Суженый мой, ряженый

Вера Мосова

© Вера Мосова, 2016

© Мария Лебедева, иллюстрации, 2016

ISBN 978-5-4483-4823-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Тёплым июньским деньком неспешно идёт Анфиса по заводскому кладбищу. Чёрный платок надвинут на глаза, губы сложены в скорбную складку, в одной руке она держит небольшой узелок, другой опирается на палку. Неожиданно с молодой берёзки сорвалась встревоженная её приближением стайка ворон, и хлопанье множества крыльев всколыхнуло кладбищенскую тишину. Женщина долго провожает птиц взглядом. Что-то зловещее видится ей в их чёрных силуэтах. Щуря глаза на солнце, Анфиса едва заметно усмехается – как же она похожа на этих птиц своим траурным облачением. Только взлететь ей не дано, а так хочется вспорхнуть легко и вольно, да и умчаться прочь от дикой боли и тоски, что поселились в сердце. Душа её плачет и рвётся к незабвенному Прошеньке, который ушёл в мир иной ясным апрельским днём под звон капели и вешний гомон птиц. На глазах у неё и умер. Теперь Анфиса при первой же возможности спешит сюда, на заводское кладбище, словно ждёт он её тут и тревожится.

– Вот, Проша, и пришла я опять к тебе, – говорит она, остановившись возле ещё свежей могилки.

Постояв немного в молчании, вздыхает, развязывает узелок, кладёт две творожные шаньги перед большим деревянным крестом, высыпает на могилу горсть крупы и смахивает навернувшиеся слёзы.

– Как ты тут без меня? – продолжает она свой неспешный разговор с мужем, усаживаясь на скамейку. – У нас всё в порядке, слава Богу. Отсеялись, огород засадили. Всё идёт своим чередом, только тебя нет…

Она всхлипывает и утирает глаза. Долго сидит молча, потом вновь обращается к мужу:

– Плохо мне без тебя, Прошенька! Ой, как плохо! Такая пустота в избе… И в душе тоже пустота. Словно ушёл ты и душу мою с собой унёс. Всё во мне умерло… Ничего больше не радует… Забрал бы ты меня к себе, родной… Зачем мне жизнь-то, коли нет тебя рядом?

Анфиса снова замолкает и закрывает глаза, вся погрузившись в себя, в своё горе.

Многое хочется рассказать про теперешнюю-то жизнь, про детей, про внуков. Да он, поди, и сам всё знает. Видит сверху-то, чай, как они тут живут без него. Знает, что Иван взял в свои руки всё хозяйство, спокойно и уверенно управляется с делами. И сыновья ему хорошо помогают, особенно Степан. Пятнадцать нынче парню минуло, шестнадцатый год пошёл. Глазом моргнуть не успеешь, как уже и жениться пора придёт. А там и Сашок подрастёт. Ой, бежит времечко, торопится! Уже и Ася невеста, семнадцать ей, а никто не сватается. Ещё годок-другой в девках засидится, потом и вовсе не выдать будет. Давно ли сама-то Анфиса молодой была?! Давно ли с Прошей женихались?! А вот уже и нет его, да и ей немного осталось. Шесть десятков, почитай, она землю топчет. Пора и честь знать…

Долго сидит она так, в глубокой задумчивости, пока чья-то лёгкая рука не касается её плеча.

– Здравствуй, матушка, – говорит ей тихонько Маруся и усаживается рядом. – Здравствуй, батюшка, – продолжает она печально, обратя свой взор на могилку, – прости, что редко к тебе прихожу.

– Откуда же ты взялась-то? – удивлённо смотрит на дочь Анфиса.

– Да вот, решили мы тебя навестить, всей семьёй приехали, – обнимая матушку за плечи, говорит Маруся, – Иван сказал, что ты на кладбище отправилась, я и пошла следом.

– А ребята где же?

– Нюра сразу к Асе побежала, у них вои секреты. Тимофея с Никитой Стёпка на речку увёл. А Егор с Иваном, как всегда, разговоры сурьёзные завели, Тюша стол им накрыла.

Анфиса кивает головой.

– Надолго приехали-то? – интересуется мать.

– А пока не выгонишь! – улыбается Маруся.

– Ты всё посмеиваешься, – качает головой Анфиса. – Разве я когда выгоняла вас? Кабы вы насовсем домой вернулись, я бы только рада была. Тоскливо мне порой. Хорошо, хоть Ася подле меня каждый день топчется, по хозяйству помогает. Воды принесёт, полы помоет, стирку быстренько провернёт. Добрая она у нас девка, заботливая. Мать-то её, Лукерья, такая же была – тихая, немногословная и работящая.

– Да, славная она была, наша Луша, – подхватила Маруся. – Частенько я её вспоминаю. Да и Тюша хороша. Кабы не она, так неизвестно, что с Иваном сейчас сталось бы.

– Да уж, неизвестно, – вздохнула Анфиса, вставая. – Пойдём-ка к дому, доченька, я уж давно тут сижу и не знаю, не ведаю, что гости там ко мне пожаловали. Вот так-то, Прошенька, – поклонилась она могиле, – пора мне. Но ты не скучай тут, я скоро опять к тебе приду.

Маруся с сочувствием смотрит на мать – подкосила её смерть тятеньки. Совсем сникла матушка, в старушку превратилась. Вот и спину едва разогнула, вставая со скамейки, и ходит уже с палочкой. Грустно Марусе от этих мыслей, но ничего не поделаешь. Пожалуй, надо погостить у неё подольше, а то так мало они видятся, живя почти за двести вёрст друг от друга. Пусть матушке полегче станет, да и Марусю, может, отпустит это щемящее чувство вины перед оставленными вдали родителями. Тятенька-то ушёл уже, и не воротишь время вспять, не поговоришь теперь с ним, так хоть с матушкой наговориться вволю, хоть немножечко обогреть её.

Всю дорогу до дома Анфиса пытала дочь про жизнь её городскую, про Нюру, про Василия. И Маруся подробно отвечала на её вопросы. У Нюры всё хорошо. Старшие её дети – Ваня и Варя – гимназии нынче окончили. Варвара совсем красавицей стала. И, похоже, по осени замуж выйдет. Арсений Никонов ухаживает за нею, сынок того банкира, с которым Павел Иванович с давних пор дружбу водит. Парень неплохой, воспитанный. Родители – и те, и другие – довольны, что так удачно всё складывается, и потихоньку готовятся к свадьбе. Ваня собирается учиться дальше, готовится в университет поступать. Павел Иванович очень уж желает, чтобы парень непременно достиг каких-то высот. Фису с Прошей тоже в учёбу определили. В общем, они же благородного происхождения, и все обязательно выучены будут. И у Василия с Любой всё в порядке. Филя, старший их сынок, с Нюриным Прошей дружит, они ровесники, да и учатся вместе в мужской гимназии, в одном классе. К девчонкам учителя приходят. Музыка, танцы и французский язык. Это Любаша у Нюры переняла, сама ведь тоже всему обучалась, когда жила у них.

Анфиса слушает и кивает головой. Коли у детей всё в порядке, то и душа у матери на месте. Она долго молилась, чтоб Василий одумался да в родные места вернулся. Вот Господь и наставил его на правильный путь. Пожил он немного в дедовом-то имении, помаялся там от безделья и решил возвращаться. Зря что ль его горнозаводскому-то делу обучали? Любит он свою работу, не может без неё. Продал сынок свой столичный особняк, да и подался к сёстрам, в Екатеринбург. Домой-то уж не захотел. А Анфиса и тому рада, всё не за тридевять земель. Купил он в городе дом, большой, богатый. Комнат много. А как же иначе, если семья у него растёт, как на дрожжах?! В тот же год, как обвенчались, родила Любаша дочку в конце сентября. А по святцам как раз Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья. Назвали Верой. Ещё через год, опять же в сентябре, родилась Надежда. Все уже решили, что теперь непременно Софья должна быть, подшучивали над ними. Но следующей осенью родился сынок, Петром назвали. Ему нынче уже три года исполняется, Надюшке – четыре, а Верочке – пять. Вот ведь как расстарались – пятеро детей! Больше всех. У Нюры и Ивана – по четверо, а у Маруси – трое. Всех переплюнул младшенький-то сынок! Конечно, Любаше одной не управиться с такой семьёй, так что в доме у них прислуга живёт – и нянька, и кухарка, и горничная. И дом богатый, ничего не скажешь. Анфиса с Прохором ездили однажды их навестить, как раз, когда Петруша народился. Отец остался доволен, понравилось ему у сына. А на обратном пути вдруг высказался:

– Хорошие у нас с тобой парни выросли, Фисушка! Не стыдно за них перед людями! И девки хороши! А внучат-то сколько народилось! Уже шестнадцать! Вот оно, богатство-то! Род наш продолжается! Я-то один у отца был, а сейчас, гляди-ко, как семья растёт. Оттого и на душе тепло.

При этих мыслях Анфисина печаль немного отступила. Отмякла душа, расслабилась, тихой радостью наполнилась, слегка потеснив глухую скорбь. Да и как не порадоваться – дочка приехала. Вот она, идёт рядом, под руку её поддерживает. Сейчас и дом старый оживёт, наполнится голосами внучат. Правда, детки-то у Маруси уже взрослые, так помощники будут опять же. Впереди страда, а в эту пору лишние руки не помеха.

Да, жизнь продолжается. И живым надо жить. Старая присказка, конечно, но очень правильная. Вон она, жизнь-то, так и прёт отовсюду, так и напоминает о себе – и лёгким ветерком, и солнечным теплом, и зеленью свежей травы подле старых изб. За шаткой изгородью разлёгся поросёнок, похрюкивает, радуясь солнышку, и смотрит на мир своими глазками-бусинками. Хорошо ему, привольно, лежит себе и жизнью наслаждается. Куры пурхаются в тёплой пыли, квохчут о чём-то своём и не глядят на красавца-петуха, важно шагающего рядом. А он косит на них глазом, выбирая себе достойную партию. Всё кругом живёт и радуется жизни. Вот и Анфиса постепенно приспособится жить без дорогого сердцу человека.

Мать с дочерью уже повернули на свою улицу, когда их настигли трое парней. Анфиса не сразу и поняла, что это Марусины сыновья со Стёпкой возвращаются с реки, такие они большие выросли.

– Доброго здравия, бабушка! – приветствовали её ребята.

– Здравствуйте, родные мои! И не узнать вас! Какие вы красавцы стали! – всплеснула она руками.

А они и в самом деле все как на подбор. К тому, что Стёпка уже вполне взрослый парень, она привыкла, он-то всегда на глазах, а вот Марусины сыновья вызвали у Анфисы удивление. Она шла и невольно разглядывала их. Тимофей очень похож на Сану: лицо круглое, как у отца, нос картошечкой, глаза серовато-зелёные и очень доверчивые. Но Анфиса знает, что добродушие это и доверчивость – лишь внешняя сторона. На самом деле парень не так прост, как это кажется на первый взгляд. Она давно приметила, что Тимоха может быть таким же дерзким, какой была Маруся в его годы. Это у них от Прохора. Сано-то слабоват будет, не в него сын пошёл, хотя и похож с виду. И фигуру отцову унаследовал, весь такой крепкий, коренастый. Никита другой. Он даже ростом чуть выше своего старшего брата. Стройный и гибкий, как Егор. Нос прямой, как у него, а глаза Марусины. Вот девичья присуха будет! Анфиса давно заподозрила, что не Санов он сын. В детстве-то сложно понять было, а теперь видно. Ох, и накуролесила доченька! Да что теперь вспоминать, всё в прошлом, главное – жизнь у неё сложилась хорошо. Повезло девке с Егором-то, а ведь всяко могло быть.

– Ну что, парни, соскучились по жизни деревенской? – спросила их бабушка.

– Ага! – вместе ответили Тимофей и Никита.

– Вот и хорошо! Завтра в лес пойдёте, веники берёзовые заготавливать пора, – распорядилась она.

– Я не умею, – смущённо проговорил Никита.

– А Стёпка-то на что? Он и научит! – продолжала Анфиса.

– Я умею! – подхватила Маруся. – С вами пойду, буду работу принимать. Никому спуску не дам!

– Правильно, ступай с ними, и девок возьмите с собой, пусть они земляники пособирают, – подхватила Анфиса. – Варенье сварим. Увезёте потом.

Приближаясь к родительской избе, Маруся с грустью отметила, что накренилась она слегка, хоть и крепкая с виду. Давно ведь ставили-то, в ту пору, когда покойный дед Степан молодым был. Сколько она ещё простоит?

– Ну, слава Богу, все вернулись! – встретила их у ворот Тюша. – А то разбрелись кто куда, а я тут переживаю.

– Да куда ж мы денемся? – проговорила Маруся, входя во двор.

И вдруг остановилась, словно остолбенев, – из конюшни вышел …тятенька. Господи, да это же Иван! А ведь совсем как батюшка! Та же стать, тот же поворот головы. И движения, и походка – всё в нём напоминает отца. Раньше она и не замечала их сходства.

Анфиса молча смотрела на дочь, поняв всё без слов. Она и сама всякий раз вздрагивает при виде сына. Прохор, да и только!

Глава 2

Наутро большая компания из четырёх парней, двух девиц и тётушки Маруси отправилась в лес. Впереди с важным видом шагали Степан и его младший братец Сашка, они были в роли проводников, поскольку знали тут каждую тропинку. Сашка размахивал палкой, срубая головы полевым цветам, а Степан катил тележку для веников. За ними двигались гости – Тимофей с Никитой. У каждого в руках было по узелку, в которые бабушка Анфиса наложила пирожков да шанежек на всю ватагу. Позади них шла Маруся, оглядывая окрестности и наслаждаясь прогулкой по родным местам. А следом за ней – Ася и Марусина дочка Нюра. У каждой девицы в руках было по маленькой плетёной корзине для ягод. Маруся, увидав эти старые корзинки, сразу вспомнила, что именно с ними они с сестрой в детстве ходили в лес. И сплёл их дедушка Степан, а для ребятни уже прадедушка.

Ася его не помнила. Она была совсем малышкой, когда прадед помер. Но зато наслышана о нём. В семье часто поминали деда добрым словом, а младший брат её, Стёпка, гордился, что назван в честь прадеда. Вообще, у них в семье все названы в честь кого-то. Сама она – в честь теперешней мамы Тюши, они обе Анастасии. Дяди Васин сынок Филя – в честь какого-то своего прадедушки, тёти Нюрины Проша и Анфиса – в честь дедушки и бабушки. А тётушка Маруся назвала дочку именем своей сестрицы Нюры. Как будто других имён нет. Зачем нужно создавать такую путаницу? Ася для себя уже давно решила, что своим детям даст имена, каких в семье ещё нет. Правда, она до недавних пор не собиралась ни замуж идти, ни детей рожать. В монастырь податься хотела. А всё из-за сестрицы своей, Любаши. Как увидала она однажды дедов гнев на Любочку, так и бросилась к образам грех её замаливать. И решила тогда для себя, что не хочет она никаких соблазнов этой грешной жизни, чтоб никто из близких не мог гневаться на неё, лучше в монастырь уйдёт и всю жизнь станет Господу служить. И ведь ушла бы, кабы опять же не Любочка. Когда та родила своего младшенького, Петрушу, матушка отправила Асю в Екатеринбург, в помощь сестрице. Ася там почти всю зиму прожила. Научилась пеленать малыша, носила его на руках, если он плакал, пела ему колыбельные песни, когда-то слышанные от матушки, баюкавшей младших братьев. Она смотрела на Любашу, которая крутилась со своим большим семейством, не зная ни сна, ни отдыха, и вся при этом светилась от счастья. И поняла тогда Ася, что тоже хочет всё это испытать – выйти замуж, родить детей, кормить их грудью, целовать розовые пяточки и таять при этом от умиления. Только с замужеством что-то не получается. Не сватается к ней никто. Слишком долго жила она затворницей, не ходила на вечёрки, на гулянья молодёжные, на посиделки девичьи. Не хотелось ей прежде этого. До той поры, как она подружилась со своей городской сестрицей Нюрой, дочкой тётушки Маруси.

Прежде, когда Ася и Нюра были маленькими, они виделись редко. Но в пору Асиной жизни у Любаши сошлись более тесно. Василий с Любой поселились недалеко от Марусиного дома, и Нюра часто прибегала к ним, ей тоже было интересно понянчить малышей. В своей-то семье она была младшей, и ей этого не довелось. Тогда девицы и подружились. Они вместе играли с детками, много беседовали о том, о сём. Несмотря на то, что были они совершенно разными, сёстры очень привязались друг к дружке. С той поры Нюра каждое лето рвалась сюда, к своей заводской родне, а Ася часто гостила зимой в Екатеринбурге.

Однажды, в очередной свой приезд, Ася сказала сестре:

– Всё, надоела эта путаница с именами! Я когда бабе Фисе про тебя чего-то рассказываю, она вечно переспрашивает, о ком это я – о тебе или о её дочери, тётушке Нюре. Когда твоя матушка зовёт тебя по имени, вы с тётушкой обе откликаетесь. Теперь буду звать тебя Анюта! Нет, лучше просто Нюта!

Нюра рассмеялась, но возражать не стала. Постепенно с лёгкой Асиной руки и все стали кликать её Нютой. Разве что Маруся по-прежнему называла дочку Нюрой, для неё это имя было родным. Ася всей душой полюбила свою сродную* сестрицу. Живая и подвижная, Нюта заразила её жаждой жизни, постепенно отодвигая подальше мысли о монашестве. А нынче, в Крещенский сочельник, произошло то, что окончательно разрушило её прежние намерения.

Ася с братьями в тот вечер отгребала снег у ворот, а он всё сыпал и сыпал. В свете луны снежинки сказочно кружились и мягко опускались на землю. Зрелище было завораживающим. Вдруг вдалеке послышались крики, звуки гармошки и звонкий смех, а вскоре из заулка появились ряженые. Они кричали, перебивая друг друга, громко смеялись, кто-то пел под гармошку, кто-то приплясывал на ходу, выделывая коленца. На одних были надеты самодельные медвежьи или козлиные личины, на других – шапки-малахаи, а иные рожи изукрашены сажей да помадою. Ребята прекратили работу, заглядевшись на эту весёлую процессию. Вот от толпы отделился наряженный в чёрта человек. Глаза озорно блестели на его чёрной рожице. Он направился прямо к Асе со словами:

– Отгадай загадку, девица-краса, а я тебя в награду поцелую! Вот скажи, что это – восемь ног, два хвоста, посередине гривенник!

Ася смущённо молчала и смотрела на него в изумлении.

– А не угадаешь – с нами пошагаешь! – усмехнулся чёрт и схватил её за руку.

На выручку пришёл Стёпка:

– Ась! Это две свиньи целуются!

Но парень уже тащил её за собой.

– Отпусти, я никуда не пойду! – сердито сказала Ася.

Ряженый быстро притянул её к себе, поцеловал в щёку, отстранился и бросился вслед за весёлой компанией. Девица стояла, словно громом поражённая. Она прикоснулась ладонью к щеке, ещё не веря в то, что произошло. Всё было так неожиданно. И лицо парня даже под слоем сажи показалось ей знакомым, во всяком случае, эти зелёные глаза кого-то ей напоминали. Перед сном она впервые загадала себе суженого-ряженого. И ей приснилось детство, рождественские славельщики перед дедовой избой и сама она, стоящая у ворот в накинутой на плечи шубейке. В руках она держит гостинцы. Вот от толпы отделяется мехоноша и шагает к ней. Девица кладёт угощение в его мешок, а парень смотрит на неё весело, и глаза его как будто смеются. А глаза-то зелёные! Ася тут же проснулась. Это он! Точно он! Этот парень уже не раз бывал тут. Ася не знает его имени, но лицо помнит. Он не местный, приезжает к кому-то в гости по праздникам.

С той поры девица стала чаще выходить за ворота, с удовольствием бежала с поручениями в лавку или на реку, но парень ей не встречался. Даже пару раз она посетила зимой девичьи супрядки**, поддавшись на уговоры подруги Даши. Но ухажёры, обычно навещавшие девиц к концу посиделок, её не особо примечали, да она и не ждала их внимания, ведь того, кто был ей нужен, там всё равно не было.

Наконец пути их пересеклись. Случилось это в масленицу на Катушечной улице. Ася с братьями отправилась кататься на санях с горы, поддавшись всеобщему веселью. А парень гулял там же в компании заводских ребят. В какой-то момент взгляды их встретились, и Ася поняла, что тот узнал её. От смущения она поспешила спрятаться в толпе, а потом и вовсе убежала домой. Сердце гулко колотилось. Это он! Её суженый-ряженый! Это он поцеловал её тогда, это он привиделся ей во сне!

– Ты куда пропала? – спросил Стёпка, вернувшись домой. – Мы с Сашкой тебя потеряли.

– Да, потеряли, – добавил младший брат, – а ещё тебя один парень спрашивал.

– Какой парень? – зардевшись, спросила Ася, хотя сама прекрасно знала, какой.

– Да родственник Сашки Семёнова, – отозвался Степан, он из Невьянского завода сюда приезжает, Данилом звать.

Так она узнала имя своего суженого.

А на Пасху Ася отправилась гулять на Вознесенскую горку, где собиралась молодёжь. Чуяло её сердце, что приедет парень-то, не может не приехать. Она долго вертелась у зеркала, чем очень удивила матушку.

– Красавица ты у нас, Асенька, красавица писаная! – сказала та, вставая рядом с дочерью. – И правильно сделала, что сняла свои тёмные одежды. Сразу и личико посветлело, и глазки засияли. Гляди, как интересно вышло – глаза у тебя мои, серые, у Луши-то карие были. И кто скажет, что ты не моя дочь?

Ася прижалась к матушке:

– Твоя, конечно!

Та погладила её по голове.

– Давай, я тебе косу переплету! – и Тюша взялась за гребень. – И волосы у тебя цвет поменяли, какие-то соломенные стали, а в детстве были такие беленькие.

Потом Тюша достала из сундука красивую шаль и набросила дочери на плечи поверх жакетки. Ася невольно залюбовалась отражением в зеркале – уж очень шаль была хороша. На ней по серому фону были разбросаны красивые ярко-голубые цветы

– Глянь-ка, как к глазам твоим подходит! – всплеснула руками Тюша. – Тебя просто не узнать! Сегодня все парни твои будут!

И ведь как в воду глядела! Асино появление вызвало живой интерес ухажёров. Много восхищённых взглядов поймала она в тот день, кружась в хороводе. Но главное – она встретилась с ним! Данило сразу подошёл к ней, и всё время был рядом, а потом проводил до дома. Она трепетала от его голоса, смущённо отводила взгляд, встречаясь с его глазами, а сердце её так и прыгало в груди весёлой райской птичкой.

Ася узнала, что живёт Данило с отцом и матерью в Невьянском заводе, что есть у него две старшие сестры, но они уже замужние. Сам он бондарничает, у них с отцом своя мастерская. Их кадушки да ушаты пользуются большим спросом. А здесь у него живёт отцов брат, Григорий Иванович Семёнов, вот к нему Данила и ездит в гости, тем более, что они ровесники с Сашкой, дядькиным сыном, и сызмальства дружат. Ася сказала, что помнит, как он в детстве мехоношей был неоднократно. И парень сознался, что давно её заприметил и каждые святки приезжал специально, чтобы пойти славить к беловской избе и ещё раз увидеть красивую девочку, которая выносит им гостинцы. Ася засмущалась от такого признания.

Но с той поры они с Данилом не виделись. Понятно, что в мае у всех был сев, было много работы и в поле, и в огородах. Но сейчас-то стало посвободней. Уже Троица позади, Петров день приближается. Почему же он не объявляется? Ася всякий раз выглядывает в окно, чуть заслышав любые звуки, вздрагивает на каждый стук проезжающей мимо повозки и никак не может понять, что же случилось. Наверное, она ему просто не понравилась.

– Ась, ты о чём задумалась? – услыхала она Нютин голос.

От неожиданности Ася вздрогнула.

– Его вспоминаешь, да? – шёпотом спросила Нюта.

– Кого его?

– Ну, того парня, про которого ты мне вчера сказывала.

– А ты кого вспоминаешь? – улыбнулась Ася. – Тоже того, о ком мне сказывала?

Девицы дружно рассмеялись, а идущая впереди них Маруся обернулась:

– Чего отстаёте, хохотушки?

Они тут же прибавили шагу.

Вскоре все остановились на поляне у большой берёзы. Парни со знанием дела начали ломать ветви, а девицы занялись сбором земляники, то углубляясь в лес, то снова выходя на поляну и весело перекликаясь при этом. А Маруся достала бечёвку и стала показывать сыновьям, как правильно перевязывать веники, чтобы они не рассыпались в бане при первом же ударе.

* Сро́дная – двоюродная

**Супря́дки – посиделки, вечеринки, на которых девушки совместно пряли

Глава 3

Егор вышел из тёщиной избы во двор, где хлопотал по хозяйству Иван, и невольно засмотрелся на шурина. Тот и впрямь очень походил на своего отца, не зря вчера Марусю это так потрясло. Помнится, тесть вот так же, в рубахе навыпуск, в жилетке поверх неё да в простецком картузе топтался во дворе, выполняя ежедневную работу. И сама фигура Ивана, и его движения, и чёрная борода с едва наметившейся проседью, и цепкий взгляд карих глаз – всё в нём напоминало Прохора Степановича.

– Может, помочь чем? – спросил Егор.

– Нет, я уже управился, – ответил хозяин. – Пойдём-ка лучше к нам, Тюша там пирогов напекла в честь дорогих гостей, звала чай пить.

Мужики направились в избу Ивана, стоящую на этом же подворье.

– Разговор у меня есть к тебе, – начал Егор, когда они уселись за стол перед большим медным самоваром. – Серьёзный. Я специально не пошёл со своими в лес, хотел поговорить, пока их нет.

Тюша, налив мужикам чая и порезав на куски большой пирог с квашеной капустой, удалилась в огород, чтоб не мешать им своим присутствием.

– Беда у нас со старшим, – вздохнув, заговорил Егор.

– С Тимохой что ли? – переспросил Иван.

– С ним, – кивнул гость, – связался он с дурной компанией. Приятель у него новый появился, сбивает парня с панталыку, в какой-то тайный кружок его водит. Вот наш-то наслушался там всякой ереси про бедных и богатых, про борьбу за правду и справедливость и младшему, Никите, голову дурить начал, дрянью этой забивать. Мир им, видите ли, переустроить надо! Потому и приехали мы сюда, чтоб от греха подальше увезти парня, пока большой беды не приключилось. Придётся разлучить братьев-то, так спокойнее будет. Мы с Никитой завтра домой вернёмся, нам работать надо, а Маруся с Тимофеем и Нютой тут останутся до конца лета. Так ты уж, Вань, если чего, по-родственному вправь ему мозги-то, коли станет он эту ересь нести. Маруся, конечно, глаз с него не спустит, но и ты будь начеку, помоги нам спасти парня. В работу впрягай, чтоб силушку расходовал на доброе дело, а не на глупости всякие. Пусть упахивается так, чтоб едва до подушки голову донести мог.

– Понял, Егор, понял, – ответил Иван. – Пригляжу, конечно. У нас тут тихо, нет ничего такого. А работу-то я ему завсегда придумаю, не беспокойся! Впереди покос, потом жатва. Не до глупостев будет. А коли девку какую приглядит, так и вовсе про свою борьбу забудет. Много у нас красавиц в околотке-то живёт, мигом окрутят!

– Да уж, пусть бы лучше по девкам бегал, чем всякой ерундой голову забивать, – согласился Егор. – Я хотел, было, к братьям его определить в кузницу, он уже неплохо справляется с нашим ремеслом, да только Сано ведь там. Не хочу, чтоб они лишний раз пересекались.

– Согласен, с Саном лучше не связываться. Пьёт он опять. Раньше-то хоть отца с матерью побаивался, сдерживался немного, а как померли они, ничего его уже не держит. Понеслась душа! И Танька ему не указ. Вроде, и баба боевая, а приструнить мужика не может.

Егор горестно кивнул. Жаль брата. Пропадает. И ничего тут не поделаешь. Сам виноват.

Помолчали немного.

– Ладно, брат сам за себя отвечает, человек он взрослый. Хочет сгубить себя – пусть губит. А сыну я должен помочь. И помогу, не дам пропасть, – решительно сказал Егор.

– Наша-то тоже чудит, – подхватил Иван, – то в монашки собиралась, то передумала. Это хорошо, конечно, что передумала, так ведь замуж давно пора, восемнадцатый год уже идёт, скоро в старые девы запишут. Ладно, хоть нынче на гулянья выходить стала, а то затворницей жила. Прямо и не знаю, чего с этой девкой делать. Отдать бы за доброго парня, пока в подоле не принесла, как Любаня. Дурное-то дело нехитрое. Они ведь, молодые-то, из одной крайности в другую кидаются. Вот и не знаешь, чего от них ждать. Может, мне самому ей жениха-то приглядеть? Как ты думаешь?

– Коли никто ей не люб, то можно и самому приглядеть, а коли есть кто у неё на примете, тогда жизнь девке можешь поломать.

Иван вздохнул, вспомнив, как оженил его тятенька когда-то. Конечно, прав Егор, но всё равно надо что-то решать с Асей.

– Ладно, доживём до осени, может, кто и посватается, – заключил он. – Расскажи лучше, как вы там живёте, в вашем городе. Как с работой? Как Василко поживает? Часто видитесь? А у Нюры-то бываете?

Егор улыбнулся такому обилию вопросов и начал рассказывать:

– Всё у всех, слава Богу, неплохо. Павел Иванович пока работает, но всё поговаривает, что пора бы пойти в отставку. Только вот думаю я, что не усидит он без работы. Он у нас голова! За советом, за любым делом все к нему обращаемся. Никогда не откажет, и чем может, всегда поможет. Нам-то с Марусей он по первости шибко помог, и деньгами выручил, когда мы свой первый дом покупали. Вот и Василию теперь подсказал, в какой завод лучше пойти работать, и с начальством договорился. Повезло сестре твоей с мужем. Ценит он её и оберегает. А заодно и нас всех около себя держит. Говорит, что семья – это святое. Да и мы все к нему с уважением.

– Да, хороший он мужик. Любашу нашу приютил в своё время и помог ей очень, – согласился Иван. – Это да. Он такой. А ведь Нюра за него идти не хотела. Влюбилась она, помнится, в одного голодранца. И я поначалу сильно сочувствовал ей. Мне-то ведь тятенька тоже не дал жениться по своей воле. Вот и жалел я её. А оказалось, что это её судьба. Вот как в жизни-то бывает!

– У него своих-то родных никого не осталось, так он обо всех нас печётся. А детей своих как любит! Но строг с ними и требователен. За учёбу спрашивает серьёзно, сызмальства их обучает. Таким всякая дурь в голову не полезет, как Тимохе моему. Ивана-то, старшего, хочет дальше учиться отправить, в университет. Он парень толковый, весь в отца.

– Да уж, не чета нашим, – согласно кивнул Иван. – А ты-то сам как?

– Я в порядке. Работа есть, заказов хоть отбавляй. Из кузни почти не вылезаю, подручных больше не держу, теперь сыновья за них, оба уже неплохими кузнецами стали. Постепенно к ним дело отойдёт. Домашнее хозяйство, конечно, на Марусе. Она хорошо научилась прислугой командовать, и деньгам счёт вести умеет, – улыбнулся Егор.

– Повезло ей с тобой! – заключил Иван.

– Это мне с ней повезло!

– Правильно ты сделал, что увёл её от братца-то. Что бы за жизнь была у Маруси с этим непутёвым? А теперь гляжу на неё и радуюсь – какой она стала! Вот думал ли я прежде, что сестрицы мои младшие упорхнут так далеко, да ещё удачно устроятся в жизни?! Интересно она нами крутит, жизнь-то. Порой поставит на перепутье – выбирай, мол, человек, какой дорогой тебе идти. Вот этот-то выбор всю твою будущую жизнь и определяет. Пойди я в своё время против воли тятенькиной, выбери Алёнку, да убереги её от беды, совсем бы другим путём жизнь свою прошёл. И у Маруси с Нюрой могли бы быть сейчас иные судьбы. А может, и не могли бы. Ведёт ведь Господь-то нас к правильному выбору, подсказывает верный путь. Главное – услыхать его вовремя. Вот я всё время о том размышляю – неспроста всё в нашей жизни.

– Может, и неспроста, – задумчиво ответил Егор. – Только я ведь тогда, увозя Марусю, совсем не был уверен, что смогу сделать её жизнь счастливой, знал только, что буду изо всех сил стараться ради неё. Очень уж я хотел быть с ней рядом.

– Кто чего-то сильно хочет, тому Господь это и даёт, – многозначительно произнёс Иван. – Главное – знать, чего ты хочешь, тогда оно и придёт к тебе. А коли живёт человек без помыслов и устремлений, коптит себе небо потихоньку, как братец твой, например, то ничего он и не добьётся в жизни.

– Только братцу-то я крылья подрезал, вот ведь какое дело! – вздохнул Егор. – Виноват я перед ним.

– А вот это ты зря! – тут же возразил ему Иван. – Кабы был у него характер, так он назло вам с Маруськой вперёд бы попёр. Напролом! А он не захотел. Стал пьянствовать да плакаться, так-то ему сподручнее. А потому и виноватых тут быть не может!

Егор помолчал. Прав Иван. Конечно, прав. Он и сам нередко говорил себе подобные слова. Но где-то в глубине его души всё равно жила вина перед братом.

– Интересный у нас разговор получается, – улыбнулся Иван. – Только неправильно мы его ведём. Кто ж за чаем-то о жизни рассуждает? Тут надо чего покрепче!

Он быстро спустился в голбец* и вскоре вылез с большой бутылью:

– Вот теперь у нас с тобой правильный разговор пойдёт! Не так часто мы встречаемся, чтоб чаем обходиться! Бражка-то, она как раз для хорошей беседы предназначена.

Егор улыбнулся. Они только что осудили пьянство его младшего брата, а теперь и сами примутся за это же.

– Не ради пьянства, – сказал Иван, подняв наполненную кружку, – а всего лишь для душевной беседы.

А беседа и впрямь потекла намного душевней. Вспоминали давние годы, общих знакомых, забавные истории из детства. Ещё раз обсудили странные веяния молодёжи, готовой поменять всё жизненное устройство, которое складывалось веками. К обеду они уже были так хороши, что вернувшаяся из огорода Тюша невольно рассмеялась:

– Это ж надо такое придумать – с утра пьянку учинить!

Следом за ней пришла Анфиса, потерявшая, было, зятя.

– Ой-ё! – всплеснула она руками, глядя в довольные лица мужиков. – Никак напились? Вот греховодники-то! Пост Петровский, а они пьянствуют!

– Мы чуть-чуть! – попытался оправдаться Иван.

– Вот Маруся-то щас вернётся, дак устроит вам чуть-чуть! Вы её знаете! – не унималась Анфиса.

– Она может! – Егор поднял вверх палец. – Недавно на базаре одного мужика так отчитала, что он, бедный, уж и не знал, куда деваться. Они с дочкой на рынок ходили. Нюта шла впереди, а Маруся чуть приотстала. И вот какой-то торгаш, зазывая народ, схватил Нюту за руку. Ну, Маруся ему и устроила! Как он потом жалел об этом, как умолял о пощаде! И ведь, заметьте, она не кричала, не ругалась. Но так с ним поговорила, что он, бедный, чуть под прилавок не залез. А когда она околоточного позвала, мужик тот готов был даром ей весь товар отдать, только бы отступилась. Это мне дочка потом рассказывала, посмеялись мы с ней тогда.

Все улыбались, глядя на Егора.

– Молодец сестрица! Никому спуску не даст! – похвалил Иван.

– Пойдём-ка, зятёк, я тебя спать уложу, пока ребята не вернулись. Может, уже и протрезвеешь к их возвращению, не то придётся тебе самому от жены прятаться, как тому торговцу.

Егор согласно кивнул и пошёл за тёщей.

Через какое-то время Степан с Тимофеем закатили во двор тележку, доверху наполненную берёзовыми вениками. Следом за ними шёл Сашка, неся несколько веников, связанных попарно и перекинутых через плечо. Маруся и Нюта держали в руках корзинки, полные земляники.

– А где же Ася? – с тревогой спросила вышедшая на крыльцо Тюша.

– А её там, у речки, какой-то кавалер поджидал, так она с ним осталась, обещалась скоро прийти, – ответила Маруся.

– Какой кавалер? – удивилась Тюша.

– Тебе лучше знать! – развела руки Маруся.

– Нюта! Ты знаешь про этого кавалера? – начала допрос Тюша, спускаясь с крыльца.

Нюта пожала плечами и бочком двинулась к бабушкиной избе.

– Стой! – закричала ей вслед Тюша. – Я вижу, что знаешь!

Но та уже юркнула на крылечко и скрылась за дверью.

– Тюша! Ты чего? – вскинула брови Маруся. – Она взрослая девица! Сейчас поговорит с парнем и придёт. Ничего с ней не случится!

– И правда, чего это я? – садясь на ступеньку, проговорила растерянная мать.

*Го́лбец – подполье (диал.)

Глава 4

Ася смотрит на Данилу и глазам своим не верит. Перед нею как будто другой человек. Ладонь левой руки перебинтована, только кончики пальцев торчат из-под повязки, на правой щеке не зажившие ещё следы ожогов, волосы из-под картуза совсем не видны. Тоже обгорели? Или коротко пострижены? Зелёные глаза стали другими, в глубине их засела боль. И сам он какой-то другой, пережитое как будто сделало его старше на годы. В первый момент, когда Данило окликнул Асю, девица даже не узнала его. А потом словно обожгло изнутри – Господи, что же с ним сделалось?!

Они сидят на берегу реки, на выброшенной половодьем большой чёрной коряге.

– Неужели ты ничего не слыхала о пожаре? Уже почти месяц прошёл. И в газете, говорят, про него прописано было, в «Екатеринбургской неделе».

Ася пожимает плечами. Газет она не читает, никто их тут и не видит. Тётушка Маруся сказывала что-то бабушке Анфисе про сожжённые подворья, которые они видели, когда ехали сюда, но Ася и не прислушивалась к разговорам взрослых. До того ли ей было, коли Нюта приехала?! Видать, как раз про Невьянский завод и шла речь-то у них.

– Расскажи мне, что там было, – просит она, робко погладив его по перевязанной руке.

– Страшно было. Не приведи Господь пережить тебе такое. Никогда я ничего страшнее не видывал. Жар стоял жуткий, вздохнуть трудно было. Горело всё: дома, сараи, заборы. Мелкая животина, которая убежать не успела или заперта была, орала дико, охваченная огнём, крупный-то скот, слава Богу, на выпасе был. Многие люди, спасая своё добро, теряли жизни. А кто-то сразу понял, что бороться с огнём бесполезно, и убрался восвояси.

– А ты как же?

– А я всё потерял. И всех…

Он помолчал немного. Ася тоже молчала, понимая, как непросто Данилу говорить об этом.

– Я никогда не смогу забыть тот страшный день, – продолжил вдруг он. – В мае это было. Двадцать третьего. Мы с тятенькой работали в нашей мастерской и как раз вышли во двор перекурить. Было тепло и солнечно, к полудню подходило. Сидим на лавке, отец самокрутку свернул, затянулся и говорит вдруг, что жениться мне пора. Присмотрел, мол, он мне невесту хорошую, по осени сватов засылать собирается. А я ему и отвечаю, что есть у меня невеста, только в другом заводе живёт, вот туда и поедем свататься. Это я про тебя ему сказываю. Вижу, что не по нраву ему мои слова. Но ответить он не успел, тут в аккурат часы на башне завели свою мелодию. Полдень, стало быть. И только музыка отыграла, как забили в набатный колокол. Мы подхватились да за ворота выскочили. Видим – пожар недалеко от торговой площади, в посудной лавке и вокруг неё. Мы туда. Народ сбегается, все пытаются тушить. А ветер в это время усиливается, и пламя с бешеной скоростью скачет от одной постройки к другой. Перекинулось на избы. Да что там избы, каменные дома, и те горели. Началась паника, все кинулись спасать своё добро. На улицах суматоха, столпотворение. Из-за этого повозки с водой не могут приблизиться к горящим постройкам. А огонь, как демон какой, бежит стремительно и пожирает всё на своём пути. Воздух раскалился до невозможности. Представляешь, вспыхивает всё на глазах: дома, деревья, одежда на людях! Бросились мы с батей обратно к своей избе, а она уже полыхает вовсю, и матушки нигде не видать. В конце огорода вещи какие-то кучей свалены. Видимо, матушка их из избы натаскала туда. А самой-то её нет. Отец кличет её диким голосом и в огонь рвётся. Я едва его удерживаю. Он мне на амбар показывает, глянь, мол, нельзя ли ещё чего спасти. Я только повернулся к амбару-то, а батя уже в горящую избу кинулся, я мигом за ним. А тут кровля и рухнула. Я отскочить успел, а тятеньку на моих глазах накрыло. До сих пор в ушах стоит его страшный рёв. Вытащил я его из-под горящих-то брёвен, сам весь обгорел, а он уже мёртв. Матушку и вовсе не нашёл. То ли сгорела в избе, то ли ещё где. Дальше плохо помню. Всё в каком-то тумане. Ужас охватил меня. Представь себе огненное море около версты длиной и не одну сотню сажень шириной. Кругом вопли, в воздухе летает пепел, по Нейве плывут обгоревшие вещи. Даже через пруд пламя перекинулось. Стремительно так. Сначала охватило разный скарб, вытащенный людьми на берег, потом с порывами ветра перекинулось на плоты и лодки, уплывающие прочь от огня, и мигом до другого берега долетело. И там тоже начали гореть дома. Всё это было так страшно, словно демон огненный прогневался за что-то на людей и готов уничтожить всё в один миг. Лишь к вечеру пожар начал стихать, подъедая остатки людского скарба. Осталось страшное пепелище. Больше тыщи дворов сгорело напрочь. Долго ещё головешки тлели. И те вещи, которые люди пытались спасти, вытаскивая их из изб, тоже все погорели. А людей-то сколько погибло – кто сгорел, кто в пруду потонул, не сумев доплыть до другого берега. А иные прятались в погребах, думали, что спасутся, там ведь холодно и сыро, особенно те, у кого ледники оборудованы, но и они погибали, задыхались от жара и дыма.

Ася видела, с каким трудом даётся Данилу этот рассказ, и продолжала гладить его по руке, словно утешая.

– А сёстры твои как же? – спросила она.

– Живы сёстры. Старшая-то живёт в Быньговском заводе, а младшая с семьёй к ней в гости как раз уехала. Их изба-то тоже сгорела, да и добро всё огонь пожрал, так они решили там, у сестрицы, и поселиться, новую жизнь начинать. А я потом долго ещё наше пепелище разгребал. Ничего у меня не осталось. Гол как сокол. И матушку не нашёл… Ни в живых, ни в мёртвых. Приехал вот к родственникам. Хочу тут осесть. Дядька обещал помочь.

Ася невольно обрадовалась, что он теперь рядом жить станет, никуда не уедет больше. Но тут же мысленно попросила у Бога прощения за думы свои, за радость эту, ведь парня сюда привело великое горе.

– Видишь, как оно вышло, хотел жениться на тебе, а теперь ты за нищего-то и не пойдёшь, – печально проговорил он.

– А ты попробуй, позови, может, и пойду, – улыбнулась Ася, удивляясь сама себе.

– Ты-то, может, и пойдёшь, а вот тятенька твой едва ли захочет тебя за голодранца выдать.

– А вот сейчас мы у него и спросим! – сказала Ася и потянула парня за руку.

– Ты чего? – удивился он.

– А ничего! Ты хочешь на мне жениться?

– Хочу, конечно!

– Тогда пойдём!

В неё словно бес какой вселился. Девица уверенно вела Данилу за собой.

Когда они вошли во двор, на крыльце стояла матушка и руководила сыновьями, которые развешивали на длинную жердь заготовленные веники.

– Нет, Степан, так не годится, раздвинь их немного, чтоб лучше сохли, – говорила она. – А ты, Сашок, с другой стороны их поправь. Жердь-то длинная, места хватит! Ещё двигай!

Она перевела удивлённый взгляд на вошедших, сразу смекнув, что это и есть тот самый кавалер, который задержал Асю. Только видок у него уж больно странный.

Парень поклонился Тюше.

– Это Данило, матушка! – бойко начала Ася. – И я нынче пойду за него замуж.

Тюша тут и села на ступеньку. Во даёт, девка! То в монастырь, то замуж. И главное, не спросясь родительского благословения.

– Давай, мы не будем спешить, – остановила её напор Тюша. – Отец сейчас спит, его лучше не тревожить. А вот вечером пусть Данило к нам придёт, как положено, и мы спокойно всё обсудим.

Парень смущённо топтался под пристальным взглядом Асиной матери. Не ожидал он от девицы такой прыти, а теперь и не знает, что делать.

Он откланялся и пошёл со двора. А Тюша обняла дочку за плечи и вывела её в огород. Уселись они на скамейку под черёмухой и начали свой задушевный разговор. Тюша постаралась всё вызнать про парня, и Ася откровенно рассказала ей историю их давнего знакомства.

– А чего же он весь перевязанный, будто с войны вернулся?

– А вот это самое главное, из-за чего я готова хоть сейчас за него пойти. Помощь ему нужна и поддержка.

И Ася рассказала матушке про пожар в Невьянском заводе и гибель его родителей. Тюша что-то слышала в лавке про страшный тот пожар, ходили слухи-то в заводе, не без этого.

– Девонька ты моя, сердобольная ты моя, – обняла она дочку, – коли хочешь пойти за него только из жалости, из желания помочь, то это худая затея. Не забывай, что потом всю жизнь с ним прожить придётся. А жизнь-то, она долгая.

– Матушка, я не из жалости, я бы только за него и пошла, другой-то мне никто не нужен.

Тюша внимательно поглядела на дочь. А ведь и правда, влюбилась девка-то. Сама его привела сюда. Чего же делать-то теперь? И что Ваня скажет? Как-то бы подготовить его к встрече с женихом, а то, не ровён час, начнёт рубить с плеча. Надо же, как на грех, опять жених бездомный попался, всё повторяется, как когда-то со старшей дочерью. Отказывать парню не стоит, видно, что люб он девке. Но ему надо дать время, чтоб на ноги встал. Опять же, Любаше с Николкой тоже однажды дали время, так она чего натворила-то! Нет, надолго отодвигать свадьбу не следует. Пусть осенью женятся. Только как-то бы помочь им, чтоб и парня не обидеть, и дочь обеспечить. Надо Ивана будить да обсудить всё с ним.

Тут в огород прибежала Нюта, и Тюша отправилась домой.

– Давай рассказывай, чего там у вас? – тут же подступила она с расспросами к Асе. – Я видела, как ты его сюда приводила. Только не шибко он и красивый, я думала, побаще будет.

– Для тебя, может, и не хорош, а для меня красавец! – отрезала Ася.

– Ну, Ась, не сердись, расскажи, пошто он весь такой перебинтованный?

– Скажи, когда вы мимо Невьянского завода проезжали, ты что видела? – повернулась Ася лицом к сестре и взяла её за плечи.

– Ой, там жуть такая! Черным-черно, и башня возвышается. Наклонная. Ещё церковь недалеко от неё.

– И совсем нет домов?

– Есть, конечно, но в стороне. Там какой-то мужичок к нам подсел на станции, так он сказал, что уцелела только треть домов. А в самом-то центре погорело всё: винные склады, торговые ряды, волостное правление вместе со всеми документами.

– А почему ты мне не рассказала об этом?

– Дак, забыла я! Я и не думала, что для тебя это важно.

– Да как же неважно-то, коли Данило там живёт?! Я ведь потеряла его, ждала всё, думала, бросил он меня, не хочет больше видеть. А с ним, оказывается, беда такая приключилась!

И Ася рассказала подруге всё, что услышала от Данилы.

– Не расстраивайся, Асенька! Всё уже позади. Он приехал. Только зачем он тебе теперь? Ни кола, ни двора. Неужто ты тут другого жениха не найдёшь?

– А мне другой не нужен! – отрезала Ася. – Я за Данилу пойду. Как же я могу бросить его в такой беде? Он сегодня свататься придёт вечером.

– Правда? – удивилась Нюта.

– Правда! Только не говори пока никому. Я не знаю, как тятенька его примет.

– А вдруг дядя Ваня откажет ему?

– Тогда я из дома убегу! Куда угодно, лишь бы с ним. Хоть на пепелище станем жить, но вместе.

– Ну, ты даёшь, сестрица. Неужто так люб он тебе?

– Значит, люб. Только я до этого и сама не знала, просто скучала по нему. А сегодня, как увидала, сразу поняла – только он! На край света за ним пойду. Лишь бы вместе.

– Ой, Асечка! Я тебе даже завидую. У меня нет такого парня, за которым хоть на край света, – задумчиво проговорила Нюта.

– Как это нет? А о ком ты мне сказывала вчера?

– О гимназисте-то? – улыбнулась Нюта. – Так это несерьёзно. Жить с ним на пепелище я бы не стала!

Глава 5

Тюша готовила Ивана к встрече с Асиным ухажёром. Рассказала всё, что узнала о нём от дочери и ждала, что муж на это скажет.

– Не везёт нам пошто-то с женихами, – заключил он. – Всё голытьба попадается. Нет, если парень с руками, то это совсем другое дело. Ремесло у него есть, постепенно встанет на ноги. Он ведь не виноват, что такая беда с ним приключилась.

Тюша кивала мужу, следя за его рассуждением.

– К тому же, ей он нравится, – продолжал Иван. – Стало быть, можно и сладить. Чай, мы-то не нищие – поможем.

Тюша улыбнулась, ей нравился ход его мысли.

– Надо поглядеть на него сперва, а потом уже и решать, – заключил Иван.

Всё правильно, такой подход Тюшу вполне устраивал. Теперь она спокойна – Иван не станет пороть горячку, к встрече с женихом он готов. Надо и ей подготовиться. Стол накрывать нельзя – осудят. Не принято откровенно ждать сватов. Угощенье надо доставать, когда уже гости в дом пожалуют. Вроде как, мы вас и не ожидали, но рады угостить. Иначе могут подумать, что только того и ждём, чтобы девку отдать за первого встречного. Нет, пусть не думают, что товар у них залежалый, очень даже дорогой товар. Да только купец небогат. Ну, и ладно, не последние, чай, Семёновы люди в заводе. Семья у них крепкая, помогут парню. Григорий-то Иваныч, поди, с ним сейчас и явится, как положено. Надо закуски разложить по тарелкам, да в куть* поставить пока, чтоб под рукой были. Скоро уж, наверное, пожалуют сваты-то.

Но Данило почему-то не спешил просить Асиной руки. Она, обрядившись в новый сарафан, в нетерпении бродила по двору, несколько раз выглянула за ворота, потом махнула рукой и ушла в избу. Вскоре прибежала Нюта:

– Ась, там тебя какой-то парень спрашивает!

Ася опрометью бросилась к воротам. За ними ждал её Сашка Семёнов.

– Я весточку тебе принёс от Данилы, – начал он, – сам-то он уехал и велел передать, что непременно вернётся, чтоб ждала ты его.

– А чего так срочно уехал-то? – в недоумении спросила Ася. – Прийти обещался…

Сашка пожал плечами и пошёл прочь.

– А надолго ль уехал-то? – крикнула девица вослед.

– Сказал, как получится, – обернувшись, бросил парень.

Ася понуро побрела к избе.

– Ась! Что за парень-то? – нетерпеливо крикнула вслед ей Нюта.

– Сашка, братец Данилов, – бросила на ходу девица и поспешила к матушке.

– Баско́й! – донеслось ей вдогонку.

Тюша поначалу огорчилась, что сватов не будет, она ведь готовилась. Но потом решила, что это даже и лучше. Коли судьба это Асина, то и так сладится, а коли нет – тут уж ничего не изменишь. Хорошо, что никто не знал про сватовство-то, иначе пересудов бы по заводу было! Сбежал, мол, женишок от беловской девки! А на чужой-то роток не накинешь платок. Так и покатятся сплетни клубком по заводу. Дочь, знамо дело, огорчилась. Тюша, как могла, попыталась её успокоить.

Асе не спалось в ту ночь. Она силилась понять, почему Данило уехал, не простившись. Ясно, что для этого должна быть очень веская причина. Может, ему не понравилось, что она сама его в свой дом привела? Но ведь он же не был против. Да и братца своего прислал, просил, чтоб ждала она его. Что-то тут не вяжется. Не мог он просто так взять и уехать. Или мог? Она ведь его почти не знает. Но почему-то в ней живёт глубокое убеждение, что парень он правильный, серьёзный. Не похож он на обманщика-то. Лишь ближе к рассвету она заснула, а вскоре её уже будил младший братец:

– Ася, вставай, там все дядю Егора с Никитой провожают, а ты спишь!

Во дворе собралась вся семья. Анфиса вынесла узелок с пирожками да шаньгами, чтоб в дороге перекусить, и вручила его Никите. Тюша собрала гостинцы для Любочкиной семьи и просила передать им. Разве может Егор отказать? Конечно, передаст. Он сложил всё в свой дорожный мешок, обещая навестить Любу с Василием сразу, как приедет в Екатеринбург. Иван тем временем уже запряг лошадь, чтоб отвезти гостей на станцию, Никита топчется рядом, помогая дядьке. Егор поочерёдно обнимает свою семью на прощание, задерживается взглядом на дочери. До чего же она похожа на мать! Именно такой была Маруся, когда он впервые увидел её: брови дугой, карие очи горят жизнью, на щеках играет румянец, а перекинутая вперёд тёмно-русая коса достаёт до самого пояса. Тимофей стоит рядом с сестрой, надвинув картуз на глаза. Вот уж Санов портрет! Не прибавить, не убавить. Правда, сейчас младший братец выглядит так, что не приведи Господи. Вчера Егор повидался с ним, да и с Ефимом тоже.

Выспавшись после душевной беседы с Иваном, отправился он в отцову кузню. Оба брата были там. Встретили его не то чтобы холодно, но и не с распростёртыми объятиями. Настороженно как-то. С Саном, конечно, всё понятно, но Ефим-то! Они, вроде, всегда хорошо ладили. Старший брат после смерти родителей переехал со своей семьёй в их избу, а до этого так и жил в примаках у Мани, не построил своего-то жилья. Неужели он побоялся, что Егор на наследство претендовать станет? Может быть. Но Егору ничего не нужно, он, пожалуй, побогаче братьев-то будет. К тому же, Ефим старший, кому, как не ему, жить в отцовом доме? В общем, встретились сухо, ни братских объятий, ни душевной теплоты. Расспросил он братьев об их житье-бытье, поинтересовался, как Дуся поживает со своим немолодым вдовцом. Братья рассказали, что слёг он у неё, слаб очень, вот допокаивает теперь сестрица мужа своего. Помянули покойную сестрицу, Фросю, поговорили о том, о сём, да и расстались так же прохладно, как встретились. И остался на душе Егора неприятный осадок, словно потерял он что-то в этой жизни. Невольно сравнил, как встречают его в семье жены. Всегда с улыбкой и добрыми словами. Всегда расспросят, как дела. И не ради приличия или любопытства, а с искренним интересом и душевным теплом.

Егор прогнал невесёлые мысли, ещё раз попрощался со всеми и устроился на телеге рядом с Никитой. Иван натянул поводья, и последние прощальные слова растворились в скрежете колёс. Егор с интересом смотрел по сторонам. Нечасто он бывает в заводе, который растёт и меняется на глазах. Избы стоят добротные, крепкие, а при них большие огороды. В каждом дворе скотина. Лошадь да корова непременно. Да и всякая мелкая тварь имеется – козы, поросята, куры опять же. А как без хозяйства-то? С него и кормятся. Семьи у всех большие, а это хорошее подспорье заводскому жалованью. Попадаются, конечно, и неказистые избёнки. Но там и хозяева, как правило, никудышные, навроде братца его младшего. Есть и двухэтажные дома. Они рублены из хорошего толстого бревна, иные имеют каменный низ, а некоторые полностью каменные, но таковых не так много. В них, в основном, начальство заводское проживает или те, кто торговлей промышляет. Крепко живёт завод, это видно, и народ здесь не нищенствует. В большом-то городе бедноты больше – отметил мысленно Егор.

Вскоре избы закончились, и впереди замаячило заводское кладбище. Егор попросил Ивана остановиться возле него.

– Пойдём-ка, сын, навестим твоих деда с бабкой, – обратился он к Никите, – пока время позволяет. Негоже уезжать, не зайдя к ним.

Старики Кузнецовы были похоронены рядышком, подле Фросиной могилки. Три креста с одинаковыми фамилиями.

– А сестрица-то твоя совсем молодой померла, – удивился Никита, глядя на Фросину могилку. На старом деревянном кресте были едва видны даты её жизни. – Чего же она так мало пожила-то?

– Пала она с лесенки, когда с сеновала спускалась в темноте. Оступилась. Спину сильно повредила, слегла, да так и не встала больше. А когда невмоготу совсем стало, она себя и порешила.

Никита помолчал в задумчивости и вдруг сказал:

– А почему твои браться не сделают хорошие кованые кресты на могилы? Дерево стареет, гниёт, а ведь можно такую красоту выковать. Я даже представляю, какими они могут быть, и главное – долговечными!

Егор с интересом посмотрел на сына – надо же! А из парня-то и впрямь когда-нибудь первоклассный кузнец получится. С выдумкой парень, с азартом.

– Вот ты и сделай, коли есть такая задумка, – проговорил он, увлекая Никиту обратно к телеге.

– И сделаю! – твёрдо сказал сын.

Уже в вагоне Никита снова обратился к отцу:

– Тять, а пошто твоя родня к нам никогда не приезжает? Матушкины родственники нам как будто ближе, с ними мы роднее. Я сызмальства знаю всех её сестёр и братьев, все мы дружим промеж собою, а твоих братьев и сестру я почти и не знаю. И видел-то их лишь несколько раз за всю жизнь, а уж их детей и вовсе не знаю. А ведь они мне сродными братьями и сёстрами доводятся.

– А в жизни, сын, порой бывает так, что чужие люди становятся ближе родных, а родные – наоборот. Всё ведь от самих людей зависит.

– А я бы хотел подружиться со своими братьями и сёстрами. Почему мы не навещаем их, когда тут гостим? Даже у деда с бабушкой были всего пару раз. Почему так?

– Так случилось, Никита.

– Нет, я не понимаю этого, – не унимался парень. – Дядя Сано живёт недалеко от бабушки Анфисы, мне Стёпка показал его дом, а мы никогда не заходим к нему в гости. Почему? Он же твой брат! Я не могу себе представить, чтобы мы с Тимохой перестали знаться. Ведь вы в детстве, наверное, тоже вместе играли, как мы.

– Да, – сдержанно ответил Егор, – в детстве мы играли. Но это было так давно.

– А сейчас почему вы не знаетесь? – по-прежнему недоумевал Никита.

– Потому что это не понравилось бы твоей матушке.

– Она с ним в ссоре?

– Нет, нельзя сказать, что в ссоре, но и не в дружбе.

Егор понял, что ответы его ничего парню не объясняют. Как ни крути, а правду сказать придётся.

– Ладно, Никита, ты взрослый парень, семнадцатый год уже пошёл. Коли завёл ты непростой разговор, то я тебе всё сейчас и скажу, – Егор выдохнул и продолжил:

– Когда-то твоя матушка была замужем за моим младшим братом, а потом она стала моей женой.

– Как так? – не понял Никита. – Дядя Сано был её мужем?

– Был.

– И она его бросила?!

– Не всё так просто, сын. Так сложилось, что я должен был её защитить. И тогда я её увёз.

– Защитить от мужа? Он её обижал?

– Обидел однажды. А наша матушка не из тех, кто станет терпеть обиду, ты знаешь.

– Знаю, – согласился Никита.

– Вот, я пришёл за ней, она собрала узелок, одела Тимошу, и мы уехали.

– Как? Тимка тогда уже был? Он не твой сын? Он дяди Саны? – совершенно опешил парень.

– Да. Но он мне такой же родной, как и ты, запомни! Я никогда вас не разделял.

– А он знает?

– Пока нет, но однажды всё равно узнает.

Никита замолчал, переваривая услышанное. Егор внимательно смотрел на него. Когда-то должен был настать этот час. Ещё и Тимофею предстоит узнать всю правду. Никиту она потрясла. А что же тогда с Тимохой-то станется?

*Куть – место в избе напротив устья русской печи.

Глава 6

Проводив гостей до станции, Иван вернулся домой, распряг лошадь и послал Степана на реку выкупать её. Умоталась, бедная. Уж больно денёк жаркий выдался. Тимофей вызвался поехать вместе с братом. Тогда Иван вывел из конюшни жеребца с задорной кличкой Ветерок, и помог племяннику взобраться на него.

– Не упадёшь? – спросил он парня, который не очень уверенно управлялся с конём.

– Постараюсь! – весело ответил Тимоха.

– Этот смирёной! Не такой, как Графиня, та у нас норовистая. Ты сильно-то не погоняй его, езжай потихоньку, тогда точно не свалишься.

Маруся с тревогой смотрела на сына.

– Держись крепче! – крикнула она ему.

– Не бойся, матушка! Я же не в первый раз, меня дед Прохор сажал на коня в детстве, – уверенно ответил Тимоха, но мать сомнительно покачала головой.

Молодая резвая кобыла по кличке Графиня уже в нетерпении вытанцовывала под Стёпкой. Она была дочерью Ласточки и Буянки, которых Маруся помнила ещё со времён своего девичества. Прохор всегда держал лошадей, любил он этих умных и доверчивых животных. Да и какое хозяйство без лошади? Пахать, боронить, сено да дрова возить – много работы для них находится. Вот и Иван теперь, как когда-то отец, с любовью и заботой содержит своих четвероногих помощников.

Тимофей, слегка покачиваясь в седле, двинулся за Степаном, ехавшим впереди. Маруся, стоя у ворот, смотрела ему вслед. Убедившись, что сын всё-таки неплохо держится на коне, она отправилась в огород – надо помочь матушке с прополкой. Там, повязав головы белыми платками, уже трудились девицы. Они пололи длинные борозды и весело переговаривались меж собой.

– Фу, какой колючий сорняк! – ворчала Нюта. – Я все пальцы исколола!

– Это осот! Он противный! – отвечала ей Ася со знанием дела. – А ты бери его поближе к корню, там не так колется.

– Мне больше нравится лебеду рвать, она легко выдёргивается, не то, что этот осот.

– А мне мокрицу! – рассмеялась в ответ Ася. – Она и вовсе легко рвётся, будто сама из земли выскакивает, да ещё и все соседние росточки за собой тянет.

– Точно! – рассмеялась Нюта.

Маруся взяла старое ведро и присоединилась к работницам.

– Ну что, девоньки, будем полоть наперегонки? – весело спросила она.

– Будем! – дружно ответили обе и быстрее заработали руками.

Маруся улыбнулась и приступила к прополке. Запах вырываемых трав унёс её мыслями в далёкое прошлое, когда они с Нюрой вот так же двигались по соседним бороздам, весело перекликаясь во время работы. Хорошая была пора. За родительской спиной, как за надёжной стеной живётся. Словно невидимый заслон оберегает от бед. А теперь уж и они с Егором заслоняют своих выросших детей. Немного уже им осталось подле родительского тепла согреваться, скоро полетят птенцы свои гнёзда вить. Не стоит жизнь-то на месте.

Она ещё не успела пройти до конца свою борозду, когда в огороде появился Тимофей и окликнул её. По выражению его лица Маруся поняла – что-то стряслось. Она внимательно посмотрела на парня.

– Поговорить хочу! – резко бросил сын и направился к скамейке.

Садясь, он со злостью ударил по сиденью кулаком. Маруся прошла к бочке с водой, стоящей под водостоком позади конюшни, помыла в ней руки и, вытирая их о передник, поспешила к сыну.

– Что такое случилось? – спросила она, усаживаясь рядом.

– Кто мой отец? – сурово спросил он.

– Тот, кто вырастил тебя и всегда любил, – постаралась как можно спокойнее отвечать Маруся, хотя внутри у неё всё сжалось в комок. Вот и пришло время держать ответ перед сыном.

– Это правда, что он мне не родной отец? – напористо спрашивал Тимоха.

– Правда. Но это ничего не меняет. Он всегда считал тебя своим сыном.

– Расскажи мне про родного отца. Я хочу знать правду! – всё так же сурово продолжал сын.

– А чего о нём рассказывать? Шрам вот этот видишь? – она повернулась к сыну, показывая щёку.

Тот кивнул. Этот шрам он с детства помнил.

– Вот тебе и весь сказ про твоего отца!

Они оба сидели молча, думая каждый о своём, вернее, об одном и том же, но всяк по-своему.

– Это Сано тебе сказал? – нарушила тишину Маруся.

Тимофей кивнул:

– На реке его встретили. Он обниматься полез. Здравствуй, мол, сынок, какой ты взрослый стал, всю жизнь тебя люблю, но разлучила нас твоя матушка.

– Понятно. Пьяный опять?

Сын снова кивнул.

– Почему ты мне раньше не говорила?

– Тебя эта новость порадовала бы? – резко спросила Маруся.

Он пожал плечами.

– Ты сейчас злишься.

– Ещё бы! – с вызовом произнёс Тимофей.

– Ну вот! А тебе ведь уже семнадцать годов, восемнадцатый идёт. А если бы ты мальцом это узнал? Как бы ты пережил?

Сын задумчиво молчал.

– Мы с отцом просто берегли тебя, пойми это и постарайся не серчать на нас. В жизни всякое случается. А если ты думаешь, что живя с другим отцом, был бы счастливее, то сильно ошибаешься. Посмотри на Сану и на Егора. И сравни, – спокойно продолжала Маруся.

Так же спокойно она рассказала сыну про своё первое замужество, как несладко приходилось ей в чужом дому, как ворчала вечно недовольная свекровь, как издевались золовушки, и лишь один человек встал тогда на её защиту. Не Сано, нет. Егор! У Сана кишка тонка на что-то стоящее. А вот пить да жаловаться у него хорошо получается. В этом он преуспел.

– Я чего ж ты за него пошла, коли он так плох? Почему сразу другого брата не выбрала? – спросил Тимоха.

– Нет, Тима, не так уж он плох. Просто он другой. Он может быть и добрым, и заботливым. Да и мастер хороший был, пока не запил. Видел розу железную у бабушки в вазе? Это он когда-то выковал для меня.

Сын кивнул. Этот цветок ему очень нравился. Он и сам однажды пытался сделать что-то подобное. А Маруся продолжала:

– Не такой уж он и плохой, просто слабый. До брата-то ему, ой, как далеко! А пошла я за него, потому что Егора в ту пору ещё не знала, жизни не знала.

– Не пойму я тебя, матушка, говоришь, что слабый он был, а он тебе вон какой шрам оставил!

– Глупый ты ещё, сын, хоть и большой вырос! – вздохнула Маруся. – Чтобы бабу побить, силы много не надо. А сдержаться да не дать волю рукам – вот тут она, истинная сила-то и проявляется. Это только слабые мужики на своих бабах отыгрываются. Дед твой, Прохор, крутого нрава был мужик, а я не помню ни единого разу, чтоб он матушку ударил. Так и прожили они всю жизнь в мире да в ладу. Ты норовом-то в него пошёл, такой же горячий. А лицом – в родного отца. Да и, слава Богу, что только лицом!

Девицы в это время пропололи до конца свои борозды и шагали обратно, держа в руках вёдра с сорняками.

– Пойду я, – молвил Тимофей, поднимаясь со скамейки.

Он не знал, что ещё сказать. Спокойный голос матери, поведавшей ему о прошлом, немного поубавил его пыл, но не остудил до конца. Хотелось спрятаться куда-нибудь подальше от людей и самому всё обдумать. Парень быстро поднялся на сеновал, плюхнулся спиной на остатки прошлогоднего сена, закинул руки за голову и закрыл глаза, перебирая в памяти картины детства. И в каждой картине рядом с ним был тот, кого он всегда считал отцом. Вот они играют «в лошадки» – отец становится на четвереньки, а Тимка с Никитой поочерёдно садятся ему на спину, изображая всадников, а тятенька катает их по избе. Вот он в своей кузне мастерит им санки, красивые, с витиеватым узором по бокам. А сыновья, затаив дыхание, следят за его движениями. Огненно-красная полоска железа послушно загибается в руках отца, становясь полозом. Как же они гордились своим тятенькой! Ни у кого из соседских ребят таких саней не было. У всех простые, деревянные, а у них – красивые, с кружевными бортами. Они тогда ещё в Нижнеисетском заводе жили и катались там с горки прямо к пруду. Хорошее было время! Беспечное. А сейчас той беспечности и след простыл. Мир разрушился.

Почему так случилось именно с ним? За что? Теперь до скончанья века Тимофею жить с этим. Обидно, что он оказался обманут. Обидно, что всё у него не так, как у других ребят. Сейчас он очень остро ощущал свою неполноценность. У него всё неправильно. Человек, которого он называл тятенькой, вовсе и не отец ему. А спившийся мужик, которого он считал своим дядькой, на самом деле оказался его отцом. И как ему теперь их называть? А матушка? Столько лет его обманывала. Она, конечно, в чём-то права, говоря, что оберегала его. Но ведь от этого не убережёшь! И что ему теперь со всем этим делать? Как жить? Эх, жаль, нет рядом Парамона, его нового приятеля. Тот всё знает о жизни: что правильно и что неправильно, что справедливо, а что нет. И главное – как с этим бороться. Парамон знает, как переустроить весь мир, а Тимофей не способен разобраться даже со своими бедами. Исчезнуть бы сейчас, раствориться, как сахар в чае, и ничего больше не чувствовать, не знать. Нет тебя и всё тут. И беды твоей тоже нет…

– Тимка! – раздался снизу голос Стёпки, вырывая парня их этих тяжких дум. – Тимка! Ты где?

Тимофей поднялся. Придётся спускаться, иначе братуха всех переполошит. А ему не хотелось сейчас привлекать к себе внимание.

– Чего орёшь? Иду я! – сердито отозвался Тимоха, спускаясь с сеновала.

– У меня к тебе дело, – начал Степан, едва только братец ступил на землю. – Дядька Сано сегодня говорил, чтоб ты к нему в гости заходил, дак ты… это, ты возьми меня с собой.

– Никуда я не собираюсь, ни в какие гости! Чего я там не видал?

– А у них девки красивые! Особенно Улька.

– А кто у них ещё есть? – заинтересовался вдруг Тимофей.

– Старшая у них Дашка, ей годов шестнадцать, вторая – Улька, она на год младше сестры, и Кузька ещё есть, тому лет двенадцать будет.

Тимка задумался. Он знал, что у отца живут в заводе ещё два брата и сестра, а значит, и у него есть сродные сёстры и братья, но родители меж собой не особо знались, и он никогда их не видел. Теперь-то понятно, почему отцова родня была у них не в чести́. Как же всё запуталось-перепуталось. Получается, что у него есть не только сродные, а, почитай, наполовину родные сёстры и брат. Душу раздирала досада, но сквозь неё вдруг начало пробиваться любопытство. А какие же они, его близкие родственники? Может, и впрямь, стоит познакомиться?

– Ладно, там видно будет, – буркнул он в ответ.

Вечером он всё-таки отправился к Кузнецовым, которые жили неподалёку. Стёпка шагал рядом. Тимофей искренне удивился, какой неказистой выглядит изба его новоявленного отца. Ворота перекошены и с трудом закрываются, во дворе худой сараишко да покосившиеся постройки для скота, прясло накренилось и едва держится, местами подпёртое толстыми палками. На крыльцо вышла хозяйка.

– Здрасьте, тётя Таня, мы к дяде Сану пришли, он звал нас, – сказал Стёпан.

Тётка недобро осмотрела гостей и остановила взгляд на Тимофее.

– А ты, никак, его сынок? – спросила она с ехидцей в голосе. – Рожа-то отцова, ни дать ни взять! Я вот только тебя и ждала! Всю жизнь мечтала этакого важного гостя принимать в своей избе!

Тимоха растерялся, не зная, что ответить.

– Дома дядя Сано-то? – спросил Степан.

– А куда он денется?! Дрыхнет! Пьяный, как всегда! – злобно ответила хозяйка. – Не упредил он меня, чтоб к дорогим гостям приготовилась, так что извиняйте, стол не накрыт!

Тимоха зло плюнул, развернулся и пошёл к воротам. Можно подумать, он напрашивался в гости. Жил столько лет без этого отца и дальше проживёт.

Глава 7

Стёпка хотел было пойти следом за братом, но на крыльцо вдруг вышла Ульяна и слегка кивнула ему головой в знак приветствия. Парень тут же встрепенулся, в глазах вспыхнули огоньки. Это не ускользнуло от цепкого взгляда Татьяны. Никак, кавалер выискался? Только этого ей не хватало! Опять эти Беловы встают на её пути.

– Чего ты выскочила? – заворчала она на дочь – А ну, марш в избу! И нечего тут глазки строить!

– А я и не строю, – надулась Улька, но не сдвинулась с места.

– Вижу, не слепая! – рявкнула мамаша, провожая взглядом незваного гостя, который шёл к воротам, то и дело оборачиваясь на девку.

– Чего оглядываешься?! – крикнула Татьяна вслед парню. – Забудь сюда дорогу! В другом дворе девок выглядывай, а моих не трожь! Не позволю!

Ульяна стояла, потупив глазки, но изредка, пока не видит мать, бросала на Степана робкие взгляды. Это, конечно же, не укрылось от него. Запирая ворота, он махнул девке рукой на прощанье, чем вызвал новый всплеск Татьяниной ругани. Ну и пусть поорёт тётка. Все знают, какой у неё скандальный характер. Стёпку это не остановит. Он же видит, как Улька на него поглядывает, и теперь он точно не отступится.

С довольной улыбкой Степан вышел за ворота. Поглядел по сторонам – Тимохи нигде нет. Во, даёт братец! Уже успел до дома добежать. Но дома его не оказалось. Встревоженная тётушка Маруся стала пытать, куда они ходили, где сейчас Тимка. Степан честно рассказал ей, что ходили они к дяде Сану. Тогда она решила, что парень у своего отца остался, и опять взялась расспрашивать Степана. Пришлось ему поведать, как неласково их там встретили и даже на порог не пустили. Этому она не удивилась, вполне в Татьянином духе. Но Тимка-то куда подевался? Стёпка только плечами пожимал.

– Как же так? – недоумевала Маруся. – Вы вместе вышли из Санова двора, а пришёл ты один? Не ври мне, Степан! Говори сейчас же, где Тимофей?!

– Да не знаю я! Он вперёд вышел, я думал, что он уже тут.

– Я тебе не верю! Что-то вы удумали! – не унималась Маруся.

Её терзала тревога за сына. Парень он норовистый, не приведи, Господи, натворит чего. Надо срочно что-то делать, искать надо. А где искать? Куда бежать? Стёпка божился, что не знает, куда Тимоха направился.

А Тимофей в это время шёл по берегу пруда. Выскочив из двора, он бросился куда глаза глядят и свернул в первый попавшийся заулок. Поплутал немного по улицам и вышел к пруду. Он узнал это место. На берегу стояла кузня, которая когда-то принадлежала его деду Петру Кузьмичу. Отец приводил его сюда в детстве и рассказывал, как они с братьями осваивали здесь кузнечное ремесло. Тимоха усмехнулся – оба его отца работали тут. И за что с ним жизнь так пошутила? Два отца! Он вздохнул и пошёл дальше вдоль берега. Солнце клонилось к закату, оставляя на воде красивую розоватую дорожку, которая переливалась и слепила глаза. На пруду плавали лодки. Видать, влюблённые парочки катаются, или кто с того берега из леса возвращается. Тятька сказывал ему, что пруд этот образовался, когда ставили заводскую плотину. Тут как раз сливаются две небольшие речки. В детстве отец с братьями, Ефимом и Саном, часто ходил сюда купаться. Дом-то их недалеко стоит. Однажды они пытались на спор переплыть пруд в самом широком месте, и младший, Сано, чуть не утонул тогда, а старшим потом сильно досталось от их батюшки. А теперь этот Сано вдруг оказался Тимохиным отцом.

Тимофей шагал и думал о своём. Он и не заметил, что пруд закончился, и идёт он уже вдоль устья реки, которая была тут ещё достаточно широка. Его внимание привлекла лодка, плывущая как-то странно, она дёргалась то в одну, то в другую сторону. На корме сидел незнакомый парень и грёб одним веслом, опуская его в воду попеременно с каждой стороны.

– Помогите! – услышал он вдруг слабый голосок и пригляделся повнимательнее. Голос вроде женский, а в лодке бабы не видно. И тут Тимоха увидел, что к берегу кто-то плывёт, в переливах играющей на воде дорожки виднеется голова. Из-за солнечных бликов он её сразу и не разглядел.

– Помо-ги-те! – снова раздался тот же голос.

Тимофей сбросил рубаху и кинулся в воду. Парень в лодке перестал грести, наблюдая за ним. Девица вцепилась в своего спасителя, лишь только он приблизился к ней. Тимофей, собрав все силы, потянул её к берегу. Когда они вышли из воды, лодка развернулась и поплыла прочь.

– Спасибо! – сказала девка, переведя дух, и смущённо опустила глаза.

Она была невысокого роста, с виду лет пятнадцати-шестнадцати. Лицо бледное, посиневшие губы мелко трясутся. Мокрый сарафан облепил стройную фигурку.

Тимоха протянул ей свою рубаху:

– На-ко вот, переоденься там, за кустами. Твою-то одёжу надо отжать хорошенько да подсушить немного.

Девица взяла рубаху и с благодарностью посмотрела на своего спасителя. Глаза у неё оказались огромные, серые, опушённые длинными чёрными ресницами. Парень невольно отвёл взгляд, а потом обернулся и смотрел ей вслед, пока её прямая спина с длинной косой не скрылась за кустами. В это время мимо проходил паренёк с удочкой, Тимоха спросил, нет ли у него спичек. Тот утвердительно кивнул, и вскоре на берегу был разложен небольшой костерок.

Когда девица вышла, возле костра уже лежал ствол старого дерева, подтянутый поближе к огню. Тимофеева рубаха едва доставала ей до колена, и она то и дело смущённо одёргивала её руками. Парень понимающе отвернулся, рукой указав ей на бревно. Она благодарно кивнула и, усевшись, натянула рубаху на колени. Он взял её одежду и повесил на длинную палку, воткнутую в землю тут же, у костра.

– Как тебя звать-то? – спросил он.

– Дарья Корнилова, – взглянув ему в глаза, бойко ответила девица. – А тебя я знаю, ты Аси Беловой брат, из Екатеринбурга. Только имя не помню. Мы напротив вашей бабушки живём. А Ася – моя подружка.

– Тимофей я, – сказал он, посмотрел на неё внимательно и добавил:

– Что-то я тебя там не видал.

– Зато тут увидал, – улыбнулась Дарья.

Она уже пришла в себя и немного повеселела.

– Как ты в воде-то оказалась?

– Ванька Кривов позвал меня на лодке покататься. Вот мы и катались. А потом он предложил выйти на том берегу да в лесочке погулять. Я отказалась, а он всё равно стал к берегу грести. Намёки всякие делал, мол, мы с тобой осенью всё равно поженимся, чего ты боишься, никто же не узнает. А вокруг, как нарочно, никого нет, все лодки там, вдалеке остались. Я сказала, что не выйду на берег, он начал тянуть меня за руку. Вот я изловчилась, выдернула весло из уключины, да и треснула его по спине. Он свалился, а весло-то о борт лодки лопастью задело и поломалось. Видно, я со страху-то долбанула со всей дури. А сама прыгнула в воду, да и поплыла на этот берег. Он очухался и за мной следом с одним веслом. Хорошо, что ты тут оказался, я, как увидала тебя, сразу кричать начала, иначе Ванька настиг бы меня. Вот и вся история, – улыбнулась смущённо Дарья.

Тимоха смотрел на девицу и удивлялся – с виду такая маленькая, беззащитная, а сколько же в ней силы. Сумела противостоять здоровому парню, да ещё и вплавь бросилась от него.

– А ты-то как тут оказался, спаситель мой? – спросила она с улыбкой. – Словно Господь мне тебя послал в нужную минуту.

Он сел рядом с ней на бревно и ответил:

– День у меня сегодня такой, что от всех убежать захотелось, одному побыть. Вот и забрёл сюда.

Может, и впрямь, Господь привёл.

Даша внимательно смотрела на него, словно ожидая объяснения, и Тимоха вдруг начал рассказывать ей свою историю. Он не знал, почему это делает, но чувствовал, что она его поймёт. Он то говорил, то замолкал, теребя при этом пальцы или сжимая их в кулаки, и снова продолжал говорить, словно выталкивал из себя свою боль.

И она поняла. Положила ладонь на его кулак и осторожно так погладила. А он свою ладонь поверх её руки и тоже тихонько погладил. И стало вдруг на душе его так легко, словно выплеснул он оттуда всё ненужное, освободился от обиды и боли и впустил взамен этого что-то хорошее и светлое. Так они и сидели, не разнимая рук. И молчали. И было в этом молчании какое-то дивное единение промеж ними. Никогда ещё Тимоха ничего подобного не испытывал.

Он и не заметил, как село солнце. Костёр почти погас, а они всё сидели, не замечая назойливых комаров, осмелевших с исчезновением дыма.

– Моя одёжка уже высохла, – сказала Дарья, отнимая свою ладонь. – Пойду, переоденусь, а то тебя без рубахи-то совсем заедят, эвон, сколько комарья налетело! Да и домой уже пора. Потеряли нас, поди.

Она сняла с палки сарафан с рубахой и удалилась в кусты. А Тимоха всё сидел и улыбался. Что-то хорошее коснулось его сегодня, окутало своим теплом, словно убаюкало, и так не хотелось, чтобы всё вдруг исчезло.

Они шли домой по ночным улицам и разговаривали. Тимофей поведал Даше о своей семье, о работе в кузне, о жизни в городе. Она в ответ рассказала о себе.

– Вот ты горюешь, что у тебя два отца, – сказала она. – А у меня и одного нет. И что лучше? Помер мой тятенька год назад. Остались мы с матушкой без кормильца, а семья-то немалая: я да двое младших братьев. Тяжело без мужика хозяйство тянуть, парни ещё несмышлёные, одному десять недавно минуло, а другому – шесть. Нанимать работников тоже непросто, нечем расплачиваться. И от парней помощи пока что не лишку. Хорошо, дядька твой Иван иногда помогает по-соседски – то огород вспашет, то дрова из леса привезёт. Зимой матушка сказала мне, что готова выдать меня замуж за первого встречного, лишь бы мужицкие руки в доме появились. Если, мол, осенью кто посватается, отказывать не станет, тут же отдаст, но с условием, чтоб жил с нами и общее хозяйство вёл. А тут возьми да и объявись по весне жених для неё самой. Дядька Афанасий. Пришлый какой-то. Не знаю, чего уж он ей наобещал, но она приняла его в дом. С той поры мне житья не стало. Цепляется по каждому пустяку. То я делаю не так, это – не этак. И всё норовит поучать. А у самого глазки масляные, того и гляди – проглотит. И я теперь боюсь в своём дому вместе с ним оставаться без матушки. Прямо чувствую какой-то страх перед ним. Сейчас приду домой, он меня больше матери бранить станет, что поздно явилась.

– Давай я с тобой пойду, скажу, как было всё, – вызвался Тимоха.

– Нет, не надо, как бы хуже не сделать, – ответила она, – ты не бойся, я за себя постоять смогу.

Они попрощались и пошли каждый к своей избе. Тимофей присел на завалинку, ожидая, как там встретят Дарью, не послышится ли брани. Его вдруг накрыло острое желание оградить её от всех бед. Конечно, она и сама может постоять за себя, коли умудрилась сегодня весло сломать о спину назойливого ухажёра. Но всё равно ей нужна защита.

Из Дарьиной избы не доносилось никаких звуков. Тимоха встал, прислушался, тихонько прошёлся по улице, дошагал до заулка и услыхал приглушённые голоса, в ночной тиши они хорошо доносились до него.

– Нет, Ванька, не справился ты с заданием, ничего не получишь! – грозно шипел один голос.

– Но я же пострадал, она меня чуть не убила, – отвечал ему второй.

– Сам дурак, пообходительнее надо быть в таких-то делах! Тсс! Идёт кто-то!

Стоять на виду было глупо, пришлось Тимофею шагать дальше, там он приник к забору и стал ждать. Вскоре из заулка появились два мужских силуэта. Один свернул к Дарьиной избе, другой двинулся дальше. А девке-то и в самом деле грозит опасность! Теперь уж он точно глаз с неё не спустит, будет оберегать и защищать. С этой мыслью он двинулся к бабушкиной избе и опешил – у ворот стояла матушка. Тимофей молча подошёл к ней, обнял и сказал:

– Не переживай за меня. Два отца – это лучше, чем ни одного.

Она приникла к нему, погладила по голове, как в детстве, и тихо молвила:

– Вот и слава Богу!

Глава 8

Егор, вернувшись домой, как и обещал, сразу зашёл к жениному брату, передал гостинцы и поклоны от родни. Едва за ним закрылась дверь, Люба пригорюнилась. Весточка от родных навеяла на неё жуткую тоску. Давно она не была в родительском доме, почитай, с той самой поры, как уехала в Екатеринбург, да и осталась жить у тётушки Нюры. А потом увела её судьба дальними путями-дорогами, аж до самой столицы. Это сколько же лет-то минуло? Шесть или семь? Почти семь. Думала ли она тогда, как жизнь-то повернётся!? Эх, приехать бы сейчас в родной завод, пройтись по улицам, на речку сходить да в лес по ягоды. Может, и впрямь поехать? Соскучилась уже. С тятенькой и матушкой она, конечно, видится, они навещают Любу, да и братцев с собой берут. А Ася и вовсе часто тут бывает, иногда подолгу живёт, помогает ей с детками. Но Любе всё равно домой хочется, посидеть на родном крыльце, обнять бабушку Фису, на дедову могилку сходить. И просто в детство вернуться, хоть ненадолго.

Сейчас у неё своя большая семья. Забот хватает. С той самой поры, как кинулся маленький Филюшка к ней в далёком подмосковном имении, как вдруг назвал её мамой, так она ему мамой и стала. Супротив судьбы идти бесполезно. Тогда и Василий это понял. И как-то сразу стали они одной семьёй. Произошло это просто и естественно, словно так и должно было быть. Филя был трогательно заботлив с Леночкой, она его тоже очень любила и всякий раз радовалась, лишь завидит своего братца. Радовались и родители их дружбе. Эти дети были выстраданы ими, у каждого своя непростая судьба, потому и радость за них была особая. Недавно Леночке шесть лет исполнилось. Любаша уже перестала высматривать в лице дочери черты её родного отца. Какая разница, в конце концов, на кого она будет похожа? К тому же она ничего не знает об Евгении и считает Василия родным отцом. Так-то оно и лучше. Василий говорит, что Леночка – вылитая Любаша в детстве. Те же тёмно-карие глаза, те же непослушные локоны, выбивающиеся из-под капора, и совершенно очаровательная улыбка. Именно такой запомнил он Любашу в день их первой встречи в родительской избе, когда Тюша, Любина матушка, пришла знакомиться с семьёй своей покойной сестрицы Луши.

А Филимону нынче десять будет. Совсем большой парень. Он часто гостит у своих деда и бабки, Лизаветиных родителей. Вот и сейчас отправился пожить туда на недельку-другую. Люба не против. Должна же у парня быть связь с матушкиной роднёй. И на могилку Лизаветину они всегда ходят вместе. Парень он смышлёный, учится хорошо и с Нюриным Прошей дружит. Василий иногда навещает своих родных, порой и Филю с собой берёт. А вот Любаша до сей поры никак не могла туда поехать. У неё на руках ещё трое малышей. Но и они уже подросли, все на своих ногах. А вот когда рождались они каждый год, один за другим, тогда ей нелегко с ними приходилось, несмотря на няньку в доме. Самому младшему, Петруше, нынче по осени три исполнится, вполне можно поехать с детьми к матушке в гости. Это ж не из Москвы добираться.

Вспомнилось вдруг, как возвращались они в родные места, прожив два года в подмосковном имении. Это Люба настояла на переезде. Видела она, что измаялся муж без любимой работы. Как ни старался он заниматься хозяйством, а всё ж по своему металлу тосковал. Рассказывал порой жене, как медь плавят в печах или чугун. Увлечённо так говорил, видать, крепко держит его горнозаводское-то дело. А где ж ему было там, в деревне, применить свои силы и знания? Вот и решила она тогда – надо ехать! А как ехать, коли на руках малые Верочка с Надюшей? Одна едва на ноги встала, другая ещё в колыбели. Да и сама Любаша опять на сносях. Но всё-таки настояла на своём. Зимой Василий продал дедов особняк в Петербурге, а имение решил пока оставить. Захар Кондратьич хорошо ведёт хозяйство, ежегодно доход какой-то имеется от продажи урожая. Да и терем этот они очень полюбили, жаль было расставаться с ним навсегда. Кто знает, как она, жизнь-то, повернётся? По весне начали собираться. В конце апреля дело было. Захар проводил их до Москвы на двух подводах. Там они сели в поезд и доехали до Ярославля. Дальше на пароходе отправились по Волге в Нижний Новгород. А уже из Нижнего по Волге и Каме доплыли до Перми. Поначалу плыть было интересно. Люба впервые взошла на пароход, удивилась уютной каюте, в которой они поселились. Уложив девочек спать или оставив их на Василия, она брала Филю за руку и выходила на палубу, где с интересом рассматривала проплывающие мимо города и сёла, леса и пашни. Но долгая дорога вымотала Любашу, её не отпускала тошнота. Она старалась не показывать вида, иначе Василий бы сильно волновался за неё. Он и так, насколько мог, старался помогать ей с детьми. Дарья, их нянька, ехать в такую даль отказалась, а нанимать в дорогу незнакомого человека они не рискнули. В Перми пришлось долго ждать поезда на Екатеринбург, но там Люба уже чувствовала себя почти дома, и это утешало её.

В Екатеринбурге поначалу остановились у Смирновых. Нюра приняла их с радостью, соскучилась по своему братцу, да и Любашу она очень любила. Первым делом Люба отправилась в Ново-Тихвинский монастырь, взяв с собой Леночку. Уж очень хотелось ей показать матушке Феофании свою дочку, которой могло бы и не быть, кабы не она, и ещё раз поблагодарить монахиню за наставление. Василий вызвался пойти с ними. Он давно не видал матушку, сыгравшую большую роль и в его судьбе, практически спасшую ему жизнь. Не чаяла старая монахиня увидать их вместе, и была очень рада узнать, что они повенчались. Получив благословение Феофании, двинулись они пешком в сторону Нюриного дома, рассматривая богатые особняки и прикидывая, где бы они хотели поселиться. Вскоре Василий купил дом на Тихвинской улице, недалеко от Маруси. Павел Иванович помог ему устроиться на завод, и Любаша радовалась счастливому лицу своего мужа – он снова занят любимым делом. А летом она и вовсе уверилась в том, что поступила правильно, настояв на переезде.

В тот год в Екатеринбурге проходила грандиозная Сибирско-Уральская научно-промышленная выставка. Длилась она почти всё лето. У плотины городского пруда построили множество павильонов, разбили цветники, устроили фонтаны. Сам Великий князь Михаил Николаевич Романов посетил город и стал почётным президентом этой выставки. Чего там только не было! Со всей страны привезли экспонаты. Василий уговорил Любашу пойти туда вместе с ним. Она не смогла ему отказать, хоть и не очень хорошо себя чувствовала, тяжело она Петеньку носила. Но счастливое лицо мужа, сразу увлёкшего её в горнозаводский отдел выставки, подействовало на Любашу благотворно.

– Ты только посмотри, Любушка! Ты посмотри! Какой размах, какая мощь! Здесь жизнь кипит не хуже, чем в столице! – восхищённо говорил он, ведя Любашу от одного экспоната к другому. – Как хорошо, что мы сюда вернулись!

Особенно долго стоял он у витрины с изделиями Гороблагодатских заводов, с гордостью давая жене пояснения. А потом наклонился к самому её уху и тихо сказал:

– Пусть сынок послушает, может, тоже горнозаводским делом займётся.

– А вдруг там не сынок, а очередная дочка? – улыбнулась Любаша.

– Не перечь мужу! Рожай сына! – нарочито строго проговорил Василий, беря её за руку и шагая дальше.

У Любы голова закружилась от обилия впечатлений. Чего только не было на этой выставке! Изделия спичечных фабрик, мыловаренных и свечных заводов, белошвейных и иконостасных мастерских. Экспозиции сменяли одна другую – гвоздарные фабрики, гончарно-печные заводы, чугунолитейные, медеплавильные, железоделательные заводы. Василий водил её из павильона в павильон – мебель, мануфактура, продукты, аптекарские и писчебумажные товары. За один день осмотреть всё было просто невозможно. Устав, Любаша присела на скамейку у фонтана перед павильоном садоводства. Василий дал ей немного времени, чтобы отдохнуть, и потянул её внутрь. Там была такая красота! Обилие света, проникавшего сквозь стеклянные стены и крышу павильона, и множество зеленых оттенков. Диковинные растения поразили Любашу. Там были пальмы самых разных видов, какие-то растения с широкими листьями и с узкими, подобными иглам. Она и названий-то не запомнила, лишь смотрела во все глаза на это чудо природы.

Они потом ещё несколько раз ходили на выставку. Василий водил туда Филю и показывал ему самые интересные экспонаты. Он просто светился от гордости за свой край, и это очень нравилось Любаше. То первое лето их жизни в Екатеринбурге было просто удивительным. В город приезжали артисты, музыканты и художники. По вечерам в городских парках и на территории выставки играли духовые оркестры, а в театре приезжие труппы ставили спектакли. На один из них Василий сводил Любашу. Ей сразу вспомнилось, как они в Петербурге ходили в театр вместе с семьёй Элизабет. Но то время показалось ей уже далёким и каким-то неправдоподобным. Спектакль Любе понравился, он был не хуже, чем в столичном театре. Но более всего её поразила передвижная выставка Академии художеств, которую она посетила не единожды. Она ходила от одной картины к другой, внимательно разглядывая их и запоминая имена художников – Айвазовский, Шишкин, Перов. Люба искренне удивлялась их мастерству и недоумевала, как вообще возможно создать такую красоту.

А по осени, когда выставка закончилась, у Любаши родился сын. Петрушей назвали. Василий был счастлив. Очень уж ему хотелось, чтоб жена ему сына родила. И она тоже радовалась, видя счастливое лицо мужа. Даже сейчас, вспоминая ту пору, она невольно улыбалась. Замечательный это был год, полный ярких событий. Пожалуй, про следующие годы нельзя сказать такого. Нет, они тоже были по-своему хороши, но этот какой-то особенный. С той поры прошло три года, всё в их жизни устоялось, немного подросли детишки, да и Люба пришла в себя после ежегодных родов. У них сейчас хороший дом, прислуга, достаток в семье, а главное – мир и лад. А что ещё для счастья надо? Только вот тоска по родному дому всё чаще стала её посещать. Может, и правда, собрать детвору да махнуть в гости к матушке?

Вечером Люба решила обсудить этот вопрос с мужем. Василий внимательно посмотрел на неё и твёрдо сказал:

– Поехали! Вот только до воскресенья доживём – и поедем. Не могу же я тебя одну с детьми отправить. Да и отпуск мне полагается. Завтра я всё решу.

Любаша аж взвизгнула от удовольствия и бросилась обнимать мужа. А он стоял и довольно улыбался в свою русую бороду, сияя васильковыми глазами. Из всех детей только Петруша унаследовал отцовы синие глаза да русые волосы, дочери уродились черноглазыми и темноволосыми. Сильна оказалась цыганская кровь.

В воскресенье вся семья Василия Белова сидела в вагоне поезда. Детвора весело щебетала, разглядывая медленно уплывающий перрон. Филя тоже вызвался поехать. А вот няню брать с собой не стали, дали ей отпуск. Там будет столько нянек, что в ней нет никакой нужды. Лена, Вера и Надя прилипли к вагонному окну. Филя важно стоял позади сестёр и смотрел поверх их голов. Любаша держала на коленях маленького Петю и улыбалась. Василий сиял от счастья, поглядывая на своих отпрысков. Это был их первый большой выезд.

– Интересно, как мы там все разместимся? – улыбнулся он.

– На полатях всем места хватит, – рассмеялась Любаша, – для ребятни это будет настоящее приключение.

– Представляю, как все удивятся, увидав столько гостей, – с улыбкой проговорил Василий. – Мы ж без предупреждения, как снег на голову.

– Ничего, мы ненадолго, не успеем надоесть.

Глава 9

Приезд Василия с семьёй удивил всю родню. И обрадовал, конечно же. Началась суета, движение из одной избы в другую, стали решать, кого куда лучше разместить.

– Вовремя ты, братец, пожаловал! – смеялся Иван. – Завтра покос начинаем, сейчас я и на тебя косу приготовлю, отобью так, что сама косить будет, а ты только вдогонку за ней поспевай!

Он сидел во дворе на низенькой скамейке перед большой деревянной колодой, специально приспособленной для отбивки кос. В неё была вбита металлическая бабка, на которой Иван старательно отбивал молотком лезвие косы, постепенно шагая от пятки к острому концу.

– Я уже и косить-то, наверное, разучился, – проговорил младший брат.

– А вот завтра мы это и проверим, – всё так же весело отвечал ему Иван.

Он был рад, что в доме столько гостей. Все внучата разом пожаловали. Тюша хлопочет в избе и вся светится от счастья. Давно он её такой не видел. Ася повела на прогулку своих племянниц, которые в ней просто души не чают. Любаша с Марусей сидят в огороде под черёмухой и тихо беседуют о чём-то, а рядом топчется маленький Петруша. Василий подошёл, было, к ним, но увидав, что они увлечены разговором, забрал сына, тут же потянувшегося к отцу, и решил вернуться во двор к брату, но замер в воротах. Тот в это время закончил отбивать косу и внимательно разглядывал лезвие, проводя по нему старой тряпицей. Василия просто оторопь взяла. Он даже головой тряхнул от неожиданности, словно прогоняя наваждение. Показалось, будто это отец стоит, до того Иван похож на него. И осанка, и все его движения, и оценивающий взгляд с прищуром – всё напоминает отца.

– На-ко, зятёк, принимай работу, – протянул Иван готовую косу Василию.

– Спасибо, тятенька, – весело отвечал Василий, – из твоих рук мне всё сгодится!

С той поры, как Любаша, которая Ивану доводилась падчерицей, вышла за его младшего брата, старший частенько посмеивался, называя Василку зятем, а тот в ответ шутливо звал Ивана тятенькой. Все уже привыкли к этому подтруниванию. На самом же деле, непростая судьба и Любушки, и Василия очень беспокоила семью, и этот неожиданный союз порадовал всех, несмотря на такие забавные переплетения родственных связей.

Неожиданно ворота отворились, и во двор вошли Тимофей со Степаном. Лица обоих были разукрашены ссадинами и синяками, у Тимохи рассечена бровь, кровь размазана по лицу. У Стёпки припухла губа, и огромный синяк красуется под правым глазом. На крыльцо, ковыляя, спешила Анфиса, увидавшая внуков в окно.

– Это что же такое делается? – запричитала подоспевшая Тюша. – Куда вы опять ввязались?

На шум из огорода прибежали Маруся с Любашей.

– Сынок! Что случилось? – тихо спросила Маруся.

– Да ничего особенного, подрались немного, – отмахнулся тот.

– Ничего себе, немного! – подхватила Анфиса.

– Вы хоть за правое дело дрались-то? – спросил Иван, пресекая этим вопросом все бабьи всхлипы и вздохи.

– За правое, тять! – сказал Стёпка. – И ещё будем!

Иван только головой покачал, ничего не ответив.

– Идите в огород, из бочки умойтесь, – скомандовала Маруся. – Я сейчас вам полотенце принесу.

Парни послушно двинулись к бочке.

Маруся вернулась из избы и уселась на любимую скамейку в ожидании, пока они умоются.

– Иди сюда, Тима, поговорим, – позвала она сына.

Он послушно подошёл и сел рядом с ней.

– Может быть, ты расскажешь мне, что случилось? С той поры, как ты узнал про своего настоящего отца, у тебя всё время какие-то тайны. То исчезаешь куда-то, то бродишь по улице ночью, то являешься домой побитый. Ты давеча заверил меня, что всё в порядке. Но я же вижу, что это не так, и хочу знать, что происходит, – она положила ладонь на его руку. – Я ведь тревожусь за тебя, сынок.

Тимофей помолчал немного, а потом вдруг решительно сказал:

– Жениться я хочу, матушка.

Маруся опешила:

– Вот те здрасьте! Как жениться? На ком?

– На Дарье Корниловой. Она напротив нас живёт. Асина подружка.

– Вот так сразу и жениться? Мы живём тут всего несколько дней, и уже жениться? А ты хорошо её знаешь? – недоумевала мать. – Это нельзя делать впопыхах. Надо осмотреться, познакомиться с семьёй. Да и молод ты ещё, гулял бы себе.

– А ты сама первый раз не впопыхах замуж выходила? – начал злиться Тимофей.

– Вот потому и прошу тебя не спешить, чтоб ты ошибок моих не повторял, – как можно спокойнее говорила Маруся.

– Но ей помощь нужна. Я хочу её спасти!

Маруся удивлённо смотрела на сына.

– Давай ты мне всё спокойно расскажешь, и мы вместе подумаем, что делать, – вымолвила она, погладив его по руке.

И Тимофей рассказал ей. Про всё. И про тот удивительный вечер, когда они с Дашей познакомились, и про Ваньку Кривова, и про отчима Дарьиного, и про разговор, который он случайно подслушал. А на следующий день после тех событий он позвал Степана и попросил показать ему Ваньку. На реке-то тогда он его плохо разглядел. Они отправились к Ванькиному дому и поджидали его там. А когда тот возвращался, прижали его к дощатому забору, да и отмутузили хорошенько. За Дашу. За злодейство, которое он хотел совершить. Тот раскис, стал молить о пощаде и сознался, что это отчим Дарьин нанял его, чтоб он девку обесчестил, и хорошо заплатить обещал. Ему, мол, очень хотелось, чтоб Дарья была опозорена. Тогда она покладистее бы стала, глядишь, и его бы уважила, не воротила морду-то.

Тимофей, говоря об этом, нервно бил кулаком по своей ладони. Марусю охватил ужас от того, что грозит бедной девице. Молодец Тимоха! Правильный парень вырос. Заступник.

– Значит, сегодня вас тот Ванька отметелил? – догадалась она.

– Ага, подкараулили нас со Стёпкой, когда мы домой шли. Их пятеро было. Но я всё равно не отступлюсь. Я должен помочь Даше.

– Это к ней ты уходишь по вечерам?

– Не то чтобы к ней, – замялся сын. – Просто стерегу, не будет ли шума какого в избе, вдруг помощь моя понадобится. А вчера мы с ней на лодке катались. Отчим куда-то уезжал, и мать её отпустила.

– А лодку где взял?

– Стёпка с одним парнем договорился. – Тимофей повернулся к Марусе, – Матушка, ты не думай, она хорошая девушка. Добрая и весёлая. И работящая. Я это уже приметил.

Маруся улыбнулась. Никак влюбился сынок-то? Наверное, это хорошо.

– А не та ли это девица, что намедни к Асе приходила? Маленького росточку в зелёном сарафане, она?

– Она, – смутился Тимоха.

– Давай договоримся так: сейчас страда настаёт, потом жатва, поэтому ни о какой свадьбе ты не помышляй. Никто в это время свадьбы не справляет, – строго сказала Маруся и тут же улыбнулась – сама-то она как раз в страду за Сану и вышла. – А вот по осени можно и свадьбу сыграть. Вы пока погуляйте, попривыкните друг к другу. С отцом надо всё обсудить: где венчаться, где свадьбу гулять, где жить станете.

Тимоха кивнул. Права матушка, тут не поспоришь. Ему главное сейчас – чтоб Дашу отчим не обидел. И он всё для этого сделает.

Вечером она заставила Тимоху пораньше лечь спать, не отпустила его на очередное дежурство под окна подружки. Утром вставать ни свет ни заря, на покос ехать. Какие могут быть ночные прогулки?! Он насупился и ушёл спать на сеновал. Маруся решила расспросить матушку о соседях. Прежде-то в той избе другие люди жили.

– Ты не помнишь что ли, Сашку-то Корнилова? – удивилась Анфиса. – На соседней улице старый дом стоял на три окошка. Их два брата было, старший-то как раз в том доме и живёт.

– Не помню, – пожала плечами Маруся.

– Тихоня такой был.

– Вот потому и не помню, наверное, – улыбнулась Маруся.

– И то, правда. Наши-то девки не обращали на него внимания, так он жену себе издалека привёз, не то из Верхотурья, не то ещё откуда. Не здешняя она. Но баба, вроде, неплохая. Натальей звать. Дом они вот этот купили у Сычовых, да и жили справно. Только расхворался он чего-то и помер. Вот она, горемычная, и мучается теперь. Соседи помогают ей, как могут.

– Да вроде уже не мучается, новый муж у неё, сказывают.

– Да какой он муж?! Чужак какой-то. Каторжный, поди! Не нравится мне его рожа бесстыжая. Уж и не знаю, откуда он тут взялся.

– А почему бесстыжая-то? – удивилась Маруся.

– А ты его видела?

– Нет.

– Вот увидишь – поймёшь, почему, – отрезала Анфиса.

Маруся поделилась с матушкой историей, которую ей рассказал Тимофей. Может, она посоветует, как тут быть. И девчонку жалко, и парня от беды оградить хочется. А в том, что эта история грозит ему бедой, Маруся не сомневалась.

Анфиса молча выслушала дочь, покачала головой и проговорила задумчиво:

– Негоже нам лезть в чужую жизнь, Маруся. Сама знаешь – в каждой избушке свои погремушки.

– Знаю, – ответила дочь. – Только тревожно мне чего-то. Боюсь я за Тимку.

В это время на улице послышались какие-то звуки. Маруся выглянула в окно, увидала тёмные силуэты возле соседской избы, там явно кто-то дрался. Она бросилась на улицу, Анфиса поковыляла следом. Ворота оказались не заперты.

– Тима! – крикнула Маруся, уверенная, что сын опять ввязался в драку.

Одна тень метнулась прочь, другая двинулась к ней. Конечно же, это был Тимофей. В руке он держал какое-то ведро.

– У Ваньки отнял, – сказал он, протягивая ей ведро. – Похоже, это дёготь, вон какая вонища от него.

– Дёготь, конечно, – вступила в разговор Анфиса. – Никак ворота соседям измазал?

– Не успел он, я вовремя прибежал.

– Опять караулил? – укоризненно покачала головой Маруся.

– Конечно! А кабы утром соседи измазанные дёгтем ворота увидали? Что тогда? Ввек бы Дарье не отмыться было*!

– Не пойму я никак – чего этому мужику так приспичило девку опозорить? – удивлённо говорила Маруся. – Наверняка это он опять Ваньку нанял.

– А чего удивляться? – сказала Анфиса. – Хочет, чтобы все от неё отвернулись, тогда она ему достанется. Ишь, выискался мастер чужими руками жар загребать! Никто ведь не подумает, что он сам себе ворота испоганил.

– А матери-то ему мало что ли? – в сердцах спросила Маруся.

– Видать мало! – зло бросил Тимофей.

– Ступай, сынок, поспи хоть немного, – подтолкнула его к сеновалу Маруся. – Скоро уже вставать, а ты ещё не ложился. Как работать-то будешь?

– Как-нибудь поработаю. Едва ли я теперь засну.

Сверху донёсся Стёпкин голос:

– Дайте поспать! Чего вы там бубните? Тимоха, ты где бродишь?

– Да иду я уже! Иду! – откликнулся тот, направляясь к лесенке, приставленной к лазу на сеновал.

– И что мне со всем этим делать? – спросила Маруся, когда они с матушкой в избу вернулись.

– А что ты можешь поделать, дочка? Жизнь идёт своим чередом. Как суждено, так и будет.

– Он ведь жениться собрался на этой Даше!

– Девка она хорошая, пусть женится. Вот по осени и посватаемся.

– Коли до той поры чего похуже не случится, – возразила Маруся. – Ой, чует моё сердце, не к добру всё это.

*В старину гулящим девкам мазали ворота дёгтем, это считалось большим позором.

Глава 10

Люба проснулась в хорошем настроении. Сквозь кисею белых занавесок в избу пробиваются солнечные лучи, заливая её радостным светом. Как когда-то в детстве, она прищурила один глаз, потом другой, отчего лучи заплясали, плавно изгибаясь. Любаша улыбнулась – хорошо-то как! В избе пахнет свежими пирогами и печёной картошкой. Матушка хлопочет у печи, стараясь не греметь чугунками. Это когда же она всё успела? Давно Люба так крепко не спала, даже не слышала, как мужики на покос собирались. Вот что значит родной дом! И дети ночью не просыпались, не тревожили её. Набегались вчера на свежем-то воздухе, вот и спят теперь. Любаша сладко потянулась. Надо бы встать да помочь матушке, но так не хочется шевелиться. В избу тихонько вошла Ася и улыбнулась ей. И она уже на ногах! Наверное, коров в пасево угнала. Любе стало стыдно – все работают, а она нежится в постели! Быстро поднявшись, она прошлась босыми ногами по половикам и опять улыбнулась. Как приятно ощущать тепло родного дома!

– Проснулась, красавица моя? – улыбнулась Тюша.– Садись за стол, шанежек горяченьких поешь, я тебе молочка парного налью. Ася, ты тоже позавтракай, пока ребятня не проснулась, не то они тебя замучают опять, вздохнуть не дадут. Уж больно они тебя любят.

Сёстры уселись за стол, где на большом блюде возвышались горой шаньги и пироги.

– А запалёнки будете? – спросила дочерей Тюша, подавая им обожжённые до черноты картофелины. – Ещё тёплые!

– Ой, как я давно их не ела! – радостно воскликнула Люба и, приняв из рук матушки совершенно чёрную картошку, аккуратно разрезала её ножом.

Неожиданно на пороге появилась Анфиса.

– Девки, беда! Чего-то там у соседей наших неладно! Маруся туда кинулась, а я – к вам.

– Чего неладно-то? – встревожилась Тюша.

– Крик какой-то послышался, похоже, Дарьин голос. Вот Маруся и побежала туда. Может, глянешь, Ася, чего там с твоей подружкой приключилось? Вдруг помощь какая нужна?

Люба с Асей подскочили и бросились к двери.

– Люба! Куда в исподнем-то? Хоть юбку надень! – крикнула Тюша.

Любаша вернулась, схватила юбку, быстро надёрнула её через голову, на плечи набросила большой цветастый матушкин платок и побежала следом за сестрой.

Навстречу им Маруся уже выводила из соседских ворот всхлипывающую Дашу.

– Успокойся, всё позади! – утешала она девицу, обнимая её за плечи. – Сейчас водички попьёшь и расскажешь нам, что там у вас приключилось.

Даша молча кивала, послушно шагая рядом. По щекам её катились слёзы, а в глазах застыл страх.

Чтобы не будить малышей, отправились в избу к Анфисе. Даша по-прежнему всхлипывала:

– Я… я… кажется, убила его!

– Кого? – одновременно спросили Люба с Асей.

– О…. о… отчима!

– За что?

– Он меня схватил… я стала кричать… он зажал мне рот рукой… а я его …укусила. Он меня ударил.

– А Наталья-то где? – спросила Анфиса.

– Ушла куда-то, я не знаю, она мне не сказывала, – немного успокоившись, начала говорить Даша. – Мы с Асей только что вернулись из пасева, он меня у ворот поджидал.

Ася кивнула, подтверждая слова подруги, а та продолжала:

– Я не знала, что матушки-то нет. И братья у бабушки в Верхотурье гостят, мы их на время страды туда отправили, чтоб забот меньше было. Отчим-то меня сразу за руку схватил и в избу поволок. Вижу, что злой он. Ворчит на меня. Опять, мол, твой защитничек Ваньке накостылял. А я никак в толк не возьму, о чём он.

– Я знаю, о чём! – вступила Маруся. – Он нанял Ваньку Кривова ворота ваши дёгтем вымазать, а Тимка не дал ему. Я видела, как они дрались ночью.

Даша испуганно посмотрела на неё:

– Зачем ворота вымазать? За что? Я же ничего… я же не…

– Успокойся, мы знаем, что ты ни при чём. Что он ещё тебе сказал?

– Сказал, что никто мне сейчас не поможет… – она смущённо замолчала.

– И чего?

– Затащил меня в избу и… и сарафан задирать начал, – покраснела девица. – А я отбивалась, как могла, потом упала… он на меня… я ухватилась за первое, что под руку попало, и по голове его хрясь! – всхлипнула опять Даша.

– А чего под руку-то попало? – полюбопытствовала Анфиса.

– Утюг там стоял… чугунный… я убила его, наверно… Он повалился набок, я вскочила и бежать во двор, а там, в аккурат, вы подоспели.

– Сиди тут! Я сейчас! – сказала Маруся и вышла из избы.

– Стой! Куда ж ты одна-то? – кинулась следом за ней Анфиса, но та уже стремительно шагала к соседской избе.

Маруся осторожно перешагнула через порог. На полу лежал здоровый мужик. Похоже, он был без сознания. Она взяла ковш, зачерпнула из кадки воды и плеснула ему в лицо. Мужик застонал и открыл глаза.

– Очухался! Вот и слава Богу! Ещё раз тронешь девку – сильно пожалеешь! – сурово сказала Маруся.

Мужик недоумённо посмотрел на неё:

– Ты кто?

И опять закрыл глаза. Маруся снова зачерпнула воды и выплеснула на него.

– Осторожно! – сказала вошедшая Анфиса. – Он ведь захлебнётся!

– Пусть похлебает водички! – сурово ответила Маруся. – Моя бы воля, так я и сама бы его прибила!

– Глянь-ка, у него волосы в крови, – показала Анфиса. – Вон там, сбоку.

– Ничего, дурную кровь иногда полезно выпустить на волю, – всё так же сурово сказала Маруся и обратилась к мужику:

– Тебя как звать-то?

– Афанасий, – еле слышно молвил он.

– Слушай меня, Афоня, и запоминай: я сейчас пойду к уряднику и донесу на тебя. Мы знаем, что ты тут творишь, и так просто это не оставим! Ты меня понял?

Тот кивнул, но по его взгляду было видно, что ничего он не понял. Он и в самом деле никак не мог взять в толк, что же случилось, и почему эта баба его ругает.

– Оставь уже его, Маруся, – попросила Анфиса.

– Нет, матушка, я его теперь не оставлю в покое. Он напал на беззащитную девицу, он хотел её обесчестить. Я теперь сама за ним следить буду и жене его всё расскажу!

Афанасий с ужасом смотрел на Марусю, силясь вспомнить, что же произошло. Она погрозила ему кулаком и вышла из избы. Анфиса перекрестилась и пошла следом за ней. Ох, и боевая же у неё дочь! И за себя постоит, и других в обиду не даст. А чему тут удивляться? Она с детства такой была.

Даша ждала их в нетерпении.

– Жив твой отчим, ничего ему не сделалось! Таким наглецам иногда полезно утюгом по голове! – сказала ей Маруся. – А ты молодец! Можешь за себя постоять!

Девица облегчённо вздохнула, вставая с лавки.

– Куда ты собралась? – спросила Анфиса. – Я тебя никуда не пущу, пока Наталья домой не вернётся. Оставайся тут, девонька. Мне так спокойнее будет.

– Дак, неудобно мне стеснять вас, да и делов у меня полно, – попыталась возразить Даша. – Матушка вернётся, ругать станет, что я ничего не сделала.

– А дела твои в лес не убегут! И нечего стесняться, ты нам не чужая! – улыбнулась Маруся. – Может, даст Бог, породнимся скоро. Тимка-то мой свататься к тебе собрался. Аль откажешь парню?

Даша смущённо опустила глаза, щёки её вспыхнули румянцем.

– Не откажу, – чуть слышно вымолвила она.

– Вот это да! – воскликнула Ася. – А я ничего не знаю! Моя подруга – невеста моего брата? Мне это нравится!

Тут в избу вошла Тюша и обратилась к дочерям:

– Девки, чего вы тут застряли? У вас еда-то вся остыла уже! И ребятня проснулась. Мне одной с ними не управиться!

Люба с Асей мигом подскочили и побежали в свою избу, увлекая за собой и Дашу. Тюша присела на лавку, ожидая рассказа о том, что случилось. Анфиса уже хотела было поделиться с ней новостями, но в это время Маруся сказала:

– Вон Дашина матушка домой идёт! Сейчас она подивится на своего мужика.

– Упредить её надо! – вскочила Анфиса и отворила окно, подзывая к себе соседку.

Та подошла и, выслушав её, воскликнула с жаром:

– Не может быть!

– Да как же не может, коли было? – удивилась Анфиса. – Мы все это видели. Девка твоя перепугана насмерть. Маруся грозится донести властям на него.

Наталья бросилась домой. Через какое-то время она вернулась и попросила не заявлять на Афанасия. Дескать, он просит прощенья, всё произошло случайно, просто Дарья его не так поняла. Он ничего дурного и не помышлял. Не мог он этого сделать, он её как свою дочь любит. Маруся, которая в это время спокойно сидела в стороне, вдруг вскочила и подошла к окну.

– Хорошо, – сказала она, – я не пойду к уряднику. Но не ради вас с мужем, а ради Дарьи. Ни к чему девке дурная слава. Ей ещё замуж выходить, а вы эдак всех женихов от неё отобьёте. Но в обиду Дашу мы не дадим. Она останется жить у нас.

– Да как же я без неё-то? Я без неё, как без рук. Она ведь главная моя помощница. Столько работы. Покос, опять же, впереди.

– А вот пусть твой Афоня и работает теперь за неё! – отрезала Маруся. – Выбирай: мужик или дочь.

Она говорила так решительно, что Наталья не смогла ей возразить, махнула рукой, опустила голову и пошла к своей избе.

– Может, зря ты так, – мягко возразила дочери Анфиса. – Это их семья и их дела.

– Вот именно – семья! Семья! А она между своим дитём и чужим мужиком выбор сделала. Не дочь выбрала, а этого срамника! Это правильно? Я, между прочим, сейчас свою семью защищаю, своего сына! Представь, что будет, когда Тимка про это узнает? Он прибьёт сгоряча Афанасия, и что? В тюрьму сядет? Не стоит этот проходимец того, чтоб жизнь парню губить из-за него. Пусть уж лучше Дарья при нас будет, так всем спокойнее. Я же вижу, что Тимоха голову потерял, каждую ночь вокруг её дома топчется, оберегает. Пусть лучше он спокойно спит тут. И у меня душа на место встанет. Да, мне не нравится эта семья, но я ничего не имею против Дарьи. Хорошая девка, пусть всё у них с Тимохой сладится, коль выбрал он её. Мне этакие трагедии тут не нужны. Мы от одной беды парня увезли, и я совсем не хочу, чтоб он попал в другую.

Анфиса слушала Марусю и невольно думала о том, как та мудра и дальновидна. При всей её горячности, дочь не теряет хладнокровия, мыслит здраво и, главное – правильно. Да и внешне держится спокойно. Вот ведь умеет же! Зато, когда надо, задаст жару! Как она сегодня этого мужика на место поставила! Анфиса улыбнулась, вспоминая его растерянное лицо.

– Молодец Маруся! – подала голос Тюша, внимательно наблюдавшая за всем, что происходит, – Кто-то должен ведь девицу поддержать, коли мать у неё такая непутёвая.

– Ты, конечно, всё правильно говоришь, дочка, – молвила Анфиса, – только не мешало бы и у девки спросить, чего она хочет.

– И то верно! – улыбнулась Маруся. – Что это я за других решать вздумала? Конечно, если Даша захочет вернуться домой, никто возражать не станет. Пойду-ка я, поговорю с ней.

Глава 11

Василий вместе со всеми возвращался с покоса. Тело приятно ныло от усталости, да и мозоли на руках давали о себе знать. Отвык он уже от такой работы. Давно не косил. Рядом с ним на телеге сладко спали Тимофей со Степаном, несмотря на тряскую дорогу. Колёса то подпрыгивали на буераках, то мягко оседали в дорожной пыли. Василия не покидало ощущение, что он вернулся в детство. Оно появилось ещё рано утром, как только начали собираться на покос. Иван спокойно и уверенно отдавал распоряжения ещё сонным работникам, укладывал на телегу обмотанные тряпицами косы, командовал, кому куда садиться. Совсем как тятенька когда-то. Добравшись до места, он так же уверенно указал, где будут начинать косьбу, поставил в свой черёд каждого косаря и первым пошёл по елани*, красиво взмахивая косой. Василий с упоением слушал привычный с детства звук скашиваемой травы, напоминавший тонкий всхлип, и наслаждался пряными ароматами трав. Он шагал следом за братом, и его не отпускало ощущение, что он движется за широкой тятенькиной спиной, как когда-то в детстве. Болью сжимало сердце. Нет уже тятеньки, а жизнь идёт своим чередом. Сменяются рассветы и закаты, так же следуют друг за другом пахоты, жатвы и сенокосы. Ничего не меняется в мире, он таков же, как и годы назад. Те же дожди и снегопады, те же бури и грозы, то же солнце светит на небесах. Вот и травы зреют из года в год, чтоб вновь упасть под лёгким взмахом косаря, источая при этом неповторимый запах. Да, мир всё тот же, только человек в нём – величина непостоянная. Он приходит сюда, чтобы радоваться и страдать, работать и пожинать плоды своего труда, постигать глубинный смысл жизни и в итоге уходить в небытие. Когда-то по этой елани так же уверенно шагал дед Степан, потом отец, теперь вот Иван. А однажды пойдёт по ней Стёпка, расставив друг за другом своих сыновей. И так будет всегда.

– Вань, – обратился Василий к брату под тихий скрип колёс, – а что сейчас в дедовой малухе?

– Всё то же, что и прежде. Я там работаю иногда, то шорничаю зимой, то плету корзины. По весне вот опять лозы нарезал, туда же и сложил, сгодится.

От этих слов на душе вдруг словно потеплело. Продолжается ремесло деда Степана. Это хорошо. Надо бы обязательно заглянуть в малуху, вроде как к деду в гости сходить.

– Стёпка мой решил, что раз он носит имя деда, то непременно должен дело его продолжать, вот и обучаю его понемногу. Ему нравится. Мы с ним зимой новый короб на сани сплели, хорошо получилось.

Братья помолчали, думая каждый о своём.

– Если вёдро постоит, то за пару-тройку дней высушим сено и сгребём этот покос, – проговорил Иван, погоняя лошадь. – Завтра мы его докосим, а как ободняет**, бабы, начнут сегодняшнюю кошенину разбивать***.

Василий согласно кивнул. Гребь ему всегда нравилась больше, чем косьба. На покос выезжали всей семьёй, работали споро, и при этом как-то весело и задорно, с шутками да прибаутками. Грабли быстро мелькали в ловких руках его сестриц и матушки. Маленькие копёшки***** мигом вырастали то тут, то там. Их сразу подтягивали к центру самой большой елани. Потом тятенька с Иваном трёхрогими деревянными вилами метали сено в зарод****, а Василко принимал и распределял его, стоя наверху, да при этом старательно утаптывал сено, чтоб зарод был плотным. В завершение сёстры деревянными граблями очёсывали стог со всех сторон, чтобы при сильном ветре не раздуло клочья с боков. Но больше всего любил юный Василко принимать привезённое сено на сеновале, когда его с возов отмётывали наверх, а потом непременно пойти ночевать на свежем сене, бросив на него старое одеяло. И чтобы сестрицы рассказывали какие-нибудь страшные истории, и чтобы кровь в жилах стыла при малейшем шорохе. И чтобы дрожать от страха, заслышав странные звуки, но успокаивать себя тем, что это просто старший братец так шутит с ними, и с замиранием сердца прислушиваться, пока тот не выдаст себя весёлым смехом.

– Глянь-ка, соседи куда-то уезжают, – прервал Иван воспоминания брата, когда они уже подъезжали к дому. – Или это они Дарью в дорогу снарядили? Похоже, одна она едет-то.

При этих словах Тимофей подскочил на телеге, сон его как рукой сняло. Тимка спрыгнул и поспешил к Даше, которая у повозки прощалась с Асей.

– Неужели уезжаешь? – спросил он, подходя.

– Отправляют меня в Верхотурье к братьям, – печально ответила Даша. – Матушка решила, что так лучше будет. Но я скоро вернусь! – тут же заверила девица.

– А с чего вдруг отправляют-то?

– Я потом тебе расскажу, – пообещала Ася. – Тут такое было!

В это время в воротах показалась Наталья, позади которой маячил Афанасий. Взгляд его был направлен куда-то поверх их голов. Ася обернулась, пытаясь понять, что он так пристально разглядывает, и увидела тётушку Марусю, открывшую ворота вернувшимся косарям.

– Пришли мне весточку, как доедешь до места, – смущаясь, проговорил Тимка.

– Пришлю обязательно, – заверила его девица, садясь в повозку.

– Кланяйся там всем! – крикнула дочери Наталья, когда возница натянул поводья. – Да за братьями приглядывай!

Дарья кивнула в ответ и с удивлением посмотрела на своего отчима, который, казалось, забыл обо всём на свете, откровенно пялясь на соседский двор. Маруся уже ушла, а тот всё смотрел ей вслед, пока Наталья не окликнула его.

Такой интерес соседа к Марусе не остался незамеченным, и вскоре уже все подтрунивали над ней.

– Марусь, глянь-ка, Афоня-то опять тебя поджидает, уже все глаза проглядел на наши окна. Как сел с утра на завалинку, так и сидит! – говорила ей матушка.

– А сосед-то наш, похоже, неравнодушен к тебе, маменька! – смеялся Тимофей. – Видать, хорошо его Дашка утюгом-то приложила! Уж больно тихий стал!

– Марусь, там Афанасий за огородом бродит, никак, тебя дожидается? – сообщал с улыбкой Иван, вернувшись со двора.

Маруся только успевала отмахиваться от их насмешек, но однажды к ней с разговором явилась Наталья. Она плакала и умоляла оставить её мужа в покое, иначе, мол, она пойдёт к бабке и наведёт на разлучницу порчу. Неспроста ведь он так смотрит на Марусю, не иначе, как она приворот на мужика сделала. Маруся только руками развела. Ну, что можно на это ответить? Пытаться доказать всем, что у неё замечательный муж и никто ей, кроме него, не нужен? Или просто послать всех куда подальше вместе с этим ненормальным Афоней? А тут ещё и Сано явился. Ему, видите ли, приспичило с сыном пообщаться. Начал пенять, что Маруся настраивает сына против него, что тот его избегает.

– Как же вы все мне надоели! – в сердцах бросила Маруся. – Ты сына в гости позвал, он к тебе приходил. Чего тебе ещё надо?!

– Не был он у меня! – начал спорить Сано.

– Был, Сано, был! В тот самый день, когда ты его позвал. А ты, поди, опять пьяный спал? А вот жена твоя его встретила-приветила, да так, что больше он к тебе ни ногой! Так что иди домой и разбирайся там у себя.

В это время за ворота вышел Тимофей, и Маруся оставила их наедине. О чём уж они там говорили, она не знает, только слышала, как вскоре раздались на улице Татьянины крики, и злой Тимоха влетел во двор, с силой хлопнув воротами.

– Ты чего, парень!? – окликнул его Иван. – Ты эдак-то мне ворота в щепки разнесёшь! А они ни в чём не виноваты!

Тот лишь молча прошагал мимо. Из избы выскочила Маруся и поспешила за сыном в огород. Села рядом на скамейку, обняла одной рукой, а другой молча гладила по плечу. Тот зло сопел, но ничего не говорил. Наконец он успокоился немного и сказал:

– Вот откуда он свалился на мою голову? Не было его в моей жизни, и так было хорошо. Был у меня хороший отец… А теперь…

– И теперь отец твой никуда не делся, – начала как можно спокойнее Маруся. – Он такой же твой отец и по-прежнему любит тебя.

– Но этот! Ты представляешь, матушка, он заявил, что я обязан помогать ему, потому что он бедный и несчастный, а мы живём в достатке.

– Успокойся, Тимоша! Ничем ты ему не обязан. Зато теперь ты можешь оценить по достоинству своего истинного отца. Он никогда ничего ни у кого не просил. Всего в этой жизни добился сам. Мы уехали отсюда с маленьким узелком и с тобой на руках. И всё, что сейчас у нас есть – это заслуга Егора. Ты сам видишь, сколько он работает, и какой спрос на него в городе.

Тимофей вздохнул и согласно кивнул матери.

– А теперь посмотри на это с другой стороны, – продолжала Маруся, улучив момент. – Это я о твоей теории всеобщего равенства. Ты всё ратуешь за справедливость. Так вот она, справедливость, – один брат работает и всё имеет, другой пьянствует и потому бедствует. И ты по-прежнему считаешь, что богатый должен с ним поделиться?

Тимофей молчал. А что он мог на это возразить? Вот Парамон бы нашёл, что сказать, а он ничего сказать не может. Права матушка, не годится тут теория всеобщего равенства. Может, просто масштабы не те? Ну, вот в рамках всего государства Российского – это одно, а в рамках отдельной семьи – другое. Попытался он донести до матушки эту мысль, а она тут же и осадила его:

– Так государство-то из таких вот отдельных семей и состоит! И на них держится!

Тимофей замолчал. Не получалось у него спорить с матушкой. Умная она у него. Вот бы с Парамоном их свести, интересный мог бы разговор получиться.

– Ладно, сын, посиди тут, подумай, а я пойду, пора и мне с Саном поговорить по душам, – сказала Маруся, поднявшись.

Она решительно подошла к избе бывшего мужа, вернее, бывшей подруги, где он теперь жил.

– Сано, выходи, разговор есть! – крикнула Маруся, постучав в ворота.

На крыльцо выскочила Татьяна и заголосила:

– Ишь, чего удумала! Сама сюда заявилась, рожа твоя бесстыжая!

– Не блажи, дура! – рявкнул появившийся следом Сано.

– При мне будете разговаривать! – упорно не унималась хозяйка.

Маруся толкнула ворота и вошла. Она с детства помнила этот двор, частенько они с Нюрой тут бывали прежде, да и на посиделки сюда хаживали. Кажется, всё это было в какой-то другой жизни.

– Тань, сколько можно беситься, а? Ты чего добиваешься? – обратилась она к бывшей подруге.

– А нечего на чужих мужей заглядываться! – вновь заголосила та.

– Ты Егора видела? – спокойно спросила Маруся.

– Видела, – недоумевая, ответила Татьяна.

– И как он тебе? – снова спросила Маруся

– Мужик как мужик! – по-прежнему не понимая, куда она клонит, отвечала Татьяна.

– Нет, не мужик как мужик! – спокойно и твёрдо проговорила Маруся. – А лучший муж на свете! Надёжный, заботливый, работящий! За таким, как за каменной стеной. Неужели ты думаешь, что его можно на кого-то променять?! Ошибаешься, подруга. И сыновья у него выросли такие же! И они его любят! И почитают! И тебе, Сано, есть чему поучиться у старшего брата. Кабы ты хоть чуток поумнее был, да умел жизнь ценить, тоже жил бы припеваючи, с твоими-то руками! Но нищенствовать тебе больше по нраву. Согласна! Нищенствуй! Только сына моего не трожь! Пока он тебя окончательно не возненавидел. Ему есть с кем тебя сравнивать. И уж поверь – он не сильно обрадовался, узнав, что ты его отец. И лучше бы он этого не знал. Но коли уж ты захотел иметь взрослого сына, то хотя бы оставайся при этом мужиком! Не заставляй его стыдиться тебя!

– А он меня стыдится? – удивился Сано.

– А ты на себя посмотри! – хмуро сказала Маруся и повернулась к выходу, но в воротах она обернулась и обратилась к Татьяне:

– А ты, подруга, не блажила бы под нашими окнами. Зачем на посмешище себя выставляешь? Гордость имей!

Татьяна раскрыла было рот, но тут же остановилась, уставившись в Марусину спину.

А та вышла за ворота и спокойно направилась к своей избе.

*Ела́нь – поляна на покосе.

**Ободня́ет – утро сменится днём (утренняя погода поменяется на дневную).

***Разбивать кошени́ну – ворошить скошенную траву, чтобы она лучше сохла.

****Заро̀д – большой стог сена.

*****Копёшки – небольшие копны.

Глава 12

По окончании страды Василий с Любашей засобирались домой. Маруся начала думать, не поехать ли и ей с ними, хотя изначально этого не планировала. А всё дело в Афанасии, который проходу ей не давал. Стоило ей выйти на улицу, и он тут же появлялся у своих ворот. Если она шла на реку, то вскоре там непременно оказывался и он. Она отправлялась в лавку и обязательно встречала Афоню на обратном пути. Он ничего не говорил, просто смотрел на неё и улыбался. Эта глупая улыбка выводила Марусю из себя, и она из последних сил сдерживалась, чтобы не наговорить соседу гадостей. Однажды всё-таки не выдержала и сказала:

– Я тебе не картинка, сосед, чтоб так на меня пялиться. Шёл бы ты мимо да смотрел под ноги, не то, неровён час, споткнёшься, да и свалишься, а я буду виновата.

Наталья, слышавшая это, довольно улыбнулась, а вечером прибежала вся в слезах и с угрозами. Оказывается, Афоня оступился, когда с сеновала слезал, упал с высоты и сильно ударился.

– Это ты на него порчу наводишь! – кричала соседка. – Извести хочешь моего мужика! Я слышала, как ты грозилась, что упадёт он! Вот и упал!

И что можно возразить на это глупой бабе? Маруся махнула рукой и закрыла перед ней ворота, а та ещё долго распалялась на улице.

– Поеду-ка я домой, матушка, пока не перессорила тебя со всеми соседями, – сказала вдруг Маруся. – Погостила и будет.

Анфиса посмотрела на неё с сомнением и улыбнулась. Никогда прежде дочь ни перед чем не отступала, особенно перед подобной глупостью.

– Чего ты улыбаешься? – спросила Маруся. – Нельзя мне с Натальей ссориться, нам ещё свататься к ним идти. А ну, как откажет? Тогда Тимка страдать будет из-за её дурости. Нет уж, лучше мы уедем, пусть тут всё пока утихнет.

Анфиса согласно кивнула. Мудрая дочь у неё. Правильная. Умеет свою гордыню смирить. О детях думает в первую очередь. Прохору бы это понравилось. Он Марусю всегда невольно выделял из других детей. Даже отчитывая её за самые дерзкие проступки, он лукаво улыбался в бороду и говорил жене:

– Огонь-девка у нас выросла! Ох, и задаст всем жару!

Она такой и была всегда, но с годами научилась укрощать свой огонь, напускать царственной холодности, и Анфисе это нравилось. Она-то знала, какие нешуточные страсти кипели в это время в её душе.

Начались сборы в дорогу. Но Тимофей и Нюта наотрез отказались уезжать. Ну, с Тимкой всё понятно, он будет Дашу дожидаться. А Нюта? Она-то чего взбунтовалась?

– Поезжай с Богом, дочка, оставь их. Пусть ещё поживут тут, хоть мне повеселее будет, – напутствовала её Анфиса. – Ты не переживай, я пригляжу за ними.

Деваться некуда, пришлось Марусе согласиться.

Когда грузились в телегу, Афанасий наблюдал за этим в окно. Вот уже уложили все узлы, усадили шумное семейство Василия, Любаша обняла всех на прощанье и расцеловалась со своей матушкой, а Маруся всё не показывалась. Она в это время прощалась в избе со своими детьми, давая им последние наказы. Вот, наконец, и Маруся вышла, уселась в телегу. Тут уж Афанасий не на шутку встревожился. Неладно это! Он выскочил из своей избы, когда повозка уже скрылась за поворотом, да так и стоял в растерянности, пока Наталья не увела его.

В вагон загружались шумно и суетно.

– Спокойно, дети, не кричите так, – увещевала своих малышей Любаша, а Маруся умилялась тому восторгу, с которым всё Василково потомство прильнуло к вагонному окну.

Когда поезд тронулся и стоящий с поднятой рукой Иван остался далеко позади, Любаша почувствовала на себе пристальный взгляд. Она обернулась и увидела Николая. Тот кивнул и смущённо отвёл глаза.

– Николка! – воскликнул Василий, тоже посмотревший в его сторону, – а я и не заметил тебя, когда садились.

– До того ль тебе было?! – ответил с улыбкой друг.

Друзья обрадовались встрече, давняя ссора уже отступила на задний план. Да и когда это было-то?! Столько воды утекло с тех пор.

– Большое у вас семейство, – улыбнулся Николай, откровенно разглядывая детвору. А ведь не откажи ему тогда Любаша, и все эти черноглазые девчушки могли бы быть его дочерьми. До чего же они похожи на свою мать!

– Да, немалое, – согласился с ним Василий и представил другу всех своих детей поимённо. Филимон при этом слегка кивнул, Лена, Надя и Вера скромно присели в книксене, а маленький Петруша широко улыбнулся. Люба смотрела на своих враз притихших детей, и довольная улыбка озарила её лицо. Она была всё так же хороша, и Николай невольно залюбовался ею, что не ускользнуло от проницательного Марусиного взгляда.

– А ты-то как? – обратился вновь Василий к другу. – Как твоя семья?

– Один я, – вздохнул Николай. – Вдовствую. Сестру вот ездил навещать.

– Как вдовствуешь? А чего же с Серафимой-то приключилось? – вступила в разговор Любаша, удивлённая этой новостью.

– Беда с ней приключилась, – начал свой рассказ Николай. – Когда мы переехали в Тагильский завод, Сима была уже на сносях. Она очень ждала малыша и тщательно готовилась к этому. Мы поселились в доме её родителей, дядька не хотел его поначалу отдавать, но она так на него насела, что отступился мужик. Она всегда добивалась того, чего сильно хотела.

Любаша согласно кивнула – Сима, она такая. А Николай продолжал:

– Квартирантов выселили, Серафима весь дом после них обиходила, потолки и стены покрасила. Занавески новые повесила, всё говоривала, что ребёнок должен жить в чистоте и заботе. Достала с чердака старую колыбельку, в которой сама выросла. Отмыла её, балдахин новый сшила, бантиков всяких да кружев к нему понаделала. И ждала своего сроку. Родилась у нас дочка. Только недолго она пожила, померла вскорости от какого-то кишечного недуга. Через пару лет снова дочь народилась и тоже померла, не дожив до году. Серафима сильно горевала. Нервная стала, сварливая. Чуть что не по ней – браниться начинает. И вот прошлым летом она опять была в тягости. Да только чего-то у неё там не заладилось. Вроде, с виду баба здоровая, крепкая. Не знаю, отчего уж, только мёртвым ребёночек-то народился. Серафима и обвинила бабку-повитуху, что та, мол, её сыночка погубила, да и погрозила ей отомстить. Бабка разозлилась, махнула рукой и ушла, а та лежит, кровью истекает. Я не знаю, чего с ней делать, вот и отвёз в заводской госпиталь. Вылечили там её, но сказали, что деток она рожать больше не сможет. Выписалась Сима домой, занялась опять хозяйством, только смотрю – как будто не в себе она, задумчивая какая-то стала. Уж не ворчит, как прежде, а всё помалкивает. Однажды прихожу с работы, а у неё младенец в люльке лежит.

– Откуда? – спрашиваю я её.

– А это Ванечка, – отвечает мне Сима, – наш сыночек! Смотри, какой он хорошенький!

Я в ужас пришёл, вижу, что совсем баба рехнулась, и не знаю, чего теперь делать-то. А тут как раз околоточный стучит в ворота, а с ним доктор Иноземцев. Оказывается, украла Сима этого младенца у Иноземцевых. Спал он в саду в колыбельке, а нянька отлучилась на минутку. Вот Серафима и утащила его, она ж там все ходы-выходы знает. Видели её соседи возле дома, они и сказали это, как поиски-то начались.

Она, когда в госпитале-то лечилась, с доктором там встретилась и узнала, что Любовь Васильевна недавно сына родила. Говорят, после той давней истории, когда он Любу спасать кинулся, большой был у них в семье скандал. Хозяйка долго бранилась, грозилась мужа из дома выгнать. Вот доктор-то и присмирел, примерным, говорят, семьянином стал. Да так расстарался, что она ему ещё двух деток родила. Старшие-то сыновья в столицу учиться подались, и девчушке, у которой Люба нянькой была, уже лет десять минуло. И вот теперь ещё два маленьких парнишечки у них. Один-то уже годков шести-семи будет, а другой только народился. Ходил я к Петру-то Яковлевичу, просил за Симу, чтоб простили они её, в тюрьму не сажали. Говорю, что не в себе баба после родов-то, чтоб снисхождение имели. Ничего они мне не ответили. А на другой день арестовали Серафиму по подозрению в убийстве бабки-повитухи. Ума не приложу, когда она успела. Да и она ли это. Мне бы тогда отпуск испросить да подле неё побыть, пока она отойдёт. Но кто ж знал, что так будет?! Забрали Симу, только до суда она не дожила. Порешила себя. Так я вдовцом и остался.

Любаша сидела, потрясённая услышанным. В глазах её стояли слёзы. И Василий скорбно молчал. Им вдруг стало как-то неловко перед Николаем за своё плещущее через край счастье. В их жизни тоже много чего случилось за эти годы, но теперь-то всё наладилось. А он, бедняга, всё потерял. Люба заметила, что Николай и на лицо осунулся, и виски слегка подёрнулись сединой. А ведь ему всего-то лет тридцать. Да, побила жизнь мужика. Затянулось неловкое молчание. В это время поезд уже подъезжал к Тагильскому заводу, и Николай стал прощаться с друзьями. Василий пригласил его заходить в гости, коли будет в Екатеринбурге, и сказал свой адрес, тот в ответ назвал свой. Вдруг да пригодится. С платформы Николай помахал рукой и удалился.

– Жаль парня, – проговорила Маруся. – Потрепала его жизнь.

– Да, – подхватила Люба, – а ведь я чуть, было, не вышла за него.

– А «чуть» не считается! – уверенно ответила Маруся. – Все мы под Богом ходим, как он решит, так и станется. Не дал он вам с Николкой-то пожениться, потому как не твоё это. Стало быть, надобно было своего дожидаться, вот ты и дождалась.

Любаша кивнула в задумчивости. Она думала о Серафиме. Вспоминала, как познакомилась с ней в доме Иноземцевых, как Сима выхаживала её, больную, как была добра к ней. Словно прочитав её мысли, Маруся добавила:

– Странная она была. Вспомни, как она мне угрожала раскрыть Тимохе правду об отце, как денег на приданое требовала.

Люба молча кивнула.

– Вот уж поистине простота хуже воровства, – заключила Маруся.

– Интересное существо человек, – вступил в их разговор Василий. – И чего только в нём не намешано. И добра, и зла хватает. Вот Николай, например, он же хороший, правильный мужик, а Любашу в своё время очернил перед заводскими. Я тогда сильно зол был на него. А сейчас смотрю на всё с высоты пережитого и готов поверить, что случайно это у него вышло. Да и жизнь так распорядилась, что обида-то моя давно угасла. Встретил вот его теперь и рад этому.

– А мне его жаль, – проговорила Любаша. – Такое чувство осталось, будто это я ему жизнь поломала.

– Ну, что ты, в самом деле, Люба! – возразила Маруся. – Я ж тебе только что сказала, что всем Господь располагает. По его воле всё в мире происходит. Значит, судьба у Николая такая, и ничего тут не поделаешь!

Люба кивнула и обратила свой взор в окно.

– Ой, смотрите, это же Пётр Яковлевич! – воскликнула вдруг она, показывая на худощавого мужчину с небольшим саквояжем, шедшего по платформе.

– Какой Пётр Яковлевич? – в голос спросили Василий и Маруся.

– Да доктор же! Иноземцев! О котором Николай только что говорил.

Вскоре доктор появился в вагоне. Он слегка кивнул, проходя мимо, потом вновь повернулся, остановив взгляд на Любаше, которая в этот миг смотрела на него. Задумался на мгновение и, сделав вид, что не узнал Любу, прошёл мимо.

Глава 13

Ася затосковала, расставшись с сестрой и племянниками. Пока они были тут, она всё время была чем-то занята и не так скучала по Данилу. Но стоило им уехать, как тоска накрыла её своим крылом. И сколько бы Нюта ни старалась растормошить сестрицу, ничего не помогало. «Суженый мой, ряженый, явись ко мне…» – шептала она, засыпая, в надежде, что хотя бы во сне встретится с парнем. Но всё было тщетно.

Объявился он неожиданно, когда Ася с Нютой на реке рубахи полоскали. Подошёл неслышно сзади и говорит:

– Доброго здоровьица вам, красны девицы!

Ася чуть в воду не свалилась, услыхав его голос. Оказалось, что он приехал специально с ней повидаться да попутно решить кое-что. И сразу же вернётся, дела у него там срочные. Ася недоумевала, какие у него там могут быть дела, если она тут по нему тоскует? У неё была к нему куча вопросов, и первый из них – почему он так стремительно исчез, даже не попрощавшись? Сели они на берегу и повели свой разговор.

– Когда я рассказал дядюшке, что хочу жениться и остаться тут жить, то понял, что ему это не очень понравилось, – начал Данило свой рассказ.– Он выговорил мне, что свадьбу без денег не гуляют. Не за счёт же невесты стол-то делать. Зазорно это. Да ещё и пристыдил, негоже, мол, голодранцу свататься идти, мужик должен твёрдо на ногах стоять. Подумал я, подумал, да и согласился с ним. Рассказал он мне ещё, что у моего отца было припрятано золотишко. У нас ведь там, в окру̀ге, золото постоянно моют. И отец одно время со старателями работал. Вот дядька и убедил меня, что у тятеньки на чёрный день запас был. Дескать, поезжай, ищи. Настал твой чёрный день, пусть отцова добыча теперь тебе службу сослужит. В огороде копай, под сгоревшей избой попытай счастья, весь двор перерой, но найди. А я ведь уже всё там перетряс, когда головешки разбирал. Но дядька так настойчиво убеждал меня, что я поехал. Сделал себе землянку на нашем подворье, собрал кое-какую утварь, уцелевшую от огня, вот и обустроился. Несколько дней занимался поисками, но тщетно. И вот однажды ко мне пришла матушка. Я аж остолбенел, когда увидал её. Оказывается, не погибла она, обгорела, правда, сильно, пока добро наше спасала. Люди добрые подобрали матушку, вылечили, выходили. Приходила она уже сюда, но меня в ту пору не было, и она не знала, жив ли я. Сидим мы с ней, обнявшись и плачем вдвоём. Я ей про отца рассказал, как погиб он под обломками горящей избы. Потом матушка мне про золото и поведала. Оказывается, она в тот день мешочек-то с золотым песком перепрятала, под рябиной его закопала. А рябина та стоит в дальнем углу огорода, обгоревшая, чёрная, лишь несколько веточек оживших зелёными листиками покрылись. Достали мы тогда наше сокровище в мешочке из тонкой кожи, и говорит мне матушка, что на эти деньги мы избу новую ставить будем. Я пытался отговорить её, хотел к сёстрам увезти, а она упёрлась и ни в какую. Хочу, дескать, жить тут и нигде более. Деваться некуда, начал я строительство. А сейчас весь завод строится, много погорельцев-то, рабочих рук свободных не найдёшь, вот и приходится почти всё самому делать. Зятья, правда, приезжали, помогли сруб скатать. Отправил я матушку пока к сёстрам, в Быньговский завод, хочу до холодов успеть крышу на сруб поставить. Вот приехал печника тут нанять, у нас на них спрос большой, не переждать очереди будет. Сговорился уже с одним, сегодня еду обратно.

– Как сегодня? – огорчилась Ася. – А когда ты опять приедешь?

– Не знаю, Асенька, не могу сказать. Работы у меня много.

Ася огорчённо вздохнула. Рушились все её мечты. Данило не собирается сюда переезжать, останется с матушкой в Невьянском заводе. Может, он и свататься к ней передумал, найдёт себе там невесту, или матушка ему присмотрит кого, а он против её воли не пойдёт. Видно, что любит он её, слушается во всём.

– Ну, чего ты пригорюнилась? – улыбнулся Данило. – Вот дострою избу и свататься приеду. Поедешь со мной в наш завод?

– Не знаю, – задумалась Ася, – отпустят ли меня родители.

– А ты против их воли не пойдёшь? – серьёзно спросил жених.

– Ты же не идёшь против воли своей матушки, почему я должна это делать?

– Ты пойми, тут другое – она всё потеряла, она такой ужас пережила. Как я могу её оставить?!

– Я понимаю, – печально ответила Ася и направилась вслед за Нютой, которая уже закончила полоскать бельё, пока они разговаривали.

– Я приеду к тебе осенью! Посватаюсь! – крикнул Данило ей вдогонку. – Ты обязательно дождись меня!

Вечером Ася спросила у матушки, согласится ли та отдать её замуж в другой завод. Тюша только руками всплеснула:

– Да как же так? Любаня уехала, теперь и ты уедешь! Останусь я тут с одними мужиками! Совсем мне не хочется отдавать тебя на чужбину. Ты ведь говорила, что Данило твой в нашем заводе жить собирался.

Пришлось передать матери весь их разговор. Тюша пригорюнилась:

– А может, ну его, дочка? Может, другой кто сыщется?

Ася промолчала. Зачем ей другой? О других-то она и не думала, никто ей не нужен, кроме Данилы.

– Ладно, чего впустую говорить?! – вздохнула Тюша. – Жизнь покажет. Вы лучше завтра за малиной отправляйтесь. Я обещала Марусе малины насушить, да и вареньицем от простуды запастись надо. Так что все вчетвером и ступайте завтра на дальнюю гору. Путь неблизкий, встать придётся рано. Зато ягод там всегда много было, вблизи-то уже обобрали всё. Народ не дремлет, к зиме готовится.

На рассвете Ася, Нюта, Тимоха и Степан отправились в лес. Девицы повязали головы белыми платками, взяли в руки большие корзины, а парни повесили за плечи берестяные туеса. В один из них положили узелок с едой.

– Неужели мы столько ягод наберём? – удивилась Нюта.

– Если повезёт, – ответил ей Степан со знанием дела, – туда много народу ходит, всё обирают подчисту̀ю, но я поведу вас в одно место, где почти никто не бывает. Там всегда много ягод.

Шли они долго. Сначала по дороге, потом какими-то лесными тропами, одному Стёпке известными. Наконец пришли в малинник.

– Вот, глядите, сколько ягод! – гордо проговорил Степан. – Мы тут мигом наберём.

Все приступили к сбору. Сначала, конечно, набили себе рты сладкой малиной и, довольные, стали быстро брать ягоду. Девицы весело перекликались, чтоб не потеряться.

– Ой! Смотрите, тут и коровы ходят! – воскликнула вдруг Нюта. – Наверное, какая-то деревня недалеко.

– С чего ты взяла? – с важным видом ответил Степан. – Нет тут никаких деревень!

– Ну, вон же! Коровья лепёшка лежит! – не сдавалась Нюта.

– Это не коровья! – со знанием дела объяснил Степан. – Это медвежья! Он, когда ягод объестся, всегда такие лепёхи оставляет!

– Здесь есть медведи? – удивилась девица.

– Есть, конечно! Какой малинник без медведей? Если вдруг услышишь, что ветки невдалеке трещат, тут же убегай – это медведь идёт.

– А куда убегать-то? – удивилась Нюта.

– Да куда угодно, только подальше от малинника.

– Нюта, не слушай ты его, – вступила в разговор Ася. – Он нарочно нас пугает. Не так уж часто тут медведи встречаются. Я, например, за всю свою жизнь ни разу его не видела, хотя каждый год за малиной в лес хожу.

Стёпка обиженно поджал губы и углубился в чащу. Через какое-то время невдалеке послышался треск веток, потом раздалось злобное рычание, которое становилось всё громче.

– Это медведь! – крикнул Тимоха, схватил Нюту за руку и стремительно побежал прочь. Ася тоже бросилась бежать.

– Ася! Не туда! – кричал откуда-то из зарослей Стёпка. – Ты как раз на медведя бежишь!

Испуганная девица повернула в другую сторону и быстро побежала, удаляясь от всех. Нюта в это время запнулась о корягу, упала и ушибла ногу. Пока Тимофей помог ей подняться, пока огляделся по сторонам, Аси уже не было видно. Из зарослей появился Стёпка с улыбкой на лице:

– Испугались? Пошутил я! Нет там никакого медведя! Это я нарочно ветки ломал и рычал!

– Дурак! Я чуть от ума не отстала! – набросилась на него с кулаками Нюта.

– Ну, и шуточки у тебя! – сплюнул Тимоха и пошёл собирать ягоды.

Все трое молча продолжили работу.

– А Ася-то куда подевалась? – забеспокоилась Нюта. – Что-то нет её.

– Придёт! – отмахнулся Стёпка, но тревога вдруг засела в душе, и он потихоньку обошёл весь малинник, только Асю так и не встретил. Тогда он начал кричать, звать её, но сестра не отзывалась. Тут уж он не на шутку испугался.

– Может, она обиделась и одна домой пошла? – спросил Тимоха.

– Может! – пожал плечами Степан, но сомнения основательно поселились в нём. Не такая у него сестра, чтоб обидеться из-за шутки. В лесу она где-то.

Сели перекусить и всё оглядывались по сторонам в надежде, что Ася сейчас появится. Солнце уже давно перевалило полуденную отметку и потихоньку начало клониться вниз. Но девица так и не объявилась.

– Пора возвращаться! – строго сказал Степан. – Пока дойдём, как раз стемнеет.

– А как же Ася? – робко спросила Нюта.

– Придёт! – уверенно сказал Стёпка, хотя на душе у него кошки скребли. Не нравится ему всё это. Хорошо, если Ася просто рассердилась на него и нарочно не показывается, чтоб проучить братца. А если она и в самом деле заблудилась? Или выбежала на настоящего медведя, и тот уже задрал её? Парень поёжился от такого предположения.

Ася в это время в ужасе металась по лесу, осознав вдруг, что она заблудилась. Сначала она бежала, не разбирая дороги, уверенная, что позади неё мчится Стёпка, кричал же он ей что-то о том, куда бежать. Когда она остановилась, то вдруг увидела, что над ней смыкают свои вершины высокие ели, сквозь которые совсем не проникает солнечный свет. Земля усыпана рыжей хвоей. Кое-где сквозь неё пробиваются редкие травинки. Старые стволы поваленных деревьев дополняют эту удручающую картину. Девица прислушалась – ни медвежьего рыка, ни треска ломающихся веток не было слышно. Ася повернула обратно и стала громко звать то Степана, то Тимоху, то Нюту. В ответ она ничего не слышала. Неужели заблудилась? Она двинулась в другом направлении. Сейчас должен появиться малинник, а там и ребята её дожидаются. Но малинника всё не было, и места оказались совсем незнакомыми. Неужели она от страха вовсе не помнит, где бежала? Ася металась то в одну сторону, то в другую, но никак не могла выйти в нужное место. Иногда ей слышались какие-то голоса, и она шла на них, но, в конце концов, понимала, что просто плутает по лесу. Неужели это леший забавляется, водит её то туда, то сюда? Страх всё сильнее охватывал Асю, но девица решила не сдаваться. Она всё равно найдёт дорогу! Только бы успеть до темноты.

Неожиданно перед ней открылась поляна с небольшой избушкой. Ася обрадовалась – раз стоит избушка, значит, тут должны быть и люди. Она осторожно подошла к двери, огляделась по сторонам, прислушалась и постучала. А в ответ – только тишина. Она отворила дверь и робко переступила порог. В избе стоял полумрак. Единственное окно было завешено какой-то тряпицей. В самом центре избушки стояла небольшая печь. Слева от неё, в закутке, висели грубо сколоченные полки, заставленные опрокинутой вверх дном посудой и разной кухонной утварью, на стенах развешаны пучки сохнущих трав. Справа от печи вдоль стен две нешироких лежанки. Одна из них застелена, на другой как будто кто-то лежит. Неожиданно сзади послышались шаги. Ася обернулась и увидела мужика с топором, он остановился в двери, глядя на неё.

– Ты кто? – сурово спросил он.

– Заблудилась я, – ответила она, показывая ему корзинку с ягодами.

– Спасибо тебе, Господи, что привёл её сюда, – раздался вдруг с лежанки слабый голос, – теперь я могу уйти со спокойной душой.

Мужик бросился туда, Ася двинулась следом за ним. На подушке она увидела морщинистое лицо старушки с длинным носом и заострённым подбородком. Бесцветные ввалившиеся глаза, увлажнённые слезой, смотрели прямо на Асю.

– Благословляю вас, – сказала бабка, осенив её двуперстным крестом, и испустила дух.

Глава 14

Мужик закрыл старухе глаза, вздохнул и пошёл прочь из избушки. Ася стояла, совершенно потрясённая увиденным, и не знала, что ей дальше делать. Она поняла, что попала к старообрядцам, которые живут по своим законам, неизвестным ей. И как ей теперь себя вести? Она, было, двинулась к двери, но мужчина вернулся с деревянной миской, которую поставил на табурет, рядом положил ложку и несколько маленьких тряпиц.

– Обмыть надо! – коротко бросил он.

– Я не умею! – в ужасе прошептала Ася. Никогда ещё ей не приходилось обмывать покойников.

– Я тоже! – ответил мужик. – Девке это сподручнее сделать. Главное – мыть так, чтобы тело её голым не было. Только сначала руки свои омой в ручье!

Ася вышла из избы, нашла журчащий недалеко ручеёк и опустила ладони в воду. И зачем ей всё это? Что за новое испытание Господь ей уготовил? И что же лучше – плутать по лесу или обмывать покойницу?

Когда она вернулась в избушку, мужик сказал:

– Начинай с лица, потом правую сторону, потом левую, ноги в последнюю очередь. И обряди вот в это.

Он подал Асе льняной саван, постелил на лавку простыню, переложил туда старуху и вышел со словами:

– Как всё сделаешь, позовешь! Меня Устином зовут.

Ася не поняла, для чего он дал ей ложку, и решила, что ею надо черпать воду из миски и лить её на тряпицу. Она с опаской посмотрела на покойницу. Прикасаться к ней было страшно. Но деваться некуда. Она стала осторожно омывать старухе лицо. Тело ещё хранило в себе остатки тепла. Ася старалась не думать о том, что бабка мертва, представляя её живой, просто очень больной и требующей помощи. Так понемногу, маленькими участками, она омывала тело старухи, стягивая вниз, к ногам, её старую одежду и постепенно, от головы, обряжая покойницу в саван. Она освобождала от одежды небольшой кусочек тела, мыла его, закрывала саваном и двигалась дальше. Закончив всё, она кликнула Устина. Тот пришёл, неся домовину, выдолбленную из большого куска дерева, на дне её лежало сено. Надо же, у них заранее всё было приготовлено. Установил домовину на две табуретки и переместил туда старуху.

– Подай-ка сюда вон ту подушку, что возле её лежанки, – скомандовал Устин.

Ася выполнила указание, чувствуя, что подушка набита чем-то ароматным. Она поняла, что это богородская трава*. Похоже, покойница сама себе и подушечку приготовила, и саван заблаговременно сшила.

Шепча молитву, мужчина хлопотал над старухой. Он поправил ей голову, крестообразно сложил бабке руки, правую поверх левой, потом накрыл тело светлым полотном.

Ася пошла к двери.

– Забери это с собой, – опять приказал Устин, показывая на миску, ложку и тряпицы. – Это надо закопать!

Ася послушно взяла всё и вышла. Она обошла избушку и увидела позади неё сарай, в котором нашла лопату. Углубилась в заросли ельника, вырыла там ямку и закопала в неё все предметы. Потом снова пошла к ручью и помыла руки. От нечего делать она решила обойти владения. Позади избушки был разбит небольшой огород. Ася внимательно осмотрела его. Тут росли репа, лук, морковь, капуста. Самая большая грядка была засеяна овсом. Надо же, они и в лесу неплохо устроились! Судя по тому, как всё было оборудовано, жили эти люди тут достаточно давно. Возле сарая – большая поленница дров. Немного поодаль строение, похожее на баню. Ася присела на скамейку подле сарая и ещё раз огляделась по сторонам. Неужели они жили тут вдвоём? Два человека вдали от людей, посреди густого леса, который хранит немало опасностей и бед. Что за сила такая гонит людей в эту глушь? Вдруг раздалось козье блеяние. От неожиданности Ася аж подскочила. Да они тут ещё и скотину держат! Она обогнула сарай и увидела там небольшой загон, в котором паслись две козы. Огромное вымя одной почти доставало до земли. А вторая… а вторая оказалась козлом. Да тут целое козье семейство! Только козлят не хватает.

Из избушки вышел Устин и направился к ней. Ася впервые увидела его при свете дня. Это был молодой мужчина, даже можно сказать, парень, среднего роста, русоволосый, бородатый. Длинные волосы лежат на плечах. Похоже, он их никогда в жизни не стриг. На вид ему, пожалуй, лет двадцать. Брови сурово сдвинуты на переносице, взгляд серовато-зелёных глаз недоверчиво остановился на Асе.

– Ты как тут оказалась? – спросил он сердито.

– Я же сказала, что ходила за малиной и заблудилась.

– Одна в эку даль пришла? Не верю!

– Почему одна? С сестрой и братьями. А там медведь, вот я и побежала, а потом заплутала.

– Как ты нас нашла?

– Не искала я вас! Случайно сюда вышла. Скажите мне, как выбраться отсюда, и я уйду.

– Тут сказать мало, показывать надо. А мне пока что недосуг. Могилу иду копать, – всё так же сердито сказал Устин и направился в сарай за лопатой. Взяв её, он пошёл за огородик и углубился в лес. Асе стало страшно стоять тут одной и знать при этом, что почти рядом, за стеной избушки, лежит покойница. Она отправилась следом за парнем. Тот остановился под большой раскидистой елью. Ася приблизилась и увидела могилку, на которой стоял большой деревянный крест с голубцом.**

– Кто здесь похоронен? – спросила Ася.

– Дед это мой, – ответил парень, повернувшись, и строго добавил:

– Шла бы ты отсюда! Нельзя тут иноверцам, не оскверняй!

– А обмывать твою бабку можно было? Это не осквернение? – дерзко спросила она.

– Пришлось! Некому больше! Я молитву творил перед Господом, пока ты мыла, очищения просил.

– А мне там страшно одной! – сказала Ася.

Устин повернулся и внимательно посмотрел на девицу. Что-то, похожее на сочувствие, промелькнуло в его взгляде, но тут же он вновь посуровел.

– Ладно, пойдём, завтра начну копать, всё равно скоро стемнеет, – проговорил он с неохотой и пошёл к избушке. Ася поспешила за ним. На этого парня теперь вся её надежда. Он обязательно поможет ей выбраться отсюда, надо только набраться терпения и подождать.

Они вместе вошли в избу.

– Козу доить умеешь? – спросил Устин.

– Корову умею, козу не пробовала, – ответила Ася.

– Значит, управишься, – сурово сказал он, подал ей ведро, в которое налил тёплой воды, небольшую тряпицу, чтобы вытереть вымя, и молча вышел из избушки.

Ася двинулась следом.

– Её зовут Зорька, – сказал парень, подойдя к загону.

Он подошёл к козе, взял её за рога и скомандовал:

– Приступай, я подержу её.

– А иноверке разве можно? – спросила Ася не столько из любопытства, сколько из желания надерзить, уж так самоуверенно он себя вёл, что ей вдруг захотелось непременно поссориться.

Парень только удивлённо глянул на неё, ничего не ответив.

Ася вымыла вымя, протёрла его тряпицей и начала доить. Первые струйки молока глухо ударили в деревянные стенки ведра. А ведь и в самом деле никакой разницы, что корову доить, что козу. Только дома у них подойник медный, и струя молока с весёлым звоном стучит об него.

После дойки Ася процедила молоко в глиняную крынку и пошла к ручью помыть ведро. Когда она вернулась, Устин подал ей деревянную кружку, налил в неё молока и отломил кусок хлеба. Ася с благодарностью приняла пищу, она вдруг ощутила сильный голод. Она же сегодня весь день ничего не ела!

– Посуду свою держи отдельно, вот тут, – показал он рукой на пустую полку.

Ася согласно кивнула. Это сколько же времени ей предстоит тут провести, если даже полку отдельную для её посуды выделили?

– Поесть можешь на завалинке возле избы, – продолжал он.

Ася послушно вышла из избушки с кружкой в одной руке и с хлебом в другой. Она села на завалинку и залюбовалась заходящим солнцем, озарившим полнеба розовым цветом. Он пробивался сквозь вершины елей, устремлённых ввысь, и напоминал ей о том, что где-то там, за этими вершинами, есть другая жизнь, есть её дом, её семья, которая, возможно, сейчас оплакивает Асю, думая, что она попала в лапы медведя.

– Ночевать сегодня будешь в сарае, – сказал ей Устин после трапезы. – Я останусь в избе с бабушкой.

Он загнал коз в клеть, пристроенную позади сарая, принёс Асе набитый соломой тюфяк, расстелил его на широкой полке и сказал:

– Располагайся!

Ася согласно кивнула.

– Вот тут вертушка есть, можешь закрыться, чтоб тебе не так страшно было. Да и звери тут ходят.

Ася опять кивнула. Холодок пробежал по спине.

Хозяин уже хотел, было, выйти, но остановился и вдруг спросил:

– Тебя как звать-то?

– Ася, – ответила она.

– Анастасия что ли? – переспросил Устин.

– Анастасия, – повторила она обречённо.

Парень ушёл, Ася закрылась изнутри и улеглась. Из глаз неожиданно хлынули слёзы. Весь день она сдерживала себя, а сейчас вдруг силы оставили девицу. Что же готовит ей завтрашний день? Да что там день! Ночь бы пережить. Устин сказал, что тут звери ходят. А ну, как медведь явится? Он легко сорвёт эту хлипкую дверь. Она лежала и прислушивалась к звукам леса. Там всё время что-то ухало, стонало, всхлипывало, стрекотало. Шорохи раздавались и в самом сарае, и рядом с ним. То ли мыши бегают, то ли мотыльки хлопают своими крылышками, бьются о стену. Она уже решила, что сейчас встанет и пойдёт в избушку. Ну и пусть там лежит старуха-покойница, зато есть и живой человек. А с ним ей не так страшно. Но тут ей вдруг вспомнились слова тятеньки. Когда умер дедушка Прохор, она вот так же всю ночь не сомкнула глаз. А утром, когда рассказала о своих страхах тятеньке, он и заявил:

– А чего мертвецов бояться? Ты живых бойся! Живые-то порой пострашнее будут!

И кто сейчас для неё страшнее – Устин или покойница?

Ася стала перебирать в памяти весь прошедший день. Такое хорошее было утро, так весело шли они в лес. И вот так печально всё закончилось. Оказаться бы сейчас дома, обнять матушку да рассказывать ей неспешно про свои приключения, про это странное пристанище в лесной глуши. Она попробовала вспомнить всё, что говорил и делал Устин, пытаясь понять, можно ли надеяться на его помощь, или же ждать какого-то подвоха. Она старалась осмыслить всё, что увидела тут сегодня. Похоже, что жил парень здесь давно, вместе с дедом и бабкой. Но ведь у него должны быть и мать с отцом. Где же они? Может, явятся на погребение? Какая-то важная мысль всё время ускользала от Аси. Она снова восстановила в памяти первые минуты в избушке, увидела старуху, которая осеняет её крестом. Что же она тогда сказала? Благословила! А на что благословила-то? И тут до Аси дошёл наконец-то смысл её благословения. Они ведь стояли рядом с Устином, и бабка благословила их обоих! Она благословила их на союз! Она уходила спокойная, что Ася теперь позаботится об её внуке! Значит, она должна остаться здесь, в лесной глуши. Как же так? А почему её желания никто не спросил? Она не может, она ведь Данилу слово дала! А если Устин теперь её не отпустит? Принудит стать его женой? Эти страшные мысли вытеснили из её головы другие страхи, и незаметно Ася заснула. Но сон её был очень тревожным.

*Богоро̀дская трава – чабрец

**Голубѐц – традиционная для старообрядцев двускатная деревянная крыша над крестом.

Глава 15

Анфиса сидела на завалинке в ожидании внучат. Уже смеркалось, а их всё не было. Она в тревоге поглядывала на дорогу. И где же запропастились её ягодники? Ей ведь перед Марусей ответ держать за Нюту и Тимоху. Ася со Стёпкой – ребята привычные, а те-то редко в лесу бывают. Как бы чего не случилось с ними.

Из дома напротив вышла Наталья и направилась к ней. Поздоровалась, подсела к Анфисе и рассказала, что от неё уехал Афанасий.

– Неуж совсем уехал? – удивилась Анфиса.

– Сказал, что навсегда, – подтвердила соседка.

– И порадуйся, одной бедой меньше, – наставительно проговорила Анфиса.

– Тяжело бабе одной-то тянуть всё хозяйство, – грустно выдохнула Наталья.

– Не было мужика, и этот не мужик! Тёмный он какой-то, не доверяю я ему. Откуда он тут взялся-то? – спросила Анфиса.

– Он знакомец брата моего старшего, вроде как из Верхотурья приехал. Только поняла я, что хоронился он тут от людей, беглый он, похоже, – доверительно проговорила Наталья.

– И ты не побоялась за своих детей, пустила его в дом?! – возмущённо молвила Анфиса.

– Дак, он смирный был поначалу-то, а потом хозяином себя почувствовал.

– Вот-вот! Девку твою чуть не обесчестил!

– Он сказывал, что сама она к нему липла, – попыталась возразить Наталья.

– И ты ему поверила? Ой, дурная баба! – всплеснула руками Анфиса.

Наталья смущённо пожала плечами.

– Дарье-то наш Тимоха нравится, зачем ей твой старый мужик? – продолжала Анфиса. – Мы с тобой, соседка, даст Бог, ещё и сватьями станем! А кабы ей Афоня нужен был, стала бы она его утюгом-то бить?

– Не знаю, – ответила Наталья. – Только после того утюга он такой смирный стал, покладистый. Всё улыбался. А потом, как с сарая-то свалился, опять головой ударился и словно озверел – всё ему неладно, всё не так. А как увидал, что Маруся ваша уехала, так собрал свои манатки и исчез. Я думаю, к ней он подался. Может, она его за собой позвала?

– Не выдумывай! На что он ей? – возмутилась Анфиса. – У неё свой мужик есть! Ты же видела Егора-то?

– Видела. Но мало ли…

– Да она и уехала-то, может, чтоб от твоего Афанасия избавиться, он ведь ей тут проходу не давал, всё таскался следом да улыбался!

Наталья с надеждой смотрела на соседку. Очень ей хотелось поверить в то, что Маруся тут ни при чём, что не к ней уехал её мужик.

– Чтоб я от тебя этих глупостей больше не слышала! – строго заявила Анфиса. – И сама забудь про Афоню! Уехал, и слава Богу! Лучше о детях своих позаботься.

– Завтра поеду к матери в Верхотурье, заберу их оттуда, – молвила Наталья, вглядываясь вдаль. – Никак, ваши из леса возвращаются, тётушка Анфиса. Гляньте-ка!

Анфиса подскочила – по дороге шагали трое её внучат. Кого-то не хватает. Вдалеке плохо видно. Сердце тревожно заныло. Аси нет! Точно! Аси! Где же она? Может, приотстала немного?

– Ася не вернулась? – спросил, подходя, Стёпка.

– Нееет! – растерянно опустилась на завалину Анфиса.

– Мы подумали, что она вперёд нас ушла.

– Да как же она могла уйти, коли вы все вместе отправились?

Во дворе уже Тюша с Иваном поджидали их.

– Рассказывайте! – сурово приказал Иван. – Как вы потерялись?

Все посмотрели на Стёпку. Тот опустил глаза и честно сознался, что это его вина. Его дурацкая шутка заставила Асю убежать. Тюша заголосила, Иван её одёрнул:

– Не вой раньше времени! На заре искать поедем.

Всю ночь Анфиса и Тюша простояли на коленях у образов, каждая в своей избе. Нюта встала рядом с бабушкой и шептала слова молитвы. Ей не хотелось верить, что Ася пропала навсегда.

Лишь начало светать, Иван со Степаном оседлали коней и выехали со двора. Анфиса перекрестила их вослед. Вчерашняя малина так и стояла на полу в туесах, вокруг которых уже натекла лужица сока. Непорядок это, надо бы ягоды переработать. На Тюшу сейчас никакой надежды – не до того ей. Анфиса взялась за малину. Часть разложила для сушки, часть высыпала в медный таз и поставила варить. Она машинально двигалась по избе, а в душе основательно поселилась тревога за Асю. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, перед глазами стояло лицо внучки. Такая девка хорошая выросла – добрая, незлобивая, работящая, и вот, поди ж ты, пропала! В это не хотелось верить. Ей бы сейчас замуж выходить да детей рожать, радуя всю семью. Неужели всё закончилось вот так и ничего уже не будет? Ни Асю Анфиса больше не увидит, ни правнуков от неё не дождётся. Она смахнула слезу, чтоб Нюта не видела её горя, довольно и того, что девка себя виноватит. Все они ушли из лесу, не найдя сестры, и все теперь горюют. Уж лучше бы Ася в монастырь ушла, как прежде хотела, зато жива бы осталась. Анфиса перекрестилась и опять смахнула слезу.

Иван со Стёпкой в это время скакали во весь опор, спеша на помощь Асе. Они свернули с дороги и углубились в лес.

– В какую сторону она побежала? – спросил Иван, когда они добрались до малинника.

Степан показал направление, и они двинулись туда.

– А дальше куда? – вновь вопрошал Иван.

Но кто же знает, куда могла она в страхе повернуть? Степан пожимал плечами.

Они изъездили все тропинки вокруг малинника, кричали, звали Асю, но всё тщетно. Куда она могла убежать, где сейчас плутает, да и жива ли ещё? Стёпка вновь и вновь скакал по тропинкам вглубь леса, моля Бога о помощи. Он возвращался, находил другую тропинку и вновь двигался по ней. Не мог он вернуться домой без сестры. Как же он дальше-то жить станет, зная, что сам же её и погубил по собственной дурости? Иван не упрекал его, понимая, что сейчас творится в душе парня. К чему теперь упрёки, коли Стёпка и сам себя казнит?

Уже ближе к вечеру Иван достал своё охотничье ружьё, которое специально прихватил с собой, и пару раз выстрелил в воздух, прислушиваясь, не откликнется ли кто на звуки выстрелов.

– Никак стреляют? – встрепенулась Ася, которая сидела в это время перед избушкой и перебирала пшеницу для поминальной кутьи.

Ася осмотрелась по сторонам. Вот было бы здорово, если б тятенька сейчас явился сюда за ней. Или Стёпка. Она вдруг вспомнила, что в сарае висит ружьё. Проснувшись утром, она его обнаружила и ещё подумала тогда, что если бы раньше знала о ружье, ей не так страшно было бы ночью. Ася опрометью кинулась в сарай, взяла ружьё и дважды выстрелила в воздух. Тут же прибежал Устин, злобно глянул на Асю, отнял у неё ружьё и поспешил обратно.

– Ты слышал? Слышал? – закричал Иван. – Нам ответили!

– Но у Аси нет ружья! – возразил отцу Стёпка.

– А может, тот, кто стрелял, видел её?! А может, она сейчас рядом с ним?! Надо срочно скакать туда!

На это Стёпка ничего возразить не мог, и они отправились в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы. Ещё пару часов метались они по лесу, но так никого и не встретили. Начало смеркаться, и давно пришла пора возвращаться домой. Иван представил себе почерневшее лицо жены и немой упрёк в её взгляде и понял, что не может вернуться без дочери.

– Давай заночуем здесь, а с утра продолжим поиски, – предложил он Степану.

Тот согласно кивнул. Для него это тоже был лучший выход. Они нашли небольшую поляну, на которой спешились и отпустили коней, чтобы те пощипали свежей травы, наломали лапника и устроили себе лежанку, чтобы провести в лесу ночь. Потом съели шаньги, положенные им Тюшей в дорогу, запили водой из ручья и улеглись.

Ася в это время опять устроилась на ночлег в сарае. Только сегодня ей было уже не так страшно, как вчера. Она лежала и перебирала в памяти прошедший день. Теперь Устин был не так суров с ней. Правда, это было ещё до выстрелов, а после них он совсем перестал разговаривать с Асей. Но его хмурое лицо больше не пугало её. Утром он позволил ей готовить, но велел предварительно омыть руки в ручье. Этот ритуал очищения она уже усвоила и без напоминания ходила к ручью, прежде чем взяться за новое дело. На обед она сделала завариху и разложила её в две миски, позвав Устина к столу. Когда он вошёл в избушку, Ася как раз собиралась отрезать кусок хлеба от каравая. Он выхватил у неё нож и сказал сурово:

– Нельзя резать хлеб! Преломляй руками!

Она послушно разломила каравай. Устин помолился и приступил к еде. Они старательно жевали, каждый уставившись в свою миску. Когда он закончил трапезу, то смёл в ладонь все хлебные крошки и отправил их в рот. Ася молча наблюдала за ним. Многое из того, что он делал, казалось ей нелепым, но она не позволяла себе даже улыбнуться. У него свои правила, по которым он живёт, и свято верит, что именно так и надо поступать. Когда Ася спросила, нет ли у него чая, Устин ответил, что это недозволенный напиток, это уловки Антихриста, которыми тот заманивает в свои сети, и предложил ей заварить травяной сбор, что она и сделала. Ей было интересно, где они берут продукты. Парень ответил, что в лесу много дичи, а в реках – рыбы, и с голоду тут не умрёшь.

– Но ведь у тебя есть мука, есть соль – их-то ты не в лесу берёшь! – возразила Ася.

Он показал на берестяные туеса и плетёные лапти, что лежали кучкой в углу, и сказал:

– Я иногда хожу на заводской рынок, меняю свои труды на продукты.

Значит, он бывает в их заводе! Значит, ему ничего не стоит вывести её к людям. Она понимала, что всё дело в покойнице, что надо дождаться, когда он её похоронит, и уж тогда он отправит Асю домой. Правда, бабкино благословение немного настораживало, но Устин о нём не заикался, и девица решила, что это просто бредни умирающей старухи, и не стоит ей об этом думать.

Она вспомнила о выстрелах. А если это и впрямь её ищут? Ходят где-то рядом, а найти не могут. Надо же что-то делать! Надо подать какой-то знак! И тут Ася сообразила, как ей поступить. В сарае лежали запасы бересты, из которой Устин изготавливал свою посуду. Лишь только рассвело, она вскочила и принялась за работу. Быстро соорудила небольшой кораблик с парусом, как когда-то в детстве. Такие кораблики научил её делать тятенька. По весне они с братьями пускали их в ручейки и бежали рядом, следя, чтобы те не затонули. Она пошла к ручью умыться и отправила свой кораблик в плавание. Куда-то же он приплывёт однажды. А вдруг он расскажет людям о ней? Только она его отпустила, как из избушки вышел Устин. Он тоже направился к ручью.

– Что нужно приготовить для поминального обеда? – спросила Ася.

– Хлеб, соль, вода и кутия – это обязательно, – ответил он коротко.

– И ничего не варить? – удивилась Ася.

– Уху. Сейчас я рыбу принесу.

– А почему вы картошку не сажаете в своём огороде? Сейчас её все сажают.

– Не положено! Это чёртовы яйца! – отрезал он и ушёл обратно в избушку, откуда вскоре донеслась его молитва.

Ася ещё раз глянула на ручеёк – кораблика уже не было видно, быстрое течение унесло его. Если не забьётся в заросли травы, то, может быть, куда-то и выплывет.

Проснувшийся в это время Иван подошёл к ручью, чтобы умыться. Сегодня им с сыном опять предстоит нелёгкий день. Сейчас они со Стёпкой вскочат в сёдла и продолжат прочёсывать лесную чащу. Нельзя им без Аси возвращаться домой. Никак нельзя. Вдруг прямо к его ладоням прибился маленький берестяной кораблик. Он взял его в руки и увидел вырезанное на парусе слово «Ася».

– Стёпка! Это она! – закричал Иван и бросился вверх по течению ручья.

Глава 16

Ася сидела подле избушки с кружкой молока в руке, когда на поляне вдруг появился Иван.

– Тятенька! – закричала она и бросилась к отцу. – Ты сыскал меня!

Следом за ним из зарослей показался Стёпка, который вёл в поводу Графиню и Ветерка. Позади Аси раздался суровый голос Устина:

– Зачем кричать? Имейте уважение к покойнице!

Ася тут же попросила у него прощения и объяснила отцу с братом, что в избе лежит Устинова бабушка, которую он сегодня предаст земле.

– Может, помочь чем надо? – спросил тут же Иван.

– Ничего не надо! Уходите! – сурово ответил парень. – Я дорогу укажу.

– Спасибо тебе, Устин, что приютил меня, не дал в лесу погибнуть. За кров и за пищу благодарю тебя, – прощаясь, сказала ему Ася.

Он лишь молча кивнул.

– Можно, я навещу тебя когда-нибудь? – спросила она, уже сидя на коне впереди отца.

– Нет! Негоже это! – отрезал парень.

– Тогда ты сам к нам заглядывай, коли нужда какая будет, – сказал ему Иван. – В заводе все наш двор знают, Беловых спросишь, тебе покажут. И спасибо тебе за дочь от всей нашей семьи.

Устин вывел их на едва заметную тропинку и сказал, как всегда, хмуро:

– Никуда с неё не сворачивайте, там впереди дорога будет.

Ася помахала ему рукой на прощанье, он молча повернулся и зашагал обратно.

Вскоре путники выбрались из лесной чащи на дорогу. Лошади бодро бежали. Ася радовалась своему спасению, но, в то же время, какая-то грустинка поселилась в душе. Она ведь должна была сегодня помочь Устину похоронить его бабку, приготовить поминальный обед, а сама уехала. Девица представляла, как он несёт домовину к могиле, как засыпает могилу землёй и ставит большой крест с голубцом, а потом одиноко сидит подле. Ей почему-то было нестерпимо жаль парня, хотелось помочь ему или просто утешить. За то время, что она провела в ските, Ася уже успела понять, что суровость Устина чаще напускная, на самом же деле он добрый, только почему-то скрывает это. Она слышала, как тот разговаривал с козами, когда ставил им пойло, как приветствовал утром ворону, которая прилетела на крыльцо, и объяснил Асе, что она каждое утро прилетает к нему трапезничать. Он тут же положил на ступеньку небольшой кусочек хлеба, ворона схватила его и улетела.

– Теперь до завтрева не появится, – сказал он. – Умная птица!

Эти воспоминания нагоняли на Асю непонятную тоску. Неужели она больше никогда не встретится с Устином? Но радость от того, что она наконец-то едет домой, что все её беды остались позади, была, конечно, сильнее.

Когда они подъехали к своей избе, вся семья высыпала их встречать. Слёзы, объятия, восклицания, и вот уже Ася сидит в кругу самых близких людей и рассказывает обо всём, что она пережила за эти дни. Все её тормошат и расспрашивают, особенно не унимается Нюта. Её очень интересуют подробности того, как Ася обмывала покойницу. Вот ужас-то!

– Молодец, дочь, здорово ты с корабликом-то придумала! – восторженно говорит Иван. – А то ведь мы тебя могли и не найти, хоть и рядом были.

– Весь лес там изъездили! – добавляет Стёпка. – Как сквозь землю провалилась!

– А из ружья вы стреляли? – поинтересовалась Ася.

– Мы! А кто нам в ответ выстрелил?

– Я! Вспомнила, что в сарае ружьё есть, и пальнула. Только Устин на меня сильно осерчал за это. Весь вечер не разговаривал.

– Ась, а Устин-то хоть баско̀й? – спрашивает Нюта.

– Ну, не знаю, баской ли нет ли. Обычный, волосатый только. Если его постричь, может и красавцем станет.

– Ась, а на что же всё-таки старуха тебя благословила? – вновь и вновь пытает её сестра.

– Кабы бы я знала… – в сотый раз отвечает ей Ася.

– А вдруг бы кержак этот тебя не отпустил, если бы мы не приехали? – спрашивает Стёпка. – Заставил бы женой его стать, и осталась бы ты в лесу навеки!

– На злодея-то он не похож, вроде, – почему-то пытается защитить Устина Ася.

– А страшно было ночью в сарае? – не унимается Нюта.

– Конечно, страшно! Особенно, если за стеной какие-то звуки да шорохи слышатся.

– Брррр! Я бы умерла от страха, орала бы там всю ночь! – говорит Нюта. Но тут же добавляет:

– Я тоже хочу такие приключения!

– Хорошо, вот пойдём за грибами, и оставим тебя в лесу, – смеётся в ответ Ася, и вся семья дружно смеётся.

А вскоре из Верхотурья вернулась Даша, и пришлось Асе снова пересказывать свою историю. Но Тимофей не давал им поболтать, то и дело, уводя Дарью от своих сестёр. Ася смотрела на счастливое лицо подруги и даже немного завидовала ей. Если так дело пойдёт, то они с Тимохой и в самом деле осенью поженятся. А как же она? У неё ведь тоже осенью свадьба. Но от Данилы нет никаких вестей, и это её удручает.

Однажды ей приснился Устин. Будто живёт она с ним в лесной избушке. Как мужняя жена живёт. Она хлопочет у печи, а он возвращается с охоты и приносит ей двух уток.

– Вот, жена, – говорит он, – приготовь-ка мне к обеду жаркое.

Тут Ася и проснулась. К чему же такой сон мог присниться? Утром она отправилась к бабушке Анфисе, чтоб та ей сон растолковала.

– Замужней, говоришь, себя видела? – переспросила бабушка. – Это к каким-то переменам. А вот дикие утки – это не очень хорошо. Только по-разному люди толкуют сны-то. А может тебе так сильно замуж хочется, потому ты и видишь себя замужней? Так бывает. Только кержак-то этот пошто приснился? Неуж понравился он тебе? Или так старухино благословение на тебя подействовало?

– Не знаю, бабушка, мне и самой всё это странным кажется.

А Устин и лёгок на помине. В тот же день заявился с Асиной корзиной в руках.

– Глянь-ко, Ася, похоже, к тебе это пришли, – выглядывая в окно, проговорила Анфиса, – никак, сон в руку!

Ася тут же выскочила за ворота. А там, и правда, Устин стоит.

– На вот, ты у меня забыла, – говорит он и подаёт ей полную корзину малины.

– Ты свежей насобирал? – спрашивает она, принимая корзину из его рук.

– Вчера набрал, а сегодня ещё затемно вышел, чтоб успеть вернуться.

– А на кого же ты хозяйство оставил?

– А куда оно денется, хозяйство-то?

– Может, в избу зайдёшь? – спросила Ася. – Поешь с дороги, отдохнёшь.

– Нет, спасибо, не могу я. На рынок ещё пойду, – ответил он и кивнул на связку лаптей.

– А давай, я тебя до рынка провожу! – предложила Ася.

Устин с сомнением посмотрел на неё, молча взял связку и откланялся. А Ася так и стояла у ворот, пока он не скрылся в заулке.

Во дворе, подпрыгивая от нетерпения, поджидала её Нюта.

– Ась, а пошто ты его в избу не позвала? Всем ведь интересно на него посмотреть! Чаем бы напоили! – защебетала она.

– Не пьёт он чай! Особенно из чужой посуды!

– Ну, просто отдохнуть бы позвала, с семьёй познакомить.

– Звала я, не пошёл он, – грустно сказала Ася.

– Он тебя чем-то огорчил?

– Ничем не огорчил! – ответила она, сама не понимая, почему вдруг ей стало как-то тоскливо.

– Он обратно в лес к себе пошёл?

– Нет, сначала на рынок.

– Ой, пойдём туда! Купим чего-нибудь! Я так хочу на него поглядеть!

– Нашла картинку! – заворчала Ася, но тут же отправилась к матери отдать ягоды, а заодно и спросить, не надо ли той чего на рынке купить.

– Откуда у тебя малина? – удивилась Тюша.

– Устин принёс. Я у него корзину забыла. Он сейчас на рынок пошёл лаптями торговать, вот я и хотела спросить у тебя, может, купить у него лапти? Ну, как будто отблагодарить за ягоды и вообще… за всё.

– Хорошее дело, дочка! Купи две пары – одни Стёпке, другие Сашке.

Нюта рядом прыгала от восторга.

– Я с тобой пойду!

И сёстры отправились на рынок.

– Слушай, Нюта, – начала Ася уже на подходе к рыночной площади, – я боюсь, что он рассердится, коли я стану покупать у него лапти, а тебя он не знает. Давай, ты пойдёшь выбирать, а я вот тут посижу, подле этого дома.

Нюта с сомнением глянула на сестру, но тут же согласилась.

– Вон, смотри, тот волосатый парень, что с краю стоит, это Устин и есть, только не говори, что ты моя сестра, – наставляла Ася. – Одни лапти бери по своей ноге, а другие побольше.

Нюта кивнула и отправилась к торговым рядам, а Ася с замиранием сердца наблюдала за ней издали. Вот она подходит к Устину, разглядывает лапти, что-то спрашивает и начинает примерять одни, потом другие. Да ещё и кокетничает с продавцом! Ася видит, как Нюта улыбается парню, что-то ему щебечет, только слов не разобрать. Тот кивает ей, подаёт товар, тоже что-то говорит. Ася начинает нервничать – уж слишком долго сестрица с ним болтает. И он тоже хорош! Хотя чего удивляться-то? Нюта – красавица, на неё все парни заглядываются. Наконец та расплачивается с Устином и уходит с рынка, а он глядит ей вослед. Ася тут же прячется за угол избы, пока он её не увидал.

Вот из-за угла появляется довольная Нюта, в руках она держит лапти.

– Чего ты так долго торговалась? – ворчит на неё Ася.

– Вовсе недолго! – отвечает та с улыбкой. – Ещё хотела поболтать с ним, да знаю же, что ты злиться будешь.

– Я не злюсь! – сердито буркнула Ася, взяла у сестры лапти и пошла вперёд.

– Злишься-злишься! – говорит ей вдогонку сестрица.– Я же вижу! Ну, и шла бы тогда сама свои лапти примерять!

Ася молча шагает впереди, а Нюта, улыбаясь, идёт за ней.

– А он баской, если поближе разглядеть! – говорит Нюта. – Только неразговорчивый.

– Похоже, с тобой он хорошо разговорился! – буркнула Ася. – Видела я, как вы болтали!

– Нет, мы не болтали! Просто я спросила, где он лыко дерёт, хорошо ли его вымачивает, правильно ли лапти плетёт, а то вдруг они завтра же развалятся!

– И чего он ответил? – остановилась Ася.

– Ответил, что далеко дерёт, отсюда не видать, и что вымачивает ровно столько, сколько надо, и плетёт, как положено, никто ещё не жаловался! – улыбнулась Нюта.

Тут и Ася улыбнулась, она сразу представила, каким тоном Устин говорит всё это, увидела его сдвинутые брови и суровый взгляд. И чего она злится? Нет ей до Устина никакого дела. Вот если бы Нюта с Данилом так щебетала, тогда бы она точно рассердилась на сестрицу.

– И зачем мне эти лапти? – ворчал Степан, примеряя обновку. Он давно мечтал о сапогах, таких же, как у тятеньки, чтоб щеголять перед девками на заводских гуляньях, а ему опять купили лапти.

– Сгодятся! – ответила Тюша. – Я пока их уберу, старые донашивай, а эти к следующему лету будут.

– Это я тебе лапти выбирала! – похвалилась перед братом Нюта. – С кержаком Асиным торговалась! Суровый такой! Мы нарочно следом за ним на рынок пошли, чтоб выручку ему устроить!

Степан внимательно посмотрел на Асю:

– Никак влюбилась ты в него, сестрица?

– Ещё чего! – дёрнула плечом Ася и ушла в огород.

Она села на скамейку и погрузилась в свои мысли. Представила, как Устин долго бредёт по дороге, как приходит в сумерках на своё подворье, моет руки в ручье, берёт ведро и идёт доить Зорьку. Потом он сидит за столом и пьёт молоко с хлебом, который принёс с рынка. А, доев, аккуратно сметает со стола хлебные крошки и отправляет их в рот. Она улыбнулась, увидев эту картину, и на душе отчего-то потеплело.

Глава 17

Маруся возвращалась от сестрицы, проведя у неё почти весь день. Она неспешно шагала по улице, довольная встречей с Нюрой. Давно они не виделись, им было о чём поговорить. Нюра рассказывала, как идёт подготовка к Вариной свадьбе, назначенной на следующий год, показывала приданое, которое они загодя начали готовить. А ещё поведала, что молодые после венчания станут жить в доме жениха. А почему бы и нет? Там такой богатый особняк, всем места хватит. Да и родители Арсения с детства Варю знают и хорошо к ней относятся. Натали всегда говорила, что непременно хочет видеть её своей невесткой. Сёстры поохали по поводу того, как быстро летит время. Маруся вдруг вспомнила, как примчалась к сестрице из Нижнеисетского завода, когда та рожала своих первенцев Вареньку и Ванечку, как Павел Иванович нервно ходил по гостиной, тревожась за жизнь жены, первая-то его супружница в родах померла. До чего же он тогда обрадовался, узнав, что Нюра родила ему сразу и сына, и дочь. И вот, поди ж ты, Варя уже обручена! А Ванечка скоро будет поступать в университет. Ему придётся провести несколько лет на чужбине, зато получит хорошее образование, на чём очень настаивает Павел Иванович.

Маруся шла и жмурилась от бликов закатного солнца, которые, отражаясь от крыш домов, играли в листве деревьев. На душе было легко и как-то по-особому радостно. Сейчас Егор с Никитой вернутся с работы, и они все вместе усядутся ужинать. И будет всем тепло и уютно. Она даже представила эту картинку: уставшие, но улыбающиеся мужчины за столом. Муж и сын.

Неожиданно с колокольни Большого Златоуста полился вечерний звон. Маруся замедлила шаг, наслаждаясь этой красотой. Звуки колокола и закатное солнце удивительно перекликались меж собою, словно дополняя друг друга. Сразу вспомнились ей Нюта и Тимоха, гостящие сейчас у матушки. Как-то они там поживают? Может, поехать уже, забрать их? Но она тут же представила, как надует губы дочь, как упрётся сын и заявит, что он никуда не поедет от Дарьи. При этой мысли Маруся невольно улыбнулась. Ладно, пусть ещё погостят. Они с Егором потом вместе отправятся в завод, заодно и с Натальей сговорятся насчёт свадьбы. Только вот с Афанасием встречаться ей совсем не хочется. Но куда ж деваться? Он Натальин муж. Придётся и с ним дело иметь.

Вдруг Маруся почувствовала на себе пристальный взгляд. Она обернулась, но никого не увидела. Однако какая-то неясная тревога поселилась в душе. До дома оставалось совсем немного, редкие прохожие видны были то тут, то там, но рядом с ней, как нарочно, никого. Неприятное ощущение не отпускало. Тогда она решила зайти к Василию, его дом был ближе. Маруся прибавила шагу, и тут же кто-то схватил её за руку. Она резко выдернула руку и обернулась – перед ней стоял Афанасий и улыбался. Но это была не та глуповатая улыбка, к которой Маруся уже привыкла. Что-то нагловато-насмешливое таилось в глубине его глаз, и это пугало.

– Ты откуда тут взялся? – собравшись с духом, строго спросила Маруся.

– К тебе приехал, красавица! – осклабился Афоня.

– А я тебя в гости не звала!

– А ты позови! – не отступал мужик.

– Иди-ка ты своей дорогой, Афанасий, не до тебя мне! И руки свои не распускай!

В это время из своего дома вышел Василий, он увидал Марусю в окно, и ему совсем не понравилось, что какой-то мужик схватил сестру за руку.

– Маруся, ты к нам идёшь? – крикнул братец от калитки.

– Да, к вам! – ответила она и повернулась к Афанасию:

– Прощай, Афоня! И возвращайся домой!

Тот с досадой сплюнул и пошёл прочь. Вот ведь какая баба! Ну, ничего, она у него ещё попляшет! Не таких обламывал!

Маруся вошла в дом брата и облегчённо вздохнула. Её насторожило поведение мужика. От него исходил какой-то непонятный кураж на грани вседозволенности. Эдак и до греха недалеко.

– Напугал он тебя? – спросил Василий.

– Напугал! – честно ответила Маруся. – Вроде, я не из пугливых, а тут аж не по себе стало – такие у него глаза нехорошие. И самое главное – я чувствую, что он не намерен отступать.

– Уж не тот ли это мужик, которого Даша утюгом тюкнула? – поинтересовалась Люба.

– Тот! И как только он меня нашёл?

– Может, в участок сходим? Заявим на него? – предложил Василий.

– Вроде и заявлять-то нечего, – ответила Маруся, – он ведь ничего мне не сделал.

– А когда сделает, так поздно будет! – серьёзно сказала Любаша.

– Ладно, поглядим, что дальше будет. Может, он больше не появится. А ты, Василко, проводи-ка меня до дома, – попросила Маруся. – Бережёного, сам знаешь, и Бог бережёт.

Афанасий был зол. Она его прогнала! Эта баба притягивала его, как магнит. Есть в ней что-то такое, чего он не видел в других. Бабы всегда были его слабостью, через них он и все свои беды претерпевал, но своего всегда добивался. Он и у Натальи поселился только потому, что Дашка ему приглянулась. Юная, свежая, эдакий бутончик, который так и подмывает надломить. И Афанасий уверенно шёл к своей цели. И добился бы, не отступил, кабы не встретил Марусю. Это было как знамение. Очнулся – и она перед ним, гневная, красивая, глаза горят. Огонь-баба! Таких мало. И понял он тогда, что жизни ему не будет, пока он не заполучит желаемое. Потому и поехал в Екатеринбург искать её. Несколько дней мотался по незнакомому городу, пока вдруг сегодня не встретил. Теперь-то он уж точно не отступит.

Маруся рассказала Егору про Афанасия, и тот запретил ей одной выходить из дома – мало ли что у мужика на уме. Она послушалась. Два дня не высовывала носа. Но сколько же это может продолжаться? Ей на рынок надо сходить. Кухарка, конечно, и сама может всё купить, но Маруся любит выбирать свежие продукты. К тому же, мануфактуру поглядеть хочется, впереди свадьба сына, надо им с дочкой новые наряды сшить, да и мужиков приодеть не мешало бы. И вообще, как можно жить, не выходя из дома? И Маруся решила нарушить мужнин запрет. Можно ведь и не рассказывать ему, что ходила на рынок, да и кухарке наказать, чтоб помалкивала. Она вышла за ворота, огляделась по сторонам – никого подозрительного нет. Видны редкие прохожие, неспешно проехала повозка, кучер прикрикнул на вяло шагающих лошадей. Чего это она удумала бояться? Солнышко светит, птички щебечут – благодать! И Маруся уверенно шагнула вперёд.

Она уже миновала дом младшего брата, когда перед ней возник Афанасий.

– Доброе утро, красавица! – с улыбкой проговорил он.

– Ступай себе, Афоня, мимо, не зли меня! – строго ответила ему Маруся.

– А я не хочу мимо, я к тебе шёл!

– А мне наплевать, куда ты шёл, у меня свои дела!

Только она это проговорила, как кто-то сзади крепко схватил её за плечи и откинул в сторону. В тот же миг Афоня резко вынул нож и направил его на человека, который оттолкнул Марусю. Другой подбежал сзади и ударил Афанасия по руке, но тот всё-таки успел задеть Марусиного защитника, прежде чем нож упал на мостовую. Кровь выступила на рукаве мужчины, и он схватился за раненую руку. Какой-то прохожий подскочил на помощь, и злодея мигом скрутили. Тут же собралась толпа зевак. Из проезжающего мимо экипажа выскочил господин с небольшим чемоданчиком в руке и громко сказал:

– Пропустите меня! Я доктор!

Маруся удивлённо смотрела на всё это, и никак не могла взять в толк, что же произошло. К ней от своего дома уже бежала Любаша.

– Марусенька, ты цела? – спросила она. – Слава Богу!

Повернувшись к доктору, Люба проговорила:

– Давайте отведём раненого в дом, с него надо снять одежду! – и вдруг осеклась, с удивлением глядя на него:

– Пётр Яковлевич? Вы?

Тот кивнул и помог раненому дойти до Любиного дома. Маруся шагала следом. Афоню уже погрузили в экипаж и повезли в участок.

– Прощай, красавица! – крикнул он ей, высунувшись из коляски. – Жди меня! Я обязательно вернусь к тебе!

Маруся не повернула головы в его сторону.

Рана незнакомца оказалась неглубокой. Доктор быстро обработал её и перебинтовал руку. Любаша приказала накрыть стол к чаю и пригласила всех. Раненый отказался, сославшись на то, что ему надо пойти в участок и дать показания.

– Как же вы дойдёте? – участливо спросила Люба.

– Я возьму извозчика, не переживайте! – ответил он бодро, поблагодарил доктора за помощь и откланялся.

– Я ничего не понимаю, – проговорила Маруся, когда они уже сидели за чаем. – Всё так стремительно произошло. Откуда взялись эти господа, что вступились за меня? Как у Афони в руке оказался нож? Я и предположить не могла, что он так опасен!

– Эти господа были наняты твоим мужем для твоей же защиты, – пояснила Люба. – Егор ведь хорошо тебя знает, и был уверен, что ты его ослушаешься и непременно выйдешь из дома. Их порекомендовал ему Павел Иванович, ты же знаешь, что у него большие связи.

– И ты об этом знала? – удивилась Маруся.

– Знала! – улыбнулась Любаша. – К тому же мне велено было поглядывать, не выйдешь ли ты на улицу, чтобы, в случае чего, бить тревогу.

– Да тут целый заговор вокруг меня! – возмущённо воскликнула Маруся.

– Ну, чего ты ворчишь? Представляешь, что могло случиться, кабы эти господа вовремя не подоспели? Неспроста ведь Афоня нож с собой носит! Ты же могла пострадать!

Маруся только рукой махнула.

– Пётр Яковлевич, – обратилась Любаша к доктору Иноземцеву, – а Вы-то как тут оказались? Разве Вы уехали из Тагильского завода?

– Уехали, – кивнул тот. – Мы сюда недавно перебрались. Сестра моя померла, дом хороший мне в наследство остался, вот мы с Любовью Васильевной и решили переехать. Я сразу тут работу нашёл, а Любовь Васильевна дом обустраивает.

– Кланяйтесь ей от меня, – молвила Люба, – я никогда не забуду всего, что она для меня сделала.

Доктор кивнул, сразу представив, что скажет на это его жена.

– А я смотрю, Вы живёте в достатке, Любовь Ивановна, – проговорил он, оглядывая гостиную, – у вас большой и богатый дом.

– Так у меня и семья большая, – улыбнулась хозяйка. – И муж – богатый наследник, – добавила она, помолчав. Она видела, что её благосостояние произвело сильное впечатление на доктора Иноземцева. Когда-то она была всего лишь нянькой в его доме, а теперь вот он с явной завистью посматривает на богатую обстановку её гостиной. Но развивать эту тему она не стала, снова вернувшись к только что произошедшим событиям.

Вскоре доктор откланялся, сославшись на службу. Он ведь ехал к больному, когда всё случилось, так что ему надо спешить. Люба проводила его и вернулась к Марусе.

– Ну, как ты, Марусенька? – спросила она золовку. – Сильно напугалась?

С той поры, как Люба стала женой Василия, Нюра и Маруся запретили ей называть их тётушками, уверяя, что она им теперь почти сестра, поскольку вышла за их братца. Поначалу Любаша всякий раз смущалась, называя их так, а теперь уже привыкла. Она любила и уважала обеих золовок, и они ей платили тем же.

– Я и испугаться-то не успела, – ответила Маруся. – Вечером нагоняй от Егора получу, что из дома вышла без его позволения.

– Слава Богу, что этот Афоня ничего тебе не сделал! А то ведь и представить страшно, чем всё это могло закончиться!

– Я уже и на рынок не хочу идти, – сказала задумчиво Маруся. – Вернусь-ка я домой.

– Давай, я тебя провожу, – предложила Люба.

– Сама дойду! Не маленькая! – возмутилась Маруся. – Чего вы все меня опекаете?

– А для чего же тогда нужны родственники?! – улыбнулась Любаша, выходя с ней за дверь.

На другой день Егор повёл Марусю в участок давать показания. Там она узнала, что Афанасий – беглый каторжный, что когда-то он был осуждён за убийство жены. Он всегда был охоч до женского пола, за что и поплатился. Однажды жена учинила ему большой скандал, узнав про очередную пассию, и он в порыве гнева порешил её.

Маруся тут же пошла в церковь и поблагодарила Бога, что отвёл он беду от неё и от Дарьи. Права была Любаша – страшно даже подумать, что могло бы с ними случиться.

Глава 18

Холодные росы по утрам напоминают, что лету приходит конец. И хотя днём солнышко ещё пригревает, во всём уже чувствуется приближение осени. Ася всё чаще грустит. Данило к ней не приезжает, Устина она тоже давно не видела, да и Нюта начала поговаривать о том, что скоро уедет домой. Как же тоскливо ей станет без сестрицы! Конечно, есть подруга Даша, но та всё свободное время проводит с Тимохой. Он уже поговорил с Натальей, и та благословила молодых. Теперь ждут, когда приедут Тимохины родители, тогда и сговорятся обо всём. Наталья настаивает, чтобы зять поселился у них, ей нужны мужицкие руки в хозяйстве. Тимка пока молчит, не хочется ему идти в примаки в дом невесты, но и мать своей суженой обижать негоже. Все живут в ожидании больших перемен. И Ася тоже. Данило обещал осенью посвататься, значит, скоро он к ней приедет. Осень-то уже на носу!

С этими мыслями Ася мыла полы. Она закончила убираться в избе, постелила половики и вышла с ведром на крыльцо, осталось только ступеньки помыть. Вдруг во двор стремительно вбежал Стёпка.

– Ась, там твой кержак пришёл, ждёт тебя на улице! В избу идти отказался, просил, чтоб ты сама вышла, – выпалил он.

Ася поставила ведро в сторонку, чтобы братья не опрокинули невзначай, помыла в бочке руки и пошла за ворота.

– Здорово живёте! – поприветствовал её Устин, и это прозвучало как-то странно. Но Ася не удивилась, у него всё не так, как у людей.

– Здравствуй, Устин! – ответила она, жестом предлагая ему сесть на завалинку. – Что привело тебя к нам?

– Вот, гостинец принёс, – смущаясь, проговорил он и протянул Асе корзину, полную ельничных грибов, крепких, красивых, один к одному.

Ася с благодарностью приняла подарок. Они уселись на завалинку, помолчали немного, и гость заговорил:

– Ты помнишь тот день, когда пришла к нам в скит?

– Конечно, помню, – ответила Ася.

Даже если бы она и хотела это забыть, то едва ли смогла бы – слишком сильными были её первые впечатления.

– А ты помнишь, что сказала, умирая, моя бабушка?

– Это ты про её благословенье? – вопросом ответила девица.

– Про благословенье, – подтвердил Устин и, помолчав, добавил:

– Она завещала нам с тобой стать мужем и женой.

Ася задумалась, как бы лучше ответить, чтоб не обидеть парня. Она предполагала, что этот разговор однажды возникнет, но Устин долго молчал, и девица решила, что просто не так поняла старуху, что та имела в виду что-то другое. А теперь оказалось – всё она правильно поняла, и пришла пора держать ответ.

– Устин, ты не можешь на мне жениться, у вас ведь не принято жить с иноверцами, вы женитесь только на своих, а я для тебя чужая.

– Ты могла бы обратиться в старую веру и жить по нашим законам.

– Не могу, Устин, боюсь, что у меня не получится. К тому же, у меня жених есть, и скоро я выйду замуж.

– Что-то я никогда подле тебя жениха не видал. Да и разыскивать тебя он не бросился, когда ты заблудилась.

– А он и не знает об этом. В другом заводе он живёт, в Невьянском.

– Я тоже когда-то там жил, – помолчав, промолвил Устин.

Ася с удивлением посмотрела на него. Он помолчал ещё, словно раздумывая, стоит ли об этом говорить, и начал свой рассказ:

– Моя матушка когда-то сбежала от родителей и тайно повенчалась с иноверцем. За то, что она пошла против их воли, дед с бабкой прокляли её и многие годы не разговаривали, даже внучек своих никогда не видели. А потом родился я. Я был третьим ребёнком в семье. И порешили они с дедом отнять меня у матушки и увезти подальше, чтоб воспитать в правильной вере. Было это двадцать лет назад. Мне тогда всего лишь год от роду был. Я не знаю, как им это удалось, только выкрали они меня и унесли в какой-то скит. Там мы и поселились. А вскоре погоня за нами нагрянула. Люди служивые прискакали, но деда о том успели упредить, и добрые люди схоронили нас в тайном погребе, что был вырыт неподалёку, в лесу. Когда опасность миновала, вывели нас оттуда, и сказали, что власти не успокоятся, всё равно вернутся сюда, чтоб застать нас врасплох, и лучше бы нам шагать дальше. Так мы и оказались в этой глуши.

– И ты всю жизнь, с самого малолетства, провёл в лесу? – удивилась Ася.

– Да, в лесу.

– И никогда больше ни матушки своей, ни батюшки не видал?

– Не видал. Дед с бабкой заменили их, они стали мне матушкой и батюшкой. Я их так и называл. В строгости меня воспитывали, за шалости наказывали, грамоте обучали, чтоб сам молитвы мог прочитать.

– И ты не тосковал по родителям?

– А чего тосковать? Я ведь их не помнил.

– А как ты узнал обо всём? – полюбопытствовала Ася, эта история её очень заинтересовала.

– Когда дед помер, бабушка решилась мне открыться. Испугалась, что уйдёт и она, а я останусь один в этой жизни, без помощи близких людей, да ещё в такой глуши. Тогда она решила оженить меня, а где же в лесу невесту-то сыщешь? Идти в другие скиты она со мной уже не могла, силы не те. Вот и молила Бога, чтоб он послал мне невесту. А он всё не слал, и бабушка очень горевала. Тогда она решилась и написала мне на бумажке имена моих родителей на случай, если мне совсем не к кому будет обратиться. Ещё сказала, что я смогу их сыскать в Невьянском заводе.

– Едва ли ты теперь кого-то там сыщешь, – возразила Ася.

– Устин удивлённо поглядел на неё.

– Горел завод-то по весне, много людей пострадало, многие крова лишились, а иные и жизни. Не слыхал ты об этом?

– Нет! Откуда ж?

И Ася поведала Устину всё, что рассказывал ей Данило. Тот молча слушал, думая о чём-то своём. Лицо его помрачнело.

– А долго ли шагать до того завода? – спросил он.

– Долго, – подумав, ответила Ася, – наверное, даже дня не хватит. А чего же шагать-то? Сейчас паровозы есть, можно быстро добраться.

– Негоже это. От Антихриста всё! – хмуро сказал Устин.

– Ну, ладно, не хочешь на поезде, можно на лошади поехать, – подсказала Ася. – Приходи к нам, коли надумаешь, попросим тятеньку, он не откажет, свозит. Или Стёпке поручит.

Устин молчал, осмысливая услышанное.

Вдруг на дороге появился Данило. Он бодро шагал в сторону Асиной избы. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Этого девица никак не ожидала. Она растерялась. Что же теперь Данило о ней подумает? Сидит она тут с другим парнем, беседы с ним ведёт вместо того, чтоб по жениху тосковать. Вроде, и не виновата она ни в чём, а всё равно как-то не по себе.

– Вот и жених мой приехал, – сказала Ася, вставая и кивнув в сторону нового гостя, – его зовут Данило.

Устин молча поднялся, нахмурил брови и, не прощаясь, пошёл прочь.

Данило с удивлением смотрел на странного парня. Он сразу почувствовал в нём соперника и вопросительно посмотрел на Асю.

– Это Устин, старовер, – пояснила она. – Он в лесу живёт.

– А чего он тут делает?

– Да вот, гостинцы принёс, – ответила Ася, показывая на корзину с грибами.

– Родственник ваш? – удивился Данило.

– Нет, мы с ним недавно познакомились.

Данило опять удивлённо посмотрел на невесту. И Ася рассказала ему, как заблудилась в лесу и набрела на скит. Она поведала жениху про все свои страхи, которые успела пережить за это время, промолчала лишь о том, как старуха благословила их с Устином. Она чувствовала, что Данилу это не понравится.

– Как здорово ты с корабликом придумала! – восхитился Данило. – А то бы я сейчас приехал, а тебя и нет, ты в лесу живёшь.

– Нет, я бы всё равно вернулась, – заверила его Ася. – Устин обещал вывести меня на дорогу, когда бабушку похоронит.

– Что-то я ему не очень доверяю, – сказал парень. – Уж больно вид у него недобрый.

– Это только кажется, на самом деле он не такой уж суровый, каким хочет казаться, – попыталась возразить Ася.

Жених недоверчиво глянул на неё. Что-то уж слишком упорно защищает она этого кержака. Он даже задумался, стоит ли говорить невесте о том, с чем он к ней приехал. Разговор, к которому он так долго готовился, казался ему сейчас неуместным и даже опасным. Но и отступать было нельзя, иначе матушка на него осерчает.

– Асенька, – начал Данило, – у меня к тебе очень серьёзный разговор.

Ася замерла – чего это они оба, как сговорились, с серьёзными разговорами сегодня к ней пришли? Она посмотрела на жениха, давая понять, что внимательно слушает его.

– Ася, нам придётся отложить свадьбу до следующего года, – серьёзно сказал Данило.

Она смотрела на него и не верила своим ушам. Как такое возможно? Почему? Что случилось? Как она будет жить без него ещё целый год? Ася молча ожидала объяснений.

– Понимаешь, матушка против, говорит, что у нас не будет денег на свадьбу, что надо подождать. Стройка съела все наши запасы. Я закончу с домом и займусь своим делом, на бочки сейчас спрос большой, у людей всё погорело, заказы уже есть, только недосуг мне пока ими заниматься. За зиму я заработаю на свадьбу, и тогда мы поженимся.

Ася молчала. А что она могла ему ответить?

– Ась, ты согласна подождать? – с надеждой спросил Данило.

Ася помолчала немного, взяла в руки корзину и пошла к воротам. Потом обернулась и с вызовом ответила:

– Ты не один ко мне сватаешься!

– Ася! – крикнул он, но она уже закрыла ворота.

Она занесла грибы в избу к бабушке Анфисе и поставила корзину на стол:

– Вот, Устин гостинец нам принёс!

– Ух, ты! – воскликнула Нюта. – И с чего бы это?

– Какие красавцы! – восхитилась бабушка. – Возьмите-ка, девки, таз да ступайте в огород, помойте их хорошенько, потом засолим на зиму.

Ася устало опустилась на лавку. Из глаз неожиданно полились слёзы.

– Ась, ты чего? – удивлённо спросила сестрица.

– Данило просит свадьбу на год отложить, матушка ему не позволяет сейчас жениться, говорит, что денег у них нет.

– Ничего себе! – воскликнула Нюта. – А вдруг она за этот год найдёт ему там другую невесту, и ты останешься с носом?

Анфиса шикнула на внучку, села рядом с Асей и обняла её. Та прижалась к бабушке и начала всхлипывать. Пора, конечно, девке замуж, время уходит, скоро её уже старой девой называть станут. Но один-то годок можно ещё подождать, не так уж это страшно. А, может, и права Нюта, прождёт Ася своего жениха, да зря. Всяко в жизни-то бывает. И за первого встречного отдавать её не хочется, коли ей этот Данило по сердцу. Правда, есть у Анфисы одна задумка, как помочь внучке, только надо всё хорошо взвесить.

Ася всхлипнула, подняла голову и сказала:

– А ко мне и Устин сватается. Вот нарочно выйду за него, да и в лес переберусь!

Глава 19

На другой день бабушка позвала Асю для разговора, предварительно выпроводив Нюту из избы.

– Я вот тут всё думаю, девонька, – начала она, – как бы тебе помочь.

Анфиса достала с полки берестяной туесок с ячменной крупой и начала аккуратно высыпать её на стол. Вдруг Ася увидела, как вместе с ячменём выпал золотой слиточек.

– Это дед Степан хранил когда-то на чёрный день, – пояснила Анфиса, – потом передал его мне. И вот когда ты так горько плакала по своему жениху, я решила, что для тебя этот самый день и настал. Что может быть чернее, чем обманутые надежды?

– Бабулечка моя, ты самая лучшая на свете! – воскликнула Ася и бросилась обнимать её.

– Не спеши ты, егоза! Надо ещё придумать, как это твоему жениху преподнести. Если он парень гордый да совестливый, то непременно откажется.

– А давай скажем ему, что это твой подарок нам на свадьбу, и мы можем использовать его по своему усмотрению, – хитро улыбнулась девица.

– Не всякий жених станет свадьбу справлять на деньги, полученные от невестиной родни, – возразила Анфиса.

– Хорошо, тогда это ты нам в долг даёшь, – вновь предложила Ася. – А мы будем обязаны заработать и вернуть тебе деньгами.

– Ладно, я пока уберу его обратно, а ты приведи мне своего жениха, когда он снова приедет. Скажи ему, что у меня к вам обоим есть разговор.

И Анфиса ссыпала крупу вместе со слитком обратно в туесок.

Ася повеселела – у неё появилась надежда. Только когда же теперь Данило приедет? Вдруг он до самой зимы не явится? Ася с надеждой поглядывала на дорогу. Но вместо Данилы однажды пришёл Устин. Он был в светлой рубахе навыпуск, подпоясанной плетёным пояском, брюки заправлены в начищенные до блеска сапоги, борода и волосы причёсаны, и весь он как будто посвежевший.

– Вот, возьми, – сказал Устин, подавая Асе корзину брусники и огромный бурак с опятами, – в обмен на лошадь.

– Какую лошадь? – удивилась Ася.

– Ты обещала, что отец твой или братец свозят меня в Невьянский завод, – невозмутимо ответил парень.

Ася бросилась упрашивать отца, она ведь и не удосужилась с ним договориться. Не думала, что парень так скоро решится на поездку. Иван позволил Стёпке взять Ветерка и запрячь его в лёгкую повозку вместо телеги. Стёпка поворчал немного для приличия, дескать, у него и своих дел полно.

– Знаю я твои дела! – строго сказала Ася. – Беда, какое важное занятие – Ульке Кузнецовой глазки строить!

Братец покраснел и сказал уже миролюбиво:

– Ась, ну, как я поеду с этим кержаком? С ним ведь даже поговорить нормально нельзя!

– Хорошо, я поеду с вами! – тут же решила она и побежала спросить разрешения у матушки.

Вскоре они втроём ехали по лесной дороге. Ася со Стёпкой беззаботно болтали, Устин молчал, сурово поджав губы.

– Как же ты Зорьку оставил? – спросила его Ася. – Её ведь доить надо, а мы раньше завтрева не вернёмся.

– Нет Зорьки! – хмуро ответил он. – Волки задрали.

– Как? И тебя не побоялись? У тебя же ружьё!

– Не было меня, в лес уходил.

– Жаль, – печально сказала Ася. – А козёл как же?

– Он жив. Зимой уберу. Зачем он мне без козы-то? Ни приплода, ни молока, – ответил он и снова замолчал.

Ася ещё несколько раз попыталась разговорить Устина, но он отвечал, как всегда, односложно, и тут же замолкал.

Наконец добрались до Тагильского завода. В первом же попавшемся трактире решили попить горячего чаю. Достали каравай, положенный матушкой в дорогу, разломили его, подали кусок и Устину. Тот отказался взять, у него, мол, своя еда. Ася внимательно смотрела, как он вынул из холщёвой сумы тряпицу, развернул её, а там что-то, похожее на оладьи. Неужели сам нажарил? Молодец! Потом он достал свою кружку, попросил, чтоб ему налили в неё простой водицы, помолился и приступил к еде.

– Считай, что полпути мы уже проехали, – сказал Степан, когда они вышли из трактира. – Сейчас Ветерок доест свой овёс, и поедем дальше. Только я там, в Невьянском-то заводе, ничего не знаю.

– Я тоже, – подхватила Ася. – У кого-нибудь спросим, мир не без добрых людей.

Устин вынул из сумы мятый листок бумаги, развернул и прочитал:

– Улица Торговая.

– Улица с таким названием наверняка где-то в центре находится, – сказала Ася.

– А дом-то ты знаешь? – уточнил Степан.

– Не знаю. Найдём, поди.

– А фамилия-то есть? – спросил Степан. – По фамилии мы скорее отыщем.

– Фамилии нет, только имена, – снова заглянул в бумажку Устин, – Кондратий Иванович и Евдокия Ермиловна.

– Вот и хорошо, – сказала Ася. – Мы хотя бы знаем, кого искать.

В Невьянск они въехали уже на закате. Окна многих изб были закрыты ставнями. Кругом видны следы давнего пожарища. Местами встречались покрытые копотью одинокие печи с устремлёнными в небо трубами. При виде их Асе хотелось заплакать. Запах гари по-прежнему чувствовался тут, хотя на многих сгоревших подворьях уже высились свежие срубы. Отовсюду доносились звуки топоров и молотков. Люди не хотели сдаваться. Заводской посёлок упорно возрождался к новой жизни. Где-то и Данило вот так же строит свою избу. Ася внимательно смотрела по сторонам – а вдруг она увидит его сейчас? Вот было бы здорово!

Торговую улицу они нашли без труда. Пришлось расспрашивать редких прохожих, где живут Кондратий Иванович и Евдокия Ермиловна.

– Семёновы что ли? – уточнил какой-то мужик.

Путники дружно пожали плечами.

– А вон изба под тесовой крышей, – указал он. – Это как раз сын Евдокии Семёновой и поставил.

Они остановились возле той избы и постучали в новые ворота, пахнущие свежим деревом. Во дворе забрехала собака, судя по лаю, ещё щенок.

– Иду! – раздался голос, показавшийся Асе знакомым, и в воротах вдруг появился Данило.

Он с удивлением смотрел на своих гостей, а они так же удивлённо уставились на него.

– Как же я сразу-то не догадалась? – всплеснула руками Ася. – Твой дядька Семёнов, значит, и ты тоже! Как звали твоего отца?

– Кондратий, – недоумённо отвечал Данило, ничего не понимая.

– Всё правильно! И у него отца звали Кондратием, – показала она на Устина.

Данило всё ещё ничего не понимал.

– Ну, что ты так смотришь? Мы тебе брата привезли! – пыталась достучаться до ошеломлённого жениха Ася. – Это Устин, его в детстве украли ваши бабка с дедом.

Устин тоже молчал. Он и не предполагал, что у него есть брат. Бабушка говорила только про сестёр. Данило первым пришёл в себя. Про украденного брата он часто слышал от родителей, но и подумать не мог, что им окажется тот самый Устин, с которым Ася познакомилась в лесу.

Он пригласил гостей в дом и широко отворил ворота. Стёпка завёл Ветерка, распряг его и дал овса, испросив у Данилы ещё и ведро воды. Потом все зашли в просторную избу, где стояла новая, ещё не белёная печь, рядом были стол да лавка. У одной стены сколочены полати.

– Избу мы ещё не обжили, – как будто извиняясь, проговорил Данило, – достраиваю пока.

Он явно был смущён, мечтал привести свою невесту в новый дом, когда тут уже всё будет готово, а она вдруг сама пожаловала. Да и как себя вести с новоявленным братом, парень не знал. Обняться по-братски? Едва ли ему это понравится, он в другой вере воспитан, а у этих староверов всё не так. Данило усадил всех на лавку и стал разжигать самовар.

– Родители-то где? – подал голос Устин, который до сей поры всё молчал.

– Матушка пока у сестриц живёт, в Быньговском заводе, тут недалеко, вёрст семь будет, – ответил Данило, – вот доделаю тут всё и привезу её. А тятенька погиб на пожаре.

Устин при этих словах перекрестился.

– Если хочешь, завтра я тебя на могилу отца свожу и к матушке отвезу, – продолжал Данило, обратясь к брату, – вот она обрадуется-то! Да и сёстры тоже. Она ведь все эти годы ждала тебя. И новую избу ставить на этом же месте мне велела, как будто знала, что однажды ты явишься. Просто очень хотела тебя вернуть и верила, что ты придёшь.

При этих словах что-то доброе промелькнуло в глазах Устина.

– Годов-то тебе сколько? – спросил он.

– Девятнадцать, – с улыбкой ответил младший брат.

– Через год, стало быть, после нашего побега ты родился.

– Выходит, что так, – кивнул Данило.

Ася смотрела на братьев и невольно сравнивала их. А ведь они похожи! Как она прежде этого не замечала? Данило примерно того же роста, но немного коренастее Устина, его борода и волосы аккуратно пострижены, и лицо от этого смотрится круглее, у Устина же оно более вытянутое. А может, это только кажется из-за длинных волос? Зато глаза похожи очень. Правда, у Данилы они зеленее, а у Устина будто серой краски к этой зелени добавлено. Лицо Данилы всегда излучает добро и радость, чего не скажешь про Устина. Хмуро сдвинутые брови делают его лик суровым. Наверное, поэтому Ася и не увидела сразу их сходства.

Закипел самовар, и Данило заварил чай. Он смущённо поставил на стол пару видавших виды щербатых глиняных чашек:

– У нас с посудой плохо, не до неё пока, – сказал он, как бы извиняясь, – вот всё, что осталось от пожара. Не ждал я гостей-то.

Он подал миску с варёной картошкой да баранки с маком, которые, к счастью, как раз сегодня и купил. Устин тем временем вынул из своей котомки кружку и остатки оладий и начал молиться. Ася исподволь наблюдала за братьями. Непросто им придётся в этой жизни. Неужели этот кержак, найдя, наконец, свою семью, опять вернётся в лес? С него сбудется.

После ужина Устин, встав на колени, долго бил земные поклоны. Ему предстояло спать в доме у иноверцев, и грех этот надо было отмолить. Ася только диву давалась, какими разными были братья. Да, дед с бабкой вырастили достойную смену себе. Непросто ему придётся с новоявленной роднёй при таком-то воспитании. Да и им не позавидуешь.

Договорившись, что утром Ася со Стёпкой возвращаются домой, а Устин пока остаётся тут, стали укладываться спать. Сестра с братом улеглись на полатях, Устин сказал, что он ляжет на лавку, а Данило бросил себе тюфячок на пол и устроился на нём. Пожалуй, только Стёпка мигом заснул, остальные же долго ворочались, заново переживая эту удивительную встречу и то, что она им сулит. Устин не знал, правильно ли он поступает, оставаясь здесь, не лучше ли ему поехать обратно вместе с Асей. А Данило представлял, как обрадуется матушка, увидав Устина. Теперь-то она не станет так держаться за младшего сына и, может быть, позволит ему уехать к невесте. Хорошо бы уговорить брата, чтоб он выбирался из своей глуши, да и поселился тут, с матушкой. И всем бы было хорошо. Ася же думала о том, как лучше сказать Данилу, что бабушка ждёт его для важного разговора.

Глава 20

Ася со Степаном ехали по спящему Невьянскому заводу. Солнце ещё не поднялось из-за крыш, лишь слегка озарило небо, а брат с сестрой уже отправились в обратный путь. Улица, по которой путники проезжали, называлась Тагильской. Данило сказал им, что сразу за околицей она перейдёт в дорогу, ведущую к Тагильскому заводу. Ася с удовольствием глядела по сторонам. Эта часть заводского посёлка практически не пострадала от пожара, здесь не было ни пепелищ, ни новостроек.

– Ишь, кержаки, – сонно проговорил Степан, кивая на запертые ставни, – от всего мира отгородились, даже окна на ночь закрывают.

– Ну, что же делать, коли у них так принято? – ответила Ася.

– А жених-то твой тоже из староверов оказался!

– Да какой он старовер!? – возразила сестра. – Это только матушка у него из кержацкой семьи, да и то сбежала от родителей ещё по молодости, перешла в новую веру.

– Вот-вот! – подхватил братец. – Сама-то сбежала, а Данилу возле себя держит, не отпускает. Ой, сдаётся мне, не женится он на тебе, Аська. Маменька ему тут кого-нибудь приглядит, да и сосватает.

– Типун тебе на язык! – сердито проворчала сестра, а сама призадумалась.

Данило поставил новую избу, столько сил в неё вложил, что едва ли ему захочется уезжать куда-то. А готова ли она переехать в Невьянский завод? Если Ася откажется ехать, он легко может жениться на другой. Или не может?

– А в самом деле, вдруг он не посватается, ты чего тогда делать станешь? За Устина пойдёшь? – не унимался Степан.

– В монастырь уйду! – отрезала Ася.

Стёпка уже пожалел, что начал этот разговор. А ну, как сестра и впрямь в монастырь надумает уйти? С неё станется! Собиралась же она в монашки податься. И он решил сменить тему.

– А зачем ты пообещала Устину съездить в его скит? Вдруг тятенька нам не позволит?

– Да как же не позволит-то? У него там скотина некормленая. Она-то пошто должна страдать? Поедем, нарвём козлу свежей травы, сделаем пойло. Нам ведь с тобой нетрудно. А заодно и грибов наберём.

– Что-то очень уж ты о своём кержаке заботишься.

– Не о кержаке, а о его козле, – рассмеялась Ася. – Если бы я не пообещала, он к матери не поехал бы, вместе с нами бы вернулся. А ему обязательно надо с матушкой повидаться, она ж его столько лет ждала.

– Сердобольная ты у нас! – заключил Степан.

До дома они добрались без приключений. Новость о том, что Устин и Данило оказались родными братьями, всех удивила. Анфиса только руками всплеснула и в задумчивости опустилась на лавку, Тюша засыпала Асю вопросами, а Нюта то и дело посмеивалась над сестрой, вставляя свои колкие замечания, дескать, она теперь посеет раздор в семье, ведь ей предстоит выбирать между родными братьями.

– Я уже давно свой выбор сделала! – огрызнулась Ася, но Нюта не унималась. Её немного задевало, что у сестры сразу два жениха, а у неё ни одного. Ей, конечно, рановато ещё замуж идти, но любви-то хочется!

На следующий день отец позволил Асе и Стёпке съездить в Устинов скит. Велел ехать верхом, чтоб быстрее обернуться. Ася оседлала Ветерка, а на норовистой Графине поехал Степан. Они быстро домчались до избушки, дверь в которую почему-то была распахнута настежь. Ася уж было подумала, что Устин вернулся.

– Устин! – крикнула девица, соскакивая с коня.

Её голос отозвался эхом где-то далеко в лесу, но Устин не откликнулся. Ася вошла в дом и ужаснулась – всё там было перевёрнуто вверх дном. На полу валялась сброшенная с полок посуда, кругом рассыпаны мука и зерно, постели с лежанок скинуты.

– Кто-то здесь хорошо похозяйничал! – сказал вошедший следом Степан. – Может, это медведь заходил?

Дверь сарая тоже оказалась раскрыта, и внутри беспорядок, к тому же, на стене нет ружья. Может быть, Устин спрятал его в другом месте? Вот лопата, вот грабли, вот вёдра, раскиданные в разные стороны, словно их пинали. Ася не очень хорошо помнила, что здесь ещё хранилось, и ей трудно было определить, исчезло ли что-то из сарая.

Она бросилась в клеть, там тоже дверца распахнута настежь, но козла внутри нет.

– Неужели его медведь задрал? – со слезами на глазах проговорила девица.

– Нет, это явно не медведь, он не умеет с ножом обращаться, – ответил ей брат, показывая на грядки.

Там, где прежде росла капуста, торчали только кочерыжки, с которых были аккуратно срезаны все кочаны. Морковь и репа тоже вырваны, только две кучки с ботвой лежат на грядках.

– Кто это сделал? Почему? – недоумевала Ася.

– Мало ли лихих-то людей по свету бродит?! – заключил Степан. – Вот и досюда добрались.

– Как же я Устину об этом скажу? – заплакала Ася. – Чем он зимой кормиться станет?

– А если он решит, что это мы с тобой натворили? – предположил Стёпка.

Ася удивлённо уставилась на него. Неужели и такое возможно?

– Нет, Стёпка, нет, он не такой. Он не может так про нас думать, – говорила, всхлипывая, Ася. – Пойдём, лучше в избушке быстро уберёмся, чтоб ему не так горько было, когда вернётся.

– А чего это ты о нём так заботишься, сестрица?

– Потому что людям помогать надо! – резко сказала Ася и направилась к избушке. – К тому же, он мне не чужой человек, он брат моего жениха!

– Или жених, – проворчал себе под нос Стёпка.

– Что ты сказал? – строго спросила Ася.

– Ничего! Пошли прибираться!

Они быстро навели порядок в избушке и сарае, прикрыли двери, вскочили на коней и отправились в обратный путь.

– Знаешь, сестрица, – заговорил молчавший до этого Стёпка, когда едва заметная тропинка вывела их к дороге, – пока мы там были, я всё время чувствовал, что кто-то на меня глядит.

– Правда? – удивилась Ася. – Я тоже постоянно ощущала чей-то недобрый взгляд, но решила, что мне просто от страха всякие глупости мерещатся, и постаралась не думать об этом. А если и тебе… значит… значит… там в самом деле кто-то был! Мне страшно, братец! Поехали быстрее!

И они пришпорили коней, стремясь поскорее покинуть эту жуткую лесную глушь.

Устин появился через пару дней вместе с Данилом, который поехал специально, чтобы познакомить его с семьёй дядьки Григория Ивановича Семёнова, отцова брата.

– И как тебе встреча с родственниками? – спросила его Ася, когда все они уселись на завалинку. – Как матушка тебя встретила? Как сестрицы?

– Всё хорошо, – как всегда, коротко ответил Устин, а Данило дополнил:

– Матушка чуть чувств не лишилась при виде его. Говорит, что Устин – вылитый наш тятенька в молодости. Уговаривала его к нам перебираться, а он упёрся и ни в какую. Ещё она просит свозить её на могилы своих родителей, да и поглядеть ей хочется, как он там, в скиту, живёт.

– Лучше ей этого не видеть, – печально сказала Ася и поведала обо всём, что они со Стёпкой обнаружили.

Устин слушал молча, не проронив ни слова. Зато Данило задавал разные вопросы: не слышали ли они подозрительных звуков, не заметили ли каких-то следов на поляне, от телеги или от копыт лошадиных – на чём-то же вывезли злодеи весь урожай. Ася ответила, что ничего такого они не заметили, на телеге туда не проехать, только верхом. И добавила про их со Стёпкой ощущение, будто кто-то за ними следил.

– Нельзя тебе, брат, ехать туда, – сказал Данило.

Устин лишь промолчал в ответ, думая о чём-то своём.

Тут за ворота вышла Нюта.

– Ась! Вас с Данилом бабушка зовёт.

Устин внимательно посмотрел на Нюту, словно что-то припоминая, потом вопросительно глянул на Асю.

– Это моя сестра из Екатеринбурга, она гостит у нас, зовут Нюта. Ты пока поговори с ней, Устин, мы скоро вернёмся, – сказала Ася, увлекая за собой Данилу, и обратилась к сестрице:

– А ты развлекай гостя!

Нюта с улыбкой подсела к Устину на завалинку.

– Это ты у меня недавно лапти покупала? – сурово спросил Устин.

– Я! – ответила Нюта.

– Тебя Анастасия послала?

– Нет, не она, тётушка заказала для Стёпки и Сашки. Вот я и пошла. Сашкины по своей ноге примеряла, а Стёпкины с запасом брала, – тараторила Нюта, пытаясь быть как можно убедительнее.

Устин с сомнением покачал головой, но промолчал.

Зато Нюта тараторила без остановки. Ей было интересно, не скучно ли ему в лесу, какие звери приходят к его избушке, чем он занимается зимой, на кого охотится, что себе готовит в пищу, читает ли книги, почему не желает вернуться к людям. Устин отвечал, как всегда, односложно. Но хмурая складка меж его бровей неожиданно разгладилась, глаза с лукавством смотрели на девицу. Когда вернулись Ася с Данилом, Устин уже откровенно улыбался, глядя на Нюту. Ася с удивлением уставилась на них: она столько времени знакома с парнем и впервые увидела на его лице улыбку, которую Нюта сумела вызвать у него с первой же встречи. Вот это да!

– Ох, и сестрица у тебя, Анастасия! – сказал Устин. – Сорока, да и только!

Ася улыбнулась в ответ. У неё было отличное настроение. Бабушка сейчас так хорошо поговорила с Данилом, нашла простые и доступные слова, чтобы убедить его не откладывать свадьбу, и он с ней согласился. Они тут же пошли к родителям и попросили благословения. Тюша смахнула слезу, беря икону в руки, Иван же был серьёзен и строг. Он наказал Данилу беречь его дочь и благословил их. Порешили, что свадьбу будут играть, когда закончат с урожаем, как раз на Покров день. А жить, скорее всего, Ася поедет к мужу, так как он поставил новую избу, и где, как не там, начинать им новую жизнь. Невеста согласилась, дом жениха ей понравился, и она не против. Тюша печально кивнула ей. Не хотелось отпускать от себя дочь, да ничего уж тут не поделаешь.

– Мы только что получили родительское благословение! – радостно объявил Данило, и улыбка медленно сползла с лица Устина.

– Мы с ней тоже получили благословение! – сурово проговорил старший брат.

Данило с недоумением уставился на брата, потом на невесту. Он ничего не понимал.

– Устин, твоя бабушка моего желания не спрашивала, и я ей ничего не обещала! – возразила ему Ася. – Это было только её желание!

– Это была её последняя воля, – тихо проговорил Устин, – и я обязан её исполнить.

– Но ты ведь не можешь на мне жениться против моей воли! К тому же я никогда не соглашусь принять твою веру! Тем более жить в этом страшном лесу!

– А если я твою веру приму, согласишься?

Ася не ожидала такого вопроса. Он был неверным по своей сути. Устин просто не смог бы решиться на такое. Она задумалась на минуту и сказала:

– Ты никогда на это не пойдёшь!

– А если пойду?

– Нет, Устин, я уже просватана. У меня есть жених.

Глава 21

Устин неспешно брёл к своему лесному пристанищу и думал о том, как резко поменялась его жизнь со смертью бабушки. Дед с бабкой всегда были главными и единственными людьми в его жизни. Это был его маленький тёплый мирок, где всё просто и понятно. Чёрное было чёрным, белое – белым. Он чётко знал, что ему можно делать и чего делать нельзя. Он никогда не сомневался в том, чему его учили, принимая всё на веру. Это было незыблемо.

И вдруг границы этого мира рухнули. Сначала в него вторглась Анастасия, чужая, непонятная, но при этом притягательная. Хотелось одновременно и прогнать её поскорее, и задержать навсегда. А пока он терзался этими желаниями, не зная, что выбрать, её нашли родственники. Господь сам решил эту проблему, приведя их к его избушке. Значит, так тому и быть. Возблагодарив всевышнего молитвою за разрешение его мучений, он смирился с таким поворотом судьбы. Только вот последняя воля бабушки не давала Устину покоя. Он её не выполнил.

А потом в его жизни появился брат. И матушка. И сестрицы. Он пока что не знал, как к этому относиться. Они принадлежали иному миру, который был ему не до конца понятен. По рассказам деда и бабки это был нечистый мир, где всё не от Бога, всё от Антихриста. А сегодня Устин вдруг сказал Анастасии, что готов принять этот мир. Почему так получилось? Каким образом эти слова сорвались с его языка? Он не знал ответа и, шагая сейчас по лесной дороге, мучительно пытался осмыслить всё, что с ним произошло.

А ещё его беспокоило вторжение чужаков в его жилище. Ася сказала, что там сильно напакостили. Кто? Почему? Он живёт себе, никого не трогает. Зачем они к нему пришли? Наверняка это его новые соседи. Не так давно, собирая в лесу грибы, Устин наткнулся на свежую землянку примерно в полуверсте от своего скита. Людей рядом не было. Он понаблюдал издалека и ушёл. Такое соседство ему сразу не понравилось. Возможно, там поселились беглые каторжники. Неужели это они и похозяйничали в его отсутствие?

С такими непростыми думами и добрался Устин до лесной избушки. Он обошёл свои владения, печально отмечая следы незваных гостей. Хорошо они тут похозяйничали, ничего не скажешь. Надо будет завтра наведаться в ту землянку да поговорить с чужаками. Не звери ведь, а ведут себя намного хуже их. Он достал из надёжного схрона своё ружьё и заперся в избушке на ночь. Анастасия сегодня сказала, что ему необходимо завести собаку. Может быть, и стоит это сделать. Всё ж живая душа рядом, да и упредит всегда о незваных-то гостях.

Засыпая, он вспоминал матушку. Как она плакала, увидав его! Обнимала, целовала, а он не знал, как себя вести. Она чужая, и потому он не должен был позволять ей касаться себя, но и оттолкнуть её не смог. Этот грех он долго потом отмаливал. Но всё чаще задумывался, грех ли это. А, может, и не грех вовсе? Ведь он её плоть, её продолжение. Сёстры тоже плакали, встретившись с ним. Они-то помнят его совсем маленьким. Рассказывали, каким он был милым мальчиком, как все его любили. Батюшка с матушкой почернели с горя, когда он исчез. Очень они осерчали на деда с бабкой, удумавших такое страшное дело. Только сейчас Устин со всей ясностью осознал, что жизнь его могла сложиться иначе, он мог быть воспитан в другой вере. Теперь он даже и не знает, было бы это лучше или хуже.

Наутро Устин отправился в лес, неслышно передвигаясь от одного дерева к другому. Осторожность тут не помешает. Неожиданно обнаружил он голову своего козла, надетую на сухой сломленный ствол лиственницы. Мухи роем вились над ней. Да что же это за ироды-то такие?! Закопать не могли, что ли? Он осторожно шагал дальше, приближаясь к землянке и понимая, что хозяева такому гостю вряд ли обрадуются. Вскоре он увидел сваленные в кучу капустные листья. Теперь у Устина не осталось никаких сомнений по поводу того, кто учинил у него разбой. Он подошёл поближе к жилищу и осмотрелся. Никого не видно. Тогда он крикнул:

– Хозяева! Поговорить надо!

Внутри послышалось какое-то шевеление, и вскоре перед ним появились двое мужиков с заспанными рожами. Они щурились от солнца и недобро смотрели на Устина. На одном из них была надета дедова косоворотка, а поверх неё – бабушкина плюшевая душегрейка. Второй был обряжен в дедов зипун. Да и штаны, которые были на нём, показались Устину знакомыми. Совсем недавно купил он их на рынке, удачно продав пару лаптей той самой Нюте, что была сестрой Анастасии. От мужиков разило перегаром. Гость поморщился, он не выносил этого запаха.

– Чего тебе? – спросил тот, что в рубахе.

Устин пристально осмотрел его с головы до пят и увидел, что на нём ещё и дедовы сапоги надеты. Сапоги эти дед берёг, надевал только по большим праздникам, а чаще ходил в лаптях. Выходит, что для этого злодея он их хранил. Устину стало совсем горько.

– Спросить хочу, по какому праву вы в моём дому хозяйничаете? – злобно проговорил он.

– А кто сказал, что у нас нет такого права? – ответил другой, скаля жёлтые зубы.

Устин понял, что нормального разговора с этими супостатами у него не получится, и скомандовал:

– Быстро снимайте чужие вещи!

Мужики дружно загоготали.

– А ты, кержак, попробуй, сними их с нас! – ответил тот, что в зипуне.

Устин ловко скинул с плеча ружьё и стрельнул в воздух, те не сдвинулись с места, насмешливо глядя на него.

– А ты грешишь, кержак! – явно издеваясь, проговорит тот, что в рубахе. – Не боишься Бога-то, что ли? Ваша вера запрещает насилие!

Второй выстрел он направил им под ноги. Мужики заорали, а Устин тем временем мысленно творил молитву, прося у Господа прощения за то, что он тут учинил. Нельзя так, не по-божески это. Но у него нет выбора. Нелюдям надо давать отпор.

Тот мужик, что был в рубахе, перекрестился, другой начал снимать зипун, но трясущиеся руки мешали ему это сделать.

– Ты чё, кержак? Бога не боишься? Нельзя так! Тебе же вера твоя не позволяет! – заговорил он.

– А тебе твоя позволяет? – вскипел Устин. – Тебе можно хозяйничать без спросу в чужой избе? Можно красть чужой урожай? Убивать невинную скотину ради живота своего?

– Дык, ты бы и сам его забил! – возразил мужик.

– Забил бы! Но это я его взрастил! Он мой! А ты украл!

Мужик в сапогах тем временем резко нагнулся, и Устин успел заметить в его руке нож, вынутый из голенища. Он слегка уклонился, и в тот же миг лезвие, блеснув, просвистело рядом с его ухом, потом с глухим звуком вошло в ствол кедра, что стоял позади. Устин нажал на курок, и мужик с диким воем схватился за ладонь руки, только что метнувшей нож. Второй злодей упал на колени. Вид крови привёл Устина в замешательство. Он не хотел этого, как-то всё само собой получилось. Держа мужиков на прицеле, он отступил к дереву, вынул из ствола нож и, пока злодеи приходили в себя, ушёл от греха подальше, мысленно творя молитву во спасение своей души.

Всё вышло не так, как он хотел. Он к их совести взывал, желал вернуть своё, по праву ему принадлежащее. Что же теперь делать-то? Уходить надо, не будет ему тут жизни, права Анастасия. Не зря она так напугалась в прошлый раз. Это не люди, звери. Нет, они хуже зверей, и он сам сегодня уподобился им. Устин встал перед иконой и долго клал поклоны, шепча молитву. Завтра он уйдёт отсюда. Навсегда. Он сложил свою походную котомку, зашёл в сарай, окинул взглядом полку, стоящие в углу инструменты и нехитрые орудия крестьянского труда, и мысленно простился со своей отшельнической жизнью. Потом сходил на могилы деда с бабкой, попросил у них прощения, что вынужден покинуть их так неожиданно. Что же делать, коли другого пути у него нет? Конечно, помимо того, что быть убитым этими злодеями. Они не простят ему раненой руки, он знает. Эти безбожники непременно явятся мстить, лишь только придут в себя.

Укладываясь спать, Устин плотно закрыл ставнями окно, запер избушку изнутри и положил ружьё рядом с лежанкой. Сон не шёл к нему. Парень лежал в темноте и думал о том, что мир его рухнул окончательно. Он уже не чувствует себя защищённым, как это было в детстве. Завтра он уйдёт в новую жизнь. Он не знает, какой она будет, но незнакомый чужой мир уже не пугает его так сильно, как прежде. В нём есть его семья, которой он не знал раньше, но теперь обрёл, а ещё необыкновенная девушка Анастасия. В нём прекрасно чувствуют себя многие его единоверцы, продолжая жить по своим правилам и следуя своим законам. Вот и он попробует.

Неожиданно Устин уловил какое-то движение за стеной. Он явно слышал шаги возле избушки. Пришли, значит, супостаты. Вот дверь шевельнулась, кто-то дёрнул её с той стороны. Он осторожно встал и подошёл к двери. Она задёргалась сильнее.

– Эй, кержак! Выходи! Хватит дрыхнуть! – раздалось за дверью.

Устин стоял, ожидая, что будет дальше. Тут затрещали ставни на окне, так сильно по ним колотили.

– Вставай, морда раскольничья! Всё равно мы тебя выкурим оттуда! Сейчас подпустим петуха и зажарим тебя живьём в твоей берлоге!

Это была страшная угроза. Сгореть заживо в своём дому парню вовсе не хотелось. Он слегка подёргал дверь, и тут же услыхал шаги метнувшихся к ней злодеев, которые начали колотить по толстым доскам. Ну, что ж, они сами напросились. Устин открепил длинную верёвку от крюка, вбитого рядом с дверью. Выскакивая из его ладони, она стремительно понеслась вверх, в небольшую дырку под потолком. Тут же раздался глухой удар бревна, и дикие вопли огласили лесную глушь, разлетаясь на тысячи вёрст и эхом повторяясь в ночной тишине.

Это было изобретение деда. Бревно висело над крыльцом, под самой крышей. Там, под козырьком, его почти не видно. Верёвка была продета в петли по краям бревна и вторым концом крепилась к крыше. Когда Устин отпустил одни конец, она мигом ослабла, и бревно упало на головы злодеев. Нет, не для людей оно предназначалось. Бревно висело на случай защиты от слишком назойливых медведей. Однажды такой незваный гость всю ночь рычал у двери, толкал её так, что она постанывала. Казалось, доски сейчас переломятся, и огромная медвежья морда протиснется в избушку. Вот тогда-то и придумал дед такую защиту, и вместе с Устином они повесили бревно под крышу. Но за все годы этим приспособлением ни разу не пришлось воспользоваться. Сегодня впервые.

Устин прислушался – за дверью тишина. Неужели он их убил? Вот ведь пришлось взять грех на душу. А что он мог сделать? Ему не оставили выбора. Или они его, или он их. Открывать дверь парень не рискнул, встал на колени перед иконой и начал истово молиться. Так и простоял до самого рассвета – шептал молитву и бил поклоны.

Глава 22

Анфиса, тяжело вздохнув, присела на лавку. Вот и закончился очередной день. Всё сильнее стала уставать она от ежедневной работы, всё труднее ей поспевать всюду. Внучки, Ася с Нютой, конечно же, помогают и в доме, и в огороде, да и Тюша взяла на себя самую тяжёлую работу, а всё равно, сил её едва хватает до вечера. Ох, уж эта старость! Раньше-то, бывало, столько дел за день успевала сделать, а вечером встречала Прохора с улыбкой да вкусным ужином. А теперь одна забота – добраться бы до лежанки да отдохнуть. Только и на лежанке-то не до отдыха, мысли всякие в голову лезут, особенно ночью, когда она мается бессонницей. Всё в голове переберёт, обо всей семье за ночь передумает, ведь за каждого душа-то болит.

Вот, Ася, например. Вроде и сладилось у неё с Данилом, и благословили их родители, а всё равно тревожно за девку. И кержак этот тут объявился некстати, угораздило же её выбрести именно на его избушку, да ещё и благословение старухино получить. Вон как разобиделся Данило-то, когда узнал, что братец его тоже благословлён на жизнь с Асей. И на невесту рассердился, и на брата, да и уехал домой. А она, бедная, мучается теперь, переживает, что жениха обидела, хоть ни в чём и не виновата перед ним. И не утешишь ведь её ничем, а так хочется помочь внучке. Она, почитай, с самого рождения судьбой обижена, без матери осталась. И хоть Тюша стала ей хорошей матушкой, Анфиса всё равно старалась лишний раз приласкать внучку. Да и как её не приласкать? Она всегда была тихая, застенчивая, ласковая, и глазки такие доверчивые. Прильнёт, бывало, к бабушке и просит сказку рассказать, да при этом так в глаза глядит, что сердце Анфисино тает. За детей да внучат душа-то сильнее болит, коли беды у них какие появляются. Свои-то печали сама разрешишь, сама преодолеешь, но за них ведь жизнь не проживёшь, вот и мучаешься, когда они страдают, и помочь хочется. Но так уж устроена жизнь, что именно через беды свои люди растут и опыта набираются, через них и сильнее становятся.

Анфиса встала и, держась за поясницу, подошла к окну, вгляделась в сумрак улицы. Тимофей что-то долго не возвращается. Видно, никак со своей невестой не расстанется. Тоже проблема у парня, весь измаялся. Хоть он ничего и не говорит, но Анфиса-то видит, как нелегко ему сейчас. С Дашей всё сладилось у них, так теперь предстоит с Натальей что-то решать. Чувствует Анфиса, что не хочет он в примаки идти в невестину семью. А будущей тёще мужик для хозяйства нужен. Гордый он, Тимоха-то, и характером весь в матушку. Не сможет он Наталье подчиняться, самому надо хозяином быть. Маруся-то в своё время не прижилась в свекровушкином доме, ушла от них, вот и он такой же, весь в мать. Если что не по нём – не стерпит. Да и Нюта в Марусю пошла. Огонь-девка! Всё в ней кипит, всё через край. Вот тоже наломает дров-то! Надо бы дочери сказать, чтоб строжила её посильнее, а то, не приведи Господь, в беду какую попадёт. Тоже где-то гуляет, пора бы и ей уже дома быть. Ладно, коли у Аси в избе сидят. Вечера всё темнее становятся, осень на носу. Пойти, что ли, поглядеть, где они?

Анфиса уже, было, собралась на поиски внучат, но тут дверь отворилась, и в избу вошли Нюта с Тимохой.

– Ну, слава Богу, явились, – перекрестилась бабушка. – Давайте-ка чайку попьём, да и спать будем укладываться.

Все уселись за стол подле большого самовара.

– Меня Степан завтра шишкарить позвал, – сказал Тимофей – Можно, я поеду с ним?

– Поезжай, конечно! – живо откликнулась Анфиса. – Сейчас я тебе мешок приготовлю да рукавицы дедовы найду, свежие-то шишки уж больно смоленые, все руки измараешь, пока их соберёшь, а отмыть потом эту смолу не так-то просто.

– До самой свадьбы отмываться будешь! – рассмеялась Нюта. – А не получится, так и пойдёшь под венец с грязными руками.

– Зато с чистым сердцем! – сердито глянул на сестру Тимка.

– Вот про твоё чистое сердце я и хотела с тобой поговорить, – повернулась к внуку Анфиса. – Сильно Наталья-то наседает, чтоб у неё вы жили?

Тимофей помолчал немного, потом нехотя ответил:

– Она уверена, что жить мы будем только с ней.

– А тебе не хочется жить по указке тёщи, – заключила Анфиса.

– Не знаю, бабушка. Дело не в том, что не хочется. Просто неправильно это. Негоже быть примаком, я ж не сирота, не голытьба какая-то. Да и изба у них невелика, где там разместиться-то? И увезти Дашу в Екатеринбург я тоже не могу. Как мы её матушку бросим тут с малыми детьми? Я сказал им, что отец готов купить мне в заводе избу. А тётка Наталья не хочет дочь от себя отпускать.

– Нет, не дочь отпускать она не хочет, а двух помощников! Наталье без вас и в самом деле туго придётся. Может, вернётся к ней Афанасий-то, и все твои проблемы разрешатся.

– Едва ли, – усомнился Тимка. – К тому же, она говорит, что не пустит его, даже если вернётся. От него больше бед, чем помощи.

– Это точно! – согласилась Анфиса. – Вот что, Тимофей, я тебе скажу – а живите-ка вы в нашей горнице. Она всё равно пустует, постояльцы-то теперь стали большой редкостью. И Наталье будет легче, вы всегда рядом, всегда поможете, и опять же, не в одной избе ютиться.

– А дядька Иван разве позволит? – с сомнением проговорил Тимофей.

– А это я беру на себя, – уверенно сказала Анфиса.

– Бабушка! Ты самая лучшая на свете! – воскликнула Нюта, радуясь за братца.

Назавтра Степан с Тимофеем стали собираться в лес. Запрягли Ветерка в телегу, погрузили на неё мешки, рукавицы, большую деревянную колотушку и уселись сами.

– Я тоже с вами хочу! – капризно поджала губки Нюта. – Я никогда за шишками не ездила.

– Сиди дома! – сказал Степан. – Тебя там комары закусают!

– К Устину загляните, пожалуйста, – попросила Ася. – Что-то тревожно мне за него.

– Тебе тревожно, ты и заглядывай! – проворчал Степан.

– Стёп! Ты помнишь, как нам страшно там было в прошлый раз? – стала увещевать его Ася.

– Ладно, заглянем! – ответил Тимофей. – Мне и самому интересно посмотреть, как он там один в лесу живёт.

– Ничего интересного! – упёрся Степан. – Стоит на поляне избушка, а в ней живёт кержак.

– Нюта, иди-ка, надень платок и упреди бабушку, что мы едем с ними, – скомандовала вдруг Ася. – А я пойду у матушки отпрошусь.

Стёпка только руками всплеснул.

Вскоре они всей компанией ехали по лесной дороге.

– В ближний кедрач даже заезжать не будем, там уже наверняка всё собрали, – сказал Степан. – Поедем в дальний.

– Когда за малиной ходили, ты так же говорил, – вставила Нюта. – Повёл нас в дальний малинник, а потом стал медведем пугать.

Все рассмеялись, ужас прошлого приключения уже забылся, и теперь упоминание о нём вызывало улыбку. Так с шутками да прибаутками добрались они до кедровой рощицы. Степан тут же распределил обязанности. Они с Тимофеем огромной колотушкой поочерёдно били по стволам кедров, и шишки сыпались на землю. Девицы быстро собирали их в мешки, а парни переходили к следующему дереву. Работа шла споро. Все мешки быстро заполнились.

– Теперь снимайте мох вот в этом месте, – указал сёстрам Стёпка. – Остальное в него закопаем.

Девицы приступили к работе.

– С девками-то мы быстро управляемся, – довольно проговорил Степан. – Зря я их брать с собой не хотел.

Тимофей согласно кивнул.

– А в мох-то зачем шишки закапывать? – спросил он.

– А они там дозреют, лущиться хорошо станут. Мы потом приедем, откопаем и вылущим их прямо тут, домой уже спелые орехи привезём.

– Здорово! – восхитился Тимоха.

Закончив работу, погрузили всё на телегу и уселись перекусить.

– Так хочется орешков погрызть! – сказала Нюта.

– Только измараешься вся да ногти обломаешь! – со знанием дела заявил Степан. – Вот домой приедем, возьмём большой чугунок и сварим их на костре. Или запечём. Они и вкуснее станут, и чиститься лучше будут!

– Хочу домой есть орехи! – тут же заявила Нюта.

– Нет уж! – возразила Ася. – Сначала к Устину, а потом домой.

– Точно! Я и забыла! К Устину! – восторженно воскликнула Нюта. – Давно мечтаю посмотреть, как он тут живёт. Может, он нас чаем напоит?

– Не пьёт он чай! Сколько раз тебе говорить?! – проворчала Ася.

У всех только веселье в голове, а она всерьёз тревожится за парня. Как он там? Всё ли у него в порядке? Может, ему их помощь нужна?

Уселись в телегу и поехали к Устину. Когда добрались до потайной тропинки к его поляне, Стёпка спросил:

– Кто останется тут?

Все промолчали.

– А может, все пойдём? – осторожно спросила Нюта.

– А лошадь постеречь? – огрызнулся Степан. – Вот уведут её со всеми нашими шишками, и ищи потом ветра в поле.

– Да кому она нужна в этой глуши? – искренне удивилась Нюта.

– Лихих людей везде хватает! Кто-то же похозяйничал в Устиновой избе! Кто-то украл его козла и урожай. Точно так же и лошадь украдут, – сурово проговорил Степан.

– Хорошо, я останусь тут, – вызвалась Ася. – Только вы там будьте осторожны, сразу на поляну не выбегайте. Схоронитесь в кустах и понаблюдайте, всё ли там тихо. Вдруг Устин по грибы ушёл, а эти супостаты опять там орудуют. Они ведь и покалечить могут.

– Ой, Асенька, а как же ты одна тут будешь? Тебе не страшно? – спохватилась Нюта.

– Страшно, конечно! – призналась Ася.

– Тогда и я с тобой останусь, – решила сестрица. – Пусть парни одни сходят, проведают Устина. А потом они вернутся, и мы с тобой пойдём.

– Ахха! Так и будем ходить по очереди туда-сюда! – огрызнулся Стёпка.

– Идите уже! – махнула рукой Ася, и парни двинулись вглубь леса.

Девицы сидели в телеге, навалившись на мешки с шишками, и, запрокинув головы, глядели в небо.

– Вон, смотри, какое облако, – показала рукой Нюта. – На Устина похоже! Будто сбоку на него смотришь. Вот борода, нос, волосы косматые.

– И правда, похоже! – улыбнулась Ася, с интересом разглядывая причудливые очертания.

– Ась, а скажи мне честно – чего ты так о нём печёшься? – спросила вдруг Нюта. – Он тебе не жених, не брат, а ты за него тревожишься! Может, он тебе понравился?

– Понимаешь, сестрица, это ведь я его тут отыскала, и теперь вроде как ответ за него держу перед Богом и людьми. Кто-то же должен о нём заботиться. К тому же бабка его на меня надеется. Смотрит, наверное, сейчас сверху, хорошо ли я за её внуком приглядываю. Не могу ведь я подвести её. Один он тут остался.

– Вот и выходи за него замуж, да и заботься!

– Ну, что же ты такое говоришь? У меня жених есть! – возмутилась Ася.

Потом подумала немного и весело добавила:

– А давай ему невесту подыщем! Спрошу-ка я у матушки, не знает ли она кержаков в нашем заводе, у кого бы девка на выданье была.

– Или у бабушки! – загорелась Нюта. – Уж она-то точно знает!

И сестрицы рассмеялись, довольные своей задумкой.

Глава 23

Всю ночь Устин простоял перед иконой, полностью отдавшись своей молитве. Когда он встал с колен, тут же решил выглянуть за дверь. На крыльце никого не было. Значит, живы мужики, слава тебе, Господи! Значит, сумели уйти к себе в землянку, коли нет их тут. Значит, не убийца он! А иначе, как бы ему жить с этим до конца дней? Солнце ещё едва теплилось где-то за вершинами елей, скоро оно подымется, и начнётся новый день. Первый день его новой жизни. Теперь он уходит отсюда с лёгкою душой. Жизнь продолжается. И пусть это будет другая жизнь. Он пока не знает, какой она станет, но готов принять её. Котомка уже поджидает путника, можно отправляться. Он положил в неё икону и присел на лежанку. Сейчас он только посидит минутку перед дальней дорогой и пойдёт. Устин закрыл глаза и через минуту уже крепко спал.

Вдруг какой-то странный звук настойчиво ворвался в его сознание. Парень поднял голову и осмотрелся. Так он же на своей лежанке! Он заснул? Дверь жалобно плачет под ударами чего-то тяжёлого, доски уже трещат, злобные крики доносятся снаружи. Вот они упорядочились. А удары усилились. Из-за двери раздаётся громкий голос:

– Ииии ррраз!

Следует удар. А потом снова:

– Ииии ррраз!

Устин вскакивает и мечется по избушке. Как же так он заснул? Сколько же времени прошло? Он не успел уйти! Тут дверь с жутким треском разваливается, и в избушку влетает то бревно, которое прежде висело под крышей. А следом врываются и заклятые враги Устина.

– Ну, кержак! Допрыгался! Сейчас мы тебя убивать будем! – прорычал один из злодеев и со всей силы ударил его в лицо.

Устин только и успел увидеть в проломленную дверь, что солнышко уже давно поднялось над вершинами деревьев, и тут же повалился, избиваемый врагами.

– Это тебе за мою руку! – пиная его, кричал тот мужик, в которого он вчера стрелял, рука его была перевязана грязной тряпицей.

– А это тебе за бревно, которое ты на нас сбросил! Раскольник чёртов! – кричал другой злодей.

Удары сыпались со всех сторон. Устин пытался прикрыть руками то голову, то живот, но не всегда ему это удавалось.

Мужики злобно пинали его, пока бедняга не впал в беспамятство. Тогда они остановились.

– Добили, что ли? – спросил один из них.

– Вроде, дышит ещё, – отвечал ему второй.

– А куда он ружьё спрятал? Не видать его тут. Пристрелить бы эту сволочь, как собаку!

– Обыщи-ка его, может, чего ценное найдётся у кержака.

– Да ничего у него нет, – проговорил злодей, выворачивая Устиновы карманы наизнанку.

– А глянь-ка, верёвка у него на шее. Поди, крестик там. Сними, вдруг он золотой или серебряный, – снова указал тот.

– Да нет, не золотой он и не серебряный. Обычный крестик, – сказал мужик, снимая верёвочку с шеи Устина.

– Нет, он вовсе не обычный! – выхватил крестик тот, что был с перевязанной рукой. – Гляди, на нём нет распятия! Точно! У этих раскольников распятие не в чести! Они никогда на крестах его не делают! Теперь я знаю, как мы его накажем! Мы его разопнём!

– Как разопнём?

– На кресте, как ещё-то? Кержаки не признают кресты с распятием, вот мы ему щас распятие и устроим! Скоро у него обе ладони станут с такими же дырками, как у меня!

– А где мы крест-то возьмём?

– Вон на свежей могиле новый крест стоит, оторви с него крышку-то, в самый раз и будет.

Один из мужиков отправился к кресту, а другой поволок Устина из избы. Тот застонал и открыл глаза. Он плохо соображал, что с ним происходит. Верхушки деревьев, солнце, крыша – всё закружилось перед его глазами. Каждая ступенька болью отзывалась в теле, когда злодей стаскивал его с крыльца. На траве Устину стало чуток полегче, не так больно спине. А куда же его тащат-то? В лес? Это же бабушкина могила! Они хотят закопать его рядом с ней? Ну и, слава Богу, он даже рад этому, отмучается, наконец.

Устина поставили и привалили к кресту. Но ноги его совсем не держали, он тут же сползал вниз. Его снова поднимали, а он снова падал.

– Привяжи его пока чем-нибудь, я в сарай схожу, – сказал раненый. – Видел я там в прошлый раз грабли деревянные, у них зубья длинные и толстые. Чем не гвозди? Дырки будут получше моей! – и он поднял вверх перевязанную руку.

– Чем я его привяжу-то? Нет у меня ничего!

– Тогда держи его, если нечем! Я быстро! – и мужик метнулся к сараю.

Но почему-то он долго не возвращался оттуда. Палач устал держать свою жертву и хотел уже, было, положить пленника на могилу да пойти в сарай, когда что-то тяжёлое опустилось на его голову, и он свалился рядом с Устином.

– Быстро связывай его, Тимоха! – услыхал Устин знакомый голос, но никак не мог вспомнить, кому он принадлежит.

– Устин! Ты меня слышишь? Устин! – тормошил его кто-то. – Это я! Стёпка!

Тот едва заметно кивнул головой.

– Вот и славно! Живой! – обрадовался Степан. – Давай, мы тебя поднимем и понесём. Надо быстро уходить отсюда!

– Са-рай, – еле слышно проговорил Устин.

– Мы там уже были, не переживай! – ответил ему Степан. – Повязали твоего злодея!

Устин слегка кивнул головой.

Когда поравнялись с избушкой, он показал рукой на дверь.

– Что? – спросил Стёпка.

– Су-ма, – едва проговорил Устин.

Тимофей тут же забежал в избушку и вытащил оттуда Устинову котомку.

– Это? – спросил он.

Тот кивнул и закрыл глаза.

Степан подхватил парня под мышки, Тимоха взялся за его ноги, и так они пошли вперёд. Было видно, что каждый их шаг болью отдаётся в теле Устина, но тот старался сдерживать стоны, крепясь из последних сил.

Когда они вышли к дороге, девицы разом ахнули. Все вместе быстро освободили место на телеге, наломали лапника и устелили им самый центр, между мешков. Ася с ужасом смотрела на едва живого Устина. Она ведь чувствовала, что с парнем неладно. Хорошо, что настояла на своём. А когда Стёпка рассказал, что злодеи помышляли сотворить, она уже не сдерживала слёз. Двигались потихоньку, чтобы на ухабах не так сильно трясло. В телеге ехал только Устин, все остальные шагали рядом, то и дело смачивая ему губы или поливая холодной водой тряпицу, которую положили ему на лоб. Он был в беспамятстве, иногда шептал что-то бессвязное, больше похожее на молитву. Ася изредка брала его за руку и говорила, шагая рядом:

– Держись, Устинушка, только не умирай. Не для того я нашла тебя в этом лесу, чтобы потерять навеки. Помни про братца, про сестёр да про матушку свою. Ты нужен им, ты должен жить.

Иногда он приоткрывал веки, и Асе казалось, что он её слышит, что понимает её. Примерно на половине пути Степан сказал:

– Всё, Тимоха, побегу я вперёд, надо урядника упредить про злодеев да Сашку за доктором послать, чтобы он уже ждал вас. А ты так потихоньку и веди коня до дома. Когда дорога ровная пойдёт, можно и побыстрее.

– Стёпа, – обратилась к братцу Ася, – боюсь, не даст он себя доктору-то осматривать. Ты спроси у бабушки, может, она знахаря какого-то найдёт из кержаков, чтоб свой был ему человек.

Стёпка кивнул и припустил вперёд.

Уже въезжая в посёлок, встретили они его верхом на резвой Графине, а с ним троих всадников в мундирах.

– Я только место укажу и вернусь! – крикнул он, проскакав мимо.

– Молодец, Стёпка! Всё правильно делает! – сказал Тимоха, глядя ему вслед.

Дома уже все их ждали. Не только домочадцы, но и местный доктор, и старый кержак-травник по имени Демьян Иваныч. Иван с Сашкой уже приготовили носилки, приколотив к двум жердям старую телячью шкуру. На них и занесли Устина в горницу. С ним остались только доктор и старый кержак, остальных выпроводили прочь.

– Разденьте его аккуратно! – приказал доктор, которого предупредили, что ему лучше не касаться больного.

Демьян Иванович осторожно снял с Устина рубаху и по указке доктора стал прощупывать его кости. Доктор внимательно наблюдал за реакцией больного. Тот стонал при каждом прикосновении, иногда открывал глаза и с недоумением смотрел на незнакомых мужчин. Иногда доктор, если поведение больного ему не нравилось, отодвигал старика и сам прощупывал отдельные места. Старый кержак с пониманием смотрел на него. Наконец доктор убедился, что кости целы, зато всё тело выглядит, как один сплошной синяк. Он оставил старику мазь, дал свои рекомендации и пообещал зайти завтра.

Демьян попросил кого-нибудь приглядеть за Устином, а сам отправился домой за травами. Вскоре он вернулся со своими снадобьями и всю ночь просидел возле постели больного. А наутро его сменила внучка по имени Марфа, худощавая девица лет шестнадцати с виду. Она смиренно поздоровалась со всеми и прошла в горницу. Ася внимательно посмотрела ей вслед. На Марфе был тёмно-коричневый однотонный сарафан и светлая льняная рубаха, а голова покрыта платком, который под подбородком заколот булавкой.

– Она в этом платке на монашку похожа, – высказалась Нюта, – и глаза всё время опущены, как будто боится на людей смотреть.

– А мы с тобой для неё не люди, мы нечистые иноверцы, – усмехнулся Степан.

– Зато отличная невеста для Устина, – прошептала сестрице Ася, – и искать никого не надобно.

– Вот-вот! – возмущённо сказала Нюта. – Не зря старик-то её сюда притащил, сейчас она нашего Устина и увлечёт.

– Хорошо бы, – мечтательно проговорила Ася.

– А мне жалко! – вдруг заявила Нюта. – Уведёт она нашего жениха.

Ася рассмеялась, она не переставала удивляться своей сестрице.

– Мы же этого хотели! – напомнила она.

– Мало ли, что мы хотели! – дёрнула плечом Нюта. – А теперь я уже не хочу. Не нравится мне эта Марфуша!

– А мне нравится, – возразила Ася. – Она скромная и серьёзная. И с Устином одной веры опять же. Это очень хорошо. Для него это важно.

На другой день отец отправил Стёпку в Невьянский завод, чтобы он сообщил семье Устина о беде, приключившейся с парнем. Ася с замиранием сердца ждала Данилу и его родню. Но Данило не приехал, Степан застал дома только его матушку Евдокию Ермиловну, которая тут же вызвалась поехать вместе с ним. Ася оробела, увидав входящую во двор незнакомую женщину. Она сразу сообразила, кто это, скромно поприветствовала гостью и провела её в горницу к больному. Как только они вошли, сиделка встала и посторонилась. Устин смотрел то на Асю, то на матушку, и в глазах его было столько чувства, что Ася улыбнулась в ответ. Это было и удивление, и благодарность, и даже какая-то растерянность. Не ожидал он, что матушка сразу к нему примчится. Всё, что произошло с ним в последние дни, было для Устина новым и неожиданным. Совершенно незнакомые люди заботились о нём, лечили, кормили, дарили ему своё тепло. И делали это искренне, от души. Даже матушку привезли. Она села на стул подле кровати, взяла сына за руку и с любовью смотрела на его лицо, покрытое синяками. Слёзы стояли в её глазах, и это немного смущало парня.

Глава 24

Евдокия Ермиловна быстро освоилась на новом месте и, поселившись в горнице вместе с сыном, освободила Марфу от ежедневных дежурств у постели больного. К тому же, он пошёл на поправку, и все этому радовались. Благодарная мать была тронута заботой о её сыне совершенно чужих людей, давших ему кров и пищу. Почему-то прежде она не спешила познакомиться с семьёй Даниловой невесты и никак не соглашалась поехать свататься к Асе, да ещё и отговаривала младшего сына от опрометчивого шага, советуя найти достойную девушку в своём заводе. Более того, она специально настояла на строительстве новой избы, чтобы у парня не было времени ездить к какой-то неизвестной девице. Теперь же, осмотревшись тут, она поняла, что была не права. Семья Беловых ей понравилась. Крепкая, работящая, живут в достатке и друг за друга держатся. Но главное – люди они добрые и душевные. Особенно удивила её Ася. Когда будущая свекровь сказала, что Данило вместо того, чтобы возрождать свою бондарную мастерскую, отправился на прииски, чтобы заработать денег к свадьбе, девица искренне удивилась и стала расспрашивать, что это за прииски, тяжёлый ли на них труд, где он там живёт, чем питается.

– А ведь я была уверена, что это ты его туда отправила, – сказала Асе Евдокия Ермиловна. – Он вернулся от тебя злой, собрался и уехал к старателям.

– Вы решили, что я такая корыстная? – откровенно спросила девица, чем ещё больше удивила женщину.

– Ошибалась я, Ася. Ты уж прости меня, – искренне ответила та. – Я ведь тебя совсем не знала прежде.

А когда Ася по её просьбе поведала, как нашла в лесу Устина, как умерла его бабушка, как он там жил, как потом приходил к ним с гостинцами из леса, Евдокия Ермиловна и вовсе прониклась к ней самыми тёплыми чувствами. Эта девица стала добрым ангелом для её сыновей, а она смела нехорошо думать о ней. Да на неё только глянешь, так сразу видишь, какая она скромная и сердечная.

– Никакой я не ангел, – честно призналась Ася. – Это из-за меня братья повздорили, из-за меня Данило злой вернулся.

И она рассказала историю бабкиного благословения.

– Что же нам теперь делать? – спросила Устинова мать, глядя Асе в глаза.

– Не знаю, – виновато проговорила девица. – У меня вся надежда на Марфу. Попросите её почаще приходить сюда, может, она понравится Устину.

– А я хотела сына увезти, вроде, ему уже лучше. Но ты права, поговорю-ка я с Демьяном, пусть он девку сюда присылает, а я съезжу домой. Дочери-то не знают, что я тут, потеряли меня, поди.

Так она и сделала. Встретилась с Демьяном и попросила у него помощи. Напоследок ещё побеседовала с Тюшей и Иваном, очень благодарила их за всё и сказала, что лучшей невестки, чем Ася, она себе и не представляет. Пообещав вернуться дня через два-три, Евдокия Ермиловна уехала. Теперь каждое утро к Устину приходила Марфа и весь день неотлучно проводила с ним. Она вела с больным неспешные беседы, поила его отварами, накладывала компрессы на лицо. О чём уж они говорили, Асе неведомо, ведь, когда она заходила в горницу с горячим обедом, те обычно замолкали. Иногда больного навещали Степан и Тимоха, справлялись о самочувствии и убегали по своим делам. В одно из таких посещений, когда в горнице собралось всё молодое поколение семьи Беловых, Устин, смущаясь и краснея, вдруг сказал:

– Я никогда не забуду, что вы для меня сделали. Вы все мне теперь как братья и сестры. Ближе деда и бабки никого у меня прежде не было. А теперь…

Он остановился. Ася, привыкшая к немногословию Устина, понимала, как нелегко даётся парню такое красноречие.

– Много дум передумал я, лёжа тут, – продолжал он. – Я благодарен Господу за посланное мне суровое испытание, хоть оно и было таким страшным. Через него познал я меру злобы человеческой и получил урок любви к ближнему. И пусть мы с вами по-разному чтим Бога нашего, вы для меня теперь такие же родные люди, как моя семья. Спаси вас Бог!

Все молчали, слегка поражённые этими словами и тем, как Устин их произнёс. Вроде, и слова были простые, но такие проникновенные, что Ася ощутила, как мягкое облако чего-то доброго и светлого накрывает всех сразу и обволакивает своим теплом. Первой тишину нарушила Нюта:

– Отлично, братец! Теперь я так и стану тебя называть!

И все улыбнулись. Степан выступил вперёд:

– Устин, мы ведь пришли позвать тебя подышать свежим воздухом. Сколько можно в кровати валяться?! Одевайся, мы с Тимкой поможем тебе спуститься с крыльца. У нас там шишки кедровые на костре варятся. Уже, наверное, готовы.

Вскоре вся компания сидела в огороде. Кто-то устроился на скамейке, кто-то на берёзовых чурочках, приспособленных под сиденья. Тимофей снял с костра большой прокопчённый чугунок, сверху он был накрыт травой. Стёпка по-хозяйски откинул траву, слил воду и опрокинул чугунок прямо на полянку. Терпкий смоляной дух ненавязчиво разлился в вечернем воздухе. Устин втянул ноздрями этот знакомый аромат, навеявший ему детские воспоминания. Уж они с дедом пошишкарили в своё время! Тимка со Стёпкой стали палками выкатывать из кучи тёмные чешуйчатые плоды кедра и раздавать их всем. Каждый брал в ладони ещё горячую шишку, дул на неё в предвкушении удовольствия от нежных молочных ядрышек и начинал сдирать чешуйки. Все весело смеялись, обжигаясь и перекидывая шишки с ладони на ладонь, чтоб они скорее остывали, лишь Марфа сидела, скромно потупясь, и молча глядела на лежащее перед ней лакомство. Смех, беспечная болтовня и весёлые шутки под дружное сплёвывание шелухи – всё это было непривычным для Устина, у которого и друзей-то никогда не было. И опять подумалось о том, правильно ли поступили дед с бабкой, лишив его этих незатейливых радостей. Прежде он и мысли такой не допускал, а теперь всё чаще задумывался. Нет, он не усомнился в своей вере, просто стал видеть жизнь немного иначе, чем ему толковалось с детства. Горизонты мира словно раздвинулись перед ним. Пришло какое-то новое понимание. Что с того, что эти люди крестятся щепотью, а он двумя пальцами, что Исуса они называют Иисусом? Вера-то от этого не становится крепче или слабее. Какие же они антихристы? Они добрые, жизнерадостные, готовые бескорыстно помочь любому, кто в этом нуждается. Как можно их сторониться? Смелость собственных рассуждений даже слегка напугала Устина, он перекрестился и мысленно прочёл молитву, прося у Господа прощения.

Ася исподволь наблюдала за парнем. Что-то новое появилось во взгляде кержака. Даже само лицо его как будто посветлело. Брови! Ну, конечно же! Они сейчас не сдвинуты на переносице, как прежде, оттого и взгляд стал чуточку теплее, мягче. Но главное – в глазах его появился живой интерес. Девица попыталась представить, как бы Устин выглядел, если ему окоротить бороду да аккуратно постричь волосы. Наверное, был бы хорош. Словно услыхав Асины мысли, он посмотрел на неё и улыбнулся. Ася улыбнулась в ответ и почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Марфа исподлобья недобро буравила её глазами, но стоило Асе повернуться к ней, как та тут же опустила глаза долу, изобразив на лице полную отрешённость и смирение.

– Спаси Бог! – молвила девица, поднимаясь. – Пойду я домой. Дед Демьян, поди, уже заждался.

– Придёшь завтра? – спросил Устин.

Марфа, явно обрадовавшись этому вопросу, кивнула в ответ, попрощалась со всеми и ушла.

– Какая же она скучная! – сказала Нюта.

– Зато скромная и добродетельная, какой и должна быть девица, – заметил тут же Устин.

Ася легонько ткнула сестрицу в бок, чтоб та прекратила свои дерзкие замечания, но та не унималась.

– У нас Ася тоже скромная и добродетельная, но вовсе не скучная! – возразила она.

– Так люди-то все разные, каждый наособицу! – вступил в разговор Тимофей. – С одним человеком можно поболтать в удовольствие, а рядом с другим и молчание в радость.

Даша при этих словах скромно опустила глаза. Часто они так с Тимохой сидят вечерами, рука в руке и молчат. Им хорошо уже оттого, что они рядом.

Устин с интересом посмотрел на Тимофея. Прав парень, прав. Ему это тоже ведомо. Устиновы дед с бабкой многословием никогда не отличались, и хоть растили его в строгости, парнишка знал, что его любят. Просто чувствовал это. Рядом со стариками ему было тепло и уютно. Будучи отроком, обожал он тихо сидеть в избушке тёмными зимними вечерами, когда дед прошивал дратвой его старые пимы или плёл лапти, а бабушка пряла, ловко орудуя веретеном, или вязала внуку тёплые носки. И никакие разговоры им не были нужны. За окном завывал ветер, иногда ему вторили волки, а в избушке было тепло, приятно, и маленький Устин чувствовал себя защищённым. Но, увы, давно нет того надёжного мирка. Лесное пристанище оказалось не таким уж и безопасным. Не смогло оно укрыть его от людской злобы и бесчинства.

Словно прочитав его мысли, Ася обратилась к парню:

– Что ты решил, Устин? Где жить теперь станешь? Опасно одному-то в лесу.

– Не решил я ещё ничего. Матушка зовёт с ней поехать. А Демьян сказывал давеча, что есть у него знакомец из одной общины, к которой я могу примкнуть.

– Опять в лес? – удивлённо подняла бровки Нюта.

– А мне там привычнее, – развел руки Устин.

– Ты хоть изредка будешь нас навещать? – с надеждой спросила Ася.

– Конечно! – улыбнулся он. – И на вашу с Данилом свадьбу обязательно приду. Коли позовёте.

– Позовём! – уверенно ответила девица.

– И на нашу свадьбу! – добавил Тимофей.

– И на вашу тоже, – согласился кержак, на удивление сговорчивый сегодня.

– А на свадьбу ты со своей посудой придёшь, али как? – спросила Нюта, и Асе снова пришлось толкнуть её в бок.

– Со своей, – ничуть не обидевшись, сказал парень. – Нельзя мне есть из нечистой… – он остановился и тут же поправился, – из чужой посуды. Так положено.

– А какие же мы для тебя чужие, коли ты сам сказал, что мы тебе теперь сестры и братья? – не унималась Нюта.

Устин лишь усмехнулся, а Ася с негодованием посмотрела на сестрицу. И чего она донимает его?!

– А как в ваших общинах люди живут? – вновь спросила неугомонная девица. – Семьями? Или всё у вас общее: и еда, и одежда, и жёны?

Устин рассмеялся:

– Ежели поселюсь туда, всё вызнаю и тебе расскажу.

– А я могу там поселиться? – хитро прищурив глазки, спросила Нюта.

– Нет, тебе там не место! – ответила за Устина Ася.

В это время в огороде появилась красивая высокая девица в тёмном дорожном платье и элегантной шляпке. Она громко поздоровалась, и все взоры устремились к ней.

– Кузина приехала! – воскликнула Нюта и бросилась обниматься.

– Варечка! – вскочила Ася. – Как ты тут оказалась?

– Мы с матушкой приехали. А бабушка сказала, что вы все в огороде.

– Присаживайся скорее да рассказывай, как вы там? Что нового? – тормошила её Нюта. – А наших матушку с батюшкой давно видела?

Степан тем временем подвинул чурочку, на которой недавно сидела Марфа, а Тимофей протянул ей ещё тёплую шишку:

– На вот, угощайся!

Варя уселась, оглядела всю компанию. Взгляд её остановился на незнакомце, который внимательно её разглядывал.

– Это Устин, – представила его Ася. – Брат моего жениха. А это Даша, – показала она на свою подругу, – Тимофеева невеста. Скоро у них свадьба.

– А твоя-то свадьба когда же? – тараторила, как обычно, Нюта.

– Никогда, – ответила Варя. – Мы намедни расторгли помолвку.

Глава 25

– Как же так свадьба-то у вас расстроилась? – расспрашивала Нюру Анфиса, подливая дочери чаю. – Жалко мне девку. Переживает, поди, теперь.

– Переживает, конечно, но старается виду не показывать. Вот я и позвала её к вам в гости, чтоб развеялась немного. Пусть с сёстрами пообщается да с братьями, может, и полегчает ей тут. А помолвку-то по воле жениха расторгли. Гувернантка у них новая в доме появилась, для младшего сына весной наняли, так Арсений в неё и влюбился.

– Вот окаянный! А Павел-то Иванович как же? Не осерчал на друга?

– Ты же знаешь, матушка, какой он у нас разумный, всё понимает правильно. Друг-то разве ж виноват, что сынок его так поступил? Павлуша, конечно, переживает за дочь. Но говорит, что это не самое страшное в жизни.

– И правильно говорит, – согласилась Анфиса. – А матушка-то женихова чего? Ты сказывала, любила она Варю-то.

– Натали очень огорчилась. Она ж её с рожденья знает, очень хотела Варю в невестках своих видеть. Но что тут поделаешь? Когда-то давно она мне поведала, что отец Сергея не позволял им пожениться, у него для сына другая невеста была на примете. Богатая. Из местного купечества. А Натали хоть и дворянских кровей, но из обедневшей семьи. В Москве они жили, а Сергей учился там, вот и познакомились. А батюшка его ни в какую, на своём стоит. И пошёл сын против воли отца. Непросто ему это было. Но он упёрся, и отец уступил. Вот и сами они теперь не хотят давить на Арсения, жизнь ему ломать. Пришлось смириться с его выбором, хотя оба, конечно, недовольны такой партией.

– А может, оно и к лучшему, – заключила Анфиса. – Господь-то знает, что делает.

– Может, и к лучшему, – вторила ей дочь.

Тут в избу ворвались Нюта и Ася. Они спешили поздороваться с тётушкой. Следом степенно вошла Варвара. Она села на лавку и молча наблюдала, как Нюта начала пытать её матушку. Выспрашивала про жизнь городскую да про свою семью. Соскучилась она уже по дому, а родители-то всё не едут.

– Скоро приедут! – встряла в разговор бабушка Анфиса. – Им ведь Тимофея женить предстоит. Надо к свадьбе готовиться.

– А он здесь собирается жить? Домой не вернётся? – поинтересовалась Нюра.

– Здесь! Зову молодых в горнице поселиться, – сообщила хозяйка. – Глядишь, и мне, старухе, с ними повеселей будет. Вот только кержак уедет, так и дам девкам задание всё там хорошенько отмыть да отскоблить, для молодых приготовить.

– Что за кержак? – удивилась Нюра.

– А это Асиного жениха братец, – ответила Анфиса. – Она его, сердечного, из лесу привезла едва живенького. Потом расскажу тебе, это длинная история.

– Почему это Ася привезла? Мы все его спасали! – возмутилась Нюта.

– Все-все! – махнула рукой Анфиса. – Молодцы они у нас!

Нюта тут же гордо вздёрнула носик, а Ася улыбнулась.

– Вы хоть в горницу-то его проводили с огорода? – строго спросила бабушка. – Помогли на крыльцо взобраться?

– Парни помогли! – заверила Ася, они сейчас все там, у него в горнице сидят.

– Я тоже хочу знать историю вашего кержака, – заинтересовалась Варя. – Это тот бородач Устин?

– Тот-тот! – подхватила Нюта, и они с Асей наперебой стали рассказывать обо всех своих приключениях, начиная со сбора малины.

А Устин в это время в горнице выспрашивал парней про их родственницу Варвару. Они объяснили, что это их сестра из Екатеринбурга.

– Как-то уж больно мудрёно её сорока-то ваша назвала, я даже и не понял, – сказал Устин.

– Кузиной, что ли? – спросил Тимофей.

– Вот-вот, кузиной. Я и не уразумел, как её звать-то – то ли Кузина, то ли Варвара.

Парни рассмеялись.

– Это по-французски! А по-нашему – сродная сестра, – пояснил Тимоха. – Варька с детства язык французский изучала, отец-то у неё из дворян будет, и все у них в семье по-французски лопотать умеют. Она и девок наших, Аську с Нютой, кое-чему научила, они много этих слов французских знают. Варька-то, когда ещё малявкой была, велела нам всем звать её кузиной, вот и привыкли мы так её кликать. А нас, братьев-то, она называет кузенами.

Устину всё это было интересно. Дед когда-то рассказывал ему, что есть в мире разные страны и живут в них другие народы, которые лопочут совсем по-иному, и их не понять русскому человеку. А тут вдруг девица, которая чужой язык знает. Любопытно!

– Варька у нас такая, ума палата! – продолжал Тимоха. – Она много всего знает, и рассказывает так интересно, что заслушаешься. Они с братцем Ванькой близнецы, вместе родились. И с детства в доме учителя разные были, грамоте их обучали, музыке да танцам. А ещё они оба много читают, у отца-то ихнего в кабинете полный шкаф книжек всяких. Ванька в университет готовится. А Варька-то ему по уму ничуть не уступает.

– Интересная девица, – покачал головой Устин.

Не доводилось ему прежде с подобными особами-то встречаться. Да и где ему было встретить такую? Не в лесу же! А Тимофей продолжал свой рассказ о кузине:

– Однажды я познакомил её со своим приятелем Парамоном. Мне всегда казалось, что умнее его я человека не встречал. А Варька как пошла с ним спорить, и всё слова какие-то незнакомые вставляла и имена разные говорила. Я лишь диву давался. Только Платона да Аристотеля запомнил из их разговора. Ещё Маркса часто поминали.

– А о чём спорили-то они?

– Обо всём! О материи какой-то. О сущности. О бытие. Но Парамон всегда всё сводит к социальной несправедливости и её корням, – старательно выговорил Тимофей.

– А чего это такое? – удивился Устин.

– Ну, даже и не знаю, как сказать, навроде того, откуда берутся бедные и богатые и как сделать, чтобы все люди были равны и у всех богатства поровну.

– От бога всё, от его милости, – не задумываясь, ответил Устин.

– Нет, Устин, не всё так просто в этом мире, – многозначительно сказал Тимоха. – Но об этом лучше молчать, опасные это разговоры. Варвара мне сейчас шепнула, что арестовали Парамона за мысли-то эти. Он ведь за идею всеобщего равенства ратовал, а это дело политическое. Каторга теперь ему светит. А ведь мог и я там оказаться, потому как дружбу с ним водил и свято верил в правильность его речей.

Стёпка с удивлением глядел на братца – Тимоха неожиданно открылся ему с новой стороны.

– И как же сделать так, чтобы всем-то поровну? – спросил Степан.

Тимофей глянул на него пристально, задумался, словно решая, стоит ли продолжать этот разговор, а потом ответил, махнув рукой:

– Лучше не делать ничего, пусть каждый сам себе блага добывает.

Не станет он забивать брату голову этой крамолой. После знакомства с родным отцом Тимоха много размышлял о жизни и кое-что понял для себя. А надо ли бороться-то за всеобщее равенство ради таких людей, как Сано? Зачем лезть на рожон за то, что им совсем не нужно, к чему они сами даже не стремятся? Нет, не станет он Стёпке рассказывать про борьбу против самодержавия. Не стоит оно того.

Вскоре в горницу явились три сестрицы, и беседа пошла веселее. Варвара с интересом посматривала на Устина. Она только что узнала его историю, которая очень удивила девицу. Стало понятно, что парень не так-то прост, и ей захотелось познакомиться с ним поближе. Уважала Варя людей необычных, чем-то выделяющихся из общей массы. Но тут её позвал Тимоха, сказав, что хотел бы с ней поговорить наедине. Они вышли в огород и уселись на скамейку.

– О чём ты хочешь поговорить? – спросила Варвара.

– О Парамоне. Расскажи поподробнее, что с ним произошло.

– Да я и сама не так уж много знаю. В кружок ваш я не ходила, хотя с некоторыми людьми он меня познакомил. А с Парамоном мы виделись довольно часто. С той поры, как ты нас свёл, мы много с ним разговаривали, спорили, обсуждали разные события. Обычно встречались на плотине и гуляли по набережной или на лодке катались. Почти всё лето вместе провели.

– А как же твой жених? – удивился Тимофей. – Не серчал на тебя за это? Уж не из-за Парамона ли ваша свадьба-то расстроилась?

– Нет, не из-за этого. Хотя… – задумалась Варя, – это тоже сыграло свою роль. Скажу тебе честно, понравился мне твой друг. Интересная он личность, сильная. И пусть я не во всём согласна с ним, но могу сказать, что он особенный, не как все. Уважаю таких людей. Да и смелости ему не занимать. Это ж каким надо быть уверенным в себе человеком, чтоб пойти против государя, чтоб посметь говорить такое. В общем, я увлеклась Парамоном, а жених мой – новой гувернанткой младшего брата. Но об этом я тогда не знала. Нет, я не помышляла расторгнуть помолвку. Арсений – замечательный человек, мы с ним дружны с детства, потому что дружат наши родители. Мы привязались друг к другу. И как-то само собой разумелось, что всё должно закончиться свадьбой. А Парамон – это другое. С ним, как на вулкане. Он и притягивает, и отталкивает одновременно, заставляет то восхищаться, то ненавидеть. Умеет он пробудить в человеке сильные страсти. Я не могла понять, что со мной происходит. Такое пламя в душе бушевало. С Арсением всё было ровно и гладко, а тут… Какое-то время я мучилась, не знала, что делать, притягивал он меня, как магнит. А потом я приняла решение, просто доверилась волнам и поплыла по течению, стараясь держать нового дружка на расстоянии. Стала пореже с ним встречаться и почему-то делала вид, что равнодушна к нему.

Тимоха посмотрел на кузину – лицо её разрумянилось, видно, что воспоминания всколыхнули её душу.

– Когда Парамона арестовали, – продолжала Варвара, – ко мне пришёл один его приятель. Он сообщил эту страшную новость и попросил помощи. Оказывается, у Парамона была жена, причём на сносях, и она осталась совсем без средств к существованию. А ведь он мне никогда об этом не говорил! Зато несколько раз порывался признаться в своих чувствах ко мне. И мне это даже льстило.

– Я знал про неё, – молвил Тимоха. – Это Анна Голышева. Она тоже ходила прежде в наш кружок. Они не венчаны, просто жили вместе. Она его боготворила, готова была жизнь свою положить к его ногам. Парамон любил иногда этим похвалиться.

– Вот видишь, и ты знал, – грустно проговорила Варя. – Видно, я одна ни о чём тогда не ведала. Собрали мы с матушкой детские вещички, что от наших младших, Анфисы с Прошей, остались. Денег я у тятеньки попросила немного и отправилась к Парамоновой жене. А она, как увидала меня, сразу насупилась. Разлучницей стала называть да попрёками осыпать. Оказывается, следила она за мужем-то, видела нас вместе и злилась сильно. На этой почве и ссоры у них были. Он даже сказал ей, что намерен оставить её ради меня. А я-то этого не знала! Кое-как её успокоила, рассказала, что жених у меня есть, что скоро я замуж выйду, а с Парамоном, мол, мы были просто приятелями. Уж и не знаю, поверила ли она мне. Меня всё это сильно потрясло. А тут как раз и Арсений решился отменить нашу свадьбу. Всё к одному. Родители мои думают, что я сильно переживаю из-за жениха, вот и решила матушка развеять мою тоску-печаль, потому и привезла сюда. А меня, если честно, Парамон сильнее волнует. И зла я на него, и жаль парня одновременно. Но ведь матери об этом не расскажешь.

Тимоха молчал, осмысливая услышанное. А ведь права была матушка, что привезла его сюда. Неизвестно, чем бы всё закончилось. Зато теперь у него Даша есть, и свадьба скоро. Слава Богу, что всё так сложилось, что отвёл Господь беду от Тимофея. А Парамон уверял, что Бога нет.

Глава 26

Подгоняемое осенним ветерком, бежит времечко, поторапливается. Птицы в стаи собираются, урожаи в закрома засыпаются. Впереди долгая холодная зима, и к ней надо быть готовым. Давно ли лето ласкало своим теплом, а теперь стоит в прозрачном воздухе особая хрустальная звень. Любит Анфиса эту пору, и всегда любила, почитай, сызмальства. Листва сыплется, развевается ветром, шуршит под ногой, удивляя обилием красок, да крылья птиц плещутся в небесной голубизне. Скоро зарядят дожди, ляжет серое небо на крыши домов, зачернеют леса своей наготой. И в том тоже есть своя прелесть. В этакую пору хорошо думается. Былое вспоминается, о грядущем мечтается.

Пусто стало в доме Анфисы, тихо. Разом разъехались все. Один Тимоха остался. Маруся с Егором приезжали, всё с будущей сватьей обсудили, к свадьбе готовятся. Сговорились-таки на том, что молодые станут жить в Анфисиной горнице. Вот и ладненько! Как только Евдокия увезла Устина, Нюта с Асей всё там отмыли, печь побелили, полы выскоблили добела. Наталья мерки сняла, шьют приданое – постель, покрывала да занавески. Дарья намедни хвалилась, что подзор красивый связала для кровати. Перед свадьбой сундук перетащат, всё развесят, половики новые постелют, чтоб молодые после венчанья да застолья сразу в убранную светёлку отправились.

Пока Устин жил тут, в горнице не переводился народ. То парни к нему заглянут, то девки. Варвара всё беседы с ним вела. Подолгу просиживала у его постели, чем невозможно сердила Марфу, у которой был явный интерес к кержаку. Марфа приходила каждый день и сидела подле больного, опустив очи долу. Устину уже не нужна была сиделка, и он скромно намекал девице не беспокоиться о нём, но та не отступала. Варвара только ухмылялась при виде такой преданности. А больному было не до сиделки, куда как интереснее поговорить с образованной барышней. И они ежедневно беседовали. Варя то и дело посмеивалась над дремучестью парня, всё намекала, что просвещать его надобно, коль он теперь из леса к людям выбрался. И ведь просвещала! Ася только диву давалась, с каким вниманием слушал он Варвару и впитывал всё, что она ему говорила. Ведь барышня окончила нынче женскую гимназию и познания её были обширны. Легко и ненавязчиво делилась она с парнем различными сведениями из истории, географии, естествознания. И чем больше она ему рассказывала, тем больше интереса видела в его глазах. Девице нравилось, что Устин не оставался равнодушным к её рассказам, задавал вопросы, порой принимался спорить, но она всегда находила возможность убедить его в своей правоте. И так это у неё ловко получалось, что она сама радовалась своим успехам.

Ася совсем не узнавала Устина, он теперь не хмурил брови, как прежде, да и разговаривал не так сурово. Зато от души смеялся над Вариными шуточками, а порой и сам мог пошутить.

– Что ты сделала с нашим лешим, Варечка?! – удивлялась Ася. – Парень-то совсем преобразился! Как тебе это удалось?

– А она у нас колдунья! – смеялась Нюта. – Ещё бы Марфу от него отвадила, и я была бы рада. Не нравится мне она.

– А может, она ему нравится, – возражала Варя. – К тому же, они одной веры. У них общие интересы.

– Какие у них общие интересы? – тут же возмущалась Нюта.– Один у неё интерес – увести у нас из-под носа нашего Устина!

– Да разве ж он наш? – вступала в спор Ася.

– Мы его нашли, мы его спасли, значит наш! – не отступала Нюта.

– Нашла его Ася, а не ты, – возражала кузина. – И что же? Он теперь ей принадлежит? Или у нашей Нюточки тут какой-то свой интерес?

При этих словах Нюта, надув губки, отворачивалась от сестриц.

Анфиса только посмеивалась, слушая эти разговоры. Забавные у неё внучки выросли. Каждая наособицу, и всякая по-своему хороша.

Вот и нет больше этих споров-разговоров. Тихо в избе. Тимоха весь день пособляет Ивану по хозяйству или с Дарьей милуется. Разве что Ася иногда забежит к бабушке, одарит своей светлой улыбкой, спросит, не надо ли чем помочь, а у самой глазоньки печальные. Ясное дело – по Данилу своему тоскует. А он и носа не кажет, сгинул совсем на своих приисках. Евдокия-то сказывала, как уехал, с той поры и не вертался. Неладно это. Неужели опять у девки не сложится? Жаль её, горемычную. Так хочется, чтоб судьба внучке счастливая выпала. Тюша тоже об Асе печётся. Вся душа за дочь изболелась, а ведь ничем не поможешь. Главное – не знаешь, как оно лучше-то. Женихов хоть отбавляй, а счастья нет. Накануне Симеона-летопроводца Иван сообщил, что подходил к нему один мужик из заводских, Савелий Худояров, намекал, хочет, дескать, прийти сватать Асю за своего сына Корнила.

– А ты чего же? – спросила тогда Тюша.

– Сказал, что просватана она уже, – Иван хитро посмотрел на дочь. – Или не надо было так-то отвечать? Стоило оставить жениха про запас? Пусть бы вместе с Устином дожидался тебя.

Ася покрылась румянцем:

– Один у меня жених, за него и пойду!

– Ладно тебе, Ваня, не вгоняй девку в краску, – вступилась Тюша за дочь. – Ей и без того тошнёхонько. Вроде, и просватана она у нас, а жениха-то и нет..

– А может, и не в нём вовсе судьба-то твоя, девонька? – проговорила задумчиво Анфиса. – Вдруг не Данило твой суженый? Так бывает. Неспроста Господь тебя к Устину-то вывел, аж в самую чащу затащил, а ты и не поняла ничего. Никак к парню лицом не повернёшься. Али плох он тебе?

– Да как же плох-то?! Он хороший, бабушка! – ответила ей Ася и смутилась. – Только я ведь уже Данилу слово дала! К тому же, Устину по вере невозможно на мне жениться.

– Какая там вера! – махнула рукой Анфиса. – С нашей-то Варварой ещё немного поякшается и вовсе безбожником станет!

При этих словах все дружно рассмеялись, а Ася бочком выскользнула из избы.

Задела бабушка за живое. Ася и сама не могла себе признаться, что Устин дорог ей. С той поры, как Марфа стала проявлять к нему интерес, девица вдруг осознала, что это ей вовсе не по нраву, но старалась отгонять от себя подобные мысли. Она ведь сама придумала, чтоб Марфа подле него была, сама хотела, чтоб он ею увлёкся. И что теперь? Ещё и Нюта постоянно пристаёт к Устину. Ася, конечно, понимает, что это пустое, что Нюта просто дурачится. Она-то хорошо знает свою сестрицу. А вот Варя! У той даже глаза горят, когда она ведёт беседы с кержаком. Она умная, образованная, красивая. Как в такую не влюбиться? И это почему-то пугает Асю. Устин-то тоже всерьёз беседами с Варей увлечён.

Ася с нетерпением ждала, когда Евдокия Ермиловна увезёт сына домой, надеясь, что тогда и душа её успокоится. Не будет Устина перед глазами – не будет и мыслей непрошеных. Девица снова станет дожидаться Данилу и продолжать готовить своё приданое. Сундук уже почти полон, дело лишь за женихом. Прощаясь, Устин долго сопел в бороду, словно хотел что-то сказать, да так и не решился. Махнул рукой, да и пошёл к телеге. Марфа чинно поклонилась ему, и он ответил ей поясным поклоном. Та явно ждала чего-то от парня, и тень печали коснулась её лица, когда лошади двинулись вперёд. Ася внимательно посмотрела на девицу. Нет, не соперница она ей! Устин свободен, пусть Марфа его забирает.

Но лишь беловское подворье опустело, незваная тоска тяжёлым камнем придавила Асю. И даже письмо от Нюты, которое она намедни получила, не смогло утолить её печали, от него тоже веяло осенней грустью. Нюта сообщала, что матушка усадила её за рукоделие, чему она вовсе не рада. Не любит она этого. Вышивает сейчас скатерть, а мыслями уносится в прошлое, в воспоминания о летних приключениях и страшно тоскует по любимой сестрице Асеньке. С Варварой они видятся редко, потому что та решила продолжить учёбу в гимназии и поступила в дополнительный, учительский, класс. Дескать, ей так понравилось просвещать Устина, что она надумала посвятить себя этому делу. Через год Варя станет домашней учительницей. Павел Иванович попытался, было, её отговорить, но та настояла на своём, и он отступился. В надежде развеять скуку, Нюта часто навещает дядюшку Василия и Любашу, чтобы поиграть с их детворой. Одно радует – впереди Тимохина свадьба, и сёстры непременно свидятся. Ася каждый вечер вынимает письмо сестрицыно да перечитывает его, как будто с Нютой разговаривает.

Она, конечно, не даёт себе унывать, всегда найдёт, чем заняться. В доме и во дворе работы полно, да и бабушке помощь нужна. Только что же за напасть-то такая! Руки работают, а в голове думы разные колготятся, покою не дают. Устин обещался приехать на Тимохину свадьбу. Вот и свидятся опять. Может, он и братца с собой привезёт. Только кого же из них она сильнее ждёт? Устина или Данилу? Нет-нет! Устин тут ни при чём! Данилу слово дано, и она его сдержит! Лишь бы приехал он поскорее. До Покрова уже рукой подать. Скоро в заводе свадьбы гулять начнут, и помчит круговерть девичников, вечёрок, посиделок. Захороводит, загудит всё в округе. А ведь и Ася этой осенью замуж собиралась выйти. Эх, похоже, не бывать ей нынче невестой. Не бывать.

Оглянуться не успели, уже и Покров настал, а с ним и первый снежок подоспел. Принакрыл земельку, словно очистил её от грязи и скверны. Красота! А тут и гости начали съезжаться. И опять в доме стало шумно и весело. Понятное дело, вся Тимохина семья собралась – матушка его с батюшкой и Никита с Нютой. Прибыли тётушка Нюра с Павлом Ивановичем и Варвара, конечно же, с ними. Но особенно обрадовалась Ася Любушке. Они с Василием приехали без детворы, и у сестёр была возможность спокойно поболтать. Давно они вот так не сидели рядышком да не беседовали обо всём на свете. В прошлый-то раз дети не дали им толком поговорить. Многое Ася порассказала Любаше, лето-то у неё весёленькое выдалось – сплошные приключения. Правда, Варвара с Нютой уже все уши Любе прожужжали про найденного Асей кержака, но рассказ из первых уст всегда дороже.

Устин, как и обещал, тоже приехал на свадьбу. Рубаха на нём новая, длинная, косой ворот вышит красным узором. Поверх рубахи плетёная опоясочка цвета той вышивки. Борода аккуратно пострижена, волосы на затылке тоже укорочены. Ася глянула на парня и обомлела – красавец, да и только! Спросила про братца младшего, нет ли от него каких вестей.

– Сам-то Данило не появлялся, – как будто нехотя, отвечал Устин, – да кто-то из знакомых сказывал матушке, что подфартило ему на приисках-то, что всё у него хорошо. А больше ничего и не знаю о нём.

– Как же так? – удивилась Ася. – Где же он тогда?

Устин разводит руками, дескать, неведомо это ему. Глаза его серо-зелёные теплом лучатся, словно говорят, как он ей сочувствует. А может, просто рад её видеть? И на губах улыбка играет. Как это на него не похоже! Девица смущается и старается пореже на глаза ему попадаться, хотя саму так и тянет лишний раз взглянуть на парня. Ася чувствует, что он что-то недоговаривает. Только что же? Вдруг и в самом деле беда какая с Данилом приключилась? А она-то ничего не знает, не ведает! Тревожно на сердце у девицы.

Ася почти и не помнила Тимохиной свадьбы. Закружило всё каруселью, завертелось – и нарядные тройки, и венчание в церкви, и счастливое, раскрасневшееся Дашино лицо. Накрыли столы в большой бабушкиной избе. Ася, конечно, была тут же, помогала, как всегда, что-то подносила-уносила, поздравляла молодых. Но всё было как в тумане. В голове билась одна мысль: «Какая же беда приключилась с её женихом?» Она улучила момент и ещё раз спросила Устина, не случилось ли какого горя с его братцем. Тот отрицательно покачал головой, участливо глядя ей в глаза.

– Что с тобой, сестрица? – с тревогой спросила Любушка, поймав Асю на крыльце. – Ты сегодня сама не своя. Ужель не рада за подругу?

Как же не рада-то? Рада, конечно. Только своя-то беда покою не даёт. Кому же ещё поплакаться, как не любимой сестрице? И рассказала ей Ася про мысли свои потаённые. А на крыльцо она выскочила, потому как дядька Сано Кузнецов, родной Тимохин отец, пристал к ней с глупым вопросом, чего же она замуж не идёт. Только этого пьяницы и не хватало. Не хотел звать его Тимоха, но отчим его, Егор, настоял, что негоже это, родного отца не позвать на свадьбу. Вот и сидит он тут, широко улыбаясь, да ересь всякую несёт. А жена его, Татьяна, исподлобья на женихову матушку поглядывает. Говорят, дружили они прежде с тётушкой Марусей. Неужели и Ася с Дашей теперь отдалятся друг от дружки? Дарья теперь мужняя жена, негоже ей с прежней-то подругой якшаться, а Ася, похоже, так в девках и останется. Такая, видать, судьба у неё.

Люба обняла сестрицу, погладила её по плечу и молвила тихонько:

– Путь к счастью не у всех прямой и короткий, чаще он длинен и тернист. Главное – верить, что счастье-то впереди, что ждёт оно тебя, и тогда ты к нему обязательно придёшь.

– Ты думаешь, что так и будет? – с надеждой спросила Ася.

– Конечно! Уж я-то знаю!

Ася с благодарностью обняла сестру. Может, зря она так печалится? Может, явится к ней Данило с дорогими подарками, раз фарт ему выпал. А вдруг он сейчас к свадьбе готовится? А потом приедет за ней, да и увезёт в свой завод, введёт хозяйкой в новый дом.

Хорошо, кабы так всё и было.

Глава 27

Устин возвращался со свадьбы Тимофея. За окном вагона мелькали серые деревья на фоне белого снега. Рядом с ним сидела Марфа. Демьян отправил её с каким-то поручением в общину к единоверцам и попросил Устина сопровождать девицу до Невьянского завода, а там помочь нанять извозчика. Но при этом намекнул, что ему было бы спокойнее, кабы парень сам съездил в общину вместе с внучкой. Помня помощь старого знахаря, Устин не мог отказать ему в этой просьбе. Марфа молчала, глядя в окно, а её попутчик мыслями был ещё там, в доме Беловых. Он вспоминал свою встречу с Асей. Видел удивление в её глазах, когда предстал перед нею в новом обличье. Понял, что произвёл на неё должное впечатление, и был уверен, что вид его понравился девице. Долго уговаривала его матушка постричь волосы и бороду, а он никак не соглашался. Но перед самой поездкой вдруг решился. Окоротил немного. И правильно сделал. Варя с Нютой тоже оценивающе осмотрели Устина, и в глазах их парень прочёл одобрение.

– А кержак-то наш, оказывается, красавчик! – прошептала Нюта Варваре, но он её услыхал и довольно улыбнулся.

Забавные они, эти девицы. С ними не соскучишься. Хоть с Нютой, хоть с Варварой. В семье Беловых Устин теперь чувствует себя своим, здесь ему как-то по-особому спокойно и тепло. И все ему искренне рады. Одно огорчает – Ася очень тревожится за Данилу. А тот, паршивец, сгинул где-то. Матушка тоже о нём печалится, но ей передали, что парень жив-здоров, живёт в своё удовольствие да прожигает неожиданное богатство. Об этом Устин не смог сказать Анастасии. Жаль её. А может, поехать да посвататься к ней? Но она всё-таки братова невеста. Негоже так. Да и вера его не позволяет. Правда, матушка упорно просит его отступиться от старой веры.

– Ты родился в новой вере, – говорит она иногда, – ты крещён в нашей церкви. Задурили тебе голову старики, всю жизнь твою поломали и меня лишили сына на долгие годы.

Устин слушает её и не знает, кто же прав – дед ли с бабкой, укравшие его из семьи, или матушка, к которой он наконец вернулся. Он по-прежнему осеняет себя двуперстием, молится старой бабушкиной иконе, ест только из своей посуды. Но сомнения не дают ему покоя. Да ещё Анастасия, к которой рвётся его душа. Но он, как может, сдерживает эти порывы. Пусть уж девица сама выбирает между братьями.

– А ты, Устин, не надумал поселиться в общине? – прервала его мысли Марфа. – Вдруг тебе там понравится?

– Вот и поглядим завтра, – ответил Устин, – что же там такого хорошего, чтоб на всю оставшуюся жизнь снова в скит податься.

Ему и с матушкой жилось неплохо. Он уже привык к новой избе, к хозяйству. Мысль об общине он давно отбросил. Нажился уже в глухом лесу, довольно.

– А разве мы не сегодня туда отправимся? – удивилась девица.

– Я думаю, лучше ехать завтра поутру, чтобы одним днём обернуться. А сегодня к нам пойдём. Матушка будет рада тебе, она очень благодарна всем, кто помог мне выжить.

Марфа задумалась. Ей, конечно, интересно побывать в доме Устина, поглядеть, как он там живёт. Да и дед намекал, что не просто так он её отправляет с парнем. Надо, дескать, им почаще вместе бывать, авось, чего и сладится. Только как же она у неверной-то хозяйки станет гостить? Но опять же Устин с нею одной веры, а значит, ничего страшного в этом нет. И она решилась:

– Ладно, остановимся на ночлег в вашем доме.

Евдокия Ермиловна очень удивилась, увидав Устина вместе с Марфой. Никак невесту в дом привёл сынок-то? Это тоже неплохо. Девка, похоже, скромная, заботливая – вон как за ним ухаживала, когда он болен был. Опять же, одной веры с сыном. Ещё одни женские руки в хозяйстве совсем не лишние. Да и сама Евдокия тогда может спокойно уехать к дочерям, пусть молодые тут управляются. Коли не хочет сын от своей веры отступаться, надо дать им свободу, так-то оно лучше будет. И она, радушно встретив неожиданную гостью, пригласила её в избу, усадила за стол. Как и Устин, девица достала из котомки свою посуду. Оба сотворили молитву, прежде чем приступить к трапезе. Евдокия спокойно смотрела на это, она уже привыкла. Оказалось, что девица только проездом заглянула к ним, завтра отправится дальше. Ну и ладно, хоть так. Пусть и Устин с ней прокатится, только бы не собрался он опять поселиться в лесу. Вдруг ему в той общине понравится? Но на всё воля божья. Ничего тут не поделаешь.

Марфа с интересом разглядывала новую избу, которая ещё хранила запах свежего дерева. Она прошлась и по двору, внимательно осматривая всё. Потом вышла в огород, присыпанный первым снежком. Поинтересовалась у хозяев, какая скотина в хлеву живёт. Оказалось, что корова там. Куры да утки все в пожаре сгорели, а корова-то на поскотине в ту пору была, вот и уцелела. А больше пока никого не завели. Марфа довольно кивнула головой. Всё ей тут нравилось. Если позовёт её Устин, не раздумывая, переедет к нему. Дед Демьян с радостью их благословит, да и матушка с тятенькой не станут противиться, они всегда к деду прислушиваются. Он и сам уже намекал ей не упускать жениха-то. Да ещё наказывал перед дорогой, чтоб она хорошенько присмотрелась к Устиновой семье да к хозяйству, коли случай такой представится. Вот и выпал такой случай – попала Марфа в его дом. Да и приняли её хорошо, будущая свекровь довольна выбором сына, это видно по ней. И девица представила, как она станет тут жить хозяйкой, народит мужу кучу ребятишек, и все будут довольны.

– Хороший ты хозяин, Устин, – сказала Марфа, осмотревшись.

– Да нет, я тут не хозяин, скорее, гость, – улыбнулся парень. – Избу эту брат мой поставил, Данило. Он сейчас на заработки уехал.

– И он сюда вернётся? – удивилась Марфа.

– Конечно! Это ведь его дом!

Марфа сразу сникла. Рано она себя хозяйкой-то возомнила. Тут, оказывается, ещё и братец есть. Евдокия заметила это и добавила:

– Он может и не вернуться! Понравится парню жить на стороне, так и не захочет домой-то. Он и так чуть было в ваш завод не перебрался, невеста у него там, да я не дала ему уехать, заставила сначала эту избу на пепелище поставить. А теперь у него на свадьбу денег нет, вот и зарабатывает, – пояснила Устинова матушка.

– И чьих же его невеста-то будет? – удивилась Марфа

– Анастасия Белова, – отвечала мать, – хорошая девица, только вот дождалась бы.

Марфа облегчённо выдохнула. Значит, Ася – невеста Данилы, тогда она может быть спокойна. А то ведь ей показалось, что Устин к Асе благоволит. Хотя нет, рано успокаиваться, там ещё есть Нюта да Варвара. Они тоже большой интерес к парню имеют. Да и он с ними дружбу водит, особенно с Варварой. Марфа-то для них почти что враг. Они сразу увидели в ней свою соперницу, это точно. Вон как вытянулись лица всех трёх девиц, когда Марфа с дедом заехали за Устином, чтоб на станцию отправляться. А как дед попросил парня сопроводить внучку до Невьянского завода, девки разом переглянулись, и это тоже не укрылось от неё. Внутренне Марфа ликовала в тот момент. Это была её маленькая победа. Но всё ещё впереди. Однажды она их одолеет! К тому же, Нюта с Варей скоро уедут в свой город, а Марфа-то, вот она, тут! Значит, надо зря времени не терять и сделать так, чтоб Устин захотел на ней жениться. Только как же это сделать-то?

Евдокия внимательно приглядывалась к гостье. А девка-то тут свой интерес имеет, не иначе. С виду скромница, а глазами-то так и шныряет туда-сюда. Похоже, не только на Устина нацелилась, а всё их хозяйство решила к рукам прибрать. Вон как ей не понравилось, что изба-то Данилова! Пожалуй, с ней надо ухо востро держать. В тихом омуте, знамо дело, чертей хватает. Вишь, опять глазки долу опустила, такая скромница, а сама, небось, прикидывает, как бы ей тут поселиться да хозяйкой стать. Нет, зря Евдокия порадовалась, что Устин с девицей приехал, не такую жену она желает своему сыну, не по нраву она ей. С Асей-то не сравнишь. Та открытая, искренняя, а эта себе на уме. Вот ведь повезло Данилу, а он, дурак, вырвался на волю, незнамо где пропадает.

Стали укладываться спать. Гостью Евдокия определила в горницу. Там есть хорошая кровать, сделанная Данилом ещё до его отъезда. Постель чистая застлана, подушки перовые в красивые наволочки одеты. Одеяло лоскутное, на вате простёганное, сама хозяйка специально шила для гостей. Даже лампа керосиновая на столике – гордость Евдокии, её недавнее приобретение. Пол вот, правда, голый, половиков-то не наткали ещё. Теперь ведь, после такого пожара, всё заново наживать надобно. А вот пришла бы в дом невестка со своим приданым, уже и легче бы было.

Устин ушёл за свою занавеску. Ему матушка специально отгородила угол в избе, где он мог бы и молитву творить, и почивать, чтоб никто ему не мешал. Там у него удобная лежаночка да табуретка. Всё Данилом сколочено. С руками парень-то, а пропадёт сейчас ни за грош. Эх, не надо было его на прииски-то отпускать, уж лучше бы женился на Асе. С этими мыслями Евдокия и улеглась на полати. Долго лежала, а сон всё не шёл. Уже и Устин засопел за своей занавеской, и гостья, поди, не первый сон видит, а она всё лежит, мается, а сна-то и нет.

Только задремала, как раздался приглушённый голос сына:

– Окстись, девица! Неможно это!

И тут же легкие шаги прошелестели в сторону горницы.

Это что же такое деется-то, Господи? Хозяйка поднялась с полатей. За занавеской зашевелился Устин. Вот он встал с лежанки и начал шептать молитву. Теперь до утра на коленях простоит, будет поклоны бить, чужой грех отмаливать. А девка-то какова! Вот и прими эдакую в дом! Эвон как ей припекло замуж-то! Срамница! Нет, не нужна ей такая невестка, ноги её больше тут не будет! И ведь объявится утром, как ни в чём не бывало, глазки свои потупит и будет скромницу из себя изображать.

Так оно и вышло. Марфа робко появилась из горницы, скромно поприветствовала всех и уселась на лавку, глядя в пол. За завтраком Устин попросил матушку сопроводить девицу до общины, сославшись на нездоровье. А какое тут здоровье, коли душа его больна после такой-то выходки? Всю ноченьку не спал, поклоны бил. Да и не хочет он более рядом с ней находиться. Евдокия согласилась поехать с Марфой, а та вся сжалась в комочек, понимая, что несладко ей придётся в пути. Обругает её хозяйка, выскажет всё, что о ней думает. Да это ещё полбеды. Как бы она там, в общине, её не ославила. Надо бы обелиться, пока она деду не пожаловалась. Пала девка на колени перед Евдокией Ермиловной, разрыдалась и стала умолять простить ей ночное прегрешение. Бес, мол попутал, не хотела она. Да только мил ей Устинушка, так в душу запал, что ничего она с собой поделать не может. Жизни своей без него не мыслит.

Смягчилось тут сердце Евдокии. Поглядела она на сына, а тот брови хмурит да головой качает, не нужна ему девица.

– Ладно, – согласилась хозяйка, – провожу я тебя до скита вашего, коль дед твой так пожелал. В долгу я перед ним, а долг платежом красен. Но впредь в дом свой не пущу, уж не обессудь!

Глава 28

Анфиса лежала на печи и слушала, как внучки обсуждают весёлую Тимофееву свадьбу. Два дня длилось гулянье. Наконец всё стихло. Мужики вытащили из избы принесённые от соседей столы. Девки, молодые да вьюристые, мигом всё прибрали, помыли, посуду по своим местам расставили. Красота! Анфиса тоже натопалась сегодня за день, устала, да и поясница опять даёт себя знать. Вот и залезла она на печь старые кости прогреть. Старшее поколение семьи собралось у Ивана с Тюшей, у них свои разговоры, а молодёжь – вот она, тут, при бабушке. Радостно им, что опять все сюда съехались, что вместе повеселились. Свадьба и в самом деле удалась на славу. Беловы явились все как один. Жених пригласил и свою кузнецовскую родню. Оба Егоровы брата с семьями пришли. Младший, Сано, конечно, быстро напился, и Татьяне вскоре пришлось увести его домой. А старший, Ефим, всю свадьбу светился счастьем – хорошо ему в кругу близких людей, редко они собираются вот так-то. Сестра Дуся не откликнулась на приглашение, да Егор и не обиделся – она всегда держалась особняком в семье, а после смерти Фроси и вовсе отдалилась от всех. Со стороны невесты гостей поменьше было, но всё-таки Натальина родня из Верхотурья приехала. Это хорошо, когда родственники съезжаются. Хоть и по редким праздникам, а всё ж таки вместе. Не обошлось и без добрых соседей. Как же и их на свадебку не пригласить? А иных и звать не надо – сами придут!

Тепло на сердце у Анфисы – все четверо её детей опять собрались под одной крышей. И старшие внуки тут, а это особая радость. Скоро изба её снова опустеет, разъедутся все по своим домам. Теперь вся жизнь – сплошные встречи да разлуки. Ладно, хоть молодые будут рядом жить. А там, глядишь, и правнуки появятся. Эх, бежит времечко! Чем дальше, тем быстрее. Тимоха с молодой женой сейчас у тёщи гостят. А завтра он выходит на работу в кузню к дядьке своему, Ефиму. Вот и славно, заработок у парня будет. Дай бог им с Дарьей счастья! Жаль, Прошенька до этой поры не дожил. Может, смотрит он сейчас с небес да радуется?

Да, кабы Прохор жив-то был, так не приставал бы к ней вчера этот сморчок Гаврилыч. Сам весь самогоном пропитан, что фитиль керосином, а туда же! Переезжай, дескать, ко мне, Анфиса Игнатьевна, вдвоём веселее деньки коротать. Я, мол, жених хоть куда, ты не пожалеешь. Озолочу! Смех, да и только. У самого избушка скособоченная, того и гляди завалится, а он златые горы обещает. Тьфу на него! Нашла, о чём вспоминать! Только жениха ей и не хватало!

А внучки всё стрекочут да смеются. Анфиса, прервав свои раздумья, прислушивается к их звонким голосам.

– Этот дядя Сано мне весь вечер проходу не давал, пока жена его не увела, – весело рассказывает Нюта. – Всё Марусей меня называл. Видать, с маменькой попутал.

Улыбается и Анфиса, ясно дело, Нюта-то на Марусю молодую сильно похожа, а пьяному так и вовсе на одно лицо. Ох, и побесилась Татьяна-то из-за этого!

– А мне гармонист понравился, – вставляет Варя, – весёлый такой! И пляшет с гармошкой!

– Ага, весёлый! И баской! – добавляет Нюта. – А мне один парень из Верхотурских приглянулся, какой-то Дашкин родственник. Пел так хорошо! А глазищи! Утонуть можно!

– А я невестой любовалась, – слышится Асин голос, – такая она красивая! И счастливая!

– А Тимоха-то какой важный! – опять тараторит Нюта.– Вроде и не брат он мне вовсе, а какой-то незнакомец. Гордый, не подступись!

– Девки, сколько можно лясы точить? Поставьте-ка лучше самовар, – скомандовала Анфиса. – Чайку попьём.

– Сейчас! – отозвалась Ася и бросилась исполнять указание бабушки.

Вот ведь тоже душа неприкаянная! Что же с ней станется? Сёстры наперебой зовут девицу поехать с ними в Екатеринбург. Уж и поехала бы, развеялась немного. А она отказывается, Данилу своего ждёт. Все уже поняли, что загулял парень, что зря она ждёт. Испытание-то богатством не всяк выдержит. Оно, пожалуй, потруднее будет, чем пытка бедностью. Вот и Данило, похоже, попал в эти сети. А она, горемычная, ещё на что-то надеется. Эх, чистая душа! Ей бы за Устина пойти-то, он парень правильный. Так ведь сердцу не прикажешь. Словно услыхав её мысли, Нюта вдруг мечтательно проговорила:

– А Устин-то наш день ото дня всё краше становится! Вы заметили?

– Не только краше, – добавила Варя, – теперь он и разговоры разумные ведёт.

– Так это ты, Варечка, его вразумляешь! – подхватила Ася.

– А он и сам молодец! – улыбнулась Варвара. – Тянется к знаниям-то. Всем интересуется. Вопросы задаёт.

– И такого замечательного жениха Марфа увела у нас из-под носа! – возмутилась Нюта.

Все дружно рассмеялись.

– Ась, а ведь он прежде звал тебя замуж-то! Ты же сама говорила, что старуха вас благословила перед смертью, – серьёзно заговорила Варя. – Может, ну его, этого Данилу, да с Устином под венец? Парень-то он хороший, неотёсанный, конечно, так это мы исправим!

– И в нашу веру обратим! – добавила Нюта.

Ася только плечом повела, но ничего не ответила. Сколько раз они уже об этом говорили! Да что толку-то?! Не пара они. Не пара. К тому же, Устин Марфу к себе увёз. Может, она теперь с ним навсегда останется. Значит, так тому и быть.

Вдруг в избу вошли молодожёны, счастливые, улыбающиеся. А чего не улыбаться-то? Медовый месяц у них! У Дарьи глаза светятся, а Тимофей даже как будто в плечах раздался. Муж! Анфиса попросила внука дойти до Ивановой избы, позвать всех к самовару. Лишь только он вышел за дверь, подружки обступили Дашу с расспросами. Интересно ведь им, как там оно, замужем-то? Молодая жена, смущаясь, отвечала, что всё у них замечательно.

– А ночь? Ночь-то первая как? Не страшно было? – нетерпеливо спросила Нюта.

Дарья смущённо опустила глаза. Анфиса пришла ей на выручку, выговаривая внучке:

– Вот не зря тебя Устин сорокой прозвал, стрекочешь языком-то, а головой не думаешь! Разве ж об этом говорят? Придёт твой черёд, и сама всё узнаешь.

– Придёт ли, не придёт ли, это ещё неведомо, а узнать-то хочется! – лукаво улыбнулась Нюта. – Может, мне никогда замужем и не бывать!

– Это тебе-то не бывать? – всплеснула руками бабушка. – Да ты ещё вперёд всех выскочишь, егоза!

– А интересно, чья же свадьба будет следующей? – задумчиво проговорила Варя. – Вся стать, конечно, Асе выходить замуж, она из нас самая старшая. Но, учитывая прыть нашей младшей кузины, подозреваю, что это будет именно Нюта.

– Нашли, о чём загадывать! – проворчала Анфиса. – Замуж выйти – не напасть, как бы за мужем не пропасть! Помогите-ка лучше мне с печки слезть, пока родители ваши сюда не пришли.

Внучки кинулись на помощь бабушке.

Вскоре в избе зазвучали и голоса старшего поколения. Вся огромная семья едва уместилась за большим столом. Пили чай, обсуждали завтрашний отъезд. Тюша попросила Асю поехать к Любаше и помочь ей с детьми. Конечно, дети – это только повод, ведь у Любы и няня есть, и гувернантка для старшеньких, и все это знают. Но раз уж матушка посылает дочь на помощь сестре, стало быть, надо ехать. И девица отправилась собирать свои вещи.

Утром Иван запряг Графиню в сани, на которых был укреплён большой плетёный короб. В этом коробе едва поместились все гости, и хозяин с ветерком домчал их до станции. Тепло попрощались под шум приближающегося поезда, и вся дружная компания загрузилась в вагон, чтоб в разговорах и дремоте ехать домой под перестук колёс.

– Смотри, Ася, какие сосенки на опушке! – показала в окно Любаша. – Люблю сосны! Особенно вот такие – тонкие, высокие, как свечи в храме.

– А мне берёзки больше нравятся, – поделилась младшая сестрица, всматриваясь в бегущие за окном деревья.

– У меня с соснами очень многое в жизни связано, – молвила Любаша и погрузилась в воспоминания. Асе уже знакомы все сестрицыны истории, только вот про сосновые боры, о которых Люба говорит сейчас с такой любовью, она никогда не слыхала. Ася понимала, что та просто пытается отвлечь её от грустных мыслей своими воспоминаниями, и была ей за это благодарна. Она слушала Любу, словно примеряя её приключения на себя. А как бы она повела себя, доведись ей такое пережить? Что говорила бы? Что делала? До чего же жизнь у Любы интересная! Везде-то она побывала, всё-то повидала. Даже в самой столице пожить успела. А вот Ася всё время в своём заводе находится, ну, разве что иногда у Любушки гостит. И ничего интересного с ней не происходит, если не считать историю в малиннике.

С разговорами да воспоминаньями не заметили, как домчались до Тагильского завода. А там и до Невьянского рукой подать. Вот он, погорелец, маячит свежими срубами да стропилами. Не сдаётся, продолжает потихоньку возрождаться из пепла. Ася вглядывалась в лица людей на платформе, смотрела на купола церкви, на башню, склонившуюся на один бок, на домики, мелькающие за окном. Где-то там, среди них, и Данилова изба. А сам-то он где же? Вернулся ли со своих приисков? Думает ли о ней? Помнит ли? Видя печаль на лице сестрицы, Любаша завела новый рассказ о своих прошлых приключениях, только бы отвлечь Асю от её горьких мыслей.

Екатеринбург встретил путников свежим снежком и лёгким морозцем. Тут же наняли извозчиков, попрощались и направились по своим домам. Сидя в повозке, Ася смотрела по сторонам и думала о том, сколько же времени ей придётся тут провести. Город ей нравился, она в последнее время частенько бывала у сестрицы. Но сейчас ей лучше бы дома быть. А вдруг приедет Данило? А её нет. Ася печально вздохнула. И тут она увидела его! Данилу! Он вышел из гостиного двора и переходил улицу. Это он! Точно он!

– Любаша! Вон Данило идёт! Вели извозчику остановиться!

– Ни в коем случае! – резко ответила сестра.

– Но как же?

– А никак! Нечего горячку пороть! Гордость иметь надо! Это не умирающий Устин, который нуждается в твоём участии. Это вполне довольный жизнью здоровый парень. А если ты не ошиблась, и это в самом деле твой Данило, то сначала подумай, почему он здесь, а не у тебя.

Ася сразу сникла. Может, она обозналась? Ну что же станет тут делать Данило? Откуда ему тут взяться? Василий взял Асю за руку:

– Не кручинься, племянница! Мы тебе тут такого жениха найдём, что ты о своём Даниле и не вспомнишь!

– Не надо мне другого! – робко проговорила девица. – Суженый должен быть один и на всю жизнь.

– Кабы ещё знать, кто твой суженый, – возразил Василий. – Может, ты его до сих пор не встретила. А если тот, кому суждено стать твоим навеки, пока что и сам об этом не подозревает?

Ася печально опустила глаза и до самого дома больше не промолвила ни слова.

Только вошли в переднюю, навстречу кинулась нянька, крепкая баба лет тридцати:

– Любовь Ивановна! У Петеньки жар! Как хорошо, что вы вернулись! Мы тут все с ног сбились!

– Надо за доктором ехать! – спешно скидывая одежду, проговорила Люба.

– Посылала я за ним, да нет его дома. В отъезде наш дохтур! А за помощью обратиться-то и не к кому – ни Анны Прохоровны нет, ни Марии Прохоровны! Вы же все уехали, – тараторила нянька, поднимаясь по лестнице за Любашей. Ася поспешила следом за ними.

– Может, мне сейчас к Нюре отправиться, спросить, где найти другого доктора? – крикнул вслед жене Василий. – У Павла Ивановича много знакомых. Или к Марусе, они ж тут, рядом.

Нянька остановилась и, перегнувшись через перила, доложила:

– Дак отправила я Акулину за дохтуром-то! За другим! Соседи присоветовали! Адрес сказали. Мы уже не знали, куда и бежать.

И она поспешила к своему подопечному.

Василий кинулся, было, следом, но в это время раздался звонок колокольчика, и вскоре на пороге появился сухопарый мужчина с седой бородкой и в пенсне.

– Доктор Иноземцев, – представился он, снимая верхнюю одежду, – Пётр Яковлевич.

Его имя показалось Василию знакомым, но сейчас было не до выяснений, и хозяин, представившись, предложил доктору подняться с ним в детскую.

Глава 29

Несколько дней кряду доктор Иноземцев навещал больного Петеньку. Василий наконец сообразил, что это тот самый доктор, в чьей семье Любаша когда-то работала гувернанткой, и который вызвался помочь ей в трудную минуту, но она сбежала от него с матушкой Феофанией, почуяв угрозу и от него. Этот факт, конечно, не очень-то нравился Любиному мужу, но Пётр Яковлевич вёл себя предельно сдержанно, да и дело своё выполнял исправно, и Василий решил, что прошлое надо оставить в прошлом и жить сегодняшним днём. К тому же, история с кражей младенца Иноземцевых, рассказанная недавно Николаем, вызывала сочувствие. Да и Любаша явно доверяла доктору. Вскоре малыш пошёл на поправку, и визиты врача прекратились. Правда, спустя какое-то время, произошёл небольшой казус, весьма повеселивший Любушку.

Чета Беловых была приглашена на званый вечер, проходивший в одном известном доме. Войдя в залу, Любаша тут же столкнулась с Иноземцевыми, которые беседовали с другими гостями. Поприветствовав всех, Люба кивнула Любови Васильевне и, опираясь на руку мужа, направилась к хозяину дома, когда услышала за спиной вопрос какой-то дамы, обращённый к госпоже Иноземцевой:

– Вы знакомы с madame Беловой?

– Oui, mais il vaut mieux que je ne la connaisse pas *, – раздался голос Любови Васильевны.

— Moi aussi, madame!** – обернувшись, дерзко ответила Любаша и пошла дальше. Но краем глаза она успела заметить удивлённо вскинутые брови своей бывшей хозяйки и ужас на лице Петра Яковлевича. Он тут же отвёл супругу в сторонку и стал ей что-то внушать. Наверное, упрекал, что она своим поведением может лишить его выгодных клиентов.

– Узнаю мою прежнюю подружку, – улыбаясь, проговорил Василий и погладил жену по руке. – Ловко ты её поддела! Доктор чуть ума не лишился.

– А поделом зазнайке! – Любаша лукаво посмотрела на мужа. – Хотя мне даже жаль её отчасти. Откуда ж ей было знать, что я теперь владею французским?

Более Иноземцевы к ним не приближались в тот вечер, а вскоре и вовсе откланялись, сославшись на недомогание Любови Васильевны.

Рассказывая на следующий день эту историю сестре, Любаша весело улыбалась.

– Какая же ты у меня умная, Любочка! – восхищённо сказала Ася.

– Не умная, а образованная! – улыбнулась Люба. – А это великое дело. Никогда не знаешь, что может в жизни пригодиться, – задумчиво проговорила Люба.

– Я бы тоже так хотела, – мечтательно молвила Ася.

– Ты же выучилась в школе! – удивилась Люба. – Или тебе этого мало?

– Но там ведь нас не обучали французскому языку! – возразила младшая сестра.

– Ты меня радуешь, сестрица! Что же мешает тебе посещать уроки вместе с детьми? С Филимоном, например. Только зачем тебе французский в далёком заводе, если ты уезжать оттуда не желаешь?

– Ты же сама сказала, что в жизни всё пригодится.

Любаша улыбнулась – тут уж не поспоришь.

– А ты с кузиной Варей почаще общайся, – посоветовала она Асе. – У неё многому можно поучиться. Правда, ей сейчас не до тебя, говорят, кавалер у неё новый появился.

Ася облегчённо вздохнула – раз появился кавалер, значит, ей Устин не нужен. Только при чём тут Устин? Ася ведь Данилу ждёт! Она опять вздохнула и попеняла сама себе, что негоже держать в голове такие мысли. К тому же, у Устина Марфа есть. Они уж, поди, поженились, да и живут себе припеваючи.

Зима, между тем, всё увереннее вступала в свои права. Уже и Кузьминки на носу, а там и до Филиппова поста рукой подать. Это значит, что время свадеб подходит к концу. Ася, конечно же, печалилась, что Данило так и не объявился, но старалась не показывать виду. Любаша, глядя на грустное Асино лицо, нередко увещевала её:

– Вспомни, как бабушка говорила нам: «Что суждено тебе, то и сбудется, а что не сбылось, значит, не твоё было». Данило – это не твоё, раз не сбылось. Ты просто обозналась. А твоё где-то тебя дожидается. Просто ты об этом пока не ведаешь.

Ася всё это понимала, но не хотела соглашаться с сестрой. Она ведь впустила Данилу в своё сердце. Почему же это не её? Вот Устин – это не её, и она его не впускает.

Кабы не Нюта, которая не давала сестре унывать, Ася бы, наверное, совсем сникла.

– А вдруг он приехал за мной, а меня дома нет? – сокрушалась девица, в очередной раз обсуждая с Нютой свою судьбу.

– Ничего страшного, если захочет, он тебя и тут найдёт! – строго говорила Нюта. – Пойдём лучше погуляем, чем сидеть да киснуть!

И она вела сестру то к пруду, то в гостиный двор, то к мужской гимназии или горному училищу, говоря при этом, что именно там можно сыскать себе будущего мужа. Ася смеялась выдумкам сестры и с удовольствием гуляла с ней. С Варварой они виделись редко, лишь по воскресеньям, когда в гимназии не было занятий. А в остальные дни она училась или пропадала в библиотеке.

Однажды в воскресный день девицы засиделись у Смирновых. Они долго выпытывали у Варвары, что за жених у неё появился, но та никак не хотела о нём говорить.

– Нет у меня никакого жениха! – злилась кузина. – Это Анфиска всё придумала. Просто увидела однажды, как я с одним знакомым разговаривала, вот и решила, что это мой ухажёр.

– Ну, видать, ты не просто разговаривала, раз она так решила, – тут же сделала вывод дотошная Нюта. – Поди, он тебе комплименты говорил или ещё чего, а ты смущалась и краснела в ответ.

– Смутить меня не так-то просто, – отмахнулась Варвара, – хотя он и в самом деле проявлял ко мне интерес. Но ведь только из-за этого женихом-то его не назовёшь!

– Вот так и рождаются сплетни! – добавила Ася.

– А скажи нам честно, Варя, тебе Устин понравился? – спросила вдруг Нюта.

– Понравился, конечно, – не задумываясь, отвечала кузина, – он хороший человек, сразу видно. Я думаю, он всем в нашей семье понравился.

– А замуж ты за него пошла бы?

– Замуж нет! – отрезала Варвара. – Но была бы рада, если бы кто-то из вас пошёл за него. Он светлый человек, чистый душою. Такой не предаст и не обидит.

Ася с благодарностью посмотрела на Варю. Ей почему-то приятно было слышать добрые слова об Устине. Она ощущала свою причастность к этому человеку. Если бы о нём говорили плохо, она, наверное, чувствовала бы за собой неоправданную вину, а коли хвалят, то она и радуется за него.

– А бывший-то твой уже женился на своей гувернантке? – как всегда, не унималась Нюта, подступая к Варваре.

– Я ничего не знаю об Арсении! – строго сказала Варя. – Женился ли он, не женился ли – мне нет до этого дела!

– Ладно-ладно, не злись! Я же просто так спросила. Вдруг у вас там всё наладилось?

– Нюта, иногда ты бываешь просто несносна! – разозлилась Варвара и стукнула книгой по столу. – Забудь уже про Арсения! Нет его! И никогда не будет!

Нюта, поняв, что ей сейчас лучше исчезнуть, пошла прочь из комнаты и потянула за собой Асю.

– Прости её, Варечка! – обернулась Ася. – Ты же знаешь, она не со зла, просто она у нас такая.

Варя лишь махнула рукой.

Сёстры попрощались с тётушкой и дядюшкой и отправились гулять, Варвара отказалась пойти с ними, сославшись на уроки.

– Пошли по торговым рядам пройдёмся, – предложила Нюта, когда они вышли из дома. – Поглазеем на товар, на людей, может, влюбимся в кого, если повезёт.

– Пошли! – с улыбкой откликнулась Ася.

С этой сестрицей скучать не приходится, она всегда найдёт развлечение. Покупать девицы ничего не собирались, просто гуляли да глядели по сторонам. Они уже прошлись по рядам с мануфактурой, заглянули в шляпный салон, а теперь остановилась у прилавка с украшениями, разглядывая диковинные брошки.

– Смотри, Асечка, какая милая брошка в виде бабочки! – с восторгом воскликнула Нюта, показывая пальцем на понравившуюся вещицу.

– А мне вон та больше нравится, что рядышком лежит, жёлтый цветочек с листиками, – отвечала ей шёпотом Ася, она неловко чувствовала себя при таком скоплении людей.

Вдруг совсем рядом раздался знакомый мужской голос:

– Ну, что, красавица, выбирай, чего пожелаешь, я сегодня добрый, одарю тебя щедро!

От неожиданности Ася вздрогнула и схватила сестрицу за руку. Обе обернулись – у соседнего прилавка стоял Данило, приобняв за талию какую-то барышню в большой цветастой шали. Парень явно был навеселе, глаза его горели. Он тыкал пальцем в прилавок и спрашивал:

– Хочешь вот эти? Или эти? Выбирай, какие нравятся! Любые куплю!

Ася невольно разглядывала девицу. Та была в сером заячьем полушубке и широкой шерстяной юбке. Румяные щёки свекольного оттенка и явно подрисованные брови ярко выделялись на её бледном лице. Барышня попросила подать ей серёжки с красными камушками и стянула на затылок платок. Приложив серьгу к уху, девица разглядывала себя в небольшое зеркало, которое услужливо держал перед ней приказчик.

– Изумительно к вашему личику подходят, – лебезил перед покупателями торговец. – Берите, не прогадаете! Щедрый подарок делают вам, сударыня! Не стоит отказываться!

Данило склонился к ушку девицы и, понизив голос, проговорил:

– Ты была щедра на ласки, а я буду щедр на подарки!

Ася при этих словах вспыхнула и потянула Нюту за собой, спеша уйти подальше от хихикающей парочки. Сердце бешено колотилось. Только бы он не обернулся! Только бы не узнал! Но парень был увлечён своей спутницей и ничего вокруг не видел. Нюта остановилась, молча дёрнула Асю за руку и с силой подтащила её назад, к прилавку.

– Не берите, сударыня эти серёжки, они вам вовсе не идут! – громко сказала Нюта, обратясь к спутнице Данилы. – Возьмите вон те, подороже, – показала она на витрину. – Щедрые ласки должны и стоить недёшево!

Ася вжала голову в плечи и попыталась спрятаться за сестру, но у неё это не получилось. Данило повернулся к ним и остолбенел. В глазах его промелькнул испуг и недоумение. Он переводил взгляд с Нюты на Асю и обратно и при этом смешно моргал глазами.

– Ты? Вы? Откуда? – пробормотал он растерянно.

Ася повернулась и пошла прочь. Нюта двинулась за ней, презрительно бросив парню:

– Жених!

Тот кинулся, было, за девицами, но спутница ухватила его за рукав:

– А как же подарок? Ты обещал!

Ася шла, не разбирая дороги. Плечи её вздрагивали. Как же так? Почему? Чем она хуже этой размалёванной девицы? Нюта пыталась её успокоить, проклиная весь мужской род в целом и Данилу в частности. Все мерзавцы! Все подлецы! Им совсем нельзя доверять! Сестрица не стеснялась в выражениях, но это вовсе не успокаивало Асю, а, напротив, всё больше огорчало её.

Весь вечер Ася проплакала. Любушка не отходила от неё ни на шаг, предлагая ей то капельки успокоительные, то чай, то просто водицы попить.

– Что же мне теперь делать-то, Любушка? – всхлипывала Ася.

– Жить, моя милая, жить! – твёрдо говорила сестра, гладя её по голове. – И быть счастливой! Назло этому Данилу.

– Не смогу я быть счастливой!

– Сможешь! Я тоже думала, что не смогу. А ведь смогла!

Ася удивлённо поглядела на сестрицу.

– У каждого в жизни бывают такие минуты, когда отчаяние накрывает с головой негромко начала Люба. – Главное – не дать слабину в этот момент. Думаешь, легко мне было принять верное решение, когда меня бросил Леночкин отец? Я ж чуть было не сгубила её ещё во чреве… да и себя тоже… Хорошо, что сообразила пойти в монастырь к матушке Феофании. Она и наставила меня на путь истинный, да ещё икона Тихвинской Божьей Матери помогла. Уж как я тогда ей молилась! И она меня услышала.

– Я тоже хочу помолиться этой иконе, – всё ещё всхлипывая, проговорила Ася. – Своди меня в тот монастырь. Пожалуйста.

– Конечно, свожу! – погладила Любаша сестру по плечу. – Вот завтра и пойдём.

*– Oui, mais il vaut mieux que je ne la connaisse pas. – Да, но лучше бы я её не знала (фр.)

**– Moi aussi, madame! – Взаимно, мадам! (фр.)

Глава 30

Любаша ругала себя, на чём свет стоит. И зачем только она рассказала Асе про икону и монастырь? Ведь знала же, что та когда-то собиралась стать монашкой! Но это было уже в прошлом, и она даже мысли допустить не могла, что сестра лишь войдёт под Святые ворота, сразу захочет тут остаться. Хорошо, что матушка Феофания выручила.

– А не обида ли тобою движет сейчас? – спросила она Асю.

Та смущённо промолчала.

– Вот то-то же! – молвила старая монахиня. – Такие решения враз не принимаются. Надо пережить свою боль и только потом всё для себя решить. А для этого нужно время. Пусть все невзгоды илом на дно осядут, и на поверхности ясные мысли останутся, тогда и поступки твои будут незамутнёнными.

– Да я уже давно… я и прежде собиралась в монастырь уйти, а потом передумала, – робко вымолвила Ася.

– Вот видишь, передумала-таки! Значит, крепко держит тебя мирская-то жизнь, – назидательно сказала матушка Феофания. – А ты, милая, приходи ко мне иногда, вместе молиться будем, тогда и сможем понять, готова ли ты принять монашество. Упрочится ли со временем твоё желание или, наоборот, затухать станет. Опрометчивые шаги тут неуместны, решение должно быть верным.

Ася согласно кивнула.

Вернувшись домой, Люба сразу села за письмо родителям и честно всё им рассказала. И про Данилу, и про монастырь. Она не знала, что делать, и просила матушку о помощи. Единственное, что она могла, – всячески отвлекать Асю от горьких мыслей, ежедневно придумывая что-нибудь новое. То они шли к портнихе заказывать себе наряды, то катались в кошеве по городу, то Любаша устраивала сестре урок французского языка. А однажды Василий принёс билеты в театр. И тут началась суматоха. Любаша срочно стала примерять на Асю свои платья, так как у той не было ничего подходящего для такого случая. Остановились на нежно-голубом. Оно хорошо оттеняло серо-голубые Асины глаза и белокурые волосы. Атласный лиф красиво облегал фигуру, а пышная юбка с несколькими рядами кружев восхитительным колоколом раскачивалась при ходьбе. Правда, смущал девицу довольно глубокий вырез, но Любаша уверила её, что все дамы там будут в декольте. Ася никогда не носила корсетов, но Люба сказала, что под вечерним платьем он должен быть обязательно, хотя бы для того, чтобы приподнять грудь. И та покорно согласилась, позволив сестре перетянуть жёстким корсетом её и так стройную фигурку. Причёска, шляпка, перчатки – и вот уже привлекательная юная особа отправляется на первый в своей жизни спектакль. Театр её удивил. Впервые она увидела такое множество красивых дам и бравых кавалеров. А ложа, в которой они сидели, и вовсе сразила её. Разглядывать зал с высоты оказалось очень даже интересно. Да и сцена была как на ладони. Давали водевиль, название которого Ася так и не запомнила. Спектакль ей понравился, даже несмотря на то, что корсет мешал и сидеть, и дышать.

– Зачем надо так мучить себя? – недоумевала Ася, жалуясь в антракте своей сестрице.

– Терпи! – строго отвечала Любаша. – Зато посмотри, сколько мужских взглядов устремлено на тебя!

Мужчины и в самом деле провожали взглядами очаровательную пару: жгучую черноокую брюнетку в платье малахитового цвета и милую сероглазую блондинку в голубом. Настолько они были разными, и каждая хороша по-своему.

– Милые дамы, по-моему, вы пользуетесь успехом у мужчин, – с хитрой улыбкой проговорил подошедший к ним Василий. – Господа театралы просто шеи свернули, разглядывая вас.

– Видишь, Ася, ты пользуешься успехом! – шепнула Люба сестре.

А зачем он Асе, этот успех? Зачем эти мужские взгляды? Они, наоборот, пугают её так, что хочется поскорее спрятаться.

Возвращались на извозчике. В тусклом свете керосиновых фонарей кружились снежинки, и Ася с удовольствием наблюдала за их танцем. Василий с Любашей обсуждали спектакль. Хоть они и говорили, что труппа слабовата, да и постановка до столичных театров не дотягивает, Асе всё равно всё понравилось.

– Где обучают актрис? – неожиданно спросила она.

Любаша растерялась, не зная, что сказать.

– По-разному бывает, – ответил за жену Василий. – Кто-то обучается прямо в труппе, если у него обнаруживается талант лицедейства, кто-то курсы специальные заканчивает. В Москве, например, есть училище театральное.

– Вот бы стать актрисой, – мечтательно сказала Ася, – жить чужой жизнью, плакать и смеяться за другого человека, а свою душу закрыть на замок и никому не показывать, что происходит там на самом деле.

– Чем в монастырь, так лучше уж на сцену, – тихонько вымолвила Люба.

– А ты думаешь, это легко – смеяться, когда душа твоя плачет? – серьёзно спросил Василий. – Вот сейчас тебе горько, и Любаша всячески старается тебя развеселить. Но у неё это плохо получается. Представь, что через минуту тебе надо выйти на сцену и смеяться, когда на тебя устремлены сотни глаз. Сможешь? Или плакать, когда этого совсем не хочется.

Ася задумалась.

– Наверное, этому надо долго учиться, – сказала она.

– Для этого ещё надо иметь талант и сильную волю, – добавил Василий.

– Значит, я не смогу. Я слабая, – заключила Ася.

– Нет, ты не слабая, – погладила её по руке Любаша. – Просто ты сама себя ещё не знаешь.

После этого разговора Люба задумала познакомить Асю с Чаргэн. Вот у кого можно поучиться силе, выдержке и огромному жизнелюбию. Ася, конечно же, была наслышана об единокровной Любушкиной сестре, но никогда с ней не встречалась. Поездка немного встряхнёт девицу – решила Люба и начала готовиться. Сначала сёстры пошли по торговым рядам закупать гостинцы. Скрепя сердце, входила Ася в гостиный двор, где всё напоминало ей о недавней встрече с Данилом. Но Любаша настойчиво вела её вперёд, беспрестанно что-то тараторя и втягивая сестрицу в выбор подарков для сестры и её семейства. Кроме первенца Яши, которому было уже семь лет, у Чаргэн родились ещё три дочки, но выжила только одна, Роза. Две другие умерли в младенчестве. Яше Люба выбрала детский набор деревянных инструментов, упакованный в фанерный ящичек, а Розе купила тряпичную куклу в нарядном сарафане. Ася долго разглядывала куклу и восхищалась, как добротно и аккуратно она была сшита. Потом выбрали пуховую шаль для Чаргэн и овчинную телогрейку Мирону. Напоследок зашли в чайную лавку и набрали разных гостинцев: чаю, пряников, леденцов, баранок. Пока они бродили по рядам, Ася успокоилась. Но, выходя из гостиного двора, сёстры неожиданно столкнулись с Данилом. Ася вздрогнула, Любаша тут же взяла её за руку. Парень остановился, поздоровался и, пряча глаза от смущения, сказал:

– Вот, домой еду, пошёл подарок матушке купить.

Ася кивнула. Она посмотрела на его помятое лицо, на заношенную одежду, и ощутила вдруг какую-то пустоту в душе, словно перед ней стоял чужой человек, до которого ей нет никакого дела.

– Всё пропил-прогулял и снова к матушке под крылышко? – равнодушно произнесла Ася, глядя ему в глаза. – А сколько невест ты за это время обрёл? Сразу со всеми помолвлен, или только мне такую честь оказал?

Люба наблюдала за сестрицей и удивлялась её выдержке. А ещё говорила, что она слабая. Вон как припечатала парня! А как держится!

– Ты… это… прости меня… бес попутал… – потерянно проговорил жених. – Зла не держи…

Ася опять кивнула.

– А как… с нашей помолвкой? – спросил Данило, вдруг осмелев.

Любаша вздёрнула брови – каков наглец! Но сдержала себя, промолчала, давая выговориться сестре. Пусть выплеснет всё, что на душе у неё, может, полегчает немного.

Ася посмотрела бывшему жениху прямо в глаза и твёрдо ответила:

– Считай, что помолвка расторгнута. Ты слово держать не умеешь. Зачем мне такой муж?

Тот кивнул, опустил глаза и пошёл прочь.

Ася с трудом выдохнула.

– Молодец, сестрица! – поддержала её Любаша. – Ты всё правильно ему сказала! Зачем тебе этот греховодник?!

– Стану в монастыре молиться за душу его заблудшую, – молвила негромко Ася.

Люба сникла. Опять она про монастырь! Как же ей сестру к жизни-то вернуть?

Ася сама себе удивилась. Она смогла довольно спокойно поговорить с Данилом. Не было желания ни плакать, ни упрекать его. Душа словно вымерла. Всё тихо. Наверное, это Господь ей помог совладать со своими чувствами. Ведь впереди монашеская жизнь, и она будет непростой – Ася это понимает.

Сёстры с покупками шагали к дому и тихо беседовали.

– Вот скажи мне, пожалуйста, – говорила Люба, – что ты знала о своём женихе, когда слово ему давала? Что он о себе рассказывал?

– Про семью знала, про пожар, про погибшего батюшку, про матушку, которую он потерял на пожаре, а она потом оказалась жива, – неуверенно начала перечислять Ася.

– А о нём самом, о Даниле, что ты знала? – настаивала Люба. – Какой он? Щедрый или жадный, добрый или злой, храбрый или трусливый? Можешь ты хоть что-то сказать о нём?

– А откуда мне было знать? – пожала плечами Ася. – Мы и виделись-то всего несколько раз. Я его ещё с детства помню. Он часто мехоношей в Рождество был, а я гостинцы выносила.

– Вот видишь, ты его совсем не знаешь! – подвела итог Люба. – Поэтому и ошиблась в нём. И тятенька ему поверил, благословил вас. Он-то ведь тебе доверился, твоему выбору.

– Это Господь меня за что-то наказывает, – решила Ася. – Наверное, за то, что я отказалась от своего желания уйти в монастырь, когда Данилу встретила.

– Нет, сестрица, он не наказывает, он тебя спасает от неверного шага, – поправила её Любаша. – Просто Данило – это не твоя судьба. Пришёл и ушёл. Господь отвёл. А ты своего суженого дожидайся, а не прячься от жизни в монастыре.

– Он же не просто так пришёл, – попыталась возразить Ася. – Нас и родители благословили!

– Ну, и что? Тебя и с Устином благословили! А вдруг это он и есть твой суженый?

– Нет, Любочка, что ты! Я его хорошо знаю, не пара мы!

– Вот видишь! Ты его знаешь лучше, чем Данилу. А пара вы или не пара, это ещё поглядеть надо! Скажи-ка мне, чем он так плох, что не годится тебе в мужья? – наступала Любаша.

Ася опешила.

– Он лживый?

– Нет! Что ты!

– Ленивый?

– Нет!

– Корыстный?

– Нет!

– И чем же он тебе плох? – строго спросила Любаша.

– Да хорош он! Хорош! Только не нужна я ему, – проговорила Ася.

– А я видела, как он на тебя поглядывал на Тимохиной свадьбе, – заявила вдруг сестрица. – Я бы не сказала, что ты ему не нужна.

– Он же Марфу выбрал! – воскликнула, было, Ася, но тут же замолчала в сомнении.

Глава 31

Ярким солнечным днём Любаша с Асей возвращались от Чаргэн. Они сидели в повозке, укутанные в большие дорожные шали. Лёгкий ноябрьский морозец румянил им щёки, снег поскрипывал под полозьями. Белизна его ослепляла, и путницам приходилось постоянно жмуриться. Лошади бежали резво, колокольчики мелодично звенели. Красота-то какая! Любаша восхищённо смотрела на величавые сосны, стоящие по обеим сторонам дороги. Домой возвращаться всегда приятно. Как-то там без неё детки поживают? Стосковались, небось. Она и сама уже ужасно соскучилась. Ася сидела, погружённая в себя. Она заново перебирала всё, что случилось в этой поездке. Вместо задуманных пары деньков, они прожили у Чаргэн и Мирона чуть больше недели. Но на это были свои причины.

Село, где жила Любина сестрица, удивило Асю своими размерами, оно было ничуть не меньше их заводского посёлка. Но особенно поразила девицу большая красивая церковь, мимо которой они проезжали. В этот момент с колокольни вдруг полился хрустальный перезвон, рассыпаясь множеством отголосков в морозном воздухе. Ася замерла от неожиданности.

– Какая красота! – воскликнула она.

– Вознесенский храм, – пояснила Люба. – Мы с тобой обязательно сюда сходим.

Потом они переехали по мосту небольшую речку с красивым названием Брусянка, повернули направо и вскоре остановились у ворот.

Изба Мирона и Чаргэн, стояла на крутом берегу. Когда сёстры подъехали к ней, ворота отворились, словно их тут поджидали. Вышел удивлённый Мирон с охапкой дров и тут же сообщил, что он топит баню. Бросив поленья у крыльца, он провёл нежданных гостей в избу. Первое, что сёстры увидели, едва переступив порог, – перекошенное болью бледное лицо хозяйки и её огромный живот.

– Чара! Что с тобой? – бросилась к ней Любаша.

– Вот, началось, – прошептала та с натугой.

– Что ж ты не писала-то мне? Я даже и не знала…

– Хотела… потом… когда рожу, – с трудом проговорила Чаргэн.

– Я и не знала, что ты дитё ждёшь! А ребятишки-то где же? – недоумевала Любаша.

– Я их к соседям отвёл, чтоб не напугались, – ответил за жену Мирон.

– Может, тебе лучше лечь? – забеспокоилась Люба, поддерживая сестру за локоть.

– Нет, мне так легче, – прислонясь к печи и тяжело дыша, проговорила та.

– Я её скоро в баньку отведу, – ответил за неё муж. – Бабка Шумилиха уже там, готовится.

– Может, помочь чем? – растерянно спросила Любаша.

Чагрэн махнула рукой, словно говоря, что ничем ей сейчас помочь невозможно.

– Вы тут… располагайтесь… чаю налейте себе… самовар горячий, – медленно, с небольшими паузами проговорила она, тяжело дыша при этом. – Уж не обессудьте, что так встречаю вас.

И она глухо застонала, слегка согнувшись и держась одной рукой за поясницу, а другой – за живот.

Ася с тревогой наблюдала за всем, что происходит. Прежде ей не приходилось видеть, как мучаются бабы при родах. Страх-то какой! Хорошо, что она собралась в монастырь, ей никогда не доведётся испытать такое. Она села на лавку и осмотрелась, пока Любаша разговаривала с Чарой, а Мирон хлопотал в бане. Изба была не сильно большой и не сказать, что богатой. Полати, старенький сундук, деревянная кровать с горкой подушек, стол да лавки подле него. Но во всём был виден порядок. На окнах – накрахмаленные задергушки в мелкий голубой цветочек, на полу – чистые половички. Чугунки на шестке блестят намытыми боками. Тут же стоит глиняный горшок, аккуратно накрытый деревянным кружочком. Наверное, каша допревает. Сам шесток вычищен до блеска. Асе сразу вспомнилась присказка бабушки Анфисы про грязный шесток, который та любила сравнивать с неумытым лицом хозяйки. Девица мысленно улыбнулась, посмотрев на лицо Чаргэн. Но написанное на нём страдание тут же стёрло её улыбку. Как же это страшно – рожать детей. Уж лучше в монашки.

Позже, когда Ася поделилась с сестрой своими мыслями, та рассмеялась:

– Глупенькая ты моя! Ты даже представить себе не можешь, какое это счастье – держать на руках свою кровиночку! Ради этого можно немного и помучиться. А лишать себя такой радости, усмиряя плоть в монастыре, – не самый лучший путь. И ты знаешь, что я его не одобряю. Мне жаль, что ты этого не понимаешь.

Ася слушала сестру и не знала, что ей ответить.

Тот вечер накрепко засел в её памяти. Она видела, как нервно теребила пальцы Люба, пока Мирон не пришёл с вестью, что родился мальчик, как он потом на руках принёс из бани жену, завёрнутую в полушубок, и бережно положил её на кровать, а следом вошла бабка-повитуха с перепелёнатым младенцем. Она помнит тоненький голосок новорожденного и счастливую улыбку измученной матери, дающей ему грудь. А ещё его маленькие губки, жадно ищущие сосок, и сладкое причмокивание в тишине избы. Всё это могло бы случиться и с нею, не окажись Данило таким непутёвым. Кабы они поженились нынче осенью, то следующим летом она тоже могла бы родить такую кроху и, бережно держа на руках, кормить её грудью, как делает это Чаргэн.

На следующий день в избе уже висела плетёная зыбка, и в ней мирно посапывал младенец, которого назвали Михаилом. Старшие дети не отходили от него, с интересом разглядывая малюсенького братика. Роза всё порывалась взять ляльку на ручки, а Яша строжил её, не разрешая этого делать.

– Это не кукла! – сурово говорил он сестре, повторяя материны слова.

Люба, обрядившись в одежду сестры, повязав фартук и надев на голову платок, встала к печи и занялась домашними делами. Чаргэн просила её не беспокоиться, она и сама всё может сделать.

– Отдыхай! – строго отвечала ей Любаша. – За детьми приглядывай, а то они, того и гляди, братца-то своего меньшого из зыбки вытряхнут. А мне Ася поможет. Мы справимся!

Ася откровенно разглядывала старшую Любашину сестрицу. Она знала, что сёстры похожи, но не переставала удивляться их сходству. В день их приезда отёчное, отмеченное страданием лицо Чаргэн было совсем другим. Сейчас же Ася не могла оторвать от него глаз. Каждая его чёрточка повторяла лицо Любаши. Какие же они одинаковые! Даже голоса их были похожи, и порой она не могла понять, кто из них говорит в данный момент, если не видела лица.

Чаргэн тоже с интересом поглядывала на Асю.

– Какие же вы разные! – сказала она однажды. – Совсем не похожи. Но смотрю на вас и диву даюсь, как вы друг друга чувствуете и понимаете. Без лишних слов.

Люба с Асей посмотрели друг на дружку – неужели это так? Они никогда не задумывались об этом. Но со стороны-то виднее!

Через день Любаша повела Асю в церковь помолиться за здравие всех своих родных и близких.

– Глянь-ко, цыганка-то наша как вырядилась! – раздалось за спиной, когда они шли по улице. – Тьфу ты, голодранка! Барыню из себя корчит!

– Чего это они? – удивилась Ася.

– Просто приняли меня за Чаргэн, – пояснила Люба. – Они же не знают, что я её сестра.

– А чего ж они злые-то такие? Что она им сделала?

– Люди разные бывают, Асенька. И не всегда это со зла говорится. Просто они не могут принять того, что выходит за привычные рамки. Как же крестьянка позволила себе одеться по-барски? Ясное дело – чудит. К тому же, цыганская внешность почему-то не внушает доверия людям, – вздохнула Любаша. – Прежде мне часто приходилось страдать из-за этого. Не любят у нас цыган. Боятся. И ещё не зная тебя, люди уже считают, что ты несёшь им беды.

– Тяжело тебе пришлось! – сочувственно проговорила Ася. – Наверное, это очень обидно.

– Поначалу было обидно. А потом я привыкла. Да и не все ведь такие. И эти тётки наверняка ничего худого Чаре не желают. Просто удивлены.

– Ну, надо же! – воскликнула Ася. – Люди вас путают, а корова – нет. Она-то сразу поняла, что ты не Чаргэн.

– Люди верят только глазам, а животные всем своим нутром чувствуют человека, – улыбнулась Люба. – Вот и Пеструха не подпускала меня, потому что почуяла, что я не хозяйка.

Эта история с коровой позабавила всех. Ни Люба, ни Ася не смогли её подоить, пока сама Чаргэн не сделала это. Мирон посмеивался:

– Я и то однажды вас перепутал, а скотина, вот поди ж ты, умнее оказалась!

К вечеру третьего дня примчался встревоженный Василий.

– Я жду-жду, а вы не возвращаетесь! – ворчал он на жену.

– И чего же ты так тревожишься? – увещевала мужа Любаша. – Вернулись бы чуть позже, ничего страшного.

– Как тут не волноваться, если тебя постоянно похищают?

– Ой, да когда ж это было-то? Нашёл что вспомнить! – с улыбкой возмущалась Любаша. – К тому же я не одна! И стоило ли срываться в такую даль?

– Вас и обеих умыкнуть могут! – подмигнул он лукаво. – Эвон, какие красавицы! Да и не так уж это далеко – полсотни вёрст. Я мигом домчался. Зато со всеми повидался и с новым племянником познакомился! Давно я тут не был!

Мирон и Чаргэн довольно улыбались. Тёплые слова Василия пришлись им по душе. У них ведь и родных-то больше нет. Только Любаша и её семья. Улыбалась и Ася. Ей понравилось, что за её сестру так тревожатся, что беспокоятся о ней. Данило не такой, он исчез и словно забыл о своей невесте. Может, и права Любаша, сказав, что Господь вовремя отвёл её от беды.

Потом было долгое застолье, разговоры, улыбки и необыкновенное тепло, излучаемое каждым из этих людей. Всё было просто, по-деревенски, но как-то очень уж душевно. Мирон и Чара рассказывали о своей жизни, их дети весело щебетали, ползая под столом, а маленький Мишутка тихо посапывал в колыбельке. Любаша расспрашивала мужа о детях, по которым она уже скучала, и давала ему наставления. Ася смотрела на всех и представляла, как однажды Люба с Васей приедут вот так же к ней в гости, и они с мужем будут их принимать за накрытым столом, и тут же будет бегать их детвора, а отец станет незлобно цыкать на них, чтоб не шумели. И будет так же всем тепло и радостно от этой встречи. Только о чём это она?! У неё ведь и жениха-то даже нет! И не тёплая изба ждёт её впереди, а холодная монастырская келья. Почему келья должна быть непременно холодной, Ася не знала. Просто так ей представлялось. Но, как ни крути, изба-то, пожалуй, поприятнее будет.

Наутро Василий уехал, сославшись на дела и строго наказав жене вернуться не позднее, чем через пять дней. Любаша лишь улыбнулась в ответ. Теперь она спокойна, а то ведь волновалась, что дома её потеряли, хоть и не показывала виду. Но Ася-то знала, чувствовала, что сестрица тревожится.

Оставшиеся деньки промчались незаметно, и сёстры стали собираться в обратную дорогу. Чаргэн даже всплакнула, прощаясь с ними. Люба взяла с неё слово, что как только Миша подрастёт немного, Чара непременно приедет к ней в гости со всем своим семейством. Мирон принёс гостинец – мешок мороженой рыбы, сказав, что они в своём городе такого не найдут. В основном это были щуки и окуньки, которыми так богата речка Брусянка. Любаша искренне поблагодарила зятя, а он уложил мешок в повозку и бережно накрыл его рогожей.

Последние объятия, прощальный взмах руки – и вот уже повозка весело мчит по селу и стремительно вылетает за околицу. Звенят бубенцы, скрипят полозья, и широкая спина возницы несколько часов кряду маячит перед глазами.

Глава 32

Нюра сидела у мужа в кабинете, когда из гостиной донёсся звонкий смех.

– Что там у нас такое? – спросил Павел Иванович.

– К Варваре кузины пожаловали, вот и веселятся. То шушукаются, то хохочут. Ася с Любашей вчера вернулись от Чары. Нюта едва дождалась сестрицу, и сразу привела её сюда.

– Эх, молодость беззаботная! – улыбнулся Павел Иванович. – Хорошо, что они пришли, хоть Варюха немного развеется с ними, а то какая-то задумчивая стала. Нельзя девице так много читать и много думать.

– Вся в отца! – улыбнулась Нюра.

– А я за неё тревожусь, – серьёзно сказал он. – Трудно ей в жизни придётся с её-то умом и характером. Сложно будет подходящую партию найти. Жаль, что с Арсением у них не сложилось. Отличная пара была.

– Мне тоже жаль, но ничего тут не поделаешь, не судьба, видимо. А что Сергей говорит? Женился сын на той гувернантке?

– Представь себе – нет! Разладилось! Уехала она куда-то.

– А может… – начала было Нюра, но супруг её перебил:

– Не может, Аннушка! Не может! Дважды в одну реку, сама знаешь….

– Да, Павлуша, ты прав, конечно. Да и Варя на это не пойдёт.

– Вот именно! Не пойдёт! Тут надо как-то поделикатнее. Скоро бал губернаторский будет, может, там её кто-нибудь заприметит. Точнее, может быть, она к кому-то будет благосклонна.

– А мой батюшка, царствие ему небесное, не ждал бы моей благосклонности, просватал – и весь разговор. Извольте подчиниться воле отца, – задумчиво молвила Нюра.

– А разве он плохого мужа тебе выбрал? – с лукавой улыбкой спросил Павел Иванович.

– Нет, что ты! Мне очень повезло, что я вышла за тебя. А всяко могло сложиться.

– Могло, конечно. Но ты ведь не желаешь такой участи своей дочери? С Варварой силой да приказом никак нельзя.

– Согласна, Павлуша. Нельзя. Положимся на Господа, он сам определит её судьбу.

В это время в дверь постучали. Вошла Варвара.

– Кузины зовут меня на прогулку, можно я пойду с ними? – спросила она у родителей.

– А почему же нельзя? – отозвался отец.

– Только после обеда, – добавила матушка. – Сейчас я велю Глаше подавать на стол. Пора уже.

И она отправилась на кухню.

– Прогулка предполагается с кавалерами? – с улыбкой спросил Павел Иванович.

– А это как повезёт, – тоже с улыбкой ответила Варвара и вышла из кабинета.

Отец задумчиво поглядел ей вслед. Как ни крути, а судьбу дочери пора устраивать. И чем скорей, тем лучше. Не то получит она к лету звание домашней учительницы и пойдёт работать в чужой дом, а ему этого вовсе не хочется. Скрепя сердце позволил он ей неожиданный каприз – учёбу в дополнительном классе гимназии, но позволить ей стать вровень с прислугой, пусть образованной, но всё равно прислугой, да ещё неведомо в какой семье, на это он пойти не может.

Девицы отправились вниз по Покровскому проспекту в сторону реки. Мимо проезжали извозчики, весело звенели бубенцы, прогуливались нарядные горожане. День был воскресный. Кто-то спешил в церковь, кто-то в гости. Ася чувствовала себя настоящей барыней. Любаша настояла сшить ей хорошее зимнее пальто. И вот вчера они забрали его от портнихи. Конечно, это не овчинный полушубок, в котором она приехала сюда. Пальто сшили из плотной суконной ткани дымчато-серого цвета, по вороту и рукавам оторочили его светло-серым мехом белки. Оно плотно облегало девицу в талии и расширялось к подолу, доходя почти до щиколоток и открывая внизу тёплую суконную юбку, тоже подаренную Любашей. На голове у Аси была беличья шапка, из-под которой вилась по спине толстая коса цвета спелой соломы. Но главным украшением была муфта, тоже сшитая из беличьих шкурок. Было немного непривычно шагать в таком наряде и держать руки перед собой, но сёстры были одеты примерно так же, и Ася поняла, что рядом с ними смотрелась бы нелепо, надень она свой полушубок, платок и вязаные рукавицы.

Вот встретилась девицам кучка гимназистов в форменных шинелях. Идут важно, воображают себя взрослыми. Наверняка старший, выпускной класс. Поравнявшись с девицами, бросают на них заинтересованные взгляды. В это время с проезжающей мимо повозки доносится:

– Эй, синяя говядина! Чего рты раззявили?!

Гимназисты, тут же потеряв всякую солидность, стали свистеть вслед компании молодых людей, проехавших мимо.

– Молчи, тухлая яичница! – крикнул один из них.

Ответом ему прозвучал громкий хохот с удаляющейся повозки.

– Чего это они? – удивилась Ася.

– А это извечная война между гимназистами и реалистами, – пояснила Варя. – Я от Ваньки об этом знаю. Видишь, у тех, что в повозке, чёрные форменные фуражки с жёлтым кантом? Их носят в реальном училище. Поэтому гимназисты обычно дразнят их «тухлой яичницей». А сами они носят синие фуражки, и реалисты обзывают их «синей говядиной».

– Какие глупости! – возмутилась Ася. – Заняться им больше нечем!

– Они мужчины, – спокойно сказала Варя, – у них в крови извечная потребность с кем-то воевать.

– Дураки они, а не мужчины! – вставила своё слово Нюта.

И девицы, соглашаясь с ней, дружно рассмеялись.

Немного постояв на мосту над подёрнутой льдом Исетью, сёстры пошли в обратную сторону.

– Наверное, пора мне домой ехать, – сказала вдруг Ася, когда они повернули на Уктусскую улицу, – соскучилась я уже по своим, да и матушке с бабушкой помощь нужна. Люба тут и без меня управится.

– А монастырь как же? – удивилась Нюта. – Любаша сказывала, что ты в монастырь собралась.

Варя тут же дёрнула кузину за руку, незачем, мол, напоминать.

– Не знаю я, сестрицы, что и делать, – заговорила Ася. – Съезжу домой, поживу там, подумаю. Вот тогда и решу.

О том, что её желание уйти от мирской жизни немного пошатнулось после поездки к Чаргэн, Ася говорить не стала. Ей надо ещё подумать над этим. Семья – это хорошо, конечно. Если крепкая она. Да только не всякому человеку можно довериться. Теперь она это точно знала.

– Жаль, если ты уедешь, – сказала Нюта, – я стану скучать по тебе.

– А ты в гости приезжай! – пригласила её Ася. – Заодно и старшего братца навестишь. Интересно, как они там с Дашкой поживают?

– Внимание, кузины! – прервала их Варвара. – Нас явно преследуют!

– Кто? – тут же обернулась Нюта.

– Не оборачивайтесь, чтоб не думали, что мы их заметили! – она взяла Нюту под руку. – Видела, там два молодых господина идут следом?

– Видела! Ну и что?

– Они шагают за нами от самого моста. Когда мы там стояли, они остановились невдалеке, а когда мы пошли, они двинулись за нами.

– Это интересно! – воскликнула Нюта. – Давайте проверим, за нами они идут или нет!

И она потянула сестёр в ближайшую лавку. Они потоптались там несколько минут и, ничего не купив, вышли на улицу.

– Никого нет! – заявила Нюта. – Ты ошиблась, Варечка, просто господам было с нами по пути.

И девицы продолжили свой путь.

– Нет, я не ошиблась, – сказала Варя через несколько минут. – Они опять идут за нами!

– Где же тогда они были? – спросила Ася.

– А сейчас мы у них и спросим! – решительно повернулась Нюта, но Варвара вовремя её остановила. К тому же они уже поравнялись с домом Смирновых и стали прощаться. Молодые люди в это время прошли мимо девиц, внимательно посмотрев на них. Оба были в щегольских пальто и фетровых шляпах. Один из них держал в руке трость.

– А тот, что с тростью, ничего, баско̀й! – заявила Нюта.

– А мне кажется, что второй гораздо интереснее, – возразила Варя. – А ты, Ася, как считаешь?

– А я и не посмотрела на них.

Расставшись с Варей, девицы неспешно шагали дальше и болтали о каких-то пустяках. Они уже подходили к дому Василия, когда вдруг услышали позади себя мужской голос:

– Нет, ты не прав, d’après leur discours, on dirait qu’elles sont roturières.*

Нюта резко повернулась и увидела всё тех же молодых людей, что преследовали их от самой реки.

– Да, не княгини! – сказала она с вызовом. – И что? Уже не люди?

Один из них смущённо произнёс:

– Простите, я не это имел в виду. Позвольте представиться…

– Не позволю! – резко сказала Нюта и потянула Асю к дому.

– Я посижу у вас, пока они уйдут, – шепнула она Асе, – потом домой пойду.

Люба внимательно выслушала сестёр, жалующихся на преследователей.

– И чего вы испугались? – спросила она. – Просто вы обе такие красавицы, что господа не удержались и пошли следом. Может, они познакомиться хотели, но не могли найти повода.

– Может быть, – согласилась Нюта, – только это не даёт им права нас оскорблять!

– А разве они нас оскорбили? – возразила Ася. – Если я и есть простолюдинка, так чего мне обижаться-то? Мы ведь из крестьян.

– А мне обидно! Тятенька говорил, что мы мещане, – не унималась Нюта.

– Но не дворяне же! – не отступала и Ася.

Нюта надула губки и стала одеваться. Любаша вызвалась проводить её до дома, а Ася занялась племянниками. Вскоре сестра вернулась и сообщила, что на улице они уже никого не встретили.

Весь вечер Ася думала о брошенной незнакомцем фразе. Вероятно, поначалу господа приняли их за барышень благородного происхождения, потому и двинулись за ними, а потом разочаровались. Да, она из простой семьи, и ничуть не стыдится этого. Это всё пальто виновато, в которое обрядила её сестрица, оно вводит людей в заблуждение. Но Люба ведь хотела, как лучше. Не могла же Ася отказаться и обидеть сестру. «Всякий сверчок знай свой шесток», – любила говаривать бабушка Анфиса. У неё в запасе много разных поговорок да присказок. И Ася постоянно убеждается, насколько они верны. Да, пришла пора возвращаться на «свой шесток». Надо ехать домой и снова быть самой собой.

Так она и сделала. И сколько бы Любаша ни уговаривала сестру погостить у них ещё немного, та твёрдо стояла на своём и через пару дней уже увязывала вещи в узелок. Больших трудов стоило Любаше убедить Асю поехать в новом пальто.

– Ты пойми, мне в моей шубейке дома удобнее, – возражала та.

– Положи полушубок в свой узелок, сейчас мы его замечательно упакуем, а сама поезжай в пальто, – настаивала Люба.

Пришлось Асе смириться. Вот так, почти что барыней, и вошла она в родной двор.

– Вы к кому? – спросил её Стёпка, запрягавший Графиню.

– К себе, Стёпушка! Домой! – ответила она с улыбкой.

– Аська?! Ты? Вот это да! – завопил братец. – Я же тебя не узнал! Царица да и только!

Ася рассмеялась в ответ. Тут из избы выскочила Тюша и бросилась к дочери:

– Вернулась, моя красавица! – обняла она Асю, потом слегка отстранилась, разглядывая её. – Глаз не отвести, до чего же ты хороша! Балует тебя сестрица! Ох, балует! Молодчина!

Из своей избы выглянула Анфиса, сощурила подслеповатые глаза:

– Никак, Асенька вернулась?

– Вернулась, бабушка! – крикнула та и поспешила на высокое крыльцо к бабуле.

Анфиса обнимала внучку и причитала вполголоса:

– Вот и славно, что вернулась, дома-то оно всегда лучше! Слава Богу, дождалась я тебя! Жаль только, что Устин-то тебя не застал. Разминулись вы немного.

– Как Устин? Он что, был здесь? – удивилась Ася и вдруг ощутила непонятное волнение.

– Был-был, вчера приезжал. Тебя спрашивал. Горшки вот глиняные в подарок нам привёз. Сказывал, что на гончара он там теперь обучается. Огорчился очень, что не застал тебя.

* d’après leur discours, on dirait qu’elles sont roturières – судя по речи, они из простолюдинок (фр.)

Глава 33

Ася уже третий день живёт в родном доме и постоянно думает о том, зачем же приезжал Устин. Матушка его не видела, он заходил только к бабушке Анфисе. Та чаем его напоила, расспросила про жизнь на новом месте, рассказала, что Ася уехала к сестрице в Екатеринбург, а когда вернётся – неизвестно.

– А Марфа? – робко спрашивает Ася, опустив глаза.

Она сидит в бабушкиной избе на лавке, держа на коленях деревянное корыто, по днищу которого, повинуясь её руке, быстро бегает сечка – то в одну сторону повернёт ребро, пробежав по всей длине, то в другую. Тук-тук-тук! Тук-тук-тук! Бабушка задумала сегодня постряпать пирожки с осердием*, вот и попросила внучку помочь приготовить начинку. Самой-то ей трудно, сила в руках уже не та.

– Чего Марфа? – не поняла Анфиса. Она подаёт Асе пару луковиц, которые та тут же ловко измельчает и перемешивает с общей массой.

– Разве он не женился на Марфе? – подняла девица глаза и слегка зажмурилась от едкого лукового запаха.

– Ничего такого он не говорил. Живут вдвоём с матушкой, – Анфиса замолчала в раздумье, потом посмотрела на внучку и добавила:

– Теперь втроём, ещё и Данило недавно домой вернулся. Не хотела я тебе говорить, чтоб не напоминать, да уж ладно.

– Я знаю, что вернулся, – вздохнула Ася.

– Откуда знаешь? – удивлённо посмотрела на неё бабушка, вынимая подошедшее тесто из глиняной латки.

– Встретила его в Екатеринбурге, сказывал, что домой едет.

И пришлось тут девице поведать про обе свои встречи с неверным женихом и про то, что она разорвала помолвку.

– Значит, Бог отвёл, – заключила Анфиса, выслушав её.

– Вот и Люба мне так же говорит, – утирая слёзы, выдавила Ася.

Анфиса пристально посмотрела на внучку и заявила:

– Вот и забудь! На нём свет клином не сошёлся. И нечего реветь!

– Я не реву, – оправдываясь, сказала та, – это просто лук.

Бабушка недоверчиво посмотрела на неё.

– Правда, лук! – заверила Ася. – Чего мне по Данилу реветь-то? Зачем мне такой непутёвый жених?

Анфиса кивнула и вдруг заявила:

– А мне Устин нравится. Парень он серьёзный, жизнью не избалован, и цену ей знает.

Ася промолчала, ей он тоже нравится. Как брат. Как хороший друг. Если честно, его-то она знает даже лучше, чем Данилу. Эх, кабы не эти кержацкие законы…

– Вот такой жених тебе и нужен! – прервала её мысли Анфиса.

– Он же кержак, бабушка! – с сожалением сказала девица.

– Да какая разница! – махнула та рукой. – Бог-то един для всех.

Ася помолчала в задумчивости. Вдруг вспомнилось, как недавно Чаргэн гадала ей по руке.

– А ведь быть тебе скоро замужем, девка! – говорила она, разглядывая Асину ладонь. – Приедет к тебе красавец из чужой стороны. Душою чист, как младенец, и с помыслами благими. Примешь его любовь – всю жизнь будешь Бога благодарить, а коли отвергнешь да другим путём пойдёшь – наплачешься!

– Что ты, Чара! – возразила ей Любаша. – Она у нас в монастырь собралась!

– Нет! – твёрдо сказала Чаргэн.– Не надо ей туда! Не её это.

Ася видела, с какой благодарностью Люба взглянула тогда на старшую сестру. Уж не сама ли она её об этом гадании попросила, чтоб отворотить наивную девицу от монастыря? Опять же, на Любу это не похоже. Не признаёт она окольных путей, всегда всё напрямую говорит.

Размышляя так, Ася продолжала старательно стучать сечкой по корыту.

Когда пирожки были готовы, Анфиса велела внучке позвать всех к чаю. Та быстро метнулась в горницу к Тимохе, а потом в отцову избу. И вот уже вся семья в сборе. Тюша с потаённой радостью смотрит на дочь – всё-таки хорошо, что она домой вернулась, а то вся душа за неё изболелась. Иван со Стёпкой обсуждают завтрашнюю поездку в лес – подоспело время дрова рубить. Младший, Сашка, настойчиво просится с ними, уж очень хочется ему настоящей мужицкой работы, и отец, выслушав сына, соглашается взять его. Тот расплывается в довольной улыбке. Анфиса исподволь наблюдает за внуком – парень сияет от удовольствия, как самовар начищенный. Вот и этот уже вырос! Глазом моргнуть не успеешь, а там и пора придёт свадьбы парням играть. Давно ли Тимофея женили, а уже медовый месяц позади. И Дарья чего-то бледная, ест осторожно, откусывая по чуточке, словно боится, что пироги тут же обратно выскочат. Уж не понесла ли? А что? Пора! Хорошее дело! Тимофей тоже жуёт медленно, видно, что сытый. Он только что вернулся из кузни, сидит уставший, но довольный – молодая жена уже успела его вкусно накормить. Но не отказываться же из-за этого от бабулиных пирожков! Да и любит он, когда все вот так собираются вместе. Есть в этом что-то необъяснимо притягательное, что трудно выразить словами, какое-то особое ощущение семейственности, от которого тепло на душе. Прежде, живя с родителями, он такого не испытывал. Стёпка с Сашкой уплетают за обе щеки – вот на кого приятно посмотреть! И Анфиса опять расплывается в улыбке. Хороший аппетит домочадцев – лучшая награда для хозяйки.

Неожиданно за окном зазвенели бубенцы, и к воротам подкатила повозка.

– Никак постоялец? – встрепенулся Иван.– Ну-ко, Стёпка, встреть гостя!

– Я тоже! – подхватился вслед за братом Сашка, и оба они, накинув полушубки, выскочили из избы.

Вскоре Сашка вернулся.

– Тять! – крикнул он с порога. – Помощь нужна, кошеву починить просят.

Иван нехотя поднялся и, поблагодарив матушку, вышел из-за стола, отправляясь на помощь сыновьям, но вскоре вернулся, ведя за собой незнакомого парня.

– Напоите-ка гостя чаем, пока мы работаем! – скомандовал он и удалился.

На пороге стоял молодой человек весьма недурной наружности, что сразу отметила Ася. Судя по одежде, на бедняка он не похож, скорее из мещан. Жизнь в большом городе, а точнее, сестрица Нюта, научила её различать сословия по одёжке. Она хорошо помнит тех щеголеватых господ в длинных пальто, что преследовали их недавно. Этот же был явно не дворянских кровей, но и не из крестьян, одет в овчинный полушубок и добротную шапку из бобра. Он поздоровался и оглядел всех весёлым взглядом своих карих, слегка раскосых глаз, задержав их на Даше и Асе долее, чем на остальных. Дарья тут же подвинулась на лавке поближе к Тимохе, словно говоря, что не до заезжих молодцев ей, мужней жене. Ася встала, чтоб налить гостю чаю, а тот откровенно разглядывал её. Потом, с благодарностью приняв чашку из рук девицы, парень лукаво подмигнул ей. Или просто показалось? И она опять вспомнила предсказание Чары. Уж не тот ли это молодец из чужедальней стороны, которого Чаргэн ей посулила?

Анфиса на правах хозяйки расспросила гостя, как его звать-величать и куда он держит путь. Парень представился Матвеем, рассказал, что едет он из Верхотурья в Тагильский завод с отцовым поручением. Он пил чай, нахваливал пирожки да время от времени кидал на Асю откровенные взгляды. Вскоре прибежал Сашка с вестью, что всё готово, и гость поспешил откланяться, сердечно поблагодарив хозяев. Уже на выходе из избы он повернулся и сказал:

– А я, пожалуй, загляну к вам на обратном пути, мне тут понравилось! – и одарил Асю многозначительным взглядом.

– Ишь, какой шустрый! – проворчала Анфиса, едва за парнем закрылась дверь. – Глазёнками-то своими масляными так и стреляет по нашим девкам! Ну, ни дать ни взять – кот по весне!

Даша рассмеялась, Тюша только покачала головой, а Ася удручённо опустила голову – зачем ей этот кот? Она недавно вот с таким же непутёвым рассталась. Но все следующие дни девица почему-то внимательно прислушивалась, не звенят ли бубенцы, а порой просто смотрела в окно в надежде, что подкатит к их воротам знакомая повозка. Но Матвей больше не появлялся. Ну, и ладно, может, оно и к лучшему.

Время, между тем, быстро бежало вперёд, всё больше приближая самый светлый праздник – Рождество Христово. Молодёжь на вечёрках уже стала поговаривать о святках да о ряженье. А после Николина дня так и вовсе вся жизнь наполнилась предвкушением праздника. Однажды во время посиделок в избу к девицам ввалилась компания ребят с гармошкой. Зазвенели песни, шутки да прибаутки. Неожиданно к Асе подсел Сашка Семёнов и проговорил вполголоса:

– Вчера к нам Данило приезжал.

– И что же? – как можно равнодушнее спросила девица.

– К тебе хотел идти, повиниться. Да так и не решился.

Ася промолчала.

– Ты простила бы его?

Она пожала плечами. Но Сашка был настойчив.

– Ты ответь, мне это важно! – с какой-то странной интонацией в голосе проговорил он.

– А тебе-то что за дело до этого? Или Данило подослал? – спросила Ася, не зная, как отвязаться от назойливого собеседника.

– А может, у меня свой интерес имеется!

Она удивлённо глянула на Сашку и недоверчиво проговорила:

– Ох, и свистун же ты!

– Чё свистун-то?! Я от чистого сердца! – возмутился парень и, понизив голос, вдруг сказал:

– Ты давно мне нравишься. Но Данило же… сродный брат всё-таки… а теперь…

Ася подняла на Сашку удивлённый взгляд, такого она от него не ожидала.

– Ты это серьёзно?

– Конечно!

Ася не знала, что и ответить. Она никак не могла предположить такого интереса к себе. Хотя, если уж говорить честно, после её возвращения из Екатеринбурга она всё чаще ловила на себе заинтересованные взгляды заводских парней. Или так всегда было, просто прежде она внимания не обращала?

– Ты мне не ответила, – не отставал Сашка. – Ты простила бы Данилу или нет?

– Нет! – твёрдо сказала Ася и поспешила избавиться от парня, начав собирать своё рукоделие, чтобы уйти домой.

Сашка увязался за ней:

– Можно, я провожу тебя?

Ася поняла, что отказываться бесполезно, всё равно он не отстанет, и коротко ответила:

– Можно.

Его лицо, покрытое многочисленными конопушками, вмиг просияло, нос как будто даже вздёрнулся немного, а узкие губы расплылись в широкой улыбке.

– Только пообещай, что не станешь больше задавать мне глупых вопросов, – строго проговорила девица.

– Вот те крест, не стану! – мигом перекрестился парень, и Ася рассмеялась, уж очень забавно это у него получилось.

Приободрённый её смехом, Сашка попытался взять её под руку, но она тут же выдернула руку, чем повергла его в смятение.

– Ну, чего ты такая?

– Какая?

– Несговорчивая! – вздохнул он. – Я же серьёзно! Я жениться на тебе хочу!

Час от часу не легче! Ещё один жених из той же семейки. Ася не знала, что и ответить на это.

Словно прочитав её мысли, Сашка продолжил:

– Я тебя не тороплю, ты подумай. Я могу и подождать. Меня только одно беспокоит – не вернёшься ли ты к Даниле.

– К Даниле не вернусь, – твёрдо сказала Ася, – но и тебе ничего не обещаю.

– А я всё равно буду ждать! – заявил кавалер. – Я терпеливый. И настойчивый.

– Оно и видно! – усмехнулась Ася и, помахав ему рукой на прощанье, шагнула к своему подворью.

– Я буду ждать! – крикнул он ей вослед, когда девица уже запирала ворота.

– Что, дочка, женихи одолели? – встретил её во дворе улыбающийся отец.

Ася смутилась – он всё слышал!

– Да ладно, не стесняйся, – ободрил её Иван, – дело-то молодое! Когда ж ещё, как не сейчас?!

*Осе́рдие – внутренности животного, идущие в пищу (сердце, лёгкие, печень).

Глава 34

С той поры Сашка Семёнов не давал Асе проходу. Куда бы она ни шла, он всегда попадался ей на пути. Ни одни посиделки не обходились без него, он всякий раз отыскивал Асю, даже если ради этого приходилось заглянуть в несколько изб, где собирались девки с рукоделием. Отыскав её, он подсаживался рядом, а потом непременно вызывался проводить девицу до дома. И сколько бы она ни гнала его, он не отступал. Стёпка посмеивался над сестрой, дескать, судьба её такая – принимать ухаживания всех братьев Семёновых. Ася не оставалась в долгу и тут же спешила уколоть братца его явным интересом к Ульке Кузнецовой. После Тимофеевой свадьбы та вдруг стала часто появляться на их подворье, якобы, приходила навестить Тимоху и Дашу. Но всем было ясно, ради кого она сюда приходит – их переглядки со Стёпкой невозможно было не заметить. К тому же она прямо-таки набивалась Асе в подруги, лишь бы быть поближе к Степану. Ася ничего не имела против, ей было тоскливо без Нюты, да и Даше теперь не до неё, она мужняя жена. А жизнь без подруг скучна и уныла. Вот и сдружились они с Ульяной.

Вскоре Татьяна прознала, куда зачастила её дочь, и закатила скандал.

– Только этого не хватало! – ворчала она на Ульку. – И чего вас всех к Беловым тянет? Как будто других семей в заводе мало!

– Цыц, мать! – возражал ей вечно хмельной Сано. – Хочет она знаться с братом – пусть ходит к нему. Родная кровь, как-никак! И ты тут не встревай!

– Молчи, ирод! – не оставалась в долгу Татьяна. – Сил моих нет смотреть на твою пьяную рожу! И чего ты их вечно защищаешь? Маруська-то, блудница, бросила тебя, а ты всё равно за неё горой!

– Ты её не тронь! Мало ли что в прошлом было! Я зла не держу. Тимоха всё равно всегда моим сыном будет, и Улька имеет право с братом видеться!

– К брату она ходит, как же! Видела я, как Ванькин сынок на неё поглядывает! Ради Стёпки она туда шастает!

– Пусть шастает! Дело молодое! – не сдавался Сано.

– А я не разрешаю!

– А я разрешаю!

– Вот поперёшное царство! Достался же мне подарочек! Тьфу на тебя! – не унималась Татьяна.

– А то ты не знала, за кого шла! – грозно бросил Сано, и жена махнула рукой, продолжая ворчать вполголоса. Не так-то просто было утихомирить разгневанную Татьяну. Прежде во всех родительских скандалах Ульяна принимала сторону матери, а теперь ей больше по сердцу было упорство отца. Но и матушку сердить не стоило. Дочь, конечно, не прекратила посещать Беловых, но старалась делать это так, чтоб Татьяна о том не прознала.

Асе нравилась весёлость и беспечность новой подруги. Жила в ней какая-то лёгкость, восторженность, чего самой Асе недоставало. Улька умела радоваться любому пустяку и заражать этим всех, кто находился рядом. Была она невысокого роста, в отца коренаста и зеленоглаза. «Кузнецовская порода», – частенько говорила про неё мать, но Улька на это не обижалась. А чем же так плоха эта самая порода? Говорят, если дочь похожа на отца, то должна быть счастливой. И девица свято верила, что счастье ждёт её впереди, а залогом тому был полученный в наследство папкин нос картошкой, весь покрытый конопушками, и полноватые губы, с которых, казалось, никогда не сходила улыбка.

Однажды ясным воскресным днём подруги направились в сторону Катушечной улицы. Говорят, там уже хорошо наездили горку, вот они и решили проверить, так ли это. Рождество, почитай, на носу, а какие гуляния без весёлой горки? Девицы неспешно шагали и болтали о разных пустяках, когда сзади раздался конский топот и упреждающий окрик возницы. Они отпрыгнули в сторонку, сани пронеслись мимо, а потом вдруг остановились. Из плетёного короба вывалился парень в овчинном полушубке и пошёл им навстречу.

– Здравствуйте, красавицы! – заговорил он весело, и Ася узнала в нём Матвея. – Не хотите ли прокатиться с ветерком?

– Нет, не хотим! – дружно ответили подружки.

– А зря! Я мигом доставлю вас в любое место, куда прикажете!

– Да нам тут рукой подать, – сказала Ася, – сами дойдём.

– Ну, что ты, Асенька! Мы ж с тобой уже знакомы, не первый раз видимся. Или ты меня боишься?

– Ещё чего! – дёрнула плечом девица.

– Тогда залезайте в короб, я вас прокачу!

Подруги переглянулись, словно спрашивая друг дружку, как им быть. В это время Ася краем глаза увидела маячившую позади фигуру Сашки Семёнова. Обернулась – точно, он! Опять её преследует!

– Поехали! – решительно сказала она и направилась к саням, увлекая за собой Ульяну. И та с довольной улыбкой пошла за ней.

– Вот сразу бы так! – весело рассмеялся Матвей и тронул коня.

– Поезжай прямо! – скомандовала Ася, – нам только до Катушечной улицы надо.

– Куда изволите, туда и отвезу, – обернулся к ним возница. – Таких красавиц катать – одно удовольствие!

Добравшись до места, он остановил коня, и девицы вышли из повозки. Помахав Матвею рукой, Ася увлекла за собой Ульяну туда, где кипело веселье. Круто спускающаяся вниз улица была хорошо укатана полозьями множества саней. Ребятня с санками да ледянками весело колготилась тут. Одни с криком неслись с горы, выбивая из-под полозьев снежную пудру, другие, подталкивая друг друга, бежали в гору, чтобы снова с ветерком промчаться по ней. Девицы по обочине прошлись вдоль улицы и остались довольны тем, что увидели. В следующий раз придут сюда с санями да братцев Асиных прихватят, чтоб веселее было кататься. Они вернулись к началу катушки и увидели, что Матвей, оказывается, никуда не уехал. Стоит возле саней и их поджидает.

– Ну что, красавицы? Может, ещё покатаемся? – предложил он опять. – Могу вас и за околицу отвезти. Лес сейчас такой красивый, глаз не оторвать!

Подруги переглянулись.

– Если только недалеко, – согласилась Ася.

– И недолго, – добавила Уля, – а то матушка браниться станет.

– Конечно, недолго! – засуетился Матвей. – Усаживайтесь поудобнее, давайте я вам сено подгребу, чтоб помягче было, да ноги тулупом накройте, не то заколеете тут, а я буду виноватым.

И вот они уже мчат вперёд, оставив за спиной заводские постройки. Снег поскрипывает под полозьями, взмывая лёгкими клубами позади саней. Заснеженные ели, величаво горделивые в своей красоте, безучастно стоят вдоль дороги, изредка сбрасывая со своих ветвей белую кисею. Ася заворожённо смотрит по сторонам – красота-то какая! Хорошо, что они решились прокатиться, в лесу зима ощущается совсем по-другому. Только не слишком ли далеко от посёлка они укатили?

– Матвей! Разворачивайся! Нам домой пора! – крикнула она.

– Сейчас! – отозвался парень, – вон до той большой сосны доедем и развернёмся.

Возле высокой разлапистой сосны дорога резко поворачивала направо, а за поворотом стояла какая-то повозка, возле которой топтался чернобородый мужичонка в длинном тулупе. Матвей остановил коня.

– Ты чего так долго? – бросился к нему мужик.

– А ты бы быстрее смог? – огрызнулся Матвей, выпрыгивая из короба. – Помоги лучше!

Он бросит мужику верёвку и с грозным видом приблизился к Асе. Она, удивлённая переменой в его всегда улыбчивом лице, не смогла вымолвить ни слова. Неожиданный страх сковал девицу. Улька широко раскрытыми глазами смотрела то на подругу, то на бородатого мужика, схватившего её за руки.

– Что ты делаешь?! – закричала Ася, когда Матвей стал связывать ей руки.

Она попыталась вырваться, но он больно ударил её по щеке.

– Молчи, дура! Не то так разукрашу твоё красивое личико, что мать родная не узнает!

В это время вдруг взвыл мужик, который связывал Улю.

– Ах, ты, дрянь! Кусаться вздумала! Я вот щас тебе зубы-то повышибу, чтоб не повадно было! – заорал он и, вынув из кармана какую-то тряпицу, стал остервенело запихивать её девке в рот.

– Помогите! – взвыла Ася, но Матвей зажал ей рот рукой.

– Заткни её! – скомандовал мужик, бросив Матвею другую тряпку.

И вот девицы уже лежат в коробе, связанные по рукам и ногам, с кляпами во ртах.

– Ты пошто двух-то приволок? Хозяин одну велел, – проворчал мужик.

– А вторую я для себя прихватил! Давно её заприметил! – заржал Матвей и посмотрел на Асю. – Ишь, как глазищами-то сверкает! Будет теперь и у меня наложница, как у султана заморского!

Ася сжалась в комочек. Липкий страх расползся по всему телу. Она повернула голову к Ульке. Та смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.

– Султан выискался! – загоготал мужик. – Жена-то прознает, так такое тебе устроит! Не гляди, что брюхата, отделает по первое число! Лишит тебя всех твоих султанских причиндалов!

– Хватит ржать! – разозлился Матвей. – Укрывай баб! Едет кто-то! Сваливать надо!

И девичьих лиц коснулся вонючий мех старого тулупа.

– Давай на новую заимку! Хозяин уже ждёт! – скомандовал мужик. – Я следом поеду!

Вдалеке глухо звенели бубенцы. Ася молча творила молитву:

– Матушка-заступница, пресвятая Богородица! Спаси и помоги! Только бы не проехали мимо! Только бы остановились! Пусть нас заметят! Пусть нас спасут! Боже милосердный, не оставь нас в беде!

Сани тем временем медленно тронулись с места, звон бубенцов приблизился и стал отчётливее. Вот он уже совсем рядом. Ася сделала попытку подняться, но тут же получила удар в бок. От бессилия у неё выступили слёзы. Дышать стало трудно. Бубенцы тем временем прозвенели над ухом и стали удаляться. Ася обречённо вздохнула. Рядом хлюпала носом Ульяна. Что же теперь с ними станется?

Ехали долго. Ася силилась представить, куда их везут. Но ничего не получалось. Тогда она покрутила головой, пытаясь сдвинуть с лица тулуп. Вот образовалась небольшая щель, и Ася увидела верхушки деревьев. Но разве по ним возможно что-то понять? Лес и лес. И как из него выбираться? Теперь, даже если убежишь, долго в чаще не протянешь – замёрзнешь напрочь. Да и как убежишь от двух злобных мужиков? А двух ли? Ведь там, куда их везут, ещё и хозяин заимки ждёт, а может быть, и не один. Как же их всех одолеть-то? Ульяна тем временем сумела вытолкнуть кляп изо рта.

– Ась, что теперь с нами будет? – тихим шёпотом спросила она.

Ася промычала в ответ и повернула лицо к подруге. Тогда Улька зубами ухватилась за тряпицу, и с большим усилием вытащила её из Асиного рта.

– Бежать надо! – твёрдо прошептала Ася, с трудом двигая затёкшими губами. – Но не теперь. Иначе прибьют.

– Я так боюсь! – всхлипнула Улька.

– Я тоже!

– Может, закричим вместе? Вдруг нас услышат? – предложила Ульяна.

– Едва ли. Только себе навредим, – уверенно прошептала Ася. – Похоже, мы уже в глухом лесу, никто нас тут не услышит.

Вдруг сани остановились. Девицы затихли.

– Хозяин, знать-то, уехал! – раздался голос бородатого. – Не видать его повозки.

– Приедет! – уверенно ответил Матвей. – Не сегодня, так завтра.

– Странно, он и навстречу нам не попал.

– Мы-то с тобой с какой стороны подъехали? – проворчал Матвей. – А он к себе домой отправился, вот и не попал!

«Значит, отсюда есть две дороги, – соображала Ася. – Интересно, какие? Одна, понятное дело, ведёт в родной завод. А другая куда? Скорее всего, туда, где живут их похитители и тот человек, для которого девиц сюда везли. Хозяин. И кто же он? Матвей, помнится, говорил, что сам он живёт в Верхотурье. Только правду ли он говорил-то? Едва ли…»

Тут тулуп поднялся и прозвучал голос Матвея:

– Глянь-ка, Евсеич, а они и кляпы вытащить умудрились. Боевые девки нам достались! Ну, ничего! Скоро они у нас покладистыми станут!

Глава 35

Тюша начала нервничать: за окном уже темно, а Аси всё ещё нет. С горок, небо̀сь, катается весь день, как дитё малое? Она отправила Стёпку на поиски сестры. Тот обежал весь околоток и вернулся ни с чем. Куда она могла подеваться? Неужто с Сашкой Семёновым женихаются где-то? Так ведь и до греха недалеко. Она хотела, было, отправить Стёпана к Семёновым, но Сашка уже и сам тут как тут, возле избы вертится, Асю высматривает. Оказалось, что видел он их вдвоём с Улькой. Днём это было. Сели девицы в сани к какому-то парню, да и уехали. К какому парню? Куда уехали? Никто ничего не знает. Отрядили Тимофея к отцу, может, он чего скажет. Но и тот плечами пожимает – ушла Улька гулять ещё днём и до сей поры не вернулась. Тут и Татьяна переполошилась, никогда ещё дочь так поздно не задерживалась. Начала она Тимоху выспрашивать, куда девки пойти собирались. На Катушечную улицу собирались, это он слышал. А куда подевались, он не знает. Озадаченный, отправился Тимофей домой – пропали сразу две его сестры. Что-то тут неладно. По его сдвинутым бровям Тюша сразу поняла, что воротился парень ни с чем. Рухнула последняя надежда на то, что Ася просто допоздна у подружки засиделась.

Тревожно на душе у матери, да ничего не поделаешь, остаётся только ждать. Вот уже и ужин позади, надо спать укладываться, а дочь до сей поры не вернулась. Не зная, чем себя занять, Тюша нервно перемывает чугунки, натирая до блеска их закалённые в печи бока. Анфиса в своей избе зажгла лампадку да к иконам на колени опустилась. А чем она ещё может помочь внучке, кроме молитвы? Иван ходит по двору чернее тучи, всё из рук валится. Каждую минуту за ворота выглядывает – не идёт ли его блудная дочь? Тюша то и дело выскакивает из избы – никак голоса раздаются? Нет, опять послышалось. Тимофей с Дашей в горнице сидят в тревожном ожидании. Стёпка мечется взад-вперёд по улице – не только сестрица пропала, с ней ещё и Улька была. Неужели они уже не вернутся? Вот ведь страх-то какой!

Вдруг под окнами раздались громкие голоса. Вся семья тут же высыпала во двор. В ворота с воплями вбежала Татьяна, следом за ней вошёл понурый Степан.

– Это всё ваша девка виновата! – кричала она сквозь слёзы, грозно размахивая руками. – Всю жизнь от вас одни беды! Говорила я ей не знаться с вашей семьёй, так нет же, не послушала! К брату бегать стала! Подругу себе нашла! И где она теперь? Чего с ней приключилось?

– Тише, Танька! – прикрикнула на неё Анфиса. – И без тебя тошно! Не только твоя дочь в беду попала! Нам тут тоже не больно-то весело.

– А чего теперь делать-то? Где их искать? – не унималась Татьяна.

– Теперь только на волю Божью положиться, больше ничего не остаётся, – сухо сказала Анфиса и направилась к крыльцу.

Татьяна вдруг сникла. Весь её боевой пыл неожиданно улетучился. Из глаз полились слёзы. Она переводила взгляд с Ивана на Тюшу, потом на Тимку с Дашей, на Стёпку, на мальца Сашку, словно ища в их лицах пусть не ответ на свой вопрос, но хоть какую-то зацепочку. Но все удручённо молчали.

– Иди домой, Таня, – тихо молвила Тюша, – проси помощи у Господа и жди. Больше мы ничем не поможем нашим кровиночкам. Если они живы, – она всхлипнула, – то вернутся. Как только мы чего прознаем, тут же тебе сообщим.

Татьяна хотела ещё что-то сказать, но все слова враз потерялись при виде этих печальных лиц. Она медленно развернулась и пошла домой. Степан понуро двинулся следом, за воротами остановился и долго смотрел ей в спину, пока поникшая фигура не скрылась в темноте. Чего он ждал в этот момент? Надеялся, что из тьмы вдруг появится Улька и кинется к матери? Тщетность таких надежд угнетала. Надо ведь что-то делать! Но что? От ощущения своей беспомощности хотелось плакать.

– Давайте-ка все спать! – скомандовал Иван. – Утро вечера мудренее. Сейчас мы всё равно ничего не можем поделать.

Все послушались его, нехотя разошлись по своим избам. Да разве ж уснёшь, коли такое случилось?!

– Стёп, а Ася не умрёт? – шёпотом спросил Сашка, лёжа на полатях рядом с братом.

От этого вопроса у Стёпки мурашки по телу побежали. Не хотелось парню думать о плохом. Но дурные мысли сами собой кружились в голове. Он представлял себе картины, одну ужаснее другой, и ничего не мог с этим поделать. Но мальца надо успокоить, негоже ему такие думки держать в голове.

– Нет, не умрёт! – ответил он твёрдо, потому что и самому хотелось в это верить. – Спи! Завтра мы их обязательно найдём!

Сашка благодарно погладил его по руке и отвернулся к стене.

Иван тяжело вздохнул на своей кровати – такую девку не уберёг! Луша-то, поди, смотрит сейчас с небес на него с немым укором. Что он скажет ей, когда ответ держать придётся? Чем оправдается? Не простит она ему потерянной дочери. А сам-то он себя простит ли? Вон и Тюша убивается, стоит на коленях перед образами, поклоны бьёт, о помощи взывает. До утра так простоит. Любит она Асю-то, как родную дочь. Да разве ж можно её не любить? Всем хороша девка: и добрая, и работящая. А красавица какая! Только красота её не броская, а какая-то мягкая, ненавязчивая. Бывало, делает она чего-нибудь по дому или над рукоделием склонится, а Иван сидит за столом да исподволь наблюдает за ней. Лицо дочери как будто светится изнутри тихим, тёплым светом. Черты его ровные, мягкие. Вроде, и на Лушу она похожа, и, в то же время, матушку его, Анфису, чем-то напоминает. Не зря бабушка выделяет её из всех внучат. Да и благоразумием Господь девку не обделил. Сызмальства она была не по годам рассудительна. Не могла она в сани к чужаку усесться. Не могла. Значит, кто-то знакомый её увёз. Но кто же? Может, это Данило похитил её, коли она ему отказала? Надо бы Стёпку в Невьянский завод послать. На всякий случай. А если она в Екатеринбург к Любане, сестрице своей, отправилась? Только с чего вдруг ей тайком-то уезжать? Но проверить всё равно надо. Попросить, что ли, Тимоху съездить туда? Заодно и родителей навестит. Хорошая мысль. Надо все возможные пути испробовать. Эх, девонька-девонька, где же ты теперь?

Так и ворочался Иван с боку на бок до самого утра. Какой уж тут сон?

Ася тоже никак не могла заснуть, пытаясь осмыслить чудовищную передрягу, в которую они с Улькой угодили. Конечно же, она винила себя, ведь это она была знакома с Матвеем, она согласилась с ним покататься, да ещё и подругу за собой увлекла. Улька лежала рядом и тяжело вздыхала. Слёз уже не было, был только разъедающий душу страх перед завтрашним днём. На другой лежанке, у противоположной стены, похрапывал их сторож, тот самый Евсеич, что дожидался их за поворотом дороги. Сейчас Ася последовательно перебирала в памяти все события минувшего дня, каждое слово их похитителей, соображая, как спастись из этого плена. Непременно надо что-то придумать. Иначе ждёт их тут погибель. Ужас, который сковал девиц, лежащих в санях под старым тулупом, стал их постоянным спутником.

Когда сани остановились и пленницам развязали верёвки, Ася с большим трудом выбралась из короба, затёкшие ноги совсем не слушались. Она увидела перед собой какое-то строение с невысоким крыльцом, больше похожее на сарай. Оно было сколочено из горбыля и источало запах свежего дерева. Не дав девкам осмотреться, Матвей подтолкнул их к крыльцу, где уже стоял Евсеич. Неловко ступая и морщась от боли в ногах, Ася поднялась на крыльцо и вошла в раскрытую дверь, следом шагала Улька. Это оказался вовсе не сарай, а сени, ведущие в избу, которая встретила их теплом небольшой печи. Евсеич тем временем зажёг лучину, в тусклом свете которой лицо его казалось Асе зловещим. Она огляделась по сторонам. Чем-то давно знакомым повеяло на неё. Словно с ней уже было нечто подобное, словно однажды она уже входила сюда со страхом перед неизвестностью. На миг привиделось, как на одной из лежанок умирает старуха. Точно! Эта изба похожа на Устинову. Такие же лежанки по обеим стенам. И печь в центре. И полка с посудой на стене. А может, это она и есть? Уж очень похожа. Ей представилось, что сейчас из-за печи появится Устин и скажет, что всё это просто шутка и девицам вовсе нечего бояться. Ему очень захотелось повидаться с Асей, вот он и устроил это похищение. Сегодня они его гостьи, а завтра он отвезёт их домой. Эх, если бы всё так и было! Но Устин – человек серьёзный, он на такое не пойдёт. Да и изба, конечно же, другая. В той пахло сухими травами, которые аккуратными пучками висели на стенах, а тут витает стойкий запах табака. На вьюшке* висят мужичьи портянки, источающие смрадный дух. И посуда на полках совсем иная. Там была лишь глиняная да деревянная, а тут стоят железные котелки, в одном из которых – две медные ложки, а на столе – большая бутыль с мутной жидкостью и пара гранёных стаканов. На лежанки брошены шкуры. Единственное оконце завешено грязной тряпицей.

– Ну, и как вам новое жилище? – широко улыбаясь, спросил вошедший следом Матвей.

Девицы понуро молчали.

– Не хотите больше со мной разговаривать? А зря! От меня теперь ваша жизнь зависит, – с ухмылкой проговорил он, явно довольный собой. – Посидите пока тут, – показал он рукой на одну из лежанок, – а я погляжу, чем вас попотчевать, гостьи мои дорогие.

И он, осклабившись, направился к шестку.

– Вот щи есть. Постные, видать. Значит, хозяин Меланью сюда привозил. Покорми девок, не то отощают тут, – распорядился Матвей, обращаясь к мужику. – Да смотри, чтоб не удрали. Глаз с них не спускай! Из избы чтоб ни ногой! До ветру води их вместе. На ночь запрись получше. Я завтра приеду.

– Погоди, я хоть коня распрягу, – поднялся Евсеич, – да овса ему засыплю.

Мужик вышел, и Ася решилась поговорить с Матвеем, пока он один.

– Скажи мне, Матвей, – спросила она робко, – зачем тебе это?

– А ты не догадываешься, Асенька? – ухмыльнулся он. – Моя ты теперь! И никому я тебя не отдам. Если, конечно, ты послушной будешь. А иначе… – он многозначительно замолчал.

– А по-хорошему нельзя было? По-человечески? – не унималась она. – Как все люди делают – сватаются, женятся. А вдруг бы я согласилась?

– Нельзя! – рассмеялся он. – Женат я, Асенька!

– Так неужто тебе жены твоей мало?

– Мало! Это ты правильно сказала! Мне всегда всего мало! – загоготал Матвей. – Но ты не переживай, одну лишь ночку тут проведёшь, а завтра я увезу тебя с собой, вот только место приготовлю, где тебя от людей схоронить.

– Куда увезёшь? В Верхотурье? – уточнила она, стараясь выведать как можно больше.

– Ишь, какая любопытная! Не терпится тебе? – загоготал он опять. – Не спеши, скоро всё узнаешь! А станешь хорошо себя вести – как сыр в масле кататься будешь. Всё к твоим ногам брошу!

– А ты бы спросил, хочу ли я этого, – с укоризной молвила Ася.

– А я никогда не спрашиваю, люблю брать, не спросясь, – оскалился он опять.

– А я? – робко спросила Ульяна.

– Чего ты? – не понял Матвей.

– Я-то тебе зачем? – повторила девица.

– А ты не мне, ты хозяину предназначена. Не спеши, завтра всё узнаешь!

Тут вошёл Евсеич, и разговор закончился.

– Ладно, поехал я, – заключил Матвей.– Прощевайте, девицы-красавицы, да ведите себя хорошо. Если, конечно, жить хотите.

Он опять оскалился в улыбке и вышел. Евсеич пошёл его проводить.

Ульяна подняла глаза на Асю:

– Чего делать-то теперь? – со страхом в голосе спросила она.

– Думать будем! – уверенно отвечала подруга.

– Я боюсь этого бородатого! Как мы одни с ним останемся?

– Это он один! – твёрдо сказала Ася. – А мы вдвоём! Поняла?

– Но он сильнее!

– Значит, мы будем хитрее! – спокойно сказала Ася.

Она должна быть спокойной и уверенной, ни в коем случае нельзя показывать, как ей страшно. Она старшая, и спрос за всё с неё. Надо придумать, как спасти себя и Ульку. И она обязательно придумает! У них в запасе целая ночь! Ася даже слегка приободрилась, но тут в избушку вошёл Евсеич, в руке он держал ружьё.

Да, сила на его стороне, и с этим не поспоришь.

Позднее, когда Евсеич вывел пленниц по нужде, Ася внимательно осмотрелась вокруг. Позади избушки стоял сарай, к нему была расчищена дорожка. Это же тот самый сарай, в котором она когда-то ночевала! Девица посмотрела на избушку с новыми сенями, именно из-за них она и не узнала её сразу. Ася обернулась к лесу, там, в свете луны, тёмнели под старыми елями два знакомых креста. Теперь ей понятно, где они находятся! Дорогу отсюда она знает! Вот только бы вырваться из этого плена.

*Вьюшка׳ – задвижка в печной трубе для прекращения тяги воздуха.

Глава 36

Всю ночь Ася не сомкнула глаз, но так ничего и не придумала. Пару раз она пыталась подняться, но её тут же останавливал окрик Евсеича.

– Куда?! – орал он и хватался за ружьё, которое стояло рядом с его лежанкой.

И девица покорно опускала голову на тюфяк. Надо же, какой чуткий сон у мужика. Вроде, крепко спит, даже похрапывает, но стоит Асе пошевелиться, он тут же и встрепенётся! И что теперь делать? Она лежала и смотрела, как утренние сумерки рассеиваются, неся в избу тусклый свет через маленькое оконце. Рассвет таил в себе неизвестность, а вместе с нею и страх перед грядущим днём.

Что же теперь с ними станется? Неужели она больше никогда не вернётся в свой дом, в родную семью? Неужели жизнь её опять делает какой-то неправильный поворот? Всё у неё складывается не так, как хотелось бы. Что это за судьба такая? Ей не везёт с самого рождения. Матушка Луша умерла вскоре после родов, и много лет Ася считала родной матерью свою тётку. Нет, её вторая матушка любила её, как родную, тут грех жаловаться. Но всё равно ведь это ненормально, не так, как у других людей. И жених ей достался тоже неправильный. Почему она выбрала именно Данилу? Как могла ошибиться в человеке? Или же брат его, Устин. Ещё один крутой поворот в её судьбе, и тоже какой-то неправильный. Неспроста же она когда-то выбрела из леса сюда, в эту самую избушку, неспроста познакомилась с ним. И чем больше его узнавала, тем больше он ей нравился. Чего уж греха таить, сейчас-то она может признаться себе в этом. Всем хорош парень, да и она ему небезразлична, Ася чувствует. Но и тут препоны – всё упирается в его веру. А теперь и вовсе неизвестно, что с нею завтра будет. Да чего там завтра! Уже сегодня. Господи, спаси и помилуй!

– Ася! Чего делать-то будем? – прошептала рядом Улька.

– Вставать будем! – раздался хриплый голос стражника, и подруги замерли.

– Поднимайтесь! Чего разлеглись?! – заорал мужик, и девицы поспешно соскочили с лежанки.

– Печь топите! – приказал он. – Дрова там, на полу возле печки лежат. – Да кашу сварите, или ещё чего. Крупа на полке! Мука там же!

Обе немедленно повиновались, и вскоре в печи уже потрескивал огонь, а на шестке пыхтел чугунок с кашей.

Завтракали молча. Каждый думал о своём. Мужик ел, громко причмокивая, то и дело облизывая ложку да бросая взгляды на своих пленниц. Ася глотала пищу через силу, аппетита не было совсем, но она понимала, что ей необходимо подкрепиться, хотя бы ради того, чтобы противостоять похитителям. Улька в задумчивости водила глазами по избе, так и не притронувшись к еде.

– А ты чего не сопёшь? – прорычал Евсеич, впившись в девку глазами. – Жри, пока дают!

Та вся сжалась под его окриком и взялась за ложку. Ася успокаивающе погладила Ульку по руке, и подруга благодарно посмотрела на неё. Она стала запихивать кашу в рот, с трудом глотая её и давясь при этом. Бородатый усмехнулся и склонился над своей миской, аппетитно почавкивая.

После трапезы чернобородый вывел девиц на воздух.

– Смотрите у меня! – потряс он ружьём. – Ежели чего, тут же стрельну!

Подруги переглянулись. Это был их последний шанс вырваться на свободу, который они едва ли смогут использовать. Как же супротив ружья-то? Девицы побрели к сараю. Евсеич тем временем взялся за метлу, прислонив своё оружие к стене избы. Он быстро подмёл крыльцо и дорожку перед ним, но при этом старался не выпускать из вида своих пленниц.

– Отнять бы у него ружьё, – тихо проговорила Улька.

– Не получится, – уверенно ответила ей Ася. Ей и самой этого хотелось, только едва ли сумеют они одолеть своего стражника.

– Но попытаться-то можно! – не унималась Улька.

– Хватит шушукаться! Быстро в избу! – раздался окрик Евсеича, который опять уже наставил на них дуло.

Девицы молча повиновались. После свежего морозного воздуха спёртый дух избушки казался невыносимым. Ещё томительнее было безделье и тревожное ожидание неизвестности. Так они и сидели рядышком, а Евсеич напротив них со своим ружьём.

Вскоре зазвенели бубенцы, и у крыльца остановилась повозка. Девицы замерли, а их страж поспешно выскочил из избы. Немного погодя, он вернулся в сопровождении немолодого барина.

– Вот, Вашбродь, – лебезил перед гостем Евсеич, – товар, так скать, лицом! – и показывал на пленниц, которые сидели на лежанке, взявшись за руки, чтоб было не так страшно.

– Молоденькие, красивые – всё, как вы любите! – продолжал суетиться бородач.

Девицы с ужасом смотрели на приехавшего. Тот снял соболью шапку, скинул с плеч шубу, которую Евсеич тут же подобострастно подхватил и повесил на гвоздь в стене. Барин уселся на табуретку, с интересом глядя на подруг. Они же, в свою очередь, исподлобья разглядывали его. Старик был худощав и длиннолиц. Довольно вытянутый нос, подле которого красовалась бородавка, ещё сильнее вытягивал его лицо. Другая бородавка нависала над левой бровью. Редкие седые волосы на голове зачёсаны на пробор, белёсая бородка щеголевато пострижена. Видно, что он не из простых. Ася поняла, что это и есть хозяин, о котором толковали Матвей с Евсеичем. Цепкие глаза незнакомца буквально впились сначала в одно лицо, затем в другое.

– Встаньте-ка передо мною, красавицы! – скомандовал старик.

Девицы, повинуясь, поднялись с лежанки.

– Чего ж вы такие худосочные-то? – спросил он вдруг.

Подруги молчали. Старик встал, подошёл к Асе и потянул её за руку.

– Повернись-ка, барышня! – скомандовал хозяин, подняв её руку вверх и пытаясь заставить Асю крутиться, как в танце.– Погляжу на тебя во всей красе! Как твоё имечко?

– Анастасия, – едва слышно ответила девица и, подчиняясь его воле, обернулась вокруг себя.

– А теперь ты! – обратился старик к Ульяне.

Та стояла, не шелохнувшись.

– Оглохла ты, что ли? – рыкнул наблюдавший за ними Евсеич, и Улька подняла на него испуганные глаза.

– Не бойся, красавица, – елейным голоском пропел хозяин, – будешь послушной – я тебя не обижу. Ни о чём сожалеть не придётся. Станешь жить припеваючи, как сыр в масле кататься.

Ульяна продолжала исподлобья смотреть на барина, сердито сдвинув брови.

– А ты мне нравишься! – усмехнулся старик. – Не беда, что костлява. Люблю необъезженных строптивых кобылиц!

Улька не двинулась с места, только губы упрямо сжала. Он потрепал девицу по щеке, и, направляя ладонь вниз, с улыбкой провёл указательным пальцем по её губам, но вдруг взвыл от боли.

– Ах ты, мерзавка! – злобно выругался старик, тряся ладонью. – Кусаться вздумала! Не ценишь доброго обращения! Тогда получай по заслугам!

И повернулся к Евсеичу:

– На заставу её! Служивым отдать! А эту – мне! – показал он рукой на Асю. – Увезу её с собой.

Подруги обмерли от страха.

– А её это… её Матюха для себя привёз, – попытался возразить хозяину Евсеич.

– Я здесь решаю! – отрезал старик. – Да и не до девок ему. Жена у него рожает, не приедет он.

Ася пригорюнилась. Теперь она и не знала, что для неё страшнее: быть увезённой стариком или ожидать тут Матвея под неусыпным оком Евсеича. Отсюда-то она хоть дорогу знает, а увезут её в неизвестность – и никогда уже она домой не воротится.

В это время дверь отворилась, и на пороге возник мужик в косматом треухе и длинном тулупе. Он был так же чернобород и угрюм, как Евсеич. Ася поняла, что это возница, который привёз сюда старого барина.

– Раздевайся, Касьян! – пригласил его хозяин. – Сейчас чайком побалуемся да дальше поедем.

Мужик послушно скинул тулуп. Евсеич на этот раз не кинулся принимать его, лишь указал рукой на лавку, куда можно бросить одёжу.

– Напои-ка нас чаем, красавица! – обратился к Асе старый барин, усаживаясь за стол и жестом приглашая за собой Касьяна.

Ася понуро пошла к самовару.

Хозяин тем временем велел Евсеичу подать привезённые им гостинцы. Тот метнулся к холщёвому мешку, что старик бросил у порога, и стал вынимать из него баранки, халву да леденцы.

– Садись супротив меня! – ласково сказал Асе старик, когда девица подала ему чай, и указал рукой на место за столом.

Она послушно опустилась на лавку.

– И себе чайку налей! – скомандовал он.

– Спасибо, не желаю я, – отвечала Ася.

– А ты не перечь! – нахмурился хозяин. – Сказано – налей, значит, наливай!

Ася робко потянулась к самовару, стараясь не смотреть на своего мучителя.

Ульяна, сидя на лежанке, молча наблюдала за всеми. Она и сама не поняла, как так получилось, что зубы её впились в палец этого противного старика. А нечего было трогать Ульку за лицо! Всё в ней кипело от ярости, когда тот прикасался к ней с видом хозяина. Теперь злость сменилась липким страхом. Жуткий старик посулил ей недоброе, и она раздумывала, что же делать дальше. Если они одному Евсеичу не решились противостоять, то с тремя мужиками им и вовсе не совладать. Только хуже для себя сделают. Да куда уж ещё хуже-то?! Выбора у них нет. Сбежать едва ли получится, Улька это понимает, но есть ещё возможность схватить со стола нож и вонзить его в себя. Тогда её тело достанется лишь стылой землице, и это лучший выход, какой она видит.

Словно прочитав Улькины мысли, Евсеич погрозил пальцем и пересел к ней на лежанку, всем своим видом говоря, что не допустит тут никакого своеволия. Ульяна втянула голову в плечи и искоса поглядывала, как подруга пьёт чай, сидя напротив мерзкого старикана, давясь его гостинцами и едва сдерживая слёзы. Барин тихонько дул на свой стакан и отхлёбывал горячий чай маленькими глоточками. Возница пил, покряхтывая от удовольствия, и громко швыркал, втягивая кипяток в рот. Барин слегка морщился при каждом его звуке, но ничего не говорил.

Неожиданно раздался выстрел, от которого все вздрогнули.

– Никак, охотнички пожаловали? – повернувшись к Евсеичу, проговорил старик.

Тот пожал плечами.

– Пора ехать! – вставая, сказал барин, и бородач кинулся подавать ему шубу.

Следом за ним поднялся и Касьян, лишь девицы сидели, не шелохнувшись.

– А барышни ждут особого приглашения? – сурово спросил старик.

Ульяна с Асей нехотя поднялись со своих мест. В это время в сенях раздались чьи-то шаги, распахнулась дверь, и в избушку ворвались клубы морозного воздуха.

– Доброго здоровьица! – услыхала Ася знакомый голос и не поверила своим ушам.

– Здрасьте, – раздалось следом, и этот голос тоже был знакомым и до боли родным.

Улька не верила своим глазам – на пороге стоял Устин, позади него мялся Стёпка. Она дёрнулась, было, вперёд, но Евсеич крепко ухватил пленницу за руку.

– Ну, что ж, желаю и вам здравствовать, гости дорогие! Никак, заплутали в лесу? – спросил барин, вскинув брови.

– Да нет, не заплутали, – сурово ответил Устин. – Пришли вот могилки стариков навестить, да в родном доме остановиться на ночлег. Моя это избушка, дедом построенная, тут я прожил всю свою жизнь. Так что это не мы ваши гости, а вы – наши. К тому же, незваные.

– Не стану спорить, – на удивление быстро согласился старик. – Мы уже уезжаем. Барышни, побыстрее одевайтесь!

– А барышни останутся с нами! – резко сказал Устин и вскинул ружьё. Стёпка вслед за ним сделал то же самое. Евсеич схватился, было, за своё ружьё, но старик остановил его жестом руки.

– А по какому праву, позвольте узнать, вы посягаете на наших девиц? – спокойно спросил барин.

– Не на ваших, а на наших! – встрял в разговор Степан. – Это сёстры наши – Улька да Аська! Из дому вчерась сбежали, а там их обыскались все. Уже не в первый раз удирают! Теперь мы девок не отпустим, отсюда они выйдут только вместе с нами! Да ещё накажем их, как следует, чтобы впредь неповадно было!

– Следом за нами сюда тятька едет с остальными братьями да с топорами, так что сейчас им достанется на орехи! А вам лучше уехать! – добавил Устин, глядя прямо в глаза старому барину.

– Что-то не похожи вы на братьев, – буркнул Евсеич.

– Братья, братья! – подтвердила Ася, ещё не веря в своё спасение. – Неужели и тятенька едет сюда? – подыграла она Устину, делая испуганное лицо.

– Едет, конечно! – сочинял на ходу Степан. – И Васька с ним, и Егор, и Сенька.

Ася только диву давалась, как это у него ловко получается. Евсеич недоверчиво смотрел то на девиц, то на парней. Он-то лучше всех знал, что не по доброй воле девицы тут оказались, но предпочёл смолчать.

– А может, они не сами сюда приехали, а вы их силой привезли? – спросил вдруг резко Устин, не давая врагам опомниться. – Тогда мы вас сейчас повяжем, да властям сдадим! – и он угрожающе направил дуло на старика.

– Нет-нет! Сами они, сами! – торопливо проговорил старый барин, махнул рукой и поспешил из избы. Следом потянулись и мужики. Степан с Устином вышли за ними, всё так же держа ружья перед собой.

– Как хорошо, что Матвей сегодня не приехал, – выдохнула Ася, обессилено опускаясь на лавку. – Уж он-то не поверил бы про тятьку с братьями. Останавливался он недавно в нашем доме, всю семью видел.

Глава 37

– Быстро собирайтесь! – скомандовал Устин, вернувшись в избу.

Следом за ним появился Степан, с которого Улька не сводила глаз.

– Как вы нас отыскали? – спросила Ася, на ходу застёгиваясь.

– Случайно! – как всегда, коротко ответил Устин, и Ася поняла, что ничего сейчас от него не добьётся. Ну и ладно, Стёпка потом расскажет. Уж у брата-то она всё повыпытает.

– Лучше скажи, как вы тут оказались? – спросил Стёпка.

– Случайно! – сурово ответила Ася, и парни удивлённо посмотрели на неё.

– По дороге идти опасно, – хмуро сказал Устин, когда они покинули избушку, – неизвестно, что на уме у этих варнаков. Вдруг засаду на дороге устроят? Как бы они нас врасплох не застали. Поэтому пойдём лесом, на лыжах.

– Как же мы вчетвером-то? – спросил Степан, кивая на две пары широких охотничьих лыж, на которых они только что пришли.

– А ты пока поищи, там были! – указал он рукой в сторону старого сарая, а сам двинулся к могилкам стариков.

Степан согласно кивнул.

Он мигом нашёл лыжи для Аси и Ули, помог девицам надеть их и между дел успел рассказать, какой из-за них переполох поднялся дома, как все их искали. Подруги ещё не могли поверить в своё спасение, которое было столь желанным, но всё равно неожиданным. Услыхал Господь их молитвы, привёл в избушку парней. Улька смотрела на Стёпку такими благодарными глазами, что Ася не удержалась и рассмеялась. Уж очень она была похожа сейчас на преданную собаку, получившую от хозяина вожделенную кость. А та и в самом деле готова была служить своему спасителю не хуже дворового пса. Сейчас она твёрдо знала, что пойдёт за Стёпкой хоть на край света, и ничто не остановит её. Даже гнев матушки, люто ненавидевшей всех Беловых.

Вскоре они уже двигались по лесу вереницей, осторожно скользя на широких лыжах. Первым шёл Степан, спиной чувствуя преданный взгляд Ульки, которая изо всех сил старалась не отстать от него. Он то и дело оборачивался, чтобы встретиться с её глазами и улыбнуться. И та улыбалась в ответ. За ней молчаливо двигалась Ася, а замыкал шествие Устин, раздираемый самыми разными чувствами. Более всего его беспокоил вопрос, который он никогда не решился бы задать Асе. Парня мучило, не сотворили ли эти супостаты чего худого, не обесчестили ли девиц. Но разве о таком спросишь напрямую? Вот и шёл он, терзаемый сомнениями. А ну как девки сами, по доброй воле приехали сюда? Видел же кто-то, когда они в сани садились. Нет, Ася не могла! Не такая она! А если могла? Вспомнилось, как вчера ехал он к ней и, сидя в вагоне поезда, предвкушал долгожданную встречу. Думал, как станет рассказывать о себе, о новых мыслях, которые его обуревают. Теперь он сильно сомневался в правильности своей прежней жизни. Всё чаще думал о том, какую чудовищную ошибку совершили дед с бабкой, отняв его у родителей и вырастив в лесной глуши. И чем больше он думал об этом, тем больше вопросов рождалось в его душе. И хотелось всё это обсудить именно с Асей. С разумной, сдержанной, чистой и открытой девицей, которая была его добрым ангелом и надёжным другом. А может, и не просто другом. Но об этом он предпочитал не загадывать. Есть ведь ещё и братец Данило, который совсем недавно был её женихом. Правда, вернувшись домой, тот сказал, что Ася разорвала их помолвку, но не уточнил, почему. И это он тоже хотел узнать у неё. А ещё он мечтал рассказать ей о своём новом увлечении. О ремесле, которое захватило его крепко и держит, не отпускает.

Поначалу Устин хотел вместе с братом поднимать бондарную мастерскую. Это могло вновь стать их семейным делом. Но однажды матушка привезла сына в Нижние Таволги, к знакомому гончару. У них в округе сплошь гончарные артели, работники которых не бедствуют – посуда всегда пользуется спросом. Вот и они с матушкой решили заказать новые горшки, старые-то почти все в черепки превратились во время пожара. Хозяин был занят работой и попросил немного подождать, пока он закончит её. Увидав вращающийся круг, Устин обмер. То, что творил мастер, вмиг заворожило парня. Он, затаив дыхание, наблюдал, как умелые руки скользили по стенкам затейливого сосуда. Это был чарующий танец неугомонной глины под лаской ловких пальцев. И Устину сразу захотелось попробовать самому. Хозяин согласился взять его в ученики и поселил у себя. Так началась у парня новая жизнь. Он хорошо запомнил тот миг, когда впервые сел за гончарный круг и прикоснулся руками к влажной глине. Бесформенный комок, повинуясь его ладоням, стал меняться на глазах. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. И трудно, и волшебно одновременно. Самым сложным оказалось отцентровать глину, первые его работы были такими кособокими, что без слёз не глянешь. Но через какое-то время он уже чувствовал золотую середину, улавливал её интуитивно.

– Рука у тебя чуткая! – говорил ему мастер. – А это важно! Слушается глина твоих пальцев. Выйдет из тебя толк, парень. Отличным мастером можешь стать, коли не бросишь это дело.

А как он мог его бросить, если сразу прикипел к нему?! Поначалу побаливали ладони, кожа на них мигом огрубела, ведь попадавшиеся в глине песчинки сильно обдирали её. Но Устин не отступал. Вскоре он уже лепил свои первые горшки: сначала делал дно, а потом начинал осторожно вытягивать стенки и всегда немного удивлялся, когда кусок глины под его руками чудесным образом превращался в какой-нибудь горшок. Трудился он с удовольствием, даже с любовью. Никогда прежде работа не доставляла ему такой радости. Однажды он делал вазу и в какой-то момент представил в своих руках стройный податливый девичий стан с его прогибами и выпуклостями, и даже слегка покраснел, потому что образ этот сразу обрёл в его сознании реальные черты. Конечно же, то была Ася.

Так Устин стал осваивать новое ремесло и хотел рассказать об этом своему единственному другу. Но последние события смешали все его карты. Да и настроение почему-то испортилось, не было уже того подъёма, с каким он ехал сюда. Сейчас он катился на лыжах позади Аси и угрюмо размышлял о том, что же с ней могло приключиться. Вчера, приехав к своему дядьке Григорию Ивановичу, он был немало удивлён, когда сын его, Сашка, рассказал, что девки пропали. Устин не на шутку встревожился и с утра пораньше отправился к Беловым – вдруг помощь какая нужна. Хотел уж, было, отменить свою охоту, да и на могилки не ходить. Но Иван настоял, чтобы он отправлялся, куда задумал, да ещё и Стёпку взял с собой на всякий случай, раз уж нет нужды отправлять парня в Невьянский завод к Устину. Он ещё тогда подумал – на какой такой случай? А вот, поди ж ты, случай-то и представился. Они вдвоём сумели девок вызволить из плена.

Неожиданно прогремел выстрел. Стёпка остановился. Все замерли и прислушались.

– А не враги ли наши там стреляют? – проговорил Степан.

Со стороны дороги донеслись неясные голоса. Степан вызвался проверить, что там происходит. Осторожно ступая по снегу, он направился на эти звуки. Вскоре вернулся и рассказал, что на дороге стоят три санных подводы, две из них уже знакомые, а третья двигалась навстречу им. В ней приехал Матвей, он предложил устроить на дороге засаду и ждать своих пленниц. А ещё он убеждал старика, что зря тот испугался подмоги, всё им наврали, никаких старших братьев у Степана нет, только один, да и тот ещё малой.

– Вот и пусть сидят в засаде, – сурово сказала Ася. – А мы тем временем до завода доберёмся.

Она проговорила это как можно равнодушнее, изо всех сил пытаясь скрыть, что страх снова начинает овладевать ею.

– Как хорошо, что давеча Матвея в избушке не было, – прошептала Улька.

– Хорошо, – вторила ей Ася.

Лишь добравшись до дома, путники наконец облегчённо вздохнули. Вся семья высыпала во двор встречать их. Объятия, слёзы, охи-вздохи! Улька сразу направилась к себе, Стёпка вызвался её проводить.

– Чего меня провожать-то? Тут ведь рядом! – попыталась возразить она.

– Нет уж! Доведу до двери и сдам тебя с рук на руки, а то, неровён час, пропадёшь опять, – с напускной суровостью проговорил парень. На самом же деле ему хотелось, чтоб тётка Татьяна видела, что это он, Степан, вызволил из плена её дочь и доставил домой, чтоб не гнала она его больше со своего двора, а позволила ухаживать за Улькой. Но не на ту нарвался. Только они переступили порог избы, как хозяйка тут же набросилась на парня:

– Явились, голубки! И где ты её прятал? – закричала она, оттолкнув от него Ульку. – Я знала, что это ты её умыкнул! Я чувствовала это!

– Маменька, он меня спас! – кричала в ответ Ульяна, но мать её не слушала.

– Раздевайся быстро! И больше за порог ни ногой! – кричала она дочери. – Не хватало ещё, чтоб ты мне в подоле принесла!

Стёпка понял, что бесполезно сейчас что-то доказывать и бросился вон из избы. Горько стало на душе у парня. Он-то считал себя героем, а его не поняли, не поверили ему.

Когда он вернулся домой, все уже сидели за столом и слушали Асю. Матушка с бабушкой утирали слёзы, отец хмурил брови, Устин отрешённо молчал. Даже Сашка притих – шутка ли, такое приключение сестрице выпало. Когда дело дошло до истории спасения, Стёпка начал вставлять свои подробности в Асин рассказ, пусть хоть домашние поймут, какие они с Устином молодцы, коли Улькины родители не захотели оценить его геройства.

– Да, не зря я тебя с Устином-то отправил, – подтвердил Иван.– Вовремя вы подоспели. Надо бы этих супостатов властям сдать!

– А по мне так никогда бы их больше не видеть, – сказала Ася. – К тому же, мы о них ничего не знаем. Кто они? Откуда? Даже если найдут их, Матвей заявит, что мы сами, по доброй воле с ним поехали. И никак нам не оправдаться будет. Ведь так оно и было. А что они нас потом связанными везли, так никто того не видел. И отпустили нас сразу, как только парни потребовали.

– Да, – подтвердил Устин, – они не сопротивлялись, девиц при нас не обижали и тут же уехали, как только мы их припугнули.

– При вас не обижали, а без вас? – сурово спросил Иван и перевёл взгляд на дочь.

Она молчала.

– Обижали? – переспросил он.

– Нет, тятенька, не тронули даже, – ответила Ася и потупилась.

Помолчала немного и добавила:

– А вот кабы парни не подоспели вовремя, страшно подумать, что с нами стало бы. Спасибо вам, Устин и Стёпа. Вы нас спасли.

– Да ладно, чего там, – засмущался Стёпка, – всё случайно вышло. Мы же не знали, что вы там. По другим делам пошли-то. Да поохотиться хотели.

– И охота удалась! – улыбнулся Иван.

Все рассмеялись, лишь Устин угрюмо молчал. На душе его почему-то кошки скребли. Он и сам не мог понять, что с ним происходит. Наверное, пора возвращаться домой.

Глава 38

Ася проснулась в хорошем настроении. Какое же это счастье – быть дома, среди родных людей. Она переплела косу, надела свой любимый сарафан и хотела, было, отправиться к бабушке, но матушка попросила её помочь со стряпнёй. Ася покорно пошла к столу, где та уже хлопотала с тестом. Тюша ловко орудовала скалкой, раскатывая маленькие лепёшечки, которые должны превратиться в шаньги, и раскладывала их на большом противне, смазанном маслом. Ася надела передник, повязала голову платком и стала выкладывать на них свежий творог, выравнивая его по поверхности каждого сочня. Потом они смажут шанежки сметаной и отправят в печь. Ася работала и думала об Устине. Он вчера был слишком хмур и молчалив. Надо непременно с ним поговорить. Узнать, как он там живёт, в своём заводе, чем занимается, не тоскует ли по прежней жизни в лесу. А ещё интересно, вернулся ли домой Данило. Вот сейчас она матушке поможет и отправится в бабушкину избу. Устин наверняка уже проснулся, и Ася может пригласить его на чай с шаньгами.

– Ой, у меня ведь ещё коровы не доены! – спохватилась вдруг Тюша. – Сама управишься, если я уйду?

– Конечно, управлюсь! – ответила Ася.

Тюша взялась за помело, чтобы замести последние угольки и золу в загнету перед тем, как ставить шаньги в печь.

– Иди-иди, матушка, я сама всё сделаю, – тут же заверила её Ася, – не впервой ведь!

– Хозяюшка ты моя! – с теплом произнесла мать. – Как же хорошо, что ты вернулась! – и тут же всхлипнула, представив, что всё могло закончиться иначе.

– Ну, чего ты? Я ведь дома! – смущённо проговорила дочь.

– Слава тебе, Господи! Дома! – отозвалась Тюша, перекрестилась на образа, взяла подойник, налила в него тёплой водицы и, одевшись, отправилась из избы.

– Ась! – донёсся с полатей голос Степана, лишь только за матушкой затворилась дверь.

По случаю его вчерашнего геройства, парня сегодня не стали рано будить, дали отоспаться, и он, уже давно проснувшись, прикидывался спящим. А когда ещё такой случай выдастся?! Сейчас, сладко потягиваясь, он кликал сестру.

– Чего тебе? – отозвалась Ася.

– А ты не пойдёшь сегодня к Ульке?

– Не знаю пока, – пожала она плечами.

– Сходи, а?!

– Это зачем же?

– А ты расскажи её мамке, как мы вас спасли. Может, она перестанет меня гонять от своего дома.

– Тили-тили тесто! – завёл, было, свою дразнилку разбуженный ими Сашок, но тут же получил щелчка от старшего брата, надулся и отвернулся к стене, обиженно сопя.

– Ладно, расскажу, – с улыбкой пообещала Ася. – Только вряд ли это поможет.

– А вдруг? – с надеждой проговорил Стёпка.

– Ну, хорошо, я попробую, – согласилась сестра, и он с благодарностью посмотрел на неё.

Когда Ася, отстряпавшись, вошла в бабушкину избу, Устина там уже не было.

– Уехал наш герой! – сообщила Анфиса. – Только проснулся, сразу в дорогу засобирался.

– Как же так? – удивилась девица. – А я его шаньгами угостить хотела. Да поговорить.

Анфиса с интересом глянула на опечаленное лицо внучки. Ой, неспроста она закручинилась. Вот и слава Богу! Никак, образумилась девка? Устин-то жених достойный. Правильный. Не то, что братец его. За таким, как за каменной стеной. Вот бы сладилось у них. Неспроста ведь, она с утра пораньше прибежала, да и вырядилась-то как – сарафан новый надела, в косу ленту вплела. Всё подметила старуха, но оставила свои мысли при себе, а внучке лишь сказала:

– Приедет ещё! Куда ж он денется?!

Ася печально вздохнула и воротилась к себе. Вот и всё. Уехал Устин, так и не поговорив с ней. Вроде, слова худого ему не сказала, а он весь вечер вчера сидел хмурый. Словно его обидел кто. Уж не на неё ли он рассердился? А за что же? Так за сумасбродство её, вот за что! Она ж сама, по доброй воле, села в сани к похитителю. Неужто Устин плохо о ней теперь думает? Ведь с разумными-то девицами такого не случается! А с ней случилось! Значит, сама и виновата. А если он так думает о ней, то больше и не приедет сюда. Асе совсем не хотелось быть в глазах Устина пустой и никчемной. Но теперь уже ничего не исправишь. Вот такая она невезучая.

И девица занялась домашними хлопотами, с усердием помогая матушке, лишь бы не думать о своём. Та удивлённо глянула на дочь, хватавшуюся то за одно, то за другое, но ничего не сказала. Стосковалась девка по дому, вот и старается теперь – на столе убралась, шесток оттёрла до блеска, полы помыла, половики похлопала да заново перестелила. Работала так, словно эти домашние дела были для неё чем-то очень важным.

Потом Ася отправилась к Кузнецовым, надо выполнить просьбу брата. Пусть хоть у него всё будет хорошо. Улька встретила подругу широкой улыбкой. Она тоже радовалась счастливому избавлению. Сегодня им обеим казалось, что всё, что с ними случилось, было просто страшным сном, так сильно отличались от привычной жизни их предыдущие дни. Татьяна встретила Асю по-доброму, чего она никак не ожидала. Девица, зная характер Улькиной матушки, была уверена, что на неё сейчас обрушится шквал упрёков за то, что она невольно втянула подругу в страшную историю. Но та усадила гостью за стол, налила чаю и начала выспрашивать обо всём, что произошло, как будто проверяя, не врала ли ей дочь. Ася откровенно отвечала на все вопросы, в деталях рассказывая историю их похищения и спасения, при этом особенно хваля Степана и Устина, избавивших девиц от ужасной участи и неминуемого позора.

– А братец-то твой и в самом деле за Улькой ухлястывает? – спросила вдруг Татьяна.

Ася кивнула. Как хорошо, что Улькина мать первая подняла этот вопрос. Только к чему она клонит? А ну, как запрет наложит на их дружбу?

– Видать, это судьба, – задумчиво проговорила та. Помолчала немного и добавила:

– Ты скажи ему, пусть приходит к Ульке-то, я больше не стану его прогонять.

Ульяна аж подпрыгнула на лавке, глаза её наполнились радостным блеском.

– Спасибо, матушка! – воскликнула она.

– А ты блюди себя! – строго сказала ей мать. – Не то я могу и передумать!

Улька потупилась и робко проговорила:

– Да я, маменька… да я… Я клянусь, что буду скромницей!

– То-то же! – проворчала Татьяна. – Смотри у меня!

Нелегко далось ей это решение. Ох, как нелегко! Долго она думала, прикидывала и так, и этак. Парень-то молодец, как ни крути. Спас девку. А ведь страшно подумать, чего ей посулил тот барин-сластолюбец, будь он трижды проклят! Татьяна, находясь в неведении, уже приготовилась к самому худшему и не чаяла увидать свою кровиночку живой. Шутка ли – как сквозь землю девки провалились. Пропали и всё тут. Пока она в слезах убивалась, слово перед иконами дала, что позволит Ульке женихаться с кем угодно, даже с этим ненавистным беловским парнем, лишь бы дочь живой и невредимой домой вернулась. А как увидала вчера их вместе, не удержалась, опять на парня набросилась. Теперь же, зная, как всё было на самом деле, сменила гнев на милость. Нельзя Бога-то обманывать. Придётся держать слово, перед образами данное.

Ася спешила домой с доброй вестью. Вот Стёпка-то обрадуется! Теперь он может на правах жениха приходить к Ульке. Правда, жениться им пока не позволят, молоды они ещё, зато можно сговор устроить. Конечно, тятеньку с матушкой этот выбор сына не сильно радует, но противиться они едва ли станут. Ася знает, что отцу в своё время дед Прохор запретил жениться на его избраннице, сам ему невесту выбрал, а потом сильно жалел об этом, потому как жизнь сына наперекосяк пошла, особенно когда девица та руки на себя наложила. А потом и матушка Луша померла, родив Асю. Отец до сих пор у обеих покойниц прощенья просит. И матушка Тюша вместе с ним ходит на кладбище. Не только сестрину могилку обихаживает, но и той, первой тятенькиной подружки. Алёнкой её звали. Про неё Асе бабушка Анфиса рассказала. Сиротой была Алёнка, некому, кроме них, за могилкой-то смотреть. Вот так странно устроена жизнь, так она судьбы людские переплетает, тасует их, как карты в колоде, одну туда, другую сюда. После такого едва ли отец запретит Стёпке жениться по своему выбору. Он и Любу с Асей не принуждал никогда. По себе знает, что насильно милым стать нельзя.

А Стёпка уже поджидает Асю у ворот. Не терпится ему узнать, с чем сестрица возвращается.

– Всё, Стёпка, признали тебя Улькиным женихом, – улыбнулась она брату. – Тётка Татьяна сама сказала, что ты теперь можешь к ним приходить, она не будет противиться.

– Ты не шутишь ли, сестрица? – усомнился Стёпка.

– Какие шутки? Вот пойди туда, да и проверь, правду ли я говорю.

– Асенька! – просиял Стёпка. – Спасибо тебе! Ты самая лучшая сестрица!

Он неуклюже обнял сестру, чем очень смутил её, никогда ещё брат не проявлял так своих чувств. Но тут в воротах появилась Нюта с красными от слёз глазами и радостной улыбкой на лице. Она бросилась к Асе и затараторила:

– Сестричка моя дорогая! Как хорошо, что ты нашлась. Я уже и не надеялась увидеться с тобой!

– Как ты тут оказалась? – удивилась Ася.

– С Тимохой приехала! – всхлипывая и обнимая сестрицу, ответила та.

Надо же! Она и забыла! Ведь тятенька вчера сказал, что отправил Тимофея в Екатеринбург узнать, не появлялась ли там Ася. Да наказывал, чтобы тот никому о её пропаже не говорил пока, нечего зря людей пугать. Вроде как просто приехал родителей навестить. Соскучился по дому. А вот Нюту велел попытать тайком ото всех, ведь она наверняка всё про Асю знает. Но сестрица ничего не могла сказать, зато тут же выпросилась у родителей поехать вместе с братцем, дескать, Рождество скоро, хочется его в заводе встретить, на ряженых поглядеть, славить пойти, с молодёжью повеселиться.

– Уж не ухажёр ли какой там тебя дожидается? – хитро улыбнулся отец.

Нюта так же хитро улыбнулась ему в ответ, стараясь не выказывать своей тревоги за сестрицу. А уже в поезде, когда Тимоха рассказал ей все подробности Асиного исчезновения и неудачных поисков, она дала волю слезам. И только войдя во двор и узнав от дядьки Ивана, что Ася нашлась, она наконец-то успокоилась. Вот уж радость-то! Степан, который крутился во дворе в нетерпеливом ожидании вестей из Улькиной семьи, поведал Нюте историю вызволения девиц из плена, в которой они с Устином были настоящими героями. И вот она, Ася! Живая и невредимая. Нюта схватила сестрицу за руку и потянула за собой в бабушкину избу, чтобы пошептаться там вволю. Она непременно желала услышать все подробности жуткого приключения.

Глава 39

Татьяна встала пораньше и замесила тесто. Сегодня она устроит званый обед. Надо же как-то отметить благополучное возвращение дочери. Она решила собрать молодёжь – Асю, Степана и Тимофея с Дарьей. Нелегко далось ей такое решение. Но сколько можно биться с судьбой, которая так или иначе, а всё равно постоянно сталкивает её с семьёй Беловых? Конечно, пира горой не получится, пост, как-никак, но пирог-то с капустой она испечёт! Да шанег картофельных. Да пирожков морковных. В кои-то веки большая беда их дом стороной обошла. Эх, зря она тогда растрезвонила по заводу, что Улька с Асей пропали, уж так хотелось злобу свою на Беловых людям излить, а оно против неё же и вышло.

– Говорят, нашлась ваша пропажа-то? – спросила её вчера в лавке Клавка Субботина, слегка прищурив левый глаз.

– Нашлась, слава Богу! – ответила Татьяна.

– Украли их, говорят? Силой увезли? Поди, попортили девок-то? – с ехидной улыбкой продолжала та. – Шутка ли – столько дён незнамо где пропадали!

– Это сколько ж дён-то? На другой же день нашлись они! – огрызнулась Татьяна.

– А на то много времени и не надо! – загоготала баба. – Откуда ж тебе знать, чего там с ними делали?

– А я верю своей дочери! – не сдавалась обиженная мать.

– Мало верить, надо проверить! Вот после свадьбы и узнаем правду-то! – загоготала Клавка. – Если кто-нибудь рискнёт теперь взять твою Ульку в жёны!

– За своими смотри! Если твоя брюхатой замуж выходила, так значит и все такие?! – рыкнула на бабу Татьяна, плюнула и вышла из лавки, так ничего и не купив. Её распирало от злости. Худая молва, она ведь быстрее доброй бежит. Ни за что ни про что девок обесчестят теперь. Вот ведь люди – им только повод дай позубоскалить! Потому и решила она небольшой праздник устроить, чтоб душу свою успокоить да дочку порадовать. Да и к ухажёру её пора приглядеться повнимательнее. Неплохой, говорят, парень-то. А вдруг и впрямь никто больше Ульку взять не захочет? А этот-то на всё согласный. Ещё и за счастье сочтёт.

Сано жену поддержал.

– Ну их, этих сплетниц, не обращай внимания! Главное – Улька дома, – сказал он трезво, а потом добавил с улыбкой:

– Ты же в долгу не осталась? Схлопотала, поди, баба-то за свой длинный язык?

– Ещё бы! – усмехнулась Татьяна. Ей была приятна такая его поддержка.

Она-то думала, что муж с возвращением Ульки сразу в пьянку ударится от радости великой, а он держится. К добру ли?! Татьяна заметила, что Сано в последнее время стал меньше пить. Удивилась, а потом поняла, что это из-за сына. Похоже, стыдно ему перед Тимофеем стало. Парень взрослый, серьёзный, приходится держаться – они ведь теперь вместе работают. Поначалу Сано жаловался, что Тимоха недобро смотрит на него, когда тот приходит на работу с глубокого похмелья. А однажды рассказал, как Тимка поучал его по поводу работы, Татьяна не обратила внимания на тонкости их ремесла, но поняла, что мужа это сильно задело.

– Ты представляешь, он мне заявил: «А мы с батей всегда вот так делаем!» – делился с женой Сано. – Мне, родному отцу, он говорит о своём бате! – возмущался он.

– А чего ты хочешь? – спокойно ответила тогда Татьяна, которая так и не поняла, что его больше задело – то, что Тимка называет батей другого человека, или же то, что пытается поучать Сану. – Он всегда будет считать Егора своим отцом, хоть ты в лепёшку расшибись! Тот ведь его вырастил, ремеслу обучил.

– Но отец-то я! – возмущался Сано.

– Какой ты отец? Ты посмотри на брата и на себя – кого из вас он уважать станет? Тот мастер известный стал, а ты пьянчуга непутёвый. Пригляделся бы лучше, как парень работает. Может, пришла пора и тебе у него поучиться чему. У них там, чай, заказов-то побольше, да и помудрёнее, чем твои сохи и подковы.

Сано в ответ лишь сердито фыркнул.

– Ты ещё благодарить Егора должен, что он твоему сыну ремесло семейное передал и, видать, неплохо его поднатаскал в этом деле, коли парень и тебя теперь поучает.

– Ага! Яйца курицу учат! – огрызнулся Сано, но призадумался.

С той поры и стал меньше пить. Неужели за ум взялся? Да ещё и братец Татьянин, Николай, встряхнул его хорошенько. Приезжал недавно в гости и сказал, что вернуться в родной завод собирается. Сану аж передёрнуло.

– Неужто у нас поселишься? – спросил он. – Не лишку тут места-то!

– Не у вас, а у нас! – ответил ему Николай сурово. – Или ты не хочешь пускать меня в мой родной дом?

Сано промолчал, а Николай добавил:

– Я ещё погляжу, пускать ли мне тебя в свой дом. Будешь пить – быстро вылетишь отсюда! Моя это изба.

– И ты посмеешь выгнать нас на улицу?! – возмутилась Татьяна.

– Тебя не выгоню. Ты с ребятишками будешь тут жить, а этот пусть идёт на все четыре стороны, коли пить не бросит! – кивнул Николай на зятя. – Надоело видеть его пьяную рожу!

И так это было сказано, что сестра не посмела с ним спорить. И Сано промолчал, не стал перечить. Не решился, видать. Другим стал Николка после всех бед, что на него обрушились. Посуровел, что ли. И взгляд как будто жёстче сделался, и голос налился металлом. Вот Сано и притих.

Потом-то брат признался Татьяне, что жить с ними и не собирался. Сейчас он продаёт доставшийся ему в наследство Серафимин дом в Тагильском заводе и хочет тут какую-нибудь избу купить. Только не велел пока мужу об этом сказывать, пускай, дескать, подумает немного о своей жизни, ему это полезно. Тут уж она спорить не могла, пусть подумает. Вот, видать, и призадумался мужик.

Мысли крутились в голове Татьяны, цепляясь одна за другую, а руки уверенно делали своё привычное дело. Вскоре к матери присоединились дочери, и втроём они быстро отстряпались. В избе запахло пирогами. Мать отправила Ульяну позвать гостей к обеду, а сама тем временем вынула из сундука старую матушкину скатерть, которую та доставала по большим праздникам, и велела старшей дочери, Дарье, собирать на стол. Давно в этом доме не было весёлого застолья. А всё из-за Саны, горького пьяницы. Какие уж тут гости? Только лишний повод напиться. А это у него и без гостей хорошо получается. Татьяна и не заметила, как жизнь её превратилась в сплошную череду ссор и неурядиц. А ведь была она когда-то озорной и весёлой девицей, и в этой самой избе посиделки устраивала. А уж сёстры Беловы, Нюра с Марусей, были тут первыми гостями, считались лучшими подружками. Куда всё подевалось? Почему всё так странно переменилось? Как-то незаметно ушла из жизни радость, оставив место лишь злобе да раздражению. А виной всему обыкновенная зависть. Чего греха таить, завидовала Татьяна своим подругам. Теперь-то она может себе в этом признаться. Завидовала и Нюре, которой выпала сытая и богатая жизнь в роскошном доме, и Марусе, умудрившейся вскружить головы сразу двум братьям Кузнецовым, да так, что Сано, уже живя с Татьяной, всё время вспоминал первую жену. А кому же это понравится? Вот и злилась, вот и ворчала на него. Вся жизнь наперекосяк пошла. Может, хоть у дочерей сложится? Дай-то Бог!

Гости не заставили себя долго ждать, явились дружной ватагой. Стёпка немного смущался, переминаясь с ноги на ногу. Шутка ли – его признали в Улькиной семье, да ещё и на обед пригласили! Тимофей тоже чувствовал себя неловко – он пришёл в дом своего родного отца, о котором когда-то и не подозревал. Чужой, в общем-то, дом, чужие люди. А вот поди ж ты, отец! Даша понимала его состояние и очень хотела как-то поддержать мужа, но ничего не придумала, кроме как взять его за руку. И он благодарно сжал её пальцы. Только Ася держалась легко и непринуждённо, её здесь ничего не смущало. Да ещё Нюта, которая с удовольствием приняла приглашение Ульяны и даже обрадовалась ему. У неё появилась возможность сравнить своего тятеньку с первым матушкиным мужем. А это весьма любопытно. Татьяна, лишь глянув на Нюту, сразу посуровела лицом – давние обиды тут же зашевелились в душе, но она не дала им воли. Не портить же праздник дочери!

Застолье начали с того, что Сано от чистого сердца поблагодарил Степана за спасение дочери. Тот опять смутился и покраснел, никогда ещё не получал он столько внимания к собственной персоне. Посыпались вопросы, всем интересны были самые разные детали этой истории. Кто такой Матвей? Откуда Ася его знает? Где находится та заимка, куда их увезли? Почему парни пришли именно туда? Откуда тут взялся Устин? И кто он такой? Пришлось тут же вспомнить и летнюю историю знакомства Аси с Устином, которая началась со Стёпкиного розыгрыша в малиннике. Разговорам не было конца и края.

Вдруг дверь отворилась, и на пороге появился Николай. Татьяна обрадовалась, вскочила встретить брата, поспешила усадить его за стол. Тот удивлённо оглядел молодёжную компанию и остановил взгляд на Нюте. Что-то знакомое увидел он в её облике, но никак не мог понять, что же. Девица заметила его пристальный взгляд и улыбнулась. И улыбка эта тоже была знакома ему. И даже немного тревожила, навевая какие-то воспоминания.

– Гляди-ко, Николка, – воскликнул Сано, отвлекая его от этих потаённых мыслей, – ты промеж двух Дашек сидишь! Осчастливился!

– И обе красавицы! – ответил с улыбкой Николай, а девицы смущённо потупили глазки.

– И обе Кузнецовы! – добавил весело Сано.

– Ну, Тимохина-то Дарья теперь и будет Кузнецовой, а нашей-то менять фамилию придётся, – вступила в разговор Татьяна. – Того и гляди, замуж выскочит. Времечко-то подоспело.

Старшая дочь сердито глянула на мать. Это как же она замуж выскочит, коли у неё даже жениха нет? Младшая сестра уже Стёпкиной невестой считается, и если пойдёт Улька под венец вперёд неё, то не бывать Дарье замужем никогда. Плохая это примета, коли младшая сестра старшей дорогу перейдёт. Век той в девках куковать. А этого ей совсем не хочется, вот и злится она потихоньку на сестрицу. А теперь и на матушку за такие речи.

– А жених-то есть уже у нашей Дарьюшки? – спросил Николай, повернувшись к племяннице.

Та в ответ лишь фыркнула и выскочила из-за стола.

– Чего это с ней? – посмотрел брат на Татьяну.

Сестра махнула рукой – не обращай, мол, внимания. Она-то хорошо понимала причину такого поведения дочери. Сама по молодости боялась в девках засидеться, особенно когда подруги её, Нюра и Маруся, замуж вышли.

Молодёжь тоже поднялась из-за стола, благодаря Татьяну за угощенье, и следом за Дарьей все отправились во двор, на ходу накидывая свои шубейки. Николай проводил взглядом загадочную девицу, которой он прежде не видал. Её наряд отличался от других: добротное пальто с лисьим воротником и такая же шапка, а ещё муфточка вместо рукавиц. Девушка явно не из заводских.

– Ишь, какая барынька у Маруськи выросла! И лицом – копия мать! – проговорила вслед ей Татьяна то ли с завистью, то ли с обидой.

– Так это Маруси Беловой дочь? – понял наконец Николай, вспоминая почти что царскую стать Василковой сестры, чей облик однажды так привлёк его внимание. – А я-то думаю-гадаю, кого же она мне напоминает?

– Кузнецова она! – поправила Татьяна.– Егорова дочь.

– Что? Хороша? – усмехнулся Сано.

– Хороша! – искренне ответил Николай.

– А ты не заглядывайся! – отрезала Татьяна, – она тебе в дочери годится!

– Да какие дочери? Я ещё не так стар! К тому же вдов! А с такой-то красоткой хоть сейчас под венец готов! – шутливо возмутился брат.

– Да она же ещё совсем девчонка!

– В самый раз! – подвёл итог Сано и умоляюще посмотрел на жену:

– Может, нальёшь нам с Николкой? Надо бы выпить за встречу.

Татьяна махнула рукой и поставила на стол бутыль с брагой – пусть мужики немного выпьют. День-то сегодня удался!

Глава 40

Нюта весь вечер молчала в задумчивости. Это было так на неё не похоже, что Ася заволновалась – не заболела ли сестрица? Но та лишь пожала плечами. Они укладывались спать на бабушкиных полатях. Ася отпросилась у матери ночевать вместе с сестрой в избе бабушки Анфисы, они часто так делали, чтобы поболтать перед сном. Бабка всё равно плохо слышит, и они ей не помеха. А сёстрам всегда есть о чём поговорить.

– Ты хорошо знаешь брата тётки Тани? – неожиданно спросила Нюта, когда уни уже обсудили все события ушедшего дня.

– Дядьку Николая? Да не очень. Знаю, что они с Василием с детства дружили. А чего ты спрашиваешь? – удивилась Ася.

– Да так. Интересно, – уклончиво ответила Нюта. – Значит, он ровня нашего дяди Васи?

– Ну да! Они росли вместе, только Василий потом уехал учиться, а тот на завод поступил.

– А сколько же нашему дядюшке лет? – поинтересовалась Нюта.

– Тридцать. Помнишь, в январе праздновали? Я как раз у них гостила. Ещё в фанты все играли, и мне выпало кукарекать, сидя под столом. Вот смеху-то было! Любушка большой праздник ему устроила – музыканты, торт огромный, а вечером шутихи запускали в саду. Красиво было!

– Точно! И дядюшка был такой счастливый! – вспомнила Нюта. – Я ещё тогда подумала, как они с Любашей ладно живут.

– Да, я тоже всегда за сестрицу радуюсь, повезло ей с мужем. Я бы такого же хотела, – мечтательно прошептала Ася.

– Такого же взрослого?

– Такого же хорошего!

Обе они доводились Василию племянницами, и обе любили его. Только одна звала его дядей, а другая просто по имени. У Аси с Василием разница в возрасте была не особо велика, к тому же он женат на её сестре, и было бы как-то нелепо называть его дядей Васей.

– Значит, этому Николаю тоже тридцать? – задумчиво спросила Нюта.

– Наверное.

– А не он ли был Любиным женихом, а потом женился на Серафиме, которая в нашем доме прислуживала?

– Он! Только Улька сказывала, что померла уже Серафима-то. Вдовец он теперь.

Нюта задумчиво промолчала в ответ.

– А чего спрашиваешь? Неужто приглянулся он тебе? – заинтересовалась Ася.

– Может быть, – улыбнулась Нюта с загадочным видом.

Помолчав немного, она проговорила:

– Скучная у меня жизнь какая-то.

– Это у тебя-то скучная? – улыбнулась Ася. – Да ты из любого пустяка событие устроишь!

– Вот то-то и оно! Одни пустяки. Не приключается со мной такого, как с тобой! Ты всегда в какие-то жуткие истории попадаешь!

– По мне, так лучше бы никаких историй не было, жить себе тихо-спокойно. Уж и не знаю, за что мне всё это.

– Нееет, лучше с приключениями, так интереснее! – поспешно возразила Нюта. – Будет что детям и внукам рассказывать. А мне и рассказать-то нечего!

– А ты сама придумаешь, у тебя это хорошо получается! – улыбнулась Ася.

– Девки, хватит шушукаться, спите уже! – раздался голос бабушки.

– А мы твоего жениха обсуждаем, бабуль! – не растерялась Нюта.

– Вот ещё! Придумали жениха! – возмутилась Анфиса. – Старик уже из ума выжил, а вы-то чего?!

Девицы в ответ дружно захихикали.

Вернувшись сегодня от Кузнецовых, они застали у бабушки того самого Гаврилыча, что оказывал ей знаки внимания на Тимохиной свадьбе. Он был в новой рубахе, в атласной жилетке и в начищенных до блеска сапогах. Девицы сразу смекнули, что к чему. Анфиса потчевала гостя чаем, щёки её раскраснелись, но взгляд при этом был суровым.

– Идите-ка в другую избу! – скомандовала она внучкам, и те послушно исчезли.

Бабушка редко бывала строга с ними, и такой тон очень удивил внучек. Она явно не хочет, чтобы они слышали их разговор с гостем. И девицы сделали свои выводы.

Анфиса невольно улыбнулась, вспоминая сегодняшнее сватовство Гаврилыча. Пришёл он как раз в то время, когда вся молодёжь гостила у Кузнецовых. После Тимохиной свадьбы старик частенько стал наведываться по-соседски. И не просто так, а обязательно заделье найдёт: то у Ивана какой-нибудь инструмент попросит, то бруснички мочёной принесёт, уверяя, что такой крупной Анфиса отродясь не едала, а то и просто «мимо шёл, дай, думаю, зайду, проведаю». Она-то понимала, зачем он ходит. Каждый такой визит заканчивался долгими разговорами у самовара. И всякий раз Гаврилыч непременно давал понять, какой он замечательный мужик и ещё вполне в могутѐ. Дрова колет так, что чурка с первого маха раскалывается с громким треском, рыбу ловит размером в аршин, грибы из лесу тащит возами, не то, что другие – по корзиночке несут. И вообще, мужик он справный, зря она его по молодости не примечала, зато вот теперь непременно должна оценить по достоинству. А она смотрела на этого горе-богатыря и едва сдерживала усмешку, понимая, к чему он клонит. И вот сегодня Гаврилыч явился с важным разговором.

– Значится так, Анфиса Игнатьевна, – начал гость, осторожно потягивая горячий чай, – не стану я боле ходить вокруг да около, а скажу напрямую – выходи за меня! Хозяйка ты справная, как раз мне годишься.

– А ты-то мне годишься ли? – не удержалась Анфиса после такого заявления. – Ты-то мне зачем?

– Как зачем? – опешил новоявленный жених, он так растерялся, что даже слов не находил.

– Я замуж не собираюсь, мне и так хорошо живётся, – уже более миролюбиво сказала Анфиса.

– Вдвоём-то веселее век коротать, – к Гаврилычу вернулось прежнее его красноречие. – Пусто одному-то в дому! Душе тепла хочется. Тебе ведь, поди, тоже одиноко.

– А я не одна, у меня семья большая!

– Так и я не один, но у дитёв-то уже своя жизнь, а нам свою доживать надо. Вместе-то оно веселее. Да и плохо мне без хозяйки. Изба словно нежилая, холодная, неуютная.

– Да куда ж я из своей-то избы уйду?! – возразила Анфиса. – Вся жизнь тут прожита. Я отсюда только на погост теперь.

– Так могу и я к тебе перебраться! – обрадовался Гаврилыч. – Места у тебя много, мне тут нравится.

Ишь, чего удумал! Изба ему нравится! А ей оно надо?! Портянки его вонючие стирать? Каши варить? Это за своим народно-родным мужиком ходить, оно понятно, а чужак-то на что ей? С какого такого перепугу должна она жить с ним? Да и сам он – без слёз не глянешь. Рядом с Прошей и поставить-то нельзя. Сытой жизни хочется ему. Работница в дом нужна. Думает, если вдова, то тут же за любого рада пойти.

– Нет, Кирилл Гаврилыч, не дело это, – осторожно, чтоб не обидеть гостя отказом, начала Анфиса. – Старые мы для женитьбы-то. Жизнь наша уже позади, теперь осталось только потихоньку путь свой завершать рядом со своей семьёй.

– Да какие ж мы старые? – не унимался жених. – Я ещё ого-го! Ты не гляди, что я лыс да сухощав, сила моя мужицкая ещё при мне!

– А зачем мне пьющий-то мужик? – мягко проговорила Анфиса, словно не заметив прежнего его высказывания. – Ты ведь, чай, каждый день к бражке прикладываешься?

– Дык, это я от скуки, от одиночества. А коли будешь ты со мной, так я и пить не стану, – оправдывался Гаврилыч. – Мужику для порядку завсегда баба рядом нужна. А бабе для тепла да ласки мужик под боком надобен.

Анфиса уже и не знала, что сказать, как отвадить этого навязчивого жениха. Если откровенно выложить всё, что она о нём думает, тут без обиды не обойдётся. Он ведь и впрямь считает, что, сватаясь, делает ей большую честь. Словно прочитав её мысли, Гаврилыч продолжал:

– На меня и молодки ещё поглядывают, ты зря не соглашаешься, Фисушка. Я ведь мигом оженюсь, коли откажешь, а ты потом ещё жалеть станешь.

– Невелика потеря! – не выдержала Анфиса. Она долго сдерживала себя от резких слов, пока он её Фисушкой не назвал. Так её только Проша прежде звал. А этот кто такой, чтоб в жизнь её вторгаться?!

– Вот что я скажу тебе, Степан Гаврилыч, и это будет моё последнее слово, – начала она твёрдо. – Я тебя выслушала, теперь ты меня послушай. Замуж я не собираюсь. Нет на свете такого мужика, чтоб смог мне моего Прохора заменить. А коли тебе приспичило жениться, так ты к тем молодкам и сватайся, которые по тебе сохнут, а меня не трожь. Не надобно мне этого. И нечего людей смешить. Вот и весь мой сказ! Как говорится, вот тебе Бог, а вот и порог!

Конечно, гость разобиделся, засопел в бороду, губы надул.

– Была бы честь оказана, – процедил он сквозь зубы и поспешил откланяться.

Едва за ним закрылась дверь, Анфиса облегчённо вздохнула. Ишь, какой жених выискался! Только этого ей не хватало!

Не хотела она никому об этом сказывать, а внучки-то сами сообразили, что к чему. Уж больно толковые выросли. Беда с ними.

– Бабуль! – пропела с полатей Нюта. – А он и впрямь сватался?

– Да что о пустом-то говорить?! Какое же это сватовство? – ответила задумчиво Анфиса. – Вот когда Прохор сватался ко мне, это да, это было сватовство.

– Расскажи! – дружно воскликнули девицы и зашлёпали босыми ногами к бабушкиной кровати.

– Да вы и так всё знаете! Про дрова, которые он ночью колол, Проша всю жизнь поминал.

– А до дров что было? Вы ведь гуляли с ним? – не отступала Нюта.

Ну что с ними делать?! Анфиса поднялась с подушки, села, привалившись к стене, внучки тут же устроились по обе стороны от неё, готовые внимательно слушать. Свет луны мягко лился в избу и играл на их лицах.

– Многие парни на меня в ту пору заглядывались, – начала свой неспешный сказ Анфиса, – один другого краше. И Кирька этот, – тут бабушка усмехнулась и поправилась:

– Кирилл Гаврилыч. Он тоже глазками своими масляными постреливал. А мне уже тогда Прохор приглянулся. Но он не часто на молодёжных-то гуляньях появлялся. А коли и приходил, то стоял в сторонке, наблюдая за общим весельем. Сурьёзный он был, тем, видно, и приглянулся мне. Вот однажды, на Рождество дело-то было, славить мы ходили гурьбой, и в этой толчее ногу я подвернула ненароком, остановилась, ступить на неё не могу, а вся весёлая компания вперёд бежит, не заметили, что я отстала. А Проша тут как тут! Подхватил меня на руки да до самой избы и донёс. Поставил у ворот и спрашивает:

– Пойдёшь за меня, коли сватать приду?

А я от неожиданности дар речи потеряла, только плечами и пожала в ответ. Он кивнул и ушёл. Я чуть было, не разревелась, могла ведь и согласие дать, а почему-то промолчала. Ругала себя. К отцу-то уже несколько семей обращались, на сговор намекали. Да и ухажёры мои под окнами целые игрища устраивали, вплоть до кулачных боёв, всяк себя проявить хотел. А Прохор в этом никогда не участвовал. Но я ведь чувствовала, что он тоже сердцем-то ко мне тянется.

– А как это почувствовать, бабушка? – спросила Нюта. – Я вот ничегошеньки не чувствую!

– Значит, время твоё ещё не пришло. Нет пока рядом суженого твоего, – Анфиса погладила внучку по голове. – Жизнь-то, она всё разумно распределяет, всё приходит в свой черёд. Вон, как долго Василко с Любашей к своему счастью-то шли, и всяк своей непростой дорогой. Но пришли ведь, только прежде судьба показала им, почём фунт лиха, каждого уму-разуму научила. Асю нашу тоже судьба испытывает, промеж родных братьев выбирать заставляет.

– Вот и я о том же, что со всеми что-то необыкновенное случается, у сестрицы вся жизнь – сплошное приключение, а у меня всё ровно да гладко! Как тут судьбу свою сыщешь? – возмущённо проговорила Нюта.

Анфиса рассмеялась:

– Вот и радуйся, и живи в своё удовольствие, не кликай беды на свою голову. Чему суждено, оно всё равно случится.

– Не перебивай бабушку, Нюта! – возмутилась Ася и обратилась к Анфисе:

– Что дальше-то было? Как дед к тебе посватался?

– Да вы про это сто раз уже слышали! – улыбнулась бабка.

– А мы ещё хотим! – не отступали внучки.

– Тятеньке надоели эти игрища под нашими окнами, вот он и говорит однажды, что лучше бы эти молодцы силушку свою с пользой потратили, взяли да и раскололи чурки берёзовые, что возле нашей избы лежали. Тогда я и смекнула, что могут меня отдать за первого удальца, кто это сделает. Набралась я смелости, да и передала эти слова Прохору, он в тот вечер как раз на гулянье пришёл. А ночью, как услыхала, что кто-то топором тюкает, так и сна как не бывало. Тятенька встал, в окно выглянул и говорит:

– Никак жених у нас намечается.

– Кто там колотится-то? – спрашивает матушка.

– Степана Белова сын. Похоже, свататься будет.

– Хороший жених, – говорит матушка, – за такого не жаль девку отдать. И семья у них справная. Единственный наследник опять же, всё хозяйство ему достанется.

– Вот коли до утра успеет дрова в поленницу сложить, тогда и поглядим, – ответил ей тятенька и вскоре заснул.

А я всю ноченьку глаз сомкнуть не могла. А как чуть светать стало, вышла тихонько из избы, да и помогла Проше поленницу-то сложить. И шепнула, чтоб сватов засылал. Он в тот же день и пришёл со своим отцом. У вас, мол, товар, у нас купец, и дальше всё, как полагается. Просватали меня и свадьбу сыграли.

– А дед был старше тебя? – спросила Нюта.

– Старше, конечно! – ответила Анфиса. – На шесть годов старше был.

– А если бы не на шесть, а на десять старше, ты за него пошла бы? – не унималась внучка.

– За Прохора-то? Пошла бы, – уверенно ответила бабушка.

– И ты ни разу не пожалела, что его выбрала? – спросила Ася.

– А о чём жалеть-то, коли выбор сердцем сделан? – улыбнулась Анфиса.

Глава 41

Варя неспешно шагала по коридору первого этажа, направляясь в рисовальный зал. Она специально пришла в гимназию пораньше, несмотря на то, что занятия в её учительском классе проводились в вечернее время, когда у остальных гимназисток они уже заканчивались. Ей, будущей учительнице, полагалось в свободное от учёбы время посещать уроки других учителей, что она и делала с огромным удовольствием. Сегодня Варвара решила побывать на уроке рисования в третьем классе

– Mademoiselle Смирнова! – неожиданно окликнули её.

Варя вздрогнула – этот голос c некоторых пор вызывал в её душе странное волнение. Она ещё сама не поняла его природу – то были и тревога, и радость одновременно. Но всякий раз, когда она его слышала, всё внутри словно замирало.

Варвара остановилась и обернулась, к ней направлялся учитель истории Лев Андреевич Зотов. Это был молодой педагог, совсем недавно работающий в гимназии. Он нынче вернулся в Екатеринбург после окончания Московского университета. Лев Андреевич был хорош собою, а главное – холост, что весьма интересовало гимназисток старших классов, то и дело бросавших на него далеко не робкие взгляды. Говорили, что родом он из этих мест и проживает тут вдвоём с матушкой. Но не только приятная внешность привлекала в нём Варвару, это-то как раз для неё было не самым важным. Ей всегда нравились интересные личности, чем-то выделяющиеся из общей массы, а Лев Андреевич был именно таким. Его познания в истории и умение увлечь этим своих учениц поистине подкупали. Будущая учительница однажды даже пожалела, что в начале курса избрала основным своим предметом математику, а не историю. Она-то всегда тяготела к точным наукам, но то, как преподносил исторические сведения новый учитель, сразу подкупило её. Он их не навязывал, как другие преподаватели, он ими делился, словно дарил, и делал это легко и непринуждённо, да ещё и давал возможность своим ученицам думать, анализировать и делать выводы, что особенно нравилось Варваре.

– Уделите мне пару минут, mademoiselle Смирнова, – начал господин Зотов. – У меня к Вам есть одно предложение, вернее, просьба, – он помолчал и немного смущённо добавил:

– Личного характера.

Варя внимательно смотрела на учителя, не совсем понимая, к чему он клонит.

– Видите ли, – продолжил он, понизив голос, – моя матушка попросила меня найти домашнего учителя арифметики для сына своего доктора, тот считает, что гимназистка из учительского класса обойдётся ему дешевле, чем опытный учитель, – Лев Андреевич смущённо улыбнулся. – Зная Ваши незаурядные способности и интерес к практической деятельности, я и решил предложить Вам, mademoiselle, взяться за эти уроки.

– А почему бы и не взяться? – ответила Варвара без тени сомнения. Да и какое могло быть сомнение, если её просит об этом не кто иной, как сам Лев Андреевич?! И он, конечно же, прав, ей это, действительно, интересно.

– Спасибо, mademoiselle! – душевно улыбнулся он. – Вы меня очень обяжете, а то, знаете, матушка не даст мне покою, пока не выполнит просьбу доктора. Вот адрес, – он протянул ей небольшой листочек, – тут имя доктора и его жены. Их устроят занятия в утренние часы. Но об этом вы уже сами договоритесь.

Из этой записи Варвара узнала, что доктора зовут Пётром Яковлевичем Иноземцевым, а жену его Любовью Васильевной.

Вечером того же дня у неё состоялся серьёзный разговор с отцом.

– Нет! – сурово говорил Павел Иванович. – Я категорически запрещаю тебе наниматься в чужой дом! С чего это вдруг дворянская дочь станет работать неизвестно на кого? Ты пожелала учиться – я тебе разрешил. Но идти в услужение – ни за что!

– Какое же это услужение? Я буду приходящей учительницей!

– Для меня в этом нет никакой разницы!

– Но я уже пообещала! – пыталась возразить Варвара.

– Как пообещала, так и откажешься. И нечего было давать согласие, не спросивши отца!

– А для чего же тогда я учусь, если практиковаться ты мне не позволяешь?

– А ты в своей гимназии и практикуйся! Вы же должны подтягивать слабых учениц младших классов, насколько я знаю.

– Но этого недостаточно! – Варя готова была разрыдаться от бессилия.

– А если тебе недостаточно, занимайся с Прохором и Анфисой!

– Они и без меня хорошо учатся. Мне дали шанс попробовать свои силы, что в этом плохого? – не отступала дочь.

Нюра, наблюдая эту картину, всё более суровела. Что такое происходит с Павлушей? Она его просто не узнаёт! Муж всегда был разумен и демократичен в своих поступках, никаких сословных амбиций она за ним прежде не замечала. С чего это он настаивает на своём? Уж очень похоже на стариковский каприз. Неужели, возраст уже даёт о себе знать? Или это что-то другое? Что из того, если Варвара станет давать уроки детям доктора?

Нюра отправила наверх раскрасневшуюся от обиды дочь, чтобы поговорить с мужем наедине. Пришлось напомнить ему, в какое неспокойное время они живут. Или он забыл про политические настроения молодёжи? Забыл, как Маруся с Егором буквально вырвали сына из этих опасных пут? И, слава Богу, что Тимоха женился да остался в заводе. А если бы вернулся сюда? А ведь Варя тоже едва не угодила в эти сети, а они, родители, ничего о том и не знали. История с Парамоном стала известна им уже позднее, когда парня арестовали и Варя пожелала помочь его жене. Так пусть уж лучше она учит чьих-то детей, чем посещает тайные кружки.

Доводы жены и её решительность немного охладили Павла Ивановича. И хотя он понимал, что она сгущает краски, что не так уж и велика реальная угроза всех этих тайных сообществ, но чем чёрт не шутит.

– Павлуша, я тебя не узнаю! Ну, пожалуйста, уступи дочери, очень тебя прошу! – уговаривала Нюра мужа. – Она ведь не прислугой нанимается, не прачкой, не кухаркой! Что за каприз такой? При чём тут твоя дворянская честь? На тебя это совсем не похоже. Ты ведь женился на мне когда-то, и тебе твоё дворянское происхождение не помешало это сделать.

– Замуж ей надо выходить, а не глупостями заниматься! – проворчал Павел Иванович, не зная, что и выдвинуть против такого аргумента. – Неровён час, вляпается в какую-нибудь историю, а потом греха не оберёшься. Любаша у нас под носом была, а мы прозевали негодяя Оленина.

– На всё воля Божья, ты же знаешь, – не отступала Нюра.

– А ты обратила внимание на фамилию доктора?

– Нет, а разве он имеет дурную репутацию?

– Фамилия его – Иноземцев. Похоже, это тот самый доктор, у которого Люба няней служила ещё в Тагильском заводе. И ты знаешь, что из этого вышло!

Нюра на миг задумалась. Она и в самом деле слышала от Любаши, что тот доктор перебрался в Екатеринбург и даже лечил их сына Петю.

– Послушай, это было давно, к тому же, Любаша постоянно проживала в их доме, была одинока и беззащитна, а Варвара будет приходить туда на час, не более. По утрам доктор на службе, и дело иметь она будет с его женой. Не вижу никаких препятствий, если, конечно, тебя не гнетут сословные предрассудки, которыми ты прикрывался в разговоре с дочерью.

– Не мог же я откровенно сказать девице о моих подозрениях относительно этого сластолюбца!

– Хорошо, я как-нибудь деликатно сама поговорю с ней, – заверила Нюра мужа, – но, зная решительный характер нашей дочери, убеждена, что ей ничего подобного не угрожает. Давай дадим ей немного свободы, пусть уж она попробует себя в деле учительства, коли это занятие ей по душе. Она у нас барышня разумная, я думаю, мы можем ей доверять.

– Да делайте, что хотите! – махнул рукой Павел Иванович. – Только, если что, я с себя ответственность снимаю.

– Спасибо, Павлуша! – Нюра радостно обняла мужа и направилась к дочери.

Так Варвара стала домашней учительницей ещё до получения свидетельства об окончании учительского курса. Любовь Васильевна приняла юную особу весьма благосклонно. Она уже успела навести о ней справки, и то, что барышня была из приличной дворянской семьи, имело для неё немаловажное значение. Только вот ученик не особо порадовал новоявленную учительницу. Познания его были скудны, да и особыми способностями семилетний Алёша Иноземцев не блистал. Но Варя была не из тех, кто пасует перед трудностями, и с увлечением принялась за работу.

Через неделю Лев Андреевич поинтересовался у неё, как идут дела, чем опять смутил Варвару. Она не ожидала от себя этого смущения и какого-то особенного трепета в душе, стоило ему лишь появиться ей на глаза. Ещё ни один мужчина так её не волновал. Арсений, хоть и был Вариным женихом, никогда не пробуждал в ней подобного смятения. Он был хорошим другом с раннего детства, и она его воспринимала ровно и спокойно. Парамон, конечно же, удивлял своей неординарностью, будоражил кровь. Но это было что-то больше похожее на азарт запретной игры, на хождение по лезвию ножа. Разговоры о свержении самодержавия сами по себе уже были опасными. И парень, который их вёл, не мог восприниматься спокойно. А тут было другое. Лёгкая светлая грусть посещала Варю, если она долго не видела Льва Андреевича, но стоило встретить его, как в душе тут же вспыхивал пожар, и ей больших трудов стоило сохранять спокойствие в разговоре с ним. Ей хотелось поделиться этим с кем-то. Но с кем? Нюте рассказать нельзя, она непременно ляпнет какую-нибудь глупость и обидит Варвару. Матушке? А вдруг она не поймёт? Вот была бы тут Ася, она бы точно её поняла. С Асей она бы поделилась. Может, к Любаше сходить? А заодно и расспросить её о семье Иноземцевых, матушка сказывала, что Люба когда-то работала в их доме няней.

И в воскресный день Варя направилась в гости к Беловым. Люба встретила её радостной улыбкой. В доме полным ходом шла подготовка к Рождеству. Детвора развешивала гирлянды, Любаша с Филимоном украшали ёлку. Всеобщее веселье передалось и гостье.

– Ты знаешь, Варенька, этот праздник для нас особенный, самый главный праздник в нашей семье, – говорила Любаша, усаживая Варю в гостиной. – Именно в Рождественские дни стали мы с Василием одной семьёй. Приехал тогда он с Филей в имение, где мы с Леночкой жили, а тот от порога как бросится ко мне да как закричит: «Мама!» И что нам оставалось делать? – улыбнулась Люба. – Вот с той поры для меня это самый лучший праздник.

Филимон при этих словах смущённо улыбнулся и посмотрел на гостью. Он хорошо помнил тот день.

– Люба, скажи, а ты уже любила Василия тогда? Или только из-за Фили с ним сошлась? – смущаясь, спросила Варвара, когда детвора убежала к себе.

– Я с детства его обожала! Он всегда был моим самым лучшим другом.

– Сеня тоже был моим другом с детства, – сказала девица, – но я никогда не испытывала трепета при виде него.

– А сейчас кто-то встревожил твою душу? Я права? – мягко улыбнулась Люба и вдруг озорно подмигнула.

– Права! – улыбнулась Варя смущённо.

Ей вдруг сделалось как-то легко и просто с Любашей, и она откровенно выложила всё, что её тревожит.

– Вот видишь, как хорошо, что ваша свадьба с Арсением расстроилась! – поддержала её Люба. – А учитель-то хоть обращает на тебя внимание?

– Порой мне кажется, что он выделяет меня среди прочих гимназисток, а порой вижу, что он ровен со всеми. И это меня сильно огорчает, – вздохнула девица. – Я тревожусь, вдруг у него невеста есть? Я ведь ничего о нём не знаю. Может, у него уже свадьба сговорена.

– Ох, как мне это знакомо! Сколько же слёз я пролила, когда Вася на Лизавете женился. Как снег на голову свалилась тогда эта невеста. Я ведь ни сном, ни духом не ведала, что роман там у него, уверена была, что немного подрасту, и мы поженимся. Но судьба иначе распорядилась. А всё равно ведь мы вместе. И ты верь, что всё будет хорошо. Любовь – это Божий дар, без неё жизнь пуста. Вот и тебя Господь не обделил, подарил тебе свою милость.

Варвара с благодарностью посмотрела на Любашу. Было приятно, что та её понимает.

Глава 42

На Рождество Тимофей повёз молодую жену к своим родителям в Екатеринбург. Она ещё ни разу не бывала в доме свёкра и свекрови и потому немного волновалась, собираясь в дальнюю дорогу. Анфиса, конечно же, как всегда, заготовила узелок с гостинцами: сшила два новых холщёвых мешочка, в один насыпала сушёной малины, а в другой – ломких ароматных грибов, высушенных на печи. Маруся любит икорку-то грибную, вот пусть и сделает к празднику. Нюта осталась на Рождество у бабушки и попросила брата передать родителям, чтобы не тревожились за неё, она хочет пожить тут подольше. Ася была рада такому решению сестрицы. Ведь впереди святки, и это значит, что их ждут весёлые гулянья, а главное – святочные гадания. Одной-то гадать не так весело, а уж вдвоём с сестрицей они изрядно повеселятся! У Нюты был свой расчёт – она всей душой жаждала невероятных приключений, которые постоянно случаются с Асей, и была уверена, что мечты её сбудутся. А как же иначе?! Рождество ведь! И ещё кое-что удерживало её здесь, но об этом она пока помалкивала.

Праздник, как водится, встречали в Анфисиной избе. Весело было, сытно и хмельно. Когда, выпив бражки за здравие всех родных и изрядно наевшись, взрослые завели свои скучные разговоры, молодёжь отправилась гулять. Едва вышли за ворота, как тут же остановились, осматриваясь и вслушиваясь в далёкие звуки.

Что за дивная ночь стоит! Всё кругом колобродит в хмельном веселье. Отовсюду слышатся звонкие голоса и радостный смех. То песня зазвучит с одного конца улицы, то звонкий визг раздастся в ответ ей с другой стороны, а им дружно вторят заливистые голоса разбуженных собак. А то вдруг гармошка зальётся весельем, развернётся всей своей русской душой и враз остановится, громко всхлипнув мехами, словно её обидел кто. Едва народившийся месяц с недоумением смотрит с небес. Звёздочки кокетливо подмигивают ему, помогая освещать укутанную мягким снежком землю. И лёгкий морозец приятно пощипывает щёки.

– Асечка! Какая же красота! – восторженно воскликнула Нюта и с визгом плюхнулась в сугроб, раскинув в стороны руки. – Падай рядом! Смотри, какое небо звёздное!

Пока Ася раздумывала, последовать ли ей примеру сестры, Стёпка тихонько толкнул её, и девица мягко шлёпнулась рядом с Нютой. А Сашок тут же начал забрасывать сестриц снегом, отчего они дружно завизжали.

– Ой, звезда упала! – вдруг воскликнула Нюта. – Я желание загадать успела, пока она падала!

– Какое желание? – поинтересовался Стёпка со смешком. – Небось, загадала себе женишка-красавчика?

– А вот и не скажу! А то не сбудется!

Стёпка помог сестрицам подняться, Сашка стряхнул снег с их шубеек, и все отправились гулять.

Сначала пошли к кузнецовской избе. Это Стёпка подговорил сестёр, чтобы они Ульку вызвали, самому-то ему неловко идти к ней среди ночи, хоть и рождественской. А погулять с подружкой, ой, как хочется. Улька вышла не одна, её старшая сестрица Даша тоже решила повеселиться. Пока раздумывали, в какую сторону шагать, неожиданно из заулка появилась ватага заводских парней. Все были явно навеселе.

– Девки, айда с нами! – крикнул один из них.

– Ты чё! Они же порченые! – громко ответил ему другой. – По заимкам шастают, с мужиками кувыркаются!

Ася остолбенела. Такого она не ожидала. И от кого?! Это же Сашка Семёнов! Сашка, который ещё недавно набивался к ней в женихи, сейчас говорит о ней такое! Как же так? Ведь она ни в чём не виновата! Стыд-то какой!

Улька со слезами на глазах посмотрела на Асю, перевела взгляд на Стёпку. А тот уже ринулся в драку.

– Ты чего болтаешь, гад! – набросился он на пьяного парня.

Тут же вся ватага разом накинулась на Степана. Маленький Сашок поспешил на помощь брату, но силы были явно неравны. Нюта, переполненная гневом, колотила кулаками по спинам пьяных парней, Ася с Улькой уговаривали Стёпку отступиться и пытались оттащить маленького Сашку, пока его изрядно не побили. В кузнецовском дворе залилась громким лаем собака, и соседские псы начали вторить ей. Вдруг какой-то мужик выскочил из двора и стал растаскивать дерущихся. Но те как с цепи сорвались, угомонить их было невозможно. В этом многоголосом вое вдруг неожиданно громко прозвучал грозный голос:

– А ну, стоять!

Но парни, не обращая на это внимания, продолжали мутузить Стёпку и Сашку. И тогда раздался выстрел. Все замерли, соображая, что же происходит. Забияки тут же бросились наутёк, а Нюта впилась взглядом в мужика, который только что разнимал парней. Сбылось! Сбылось её желание! Ай, да звёздочка! Исполнила!

– Ты чего, Сано?! А если бы убил кого ненароком? – обернувшись к зятю, крикнул Николай, с которого Нюта не сводила глаз.

– Так я же в воздух! Зато как помогло-то! Этих засранцев как ветром сдуло!

Все рассмеялись.

– Ой, Стёпка, у тебя губа разбита! – воскликнула Улька.

– И у Сашки всё лицо в ссадинах, – печально сказала Ася.

– Давайте-ка все в избу, раны боевые залечивать! – скомандовал Сано, нетвёрдой походкой направляясь к крыльцу, и все потянулись за ним.

На крыльце, укутанная в большую шаль, стояла Татьяна и молчала. Это было так на неё не похоже.

– Мам, ты чего раздетая? Простынешь ведь! – обратилась к ней Даша, но та ничего не ответила. Она впустила всех в дверь и вошла последней, на ходу сбрасывая шаль. Так же молча прошла за печь, пошуршала там чем-то и вскоре принесла миску, над которой струился лёгкий пар. Она накрыла её крышкой и скомандовала:

– Улька, неси чистую тряпицу! Сейчас подорожник немного настоится, и ссадины протрёте, а пока чаю попейте. Бражки не предлагаю, – с усмешкой добавила она.

Молодёжь поскидывала свои одёжки и уселась к столу. Улька с Дашей мигом налили всем чаю. Сано, подмигнув Стёпке, кивнул-таки на стакан с мутной жидкостью, но тот отрицательно покачал головой.

– Молодец! Уважаю! – похвалил он парня. – А мы с Николкой выпьем! Отпразднуем нашу победу над врагом!

Николай, держа в руке стакан, посмотрел на Нюту, обвёл взглядом всю молодую компанию и произнёс:

– За вас, парни! Вы молодцы, что девок в обиду не даёте. Слышал я всё, на крыльцо как раз вышел, когда они к вам подвалили.

При этих словах Улька с Асей виновато опустили глаза.

– И нечего пасовать перед дураками! – обратился он к девицам. – Вы же про себя знаете, что ни в чём не виноваты. Людская молва, она, что волна, пошумит, да и схлынет. А вам дальше жить и обязательно счастливыми стать – вот про это не забывайте! – и он широко улыбнулся.

Девицы благодарно посмотрели на него, а Нюта улыбнулась в ответ, в глазах её появилось сразу и одобрение, и благодарность, и что-то ещё, совершенно новое, призывно-ждущее и многообещающее. Он смущенно отвёл глаза и поднёс к губам стопку. Быстро выпил, поставил стакан на стол и вновь взглянул на девицу. Та спокойно пьёт чай, жуя пирожейник* с черёмухой, и улыбается своим подругам. Что это было? Показалось ему? Или всё-таки было? Наваждение? Может быть. Эта девица для него – сплошное наваждение. И из головы не идёт с той самой поры, как впервые увидал её тут, и подступиться к ней боязно. Уж слишком молода. Но до чего же притягательна!

После чая Ася обработала ранки на лицах братьев. Она окунала тряпицу в миску, которую держала перед ней Улька, и аккуратно прикасалась к свежим ссадинам. Сашка терпеливо морщился, а Стёпка смущённо отворачивался, неловко ему было сносить всё это в Улькином доме, уж лучше бы они к себе воротились. Притихшая Нюта сидела рядом. Она не давала советов, не комментировала происходящее, что было совсем на неё не похоже, но никто этого не заметил, все были сосредоточены на юных бойцах. И только Николай во все глаза смотрел на неё, пока Сано не ткнул его локтем в бок, дескать, уймись уже, не про тебя эта ягода зреет.

Вскоре молодёжь засобиралась домой. Желания пойти куда-то уже не было. Вот так нелепо закончилось рождественское гулянье, не успев и начаться. Когда все ввалились в Анфисину избу, там уже был убран стол, Тюша с Иваном ушли к себе, а бабушка готовилась спать.

– Может, чаю попьёте? – спросила она, разглядывая побитые лица внуков. – Лепёшки у меня нынче удались, особенно с малиной.

– Мы у Кузнецовых напились, – ответила за всех Ася, печально опускаясь на лавку.

– Тогда давайте спать укладываться, – скомандовала Анфиса, и парни отправились к себе.

– Рассказывайте, чего у вас там стряслось? Кто парней-то так разукрасил? – спросила она, лишь только за внуками затворилась дверь.

Пришлось поведать бабушке о том, что случилось.

– И из-за этого ты такая смурная? – спросила она Асю.

– Конечно. Знаешь, как обидно слышать такое, – вздохнула внучка. – И ведь стыдно, как будто я и в самом деле в чём-то виновата.

– Стыд не дым, глаза не выест! – бросила Анфиса. – Зато в другой раз думать будешь, прежде чем что-то сделать.

– Бабушка, зачем ты так?! – заступилась за сестрицу Нюта. – Она же не виновата!

– Виновата, конечно, – печально вздохнув, сказала Ася. – Я ведь сама, по доброй воле села в сани к Матвею. Но всё равно обидно, что люди обо мне так плохо думают. Тем более, Сашка, который ещё недавно в ухажёры ко мне набивался.

– Это он злится, что ты дала ему от ворот поворот! – успокоила сестру Нюта. – Ему ведь тоже обидно.

– А я всегда вам говорю, что от любви до ненависти путь недолог! – добавила Анфиса. – Вспомни Данилу своего – прежде он люб тебе был, а теперь ненавистен.

Она помолчала и добавила:

– Или всё ещё люб?

– Нет, конечно, – печально сказала внучка. – Данило в прошлом. Только мне-то как теперь жить с недоброй молвой? Ведь за ворота выйти стыдно – все вослед шушукаться станут.

– Известное дело! На чужой-то роток не накинешь платок, – вздохнула Анфиса. – Замуж тебе надо выходить, девонька, тогда и слухи все утихнут.

– За первого встречного что ли? – горько усмехнулась Ася.

– Да за того же Устина! Уж сколько я тебе говорю, что лучшего жениха и не сыскать, а ты меня, старую, не слушаешь! А я жизнь долгую прожила, людей хорошо знаю, вижу, какой мужик-то тебе нужен.

– Так он тоже обо мне теперь дурно думает! Уехал и не показывается! – всхлипнула Ася. – Значит, мне теперь одна дорога – в монастырь.

– Ещё чего придумала! – возмутилась Нюта. – А как же я без тебя? Мне без тебя худо будет, а в монастырь с тобой идти я не хочу! Я ещё не насладилась жизнью, чтобы от неё отказываться.

– Да кто тебя, дурёху, пустит туда, в монастырь-то?! – рассмеялась Анфиса. – Ты ж там всех монашек с ума сведёшь!

Внучки улыбнулись в ответ.

– А может, мы погадаем? – предложила вдруг Нюта. – Рождество ведь!

– Завтра! – твёрдо сказала Ася. – Сегодня я уже ничего не хочу.

Они улеглись на полати, но сон долго не приходил. Ася с ужасом вспоминала Сашкины слова, а Нюта лежала с закрытыми глазами и видела перед собой улыбающееся лицо Николая, добрый прищур серых глаз, слегка посеребрённые виски и выразительно очерченные губы, к которым ей весь вечер почему-то хотелось прикоснуться.

*Пироже́йник – круглый пирог, собранный из отдельных пирожков со сладкой начинкой.

Глава 43

На другой день по поручению Анфисы сёстры отправились с гостинцами к тётке Тоне, которая жила недалеко от Беловых. Когда-то она безотказно помогала людям: кому вывих вправит, кому грыжу заговорит, а уж младенца принять или покойника обмыть – это завсегда. Теперь же она сама передвигалась с трудом, и соседи в меру сил помогали ей. Так получилось, что в старости она оказалась одинока, никого из родни у тётки Тони не осталось. Анфиса, помня её добрые дела, иногда навещала старуху по-соседски, а порой и Асю звала с собой, чтобы убраться в избе или помочь со стиркой. Сегодня бабушка собрала для повитухи узелок с праздничными постряпушками да ещё положила новое льняное полотенце в подарок на Рождество.

Ася шла, опустив голову и думая только о том, чтобы никто не встретился им на пути. Посёлок, изрядно погулявший ночью, ещё спал. Лишь в редких избах топились печи, устремляя в морозное небо столбы дыма.

– Поеду я к Любаше, – сказала вдруг девица. – Мне теперь и на улицу-то выйти боязно. Не могу я так.

– Ты что, Асечка! А как же я?

– Вместе и поедем.

– Но я ещё погостить тут хотела!

– Погостишь в другой раз!

– Не могу я в другой раз! Мне очень нужно сейчас! Пока он тут… – Нюта вдруг осеклась, поняв, что сказала лишнее.

– Кто он? – заинтересовалась Ася. – Неужто у тебя какой-то интерес появился?

– А вот и не скажу! – надула губки Нюта.

Сёстры уже подошли к избе тётки Тони, и Ася попыталась открыть ворота, но те оказались заперты.

– Странно, – проговорила девица, – она никогда не запирается, ей ведь трудно с крылечка-то спускаться.

И она постучала. Раздался звук открываемой двери, только как будто вдалеке, а потом заскрипел снежок, сообщая, что кто-то бодро шагает по двору. Уж явно не тётка Тоня. Тут же загремел засов, и ворота распахнулись. Перед девицами появился Николай в наспех накинутом полушубке.

– Здраааасссте! – удивлённо проговорила Ася, а Нюта уставилась на него, совершенно лишившись дара речи.

– Здравствуйте, красавицы! Тётку Тоню навестить пришли?

Обе молча кивнули головами, всё так же удивлённо глядя на него.

– Квартирую я тут, – ответил Николай на их немой вопрос. – Вот поселился на зиму в той половине, – кивнул он на дальнюю дверь старого пятистенного дома. – Хотел избу себе в заводе купить, да никто сейчас не продаёт. А сестру притеснять не хочется. Весной строиться буду, а пока вот тут, у тётки Тони. Да вы проходите, чего встали-то? – он махнул рукой в сторону крыльца. – Хозяйка с самого утра гостей поджидает, говорит, кто-нибудь всё равно о ней вспомнит, я там уже и печку ей протопил.

Сёстры поднялись по ступеням высокого крыльца, а Николай так и стоял у ворот, глядя им вслед. Он не мог отвести глаз от прямой Нютиной спины, вдоль которой извивалась темно-русая коса, вольно выбегая из-под платка и заканчиваясь ниже пояса. У самой двери Нюта обернулась, обожгла взглядом, словно кипятком ошпарила, и скрылась в избе. Вот ведь чёртова девка! Так и сводит с ума.

Он вернулся в своё холостяцкое жилище и в задумчивости сел на лавку. Комната, которую он снимал, имела отдельный вход. Когда-то тётка Тоня правила тут страждущих и болящих, которые шли к ней со своими бедами. У одной стены стоял стол с лавкой да табуретка, а рядом небольшая печурка, напротив – сколоченная из досок лежанка. Маленькое оконце выходило в заснеженный огород. Места немного, но одному-то и довольно. Пока довольно. А вот уж как он свою избу поставит да молодую жену в неё приведёт, тогда и жизнь у него другая пойдёт. При мысли о молодой жене Николай усмехнулся. Коли не по себе дерево рубить, ничего хорошего не выйдет – уж это-то ему известно. В заводе наверняка найдётся для него невеста постарше, надо только осмотреться. Поди, и вдовушка какая не откажет. Только вот беда – другой-то он не хочет, запала в душу краса-девица, и нет ему теперь покоя, хоть что тут делай. А чего же он сидит-то?! Надо бы какое-то заделье найти да в хозяйкину избу наведаться, хоть разок ещё глянуть на красавицу, чтобы снова утонуть в её глазах. Вот ведь сладкая погибель!

Николай взял ведро и отправился за водой. Он, конечно, вчера принёс воды тётке Тоне, но то было вчера, может, она уже всё израсходовала. Уж очень хочется наведаться к ней, коли Нюта там. Успеть бы, пока не ушла. С этими мыслями спешил он к колодцу, а когда возвращался, увидал, что девки уже выходят за ворота. Вот досада – не успел!

– Быстро вы отгостились! – крикнул он им.

– А мы ещё придём! – улыбнулась в ответ Нюта.

Смиренно так проговорила, а у самой в глазах черти пляшут. Вот ведь девка, вот присуха! Николая аж в жар бросило. Немолод уже, а краснеет перед нею, как юнец неопытный. И что ему теперь делать со всем этим?

Ася в это время осматривалась по сторонам, её беспокоило, не идёт ли кто навстречу, а потому и не заметила взглядов, которые бросала Нюта на Николая. А та ещё дважды обернулась, прежде чем он скрылся во дворе.

Шагали молча, каждая думала о своём.

– Нет, я всё-таки уеду к Любаше, – проговорила Ася.

– Поезжай, а я останусь тут, – услышала она в ответ.

– Останешься, даже если меня не будет? – Ася с удивлением взглянула на Нюту.

– Останусь! – уверенно ответила та.

Ася в недоумении пожала плечами, но ничего не сказала.

Вечером сестрицы решили погадать на женихов. Позвали Ульку и устроились в старой малухе деда Степана. Стёпка заранее истопил там печку, чтоб девки не замёрзли. Первым делом все три девицы сходили к ларю за зерном, каждая принесла по горсти. А Стёпку с Сашкой в это время отправили поймать петуха. Высыпали девицы зерно на пол, каждая свою кучку, и сели на лавку, ожидаючи, чьё зерно петух станет первым клевать. Стёпка пустил на пол красавца, и тот, кося глазом на девиц и потряхивая гребешком, робко зашагал по избушке. Вдруг Сашка громко чихнул, глупая птица тут же взмахнула крыльями, подскочила и оказалась на столе.

– Петя-петя-петя! – стал зазывать его Стёпка, но петух в страхе начал метаться по избушке, громко крича и хлопая крыльями.

– Ну вот! – с обидой проговорила Нюта. – Теперь мы не узнаем, кто из нас первой замуж выйдет. Не надо было парней сюда пускать!

– Я же не нарочно! – оправдывался Сашок.

– А никто не выйдет в этом году, – заключила Ася, – не успел он зёрнышек поклевать!

– Так и год кончается! – добавила Улька, до Василя Щедрого уже рукой подать.

– Надо страшных вечеров дождаться, там и гадание интереснее пойдёт! – добавила Ася.

Стёпка тем временем изловил ву̀смерть перепуганного петуха и вышел с ним из малухи.

– Может, ещё чего-нибудь попробуем? Воск расплавить можно, – предложила Улька.

– Не хочу я больше ничего! – сердито молвила Нюта.

– А давайте страшные истории рассказывать! – предложил Сашок. – Сейчас самое время!

– Самое время будет, когда страшные вечера настанут, там до самого Крещенья нечисть всякая гуляет! – поправила его Улька.

– А, правда, что все лешие, черти и кикиморы из своих болот да лесов в ту пору к людям вылезают и ходят, страху нагоняют? – с горящими глазами спросил Сашка.

– Правда-правда! – рассмеялся вернувшийся Стёпка. – Слышишь, копытца по двору стучат?!

– А чего ты смеёшься?! – почему-то перешёл на шёпот Сашок. – Мне Вовка сказывал, что дед его встречался на охоте с лешим-то. Говорит, он с рогами и лохматый весь, сидит на пеньке, лапти плетёт и песни напевает. Долго он деда кругами по лесу-то водил. Никак тот тропку домой найти не мог, всё на эту поляну, где леший сидел, возвращался. Только дед-то не робкого десятка был, надоело ему эта канитель, он и говорит лешему: «Чего сидишь? Вот пристрелю сейчас!» Тот захохотал и исчез. Тогда старик сразу дорогу домой нашёл.

– И русалки так же людей дурманят да по лесу водят, – зашептала Улька. – Сказывали мне, как один мужик ходил веники ломать да и заблудился. Видит – на дереве девка зелёная сидит. Глаза огромные, и волосы зелёные до самой земли свисают. Смотрит она на мужика и поёт: «Иди скорей за мной! Иди скорей за мной!» А сама и давай по деревьям прыгать! Да ещё смеётся. Мужик за ней шагает, битый час по лесу бродит да снова на то же место и возвращается. Разозлился он, схватил девку за волосы, она и исчезла, только гребень золотой в руке у мужика остался. Принёс он этот гребень домой да жене подарил. И стали ей с той поры каждую ночь русалки являться да приговаривать: «Отдай гребень! Отдай гребень!» Извелась она вся, да и кинула тот гребень в болото, когда по клюкву ходила. И русалки её с той поры не тревожили больше.

– К нашему тятьке черти не только в страшные вечера приходят, а почитай в каждую пьянку, – улыбнулась Улька. – Так он у домового защиты просит от них. Дескать, дедушка-соседушка, схорони меня от нечистой силы.

– Нееее, – протянул Сашок со знанием дела. – Домовой с чертями не связывается!

– А ты откуда знаешь? – улыбнулась Нюта. – Он сам тебе сказал? Ты хоть раз его видел?

– Я не видел, а тётка Тоня сказывала как-то, что являлся он ей. С виду, как кот, небольшой, лохматый, весь тёмный и тёплый. Забормотал он что-то, заревел, да и промелькнул мимо неё.

При упоминании тётки Тони, что-то внутри у Нюты ёкнуло, утро сегодняшнее встало перед глазами и Николай с вёдрами у ворот.

– А может, мы во двор пойдём, там с квашнёй погадаем или с корытом? – предложила она.

Все сразу оживились и стали одеваться.

Стёпка притащил из избы корыто, поставил его посреди двора, и девки поочерёдно стали пятиться к нему задом под весёлый смех остальных присутствующих. По правилам, какая в корыто упадёт, та и замуж выйдет в этом году. Но упасть никому не случилось, все они прошагали мимо.

Заинтересованная всеобщим весельем, на крыльцо вышла Анфиса. Давно ли и она вот так же веселилась с подругами, желая угадать своё будущее, а теперь у неё только прошлое и осталось, будущего-то больше нет. Сколько ей ещё Богом отмерено? Детей вырастила, всех на ноги поставила. Внучек бы замуж выдать да порадоваться за них, внучат женить, правнуков на руках подержать. Ой, как многого ещё она хочет! Стало быть, есть будущее-то, коль она в него заглядывает?

– Бабушка, можно, я квашню возьму? – спрашивает её Ася, подбежав к крыльцу, а у самой глаза сияют, на щеках румянец.

– Возьми там, в избе, под лавкой, – отвечает Анфиса, любуясь внучкой, которая торопливо поправляет выбившуюся из-под платка прядь волос.

Вот и, слава Богу, повеселела немного горемычная, а то и смотреть-то на неё жалко, извелась совсем с этой неожиданной бедой. Молва-то худая порой почище хвори свалить человека может.

А Ася уже бежит по ступеням с квашнёй, держа её прямо над головой.

– Чур, я первая! – весело кричит она и надевает себе на голову этот огромный глиняный горшок, с которым должна пройти прямо в раскрытые ворота, не видя ничего перед собой. Коли пройдёт, быть ей нынче замужем, а не пройдёт – значит, не судьба. Все замерли в ожидании, а Ася осторожно шагает, вытянув вперёд руки. Вот сейчас уже должны быть ворота, ещё чуть-чуть, и ладонь упрётся в столб. Но неожиданно она упирается во что-то мягкое на ощупь, похожее на изнанку овчиной шкуры. Полушубок? Неужели это Стёпка решил помешать ей? Надо же так испортить всё гадание! Она уже готова была заворчать на братца, как квашня неожиданно поехала вверх, и Ася увидела перед собой улыбающееся лицо Устина, который стоял в воротах.

– Здравствуй, Анастасия! – сказал он весело, и слова его тут же потонули в возгласах радости, раздавшихся позади неё. Все дружно приветствовали гостя, поздравляли его с Рождеством, приглашали в избу, а она смотрела на парня и глазам своим не верила.

Он приехал! Он всё-таки приехал!

Глава 44

Вскоре уже все сидели возле самовара в Анфисиной избе и тепло беседовали. Нюта незаметно вышла из-за стола и тихонько выскользнула за дверь. Никто и не обратил на неё внимания, мало ли по какой нужде человек вышел. Все взоры были устремлены на Устина, который отвечал на многочисленные вопросы, неспешно жуя бабушкины пироги и запивая их чаем. Ася тоже не заметила исчезновения сестры, она во все глаза смотрела на гостя, отмечая про себя каждую деталь: и взгляд-то его лучится радостью, и борода-то аккуратно пострижена, и не отказался он на этот раз от чая, который всегда считал антихристовым напитком. Из своей, правда, кружки пьёт, как и прежде, но ведь пьёт же! И смотрит на Асю так тепло, что внутри у неё всё сжимается от тихого счастья. Надо сказать, что и все остальные пили чай из Устиновых кружек, которые он привёз бабушке Фисе в качестве рождественского подарка. Кружки эти были красивого малахитового цвета, Устин сказал, что сам сделал их из глины и покрыл специальной эмалью с окислами меди, чтобы придать им этот изумительный цвет. Он уже неплохо поднаторел в гончарном деле и даже слегка гордился этим. В общем, все были заняты неожиданно приехавшим Устином, и никому не было дела до того, что Нюта вышла из избы.

Она спустилась с крыльца, отворила тяжёлые ворота и неспешно направилась по улице в сторону тётки Тони. Зачем она шла туда? Чего хотела? Девица и сама не знала, просто шагала, влекомая непонятным смятением в душе, которое её не отпускало весь день. Лёгкие снежинки кружились в воздухе, смягчая черноту вечера, и плавно ложились на землю. Она шла и любовалась этой красотой, а сердце гулко стучало в груди. Может, лучше вернуться? – сомневалась девица, но продолжала шагать. Неожиданно впереди раздался глухой стук, залаяли собаки, и Нюта увидела два женских силуэта, метнувшихся от тёткиной избы. Она остановилась и замерла.

– Не судьба мне нынче замуж выйти, – послышался весёлый девичий голосок. – Кабы мужской голос отозвался, так другое дело, а то опять бабий!

– Теперь мой черёд, – ответила ей товарка, – только пойдём на другую улицу! Может, там больше повезёт.

И они повернули в заулок.

Гадают девки, судьбу испытывают – поняла Нюта, улыбнулась и сделала шаг вперёд. Неожиданно ворота отворились, и появился Николай. Вглядываясь в темноту, он заметил следы, уходящие от окна в сторону, посмотрел на них какое-то время и повернул голову к Нюте. Девица стояла ни жива ни мертва, сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Она видела, как медленно идёт он ей навстречу, читала удивление в его глазах и сама смотрела на парня, как заворожённая. Подойдя совсем близко, Николай легонько обнял её, притянул к себе, не говоря ни слова, и вдруг стал медленно осыпать поцелуями её лицо. А она не смела шевельнуться – ноги словно приросли к земле, руки онемели, да и слова все растерялись враз. Снежинки падали на Нютин лоб, нос, щёки, а Николай касался их губами, и они тут же таяли. Девице казалось, что и она тает вместе с этими снежинками. Это было какое-то новое, неизведанное доселе ощущение, оно переполняло Нюту, оно радовало и страшило её одновременно. Вдруг она отстранилась от парня и бросилась бежать. А он так и стоял посреди дороги, улыбаясь ей вослед.

Нюта вернулась в бабушкину избу. Никто как будто и не заметил её отсутствия, за столом продолжалась оживлённая беседа. Лишь Анфиса внимательно глянула внучке в глаза, но промолчала. А та не знала, куда себя девать. Лицо горело от недавних поцелуев, в груди полыхал настоящий пожар, а тело било мелкой дрожью. Старательно пряча глаза, чтобы никто не догадался о её состоянии, Нюта взялась за свою кружку с чаем и сделала глоток, словно и не выходила из-за стола.

– На-ко вот, с маком попробуй, – подвинула ей Анфиса тарелку, на которой лежала круглая маковая лепёшка с румяными краями, порезанная на ровные продолговатые треугольники, – ты ведь любишь с маком-то.

Нюта взяла кусочек и поймала на себе внимательный взгляд Устина.

– Что-то сорока наша нынче не стрекочет, – проговорил он неожиданно, – али случилось чего?

– Ничего не случилось, – ответила Нюта, враз вспыхнув, что не укрылось от Аси, которая тут же помрачнела лицом. Неспроста Устин так к сестрице-то внимателен, да и она вон как разрумянилась при его словах. А ведь Нюта никогда и не скрывала, что ей этот кержак нравится. Только Ася не воспринимала всерьёз все её высказывания, думала – дурачится сестрица. А оно вон как оборачивается-то! Симпатия у них. И, видать, взаимная. Конечно, Нюта весёлая, бойкая, порой даже настырная, а главное – красивая, потому все парни и примечают её. Она не тушуется перед ними, как Ася, и всегда найдёт, что ответить, ей палец в рот не клади. Вот и Устину, видать, запала в душу, и ничего удивительного в этом нет. Наверное, Асе надо бы порадоваться за сестрицу, но почему-то хотелось заплакать. Только бы не разреветься прямо тут, за столом.

– Спасибо, тётушка Анфиса, вкусная у вас стряпня! – сказала, вставая из-за стола, Улька, – Пойду я домой, а то матушка ругаться станет, поздно уже. Гадать-то мы всё равно больше не будем сегодня. Я завтра приду.

Стёпка тут же подскочил, готовый проводить свою подружку.

– Пойду и я, – сказал Устин, – а то дядька потеряет. Я у родни остановился.

При упоминании о родне Ася помрачнела ещё сильнее, вспомнив недавнюю обиду, нанесённую ей Сашкой Семёновым. А ну как он и Устину эти же слова сказал про Асю? Ей совсем не хотелось, чтобы Устин, как и братец его сродный, считал её распутной девкой. Только тут уже ничего не поправишь, сама виновата, а люди вольны думать, как хотят. Она тоже поднялась, собирая со стола посуду.

– Может, прогуляешься со мной, Анастасия? – обратился к ней гость. – Разговор у меня к тебе.

Ася кивнула и стала одеваться, краем глаза глянув на сестрицу. Та задумчиво сидела за столом. Неужели сердится, что Устин позвал не её?

А на улице творилось что-то невероятное. Снежные хлопья валили на землю уже густо и споро, засыпая дороги и дома. Луны не было видно, лишь тусклый свет от горящих в избах лучин и свеч, мерцая, ложился на белую землю желтоватыми квадратами окон. Иные квадраты были поярче, значит, в тех избах горели керосинки.

– Какая красота! – выдохнула Ася, шагая рядом с Устином.

– Да, – согласился он, – красота. Только завтра лопатам много работы будет!

Девица невольно улыбнулась, а Устин продолжал:

– Мы с дедом в такие дни лопат из рук не выпускали, иначе так заметало, что дверь открыть невозможно было. Сидишь в этом снежном полоне и ничего поделать не можешь.

Ася живо представила знакомую лесную избушку, заметённую под самую крышу, и прогнувшиеся под тяжестью снега ветви старых елей. Но тут же всплыло перед ней суровое лицо бородатого охранника и испуганные Улькины глаза. Она тряхнула головой, отгоняя нерадостное видение. Только бы Устин не заговорил об этом, не стал бы снова выспрашивать её.

– Не скучаешь по своей лесной жизни? – спросила Ася, ей хотелось поговорить о нём, об Устине.

– Бывает порой, – вздохнул парень, – но моя новая жизнь мне нравится больше.

Ася довольно кивнула, она рада была услышать такое.

– Не зря, значит, я нашла тебя тогда, – улыбнулась девица.

– Не зря, – вторил ей Устин и вдруг начал рассказывать о себе.

Давно хотелось ему поделиться с Асей своими новыми думами и ощущениями, да только случая подходящего не было. Ася внимательно слушала, глядя на него. Таким она Устина не знала, он ведь всегда был немногословен, а сейчас говорил и говорил. Про матушку и деда с бабкой, про веру, про свои сомнения, про новое ремесло. Это был новый, другой Устин, и он всё больше нравился Асе. Она слушала, кивала головой и откровенно любовалась им. Особенно хорош он был, когда говорил о глине, о своей работе, о той радости, какую она ему доставляет.

Они медленно брели вдоль улицы, изредка стряхивая с себя белые хлопья. Дойдя до семёновской избы, разворачивались и шли по своим же следам обратно к беловскому подворью, и так несколько раз.

– Завтра я приду к твоим родителям, – сказал неожиданно Устин. – Свататься буду. Пойдёшь за меня?

Ася аж остановилась. Он хочет к ней свататься!

– А Нюта как же? – спросила она первое, что пришло ей в голову.

– А пошто Нюта-то? – совершенно искренне удивился Устин. – Или ты без её позволения ничего не решаешь?

– Я думала… ты… я, – лепетала Ася, не в силах выразить словами всего, что творилось в её душе.

– Так идти мне к твоему отцу или опять откажешь? – нетерпеливо спросил Устин, ничего не понимая из того, что она говорила. – Я ведь специально свататься приехал.

А она лишь молча кивала головой, не зная, что и сказать. Потом, собравшись с духом, вымолвила:

– Иди, конечно!

Он вдруг подхватил её, приподнял от земли и, прокружив вокруг себя, поставил на то же место. Глаза его сияли, присыпанная снегом борода делала лицо каким-то сказочным, а губы расплылись в счастливой улыбке:

– Теперь ты моя невеста!

– Так не просватана ещё, – улыбнулась Ася. – Вот как родители благословят, так и стану твоей невестой.

– Нас моя бабушка благословила! Или ты уже забыла?

– Помню я! Как такое забудешь?! Только родительское слово всё равно получить надо.

– Завтра! Завтра обязательно приду! С дядькой, он мне обещал. Я сам-то не знаю, как оно делается, я на него надеюсь. И венчаться будем! Всё, как положено. Я готов.

Она понимала, что непросто далось Устину такое решение, и была благодарна ему за это.

Он аккуратно стряхнул снежинки с её платка, снял рукавицу, робко провёл ладонью по Асиной щеке и опустил глаза, словно стесняясь этого порыва.

Ася улыбнулась и добавила серьёзно:

– Только у меня есть одно условие.

Устин насторожился:

– Говори!

– Ты ведь сюда переехать не захочешь. Конечно, невеста должна пойти в дом жениха, не нами это заведено, не нам и отменять, только не хочу я жить в Даниловой избе.

– А ты и не станешь там жить! – выдохнул Устин с облегчением. – Мы поселимся в Таволгах. Там у меня работа, там теперь и жизнь моя. Пока что квартировать будем. А потом построимся.

Он помолчал и добавил:

– Жених я, конечно, незавидный, ни кола ни двора, живу у одинокого старика Никифора, он славный, покойного деда мне напоминает. Но я тебе обещаю, Анастасия, что всё у нас впереди. Я буду тебе хорошим мужем и никогда не обижу, поверь.

– Я знаю, – серьёзно сказала Ася.

– Поедешь со мной в Таволги?

– Поеду.

– А твои противиться не станут?

Ася пожала плечами:

– Завтра и узнаем.

На том и расстались.

Когда Ася вернулась в избу, бабушка встретила её вопросом:

– А егоза-то наша где?

– Я не знаю, – растерянно проговорила Ася. – Она же тут оставалась.

– Посуду помыть помогла мне и усвистала куда-то, – пояснила Анфиса. – Я думала, что она с тобой. Куда ж она подевалась-то? Сбегай-ка к своим, может, там сидит? Или со Стёпкой где?

Ася бросилась в избу своих родителей, но Нюты там не оказалось. Не было её и в малухе. Стёпка видел её возле дома, когда от Ульки возвращался, и решил, что она Асю дожидается.

– Где же она теперь? – недоумевала Ася. – Я её не видела!

Тут на пороге появилась Нюта.

– Ты где пропадала? – в голос спросили Ася с Анфисой.

– Гуляла, снежком любовалась, – как ни в чём не бывало, ответила та.

– Смотри у меня, девка, догуляешься! – погрозила ей пальцем бабушка. – Что я матери-то твоей скажу?

– А зачем ей говорить? Мне теперь и прогуляться нельзя, что ли? – огрызнулась Нюта.

– Вся в мать! – махнула рукой Анфиса, – та в твои годы такая же своевольница была, Тимоху-то ещё до свадьбы нагуляла!

– Кааак? – воскликнули одновременно Ася и Нюта.

– А вот так! – отрезала Анфиса и замолчала, спохватившись, что сболтнула лишнего. – Спасть укладывайтесь! И чтоб без разговоров у меня!

Глава 45

Тимоха с женой собирались в обратную дорогу. Хорошо они погостили в родительском доме. Почитай, целую неделю тут прожили – приехали ещё накануне Рождества и до самого нового года остались. Даше понравилось. Зря она боялась сюда ехать. Приняли, как родную. Дом у Тимкиных родителей богатый, двухэтажный, а наверх лестница кованая ведёт. Даже кухарка в доме имеется. А у родственников-то, у свекровкиной сестры тётки Нюры, и вовсе барские хоромы, и прислуга разная, и сами они – настоящие господа. Особенно Павел Иванович. А сынок их, Ванюша, приехавший на праздник из столицы, уж такой красавчик! И мундир студента ему к лицу! Только Варвара какая-то грустная. Летом, помнится, она была совсем другой. Особенно, когда Устина просвещала. Уж не захворала ли?

Даша представила, как она вернётся в завод, встретится с Асей, станет делиться с ней своими впечатлениями. Так много хотелось рассказать подружке. Эх, поскорее бы домой! Хорошо, конечно, в гостях, но дома-то всё равно лучше.

– Сестре накажи, чтоб домой ехала! – наставляла сына Маруся накануне отъезда. – Погостила у бабушки и хватит!

– Как же одну-то её отправлять? Попутчика бы какого, – отвечал Тимоха. – Мало ли чего, дорога неблизкая.

– Одну, конечно, негоже. Может, Ася соберётся к Любаше, вместе бы и приехали.

– А вдруг не соберётся? Мало ли чего? – встрял Егор в их разговор. – Ехала бы ты, Маруся, сама. Матушку навестишь, дочь домой привезёшь.

– Может, и правда, поехать? – задумалась Маруся. – А как же я вас с Никитой тут оставлю?

– Не пропадём мы без тебя! – уверенно отвечал Егор. – Поезжай и ни о чём не беспокойся! А Никите теперь и вовсе не до нас. У него, знать-то, зазноба появилась, каждый вечер где-то пропадает. Раньше всё сиднем сидел, кресты для могилок деда с бабкой рисовал, узоры разные придумывал да прикидывал, как их лучше изладить, чтобы и надёжно, и красиво было, а теперь и нет его.

– А мы с ним решили, что кресты будем там ковать, в дедовой кузне, чтобы не везти в экую даль, – пояснил Тимоха. – Ещё кое-что обсудим и ближе к лету приступим. Вы его отпу̀стите потом к нам ненадолго?

– Ради такого дела, конечно, пусть едет, – согласился Егор.

Маруся слушала мужиков, а сама думала о своём.

– Поеду! – вдруг решительно сказала она. – Только к сестрице схожу, попрощаюсь, может, она гостинцы какие передаст матушке.

Тут же собралась и отправилась к Смирновым.

– Как же я тебе завидую! – сказала Нюра, услыхав про поездку. Я бы тоже хотела матушку навестить, но не могу пока. И Ванюша тут гостит, и у Варвары печаль-кручина. Не могу я сейчас их оставить.

– А с Варварой-то чего? – удивилась Маруся.

– Отказали ей Иноземцевы. Она с их сыном арифметикой занималась. Всё хорошо было, все довольны, и вдруг безо всяких объяснений отказали. Вот она и мается, переживает, что не справилась. А для неё это большая беда, она ведь ко всему серьёзно очень подходит, такой уж характер. Даже решила, что Павлуша этому поспособствовал, чтоб уволили-то её, – перешла на шёпот Нюра, – уж очень он поначалу противился этой работе. Я кое-как убедила её, что отец тут ни при чём. Всё дело в Любаше.

– В нашей Любаше? – удивилась Маруся.

– Ну конечно! Другого объяснения я не вижу. Любовь-то Васильевна зла на неё за прошлое. Помнишь, Люба у них няней работала, когда те ещё в Тагильском заводе жили?

– Это когда она потерялась?

– Ну да! А потом ей пришлось сбежать от тех злодеев, не известив хозяйку, а доктор вызвался ей помочь. У него, конечно, свой умысел был, но Люба-то в том не виновата. Она и от него сбежала тогда.

– Это когда с монашками-то сюда приехала?

– Да. А Любовь Васильевна не знала прежде, что мы с Любашей родственники. Но намедни мы встретились в театре. В ложе были мы с Павлушей, Варя и Люба с Василием, а в соседней – Иноземцевы. Вот тогда она, видимо, и поняла, что мы родственники. Или узнала от кого. Люба уверена, что именно поэтому и отказала.

– Ну и наплевать на неё! – в сердцах махнула рукой Маруся. – С такими капризными особами лучше дела не иметь.

– Ты же знаешь Варвару, для неё это дело чести. Как это так – ей отказали?! Ей, такой умной и образованной! Самоедством занимается, решила, что она ни на что не способна. Говорит, если бы ценили её, как хорошую учительницу, не отказали бы из-за такого пустяка. Значит, она недостаточно хороша.

– Ещё чего удумала! Если из-за каждой капризной барыньки так нервы себе мотать, то стоит ли оно того? Зачем ей эта работа?

– Вот и мы с Павлушей ей говорим то же самое. А что толку?

В это время раздался звонок колокольчика, извещавшего о гостях, и шаги дворецкого, спешащего к двери. Вскоре в гостиной появилась Любаша. Сёстры удивлённо воскликнули и всплеснули руками – легка на помине!

– Мне надо с Варей поговорить. Срочно! – пояснила Любаша.

– Так нет её! – отвечала Нюра. – Они с Иваном гулять ушли. У них же свои секреты, всё никак наговориться не могут. Сильно они друг к другу привязаны. Близнецы ведь! А что за спешность-то?

– А я сейчас у Иноземцевых была. Нанесла визит Любови Васильевне.

Сёстры удивлённо уставились на Любу в ожидании пояснений.

– И что же? – спросила Нюра.

– Поговорила с ней, сказала, какой доброй и великодушной я всегда её считала, что всегда с благодарностью вспоминаю её и дни жизни в их семье, что маленькую Софьюшку я тогда полюбила всем сердцем и, если бы не чрезвычайные обстоятельства, я никогда не покинула бы их дома без предупреждения. Но так уж сложилось.

– И что она? – спросила Маруся.

– Она явно нервничала, помянула какие-то серебряные ложечки, которые я якобы украла у них. Пришлось напомнить, что я от страха не знала, куда бежать, свои-то вещи не собрала толком, какие уж там ложечки, если жизнь моя висела на волоске. Рассказала всё подробно: и как мужиков тех в лавке встретила и поняла, что узнали они меня, и что один из них братом Раисиным оказался – это кухарка у них в доме тогда была – и как Раиса выспрашивать вдруг меня стала о моей семье. Я бы, конечно, тут же бросилась к хозяйке, кабы дома она была на ту пору, а её как раз и не было. Зато доктор явился, и мне пришлось помощи у него просить. В общем, не за что ей на меня сердиться, ни в чём я перед ней не виновата, а уж тем более, Варвара. А тут и Софья вернулась из гимназии. Узнала меня, обрадовалась. Про сказки мои помянула, которые она тогда очень любила, дескать, скучала она без них. Ещё давай вопросами сыпать, о себе рассказывать. Славная такая девчушка. Я тоже была рада ей. Пришлось Любови Васильевне сделать вид, что не держит на меня зла, предложила чаю отведать, а Софью отослала к себе. За чаем я ей и рассказала, как потом с этими злодеями тут встретилась и как Мирон меня от смерти спас. Вижу, что она прониклась, поверила мне. Про Василия ещё спросила, как это я оказалась замужем за таким богатым человеком. Рассказала и о нём, как росли мы вместе, как дружили с детства, и что именно из-за своей привязанности к нему попала я в ту давнюю историю и оказалась у них в доме. И ещё раз помянула, что всю жизнь была ей благодарна за всё, что она для меня сделала. В общем, расстались мы почти подругами, – улыбнулась Любаша. – А Варя может теперь возвращаться к своей работе.

– Какая же ты молодец! – обняла Нюра племянницу. – Спасибо тебе! Надеюсь, Варвара обрадуется.

– Да не за что благодарить меня! Я ведь этим разговором и со своей души камень сняла, – снова улыбнулась Любаша, – так что считайте, ради себя старалась.

Они ещё поговорили о предстоящей Марусиной поездке, вспомнили отчий дом, детство, батюшку своего да деда Степана.

– Как быстро летит время! – вздохнула Нюра. – И глазом моргнуть не успели, как уже и дети наши выросли. И скоро мы сами станем бабушками.

– Это точно! – подхватила Маруся – Я уже приметила, что невестка моя на еду морщится порой, да и от запахов с кухни нос воротит. Видать, понесла уже. Так что внуки мои не за горами!

– Ну вот, Маруся, ты хоть и младше меня, а бабушкой вперёд станешь, – проговорила Нюра с лёгким оттенком зависти.

– Так я и родила вперёд тебя! – рассмеялась Маруся. – Вот дурища-то была! Не представляю, как матушка с батюшкой всё это пережили. Не дай Бог, Нюрка моя чего такое учудит, прибью тут же!

– Не прибьёшь! Куда ты денешься?! – улыбнулась Нюра и продолжила задумчиво:

– Вот ты уже и свекровью стала. А я даже представить себе не могу, как это Иван приведёт в дом свою суженую. Я же должна буду её полюбить. А если не смогу?

– Ну что ты заранее переживаешь? – встрепенулась Маруся. – Он, может, там, в столице, и оженится, и жить там останется, ты свою сноху и видеть-то не будешь!

– Может быть, – согласилась сестрица. – Только хочется, чтобы все были тут, рядом.

– Матушке тоже хотелось, чтобы мы были рядом, но жизнь иначе распорядилась. Вот и скучаем все теперь. И Тимоха мой в заводе остался жить. Что теперь поделать, коли судьбу свою он там нашёл?!

– А как тебе твоя невестка? – пытливо глянула Нюра на сестру. – Довольна ты ею?

– Славная она, добрая, работящая, тут уж я ничего не скажу. Только вот вздумала вдруг мне на Тимоху пожаловаться, дескать, она весь день одна дома, а он вечером придёт, хмурый, уставший, поест и спать укладывается. И слова из него не вытянешь.

– А ты чего?

– А чего я? Молода она ещё, не понимает, что нельзя матери плохо о сыне говорить, коли не хочешь её против себя настроить. Сказала ей, что устаёт он, не в конторе, чай, работает, а в кузне молотом машет. Да и характер у него такой. Видела ведь, за кого шла. Ему, конечно, попеняла наедине, чтоб поласковей был с женой, не обижал. При ней-то не стала. А ей поведала, как мне в свёкровом дому жилось, как золовушки издевались, как свекровь шипела то и дело. Чтобы знала, что замужняя-то жизнь может быть далеко не сахар.

– А как сбежала ты оттуда, тоже рассказала?

– Нет, про это не стала! Это ей знать необязательно, – улыбнулась Маруся.

– Ты у нас всегда была отчаянная, – заметила Нюра, – помнишь, как я Сану заставила на тебе жениться?

– Разве такое забудешь?! Вот ведь наделала я тогда делов-то! – горько усмехнулась Маруся. – Кабы теперешний-то ум да на ту пору, всё бы у меня было правильно и разумно.

– Нет! – возразила Любаша. – Так неинтересно, когда всё правильно да разумно. Если бы мы по молодости да по горячности ошибок не делали, не о чем было бы в старости вспоминать.

– Да уж, Любушка, нам с тобой есть что вспомнить, – улыбнулась ей Маруся. – Это вон Нюра у нас вся правильная, ей не придётся о чём-то сожалеть.

– Ну, почему же не придётся? Доверилась же я Алёшке, чуть было не сбежала с ним из родительского дома. Где бы я сейчас была? Хорошо, что вовремя одумалась.

– Вот видишь – одумалась! – подхватила Маруся. – Не каждый вовремя-то одуматься успевает, кого-то слишком далеко заносит!

– Хоть бы у наших детей всё хорошо сложилось, – вставила Любаша. – Так хочется оградить их ото всех бед, чтоб всё у них ровно да гладко.

– Кабы они ещё слушали наши-то советы! – заявила Маруся. – Боюсь я за Нюрку свою. Если сама не набедокурит, так с семьёй жениха может не повезти, не знаешь ведь, кто попадётся! Я уж говорю Егору, чтобы мужа ей присматривал хорошего, чтобы сам выбрал добрую семью, как наш батюшка это делал.

– Посмотрела бы я на тебя, кабы тятенька силой тебя в хорошую-то семью отдал, – усмехнулась Нюра.

– Тебя же отдал и не прогадал! – сказала Маруся. – А ведь я тогда рада бы была оказаться на твоём месте, думала, что богатство непременно счастливую жизнь сулит.

– Мне просто повезло, – улыбнулась Нюра.

Тут их разговор был прерван вернувшимися с прогулки близнецами. Иван, поприветствовав тётушек, сразу прошёл в кабинет к отцу за новой книгой, Любаша увела Варю наверх для важного разговора, а сёстры тепло попрощались до Марусиного возвращения.

Глава 46

Простившись с сестрицей, Нюра глубоко задумалась. Все эти разговоры о свекровях и женитьбах вновь всколыхнули в её душе то, от чего она мучилась вот уже несколько дней кряду. Не смогла она поделиться с Марусей своей тревогой за дочь. А причина для тревоги была. Да ещё какая! И Нюра теперь не знала, как ей поступить. Вернее, знала, но этот путь не одобрял Павлуша.

Всё началось на рождественском балу, когда они с дочерью стояли в танцевальной зале в ожидании Павла Ивановича, который оставил их на минутку. В это время к дамам подошёл приятный молодой господин.

– Лев Андреевич Зотов, – представила Варвара незнакомца, – он работает в нашей гимназии.

Нюра уже была наслышана от дочери о замечательном учителе и радушно приветствовала его, а он в ответ учтиво поклонился ей. Тут заиграла музыка, и новоявленный кавалер пригласил Варвару на тур вальса. Нюра невольно залюбовалась дочерью, которая грациозно плыла по зале, слегка наклонив свою красивую головку. Лицо её светилось счастьем, и мать вдруг подумала, что вот и подходящая партия для Варвары нашлась. Судя по манерам, молодой человек был довольно воспитан, к тому же, хорош собою: тёмные волосы слегка зачёсаны назад, небольшая бородка аккуратно пострижена, а взгляд, устремлённый на партнёршу, лучится теплом.

– И с кем же танцует наша красавица? – улыбаясь, спросил подошедший отец.

– С учителем, – ответила Нюра, – с лучшим учителем женской гимназии, с умным и интересным собеседником, по её мнению.

– Ну, если с лучшим, – улыбнулся Павел Иванович, – тогда, конечно! Может, и мы пойдём повальсируем?

Нюра согласно кивнула мужу, но тут за спиной раздался женский голос:

– Наши дети неплохо смотрятся вместе, вы не находите? Из них получилась бы прекрасная пара!

Оба разом обернулись – перед ними стояла Амалия Львовна и с улыбкой глядела на чету Смирновых. Нюра вынуждена была кивнуть в ответ, хотя её тут же начала бить нервная дрожь. Павел Иванович с удивлением произнёс:

– Так это Лёвушка? Никогда бы не узнал!

Амалия Львовна утвердительно кивнула.

– Давно я его не видел, – продолжил Павел Иванович, а Нюра с болью подумала, что когда-то её муж был близок с этой женщиной, был вхож в её дом, знаком с маленьким сыном, который теперь уже вырос и танцует с его дочерью. С её, Нюриной, дочерью.

– Он долго жил в Москве, – продолжила Амалия Львовна, – у моего брата, там и выучился. А по окончании университета вернулся ко мне. Преподаёт теперь историю в женской гимназии. Говорят, он неплохой учитель. Во всяком случае, многие гимназистки питают к нему пылкие чувства, – улыбнулась она кокетливо.

Нюре стало дурно. Тот самый Лев Андреевич Зотов, которым так восхищалась её дочь, тот, кто предложил ей работу в доме Иноземцевых, оказался сыном Амалии Львовны! Невероятно!

Павел Иванович ещё о чём-то говорил с Амалией, но Нюра уже ничего не слышала. Вечер был окончательно испорчен. Она не хотела видеть эту женщину, она не хотела знать её сына. А тот уже подводит к родителям сияющую Варвару, учтиво благодарит её за танец. Он узнал Павла Ивановича и радушно приветствует его. Варя удивилась, что они знакомы, что отец знал Льва Андреевича ещё мальчиком. Более того, и молодой человек помнит Павла Ивановича, когда-то пристрастившего маленького Лёвушку к книгам, что и определило его будущую жизнь. Но он и предположить не мог, что Варвара – дочь человека, которому он всегда был безмерно благодарен и которого с теплом вспоминал все эти годы. Варя тут же была представлена Амалии Львовне, которая оценивающе разглядывала её, слегка смутив этим девицу.

Все улыбаются, все радуются этой необычайной встрече, лишь Нюра не знает, как себя вести. Ей-то эта ситуация совсем не нравится. Хорошо, что Амалию Львовну вскоре окликнули, и она удалилась. Но её Лёвушка весь вечер был подле Смирновых, то предаваясь воспоминаниям с Павлом Ивановичем, то танцуя с Варварой. И всё это ужасно ранило Нюру. Наконец, сославшись на недомогание, она попросила Павлушу отправиться домой, чтобы увезти дочь от нового кавалера. Но та недовольно сморщилась, и Лев Андреевич тут же заверил Павла Ивановича, что не оставит свою ученицу и весь вечер будет подле неё, а после бала проводит до дома. Конечно же, отец не стал возражать против такого предложения, что ещё сильнее огорчило Нюру.

Дома она завела разговор с мужем, настойчиво требуя, чтобы он оградил свою семью от Амалии Львовны и её сыночка. Она никогда не смирится с таким выбором дочери, если та, не дай Бог, надумает связать свою жизнь с семьёй Зотовых. А ведь она влюблена в своего учителя, это видно невооружённым глазом. Уж Нюра-то хорошо знает свою серьёзную и вдумчивую дочь, которая изменилась до неузнаваемости, лишь только этот самый Лёвушка подошёл к ней на балу. Но главное, чего Нюра не сможет пережить, так это Амалия Львовна. Ей даже подумать страшно, что та может стать Вариной свекровью.

– Ну, чего ты раньше времени тревожишься? – попытался успокоить жену Павел Иванович. – С чего ты взяла, что Варвара влюблена в него? Даже если это и так, что в том такого? Лев – вполне достойная партия для нашей дочери.

– Ты меня не слышишь, Павлуша? Я не хочу, чтобы твоя Амалия хоть каким-то образом была причастна к моей дочери! Не хочу! И не допущу этого!

– Да ты, никак, ревнуешь, Аннушка?! – улыбнулся Павел Иванович. – Мне это даже нравится!

– Мне не до шуток! – сердито отрезала Нюра. – Избавь меня от этой женщины! Я не желаю её видеть.

Так они спорили до Вариного возвращения с бала. Дочь вошла сияющая, небрежно бросила меховое манто на руки дворецкому и, пританцовывая на ходу, прошла через гостиную.

– Лев Андреевич проводил меня до дома! – с восторгом сообщила она родителям. – Он такой интересный собеседник! И очень внимательный кавалер! Завтра мы с ним идём смотреть взятие снежного городка!

– Ты никуда не пойдёшь, я тебе запрещаю! – строго сказала Нюра.

Варвара удивлённо глянула на мать.

– Твоя матушка плохо себя чувствует, дочка, и потому несёт какой-то бред, – обратился к Варваре Павел Иванович. – Иди спать, уже поздно, а завтра мы всё спокойно обсудим.

– Но я всё равно пойду! – твёрдо заявила дочь. – Даже если вы мне запретите! Я ещё и замуж за него пойду! – крикнула она уже с лестницы, рассмеялась и побежала в свою комнату.

Нюра без сил опустилась в кресло. И что ей со всем этим делать?

Муж присел рядом.

– Ну, что с тобой такое, Аннушка? Ты хочешь испортить дочери жизнь?

– Я не хочу, чтоб её жизнь испортила какая-нибудь Амалия Львовна!

– Ты всегда была такая разумная, а сейчас похожа на сварливую тётку, – улыбнулся Павел Иванович.

– Мне уже хватило твоей Амалии сполна, я не хочу её видеть, я не хочу её слышать, я не хочу о ней знать. И о её сыночке тоже!

– Зря ты так, мне он понравился. По-моему, толковый парень. К тому же, он по душе нашей дочери.

– Именно поэтому я и не хочу! Представь, что будет, если она выйдет за него замуж!

– И что же будет?

– Свекровь у неё будет! И я буду вынуждена с ней общаться! В гости ходить! К себе приглашать! Смотреть, как ты ей улыбаешься! Это же невозможно!

– И всё-таки ты ревнуешь, Аннушка! – улыбнулся Павел Иванович. – А ревновать к прошлому просто глупо.

– Да, я глупая! – всхлипнула Нюра.

– Давай не будем ссориться на пустом месте, – обнял её муж.– Лёвушка пока ещё не просит Вариной руки, зачем нервничать раньше времени?

– А затем, что потом уже поздно будет! – в сердцах бросила Нюра и пошла наверх.

С того вечера она ревностно следила за дочерью: куда та пошла, с кем, скоро ли вернулась. Хорошо, что Ванюша на каникулы приехал. Они с Варварой подолгу бродили по родному городу – ведь он скучал по нему в столице – много разговаривали, шушукались, смеялись. Брат рассказывал о Петербурге, о новых друзьях, о студенческих забавах. В общем, он переключил на себя внимание сестры, и это немного утешило Нюру. Но грядущее всё равно пугало.

Павел Иванович прекрасно понимал свою жену. Сама мысль о том, что, возможно, придётся породниться с Амалией, ему тоже не нравилась. Но дочь-то не должна стать заложницей его прошлого. Да и Лев ему был симпатичен. Хороший парень вырос. Когда-то, ещё до появления Нюры в его жизни, он питал к Лёвушке отеческие чувства, ведь своих детей у Павла Ивановича в ту пору не было. А как расстался он с Амалией, так и не видал больше парня. Правильно она сделала, что к брату его отправила, с ней бы Лев вырос другим. К тому же, она тогда вновь вышла замуж за уже немолодого, но весьма состоятельного хозяина свечного заводика, а вскоре вновь овдовела, зато поправила свои финансовые дела за счёт второго мужа.

Павел Иванович решил откровенно поговорить с дочерью, и она созналась, что Лев давно ей нравится, что у них и в самом деле с некоторых пор завязался роман, который они старательно скрывают, чтобы в гимназии не было лишних пересудов и кривотолков. Но всё равно гимназистки, особо расположенные к любимому учителю, заметили его внимание к Варе и иногда позволяют себе колкости, на которые она старается не реагировать. Лев будет к ней свататься, когда она окончит свой учительский курс. И дочь готова пойти за него, но не знает, как сказать об этом матушке. Отец приобнял её и ободряюще похлопал по плечу, предложив оставить этот разговор до весны.

Ну, что ж, коли Варвара решила связать свою жизнь с Лёвушкой, Павел Иванович не станет противиться. Остаётся только убедить Аннушку не ломать дочери жизнь.

Но как это сделать?

Глава 47

Нюта долго обдумывала неожиданно свалившуюся на неё новость. Фраза, в сердцах брошенная Анфисой, запала в душу. Это что же получается? Её матушка вольно вела себя в девках? Тимоха нагулян ею ещё до свадьбы? Быть этого не может! Она же всегда такая строгая и правильная. Но ведь бабушка неспроста так сказала, значит, всё-таки что-то было. Или не было? Эти думы непрестанно крутились в голове и не давали девице покоя. В конце концов они вылились в одну, весьма смелую, мысль: если матушке было можно, то почему же Нюте нельзя? А тут ещё Ася с Устином женихаются, сватовство устроили. Сестрица вся светится, как начищенный самовар, скоро замуж выйдет. И бабушка с тёткой Тюшей довольны – пристроили девку. А Нюте-то чего теперь делать? Со скуки помирать что ли? Асе скоро совсем не до неё станет, к тому же, уедет она после свадьбы к Устину, так они сговорились. Возвращаться в родительский дом Нюте совсем не хочется, она уже решила для себя, что на всю зиму тут останется, только матушке надо отписать, чтоб не тревожилась. Асе такое её решение очень понравилось.

– Вот и хорошо, сестрица, что ты тут поживёшь, – заключила она, – я тогда спокойна за бабушку буду. С тобой-то ей веселее, да и по хозяйству поможешь.

– Помогу, конечно, – ответила Нюта, а про себя подумала: «Знала бы ты, из-за чего я тут остаюсь, может, и не радовалась бы так».

А у Аси и в самом деле голова шла кругом от свалившегося счастья. Свадьбу решили не откладывать надолго, прямо в этот мясоед и обвенчаться, сразу после Крещения. А потому Устин остался пожить в заводе. Поселился он у своего дядьки, но ежедневно навещал невесту. И ей, честно говоря, было не до Нюты. Та обычно сообщала, что пошла к Ульке, и исчезала на весь вечер. Конечно, Ася была благодарна сестре за возможность побыть наедине с женихом, только иногда её удивляло, что Улька-то гуляет со Стёпкой в то время, как Нюта должна быть у неё, и на вопрос, где же сестрица, те только плечами пожимают, говоря, что не видели её вовсе. Ася, конечно, догадалась, что неспроста она каждый вечер уходит куда-то, но лишних вопросов задавать не стала, захочет – сама скажет. Но та молчала.

В один из новогодних дней, несмотря на морозец, молодёжь всей гурьбой отправилась кататься с горы. Взяли во дворе подсанки*, сделанные когда-то дедом Прохором, но ещё довольно крепкие. Усаживались в них все разом и со звонким смехом катились вниз, вздымая снежную порошу. Было весело, Ася чувствовала себя абсолютно счастливой. Щёки разрумянились, глаза блестят. Устин не мог налюбоваться на неё и, когда они вместе тянули сани в гору, ласково провёл ладонью по щеке, заставив девицу застенчиво улыбнуться.

– Ты самая красивая невеста, Анастасия! – произнёс он со счастливой улыбкой, и Ася смущённо опустила глаза. Устин удивлял её всё больше и больше. От того страшного мужика, каким она увидала его впервые в далёкой лесной избушке, не осталось и следа. Было как-то особенно тепло при мысли, что она уже стала частью его жизни, что именно её избрал он в жёны. Да и сама Ася так сильно привязалась к парню за эти несколько дней, что уже не мыслила своей жизни без него.

Они как раз готовились вновь усесться в сани, когда к Устину подошёл его родственник, Сашка Семёнов. Ася, увидав парня, аж в лице переменилась. Они не встречались с той поры, как он прилюдно ославил девицу. Не сказывала она жениху, как жестоко обошёлся с ней Сашка, не хотела Устина огорчать, но видеть сейчас своего обидчика было выше всяких сил. Она повернулась спиной и пошла прочь. Веселья как не бывало.

Нюта всё поняла без лишних слов. Она стремительно подошла к Сашке и выпалила:

– А ты не забыл рассказать брату, как невесту его обидел, как оклеветал её?

Сашка насупился, втянул голову в плечи, явно жалея, что не вовремя пришёл сюда. Устин удивлённо смотрел на Нюту:

– Ты чего это такое стрекочешь, сорока?

– А ты спроси у него, он тебе расскажет! – крикнула она и бросилась догонять Асю.

Вечером Стёпка поведал сестре, как Устин, выслушав заикающегося от волнения братца, пытавшегося оправдаться перед ним, залепил ему мощную оплеуху.

– Как оплеуху? – удивилась Ася. – Он же никогда не дерётся! Ему вера не позволяет!

– Да какая же у него теперь вера-то? – рассмеялся Стёпка. – А постоять за своих близких – святое дело!

Ася задумалась – ведь он за неё вступился, ради неё отбросил свои, казавшиеся прежде незыблемыми, правила. Значит, так она ему дорога. Приятно было это осознавать, только не хотелось ей клин-то вбивать между женихом и его семьёй. Но теперь уже ничего не исправишь. А вскоре и сам Устин явился на их подворье со своей котомкой и попросил у Анфисы разрешения пожить тут до свадьбы, не захотел больше оставаться в доме своего дядьки. По этой причине решили девок переселить в избу Ивана, а Устин, Стёпка и Сашок остались ночевать у бабушки на полатях.

Устин долго не мог заснуть, вновь и вновь вспоминая, как разъярился он на братца своего. Негоже, конечно, что руку поднял, но что тут поделаешь, коли не было сил сдержаться. Такое случилось с ним впервые, и парень никак не мог успокоиться. Кабы обиду нанесли ему самому, он, может, и стерпел бы, но не вступиться за невесту было невозможно. Правда, он и сам когда-то разозлился на неё за неосмотрительность, ещё в ту пору, как они со Стёпкой вызволили девок с заимки. Не понравилось Устину, что попала Ася в такую переделку. А вдруг да сама виновата? Не хотелось, конечно, в это верить, но чем чёрт не шутит? А может, и не на неё вовсе злился-то он тогда, а на себя, что не доверяет ей. Пойди теперь, разберись, отчего ему вдруг так горько сделалось, что, едва проснувшись на другой день, он буквально сбежал. Может, испугался, что станет искать в её взгляде потаённые пороки? В общем, как ни крути, а смалодушничал он тогда. За минувшее время он многое передумал, переосмыслил, а помогла ему в том Устинья, дочка гончара, у которого он состоял в обучении.

С первых же дней, как Устин поселился в малухе на подворье своего учителя Василия Сергеевича, стала она оказывать парню знаки внимания. Схожесть их имён поначалу позабавила Устина, и он каждое утро с улыбкой приветствовал юную красавицу, и она в ответ ему широко улыбалась. А вскоре он уже не знал, куда деваться от назойливой девицы, которая явно имела на него свои виды. Она то и дело попадалась ему на глаза то во дворе, то в мастерской, всякий раз умудряясь смутить парня. Когда вся семья хозяина, включая и малолетних детей, топтала глину босыми ногами, то Устька приподымала подол своей юбки так, что Устин стыдливо отворачивался. Если она подавала на стол, то норовила, будто невзначай, задеть его плечом или ещё чем, вгоняя парня в краску. Причём, делала она это так, чтобы не заметили другие.

– Чего это ты зачастила сюда, мила дочь? – спросил её однажды отец, когда та пришла в мастерскую в очередной раз. – То тебя калачом не заманишь, а то бегаешь бесперечь. Никак, опять Фролке глазки строить прискакала?

Девица глянула на отца из-под насупленных бровей, развернулась и убежала, а Фрол со всей силы ударил об пол очередную захлопушку** и вышел следом за ней. Был он высок и статен, косая сажень в плечах, и руки имел сильные, потому как работал у гончара подхлопщиком***. Не было у Василия Сергеевича взрослых-то сыновей. У него, как нарочно, родились одна за другой шесть девок. И только недавно Господь послал ему мальчонку. Но тот ещё совсем мал, едва на ноги встал. Мастер, конечно, возлагал на сына большие надежды: не умрёт теперь семейное дело, будет, кому его передать. А пока что приходилось нанимать работников.

– Ишь, как зацепила она парня-то! – рассмеялся Василий Сергеевич. – Фролка уже заходы делает, намекает мне, что посвататься готов. А по мне так лучше бы за тебя Устинью отдать. Когда ещё малец мой подрастёт, а так, глядишь, мы бы с тобой вместе ремесло-то семейное поднимали.

Ничего тогда Устин ему не ответил. Какая может быть Устинья, коли есть на белом свете девица по имени Анастасия? Коли только о ней он и думает, и злится на неё, что попала в такую передрягу, и на себя злится, что сбежал тогда так поспешно, не поговорив с ней. А Устинья так и снуёт перед глазами, так и старается парня завлечь. И куда от неё деваться? Да ещё Фрол недобрые взгляды бросает на соперника, того и гляди, пойдёт на него с кулаками. Да разве может Устинья сравниться с Анастасией? Та скромная, застенчивая и очень добрая. И никто ему, кроме неё, не нужен – это он понял окончательно. А потому, когда гончар вторично намекнул Устину на женитьбу, пришлось ему откровенно сознаться, что есть уже у него невеста. С той поры и переселился он к деду Никифору в старую избушку на краю села, туда и жену молодую хочет привезти. Устинья теперь явно сердита на него – чуть завидев, вздёргивает плечиками и уходит с гордо поднятой головой. Устин только ухмыльнётся в бороду, а Фрол злится пуще прежнего, так и сверкает глазами.

Всё это и перебирал в голове Устин долгой бессонной ночью. Не спала в своей избе и Ася, встреча с Сашкой опять растревожила её. Но не только это не давало девице покоя. Странное поведение Нюты, пожалуй, встревожило её сильнее. Дело в том, что сестрица куда-то ушла на всю ночь. Она попросила Асю сказать своим, что осталась у бабушки. А бабушка пусть думает, что они вместе ушли ночевать к Асиным родителям.

– Чего ты удумала, сестрица? Куда отправляешься в глухую ночь? – спросила её Ася.

– Я потом тебе всё расскажу, – заверила Нюта и выскользнула за ворота.

Ася поражалась смелости своей сестры и боялась за неё. А ну как бабушка утром зайдёт сюда, а её и нет? Что ей Ася скажет? Или сестрица натворит такого, о чём и думать-то стыдно, и что тогда? Ася станет виноватой, что покрывает её, что не остановила вовремя. Но она и предположить не могла, во что всё это выльется.

Утром, когда Тюша уже закончила свои ежедневные хлопоты у печи и усадила за стол Асю с Иваном, неожиданно отворилась дверь, и на пороге появилась Маруся.

– Ой, какие у нас гости! – всплеснула руками Тюша.

Иван встал поприветствовать сестрицу.

– Какая радость! – проговорил он, идя ей навстречу с распростёртыми объятиями.

– А где же моя-то засоня? – весело спросила гостья, обведя всех взглядом.

Ася опустила голову.

– Так в той избе она, – тут же ответила Тюша, – у бабушки живёт.

– А матушка сказала, что она у вас сегодня ночевала, – растерялась Маруся.

– Не было её у нас.

Все повернули головы к Асе.

– Где она?

– Не знаю.

– Не может быть, чтобы ты не знала! – встревожилась Маруся.

– Я, правда, не знаю. Она не сказывает, куда уходит, – виновато проговорила Ася.

– И часто она уходит? – напрягся Иван, он и не предполагал, что у него под носом такое творится.

– Каждый вечер, – едва выдавила Ася, – но потом возвращается. А сегодня… первый раз… так…

– Час от часу не легче! – вздохнула Маруся, усаживаясь на лавку.

* Подса́нки – сани, используемые при перевозке длинных предметов (брёвен, досок), они привязывались верёвкой к большим саням, в которые зимой запрягали лошадь, и были меньшего размера по длине.

** Захлопу̀шка – порция глины, обрабатываемая путём хлопков ладонями для удаления из неё воздуха.

*** Подхло̀пщик – работник, бьющий ладонями глину, чтобы выдавить из неё пузырьки воздуха.

Глава 48

Нюта открыла глаза и слегка испугалась. Что же она натворила? Как теперь явится домой? Всё, что под сумраком ночи казалось волшебной сказкой, на рассвете увиделось немного иначе. Вот она, Нюта, великая блудница, лежит не на бабушкиных полатях, а в чужой постели, и рядом спит тот, с кем она готова прожить всю свою счастливую жизнь. А в том, что жизнь эта будет счастливой, она ни на миг не сомневается. Девица приподнялась на локте и невольно залюбовалась Николаем: глаза его закрыты, дыхание ровное, седина на висках придаёт лицу какое-то особое очарованье, а эти слегка пухлые губы, которые целовали её всю ноченьку напролёт, так и манят прильнуть к ним вновь. Он и в самом деле хорош собою, её мужчина. Не зря она его выбрала, не зря тайком бегала сюда тёмными вечерами, пока не решилась наконец остаться тут навсегда. И то, что он не малец какой-то, а взрослый мужик, только подогревало её интерес к нему. Нюте нравилось, что он, такой опытный и повидавший жизнь, с восторгом преклоняется перед ней, сумасбродной девчонкой! Нет, не станет она ни о чём жалеть. Коли свела их жизнь вот так, то и будут они теперь неразлучны. Во веки веков. А ведь они и знакомы-то всего ничего, но разве это так уж и важно?

Девица сразу приметила интерес Николая к ней, ещё тогда, во время званого обеда у Кузнецовых. Видела, что он глаз с неё не сводит, и это ей льстило. А вот возьмёт, да и вскружит ему голову назло всем! – решила для себя Нюта. Пусть Ася с Улькой гуляют с юными ухажёрами, а у неё будет настоящий взрослый жених! И она начала исподволь завлекать Николая. Она искала с ним встреч, стреляла в него глазками при каждом удобном случае, то явно флиртуя, то изображая из себя скромницу. Ей нравилась эта забавная игра, она веселила её и будоражила кровь. Нюта и сама не заметила, как попала в свои же сети. Вскоре она уже стремилась к этому мужчине не ради своей забавы, а потому что её неудержимо тянуло к нему. Те первые невинные поцелуи, которыми он осыпал её лицо под летящими снежинками, и те ощущения, которые девица впервые пережила при этом, вновь гнали её к его жилищу. Она в тот же вечер помчалась к нему ещё раз, пока Ася с Устином гуляли от одного дома к другому и увлечённо разговаривали. Она специально обошла их другой улицей, чтоб её не заметили. Что за неведомая сила тянула её туда, она не знала, да и не задумывалась об этом. Просто шла и всё. Николая возле дома уже не было. Она ещё потопталась немного в надежде, что он вновь выйдет за ворота, но он так и не появился. Домой она вернулась, когда её уже потеряли, чем очень рассердила бабушку.

Назавтра Нюта вновь направилась к знакомому дому. Она неспешно шагала, не задумываясь, зачем делает это, а сердце ухало в груди так, что казалось, будто стук его слышен по всей округе. У ворот стояла тёмная фигура. Он ждал её! Она чуть было не подпрыгнула от радости, но сохранила спокойствие и, так же неспешно приблизившись к Николаю, посмотрела ему в глаза. Они смеялись! Лицо было неподвижно, губы плотно сомкнуты, а в глазах плясали чёртики! Она уже готова была развернуться и убежать, как он сграбастал её в охапку, прижал к себе и стал осыпать поцелуями. Она обмякла в его сильных руках и доверчиво прильнула к нему.

С той поры каждый вечер девица старалась улучить момент, чтобы незаметно ускользнуть от всех и утонуть в объятиях этого загадочного молчаливого человека. И он каждый вечер терпеливо ждал её у своих ворот, молча обнимал, нежно целовал и так же молча отпускал, когда она, стремительно вырвавшись из его объятий, вдруг убегала. А вчера Нюта решилась. Представился удобный случай уйти из дома так, чтобы её никто не хватился. Уйти на всю ночь. А может, и на всю жизнь. Как уж получится.

Николай, как всегда, стоял возле двора и сразу заключил её в кольцо своих рук, но Нюта высвободилась и шагнула к воротам, потянув его за собой. Он улыбнулся, но ничего не сказал и послушно последовал за нею. Войдя во двор, она решительно направилась к его коморке, давно ей хотелось там побывать. Хозяин стремительным рывком отворил скрипучую дверь. Девица осторожно ступила на порог и огляделась. Ей понравилось его скромное жильё. Николай скинул свой полушубок и молча притянул её к себе. Она покорно приникла к нему, но он вдруг отстранился и стал снимать с неё пальто. Оно стояла неподвижно. Ей нравилось быть покорной в его руках. Впервые Нюта осознала, что покоряться мужчине куда приятнее, чем пытаться покорить его. Он смотрел в её глаза, словно хотел спросить о чём-то, но не решался. Молчала и Нюта. Тогда он поднял её на руки и унёс на свою лежанку. Она не противилась, полностью отдав себя его воле. Конечно, ей было немного страшно. Но разве Нюту что-то могло остановить? И она нырнула в этот омут с головой. И не жалеет ни о чём. Зато узнала, какой же это неописуемый восторг – безропотно дарить любовь своему избраннику.

Потом они разговаривали. Впервые. Много и обо всём.

– Завтра ты переедешь ко мне, – твёрдо сказал Николай.

Нюта согласно кивнула. Она не против. Теперь она жена ему и пойдёт за своим мужем хоть на край света. Но на край света он её не звал, а всего лишь предложил перебраться в это неказистое жилище, чтобы дальше жить вместе, не размыкая объятий.

– Я стану называть тебя Анютой, – сказал он, проводя рукой по её волосам. – Я давно уже в мыслях своих так тебя зову.

Она кивнула и произнесла:

– А я зову тебя Колей.

Теперь он согласно кивнул, улыбнувшись. Так его редко называли, с детства все кликали Николкой, а когда подрос – Николаем. Разве что друзья его закадычные, Василко да Петька, иногда Колькой звали.

– Коооля! – произнесла Нюта нараспев, и тёплая волна накрыла с головой их обоих. Было что-то сокровенное в этом имени, домашнее, объединяющее, только им двоим принадлежащее, и оттого особо ценное для обоих.

Он расспрашивал её о родителях и братьях, о жизни в большом городе. Интересовался, не пожалеет ли она, променяв ту яркую жизнь на скромное существование в заводском посёлке. Вспоминал, как и сам жил когда-то в Екатеринбурге, будучи ещё Любиным женихом, как был вхож в дом Анютиного дядюшки Павла Ивановича Смирнова, которого он очень уважает. Нюта ухватилась за это, стала выспрашивать про их отношения с Любашей, про жену его бывшую, Серафиму. И вообще, кого он там ещё любил в своей длинной жизни без неё? Её немного задевало, что были у Коли прежде другие женщины. Но, в то же время, и радовало, что он, этот взрослый мужчина, выбрал себе в жёны именно её. Он рассмеялся и вдруг стал рассказывать, как впервые в жизни влюбился на свадьбе своего друга. И не в кого-нибудь, а в невесту! Это была Лиза, первая жена Анютиного дядюшки Василия. Нюта плохо помнила Лизавету, она рано умерла. Но всё равно надула губки. Сколько их, оказывается, этих коварных соперниц!

– Глупенькая! С тобой никто сравниться не может! – рассмеялся Николай. – Ни Лизе, ни Любе я никогда не был нужен. А на Серафиме женился как-то так, от безысходности. Даже и не понимаю, как меня угораздило. Зато теперь у меня есть ты. И это настоящее чудо! Я впервые в жизни счастлив, как никогда.

Глаза его при этом сияли, а слова лились бальзамом на растревоженное девичье сердечко.

Так они проговорили почти всю ночь, и лишь под утро снова забылись в жарких объятиях. И вот сейчас он сладко спит, а Нюта невольно любуется своим мужчиной. Она тихонько поднялась, оделась и прошла к печи. Огляделась по сторонам. На полу лежит вязанка дров, приготовленная с вечера. Осторожно, стараясь не шуметь, Нюта затопила печь. Нашла в корзинке на подоконнике яйца и поставила их варить. Обнаружив на полке небольшой глиняный горшочек, наладила в него пшённую крупу, залила водицей да посолила. Вот протопится печь, она закроет трубу и поставит кашу томиться, надо только маслице найти. Самовара она тут не увидела и потому поставила в печь котелок с водой – будет чай у них на завтрак.

На лежанке зашевелился Николай. Он поднял голову и улыбнулся:

– Доброе утро, хозяюшка! А я-то думаю, куда же моя лебёдушка упорхнула? Уже и подушка её остыла. А она хлопочет вовсю! Как заправская хозяйка подле моей печи! Не отпущу тебя никуда, отныне будешь моей пленницей! – и он снова опустил голову на подушку.

– Это надо ещё посмотреть, кто кого полонил! – усмехнулась Нюта.

– А чего смотреть-то? Ты в моём дому, значит, у меня в плену!

Тут она сделала нарочито сердитое лицо и погрозила хозяину ухватом. Он протянул к ней руки, и она, забыв обо всём, вновь кинулась в его объятия. Когда они спохватились, дрова в печи уже прогорели, и тепло из избы потихоньку уходило в трубу.

Завтракали, сидя напротив друг друга, глаза в глаза. И было что-то необъяснимо прекрасное в этом, и не хотелось вставать из-за стола, тем более что надо делать следующий шаг, который немного пугал Нюту. Неутомимо надвигался тот миг, когда ей придётся предстать перед бабушкой и как-то объяснить, что она уходит жить к Николаю. Интересно, хватились её уже или нет?

– Я пойду с тобой! – сказал Николай, – боюсь, без меня тебе не справиться.

Как же он плохо её знает! Она, да не справится?! Не на ту напали! В другой бы раз она так и ответила, но сегодня почему-то покорно кивнула головой и стала собираться.

Глава 49

Мать с дочерью вдвоём сидели в избе на лавке, и обе вытирали слёзы. Устин оставил их, чтобы не смущать, и пошёл к Асе. Сашок и Стёпка в это время помогали отцу во дворе.

– Как же так, матушка? – всхлипывая, говорила Маруся. – Как вы все ничего не заметили? Столько взрослых и за одной девкой не усмотрели!

– А ты себя в её годы вспомни! – отвечала ей Анфиса. – Могла я тогда уследить за тобой?

Маруся промолчала.

– Вот то-то же! А она ведь норовом-то вся в тебя! – добавила Анфиса.

– Я так боялась, что она повторит мою ошибку! – всхлипнула Маруся. – И она её повторила! Не уберегла я девку! Что я Егору-то скажу? Она ж его любимица, единственная дочь.

– Вот когда мы от неё самой всё узнаем, тогда и думать будешь, чего мужу сказать, а пока послушай меня: всяк должен через свои ошибки и беды пройти, чтоб человеком-то стать, и не убережёшь ты никак своих детей от того, что на роду им написано. Так что нечего тут нюни распускать, вот явится наша блудница, тогда и поговорим.

Маруся понимала, что права матушка, во всём права, но никак не могла успокоиться.

В это время дверь тихонько отворилась и на пороге появилась Нюта, а следом за ней вошёл Николай. Увидав мать, Нюта ахнула от неожиданности и спряталась за спину своего спутника. Не думала она её тут увидеть. Анфиса молча наблюдала, как Маруся медленно поднялась с лавки, собрала в кулак всю волю и спокойным голосом спросила:

– Как же так, Нюра? Я приехала – а тебя нет. Где ты пропадаешь? Почему дома не ночуешь? Что я должна думать?

Нюта быстро глянула на Николая, потом опустила глаза и втянула голову в плечи. Тот выступил вперёд и заговорил:

– Маруся… Мария Прохоровна, Анюта не виновата… это я… меня ругайте за всё.

Маруся, конечно, отметила про себя это ласковое «Анюта» и стремление защитить её дочь, принять удар на себя, но лицо её было по-прежнему бесстрастно. Поведение Николая ей даже понравилось. Теперь она обратилась к нему:

– Николка, я с детства тебя знаю, мы дружили с твоей сестрой, ты всегда был хорошим другом моему младшему брату, но зачем же вот так? Она ведь совсем девчонка, жизни не знает, а ты вдвое старше её!

– Ты права, Маруся, я виноват, – проникновенно сказал он. – Прости меня, пожалуйста. Я всегда с теплом и уважением относился ко всей вашей семье. Ты же знаешь это. Но что я могу поделать, коли только глянул на Анюту и пропал. Нет мне теперь жизни без неё, хоть убейте. И я хочу в жёны только её и прошу у тебя руки твоей дочери.

– Да какая же из неё жена?! – всплеснула руками Маруся, и Нюта мигом спряталась за Николая, а он виновато опустил глаза.

Маруся едва сдерживала гнев. Был бы тут Егор, он устроил бы им обоим! И дочери беспутной досталось бы, и ухажёру её тоже!

– А ты-то чего молчишь, егоза? – вступила в разговор Анфиса, пытаясь помочь и дочери, и внучке. Ей было жаль и ту, и другую.

– Я… я за своими вещами, – робко молвила Нюта, – и упредить, чтоб не теряли.

– Я тебе сейчас устрою вещи! Быстро раздевайся! И чтоб из дома ни ногой без моего разрешения! – вдруг вышла из себя Маруся.

Как ни странно, это придало Нюте уверенности и она сказала твёрдо:

– Не разденусь! Я ухожу! Теперь мой дом там, где мой муж.

– И что же? Ты собираешься жить с мужиком невенчанная? – строго спросила Маруся.

– Мы обвенчаемся! – тут же заверил её Николай. – Благословите нас. Обещаю, что Анюте никогда не придётся жалеть ни о чём.

Маруся не знала, что и сказать на это. Отказать ему она уже не может, грех-то прикрывать надо, и чем скорей, тем лучше. Только не получилось бы, как у неё самой, не разочаровалась бы потом дочка в муже-то. Опять же, Сану и Николку даже рядом нельзя поставить. Этот серьёзный, взрослый, знает почём фунт лиха, жизнь-то его изрядно побила. Да и ясно без лишних слов, что любит он её дочку непутёвую. Видать, и впрямь судьба. А Анфиса тем временем уже сняла с божницы икону Богородицы и подаёт её Марусе – чего зря разговоры-то разводить, всё равно ведь уже вспять не повернёшь, теперь дело делать надо.

Маруся вопросительно глянула на мать, словно ища у неё помощи, и растерянно приняла из её рук икону.

– Сымайте одёжу да проходите вперёд! – скомандовала Анфиса. – Не у порога же вас благословлять!

Маруся подошла поближе к красному углу, Нюта и Николай, разделись и, взявшись за руки, прошли за ней. Анфиса ободряюще кивнула дочери, а та стояла, не зная, что и сказать. Жаль было свою кровиночку, безумно жаль. Почему-то, напутствуя перед свадьбой Тимофея, она не ощущала такой щемящей боли, как сейчас. Не ко времени вспомнилось, как когда-то матушка с батюшкой благословляли её на союз с Саном. И что из этого вышло? А вот с Егором они сошлись без всякого благословенья и были счастливы все эти годы. Нюта и Николай в ожидании опустились на колени. Маруся отбросила непрошеные мысли и благословила молодых. А что же ей ещё оставалось?

Неожиданно в избу забежал Сашок и застыл на пороге, с удивлением глядя на всех.

– Беги-ка, зови скорей сюда отца с матерью да Асю с Устином, разговор сурьёзный у нас, – приказала ему Анфиса, и парень бросился во двор.

Вскоре собрались удивлённые родственники. Ася, увидав Николая и Нюту, сидящих рядом на лавке, сразу поняла причину всех её исчезновений. Ох, и скрытная же у неё сестрица. И ведь кого выбрала-то! Взрослого дядьку! Ни в жизнь бы не подумала, что она способна на такое. Но, с другой стороны, от Нюты можно было ожидать всего, что угодно.

Все уселись за стол и стали обсуждать предстоящее событие. Решили, что обе пары обвенчаются в один день и свадьбу общую сделают. Ася с Устином даже обрадовались, что так всё сложилось. Меньше внимания им будет, а то уж больно неловко оба чувствовали себя со всеми хлопотами вокруг предстоящей свадьбы. Особенно Ася. Она и ждала свою свадьбу, и боялась её. Там ведь «горько» кричать станут, и им с Устином придётся прилюдно целоваться. А как, если они и наедине-то этого никогда не делали? А уж что будет после застолья, когда молодых в покои проводят, она и думать боялась. Нюта не такая, она смелая, она всегда готова с головой в омут. Вот и теперь всю семью переполошила. Ася даже немного завидовала её смелости, сама-то она никогда бы не пошла на такое.

Решили заслать Стёпку гонцом к Нютиному отцу, чтоб оповестить его о скором венчании да вместе с ним привезти приданое.

– Уж не до сундуков теперь, – напутствовала его Маруся, – хотя бы постель оттуда выньте, да в узлы свяжите, так и привезёте сюда.

Ещё Стёпке велено было зайти к Нюре и к Василию, чтобы и их пригласить на эту необычную свадьбу. Пойти в церковь и договориться с батюшкой о двойном венчании вызвался Иван. Потом обсудили, что к столу готовить будут, сколько кур надо забить и кто какие пироги берётся печь. Телятина свежая как раз есть в запасе, это хорошо. Продумали всё до мелочей. Забот-то впереди много! Николай пообещал, что сразу после свадьбы станет хлопотать насчёт леса, чтобы нарубить хлыстов да вывезти их по снегу, а по весне можно будет начать ставить новую избу. Деньги у него на это есть, а руки всегда найдутся. Иван сказал, что они со Стёпкой помогут. И Устин кивнул головой, словно соглашаясь, что и ему надо этим заняться. Анфиса смотрела на женихов. Оба они небогаты, не сказать, чтобы завидные женихи, как говорится, ни кола, ни двора. Но парни-то хорошие. Может, даст Бог, всё у них ладно будет.

Молодые с улыбками переглядывались. Сердце Маруси немного оттаяло. А вдруг у дочери и впрямь всё сложится? Николка – мужик неплохой, она его хорошо знает, да и сирота он давно, значит, и злой свекрови у Нюты не будет, а Татьяна едва ли станет соваться в жизнь брата. Даже если и сунется, он её мигом окоротит. Не юнец какой, а зрелый мужик. И жену свою он не обидит, уж скорее она его, с её-то характером. При этой мысли Маруся невольно улыбнулась. Но тут же приняла суровый вид и сказала, что до свадьбы Нюта будет жить у бабушки. Надо сделать всё, как положено, и нечего людей смешить. И чтобы не шастала по ночам к жениху! Только дурной славы им в заводе не хватало! Маруся сама теперь за этим проследит, глаз не спустит с беспутной дочери. А Николай пусть сюда заходит, коли соскучится. Тот согласно кивнул. Он теперь со всем согласен, главное – они с Анютой благословение родительское получили, и юная красавица навеки будет его.

Весь день он провёл подле невесты и возвращался к себе уже в потёмках. Вдруг на дороге мелькнула какая-то тень, и на голову обрушился сильный удар. Николай тут же упал и потерял сознание. Очнулся он в незнакомой избушке, с трудом приподнял тяжёлую голову и огляделся. Перед глазами расплывались бревенчатые стены, свет лучины, мерцая, слепил глаза. Боль в голове не давала собраться с силами. Руки затекли, они были стянуты верёвками за спиной. Сам он лежал на сене, то ли в конюшне, то ли ещё где.

– Кажись, отудобел* наш герой! – раздался незнакомый голос, и перед глазами возникла чья-то зловещая рожа.

– Где я? За что? – спросил Николай заплетающимся языком. То, что он теперь пленник, не вызывало сомнения.

– За дело, зятёк, за дело! – услышал он знакомый голос, и перед ним возникло лицо Серафиминого дядьки. – Просил я тебя по-хорошему отдать мне дом племянницы, так ты не послушал, за то и поплатишься теперь.

– Я отдал тебе половину цены, хотя мог и совсем не дать. Чего тебе ещё надо? – с трудом ворочая языком, ответил Николай.

– А что мне с той половины?! Остатки отдавай! Кабы не ты, так дом-то моим бы стал! Принесла тебя нелёгкая на мою голову!

– Не отдам, они мне самому нужны! – едва выговорил Николай. – Избу ставить буду.

– А зачем тебе изба на том свете? – рассмеялся дядька. – Не отдашь деньги – живым отсюда не выйдешь! Дом-то мой, моей семьи, ты к нему никакого отношения не имеешь! Значит, и денежки должон мне отдать!

– А тебе-то они зачем на том свете? Чай, не молод уже! – усмехнулся Николай.

Дядька и впрямь был довольно стар, потому и взял с собой помощника, одному бы ему с бывшим зятем не совладать.

– Хватит зубы скалить! Сознавайся лучше, где деньги!

– Нет их у меня! Пропил! – усмехнулся пленник.

– Я бы, может, и поверил, кабы не знал, что ты не пьёшь, – злобно чеканя каждое слово, проговорил старик. – А ну, говори, где они?

– Не помню! Дома где-то.

– Нету их дома, твою халупу мы уже проверили.

– А может, плохо искали? – держась из последних сил, проговорил Николай.

– Добавь-ка ему, Петрович, чтоб не зубоскалил, – распорядился дядька, и нещадные удары обрушились на Николая.

Били его, пока он не впал в беспамятство.

А когда очнулся вновь, никого рядом не было. Он вглядывался в темноту и не мог понять, день ли сейчас или ночь. Сколько же времени он тут лежит? Всё тело ломило, невозможно было даже пошевелиться. От души поработал мужик, ничего не скажешь, хорошо его отмутузил, чуть не прибил совсем. И прибил бы, кабы знал, где деньги взять. Но пока Николай нужен им живым. Значит, он будет держаться из последних сил, но не скажет ничего. Деньги нужны ему самому. На избу. Для новой жизни. Только бы выбраться отсюда. Он попытался приподняться и тут же снова рухнул на сено. Хотелось завыть от бессилия. Выберется ли он? Едва ли.

А как же свадьба? А Анюта? Перед глазами тут же всплыло любимое лицо. Вспомнилось, как пришла она к нему, робкая, притихшая, вся такая покорная. А в глазах и решимость, и страх одновременно. Удивительная она, его Анюта.

Неужели это конец, и он уже никогда её не увидит?

*оту́добеть – очнуться, прийти в себя (диал.)

Глава 50

Нюта весь день ждала своего жениха, а к вечеру уже начала беспокоиться. Как же так? Почему он не приходит? Обещал ведь! Неужели он передумал на ней жениться? Быть этого не может! Не такой он человек. А вдруг да такой? Что она о нём знает? Что когда-то он был мужем Серафимы, а до того – женихом Любаши, а ещё раньше был влюблён в жену друга, только никому о том не сказывал. И он был искренен, говоря, что только теперь стал счастливым, что Анюта запала ему в душу с первого взгляда, и нет ему больше жизни без неё. А вдруг врал он всё, чтобы заманить её, натешиться вдоволь, да и бросить? Но если честно, не особо он и заманивал. Сама она к нему пришла. Вот теперь и поплатилась за это.

Что может быть хуже чёрных мыслей, когда в доме полным ходом идут приготовления к твоей свадьбе? Матушка с бабушкой Анфисой спозаранок топчутся у печи. Наварили холодца, разлили его по плошкам и вынесли на холод. Ощипали и опалили в печи трёх кур, забитых дядюшкой Иваном. Срочно сварили свежий творог для шанег. Тётка Тюша с утра нарубила в корыте мяса для пельменей. Так намахалась сечкой, что рука разболелась. Потом её сменили Ася с Нютой, они поочерёдно рубили капусту для пирогов. А вечером всей семьёй засели лепить пельмени. Споро работали, весело. Ровными рядками укладывали красивые пельмешки на широкие доски и выносили в сени на мороз. Но чем бы Нюта ни занималась, тяжкие думы не покидали её. И так на душе туча чёрная, да ещё матушка строго следит, чтобы дочь никуда со двора не уходила. И ничего не поделаешь, приходится смиренно подчиняться. И она старалась изо всех сил, пока, наконец, не выдержала и взмолилась, чтобы отпустила её матушка проведать Николая, но та была непреклонна. Всю ночь Нюта промучилась, а наутро следующего дня попросила Асю с Устином пойти к её жениху.

– Ты и дня без него прожить не можешь! – улыбнулась Ася.

– Не понимаешь ты, сестрица, не мог он не прийти! Не иначе, беда какая-то с ним приключилась! Я чувствую это!

– А если нет никакой беды? Если просто занят человек? – вставил Устин.

– Ты ещё скажи, что он передумал на мне жениться! – огрызнулась Нюта.

– И такое бывает! – спокойно ответил он.

Теперь уже Ася сердито глянула на своего жениха. Устин отвёл взгляд. А что он такого сказал? Не хватало ещё из-за этой сороки со своей невестой повздорить!

Конечно же, они отправились к Николаю. Разве могла Ася отказать сестрице?

Ворота во двор оказались не заперты, и они свободно вошли. Ася показала рукой на дальнюю дверь избы, где была коморка квартиранта, и Устин направился туда, Ася шагала следом. Он отворил скрипучую дверь, и оба замерли на пороге, с изумлением осматриваясь вокруг. Всё в избе перевёрнуто вверх дном, стол и лавка опрокинуты, на полу вперемешку разбросаны посуда, постель и одежда хозяина, возле печи – разбитый горшок с разлетевшейся во все стороны пшённой кашей, на шестке валяются несколько кирпичей, вынутых из печи.

– Похоже, тут кто-то что-то искал, – вымолвил Устин, – едва ли Николай сам всё тут перевернул.

Ася согласно кивнула и прошептала:

– Пойдём скорей, спросим у тётки Тони, может, она чего знает.

Поднявшись на крыльцо, они обнаружили, что дверь снаружи подпёрта крепкой палкой. Тётка обрадовалась их появлению. Она уже второй день пребывает в тревоге, и, как нарочно, никто её не навещает. Она поведала, как позавчера вечером сидела в темноте у окна, поджидая Николая, он должен был принести ей дров для печи. Лучину зажигать не стала, глаза быстро привыкли к темноте, к тому же месяц светил довольно ярко. И она увидела, как двое мужиков тащили волоком третьего. Сначала она подумала, что пьяного волокут. И только позже поняла, что это, скорее всего, был её квартирант. Ведь он больше не объявлялся. Не было такого дня, чтобы Николай не зашёл к ней, каждое утро он обязательно приносил ей дрова и воду. А тут вдруг пропал, и она второй день сидит в нетопленой избе, боится сама пойти за дровами, вдруг свалится с крыльца – ноги-то уже не слушают её.

– А вы бы и не вышли, тётушка, дверь-то неспроста подпёрли снаружи, – сказала Ася.

Она тут же отправила Устина за дровами, потом на колодец за водой. Сама растопила печь, поставила варить щи да кашу. Тётка Тоня смахнула слезу и запричитала:

– Неужто с Николаем беда какая приключилась? Не мог он бросить-то меня без помощи. Не такой он!

Устин тут же подсел к ней и стал подробно выпытывать, как выглядели те два мужика, в какую сторону они потащили третьего. А что она могла сказать, коли было темно? Лиц-то она разглядеть не сумела. Полушубки да шапки мохнатые – вот и весь сказ. Но направление показала. А ещё сказала, что ночью как будто кто-то по двору ходил, и в Николаевой-то комнате грохот слышался.

– А чего там, в той-то стороне, куда его утащили? – поинтересовался Устин. – Нет ли какой избы заброшенной или сарая?

– Изб заброшенных там нет, – покачала головой тётка Тоня, потом подумала немного и добавила:

– А на замятинском подворье конюшня старая стоит на задах, коней-то они уже не держат, она и пустует. Это через пару изб как раз, – она вновь махнула рукой, указывая направление. – А за конюшней-то поле и лесок невдалеке.

– Ты тут оставайся, – наказал Устин Асе, – а я к твоему отцу пойду, надо же что-то делать!

Ася покорно кивнула и перекрестила его вослед.

Когда Устин с Иваном прибежали к заброшенной конюшне, там уже были стражники. Оказалось, что хозяева, заметив ночью неладное, с утра пораньше обратились куда следует. Кому же понравится, что какие-то чужаки хозяйничает на твоём подворье? А как узнали, что в их конюшне чуть не забили до смерти Николку Черепанова, так перекрестились, возблагодарив всевышнего, что отвел беду от них. Иначе, забей эти супостаты парня насмерть, отвечать пришлось бы хозяевам, коли в их конюшне это всё случилось. А попробуй потом докажи, что непричастны они к злодейству этому.

Тут же стояли санные подводы. На одной сидели двое незнакомых мужиков, один из них был довольно стар и тщедушен, другой помоложе и покрепче. На другой подводе лежал Николка, глаза закрыты, лицо всё в ссадинах и кровоподтёках.

– Куда вы его? – спросил Иван у стражников.

– Доктору показать велено! – ответил один из них.

– У него свадьба завтра, – пояснил Иван, – он на моей племяннице женится. Можно я с ним поеду?

Услыхав это, Николай открыл глаза и с благодарностью посмотрел на Ивана, который, получив разрешение сопровождать несчастного, уже усаживался в сани.

– Ты там бабам как-нибудь осторожно всё обскажи, только сильно не пугай, – обратился он к Устину. – Я потом его к нам привезу, пусть место приготовят, куда уложить.

Устин сначала зашёл к тётке Тоне, рассказал им с Асей всё, что узнал.

– Ой, бедная Нюточка! – всхлипнула Ася. – Не зря она тревожилась, чуяло, видать, сердце-то. А как же свадьба? Сможет ли он под венец-то пойти?

Устин пожал плечами.

– А с избой-то как? Там ведь такой ужас творится. Прибрать бы надо! – встрепенулась вдруг Ася. – Иди-ка ты, Устинушка, к нашим да пришли сюда в помощь Дарью с Тимохой, убираться будем, чтобы молодым было куда поселиться.

Когда Иван привёз Николая от доктора, все уже собрались у Анфисы, ожидая их. Несчастному помогли подняться с саней и под руки завели в избу.

– Может, его положить? – участливо спросила Анфиса. – Я там постелила.

– Нет, я ещё не при смерти! – отозвался Николай, пытаясь изобразить улыбку, и осторожно сел на лавку, к которой его подвели Иван с Тимохой.

Нюта, всхлипывая и утирая слёзы, опустилась перед женихом на пол и уронила голову ему на колени. Он гладил девицу по волосам и говорил вполголоса:

– Будет, Анюта, будет уже! Всё позади.

И то, с какой любовью смотрел он на свою невесту, и как она плакала, жалеючи его, глубоко тронуло Марусю. Неужели дочь и в самом деле нашла своё счастье?

– Доктор сказал, что кости как будто целы, он всё тщательно прощупал, – доложил семье Иван. – А венчанье, я думаю, можно и перенести на недельку.

– Ни за что! – возразил Николай. – До завтра ещё целая ночь, я буду молодцом, вот увидите!

– Ты же едва стоишь! – попытался поспорить с ним Иван. – Ещё свалишься там перед аналоем.

– А я его поддерживать буду! – не растерялась Нюта. – Я сильная!

– Молодец, сорока! – похвалил её Устин. – Хорошая жена из тебя выйдет! Правильная!

И все сразу заулыбались, немного оживились.

– Эх, напугал ты нас всех, Николай! – сказала Анфиса. – Сейчас бы самое время девичник устраивать, баньку топить да девкам косы расплетать, а у нас всё наперекосяк пошло. Да и вам с Устином в пору на мальчишнике отплясывать. Никак, последний день холостяцкой жизни!

– Я по своей холостяцкой жизни тосковать не стану, медовый-то месяц впереди! – вымученно улыбнулся Николай. – А что тревожиться всех заставил, за то прошу прощенья, не помышлял я такого.

Неожиданно отворилась дверь и появились Егор, Никита и Стёпка, гружённые огромными узлами.

– Вот и приданое пожаловало! – радостно сказала Маруся, шагнув навстречу своим. – Значит, свадьбе быть!

Увидав заплаканную дочь и избитого Николая, Егор застыл в недоумении. Ему быстро объяснили, в чём дело. Тем временем уже закипел самовар, и все стали располагаться вокруг стола.

– Василий с Любой и Смирновы приедут завтра, – доложил Егор, и Анфиса, довольная, кивнула в ответ.

– А я всё-таки не понял, за что же избили нашего жениха? – спросил Стёпка.

– За деньги! – ответил тот с усмешкой.

– Большие деньги-то? – уточнила Тюша.

– Немалые!

Всё удивлённо уставились на Николая, и ему пришлось рассказать про дом, доставшийся ему в наследство, про Серафиминого дядьку, про его непомерный аппетит.

– И ради денег ты терпел такое, Коля? – возмутилась заплаканная невеста. – Отдал бы ты им всё, зато цел бы остался!

– Не мог я отдать, Анюта! Уж прости! – посмотрел на неё виновато Николай.

– Почему же?

– Так нет их у меня!

– И где же они? – спросили сразу несколько голосов.

– В банке!

– В какой банке? – удивилась Анфиса.

– В Сибирском торговом банке! – улыбнулся Николай. – Так меня Павел Иванович когда-то научил, у него там друг работает. Помните, вы мне условие ставили, чтоб дом у меня был, когда я к Любе сватался? – обратился он к Тюше.

Та согласно кивнула, смущенно отведя глаза. В избе на миг повисла тишина. Видимо, каждый подумал о том, что Николай второй раз ходит у Беловых в женихах, и всякий раз что-то случается – такой вот божий промысел. Но жених продолжал, как ни в чём не бывало:

– Вот тогда я и стал деньги в банк класть, чтоб копились они там. А как дом продал, так половину дядьке отдал, а другую опять же в банк отвёз.

– А если бы они тебя убили? – всхлипнула Нюта.

– Так не убили же! – улыбнулся Николай. – Зато мы с тобой по весне избу ставить начнём!

Нюта смущённо улыбнулась, она ещё плохо представляла себе свою новую жизнь. К тому же, она чуть, было, не лишилась того, с кем жизнь эту прожить собиралась.

Стёпка смотрел на сестру и думал о том, что однажды и они с Улькой вот так же к свадьбе готовиться станут. Эх, жаль, молоды они ещё, рано им под венец, но он-то хоть сейчас готов, лишь бы с Улькой.

Устин в это время тихонько потянул Асю за руку, кивая головой на дверь. Она без лишних вопросов вышла из-за стола, накинула шубейку и выскользнула из избы следом за женихом.

– Ты чего такая задумчивая сидишь, Анастасия? – спросил он с улыбкой. – Размышляешь, не стоит ли отменить свадьбу?

– Нет, что ты! Просто немного страшно перед завтрашним днём.

– А чего ж ты боишься? – спросил он, хотя сам чувствовал себя не совсем уверенно, уж скорее бы всё это закончилось.

– Всего, – она смущённо опустила глаза, – венчанья, гостей и ещё …прилюдно целоваться.

– А может, сейчас и попробуем, чтобы завтра не так страшно было? – спросил он и привлёк невесту к себе.

И сразу земля поплыла у неё из-под ног, и лёгкая дрожь пробежала по всему телу, и сладкая истома разлилась в груди, когда его теплые губы коснулись её лица.

Эпилог

– Здравствуй, Прошенька, – проговорила Анфиса, усаживаясь на скамейку подле могилки мужа. – Пришла вот опять к тебе. Давно я тут не бывала, почитай, с Радуницы. Но ты не серчай на меня, родной, дела были. Сам знаешь – весенний день год кормит. Теперь мы уже отсеялись и в огороде всё посадили. Только поговаривают люди, что год этот неурожайным будет по всем приметам. Поживём – увидим.

Она огляделась по сторонам, щурясь от яркого солнца, помолчала немного и продолжила:

– А ещё радость у нас, Проша, большая радость. Правнук у тебя народился, Егор Тимофеевич. Вот уже и Маруся бабушкой стала. Бежит жизнь-то, Прошенька, торопится. Скоро уж и я к тебе соберусь. Ты жди там. Вот только правнуков на руках подержу. Сперва помогу Дарье с Тимохой, а там и у егозы нашей, Нюты, срок придёт. Они с Николкой избу ставят, торопятся успеть до первенца-то. Иван, знамо дело, помогает. Смотрю я на молодых и радуюсь: хорошо они живут, ладно. Нашей сумасбродке именно такой мужик и нужен был, не малец какой-нибудь, а бывалый да мудрый. И она с ним вроде как присмирела, слушается во всём. Николай с неё пылинки сдувать готов, разве что на божницу не сажает. А чего б ему не молиться-то на неё? И молода, и хороша собою, и работы не чурается. А как понесла она, так и вовсе расцвела. И ещё больше на Марусю похожа стала. Просто копия! Плывёт этто по двору, живот свой бережно несёт, голову назад откинула, ну, прям утица белокрылая. Глаз не отвести. Маруся-то так же Тимоху носила. Ты ещё тогда смеялся, что ей надо было родиться в царских палатах, а не в крестьянской избе.

Анфиса замолчала, положила на могилку кусок пирога, посыпала пшена и задумчиво посмотрела вдаль. Всё вокруг жило и радовалось. Даже здесь, в тихом уголке покоя и тишины, жизнь упорно напоминала о себе. Громко стрекотали неугомонные кузнечики, труженицы пчёлки жужжали над первыми цветами, птицы, хлопая крыльями, слетали с одного дерева на другое. И свежая зелень деревьев тоже напоминала о радости жизни. Надо жить. И она, Анфиса, ещё поживёт. Насколько хватит её сил. А как она может сейчас оставить дорогих её сердцу людей? Она ещё нужна им. Анфиса вздохнула и снова повела свой разговор:

– Вот уже и год минул, как ушёл ты от меня, Прошенька. А сколько всего за это время случилось! Конечно, вдовья жизнь не мёд, но и в ней бывают радости. А я теперь за нас двоих радуюсь. Детям нашим радуюсь, внукам, правнукам. Особенно за сиротинку нашу, Асеньку. Они с Устином тоже ладно живут. Избу вот купили. Я им тот слиточек деда Степана, что в туеске с крупой лежал, на свадьбу подарила, чтоб полегче было молодым жизнь-то семейную начинать. Да Иван с Тюшей подсобили, вот они теперь и при своих стенах. Тут же и мастерскую себе Устин обустроил. Ушёл он от гончара-то, который его ремеслу обучал, решил своё дело поднимать. Я думаю, у него получится. Он хоть и тихий с виду, но мужик упёртый, своего добьётся. Тюша-то ездила надысь, проведала молодых. Хорошая, говорит, изба, большая. Ася там всё обиходила. Она у нас девка работящая, уже и огород засадила. Тоже на сносях, ласточка моя, даст Бог, по осени родит.

Ворона, слетев с ближайшего куста, осторожно села на могилку. Покосила на старуху своим глазом-горошиной и попыталась ухватить кусок пирога. Ухватить-то сумела, а взлететь с ним не получилось.

– Чего ты так спешишь-то? – обратилась Анфиса к птице. – Погоди, вот уйду я, и съешь ты этот пирог прямо тут, и подниматься с ним не надо будет. Али боишься, что кто-то ловчее тебя окажется? Вот и люди так же: суетятся, локтями друг друга отталкивают, торопятся свой кусок ухватить наперёд других. А какая с того радость-то? Всё равно все потом сюда приходят, где им уже ничего не нужно.

Ворона недоверчиво посмотрела на вдову, вспорхнула и уселась на ближайшей ветке, словно поняла её речи и послушалась.

– Вот то-то же! – назидательно сказала ей Анфиса и снова обратилась к мужу:

– А ещё, Прошенька, у нас Варвара замуж выходит. За учителя из гимназии. Нюра сказывала, что он сын какой-то давешней знакомой Павла Ивановича. Образованный, дескать, жених-то, аж в самой Москве учился. Да и наша-то девка – ума палата, ей как раз такой и нужен.

Вот, Проша, старшие-то внучки, слава Богу, все пристроены теперь. Пусть младшенькие подрастают. И снова всё повторится. С ними как будто жизнь заново проживаешь. Интересно.

Анфиса снова вздохнула и встала со скамейки:

– Пойду я, родной, дела ждут. Василко с Любашей обещались приехать с детками да погостить тут подольше. Опять жизнь радостью наполнится. А ты, – повернулась она к птице, – сильно-то не жадничай, с другими поделись. Отдавать-то, оно завсегда приятнее, чем брать.

Content

Суженый мой, ряженый
Вера Мосова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог