серьёзностью:

— Теперь подумай вот о чём. Мы с тобой давали клятву — защищать княжеский род Опасновых.

Ефрем коротко кивнул, сжимая челюсти.

— А теперь в теле княжича поселился, возможно, сильнейший Разрушитель. Маг, который может изменить судьбу рода, если доживёт до совершеннолетия и займёт титул князя. Понимаешь, какой теперь грандиозный потенциал у Опасновых?

Он сделал паузу, давая Ефрему переварить сказанное.

— Поэтому княжича Вячеслава мы должны защищать любой ценой. Я для себя это решил и отступать не собираюсь. Ты со мной, Бирюк?

Ефрем задумался, чуть нахмурился, но потом уверенно кивнул:

— Конечно. Я буду служить княжичу и княгине, Ошкуй.

* * *

Я снова в садике. Вместе с Ксюней. До раздевалки нас провожает дружинник Семён — здоровяк с такими лапищами, что может скрутить подкову в узел. Его массивные пальцы уверенно справляются с мелкими пуговицами и завязками на наших одежонках. Ловко переодевает нас в домашние костюмчик для садика, хотя я и сам бы справился. Странная работа для дружинника, но, видимо, мама всё ещё переживает за нашу безопасность.

Рядом хлопочет служанка Артёма, помогая ему разобраться с рукавами. И тут Артём, возясь с застёжками, вдруг поднимает голову и таращится на меня:

— Сава, а ты знаааешь? Сколо будеть затмение-е!

О, что-то новенькое. Я лениво поправляю воротник, даже не глядя на него:

— Какое? Солнено… или лунно?

Артём морщит лоб, явно копаясь в закромах памяти:

— Мама говила, что сооонце не видна будет! — чуть подумав, округляет глаза: — Прямо станет темно как ночью! Это шо… мы ослепем?

Я хмыкаю:

— С чего лади? Электлишество ж будет!

— И што? — бурчит он в непонятках.

Артём, конечно, не самый умный, но Жору всё-таки он нашёл. Выходит, сильное будет затмение, раз «как ночью». Прикольно. В мое время такие нестандартные затмения создавал Туманник — Пылевой гигант. Космическое облако обволакивает систему, и свет становится рассеянным, блеклым, пока вовсе не исчезает. Раз так, можно устроить такое мощное шоу в садике, ухх! Но сначала посмотрит на поведение госпожи директор и сделала ли она вывод после Дня Нептуна.

День начинается как как обычно — дети переодеваются, скоро пойдём в игровую. В раздевалку заходит воспитательница.

— Все детки здесь? Теперь пойдёмте…

Нас ведут не в детскую. Мы заходим в комнату, где раньше не были— дощатый пол, разлинейка, пустое пространство.

— Стройтесь, детки, вдоль линии, — велит воспитательница.

Малыши становятся у черты, как получилось — кто ровно, кто криво, кто сбоку припёка. Я оглядываю помещение и тут входит княжна Матрёна Степановна Ильина. Деловой костюм сидит идеально на стройной фигуре, каждая складка юбки и пиджака словно выверена циркулем. Волосы уложены идеально, ни единой выбившейся пряди. Красивая, ухоженная женщина, как породистая кошка. Будь я постарше на пару лет, пожалуй, приударил бы за ней.

— Дорогие мои! — с улыбкой обращается к нам княжна, рассматривая нас подкрашенными зелеными глазами.— Я — княжна Матрёна Степановна Ильина, и теперь я ваш директор!

Дети переглядываются, но особого энтузиазма не проявляют. Всем как-то пофиг. Особенно мальчишкам—им до красивых женщин пока дела нет. Девочки другое дело—они с обожанием смотрят на элегантную княжну. С возрастом потом всё поменяется наоборот.

— Сегодня вы встали, как захотели… — она делает паузу, оглядывая нас сверху вниз, затем чеканит: — Но с этого дня вводится система ранжирования.

Я хмыкаю. Ну вот и ответочка пошла. Раненая система ощерилась, показывает зубки.

— Изменения сильные. От вашего места в ранге теперь будет зависеть всё. Места на линейке и в столовой. Игрушки. Ваш статус. У нас будет три категории: «лучик», «работяжка», «исправляшка».

Некоторые малыши радостно хлопают в ладоши — прикольные слова, звучит клево. Я же чувствую азарт. Система пошла на радикальную реконструкцию? Интересно. Ну-ну, посмотрим.

— Сегодня пройдёт первое тестирование. — голос директрисы добрый и ласковый. — Это будет начальное испытание. По его результатам мы определим «лучиков», «работяжек» и «исправляшек». В течение следующих двух недель будут проводиться ещё различные тесты, и по их итогам пройдёт переранжирование. Но чтобы система уже начала работать, мы проведём одно начальное тестирование сегодня. Оно будет состоять из головоломок.

Я цокаю. Ну и затянули вступление перед ударом кобры-системы… Скука смертная. Да и не только мне—в стороне Денис Миронов увлечённо ковыряется в носу. Явно будущий «лучик».

— Если у вас нет вопросов, мои дорогие, то линейка закончена. Пойдёмте на первый тест.

Я хмыкаю, скользя взглядом по Ильиной. Красиво говорит, плавно, выразительно…и лживо. Уж я-то стервозных змей нутром чувствую. Не хватает только чешуи да раздвоенного языка.

Воспитатели тут же принимаются нас выводить:

— Пойдёмте, дети.

Нас дружной гурьбой приводят в ещё один кабинет, где мы раньше не были. Судя по обстановке, тут занимается старшая группа. Маленькие стульчики и столики говорят сами за себя.

— Садитесь, как вам удобно, — предлагает воспитатель.

Толпа разбегается по местам. Денис и Катя занимают позиции у окна — а вместе с ними и их услужливая свита. Я же устраиваюсь рядом с Ксюшей и Артёмом на «Камчатке». Остальные тоже по своим компаниям расползаются.

— Сейчас начинается тестирование, — воспитатель встет у учительского стола, на котором разложены три вида галстуков—красные, зелёные и жёлтые. — Вам предстоит решить головоломку. Первая семерка, кто справится, станет «лучиками». Девятеро после них войдут в «работяжки». А оставшиеся — «исправляшки».

Так, семь плюс девять — это шестнадцать. В группе нас восемнадцаит.

Ага. Три «исправляшки».

Какая неожиданность. Я переглядываюсь с Ксюней и Артёмом. Друзья тоже заподозрили неладное. Ну да, ну да. Нам уже приготовили местечки.

Воспитатели раздают коробочки с пазлами, и я уже знаю — мне сейчас подложат свинью. И точно. Открываю свою и фыркаю. Серое небо. Просто серое, с какими-то облаками. Почти однотонное, различия едва заметны, а потому собирать его — настоящий ад.

Приподнимаюсь, заглядываю к Денису. Ну конечно. Яркая, пёстрая мозаика — тигр плещется в воде в закат. Та же у Кати и их дружков. Им даже думать не надо — складывай по цветам, и готово. Всё ясно. Система взялась за старое. Ну, хуже же ей.

Принимаюсь за работу. Не в первый раз. Такое ощущение, будто меня засунули в грязное болото, но я его разгоняю Атрибутикой, ускоряя работу мозга. Картинка складывается на раз, руки сами находят нужные кусочки, глаза выхватывают малейшие отличия, и вот — я уже почти первый.

Но тут взгляд падает на Ксюшу. Она собрала треть, не больше. Приглядываюсь к её пазлу — тот же самый кошмар, что у меня. Затем бросаю взгляд на Артёма. У него зелёные луга, однообразная травянистая масса. Хел дери меня. Тоже весело.

И тут меня прошибает. Мы влипли. Я-то соберу, но если закончу слишком быстро — Ксюша и Артём останутся среди «исправляшек», а я окажусь в «лучиках» вместе с Денисом и Катей. Да ну на фиг! Не хочу к этим двум!

Я делаю над собой усилие и замедляюсь. Начинаю вставлять фрагменты очень медленно. В конце остаётся один последний кусочек.

Он идеально подходит.

Но вставлять не спешу. Пусть система поперхнётся этим фрагментом.

Верность — главное качество хирдмана. В прошлой жизни я насмерть стоял за своих солдат, и в этой ничего не изменится.

— Готово! — звонко объявляет Денис, поднимая руку. Ну наконец-то. Долго же он возился…

Потом сдаёт Катя, следом и свита этих двоих. Им тут же выдают жёлтые галстуки «лучиков». Следом идут «работяжки» — счастливые обладатели достойных зелёных галстуков.

Не справились только мы.

— Время почти вышло… — воспитательница уже собирается объявить завершение, но вдруг замирает, уставившись на меня.

Я спокойно сижу за столом, а передо мной почти собранный пазл.

Почти.

Одна пустая выемка.

Последний фрагмент лежит у в одном сантиметре от места, куда ее нужно вставить.

— Княжич Слава, ты почти справился, — осторожно замечает она.

— Пофти, — киваю я и поднимаю фрагмент над столом. — Но не успел.

Демонстративно откладываю его в сторону.

— Давайте мой класный галстук уже.

Ксюня и Артём одновременно округляют глаза.

Пока воспитательница дает нам галстуки, гляжу на Дениса и Катю. Те сияют, как начищенные самовары. Катя, растягивая губы в довольной улыбке, поправляет свой жёлтый галстук, а потом подходит к Ксюне, картинно хлопает глазами и протягивает слащавым голоском:

— Ксюня, а тебе идёт клааасный!

Тьфу.

Я усмехаюсь, скользнув по Катьке взглядом:

— А тебе идёт лёккий пазл. Как лаз по твоим мозгам.

Катя тут же возмущенно морщит носик:

— У меня был не лёгкий! Сложжный был! Вы плосто собилать не умеете!

Я невозмутимо вскидываю бровь, глядя на неё сверху вниз:

— Сколо завтлак, кашу взолвать?

Катя вздрагивает, бледнеет, и, не дожидаясь продолжения, срывается с места и уносится в закат со скоростью пнутой кошки.

Ксюня смотрит на мой красный галстук, потом медленно тычет в него пальцем:

— Сава… Почиму?

Я пожимаю плечами:

— Потаму што ты мая.

Ксюня тут же бросается мне на шею, обвивает руками и вцепляется так, будто я последний воздушный шарик на празднике.

Артём стоит рядом, хмурится, морщит лоб, сопит, явно что-то обдумывает, потом выдает в непонятках:

— А я?

Я хмыкаю поверх Ксюниных рук:

— И ты мой балбес.

Артём кивает:

— Лады. Но абниматься не будим.

— Да, не будим, — тут же соглашаюсь, одновременно пытаясь отцепить от себя Ксюню.

А это непросто. Она не отпускает. Ну вот. Попал.

* * *

После тестирования нас снова выстраивают в линейку в спортзале с дощатым полом. Директора Ильинов в этот раз нет, и воспитательница сразу берёт командование, глядя на нашу троицу, будто на сорвавшихся с поводка щенят:

— «Исправляшки», вставайте сюда.

Она указывает на самый конец очереди, и мы с Ксюней и Артёмом оказываемся позади остальных ребят. Всё ясно. Мы — местные изгои.

Перед нами шеренга «работяжек» — их лица выражают смесь осторожного облегчения и любопытства. А в первых рядах — «лучики», сияющие, будто только что получили пропуск в рай.

Тем временем появляется и директриса, сияя улыбкой благосклонной богини.

— Мои дорогие, поздравляю! Хорошо справились с тестом почти все, — мимолётный взгляд в мою сторону. — Выстраиваемся в колонну! «Лучики» — первыми! Молодцы! «Работяжки» — следом! А теперь — на завтрак.

Плетёмся мы трое в конце, конечно. Группу ведут в столовую, где нас снова делят. «Лучиков» — за лучшие столы. Мы с Ксюшей и Артёмом тащимся к своему «почётному» месту, нас отодвинули в самый угол. Столик маленький, шаткий. Свет здесь не тёмный, но приглушённый, будто кто-то специально выкрутил лампы на минимум.

А «лучики» купаются в люминесцентном свете. У них нормальный стол. Тарелки? Красивая керамика с узорами.

А у нас? Не металлические миски, конечно. Но посуда так себе, без красочных узоров. Я хмыкаю и присаживаюсь. Между нами и «лучиками» устроились «работяжки». Фартуки у них зеленые, а расположение среднее. Зато у них обзор. Слева от них — «лучики» в желтых фартучках с красивыми тарелками. Справа — мы, «исправляшки», с блеклыми красными фартуками и невзрачной посудой. Отличная наглядная демонстрация, кто тут элита, а кто «на дне». Понятно, к кому «работяжки» будут тянуться.

Но хоть еда у всех одинаковая. Садик не мог позволить себе саботировать дворянских детей и кормить нас чем попало. Я мельком смотрю на кашу. Мог бы её сейчас взорвать прямо в тарелке Дениса. Вот просто — хлоп! И золотой галстук в каше, лицо в молочной маске.

Но пока рано. Система явно готовит ещё удары. Нужно ждать. Смотреть. Оценивать.

А потом нанести ответный удар. Один сокрушительный. Чтоб точно наповал.

* * *

После завтрака нас ведут в привычную игровую комнату. Всё вроде как обычно. Но тут первый звоночек. Коробок с игрушками нет.

Дети недоуменно переглядываются, воспитательница тоже ведёт себя странно — жмёт губы, будто сдерживает довольную улыбку. Затем дверь открывается, и заходит ещё одна воспитательница, нагруженная коробками.

— Теперь игрушки будут выдаваться по вашим достижениям, детки.

О, понеслась.

— «Лучики»!

Денис и Катя важно выходят вперёд, как на награждении. Им достаются лучшие игрушки — куклы с нарядами, машинки, конструкторы с кучей деталей.

— «Работяжки»!

Следующие получают игрушки попроще. Без лоска, но хотя бы целые.

— «Исправляшки»!

Я молча забираю нашу коробку, возвращаюсь к друзьям. Заглядываем внутрь. Ну, просто сокровища. Стремные машинки, одноцветные солдатики и всё в таком роде. Артём хмурится:

— Чо за фигня?

Я усмехаюсь. Как мелко, но как точно. Вроде бы жалкая манипуляция и примитивная схема. И ведь сработает. Пока раздумываю, замечаю, что к нам приближается Катька. Подходит прямо к Ксюне, хлопает ресничками и слащаво тянет:

— Ксюня, ты можиш с нами иглать в кукли.

Ксюня смотрит на неё ровно, без эмоций, и спокойно отвечает:

— Неть. Ты ошиблись. Ни могу.

Катя пожимает плечами, демонстративно не обижаясь:

— Ну ках хочиш.

Но не уходит. Косится на меня и мурлычет приглашающе.

— Сава, у нась есь лобот.

Я лениво улыбаюсь:

— А у нас Жола. Хочиш в валасы запущу?

Катя вздрагивает, делает шаг назад, быстренько разворачивается и уходит к одной из «работяжек». Что-то шепчет той на ухо. Работяжка раздумывает секунда, две и идёт вместе с Катей к лучикам. А Катя еще и со злорадством косится на нас, словно говоря: «Не хотите — как хотите, других найду.»

Ну вот и расклад. Система не давит напрямую — она предлагает сделку. «Работяжки» получают выбор: примкнуть к «лучикам» и получить лучшие игрушки или остаться с «исправляшками» и довольствоваться хламом. Возможно, если «работяжка» перейдёт к «лучикам», ему потом начнут давать лёгкие тесты. А если останется с нами, то наоборот.

«Интересный противник — княжна Ильина Матрёна Степановна — размышляю я, наблюдая за ее жестокой механикой. — Гораздо жёстче и хитрее предыдущей директрисы. Эта новая система гибкая. Она адаптируется ко мне. Не знаю, чем я княжне так насолил, или это просто какой-то социальный эксперимент, но теперь разрушить систему будет вдвойне интереснее».

Я бросаю взгляд на Артёма.

— Доставай Жолу, а я пи-пи.

Артём с радостью лезет в карман, достаёт нашего ручного жука. Проверенного бойца. А я топаю в «горшочную».

В горшочной комнате спокойно подхожу к раковине, наполняю стакан водой, капаю туда жидкое мыло и размешиваю. На выходе у меня почти идеальный мыльный раствор.

Возвращаюсь в игровую, роюсь в коробке с игрушками, нахожу пластиковую трубочку от конструктора. Просто пускать пузыри неудобно, нужна ложка. Беру сломанный совочек, отламываю ручку, оставляю только углубление. Прикрепляю его к трубочке пластилином — благо, его тут хватает. Получается самодельная ложка с отверстием. Окунаю в мыльный раствор, затягиваю воздух, выдыхаю. Первый пузырь. Второй. Третий.

Пузырьки плывут в воздухе, отражая свет. Жора тут же вскакивает на лапки, начинает их ловить! Бегает по полу, тянет лапки вверх, прыгает за пузырями, подпрыгивает испуганно, когда они лопаются.

Ксюня и Артём заливаются хохотом, глядя на жука. Я тоже смеюсь. Система пытается менять среду вокруг меня, но сильное сознание формирует реальность. Я не позволю себя сломать.

Но ответку надо придумать мощную. Да так, чтобы система уже не смогла восстановиться.

Да, княжна Матрёна Степановна?

Я чувствую на себе взгляд, поднимаю голову. Воспитательница хмуро смотрит на меня. Она раздражена. Её беспокоит, что, несмотря на все её усилия, я сумел развеселить Ксюню и Артёма. Система пыталась нас раздавить. Но мы всё равно смеёмся. А значит, я делаю всё правильно.

Поворачиваюсь к друзьям:

— Ксюня, Алтём, знаете, шо сегодня дилаите?

Артём пожимает плечами:

— Не-а.

— А я знаю, — уверенно тяну я. — Ты сегодня ко мне в госчи.

Артём моргает, переваривая информацию, потом снова пожимает плечами:

— Ну, ладно.

После долгого дня в садике мы наконец в раздевалке. Семён, пришедший за нами, помогает Ксюне натянуть босоножки, затем мне сандалии. Я бы и сам справился, но лень. Подустал весь день бороться с системой, перемежая сопротивление приёмами пищи и полуобеденным сном всего на сорок минут.

Рядом на скамейке сидит Артём, болтает ножками, дожидаясь своего забирателя. Сегодня это его сестра — шестнадцатилетняя девушка с улыбкой на лице. Симпатичная, надо сказать.

Она подходит, ласково треплет брата по волосам:

— Братик, сегодня я решила тебя сама забрать.

Обычно за ним приходит слуга рода, но, видимо, сестра на самом деле соскучилась.

Я хлопаю Артёма по плечу, уже полностью одетый, и объявляю:

— Судалыня, Алтём поедет к ням домой иглаться.

Семён с удивлением переглядывается с его сестрой. Девушка замирает, моргает, потом с любопытством и даже уважением смотрит на меня:

— Братик, а почему ты не рассказывал, что дружишь с княжичем Опасновым?

Артём хлопает глазами, переводит взгляд на меня:

— А ты кнезичь?

Я пожимаю плечами:

— Ну дя.

Артём моргает, переваривая новость, а потом с энтузиазмом смотрит на сестру:

— Клуто! Можно в госци? У?

Девушка обрадованно улыбается:

— Конечно, конечно. Хорошо вам поиграть!

Тем временем Семён уже достаёт телефон.

— Минуточку. Сейчас уточню у княгини.

Он звонит, коротко говорит, кивает пару раз:

— Да-да, понял, Ваша Светлость. Хорошо.

Потом оборачивается к сестре Артёма:

— Госпожа, можете дать свой адрес и номер телефона? Вечером я его привезу к вам домой.

— Да, конечно, — девушка быстро диктует данные, а потом, уже с привычным наставлением смотрит на брата:

— Артём, веди себя прилично в княжеском доме, хорошо?

— Ага, — бурчит он, глубоко занятый ковырянием в глубине собственного носа.

Вскоре едем домой. Ксюня сидит рядом, Артём устраивается напротив, болтая ногами. Я лениво откидываюсь на спинку кресла, потом с важным видом нажимаю кнопку связи с водителем.

Перегородка опущена, но так же круче. Да и как не попонтоваться перед Артёмом?

— Семён, едем в магаз!

Сегодня займёмся подготовкой к контратаке на выпады новой системы. Княжна Ильина, вы старались, я вижу. Хотите устроить мне весёлое детство? Отлично. Разносить вас будет вдвойне приятнее.

Глава 23

Семён смотрит в зеркало заднего вида, явно удивлённый:

— В магазин? Зачем, княжич?

Я важно надуваю щёки:

— Нам нуна ребусы и галамоломки.

Больше вопросов не последовало, машина свернула в сторону детского магазина. Семён, конечно, мог и успеть набрать княгиню, уточнить, надо ли это, но я не заметил. В магазине целенаправленно бреду между полками, вглядываюсь в коробки, читаю названия, смотрю уровень сложности.

— Вот эти белём. И воть эти.

Семён молча кладет коробки в корзину. Уже дома сажаю Ксюню и Артёма за стол, выкладываю перед ними сложные пазлы и ребусы. Если уж мы будем прорываться в «лучики», нужно уметь щёлкать задачки как орешки. На столе разложены мозаики, логические задачи и головоломки. Артём переворачивает в руках кусочек пазла, пробует на зуб, а Ксюня сдвигает бровки, хмурится — девочка не привыкла, что перед ней что-то, что не решается с полпинка.

Я пододвигаю Ксюне один из фрагментов мозаики:

— Видишь? У этого завихление. И вот у этого тоже. Если их сомкнуть, получидся цельный узол.

Ксюня щурится, прикусывает губу, сопит, двигает кусочек… и бац! — картинка складывается. Она хлопает глазами, потом вскидывает голову, сияя от восторга:

— Палучило-ось!

И тут же хватает следующую головоломку, явно вошла во вкус. Я смотрю на неё, потом перевожу взгляд на Артёма. Тот не торопится. Крутит в руках деталь, сопоставляет цвета, задумчиво ковыряет пальцем край стола. Видно, что мозг работает, но в своём ритме.

Следующие две недели будут настоящим испытанием. Нужно пробиться в «лучики». Очевидно, что Ильина не даст честно победить. Но я и не собираюсь играть по её правилам. Притворюсь, что следую системе… а затем нанесу коронный удар.

Всё же я серьёзно ошибся. Выходкой на Дне Нептуна я не просто пошатнул систему—я её разнёс в клочья. Полностью. Теперь на её месте выросла новая—в лице княжны Ильины Матрёны Степановны. Ещё опаснее. Хитрее. Гибче. И она прекрасно знает, кто её враг. Я. Прямо гордость берет.

Я отрываюсь от размышлений, бросаю взгляд на Артёма, вспоминая его разговор про затмение:

— Слушай, а када точно будит затьмее?

Артём не сразу реагирует, он как раз прикидывает, подходит ли фрагмент с радугой к его зубному прикусу. Не подходит. Он пожимает плечами, задумчиво грызя уголок пазла:

— Да фиг ево знаеть. Нада у мамы спласить.

И тут, как по заказу, в комнату заходит мама.

— Слава! В «Царьграм» загрузили твой видеоролик!

Я поднимаю бровь:

— О! Покажи! — тяну руки к мобильнику.

Она запускает видео, подносит экран поближе. На дисплее вспыхивает заставка моего канала — музыкальненько, со вкусом, с пафосом, как полагается. Всё же в «Юсупов Медиа» работают профиссионалы.

Ксюня, увидев меня на экране, хлопает глазами, широко распахивает рот и визжит от восторга:

— Вааа!

На видео я стою в громоздкой каске, ремешок съехал набок, но мне не до этого. Закидываю мину в ствол миномёта, вокруг клубится пыль, ветер треплет полу куртки.

Секунда — и бах! Снаряд с рёвом вылетает из ствола. Камера ловит его полёт — он несётся по дуге, оставляя за собой едва заметный шлейф дыма.

Прямое попадание. Машина на полигоне вспыхивает, взрыв разбрасывает куски металла во все стороны.

Артём смотрит на видео, потом переводит на меня круглые, как крышки от кастрюль, глаза:

— А пачиму в садике нет таких иглук?

Ксюня кивает солидарно, тоже явно задумавшись над важным вопросом.

Я пожимаю плечами:

— И плавда, дулацкий садик.

* * *

«Юсупов Медиа», Рязань

Евгений Евгеньевич Никулин сидел в своём офисе, устало глядя в окно. Рабочий день затянулся, но есть срочное дело — надо делать второй ролик с Опасновым. Причём княжич Слава обещал зрителям танк. Где его взять? А надо ли вообще?

Никулин постукивал пальцами по столу, пока его мысли не прервал звонок телефона.

— Жень, ты смотрел, сколько набрал ваш ролик? — спросил коммерческий директор.

— Нет, Кость, не смотрел. А зачем? Результаты через сутки надо оценивать.

— Вы уже в десятке!

Евгений моргнул, оторвавшись от окна.

— В смысле? В чарте?

— Да!

— В «Горячих новинках»?

— Нет, в ПОПе.

Никулин нахмурился.

— Ты имеешь в виду… в жопе?

— Да нет, в ПОПе! В популярном! Я серьёзно, без шуток.

Никулин сразу открыл «Царьграм» — и точно, ролик в десятке популярнейших. Причём уже обогнал певичку, которая ещё вчера бодро рвала чарты. Пусть не с разгромом, но по просмотрам обошёл — и этого вполне хватало, чтобы стало жарко.

Евгений откинулся в кресле и выдохнул:

— Ого, княжич смог.

— В натуре, — подтвердил Костя. — Дети — это золотая жила.

— Так! Надо срочно нагонять просмотры и снимать новый ролик.

— А как же танк?

Никулин махнул рукой:

— Да пофиг на этот танк! Куй железо, пока горячо!

— Но вы же обещали в ролике… нет?

— Обещал малец. Не мы.

— А есть разница?

— Громадная! Он карапуз. Его смотрят по приколу! Какая разница, что он сказал? Главное — контент! И скорость выкладки!

— Так что будет вместо танка?

— Достанем какой-нибудь китайский гранатомёт и подогреем аудиторию!

Костя засмеялся.

— Ну что ж, удачи, Евгений Евгеньевич.

Никулин только хмыкнул. В роликах с этим карапузом удача и не нужна.

* * *

На следующий день я снова стою на родовом полигоне и смотрю на гранатомёт. Не танк, конечно. Вместо боевой машины — китайская железка на треноге. Оружие лично притащил Евгений Евгеньевич, предварительно согласовав с мамой, а потом ещё и с наместником Опасновых. Оцениваю эту штуку взглядом. «НОРИНКО ЛГ3». Ну, такое себе. Гранатомёт как гранатомёт. Не лучший, мягко говоря. Но раз уж принесли, изучаю то, что есть. Ведь это инструмент Разрушения.

Как я сюда попал? Вчера вечером ролик с миномётом выстрелил, просмотры взлетели, подписчики повалили — в общем, успех. Евгений Евгеньевич почувствовал запах денег и тут же позвонил маме. Слёзно умолял провести оперативно съёмки нового ролика. Мама попыхтела, но согласилась. Пришлось пропустить детский сад, но Ксюню и Артёма я там не оставил на съедение системе. Попросил маму позвонить родителям Артёма и уговорить их отпустить его с нами. Ну, а Ксюня по умолчанию прилагается ко мне. Теперь Артём ковыряется в носу, с открытым ртом таращась на гранатомёт, а Ксюня, как всегда, прижимает к себе своего уродливого плюшевого зайца. Когда-нибудь он у меня взорвётся.

Я скептически смотрю на «китайца». Проблема даже не в нём. Оружие есть оружие. Я бы поигрался, но…

— Готов, княжич? — спрашивает у меня режиссер.

— Юлий Юльевич, мы танк обесцали, — напоминаю, сдвинув брови. — А теперь в лолике будет гланатомёт? Это как-то не селёзно.

Юрий Юьевич бегло осматривает камеру:

— Ну, танк-то обещал только ты, княжич, но никто на это внимание не обратит. Никто всерьёз не воспримет.

Я хмурюсь:

— Это пачиму?

Мама тут же, ровно, с лёгким холодком в голосе:

— Да, мне тоже интересно, почему.

Юрий Юрьевич заметно бледнеет. Видно, дошло, что сморозил глупость. Неловко поправляет ворот, смахивает пот со лба:

— Ну… ребёнок же… он как бы не считается дееспособным…

Ох, топит себя прям по полной.

Я смотрю на режиссера, специально выдержив паузу:

— Но сматлят же на меня, а не на вас, деепасобного.

Мама оборачивается к гендиру, скрещивает руки на груди, взгляд — холодный, как январский лёд:

— Может, мы поедем домой, Евгений Евгеньевич? Раз уж всё, что мой сын делает на камеру, по-вашему, не имеет смысла.

Евгений Евгеньевич тут же дёргается, бросает быстрый взгляд на режиссёра и спешит сгладить углы:

— Юрий Юрьевич имел в виду совсем не это! Ирина Дмитриевна, ваш контент сейчас на пике, аудитория в восторге, а вопрос с танком мы просто отложим, подписчики поймут, это ведь творчество, изменчивый процесс!

Мы с мамой переглядываемся. У княгини вид откровенно недовольный. Видно, ей совсем не по вкусу, что Евгений Евгеньевич даже не удосужился придумать для зрителей внятное объяснение, куда подевался обещанный танк. Да и мне, честно говоря, тоже. Если дворянин слово дал — изволь держать.

Я первым разрываю тишину:

— Ладня, без танка так без танка, — бросаю небрежно, потому что уезжать мне, если мама осерчает, вообще не улыбается. — Что ж, давайте лабатать с тем, что есть.

Перевожу взгляд на Семёна и гранатомёт:

— Мне нада час, штобы научиться лазбивать и собивать. Семён, ты будешь помогать.

Семён молча кивает. Мы подходим к гранатомёту, осматриваем его со всех сторон. Я провожу пальцами по стволу, толкаю и проверяю крепления.

— Лазбор будет не полный, — говорю, присаживаясь. — Слишкам много тонких диталей. Это не АК-47.

Я сажусь на землю, примеряю гранатомёт к плечу. Тяжёлый. Даже тяжелее, чем ожидал. Держать надо крепко, иначе отдачей просто вывернет руки. Ноги упираю в дерн, чувствую, как пятки слегка вдавливаются в рыхлый грунт.

— Семён, будешь мя делжать пли стлельбе.

— Да, Вячеслав Светозарович.

Тренога вроде стоит нормально, по высоте подходит, но лучше проверить, не абы как установлена. Встаю, обхожу пушку, внимательно осматриваю крепления, пробую пошатать, чтобы нигде не люфтило. Сгибаю пальцы, прикидываю, насколько тугой спуск. Если дёрнуть одной рукой, при откате ствол может увести вбок — перспектива так себе.

— Кулок нуна удлинить. Пливяжите шнурок, штобы я тянул его двумя руками.

Перехожу к ленте с гранатами, осторожно приподнимаю. Ох, мля… Гранаты тянут вниз так, что если таскать ее, руки отвалятся.

— Слишкам тяжёлая. Убелите лишние. Оставите тока пять-шести штук. Лудше пять. Делайтя!

— Исполняйте, — кивает Юрий Юрьевич экспертам студии, пытаясь выглядеть так, будто всё идёт строго по плану.

Опускаю ленту обратно, отхожу в сторону, скрещиваю руки на груди и наблюдаю, как сотрудники студии возятся с оборудованием. Лёгкий ветерок несёт запах машинного масла, где-то далеко гудит техника.

— Ладня, давайте лазбивать.

Приступаю к разборке. Отсоединяю приёмник ленты, аккуратно вывожу крепления.

Вынимаю ленту с гранатами, чувствую вес в руках. Одна граната падает в ладони, прокручиваю смертельную штуку с любопытством. Затем снимаю короб с патронами, нажимая защёлку. Внутри тёмное нутро механизма, пропитанное смазкой. Снимаю крышку ствольной коробки, под пальцами прохладный металл. Хоть и китайщина, а всё же это мой первый гранатомет в этом мире.

Семён держит гранатомёт, страхует, не давая частям свалиться на землю. Работаем чётко, без суеты, каждый шаг медленный. Это еще подготовка. Ролик надо снимать с умом. Не на игрушечном уровне, а чтобы смотрелось серьёзно. Я хоть и карапуз, но не профан.

— Дальше лазбивать не будим, — решаю я, хмурясь. Слишком сложна. Мои детские руки не приспособлены к мелким деталям. А потому не стоит рисковать.

Но главное — открутить крепление и снять гранатомёт со станка.

— Семён, памаги снять.

Мы отсоединяем пушку и аккуратно снимаем её со станка. Львиную долю тяжести принимает Семен. А я так, в роли направляющего.

Когда оружие оказывается на земле, я стряхиваю руками, разминая пальцы.

— Ну што, поехали ешо лаз? Семёно, готовь!

— Конечно, Вячеслав Светозарович, — улыбается богатырь. Видно, ему самому нравится, похоже, тоже вошёл во вкус.

Гоняем сборку и разборку пять раз подряд. На пятом я решаю подключить Артёма.

— Алтём, памагай!

Артём подходит, трогает гранатомёт, глаза круглые.

— Памагать, Сава? — выдыхает он, смотря на меня так, будто я портал в другой мир открыл.

И тут с места срывается Юрий Юрьевич:

— Что вы делаете⁈ Это же не входило в сценарий!

Я флегматично пожимаю плечами:

— Ну и што? Так веселей.

Евгений Евгеньевич вздыхает, переглядывается с Юрием Юрьевичем, машет рукой:

— Пускай, Юра. Опять импровизация. Посмотрим, что выйдет.

Я поворачиваюсь к Ксюне.

— Ксюня, ты тозе памагай! Дайте ей тляпачку.

Юрий Юрьевич хмурится:

— Зачем⁈

Я невозмутимо отвечаю:

— Будит плотилать диталей.

— Евгений Евгеньевич? — режиссер беспомощно оборачивается к гендиректору.

Никулин усмехнувшись, шлёпает Юрия по плечу:

— Ну, фан-сервис так фан-сервис.

Мы повторяем процесс, теперь Артём держит ленту с гранатами, а я вынимаю её вместе с ним. Семён страхует, чтобы нас не придавило ничем. Затем переходим к последнему этапу — снимаем гранатомёт со станка.

Я машу рукой Ксюне:

— Ксюня, плотилай!

Она сразу подбегает, берёт тряпочку у ассистентки и принимается тщательно натирать металл, водит тряпкой по корпусу круговыми движениями.

— Смотри в камелу и улыбайся, — подсказываю.

Ксюня послушно улыбается, не отрываясь от работы, тряпочка мелькает в руках, блеск наводит, старательная такая — шикарно. Красотка. Прям чистый фан-сервис.

Я громко хлопаю в ладоши, довольно бросаю:

— Вот так всё и пловелнём!

Юрий Юрьевич хмурится и обводит нас недовольным взглядом.

— Вообще-то, я режиссёр, Вячеслав Светозарович. Распоряжения по съемкам отдаю я.

Пожимаю плечами, изображая полное безразличие:

— Ну, давайте, лаздавайте.

Корчу невинное лицо, и, как бы между прочим, добавляю:

— И каски не забудьте лаздать лебятам.

Юрий Юрьевич глубоко вздыхает.

— Костюмер, каски! Оператор! Готовность!

Артём и Ксюня пока что отходят в сторону. Оба то и дело поглядывает на меня, ожидая пока позову назад.

Я делаю шаг вперёд, смотрю прямо в камеру, на секунду задерживаю дыхание, подбирая нужную интонацию.

— Пивет! Это я, князич Слава Светозалович, на канале «Юный тактик»! Сегодня мы осматливаем китайский гланатомёт! — Я кладу руку на корпус оружия: — «Нолника ЛГ-3».

Вдруг делаю паузу, нахмуриваюсь, с грустью вздыхаю:

— Я обесцал вам покататься на танке… Но мне не разлесили. Канал не хочат танк и сказаль, что я лебенок. Паэтаму сегодня мы будем стлелять из гланотомёта!

Я киваю в сторону Ксюни и Артёма:

— Но штобы вам было весело, я пазвал друзёв — Ксюню и Алтёма. Лебята, паздаловайтесь!

Артём энергично машет рукой. А Ксюня, как учила мама, делает аккуратный реверанс. Прямо барышня.

Я довольно киваю.

— Сначала мы будем лазбилать гланотомёт! А потом уже стлелять!

Пока я увлечён съёмкой, за кадром Юрий Юрьевич тихо подходит к Евгению Евгеньевичу, перегибается поближе и спрашивает:

— Оправдание за танк сойдёт?

Евгений Евгеньевич проводит рукой по лбу, нервно отмахивается:

— Да сойдёт! Какая разница?

Я краем глаза замечаю их перешёптывания, уголки медленно губ медленно ползут вверх.

Значит, вот так? Ну-ну… Как там режиссёр брякнул? «Всего лишь ребёнок», да? Посмотрим, посмотрим, какие будут отзывы. Я, между прочим, как генерал отлично знаю, чем заканчиваются такие ошибки. Разозлишь толпу — потом хоть извиняйся, хоть оправдывайся, уже поздно. Название этому — мятеж.

* * *

Офис «Юсупов Медиа», Рязань

Поздний вечер. В кабинете глухо гудит системный блок, на мониторе — аналитика компании. Цифры скачут, графики растут, но Евгений Евгеньевич не выглядит довольным.

Никулин лихорадочно листает показатели, когда в кабинет заходит коммерческий директор Константин.

— Жень! Ты видел? — спрашивает он с порога.

Евгений Евгеньевич не поднимает головы:

— Что именно, Костя? Видеоролик пошёл? Сколько просмотров? Мало?

Константин тяжело вздыхает:

— Просмотров дохренище. В рейтинге канал держится отлично, даже подлетел вперёд.

— Так в чём проблема?

— Ты отзывы читал?

Евгений хмурится:

— Что с отзывами?

Константин молча кивает на телефон:

— Сам лучше посмотри.

Евгений берёт смартфон, открывает комментарии… и офигевает. Лента полыхает негативом, но не в сторону ролика и уж точно не к княжичу Вячеславу — вся злость летит прямиком в «Юсупов Медиа» и их организаторов.

«Дайте ребёнку танк!!!»

«Коммерсанты грёбаные эксплуатируют ребёнка и затыкают ему рот!»

«Мальчик обещал нам танк, а вы ему дали китайскую хрень!»

«Юсупов Медиа издевается над ребенком.»

Лента пестрит яростью. Евгений краснеет, потом резко бледнеет. Губы поджаты, кулаки сжаты, лицо перекошено. Медленно, очень медленно он поворачивается к Константину:

— Мать вашу! Нам срочно нужно достать танк!

— Но у нас контракт с Опасновыми только на два ролика. Мы не имеем права снимать третий.

Евгений резко встаёт, стул скрипит и едва не падает.

— Нет, Костя, не так. Всё ровно наоборот. Мы не имеем права больше НЕ снимать!

Он машет рукой на монитор:

— Ты сам видишь — если мы сейчас закроем «Юный тактик», нас просто разотрут в порошок! Будут орать, что мы слили ребёнка на пике, потому что он пожаловался на нас! Мы должны дать людям то, что они требуют. И быстро.

— Но контракт…

— Плевать на контракт!

Тяжёлый выдох, в висках стучит, решение принято. Евгений рывком хватает телефон и протягивает трубку Константину:

— Звони Ирине Дмитриевне. Срочно. В этот раз ты с ней поговори.

— И что предлагать?

— Любые деньги. Любые условия.

— То есть…?

— Ну, в рамках разумного, конечно, — тут же поправляется Евгений, осознав, что малость перегнул на эмоциях. — В перспективе — тяжёлое вооружение, бронетранспортёр для княжича… да хоть что! Лишь бы она подписала с нами ещё один контракт.

Ребёнок против медийной корпорации. Евгений наливает себе воды из графина, делает несколько больших глотков, будто пытается залить внутри пожар. Как так вышло? Как он это проспал? Княжич Вячеслав спокойно, без спешки, обвёл вокруг пальца всю корпорацию. Случайность или расчёт — уже не важно. Теперь «Юсупов Медиа» готовы на всё, лишь бы продлить с ним контракт.

* * *

Усадьба Ильиных, Рязань

Поздний вечер. Ильина Матрёна Степановна сидит в своей кабинете, попивает чай, лениво листает «Царьграмчик». День был долгий, но приятный. Система в садике работает, княжич загнан в «исправляшки», всё идёт по плану.

И тут на экране всплывает новый ролик. Опять этот княжич. Она нажимает «воспроизвести»…

На экране княжич Слава. В каске, сидит на земле, дёргает за шнурок курок гранатомёта.

БАХ!

Гранатомёт выстреливает. Рядом с княжичем стоит здоровенный дружинник, придерживая его за плечи, чтобы малыша не снесло отдачей.

Матрёна Степановна замирает. Глаза невольно округляются. Лицо тут же покрывается испариной.

Прямо сейчас она роет княжичу яму в садике. А он в это время стреляет из ГРАНАТОМЁТА.

Мысль настолько абсурдна, что мозг отказывается её принимать. Что за чушь вообще? Она тряхнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, как назойливую муху. Она же Коловрат, Воитель, воспитанная не бояться ни людей, ни эхозверей… и уж точно не мальчишки в песочнице. Но вот странно — что-то в этой ситуации цепляет, тревожит. Хотя с чего бы переживать? Он же не притащит гранатомёт в садик… Правда ведь?

Телефон взрывается звонком. Она вздрагивает. На экране высвечивается: Ирина Дмитриевна Опаснова. Мать княжича. Ильина напрягается. На секунду мелькает мысль не брать трубку, но палец сам нажимает «ответить».

— Здравствуйте, Ирина Дмитриевна.

— Здравствуйте, Матрёна Степановна. Извините, пожалуйста, что наших детей сегодня не было в садике.

— Да ничего страшного, — отвечает она на автомате. — Завтра же княжич будет?

— Конечно, будет. И Слава, и Ксюня. Но знаете, что я ещё хотела вам сказать…

— Что?

— Слава очень просил, чтобы вы пришли на съёмки следующего ролика для его канала.

Ильина замирает.

— Княжич просил меня?

— Да. Говорит, вы ему очень нравитесь.

Комната сразу становится душной и тесной, как будто стены подались вперёд. Внутри поднимается липкая волна жара, и уже в который раз за вечер её бросает в пот.

— Спасибо за приглашение, я постараюсь, — выдавливает она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри гремит только одно: «НИ ЗА ЧТО.»

* * *

Читать продолжение: https://author.today/reader/427216/3957876

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мальчик, Который Выжил

Content

Мальчик, Который Выжил

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene