Ингер Вольф

Мороз и пепел

Криминальный роман

Inger Wolf

Frost og aske

Krimi

* * *

Copyright © Inger Wolf 2008

Copyright denne udgave © People'sPress 2015

Published by agreement with Wolf Productions, Denmark

© А. Чеканский, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ТОО «Издательство „Фолиант“», 2022

Пятница, 5 января

1

Обшлага кожаной куртки заместителя комиссара криминальной полиции Дэниеля Трокича заиндевели, его черные волосы припорошил снег, щеки щипало от мороза. В стремительном течении речной воды тонули мириады больших тяжелых снежинок. Освещенное прожекторами детское тело покачивалось, как в колыбели, на переплетении из ветвей, склонившихся до самой воды. Ветер сорвал укутавшее его снежное покрывало, и можно было разглядеть длинную куртку и маленькое, безжизненное, бескровное лицо, на котором проступали голубые прожилки. Тонкая мальчишеская шея была обмотана рыболовной леской. В морозном воздухе чувствовался слабый запах гари. Запах, исходивший от опаленных волос и одежды и от сильных ожогов на руках мальчика.

Трокич прошел через ограждение и направился навстречу комиссару криминальной полиции Эйерсуну, который уже успел разжиться стаканчиком горячего кофе в машине криминалистов. Дело происходило примерно в полукилометре от городка Морслет, вытянувшегося вдоль речки Гибер О. В пустынном месте, где во все стороны простирались поля, казавшиеся бы бескрайними, если бы они не перемежались вкраплениями облетевших деревьев, напоминающих торчащими голыми ветками огромные метлы. Трокич попытался проследить, куда дальше ведет русло, но было слишком темно. Какое-то время они с шефом молча наблюдали за работой криминалистов и судмедэкспертов, потом Трокич решил, что пора ввести Эйерсуна в курс дела.

– Мальчику лет восемь, видно, из здешних. Зовут Лукас, исчез по дороге из школы продленного дня вчера около половины четвертого пополудни. Поисковая группа разыскивала его со вчерашнего вечера, а час назад тело обнаружила служебная собака. Корнелиус и Тауруп отправились к родителям.

– Черт побери! – пробормотал Эйерсун, мотнув коротко стриженной головой, будто пытаясь отогнать открывшуюся у него перед глазами жуткую картину. – А что это у него там на шее?

Трокич слизнул с губы крохотную снежинку, тут же растаявшую у него на языке.

– Рыболовная леска. Бак считает, что его задушили.

– Похоже, убийца торопился, и ему пришлось срочно избавляться от трупа, – предположил Эйерсун. – Иначе отвез бы его куда-нибудь подальше и закопал.

– Возможно. В любом случае, по-моему, вполне рабочая версия.

Трокич застегнул молнию до самого подбородка, ежась от промозглого ветра. Он только-только вернулся домой после тихого мирного рабочего дня, открыл бутылку вина, полистал свежую газету, и тут раздался звонок… И теперь он рассматривал пейзаж, детали которого в свете прожекторов словно бы уменьшились. Взгляд его зацепился за что-то синее – вязаная варежка, торчащая из кармана куртки. Ниже покачивалась нога в белом резиновом сапоге.

– Когда это случилось? – спросил комиссар.

– Бак говорит, мальчик пролежал здесь со вчерашнего вечера. Об этом свидетельствуют степень окоченения, характер трупных пятен и повреждения кожи от долгого пребывания в воде, но точное время наступления смерти он установить не может. Труп в точности такой же холодный, как и всё вокруг, так что температура тела нам ни о чем не скажет.

Судебный медик Торбен Бак стоял чуть ли не по пояс в воде, согнувшись над телом жертвы. Без него не обходился ни один выезд на место происшествия. Его белая фигура почти сливалась с заснеженным пейзажем. Увидев Эйерсуна, Бак приветственно махнул обтянутой перчаткой рукой.

– Пока сложно определить, что и как произошло, – продолжил Трокич. – Метель сильно затрудняет работу. Все следы занесло. Несколько наших машин увязли по дороге, неизвестно, когда доберутся.

Непогода разыгралась накануне, ближе к вечеру. Похолодание сулило снегопад, и он не заставил себя ждать: сперва землю укрыли широким одеялом крупные плотные хлопья, затем сменившиеся мелкими снежинками, которые швырял на землю резкий вихревой ветер. Весь вечер и всю ночь бушевала жуткая метель, и снежные заносы парализовали движение на дорогах.

– Нашли свидетелей из местных? – спросил Эйерсун.

– Пока нет. Здесь ведь пустыня, точно на материковом льду. Правда, возле дороги расположено несколько домов. Сейчас отправим ребят опросить хозяев.

– Надо же такую мерзкую погодку устроить, – Эйерсун, который терпеть не мог зиму, поморщился и кивнул в сторону небольшой группы людей, негромко переговаривавшихся и притоптывавших на месте, чтобы хоть как-то согреться. – Смотрю, пресса не заставила себя ждать и на сей раз.

Трокич пожал плечами:

– Вот только нам нечего им сказать.

– Я завтра с утра пораньше соберу пресс-конференцию. Передай им это, если не отстанут. Надеюсь, они за это время никакого бреда не сочинят.

В последний раз они расследовали вместе убийство год и три месяца назад. Труп молодой женщины с перерезанным горлом обнаружили в лесу Марселисборг. Журналисты ухватились за версию, связанную с ритуальным убийством. Сейчас надо сделать все, чтобы они не нагнетали напряжение.

Трокич несколько раз бывал в Морслете. Это красивый, словно сошедший со страниц старой сказки городок рядом с Орхусом, визитная карточка датской провинции. Городок, где не происходит никаких событий, порочащих добрую славу этих мест. Преступность на нуле. Даже взломщики в этих краях почти не водились. Местный участковый в одиночку справлялся со своей работой без какого-либо вмешательства с их стороны. Иными словами, городок служил примером для всех своих собратьев по муниципалитету. Но образцовая репутация не убережет Морслет ни от репортеров криминальной хроники, ни от пугающих газетных заголовков.

– Черт побери, Дэниель, он, ей-богу, на моего парня похож, когда тот был помладше, – Эйерсун ткнул крупным жестким пальцем в плечо Трокича, точно назначал своего зама ответственным за все. – Давай заканчивай тут, а в двадцать ноль-ноль у нас совещание.

На прощание он протянул Трокичу стаканчик из-под кофе и размашисто зашагал по полю, увязая в снежной целине.

Трокич вернулся к убитому. Эксперты уже убрали бóльшую часть снега и сложили его в зеленый контейнер, так что к жертве теперь можно было подойти вплотную. Снег растопят и направят на исследование в экспертно-криминалистический центр. Каштановые, с рыжим отливом волосы обрамляли мелкое застывшее личико Лукаса. На щеке красовалась проведенная лиловым фломастером линия, а губы были слегка приоткрыты, будто мальчик хотел сделать последний живительный вдох, и обнажали ряд неровных зубов. Трокич мысленно поблагодарил того, кто закрыл ребенку глаза, пусто смотревшие в равнодушное небо, когда полицейские только прибыли на место. Потом он перевел взгляд на шею, обмотанную рыболовной леской. В нескольких местах она глубоко врезалась в светлую кожу, оставив багровые отметины. Да уж, убийца постарался. Со зла? В приступе гнева? К Дэниелю подошел судмедэксперт Торбен Бак. Его седые волосы почти полностью скрывались под вязаной шапочкой, и была видна лишь часть лица.

– Его здесь убили?

– М-да, – неопределенно качнул головой Бак. – Думаю, его бросили в речку где-то ближе к городу, а сюда тело принесло течением, тут оно в ветках и запуталось. В ообще-то, по-моему, не так далеко отсюда. Куртка у него промокает, насколько я понимаю. Если бы он пробыл в воде долго, она бы намокла и утащила его на дно. – Он махнул рукой в сторону сугробов. – Надо бы его к нам перевезти. Условия для исследований здесь явно неподходящие. Я попытался найти следы кровоизлияний на коже век, на лице и слизистой во рту и глазах, но при таком освещении ничего не разглядеть. Кстати, похоже, у него царапины на шее остались.

Трокич кивнул и прошел последние пять метров к телу. И снова почувствовал жуткий запах, который не исчезал даже на морозе. У мальчика сильно обгорели руки. Крупные желто-красные пятна покрывали ладони с тыльной стороны, а пальцы напоминали небольшие волдыри. Как будто он сунул руки в огонь. Вихрь воспоминаний об охваченной вой ной стране пронесся в голове Трокича. В том числе и о плотном удушливом дыме, горящих зданиях и жарком пламени, пожиравшем все и вся вокруг окончательно и бесповоротно.

Мальчик боролся с огнем. И этот огонь – последнее, что он видел в своей жизни. Но где? Поля и деревья лежали под гигантским белым ватным одеялом, и ничего не было видно на мили вокруг.

2

Дэниель Трокич набросил мокрую черную кожанку на крючок, вставил компакт-диск в прорезь стоящей на письменном столе мини-системы, и в кабинете зазвучали ритмы «Утренней звезды»[1] группы «Раммштайн»: тяжелые риффы заполнили помещение, и, как всегда, звуки этой музыки позволили ему привести мысли в подобие порядка.

Он только два дня как приехал с рождественских каникул в Хор ватии и радовался возвращению домой, в Данию. Или, по крайней мере, домой в родной город, пусть даже с заваленными черно-серым снегом дорогами, заляпанными грязью автобусами и голодными чайками, с криками охотящимися за объедками пиццы. Впрочем, даже сейчас Орхус не утратил своего очарования. Рождество и Новый год миновали, осталось убрать гирлянды с пешеходных зон и елку с Ратушной площади, и снова начнется нормальная жизнь и с лиц горожан исчезнет предпраздничная суетливая ошалелость. Трокич прожил в Орхусе все свои без малого сорок лет и любил его без этой кричащей праздничной мишуры. Он смотрел через окно на ползущие с черепашьей скоростью машины. На обратном пути в город ему сильно повезло, многие улицы оказались закрыты для проезда из-за аварий или снежных заносов на проезжей части.

На столе лежала записка от Эйерсуна: «Прочти до начала летучки». Под запиской лежали несколько флаеров, верхний зазывал на конкурс на лучшее приготовление суфле в шоколаде. Вряд ли достойное его внимания чтение, но кто-то, вероятно, находил в этих текстах нечто важное. Он отложил листок в сторону и обнаружил под ним отчет прибывших первыми на место полицейских, сухой и лаконичный рапорт местного участкового о результатах поисков, а также протоколы показаний первых свидетелей. В одном из последних указывалось, что Лукасу Мёрку восемь лет, в другом – восемь с половиной. Неужели и в таком возрасте счет ведут на полугодия? Росту в нем было приблизительно сто тридцать сантиметров. Трокич поглядел на лежавшую перед ним фотографию, с которой на него смотрел веселый зеленоглазый шатен. Аккуратный тонкий нос, веснушки, лукавая усмешка. Школьное фото, как указывалось на обороте. Глаза мальчика улыбались, и Трокич будто сам почувствовал, как радостно тот позировал фотографу. Трокич магнитиком прикрепил фото к доске. Эксперты еще не закончили работу, да и вскрытие Бак проведет только завтра утром.

В зале заседаний стояла тишина – два десятка сотрудников отдела «А» управления полиции Орхуса терпеливо ждали, пока Эйерсун искал пригодный к работе фломастер. Тишина, однако, была обманчивой, у многих глаза полыхали яростью и решимостью.

– Ладно, хрен с ним, – пробормотал начальник, отчаявшись найти подходящий фломастер, и выпрямил спину. – Работаем в группах в обычных составах. Наверное, излишне напоминать, что о свободных вечерах и выходных придется забыть. Сейчас во всем Морслете, да и в Орхусе тоже, не найдется родителей, которые бы не опасались за жизнь своих детей.

Он оглядел подчиненных и почесал переносицу. Эйерсуну было уже под шестьдесят, три года назад они с женой развелись, двое детей-подростков остались с матерью. После развода Эйерсун за собой особо не следил, вот и сегодня он явно не морочил голову, в чем пойти на работу. Зеленая, цвета медной патины, футболка выглядела растянутой и, мягко говоря, неглаженой, будто после стирки ее нерасправленной кинули на батарею сушиться.

– Дэниель Трокич возглавит следственную бригаду, копии всех отчетов ежедневно поступают к нему. Дэн, будь добр, поделись с коллегами, что нам известно на данный момент.

Трокич поднялся со стула и встал рядом с шефом. Поймав взгляд ассистентки отдела уголовного розыска Лизы Корнелиус, он кивнул ей. У него было заготовлено для нее задание, которое ей вряд ли понравится. Вернее, совсем не понравится.

– Лукас Мёрк пропал по пути домой из школы продленного дня вчера после обеда. Он ходил во второй класс и каждый день после уроков посещал расположенную неподалеку продленку, где находился примерно до пятнадцати тридцати, когда один из воспитателей, как правило, отправлял его домой. До дома примерно четверть часа, если идти в его темпе. По словам матери Лукаса, чаще всего он сразу шел домой, а даже если засматривался на что-то по дороге, то ненадолго. Поэтому она и заволновалась где-то в шестнадцать тридцать. Позвонила в продленку, и ей сказали, что ее сын давно ушел.

Трокич закрепил на доске скотчем увеличенную карту Морслета. За его спиной кто-то с характерным треском открыл банку с газировкой, сделал два шумных глотка и с трудом подавил отрыжку.

– Зеленой линией отмечен его всегдашний маршрут. Как видите, путь недолгий. Обычно он проходил мимо церкви, потом шел по Тандервай, оттуда поворачивал к кварталу, где жил.

Трокич показал маршрут на карте.

– По словам воспитателей, мальчика вчера никто не сопровождал. До церкви он добрался благополучно, о чем свидетельствуют родители троих других детей, они видели его, когда забирали своих чад с продленки. Но о том, что произошло потом, сведений у нас ничтожно мало. Со слов его матери, она сама стала разыскивать его, да и отец, вернувшись с работы около половины шестого, проехался по окрестностям, расспрашивая прохожих о сыне. По словам матери, она сперва решила, что сын перешел улицу и заглянул в супермаркет, чтобы купить сладостей. Судя по всему, у него было двадцать крон на карманные расходы, которые накануне подарила бабушка. Он и раньше пару раз заходил в этот магазин, но опаздывал при этом ненамного. Поэтому она сначала заглянула туда, но ни одна из кассирш Лукаса не запомнила, что, впрочем, можно объяснить большим наплывом покупателей в тот момент.

– А камеры видеонаблюдения у них имеются? – спросила молоденькая Анна-Мария, накручивая на палец завиток рыжих волос.

– Разумеется, и я уже дал задание раздобыть эти материалы.

Девушка нахмурилась:

– Но с самим Лукасом что случилось? Разве у него не было с собой мобильника?

– Нет, по словам родителей, не было.

– А какого хрена у него не было мобильника? – пробормотал с заднего ряда молодой оперативник.

– Ну, ему все-таки всего восемь… Было восемь, – неуверенно вздохнул кто-то.

– Вообще-то, – снова заговорила Анна-Мария, – в час пик кто-то непременно должен был его заметить.

– Да, но мы ведь не знаем, как далеко он продвинулся до встречи с преступником, – возразил Трокич и продолжил свое сообщение: – В восемь вечера родители в первый раз позвонили участковому инспектору Дэвиду Олесену. К тому времени уже совсем стемнело и начался сильный снегопад, поэтому Олесен не мешкая собрал поисковую группу из соседей и других добровольцев, они прочесали весь Морслет, но мальчика не нашли.

Двумя часами позже Олесен связался с полицейским управлением в Орхусе и попросил прислать кинологов с собаками. Таким образом сложилась внушительная поисковая группа из полицейских и местных жителей. Одна из служебных собак провела проводника от школы до улицы Хёрретвай, начинающейся сразу за церковью, где и потеряла след.

Трокич сделал паузу и посмотрел на коллег. Затаенная ярость читалась в их лицах. Ведь он рассказывал об огромной несправедливости, о том, что побудило многих из них пойти на службу в полицию. Да, на этот раз недовольства из-за сверхурочной работы, похоже, не будет.

– Они разделили район на зоны и исследовали их с собаками. Мальчика обнаружили сегодня после обеда, примерно в пятнадцать сорок, чуть в стороне от Морслета в речке Гибер О, тело застряло в ветвях растущих на берегу деревьев.

– Наверное, глубокий снег помешал собакам, раз они потеряли след, – подала голос блондинка, имя которой Трокич никак не мог вспомнить.

– Кашмир найдет все что угодно. И в глубоком снегу тоже, – возразил немолодой проводник собаки, нашедшей след Лукаса. – Он сел в машину в начале Хёрретвай. Другого объяснения быть не может.

– Так они что, черт возьми, сразу не доперли искать в реке? Это ж первое дело, когда речь о пропавших детях идет, – возмутился давний напарник Трокича, ассистент криминальной полиции Джаспер Тауруп, и с силой стукнул по столу шариковой ручкой.

– Верно, – согласился Трокич. – Но обнаружили тело недалеко от Морслета, а они поначалу сосредоточили поиски у реки и в других глухих местах в пределах города. Мы по-прежнему работаем на месте обнаружения трупа и считаем, что убили Лукаса не там, а уже после этого бросили в воду. Еще вопросы?

– Да. Сколько лет мне дадут, если я найду эту мразь и влеплю ему пулю в лоб? – спросила Анна-Мария.

– Давайте обойдемся без суда Линча, – посуровел Эйерсун. – Мы все возмущены, особенно те, у кого маленькие дети. Но надо держать себя в руках.

– А вскрытие уже произведено? – Лиза Корнелиус своим вопросом будто угадала, какое задание приготовил ей заместитель комиссара.

– Нет, вскрытие будет утром. – Трокич вздохнул. – Мы, конечно, надеемся, что что-то прояснится, но не забывайте, что тело некоторое время находилось в воде и часть улик восстановить не удастся.

– Нет признаков преступления на сексуальной почве?

– До вскрытия мы этого не узнаем. На данный момент могу только сказать, что тело сильно обгорело. Торбен Бак полагает, что жертва находилась вблизи открытого огня. Завтра попытаемся установить место совершения преступления. Мы много чего еще не обнаружили. Не найден, например, школьный рюкзак. Надо осмотреть места возгораний и поспрашивать местных, не было ли где пожаров в округе. Его, по всей вероятности, убили не слишком далеко от Морслета.

– Стараемся обойтись своими силами, – Эйерсун чуть склонил голову набок, – но если в ближайшее время не добьемся результатов, инспектор даст нам людей из других отделов, он пообещал. Кроме того, я назначил на завтра пресс-конференцию на одиннадцать утра, где изложу детали дела по гибели мальчика. Пока что сохраняется пусть и мизерный, но все же шанс, что удастся отыскать свидетелей, которые видели его после продленки, – помимо тех, кого мы уже опросили.

Узкие губы тронула усталая улыбка.

– Вы же все проголодались небось, вон там на столе бутерброды. Завтра в два встречаемся здесь же.

Тут открылась дверь, и в зал вошел начальник экспертно-криминалистического отдела Курт Тённес, мужчина предпенсионного возраста. Народ, устремившийся было к столу с бутербродами, вновь расселся по местам, выжидательно глядя на вошедшего.

– Я смотрю, никого нет, думал, вы в снегах застряли, – сказал Эйерсун, приподняв бровь. – Есть новости?

Тённес помахал зеленым пакетом.

– Вообще-то нет. Впотьмах уже ничего не разглядеть было. Но по дороге домой я заскочил к владельцам магазинчиков в Морслете и получил записи с трех камер видеонаблюдения. И есть шанс, что на одной из них Лукас, идущий с продленки. Могу предложить заинтересованным лицам фильм для ночного просмотра.

– Да ни к чему все эти просмотры, – пробормотал кинолог. – Кашмир потерял его след в начале Хёрретвай, стало быть, кто-то подобрал там Лукаса на машине.

– И все же записи мы проверим, – кивнул Трокич коллеге.

Полицейские с облегчением вернулись к столу с бутербродами, только Лиза Корнелиус осталась сидеть, рассматривая карту города и фотографию Лукаса.

– И все-таки почему именно его убили?

Трокич собрал бумаги. Его до сих пор преследовал этот жуткий запах, а при мысли о еде начинало мутить. Пожалуй, ужин сегодня отменяется.

– Это, наверное, самый важный вопрос за весь вечер. Завтра поедешь со мной на вскрытие, попробуем со всем этим разобраться.

3

Лиза расправилась с бутербродом со сваренным вкрутую яйцом и креветками, предварительно счистив с него сгусток майонеза.

– Брр, гадость какая, будто птичка снеслась, – скривилась она. Потом поднялась и пошла за Трокичем в его кабинет. Выспаться сегодня явно не светило, они с Джаспером Таурупом решили посмотреть записи с видеокамер.

В углу приглушенно ворчал любимый Трокичем «Раммштайн», Лиза поежилась, услышав тяжеловесные музыкальные фразы.

Несмотря на страшную сегодняшнюю находку, во взгляде синих глаз Трокича ничего не изменилось. Лиза положила перед ним два листка бумаги.

– Тут некоторые данные о преступлениях на сексуальной почве. Эйерсун просил показать их вам.

Трокич сел на стул, выключил, к великому облегчению Лизы, зловещую музыку и налил себе кофе. Хотя рождественские каникулы едва закончились, его стол уже был завален бумагами, пластиковыми чашками, футлярами от компакт-дисков и шариковыми ручками. Складывалось впечатление, что хаос больше всего подходил его стилю жизни. Лиза мысленно улыбнулась, здесь она чувствовала себя как дома.

Лиза работала под началом Трокича почти полтора года. Сперва между ними возникали кое-какие трения, но со временем оба притерлись и относились друг к другу с уважительной симпатией. Правда, она считала его упертым в некоторых вопросах, и – никуда от этого не денешься – к нему иногда действительно было не подступиться. Он был настолько закрыт, что она до сих пор почти ничего не знала о нем, кроме того, что ему под сорок и живет он один со своим котом в таунхаусе где-то в южной части города. Подробностями своей личной жизни с коллегами Трокич не делился, поэтому являлся предметом жгучего любопытства и всяческих пересудов в отделе «А». Но Лизу это ничуть не трогало, для нее главным было то, что ее взяли на работу на полную ставку. А в том, что это заслуга Трокича, она не сомневалась. Она три года прослужила в полиции Копенгагена, где занималась киберпреступностью, в том числе выявлением педофильских сайтов. Последнее надоело ей хуже горькой редьки, и Трокич об этом знал.

Эйерсун высоко ценил Трокича, хотя тот порой действовал по своему усмотрению, что не очень приветствовалось в полицейской среде, где ключевым методом считалась командная работа. Трокич умел находить общее в поведении разных преступников и слыл чрезвычайно талантливым сыщиком.

Лиза сама взяла на себя заботу о произраставших в кабинете начальника растениях и регулярно поливала их в его отсутствие. В том числе и спатифиллум, который секретарша с надеждой в глазах преподнесла ему в подарок на день рождения. Цветок сам по себе выносливый, но не бессмертный, и, если бы не Лиза, он бы давным-давно засох.

Трокич бросил взгляд на бумаги и провел ладонью по волосам, привычным жестом смахнув их со лба. Лизе подумалось, что отпуск пошел ему на пользу. Так хорошо он уже давненько не выглядел. Ладная его фигура казалась окрепшей, густые волосы были коротко острижены. Даже румянец на щеках появился, впрочем, это ненадолго, расследование предстоит тяжелое. Через пару месяцев ему стукнет сорок. Вряд ли он будет праздновать день рождения с коллегами, подумала Лиза.

– Хочешь кофе? – спросил Трокич.

– Нет, спасибо.

Она села напротив и ткнула пальцем в бумаги:

– Эйерсун считает, с ними можно поработать. Здесь список тех, кого нужно проверить в первую очередь. Эти люди живут в радиусе десяти километров от Морслета.

– Ого, ты зря времени не теряла. Сколько их там?

– Четверо. Но, по-моему, двоих можно исключить, они уже в очень серьезных годах. Вряд ли у них сил на такое достанет.

– В серьезных – это сколько?

– Девяносто один и восемьдесят два.

– Да уж, в таких годах и правда не разгуляешься. – Трокич улыбнулся Лизе, что бывало нечасто. Улыбка ему очень шла. – Ладно, этих двоих вычеркиваем. С остальными разберемся после вскрытия. Пока нет повода говорить о педофилии. Насколько знаю, вы с Таурупом сообщили родителям, что тело их сына найдено, и ты считаешь, что в семье нормальные, хорошие отношения.

– В общем да. Обычные добропорядочные люди. Мать работает тридцать часов в неделю, она ассистент зубного врача. Отец заведует складом в порту. У них еще и младший сынишка есть двух-трех лет.

– Да, тяжело с такими известиями в дом являться. – Трокич удрученно потер подбородок с едва заметно проступившей щетиной.

– Да уж, более трудного задания я и не припомню.

Перед глазами Лизы возникла убитая горем супружеская пара. Крик матери, узнавшей, что тело Лукаса найдено, до сих пор звучал у нее в ушах. Женщина ухватилась обеими руками за край клеенки на кухонном столе, чашки с только что заваренным кофе и сахарница полетели на пол. А потом она с неожиданной силой вытолкала Лизу и Джаспера из квартиры и захлопнула дверь. На улице Лиза, застыв как изваяние, глядела на здание, сквозь стены которого будто просачивались жуткие животные причитания и стон. Стряхнув с себя оцепенение, она сбежала оттуда, сгорая от стыда и с невыносимым ощущением собственной никчемности и беспомощности.

– Мне кажется, новость не стала для них неожиданной, – она подняла взгляд на Трокича. – Но не потому, что он так долго отсутствовал. Просто они всю ночь представляли себе такую картину. Но ведь люди живут надеждой.

– Ты когда в Амстердам едешь? Мне надо дату записать, чтобы не забыть, что тебя не будет в такие-то дни.

Лиза вздрогнула. Во всей этой суматохе у нее совершенно вылетело из головы, что ее отрядили на курсы или семинар по профайлингу, методу, о котором так жарко спорят.

– В понедельник. Но, может, теперь мне не ехать? – засомневалась она и повысила голос. – Поездку придется отменить.

– Поговори с Эйерсуном, это его епархия.

Лиза открыла было рот, собираясь что-то сказать, но передумала. Трокич прав. Этой частью бюджета в отделе заведует Эйерсун.

– Завтра заедем пообщаться с родителями. А пока надо выяснить, нет ли к ним претензий со стороны органов соцзащиты. Да, и еще, надо со всеми учителями продленки переговорить. А я проверю историю болезни Лукаса.

– Но мне кажется, родители… Вы бы видели их реакцию.

– Ты права, но тупая статистика требует проверить и родителей, прежде чем исключать их из списка подозреваемых. Надеюсь, они к делу отношения не имеют, но пока у нас есть только их заявление о пропаже сына, а от их дома до речки несколько сот метров. Да и, как я уже сказал, мне хотелось бы, чтобы ты пришла завтра на вскрытие. Зрелище не из приятных, но пара лишних глаз очень бы пригодилась. Я за тобой с утра пораньше заеду, но не на служебной машине, а на «Цивиче». От такого предложения ты не сможешь отказаться.

Лиза не стала говорить, что ей совсем не улыбается перспектива присутствовать на вскрытии, и не стала делать большие глаза при упоминании «Цивича». Накануне Рождества Трокич приобрел «Хонду-Цивик» с автоматической коробкой передач. И это Трокич, который никогда не интересовался автомобилями и всю жизнь ездил на консервных банках, самой дорогой деталью которых была магнитола. Так продолжалось до прошлой осени, пока ему по служебной необходимости не пришлось перегонять конфискованную «Хонду». С тех пор его стали замечать за чтением автожурнала за обедом, он стал расспрашивать коллег о достоинствах и недостатках этой марки. И вот наконец Трокич стал владельцем вожделенного транспортного средства. Джаспер на утренней летучке невинно поинтересовался, не называют ли в Хорватии машину этой модели «Цивич», и с тех пор приобретение Трокича иначе никто в отделе не называл.

– Ух ты, здóровo! – воскликнула Лиза. – Можно я поведу?

– Никак нет, – рассмеялся Трокич. – Как дела у Якоба?

– Замечательно. – На секунду боль от мысли о Лукасе отступила, и перед глазами Лизы возник светловолосый красавец-полицейский с тонкими чертами лица. Они были вместе уже полтора года.

– Нам потребуется помощь Райса. Я хотел бы, чтобы он поехал с нами.

– Я тоже, – улыбнулась Лиза. – Ладно, пойду к Джасперу смотреть видео.

4

Холод, он в каждом человеке сидит, маленькими льдинками обкладывая душу. Так думал житель одного из коттеджных кварталов Морслета, пятнадцатилетний Стефан Йоргенсен, ковыряя вилкой давно остывшую на тарелке лазанью и искоса поглядывая на сидевших напротив родителей. Сегодня в конце дня он узнал, что найдено тело Лукаса, и с тех пор у него жутко сосало под ложечкой. Он успокаивал себя, что ошибается, что убийство никак не связано с тем ужасом, что они сотворили вместе с одноклассником Томми. И все же сердце было не на месте. Трагедия попала в вечерний выпуск новостей, который родители смотрели с окаменевшими лицами. Хмурый журналист с подрагивавшими губами сказал, что на данный момент полиция обладает весьма скудными сведениями о произошедшем.

Да и среди соседских детей, вечером игравших в снежки и споривших об этом деле, нарастало внутреннее напряжение, граничившее с паникой. Кто же убил Лукаса? И не совершит ли этот преступник еще одно убийство в городе? Версий ходило великое множество, но самая распространенная говорила об извращенце, заманивающем детей. О ком-то жутком и непонятном, кого все дети страшились, потому что никто не знал, как такой извращенец на самом деле выглядит. Предположений также было выдвинуто немало. Большинство сошлись во мнении, что это мужчина. Пожилой. Кое-кто из малышей говорил, что дядя был с усами, в черном комбинезоне, а уши у него покрыты мхом.

Стефан Йоргенсен был уже достаточно взрослый, чтобы поверить в такую дребедень, хотя дрожь не раз пробирала его, когда он слушал эти красивые сказки, так что начинающаяся массовая истерия захватила и его. Но животом он маялся вовсе не по этой причине.

– Что с тобой? – Мать потерла уставшие глаза. Она работа – ла медсестрой и с каждым дежурством – неважно, дневным или ночным – выглядела все более измотанной и вечно жаловалась на несправедливо распределяемую нагрузку и условия труда в больнице Скайбю. Он звал ее радаром, поскольку, какой бы уставшей ни была, она всегда догадывалась, когда что-то шло не так, как будто была незримо связана с больничной аппаратурой, улавливающей малейшие изменения в состоянии пациента. Мать протянула руку над столом, убрала прядь волос, упавшую ему на глаза, и изучающе воззрилась на сына. Словно хотела найти ответ на какой-то незаданный вопрос. Он отвел взгляд, зная, что самого мимолетного зрительного контакта ей достаточно, чтобы через зрачки, минуя зрительный нерв и мозг, заглянуть в самые глубины его существа. А там ей открылась бы ледяная пустыня. Ему почудилось, будто белые стены кухни стали сужаться, словно собираясь сложиться и задушить его. Больше всего Стефану хотелось сейчас очутиться в своей комнате, забраться на диван и остаться одному.

– Да нет, ничего такого, просто задание по математике завтра сдавать надо, – соврал он.

Стефан сунул в рот бледно-розовый помидорчик черри и языком прижал его к нёбу. Помидор был одновременно и кислый, и сладкий, и вкус его заставлял вспомнить лето.

– Да это только поначалу так кажется, а стоит начать – постепенно втянешься, – заметила мать. – И потом, всегда можешь сказать, если совсем запутаешься. Папа тебе поможет.

– Угу, – пробормотал отец, не поднимая глаз от тарелки.

От этого «угу» у Стефана заныло в животе. С математикой отец ну никак не мог ему помочь. Ему уже после третьего класса задачки Стефана стали не по плечу. Но этот факт они оба, не сговариваясь, не обсуждали.

Он доел лазанью на голубой тарелке, взял для вида еще один индийский огурчик, поблагодарил за ужин и поднялся с места. И весь путь от кухни до своей комнаты чувствовал, что в спину ему, точно шприц, впивается взгляд матери.

«А вдруг меня в тюрьму посадят, если я расскажу все, что знаю?» – подумал Стефан и растянулся на постели. То, чем они с Томми занимались на футбольном поле прошлой осенью, в день, когда там никто не играл, было ужасно, даже жестоко, это он теперь понимал. Они друг друга так завели, что не могли остановиться и перешли все дозволенные границы. Пусть на Томми произошедшее подействовало не так сильно, но даже тот побледнел, когда они позднее как-то раз заговорили об этом. Впрочем, закрыв глаза, Стефан по-прежнему видел перед собой кучу разбросанных темно-желтых листьев и раздавленные грибы, чувствовал запах влажной от дождя земли и слышал крик девочки. Громкий, пронзительный крик.

Но они не одни такие. Это он уже потом выяснил. Еще в одном месте в этом маленьком городке другие люди хранили такие же тайны, страшные и даже более жуткие. Но если кому-нибудь об этом рассказать, то придется признаться и в своих художествах. А для этого надо быть уверенным, что эти события не связаны между собой. Но точно ли между ними нет связи? И может ли он быть уверен в этом?

По сравнению с некоторыми сверстниками Стефан жил очень даже неплохо. Пусть хотя бы по местным, морслетовским, меркам. После конфирмации два года назад ему выделили самую большую комнату в доме. Там нашлось место как для письменного стола, так и для столика для ноутбука марки «Делл». Подростку надо развиваться, считала его мать, она помогла ему обустроить жилище, раздобыв отличный рекламный плакат к фильму «Эрагон» и небольшой телевизор, подвешенный сейчас под потолком. Родители относились к нему хорошо, это Стефан знал наверняка. Его никогда не били, разговаривали с ним вежливо и спокойно. Просто они как бы отсутствовали в его жизни.

Даже когда были рядом в чисто физическом смысле и проявляли заботу о нем, казалось, мысли их были далеко от сына. Но как бы они повели себя, если б узнали, что он наделал? Его всякий раз начинало тошнить при воспоминании об этом.

И об уликах, свидетельствовавших о содеянном. Они образовывали замкнутый круг. Они жили где-то в другом месте, эти безмолвные силы зла в цифровом формате.

5

Ночь, словно тяжелое черное одеяло, накрыла таунхаус из красного кирпича. Дэниель Трокич жил здесь уже двенадцатый год, с тех пор как вернулся в Данию после нескольких лет, проведенных в Хорватии, и даже не представлял, как бы он смог жить в другом месте. Дом находился в Хойберге, южной части Орхуса в семи минутах езды от центра города и управления полиции. Ему фантастически повезло с ценой на это жилье, и, хотя в его распоряжении было всего лишь семьдесят квадратных метров и только одна спальня, он даже в мыслях не собирался куда-нибудь переезжать. Трокич очень ценил этот район, который благодаря своему расположению скорее являлся пригородом Орхуса, нежели его частью. Это был дом, куда он мог спокойно вернуться и чьи стены видели так много из того, что случилось в его жизни.

На полу в кухне валялись керамическая тарелка и кусок пищевой пленки. Хотя ранее на тарелке лежали две превосходные колбаски чоризо, которые он забыл убрать в холодильник накануне вечером.

– И что это значит? – Трокич посмотрел на кота, указывая на пол и пустую тарелку. Пушок сидел на кухонном столе и старательно вылизывал длинную черно-белую шерсть. Услышав голос хозяина, кот спрыгнул на пол и направился в гостиную. Если Трокич правильно понял, кот вознамерился опередить его и первым забраться на хозяйское кресло. Самому же хозяину, как водится, предстояла ссылка на диван. Кот не одобрял зиму и вообще любые погодные катаклизмы, поэтому большую часть времени проводил дома. Иногда Трокич выгонял его на террасу, но Пушок, посидев с недовольным видом пару минут на холодной плитке и принюхиваясь, плелся к задней двери, в которой для него была пропилена специальная дверца, и с облегчением возвращался в домашнее тепло.

Трокич вздохнул и поднял с пола тарелку. Аппетита не было, так что потеря колбасок оказалась хоть и огорчительной, но отнюдь не смертельной. Тем более что колбаскам нашлась недурная замена. Он открыл хранившуюся в загашнике бутылку «Зубровки», полученную в подарок от недавно освободившегося польского наркобарона, который за время пребывания за решеткой решил перевоспитаться и взяться за ум, налил треть стакана, достал из холодильника яблочный сок и долил в стакан до верха.

Открывая входную дверь, он надеялся, что быстро вернется в нормальное для себя состояние. Неважно, собирался он еще поработать над делом или нет, все теперь решала добрая его воля, хотя, как правило, по вечерам он давал мозгам передышку от дневных забот. Это, без сомнения, объяснялось здоровым цинизмом, качеством, приобретенным за долгие годы службы в полиции и пребывания в Хорватии во время боевых действий. Включалась система самосохранения.

Бывали, правда, исключения, хотя и редко. Вот и теперь Трокич обнаружил, что картинки с места обнаружения тела Лукаса стоят у него перед глазами, а подсознание работает вовсю. Что же представляет собой эта личность, так беспощадно отнявшая жизнь у еще толком не начавшего жить мальчика? Что побудило преступника затянуть леску на шее Лукаса? Ожесточение души? Абсолютное хладнокровие? И как это увязать с жаром пламени, от которого так явно пострадало тело жертвы?

Водка с соком оказалась в самую меру крепка, но недостаточно холодна. Это была «Зубровка» польского розлива, вкус и цвет ей придавала плававшая в бутылке душистая травка. Травка эта водится в Беловежской пуще в северо-восточной Польше и Беларуси, говорят, в тех местах, где зубры справляют большую нужду. У «Зубровки» чувствовался привкус ванили, Трокич помнил его с юных своих дней в Хорватии, когда они с братьями с превеликим удовольствием потягивали коктейль из «Зубровки» и яблочного сока, называвшегося почему-то шарлоткой. Нынче он отдавал предпочтение красному вину.

Трокич взял стакан, бутылку с остатками водки и перешел в гостиную, прихватив с собой стопку уже прочитанных бумаг. Он намеревался просмотреть их еще раз, но мысли были заняты совсем иным. Он откинулся на спинку дивана и стал разглядывать висевшие на серо-зеленых стенах красочные пейзажи небольшого формата, ожидая, когда начнет действовать водка. Жилище его не отличалось уютом – какой тут уют, если оно было завалено старыми книгами, которые хозяин никогда не читал, комнаты обставлены простой и разностильной мебелью, больше всего места занимала музыкальная аппаратура. Ну и эти вот картинки, написанные кузиной Трокича Синкой.

Мысли заместителя комиссара незаметно для него самого вернулись к его последней поездке в Хорватию. Ему пришлось разбираться с исчезновением Синки. Нужно было обдумать вновь поступившую информацию. Но нет, сейчас не время. Это может подождать.

Однако душевного спокойствия он не обрел и, впервые за долгое время включив телевизор, поставил диск с концертом «Раммштайна» в Ниме. Стереосистема стоила бешеных денег, не говоря уже о полноразмерных наушниках, которыми он пользовался, дабы не мешать соседям. А вот телевизор его давно уже вступил в преклонный возраст и теперь представлял собой скорее музейный экспонат. Пульта управления в доме не было с тех пор, как одна из многочисленных случайных знакомых опрокинула на него бокал с пивом. К счастью, штекер наушников подходил к разъему телевизора. Трокич уселся поудобней и занялся приведением мыслей в порядок под тяжеловесные, словно грузовик, звуки музыкального шоу с языками пламени, дымом, вакханалией световых эффектов, фейерверками и черным маникюром.

* * *

Его разбудил телефонный звонок. Трокич, не открывая глаз, снял наушники, нащупал на столе мобильник.

– Это Джаспер, – сообщил голос в трубке. – Ничего, что так поздно?

– Зависит от повода.

– Мы с Лизой просмотрели камеры всех магазинов.

Трокич взглянул на часы. Половина второго ночи. Его слегка подташнивало. Вот что значит пить водку без закуски.

– Нашли что-нибудь?

– Поэтому и звоню, чтобы поставить тебя в известность. Мы в этом почти уверены. Надо, правда, увеличить кадры и сделать их почетче, но этим Лиза займется с утра. На одном кадре, похоже, Лукас со школьным рюкзаком, с которым он, как говорят, ходил в школу. На внешнем кармашке должна быть большая божья коровка, насколько я помню. Камера поймала его, когда он проходил мимо витрины булочной.

Сон окончательно слетел с Трокича. Он машинально потянулся за сигаретами, лежавшими на столе, вытряхнул одну из пачки, щелкнул зажигалкой. Глубоко затянувшись, спросил:

– Рядом с ним кто-то есть?

– Нет, рядом никого нет, но вот на другой стороне улицы кто-то стоит.

– Мужчина?

– На сто процентов не уверен. Но думаю, что мужчина. По-моему, он просто стоит и как будто наблюдает за Лукасом. И чего-то ждет.

Суббота, 6 января

6

Сисель заворочалась, пытаясь проснуться, и больно стукнулась затылком об изголовье кровати. На дворе было полутемно, и, даже не взглянув на лежавшие на ночном столике наручные часы, она знала, что сейчас полвосьмого утра. Еще минутку она полежала, рассматривая лепной потолок и стараясь отогнать ночной кошмар. Сперва ей приснилось, что она ныряет в Плюрагротту[2] в Норвегии и у нее порвался костюм, а это означало гипотермию и верную скорую смерть. Потом ей приснился будильник, издававший долгие дребезжащие звуки. Тревожные. Настойчивые. И такие правдоподобные, что еще долго звучали в ушах после пробуждения. Сисель облизнула сухие, потрескавшиеся за ночь губы. У нее сильно колотилось сердце. Она постаралась успокоить дыхание, делая глубокие равномерные вдохи.

Она села на постели, закутавшись до подбородка в перину, и поглядела в окно. Все годы, что Сисель занималась дайвингом, ей ни разу не снились сны, связанные с погружением под воду, хотя сама стихия в ее снах часто напоминала о себе в самых причудливых видах. Возможно, сегодняшний сон навеяли ей разговоры о речке. Или сработало подсознание, ведь она слышала о случившейся трагедии. Вид на речку Гибер О открывался сразу из нескольких окон. Занимался рассвет, стали видны искривленные стволы деревьев, точно стражники стоявшие вдоль русла, и красно-белые ленты полицейского ограждения. Приехав в Морслет накануне, она сразу почувствовала, что случилось что-то нехорошее. Казалось, город ее детства горестно замер. На морозных улицах переговаривались то тут, то там стайки перепуганных жителей. Возле дома на берегу Сисель увидела полицейских в гражданском и спросила, что произошло. Услышав об убитом мальчике, она почувствовала, как в желудке образовалась невообразимая тяжесть, и это ощущение не оставляло Сисель до конца дня. Неужели злой рок так подшутил над ней, ведь мальчика убили именно тогда, когда она вернулась в родной город? Полицейский сказал, мальчика звали Лукас. Фамилию он не назвал, и теперь Сисель терялась в догадках, знает ли она его родителей.

Наконец она заставила себя спустить ноги на пол, осмотрела их, признала, что они нуждаются в эпиляции, и вскочила с постели. Бросив взгляд на кучу одежды, сваленной на пол, выудила из нее «найковский» костюм и спустилась по лестнице в кухню. Дом она арендовала у своих давних друзей Метте и Сёрена. Они искали человека, чтобы тот присматривал за домом, пока они колесят по Новой Зеландии, и Сисель охотно согласилась, надеясь в тишине и покое засесть за дипломную работу по морской археологии. Дом построили в двадцатые годы прошлого века, и достался он Сёрену и Метте в наследство. Он был выкрашен в бежевый цвет, назывался Муспельхейм и неплохо смотрелся со своими красивыми линиями и окнами с переплетом. Весьма большой дом – для своего времени, конечно. Примерно триста квадратов, если брать все три этажа. Сисель, правда, не спускалась в подвал, а большинство помещений были закрыты и не освещены ради экономии энергии. Она знала, что здесь еще многое следовало привести в порядок. Многие вещи нуждались в замене. Плита жрет немерено электроэнергии, кухонный стол низковат и к тому же весь в царапинах, а желто-зеленый линолеум потрескался и вздыбился вдоль плинтусов. Из кухни можно пройти в три гостиные – светлые, просторные, с хорошо сохранившимися лепными потолками, они составляли главную гордость дома. В одной даже была дровяная печь, но Сисель ею еще не пользовалась.

С чашечкой кофе она прошла в зимнюю гостиную с окнами, выходящими на запад, в сад, то есть в противоположную от речки сторону. Вчера она сложила здесь свои книги, необходимые ей для работы. Сисель выглянула в темный сад и обнаружила, что снег под окнами примят. Кто это здесь шастал? Косуля, наверное. Похоже на ее следы. Она подивилась, что косули заходят так далеко от леса.

Покачиваясь в кресле-качалке, Сисель раздумывала, не совершила ли ошибку, приехав сюда. Она чувствовала себя отрезанной от мира, слабой и незащищенной, а странный звук или, вернее, звонок из кошмарного сна все еще звучал у нее в ушах. Впрочем, не успела она допить кофе, как дурные предчувствия улетучились, словно воздух из проколотого воздушного шарика. Сисель снова вернулась к действительности. Вот теперь и душ можно принять, а то после вчерашней поездки голова выглядит совершенно непотребным образом.

В это мгновение в дверь постучали. Она машинально взглянула на наручные часы и с удивлением обнаружила, что всего лишь восемь часов. Не представляя, кому могла понадобиться в такую рань, и торопливо приглаживая на ходу волосы, она пошла открывать.

Двое полицейских в гражданском, осыпанные снежными хлопьями, показали свои служебные жетоны. Сисель сперва подумала, что они пришли из-за машины, которую она вчера довольно неудачно припарковала. Но вряд ли они из-за такой мелочи постучались бы к ней в такую рань.

– Криминальная полиция. Меня зовут Джаспер Тауруп, а это мой коллега Мортен Лин. Можно задать вам пару вопросов?

– О чем?

– Как вы, наверное, заметили, вчера у реки было многолюдно. Там нашли тело убитого мальчика.

– Да, я видела полицейских, даже говорила с одним из ваших коллег. Жуткая история, но я приехала поздно и только на пару недель, так что вряд ли смогу быть вам полезной.

Полицейский, обращавшийся к ней, вытянул шею и заглянул ей за спину в коридор. И принюхался. Как будто запахи в доме могли дать ему ключ к разгадке тайн самого дома. На вид он был не старше ее, где-то около тридцати, с бледным лицом и неровной, бугристой кожей – видимо, последствия юношеских прыщей.

– А где же хозяева?

– В Новой Зеландии. Уехали в отпуск на несколько недель.

– Давно?

– С Рождества.

– То есть все это время в доме никто не жил? – узкие губы полицейского растянулись в скептической улыбке.

– Да ведь всего две недели прошло.

Они обменялись взглядами.

– Мы осматриваем дома в округе. Вы не против, если мы зайдем? – полицейский смахнул с лица снежинки.

Сисель прикусила губу. Конечно же, она против.

На полу в ванной валяется грязное белье, на кухне остатки вчерашнего ужина, а содержимое чемодана она вывалила прямо на пол в спальне. Но какая разница, если им надо, они все равно вой дут. Сисель распахнула дверь.

– Пожалуйста.

– Скажу как есть, – темно-русый полицейский с бледным лицом отряхнул снег с обуви на половичке. – Мы пока не нашли место, где убили мальчика, и продолжаем поиски. Желательно обнаружить это место как можно скорее, если его вообще удастся отыскать. Вы после приезда были в подвале, на чердаке, в сарае и так далее?

– Нет, но никаких признаков взлома или…

Она осеклась, и перед глазами у нее замелькали кадры с мест преступлений из кровавых детективов. Правда, вчерашний полицейский сказал, что мальчика задушили. Значит, крови не было?

– Полной уверенности у нас нет, но по кое-каким признакам можно судить, что он сопротивлялся, и к тому же мы не нашли его школьного рюкзака. Вы ничего здесь вчера по приезде не убирали? Может, что-то валялось в беспорядке?

– Нет, все было прибрано.

– Вы случайно не видели, не было ли пожара поблизости?

– Нет, ничего такого не видела.

– Ну что ж, если у вас все в порядке, я с вашего позволения пройдусь по дому, посмотрю, а коллега Мортен побудет с вами.

– Да-да, конечно.

Сисель впустила полицейских и закрыла входную дверь.

– Хотите кофе?

– Нет, благодарю. Нам надо еще несколько домов осмотреть, которые по берегу расположены, так что обойдемся без кофе. Я начну сверху, а потом спущусь вниз, – с этими словами темноволосый полицейский исчез на лестнице, ведущей на второй этаж.

Сисель налила себе кофе, села за кухонный стол и стала ждать, искоса поглядывая на хмурого полицейского, пока еще не проронившего ни слова.

– Можно узнать фамилию мальчика? – наконец спросила она. – Я ведь жила здесь, возможно, его родителей знаю.

– Мёрк. Лукас Мёрк, – сообщил Мортен Лин.

Сисель прикусила губу, вспоминая знакомых с детских лет обитателей городка.

– Так он сын Карстена Мёрка? По-моему, я его знаю. Но лично мы незнакомы.

– Да, это его отец.

Карстен Мёрк был лет на десять старше, но Сисель его помнила, его младший брат учился с ней в одном классе. Это был такой рослый и сильный парень, он избегал чужих взглядов и редко когда вступал в разговор.

С чердака доносились звуки шагов второго полицейского. Из крана на кухне капала вода. Пару минут Сисель прислушивалась к падающим на стальное дно мойки каплям, потом резко встала и завернула кран. Из кухонного окна она увидела, что к месту, где обнаружили тело Лукаса, подошли три фигуры, двое взрослых и ребенок. Один взрослый, как бы защищая его, приобнял ребенка за плечи, а другой, встав на колени, положил на снег цветы. У Сисель защипало в глазах.

Проводивший осмотр полицейский открыл дверь, ведущую в подвальный этаж. Ч ем-то погромыхав там, он через пару минут вернулся на кухню.

– Замечательная коллекция вин у ваших друзей, – сообщил он. – Но кроме нее, ничего там нет. Мы еще в сарай заглянем, и на этом все.

Тремя минутами позже полицейский, которого звали Джаспер Тауруп, широко ей улыбнулся.

– В сарае тоже ничего примечательного нет. Благодарим за помощь и хорошего дня.

– Не за что.

Сисель уже собиралась закрыть за ними дверь, как вдруг он спросил:

– Это ваша машина припаркована на встречке?

И подмигнул.

7

Оперативники Джаспер Тауруп и Мортен Лин вернулись на дорогу и направились к следующему дому, построенному в пятидесятые годы из красного кирпича и покрытому черной крышей. До цели им пришлось пройти девяносто пять метров.

– Эх, сейчас бы у этой печечки погреться, – Мортен, ухмыльнувшись, сунул в нагрудный карман блокнот. – Может, нам вернуться и устроить этой дамочке личный досмотр? Ты как?

– Завязывай с этой ерундой, – пробормотал Тауруп и уже который раз пожалел, что прошли времена, когда ему довелось быть постоянным напарником заместителя комиссара Дэниеля Трокича. Уж лучше в одиночку работать, чем в паре с Мортеном Лином, который всякий раз, открывая рот, обнаруживал полную несостоятельность в общении с людьми. К счастью, большую часть времени он помалкивал.

– Сколько домов на этой улице нам еще надо осмотреть? – поинтересовался Мортен.

– Кажется, три, – ответил Джаспер. – И на этом закончим.

Чуть погодя они уже стучали в шикарную дверь с молоточком. Табличка на стене сообщала, что здесь проживает Анни Вольтерс. Спустя пару секунд дверь открыла почтенная дама лет восьмидесяти, в коричневом платье с цветами. Седые кудряшки отливали синевой. Через толстенные стекла очков в зеленой оправе она вопросительно смотрела на полицейских. На тонких губах играла легкая улыбка, обнажавшая ряд ровных искусственных зубов. Эта старая женщина напомнила Джасперу его собственную бабку, которая пребывала в самом что ни на есть добром здравии и тиранила родственников. Краешком сознания он не в первый раз уже подивился, как эти божьи одуванчики добиваются такого небесного оттенка волос. Теми же словами, что и молодой соседке, он объяснил Анни Вольтерс суть дела.

– Какая жуткая история, – старушка поежилась, как от холода, в ее глазах застыл ужас, который, казалось, отражался на лицах всех жителей Морслета.

– Да уж, фру Вольтерс, – поддакнул Джаспер. – Вот мы и разыскиваем тех, кто мог бы рассказать нам что-нибудь об этом деле. Люди могут даже не подозревать, что знают нечто важное для нас. Вы дома были последние два дня? Нас интересует период с полудня и до позавчерашнего вечера.

За спиной хозяйки виднелась уютная прихожая с ярко-синим ковром и небольшим секретером темного дерева. На стоячей вешалке висели шерстяное пальто, длинный красный зонтик и палка для ходьбы. И даже пахло в доме так же, как у его бабки. Слабый запах мыла, смешанный с ароматом кофе и выпечки.

– Позавчера я весь день была дома. Здесь, кроме меня и кошки, никого нет… Может, вы пройдете? Могу предложить кофе и пирожные.

– Нет, благодарю. Если вы оба дня находились дома, незачем его осматривать. Тем более мы торопимся. У вас сарай есть? Он заперт?

– Заперт. Но вы можете заглянуть. Сын новый замок как раз повесил. Вот ключ.

Она выдвинула ящичек секретера и протянула полицейским маленький ключ.

– Посмотрю, – сказал Мортен, забирая ключ.

Когда он зашел за дом, Джаспер спросил:

– А вы знали Лукаса?

На морщинистом лице появилось какое-то странное выражение, женщина нервно затеребила золотую цепочку на дряблой шее.

– Да. Я знала мальчика, с которым случилось несчастье. Он ведь сын Карстена Мёрка, а тот ровесник моего сына. И потом, я ведь до сих пор даю уроки музыки, учу детей играть на фортепьяно. Вот и с Лукасом несколько раз занималась прошлой весной, но он быстро утратил интерес. Так сейчас со многими детьми происходит. Нотную грамоту он освоил, но дальше дело не пошло. Он больше интересовался насекомыми, вот ими он с удовольствием занимался. Но вообще Лукас был славный мальчик.

К ним подошел Мортен, покачал головой и вернул ключ.

– В сарае тоже ничего.

– Получается, вы его в последние дни не видели? – спросил Джаспер.

Повисла недолгая пауза. Мортен Лин вздыхал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Нет, не помню, – произнесла Анни Вольтерс.

Она поправила очки в тяжелой оправе и сосредоточила взгляд на обуви Таурупа. Ему на долю секунды почудилась неуверенность в ее голосе, как будто она решила сказать им неправду, но Джаспер тут же отбросил эту мысль. Ведь Анни Вольтерс восьмидесятилетняя грузная старуха, которая ходит с палкой.

– Я с ним не виделась с тех пор, как он приходил ко мне на уроки. А было это, как я уже говорила, довольно давно, – прибавила она.

– Если вспомните что-то, что может иметь для нас значение, позвоните нам сразу, фру Вольтерс. Речь идет об очень серьезном преступлении, об убийстве.

Он протянул ей свою визитку, и она не глядя сжала ее в руке, словно ей вручили билет на спасительный автобус, который увезет ее подальше от творящегося безумия.

– Конечно, обязательно. Надеюсь, вы скоро поймаете злодея. Мы страшно напуганы, все соседи, да и весь город, понятное дело.

По пути к следующему дому Джаспер Тауруп подумал, что сейчас ему не хотелось бы оказаться лишь в одном месте. Но именно там его сейчас ждал заместитель комиссара Дэниель Трокич.

8

В восемь тридцать утра Дэниель Трокич вошел в институт судебной медицины. Ночью он долго размышлял об увиденном на записях с камер наблюдения, потом все-таки заснул, но спал беспокойно. Теперь Лизе Корнелиус предстоит тщательно изучить видеоматериалы. Но это уже после вскрытия.

С институтом отношения у Трокича складывались не слишком-то хорошо. Главную проблему представляли запахи. Сладковатый дух пробуждал воспоминания, и в памяти оживали картины военной поры. Но, оказавшись в прозекторской, он сообразил, что сегодня просто забыл о своем отвращении к этому месту. Накануне вечером родители Лукаса уже опознали тело сына, и Трокич порадовался, что им не придется присутствовать на предстоящей процедуре.

Компанию ему при выезде из управления составили Лиза Корнелиус и техник-криминалист Курт Тённес. Кроме них, в прозекторской находились судмедэксперт Торбен Бак с помощником и двое студентов, парень и девушка. Трокич поймал взгляд Лизы. Она была собрана, но, когда ввезли тело Лукаса Мёрка, в ее глазах промелькнул ужас, лицо окаменело и на шее запульсировала голубая жилка.

На Лукасе по-прежнему была его одежда: синие джинсы, белые кроссовки «Кавасаки», голубой свитер с принтом в виде черепахи и зеленая дутая куртка без капюшона. Шея была по-прежнему обмотана леской. Трокич уловил запах чего-то горелого. Он никогда раньше не присутствовал при вскрытии ребенка, противоестественность процесса угнетала его с такой силой, будто он впервые попал в это место.

Все предметы одежды были сфотографированы, осмотрены, сняты с тела и сложены в пронумерованные бумажные пакеты. Полиция предъявит их в качестве вещественных доказательств. И вот Бак приступил к вскрытию.

– Как мы и предполагали, он был задушен рыболовной леской, – начал судмедэксперт.

Он обмотал леску скотчем и потом перерезал. Трокич знал этот прием, леска теперь сохранит диаметр, узелки и прочее. Бак аккуратно уложил леску в пакет и передал Трокичу.

– Леской обмотали шею несколько раз, она перетянула вены и частично артерии, поэтому приток крови к мозгу был ограничен, что послужило причиной кровоизлияний. Кроме того, было еще небольшое кровотечение из носа.

– А что это у него на щеке? – спросил студент.

Голос у него слегка подрагивал, но вообще он неплохо владел собой. Все всмотрелись в пятно на щеке мальчика, более всего напоминавшее коровью лепешку.

– Сажа, – коротко констатировал Бак. – Он ведь стоял рядом с открытым огнем. Такие пятна есть и в других местах. Не исключено, что он отравился угарным газом, когда вскроем тело, осмотрим сперва дыхательные пути.

Бак продолжил комментировать свои действия, его рассказ записывался на диктофон.

– Имеются отчетливые царапины на верхней части шеи непосредственно под челюстной костью. Скорее всего, ребенок пытался сорвать леску и поранился. Кроме того, имеются два синяка в области плеча, думаю, четырех-пятидневной давности. По всей вероятности, кто-то с силой схватил его за плечо. На руках ожоги второй степени с образованием волдырей и другие повреждения кожи. Количество и степень ожогов указывают на контакт жертвы с открытым огнем.

Бак закончил осмотр грудной клетки, не отметив каких-либо существенных для следствия моментов, после чего тело перевернули на живот.

– На спине имеются многочисленные трупные пятна. Вот, взгляните на эти участки кожи синюшно-фиолетовой окраски, – приглашающе сказал он студентам. – Под воздействием силы тяжести кровь перетекает по сосудам вниз, и ее сгустки становятся видны под кожей. Трупные пятна отсутствуют там, где кожа контактирует непосредственно с костями. Они появляются через полчаса-час после смерти и становятся более отчетливыми в течение десяти-двенадцати часов после остановки сердца. В промежутке между четвертым и двенадцатым часами трупные пятна могут перемещаться, если, к примеру, тело перевернуть. В таком случае пятна бледнеют, но можно определить, в каких местах на тело давили ветки дерева, а в других давление не ощущалось, поскольку эти части тела находились в воде. Пятна можно увидеть и там, где в тело врезалась леска.

Трокич вспомнил об одежде, снятой с тела мальчика. Куртка была перепачкана грязью, скорее всего, его тащили волоком по земле до реки, там кинули в воду, и тело унесло течением, пока оно не застряло в ветвях. Но все следы замело снегом.

Бак приступил к той части исследования, которая вызывала у Трокича наибольшее отвращение.

– Никаких повреждений рта, прямой кишки или полового органа, свидетельствующих о сексуальном насилии, не обнаружено, – проговорил судмедэксперт в микрофон.

Хоть в этом ребенка пощадили, мелькнула мысль у Трокича.

– Я так и думала, – пробормотала Лиза. – Хотя он был в одежде, когда его обнаружили. Иначе что-нибудь осталось бы, какая-нибудь улика. Например, сперма на одежде или на теле.

– Думала она… Скажешь тоже! Ты просто не видела всего того, что попадает ко мне на стол, – скептично фыркнул Бак. – Но я не договорил. В некоторых случаях сексуального насилия видимых следов не остается. В том числе и на телах мальчиков.

Я возьму материал для микроисследования на наличие следов спермы и для анализа ДНК.

– Даже если мы ничего не найдем, сексуальный мотив исключать нельзя, – заметил Трокич. – Может, у преступника не было возможности довести дело до конца, или он получал удовлетворение, причиняя мальчику боль. Нам доводилось иметь дело с педофилами-садистами. Надо учитывать все версии, ни одну нельзя отбрасывать. Но давайте дождемся результатов анализа, и тогда уж будем думать.

– Там у него на затылке что-то желтое, – студент показал пальцем на безжизненное тельце.

Бак взял пинцет и, присмотревшись, подцепил крохотный обрывок нитки.

– Дэниель, вчера мы это упустили.

Трокич подошел ближе, чтобы рассмотреть находку.

– Что это?

– Это пряжа, возможно, сочетание разных нитей.

– Одеяло или одежда?

– Не знаю, – ответил Бак и попытался почесать под бородок о свое плечо. – Это сможет определить эксперт по тканям.

Бак не меньше часа бесстрастно исследовал внутренние органы жертвы. Трокич старался не отводить глаз и прикидывал, сколько детских трупов прошло через руки коллеги. Бак имел право проводить судебно-медицинскую экспертизу в случаях криминального убийства, так что ребенок, убитый в этой части страны, неизбежно оказывался в его прозекторской.

Бак работал в отделе уже лет двадцать. Его отец был профессором судебной медицины и автором нескольких учебников по криминалистике, а двадцатичетырехлетняя дочь Кристина, студентка мединститута, недавно изъявила желание пойти по стопам деда и отца.

– В нижних отделах дыхательных путей имеются отложения сажи. Я возьму материал для анализа на содержание в крови угарного газа и степень его воздействия. Но учитывая ожоги на руках… М-да, уже сейчас можно сказать, что воздействие было весьма существенным.

– Когда у нас будут результаты анализа? – осведомился Трокич.

– Я сейчас отправлю материал в химический отдел, так что ответ получим до конца дня.

Заместитель комиссара осмысливал полученную информацию. Если мальчик наглотался угарного газа, то почему он не умер на месте? Зачем было его еще и душить? Какой во всем этом смысл?

Пока Трокич ждал, когда Курт Тённес сделает последние снимки, ему вручили упакованные должным образом вещдоки, которые надо было передать криминалистам. Он чувствовал себя измотанным, в уставших от резкого света глазах мелькали черные точки. Бак стянул перчатки и отправился мыть руки.

– Жду отчета нашего рентгенолога.

– Рентгенолога? – удивилась Лиза.

– Да, перед вскрытием мы сделали компьютерную томографию. Позвоню вам, как только переговорю с ним. Я так понимаю, что вы еще не говорили с терапевтом. Думаю, вам следует сравнить результаты КТ с информацией лечащего врача, и тогда сможете составить ясную картину истории болезни.

– Сделаем, – пообещал Трокич.

– И еще не забудьте про синяки. Они старые. К то-то схватил его за плечо. Я бы на вашем месте пообщался с его родителями.

9

В Морслет Дэниель Трокич и Лиза Корнелиус ехали по узким, заснеженным дорогам, петляющим среди одетых в зимнее убранство полей. В машине негромко играла композиция «Хаос» группы «Мьютемат». Трокич поставил эту песню специально для Лизы, которая терпеть не могла группы, которые любил он, однако к новоорлеанским альтернативщикам относилась вполне терпимо. «Это можно слушать», – благосклонно отозвалась она об энергичном роке с клавишной пульсацией и четкой линией ударных.

Пейзаж за окном резко контрастировал с привычной городской картиной. Они только что проехали самую высокую точку Орхуса – курган Йельсхой, здесь проходила граница города, и Трокич подумал, как сильно Морслет отличается от гетто, в котором прошло его детство. Средний доход в этом городке был одним из самых высоких в óкруге. Это объяснялось не только крайне высоким уровнем благосостояния местных жителей, но и полным отсутствием социального жилстроительства. Идиллическая картинка датской провинции, представляющей страну с лучшей стороны.

Нет, он ни за что не поменялся бы жильем ни с кем из четырех тысяч жителей городка, хотя на пригородной электричке можно было добраться отсюда до центра Орхуса всего за двадцать минут. Трокич любил городскую суету, шум уличного движения, этническое, социальное и культурное разнообразие. В Морслете всему этому неоткуда было взяться.

Сейчас здесь царила паника. Перепуганные жители с утра обрывали телефон Эйерсуну, спрашивая и спрашивая, как идет расследование, родители не выпускали детей из дома, а какой-то самозванный представитель общественности пенял бургомистру, что «в стране хозяйничает всякое отребье».

Они подъехали к дому родителей Лукаса Мёрка. Хотя в салоне играла музыка, Лиза Корнелиус едва не заснула после бессонной ночи, проведенной за просмотром видеоматериалов, которые ей в скором времени предстояло еще раз изучить в подробностях. Она сидела на пассажирском сиденье, подогнув под себя длинные стройные ноги, и лицо ее с правильными чертами выражало умиротворение. Лиза с ее манией менять цвет волос – сейчас она была блондинкой с фиолетовыми прядями, – высоким ростом и весьма скромными формами была не во вкусе Трокича, но сейчас она показалась ему красавицей. Лиза – душа чувствительная, и у него не укладывалось в голове, как ее занесло в полицию, да еще в отдел по расследованию производства детской порнографии и педофилии. Зачем ей копаться в человеческих низостях и злодействах, это же все равно что искать точку опоры в зыбучих песках, мысленно философствовал Трокич. Или ей удалось найти эту точку, раз ушла из главного управления полиции. Или убедилась, что границы размыты, да и смещаются постоянно. Тогда все хуже, чем ему кажется.

– Просыпайтесь, просыпайтесь, фрёкен Корнелиус.

Трокич вылезал из машины, когда в кармане завибрировал телефон. На экране высветился номер судмедэксперта Томаса Бака.

– Предварительный акт вскрытия скоро пришлю, – сказал он. – А пока вот что. Только что говорил с рентгенологом и посмотрел снимки. На правой руке застарелая сросшаяся трансверсальная фрактура.

– Что это значит?

– Что рука была сломана. Перелом такого типа – поперечный – может случиться от сильного прямого удара. Надо, конечно, еще внимательно посмотреть снимки. Кстати, я пообщался с химиками, они говорят, что доля угарного газа в крови около двадцати семи.

– А это что значит?

– Это указывает на сильное отравление. Будь она чуть выше, он бы потерял сознание. И еще мы сделали предварительные анализы биолого-генетических материалов и следов спермы не обнаружили. Но ждем окончательного ответа от генетиков.

Возникла короткая пауза, пока Трокич обдумывал полученные сведения. Ничто по-прежнему не говорило в пользу версии о насилии на сексуальной почве.

– Да, привет тебе от Кристины, – буркнул Бак.

Много лет назад судебный медик привел в управление дочку-подростка, и та по уши влюбилась в заместителя комиссара. Трокич, разумеется, не мог всерьез воспринимать эту детскую любовь дочери коллеги, пресекал любые ее попытки остаться с ним наедине, не читая, отсылал ее многочисленные послания обратно. И как прикажете понимать этот привет? Он думал, она его давно забыла.

Стоя возле из машины, Трокич огляделся. Он был здесь впервые. Воздух был морозный, на деревьях позвякивали тысячи заиндевевших веточек. Скеллегорден напоминал фермерскую усадьбу начала прошлого века, и Трокич решил, что сельхоззем ли хозяева выделили для строительства близлежащих коттеджей. От прежних времен остались только жилой дом и служивший ныне пристройкой к нему бывший скотный двор. На участке примерно в две тысячи квадратных метров сдавались внаем четыре квартиры. Три располагались в большом доме, а четвертая – в пристройке. Дом с огромными окнами в лиловых рамах был неровно выкрашен темной охрой. Краска во многих местах облупилась, особенно на высоком цоколе, на входной двери топорщились лохмотья лакового покрытия. Крыша из асбестоцементного шифера также нуждалась в замене.

Лукас жил на втором этаже вместе с родителями и младшим братом. Почему они обретались в этой развалюхе, а не купили себе дом? Пусть даже их доход оставлял желать лучшего, но все же это представлялось весьма странным. Как будто старшие Мёрки не решались расстаться с первым жильем своей молодости.

Трокич так и не понял, как Ютте Мёрк, оглушенной горем и находящейся в полуобморочном состоянии, удалось выставить полицейских, принесших ей черную весть. Напротив него сидела тщедушная женщина, почему-то напоминавшая муравья. На вид ей было лет сорок пять, некрасивое лицо опухло от слез. Рыжие волосы с пробивавшейся сединой были темнее, чем у Лукаса, и выглядели неопрятно, похоже, расческа их не касалась далеко не первый день. Затуманенный взгляд бесцветных глаз блуждал по комнате, ни на чем подолгу не останавливаясь. Она как будто прокручивала в голове события последних дней. Движения были неуверенными и скованными. У Трокича заныло сердце, не приведи бог никому терять ребенка.

Рядом с ней, скрестив руки на груди, с сумрачным лицом сидел Карстен Мёрк. Он казался отчужденным, и Трокич задался вопросом, всегда ли он такой или их присутствие заставляет его замкнуться. Заместителю комиссара было мучительно сознавать, что даже родителей нельзя исключить из числа подозреваемых. Эти двое, вероятно, провели бессонную ночь, бесчисленное множество раз представляя себе картину произошедшего с их сыном, который оделся, помахал на прощание воспитателям, прошел по тропинке с продленки и повернул на улицу. Но что же случилось дальше? И сколько жутких сценариев с одним и тем же страшным концом разыгрывалось у них в голове за последние сутки.

Трокич простыми словами рассказал о результатах вскрытия, делая упор на деталях, подтверждающих, что Лукас не подвергался сексуальному насилию. Ютта Мёрк беззвучно плакала, хватая ртом воздух и зажмурившись, будто хотела, чтобы весь мир провалился к чертовой матери. Лиза вытащила из пачки бумажный платочек и протянула Ютте.

– Расскажите подробнее о Лукасе, – попросил Трокич. – Он мог по собственной воле пойти с незнакомым человеком?

Супруги переглянулись, словно советуясь.

– Нет, не пошел бы, – сказал Карстен. – Я в этом уверен. Он чужих сторонился, и с ним не так-то просто было познакомиться. Об этом и воспитатели говорили, когда он еще в детский сад ходил. Он не сразу перед людьми открывался. Представить не могу, чтобы он с незнакомым человеком пошел добровольно. Наверняка его похитили, затолкали в машину. Усыпили, вкололи чего-нибудь. Как с той девочкой в Бельгии…

Он осекся, словно нечаянно сказал что-то лишнее, но Ютта, испуганно ахнув, торопливо прижала ладонь ко рту, будто сдерживая крик. Глаза Карстена заметались по тесной душной комнате, останавливаясь на стене, на дубовом книжном стеллаже с подписными изданиями клуба любителей чтения в восьмидесятых, стеклянном журнальном столике и, наконец, на какой-то точке на груди у Трокича.

Трокич сделал пометку в блокноте и напомнил себе, что надо выяснить, не видел ли кто в городке подозрительных автомобилей после того, как Лукас покинул продленку.

– Вы говорите, он был застенчив с рождения. Это из-за низкой самооценки?

– Нет, не в том дело, – ответил Карстен Мёрк – Он всегда как бы примеривался к человеку, прежде чем сблизиться с ним. Асоциальным он ни в коем случае не был, если вы об этом. Он был очень живой. Интересовался многими вещами. Мы всегда говорили, что он сообразительнее нас. И рассудительный не по годам.

– А в тот день, когда он исчез, в котором часу вы видели его последний раз?

– Примерно в половине восьмого утра, прямо перед его уходом в школу. То есть это Ютта его в школу отправляла. Я-то уже на работу уехал.

– Было еще темно?

– Нет, уже рассвело, к тому же у нас тут фонари у дорожек. Он не боялся один в школу ходить, да и недалеко тут совсем, ну и мы, честно говоря, не опасались его одного отпускать. Это теперь…

Голос его надломился, он перевел взгляд на окно.

– А почему он не взял велосипед?

– Вообще-то он после школы катался, – ответила мать, – но я боялась отпускать его в школу на велосипеде. На Обструпвай такое движение по утрам. У нас ведь не все по правилам ездят.

– Мы пока еще не нашли место, где он мог получить ожоги.

Слово «ожоги» далось Трокичу с огромным трудом.

– Вы сказали участковому, что у Лукаса не было с собой мобильного телефона, но был школьный рюкзак с божьей коровкой на внешнем кармашке. Его мы пока тоже не нашли, и еще среди его вещей не хватает синей шапки. Верно?

– Да, верно.

– Других вещей у него при себе не было? Может… «Гейм-бой» какой-нибудь. В его карманах тоже ничего не нашли, кроме мелкой гальки и пары скрепок.

Родители покачали головой.

Трокичу очень не хотелось продолжать, но деваться было некуда.

– У Лукаса обнаружены синяки на предплечье. Предположительно он получил их за несколько дней до исчезновения. Вам известно их происхождение?

Родители вновь обменялись взглядами, в гостиной повисла тишина, в которой можно было различить шум проезжающего поезда. Железная дорога проходила совсем близко отсюда. Наконец снова заговорил Карстен Мёрк. На лбу у него выступили капельки пота.

– Не знаю. Может, он в футбол играл, и кто-то его за руку схватил. Синяки у него время от времени появлялись.

Трокич ненадолго задумался.

– Нет, ребенок такой силой не обладает. Мы почти уверены, что его схватил взрослый. И похоже, очень крепко.

– Мы такими вещами не занимаемся, – заверил Карстен, взмахнув для убедительности своими огромными ручищами.

– Два года назад Лукас сломал руку, – подчеркнуто бесстрастным тоном продолжил заместитель комиссара. – В истории болезни отмечено, что перелом случился при падении. Где это произошло?

– На ступеньках перед домом. Они каменные, обледенели, вот он и поскользнулся и неудачно упал. Но почему вы задаете такие вопросы?

Мужчина спрятал лицо в своих больших ладонях и подавил рыдание. Ютта коснулась плеча мужа, вид у нее был немногим лучше. Краска сошла у нее с лица, светло-зеленые глаза потускнели, узкие губы дрожали.

– Расследование предполагает, что мы обязаны прояснить все нюансы произошедшего с Лукасом, – уточнил Трокич. – А это значит, что мы вынуждены задавать и такие вопросы. Надеюсь, вам это понятно и вы будете отвечать на них со всей возможной прямотой.

Судя по выражению лица, Карстен Мёрк хотел огрызнуться, но успел приструнить себя.

– Мы обнаружили остатки желтых волокон на шее Лукаса, – продолжила теперь Лиза. – Это мохер, шерсть и полиамид. Но когда нашли тело, ничего из одежды такого цвета на нем не было. Вы не припомните, может быть, на нем было что-то желтое тем утром.

– Нет, ничего желтого он в тот день не надевал, – сдавленным голосом ответил отец. – У него вообще ничего желтого из одежды не было. Не любил он желтый цвет. Предпочитал ходить в синем.

Трокич секунду переваривал эту информацию, а потом перевернул страничку блокнота и сменил тему.

– О'кей. Нам необходимо выявить всех, с кем общался Лукас. Начиная с родственников и кончая воспитателями и родителями его друзей. И еще нам надо переговорить с вашими соседями. Вы с кем-нибудь из них водите знакомство?

– Да нет, не особо, – ответил Карстен Мёрк.

Трокич заметил, что тот избегает его взгляда. Хотя он скорее всего не виноват в смерти сына, но, вполне вероятно, соврал насчет синяков на руке Лукаса. Трокич поймал непроницаемый взгляд Лизы и попытался прочитать его. Лиза умела разговорить людей, ей это удавалось лучше, чем ему. Он охотно признавал за ней это превосходство. Бог знает, сколько в их среде сотрудников, не умеющих слушать. Встречались полицейские, которые даже и не пытались скрыть своего враждебного отношения и антипатии к человеку, сидящему по другую сторону стола, с самого начала допроса. Допрашиваемые, естественно, замыкались и уходили в себя в ответ на явно провокационные методы следователя. Или сотрудники, размечтавшись о чем-то своем, забывали делать записи или обращать внимание на жесты и вообще поведение допрашиваемого и стараться выявить суть в их показаниях. Но даже когда он сам вел допрос, людям было спокойней, когда при этом присутствовала Лиза.

– Что значит не особо? Вы с ними общаетесь или нет? – напрямую спросил Трокич.

– Мы здороваемся, изредка перекидываемся парой фраз о том о сем, – ответила Ютта. – Но у нас с ними мало общего. Йонна и ее дети, которые в пристройке живут, или в скотном дворе, как мы ее по-прежнему называем, они совсем необщительные. Ну разве только ее дочка Юлия иногда играла с Лукасом. Есть еще парочка, они в соседней квартире живут, но сейчас их нет, они вахтовики и уехали на несколько месяцев в Норвегию. А еще Джонни Покер с первого этажа. Он на досрочной пенсии. Тоже не слишком разговорчивый. Но зато к нему самая разная публика частенько заглядывает.

– Что за публика?

– У него в карты играют. Много кого можно там увидеть.

Трокич обреченно вздохнул, прикинув, какую толпу придется опрашивать.

– А Лукас с кем-нибудь дружил? – спросила Лиза.

– Я же говорю, он с Юлией из пристройки играл. Это у них с полгода как началось. Хотя ему, конечно, больше с мальчишками хотелось общаться. Особенно с Фредериком, младшим братом Юлии. Вот с ним Лукасу было по-настоящему интересно.

– А других приятелей у него не было? Может, он к кому-то в гости ходил?

– Были. Сейчас вам имена запишу.

Пока Ютта Мёрк искала бумагу и ручку, Трокич обвел взглядом чистенькую, чуть ли не вылизанную гостиную. Ч его-то здесь не хватало. Он не сразу догадался, чего именно: не было ни единого цветочка, ни одного цветочного горшка. И дело не в том, что они должны быть, вовсе нет. Он ведь и сам не имел ни малейшего понятия, сколько воды потребляют эти зеленые штуковины. А спатифиллум у него в кабинете – до того, как за ним стала ухаживать Лиза, – выжил лишь благодаря тому, что стоял далеко от кофемашины и автомата с газировкой. С Трокича могло статься поливать его одним и другим по очереди.

– Вы позволите нам осмотреть комнату Лукаса? – попросил он.

10

– Проходите.

Ютта, пошатываясь, провела их через кухню в крошечную комнату. Лиза заранее проинструктировала Трокича, что педофилы имеют обыкновение преподносить своим избранникам подарки, в том числе и поздравительные открытки с днем рождения и тому подобное. Если убийство совершено на сексуальной почве, то такие вещи могли послужить уликами, поэтому комнату следовало осмотреть со всей тщательностью. Трокичу было еще важно разобраться, чем жил этот мальчик, что он любил, что терпеть не мог, что читал, с кем дружил. Узнав все это, можно было начинать разбираться, что подтолкнуло ребенка туда, где их с преступником пути пересеклись. Надо искать любые зацепки, даже косвенные улики выводят на след убийцы.

Ютта оставила их одних и пошла курить в кухню.

Трокич оглядел бледно-зеленые стены.

– Он и вправду интересовался насекомыми, это видно, – заметила Лиза.

Интересовался – это слишком слабое слово. Лукас был фанатом всяких букашек и козявок. Над постелью висел плакат с желто-зелеными кузнечиками, на котором синими буквами было выведено: Саранча перелетная семейства настоящие саранчовые. На комоде расположилась целая коллекция раскрашенных резиновых насекомых, преимущественно пауков. Трокич взял с полки несколько книг и просмотрел первые страницы изданий, которые представляли собой главный интерес в жизни Лукаса. «Путеводитель по миру датских насекомых» и «Мир мелких животных», издательство «Гюльдендаль». Однако в это время года насекомые в природе почти не наблюдаются, так что такая находка, свидетельствовавшая о своеобразном увлечении Лукаса, вряд ли могла сыграть существенную роль в расследовании.

Трокич поставил книги на место и с интересом занялся расположившимся на полу полицейским участком, собранным из деталей «Лего». Создавалось впечатление, что Лукас никогда этой игрушки не касался: настолько точно были подогнаны друг к другу все части конструкции, будто ее собирал взрослый. Сам Трокич в детстве с «Лего» дела имел мало. У его матери не было денег на дорогие игрушки, да и сам он такими вещами особо не интересовался. Но этот леговский полицейский участок почему-то привлек его внимание.

– Посмотрите-ка сюда! – Лиза показала на небольшую коробочку на подоконнике. В ней лежала блестящая двадцатикроновая монета. – Не та ли это монетка, что ему бабушка подарила накануне?

– В таком случае его не видели в булочной просто потому, что ему не на что было купить сладостей.

Трокич сел на постель, чтобы осмотреть противоположную стену. На комоде лежала стопка одежды: джинсы и футболка из хлопка с ворсом внутри, а сверху – три пары носков. Рядом в рамке стояла фотография пожилой женщины. Бабушка? Похоже, снимок был сделан в сочельник, на голове мальчика красовался красивый длинный колпак гнома. Глаза Лукаса сияли. Он улыбался в объектив камеры, демонстрируя отсутствие переднего зуба. Трокич вздохнул и принялся перебирать игрушечных животных. Среди них оказалась большая мягкая божья коровка, шея у которой была повязана синей косынкой.

– Лукас очень божьих коровок любил, – Ютта зашла в комнату, держа в пальцах дымящуюся сигарету. – Он их в спичечных коробках приносил, знал, что я не терплю в доме живых мелких насекомых.

По лицу ее снова покатились слезы, она вытерла их тыльной стороной ладони.

– В доме он прятал их на денек в пустых банках, а потом снова выпускал на волю. Он мог бы целый доклад прочитать о том, как много пользы приносят эти жуки. Вы знали, что в Дании водится примерно полсотни видов божьих коровок? Он мне об этом рассказал несколько месяцев назад. Если б он одну только домой приносил, я бы ни слова против не имела, но двадцать сразу – это уже чересчур.

– Мы делаем всё возможное, – единственное, что нашелся сказать Трокич. – Если вы вспомните что-то, что, по-вашему, может иметь отношение к делу, позвоните мне.

Он достал визитку и протянул Ютте Мёрк, указав на лицевую сторону:

– Здесь мой телефон, звоните в любое время.

11

Пристройку в свое время капитально отремонтировали, после чего она стала пригодна для жилья. Она стояла в полусотне метров от жилого дома в самом дальнем углу участка. Пристройка была выкрашена в тот же цвет, что и главное здание, который из-за загораживающих ее сосен казался темнее. В некоторых окошках отсутствовали стекла.

Йонна Риисе открыла дверь так быстро, будто ждала их. Ей было слегка за сорок, густые темные волосы доходили до середины спины. Карие глаза, широко расставленные на крупном лице с выдвинутой вперед нижней челюстью, смотрели на полицейских настороженно. На ней были коричневая кофта и брюки в елочку, облегавшие стройную фигуру. «Служащая», – определила Лиза социальный статус Йонны. Согласно справке, которую Лиза держала в руке, Йонна была единственным взрослым в этой квартире, где зарегистрированы еще трое детей. Женщина излучала неприязнь, будто нежданные гости совершили преступление против нее уже только потому, что ступили на порог ее дома.

– Криминальная полиция, – Трокич и Лиза протянули Йонне свои жетоны, и она принялась с интересом их изучать. А потом распахнула дверь. Настороженность сменилась слабой улыбкой.

– Вы, конечно, пришли в связи с этой историей с Лукасом, – неожиданно приветливо произнесла Йонна. – Входите.

Полицейские прошли в большую квартиру, обставленную настолько незатейливо, что ни мебель, ни вещи не позволяли составить впечатление о проживающих здесь людях. Белые стены были бы совсем голыми, если бы не несколько полок, на которых располагались декоративные вазы, толстянка в горшке и несколько учебников. Меблировка простая, практичная, выдержанная в светло-коричневых тонах. Такое ощущение, что хозяева в эту квартиру по-настоящему еще не въехали. Лиза, правда, успела углядеть приличный беспорядок в кабинете со стационарным компьютером, горами бумаг и роутером, прежде чем Йонна закрыла в него дверь.

– Фредерик, Юлия, идите к себе.

На диване сидели мальчик и девочка чуть младше него, они играли в военную игру на «Плейстейшн». На первый взгляд, это были близнецы с одинаковыми светлыми кудряшками и широкоскулыми личиками, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что между ними четыре-пять лет разницы. Разглядывая их, Лиза размышляла, что сейчас творилось в головах этих ребятишек. Ведь убили мальчика, который жил с ними рядом. Что они об этом знали? Думали ли о том, что вполне могли оказаться на его месте? Все у них вроде бы было нормально, но когда дети на мгновение повернулись в сторону вошедших в комнату незнакомцев, в глазах мальчика промелькнул страх. Как будто гости одним лишь своим появлением превратили ужасное в реальность. Хотя страх тут же исчез, и игра снова полностью завладела вниманием детей.

– Не, мам, не сейчас, – ответила Юлия, не отрывая глаз от монитора.

Фредерик, напротив, положил на пол джойстик и удалился.

– Ну же, Юлия! – скомандовала мать.

С глубоким вздохом девочка швырнула джойстик на лакированный деревянный пол и со скорбной гримасой вышла из комнаты, на ходу покосившись на Лизу, будто та была виновата, что ей пришлось прервать игру.

– Мы бы хотели поговорить о том, что происходило в день исчезновения Лукаса, – начал Трокич, когда дети ушли.

– Разумеется. Прошу прощения за поведение мелких, но эта история с Лукасом и на них сказывается.

Женщина предложила полицейским присесть на диван, а сама устроилась в коричневом кожаном кресле по другую сторону обеденного стола, скрестив ноги и положив руки на широкие подлокотники.

– Мы все участвовали в его поисках, – сообщила она трагическим голосом.

– Вы имеете в виду себя и детей? – спросила Лиза.

– Да, Юлия часто играла с Лукасом, но и сыновья мои, Фредерик и Матиас, тоже помогали его искать.

– Мы пытаемся выяснить, с кем Лукас был знаком и кому известно, что он делал в тот день, когда пропал по дороге из школы домой. Как вы думаете, Юлия что-нибудь об этом знает?

– Если бы знала, рассказала. Они ведь вместе играли по вечерам. Ямки в саду рыли и все такое прочее.

– А с мальчишками он не играл? – Трокич никак не мог понять, почему Лукас предпочитал общаться с девочкой.

– Нет, у них разница в возрасте слишком велика. Фредерику тринадцать, Матиасу пятнадцать. Лукасу очень хотелось с ними дружить, особенно с Фредериком, но ребята на контакт с ним не шли.

– А вы чем занимались во второй половине дня до начала поисков?

Лицо Йонны едва заметно дрогнуло.

– Я ездила в Орхус, покупала пригласительные билеты для конфирмации Фредерика и кое-что для учебного процесса. Я преподаю в школе в Маллинге, но после обеда занятий у меня не было. А дети остались играть с друзьями.

– А у вас дома бывают взрослые, которые знали Лукаса? – продолжила Лиза, и снова перед глазами у нее возникли картины с телом Лукаса на прозекторском столе. Картины эти мелькали, точно зловредные куклы, с той самой поры, когда они с Трокичем покинули институт судебной медицины. Хорошо бы сейчас сделать глоток виски с содовой. Или, на худой конец, глотнуть кофе.

Йонна Риисе откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду?

– Мы пробуем очертить круг знакомых Лукаса, – объяснил Трокич. – Так всегда делается. Нам нужно исключить из числа подозреваемых как можно больше людей.

– Мужчины у меня сейчас нет, если вы об этом. Отец детей живет на Зеландии[3] в Кёге, и мы с ним не общаемся. Правда, деньги присылает. Дети обходятся все дороже и дороже. То Матиасу новый компьютер нужен, то вот Фредерик опять мобильник потерял, ну а Юлии все время обновки подавай.

– Какие у вас отношения с соседями в Скеллегордене?

Лиза ожидала, что Йонна спросит, какое им дело до этого, или заявит, что это к расследованию никакого отношения не имеет. Но ничего подобного – Йонна улыбнулась.

– Превосходные. Мы здороваемся, иногда перекидываемся парой слов. Но тесно не общаемся. Ютта – клуша. Лукас тоже странноватый мальчуган, на насекомых зацикленный. Но Юлия к нему относилась как к младшему братику. Да, кстати, он был очень воспитанный. Во всяком случае, когда у нас бывал, вел себя идеально.

Трокич, сидя рядом с Лизой на диване, немного подвинулся вперед.

– А как, по-вашему, у них дома отношения складывались?

Йонна посмотрела ему прямо в глаза, но быстро, словно застеснявшись, перевела взгляд в пол.

– Не люблю сплетничать, но, по-моему, они по части строгости с ним немножко перебирали. Приходилось слышать, как родители на него кричали. Чаще, правда, отец этим отличался. Дом-то старый, так что мне все слышно, особенно летом, когда окна открыты.

– И что они кричали? – задала вопрос Лиза.

– Ну, что-то вроде «Лукас, прекрати, черт тебя побери!» или «Нет, черт возьми, я больше не могу», ну а потом уже мальчишка дико кричал. Или младший сын, Тайс, он тоже кричал. И пару раз такие звуки раздавались, будто у них там что-то разбили.

Трокич поднялся и, скрипнув молнией, застегнул ее до упора.

– Благодарю за помощь. Если у нас возникнут еще вопросы, мы зайдем снова.

– Заходите. Если меня не будет дома, позвоните в школу и оставьте для меня сообщение, а я перезвоню.

Они уже направлялись к выходу, когда Лиза заметила у стены гостиной напольные часы с серо-голубым циферблатом и позолоченными стрелками и цифрами. Она на мгновение застыла, рассматривая их, но тут же продолжила путь. Часы напомнили ей что-то, что она видела когда-то давным-давно, но Лиза никак не могла сообразить, что именно.

– Что-то не так? – спросил Трокич, когда они вышли в сад.

– Да нет, просто у меня дежавю возникло, когда увидела часы в гостиной. И никак не могу понять почему. Что-то в памяти засело глубоко-глубоко и не хочет вылезать.

– Со мной тоже такое случается, – сказал Трокич, – я, бывает, тоже не могу вспомнить, где ту или иную вещь раньше видел.

Полицейские разглядывали сад. Заснеженная бирючина была выше взрослого человека и полностью закрывала вид на остальной мир. Укутанные снежным одеялом яблоневые деревья. Игрушечный красный домик был весь в лишайнике и загажен птичьим пометом. Сточный желоб оторвался и угрожающе свисал вниз вместе с налипшими на нем сосульками. На террасе кто-то соорудил кормушку для птиц, где три синички и два воробья пытались поделить между собой половинку яблока.

– Может, посмотреть, не пробудился ли наш картежник? – спросила Лиза.

– Это оставь Джасперу. Он сейчас подъедет, а ты на его машине вернешься в отдел и займешься видеоматериалами.

12

Лиза Корнелиус бросила коричневую кожаную сумку на письменный стол и пошла в туалет за полотенцем, чтобы просушить волосы. За окном по-прежнему падали крупные и красивые, как листочки анемонов, снежинки. Ни машин, ни людей вокруг. Лиза радовалась свету, который, отражаясь от снежного покрова, лился в кабинет, но вдруг поняла, что сейчас расплачется. Присутствие при вскрытии оказалось ей не по силам, Лиза чувствовала себя выжатой как лимон. Теперь она наконец-то осталась одна, и было приятно заняться каким-то другим, конкретным делом. Чем-то ощутимым, реальными фактами, которые бы говорили сами за себя.

Лиза нашла материал с камеры наблюдения в булочной и включила компьютер, который, негромко похрюкивая, принялся загружаться. Она пожалела, что Якоб не пришел на вскрытие. Он бы не стал ее упрекать, если бы она разревелась в прозекторской. Однако ассистент криминальной полиции Якоб Вид, приехавший навестить ее из Копенгагена, наверняка до сих пор дрых в ее постели.

Лиза придвинула стул к компьютерному столику и вошла в систему. Вчера им крупно повезло. Камерой наблюдения записывались все сигналы на видеомагнитофон. Накануне они извлекли нужную запись, и Лиза сохранила ее на диске, чтобы пересмотреть позже. Техника позволила им увеличить изображение с помощью зума на определенных кадрах, а разрешение 720 на 576 пикселей позволило получить материал отличного качества. Да, насчет некоторых мест они сомневались, действительно ли там фигурирует Лукас, но это объяснялось тем, что камера снимала происходящее на улице через витрину и к тому же была сфокусирована на определенном секторе в помещении булочной. Вдобавок стало темнеть, но, к счастью, в непосредственной близости находились два мощных фонаря, иначе ничего не удалось бы разглядеть.

Лиза проклинала тот день, когда, зайдя в кабинет тогдашнего своего начальника, сказала, что хотела бы заниматься киберпреступностью. С одной стороны, у нее был талант к этому делу, а с другой – в то время считалось чуть ли не подвигом бросить привычную работу и заняться чем-то совершенно для себя новым. Ее направляли на различные курсы как в Дании, так и заграницу, она участвовала в расследованиях совместно с полицией разных стран. Но с какого-то момента львиную долю ее рабочего времени стала занимать детская порнография. И в конце концов Лиза не выдержала. Просто изучать подобного сорта видео стало невыносимо. И несмотря на старания прикрепленного к ним психолога, она начала замечать, что эти сюжеты просто выжигают ее изнутри. Жуткие цветные картинки поселялись у нее в сознании, причиняя глухую боль, еще и потому, что никто и слышать о них не желал. А ведь это был целый мир, который замалчивался, будто его вовсе не существовало.

И вот несколько лет назад ее направили в Орхус в помощь бригаде, расследовавшей дело о хакерских атаках, и Эйерсун загорелся идеей обзавестись собственным специалистом по цифровым технологиям. Лиза сделала все, чтобы занять место, которое гарантировало бы, что детское порно будет отнимать у нее минимум рабочего времени.

Четверть часа спустя Лиза закончила отбор кадров, на которых фигурировал Лукас, и углубилась в их изучение. Она выбрала кадр, на котором необходимо было сосредоточить первостепенное внимание, открыла его в «Фотошопе». На первом плане располагался прилавок с платежным терминалом с логотипом карты «Данкорт»[4] в виде вишневого дерева, банка с конфетами и небольшая стойка с жевательной резинкой. Справа – покупатель перебирает деньги в кошельке и продавщица открывает коробку с пирожными. Лукаса было видно через витрину, занимавшую левую треть кадра. В том, что это он, сомнений у Лизы не возникало. Даже через две полки с тортами и пирожными и стекло витрины были отчетливо видны каштановые волосы и синий школьный рюкзак с большой божьей коровкой на внешнем кармашке. Конечно, это был Лукас, запечатленный еще до начала метели. Ничего не подозревающий о своей страшной участи. Увы, объектив камеры был направлен на середину зала, поэтому объекты снаружи магазина получились совсем расплывчатыми.

– Черт! – пробормотала Лиза, нашарила в ящике стола батончик «Марс» и откусила кусочек.

Вообще-то она знала, как сделать изображение порезче, но здесь у нее не было нужных программ. Но если просто попробовать добавить контраст, может, что-то получится?

Зазвонил лежавший на кипе бумаг мобильный телефон Лизы, и на экране высветилось имя Трокича. Да что ж ему так не терпится!

– Как успехи? – бодро поинтересовался он. – Мы можем идентифицировать его?

– Да я только начала, – сказала Лиза, пытаясь скрыть раздражение. – Но успела сделать картинку контрастнее, и изображение получилось более четкое.

– Отлично! А что с мужчиной, о котором говорил Джаспер?

Лиза посмотрела на экран. Мужчина располагался в кадре намного выше, то есть стоял дальше от булочной, чем Лукас. Как будто поджидал мальчика. По крайней мере, смотрел в его сторону.

– Изображение очень нечеткое, но можно предположить, что это мужчина. Если только это не привидение. Пока все. Я могу с этим материалом поработать, но с нашей аппаратурой возможности мои очень ограничены. Правда, я знакома с одним компьютерным гением, у него техника что надо. Он наверняка не откажется нам помочь.

Через десять минут Лиза уже звонила своему бывшему соседу Мортену Бирку по прозвищу Сорвиголова. Да, им очень повезло, что у нее нашелся такой знакомец. Мортен обожал конспирологические теории, интересовался политикой, и ему было наплевать, хочет ли собеседник выслушивать его умопостроения. Одна из его любимых теорий основывалась на утверждении, что хорваты – это сборище экстремистски настроенных националистов, которые развязали гражданскую войну в бывшей Югославии, требуя сохранения границ, установленных Гитлером во время Второй мировой войны, и нимало не заботясь об этническом составе населения соответствующих областей, таких, например, как Сербская Краина. Согласно этой теории, заинтересованные лица в Германии, разжигавшие националистические настроения, якобы поставляли хорватам оружие с военных складов бывшей ГДР и использовали СМИ в деле демонизации сербов. К тому же, вопреки лживым утверждениям, сербы вовсе не разрушили Дубровник со всеми его многочисленными культурными сокровищами. Да и вообще, любой может съездить туда и убедиться в правдивости его слов. Лиза не знала, кому верить, но знала, что Трокич потерял на той войне отца и брата и что сейчас не самое подходящее время для обсуждения с Мортеном его теорий.

– Ты посмотрел картинку? – спросила она, обойдясь без дежурных приветствий.

Ей послышалось быстрое, монотонное постукивание, как будто футляром от компакт-диска тихонько ударяли по столу. Лиза живо представила себе Мортена с выгоревшими взъерошенными волосами и лицом, покрытым шрамами. Среди ее знакомых он слыл одним из самых неугомонных и неуправляемых.

– И как ты думаешь, что там есть? Гребаный НЛО! То есть эта рожа на картинке совершенно неразличима.

– Да это-то понятно. Я поэтому тебе этот кадр и переслала.

– Знаешь, тут не спасли бы даже цэрэушные программки. Как у тебя вообще-то дела?

Лиза подавила вздох разочарования. Этим вопросом он обычно начинал рассказ о своих изысканиях. Она, скрывая нетерпение, слушала, что у него самого дела идут как нельзя лучше и что он не верит, будто Джим Моррисон окончил свои дни в Париже, нет, на самом деле он инсценировал самоубийство и отправился в Африку, что, собственно, и грозился сделать. Знать, каким образом Джимми удавалось десятилетиями скрываться на диком континенте, Мортену не было дано, но кто знает, что таится в глубинах тропических лесов… Легендарный музыкант сделал такой выбор, чтобы убежать от преследовавшей его толпы и познать себя. Когда познает, тогда вернется и поведает о своих открытиях всему миру.

История заняла почти четверть часа. Такую цену Лизе порой приходилось платить, когда ей требовалось помощь этого безбашенного гения, но сегодня ее терпение было неожиданно вознаграждено.

– Знаешь, – произнес Мортен, внезапно переменив тему, – есть у меня один знакомый в Англии, я мог бы переслать картинку ему. Если ты, конечно, не против.

Лиза чуть не подпрыгнула от радости. Что ж, в мире, где живут гении, выход всегда найдется.

– Что за знакомый?

– Из британского министерства обороны.

– Ну надо же… Вот с этого места поподробней.

Лиза смотрела на экран и пыталась представить, что же там на самом деле произошло. В верхнем углу кадра стояли дата и время съемки. Дата – первые цифры в первом ряду – ее особо не интересовала. А вот во втором… Шестнадцать двадцать восемь. Что-то ее настораживало в этих четырех угловатых зеленых значках, но что? Камера наблюдения показывает верное время.

Это они проверили в первую очередь. И тут до нее дошло, что съемка сделана через час после ухода Лукаса с продленки.

А ведь дорога от продленки до магазина занимала вовсе не час, а от силы минут десять. Ну, двенадцать, если идти совсем уж ленивым шагом. То есть Лукас действительно шел обычным путем. Вот только оказался возле булочной гораздо позднее обычного. Где же он пропадал целый час?

13

Джонни Нильсен по прозвищу Джонни Покер, сосед Мёрков с нижнего этажа, встретил их неприязненно. Он открыл дверь полуодетый, в потертых джинсах и с обнаженным торсом, заросшим черной, словно обезьяньей, шерстью. Переступив порог, Трокич сразу понял, что у хозяина имелась как минимум одна веская причина для такой неприветливости. Убранство небольшого жилища никоим образом не соответствовало уровню доходов человека, вышедшего на досрочную пенсию. Будь у него побольше мозгов, он бы эту роскошь запрятал где-нибудь подальше, ведь очевидно, что расследование убийства включает посещение полицией лиц, живущих по соседству с жертвой. Впрочем, цель их визита состояла вовсе не в том, чтобы выявить факты незаконной деятельности Джонни Нильсена, и потому Трокич был готов закрыть глаза на некоторые вещи.

Нильсен с явной неохотой предложил им пройти в гостиную, где на паркете из красного дерева с узором в виде селедочного скелета в некотором беспорядке были расставлены кожаная мебель и мощная аппаратура «Банг и Олуфсен»[5], а на стенах кремового цвета развешаны картины. На диване дрыхнул мужчина с огромным пузом, и когда Джонни Нильсен толкнул его и указал на дверь в спальню, тот сразу проснулся и, не удостоив вошедших даже взглядом, отправился досыпать. На другом диване громоздились стопки «Экстра Бладет»[6] и мужского журнала «М». Хозяин квартиры сдвинул их в сторону, кивком указал полицейским на стулья, подтянул джинсы и подобрал валявшуюся на полу футболку.

– Вряд ли я смогу вам чем-то помочь, – процедил он, принюхался к футболке и только потом ее надел.

– Нам необходимо переговорить со всеми, кто знал Лукаса, и выяснить, чем они занимались в тот день, когда он пропал, – терпеливо пояснил Трокич цель их визита.

Нильсен вытащил из лежавшей на столе пачки «Мальборо» сигарету, закурил и глубоко и жадно затянулся.

– Если вы имеете в виду четверг, то после обеда я весь день провел с друзьями.

– Они могут это подтвердить?

– Разумеется, подтвердят.

– Нам нужны имена и адреса этих людей.

Помявшись, Джонни назвал два имени. Трокич с любопытством разглядывал гостиную. Странное впечатление. Вроде бы и притон, но обставленный со вкусом и по всем правилам современного дизайна. С порога видно, какие сюда вбуханы деньжищи, хозяин этому уровню никак не соответствовал.

– Ходят слухи, что у тебя тут в покер играют на деньги.

– И что с того? Вы же между собой никак не договоритесь, азартная это игра или соревнование умов. В общем, пока мы играем на снежную бабу, спички, реактивные истребители или деньги. На что захотим, на то играем. Этот гад участковый инспектор тоже тут ходил, вынюхивал, высматривал, никакого житья от вас нет… Вы бы сами определились, а то только людям головы морочите.

Он сдавленно рассмеялся, обнажив ряд кривых зубов и исподлобья поглядывая на полицейских.

– А еще кое-кто о гашише упоминал, – любезным тоном произнес Джаспер.

На бледном лице Джонни Нильсена появилось непонимающее выражение.

– Насчет этого мне ничего неизвестно. Мы в карты играем. Кто ж садится за стол под кайфом, вы что?

Улыбка его, однако, совсем погасла.

– Значит, так, сказал Джаспер, – сегодня нас не особо интересует, каков оборот у тебя в притоне и какими еще сомнительными делишками вы тут занимаетесь. Мы расследуем убийство, и потому будь добр предоставить нам список всех, кто здесь бывает.

– Но как же… Я не могу… Они ж меня…

– Слушай меня внимательно, – посерьезнел Джаспер. – Если не дашь нам список тех, кто у тебя тут пасется, то после нас сюда заявится отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, и будь уверен, наши доблестные коллеги раскрутят тебя по полной программе и со всем разберутся: и с гашишем, и с прочим. И я имею в виду полный список. Если в нем не будет хватать хоть одной буквы в каком-то имени, тебе хана. Усек, урод?

Трокич с изумлением воззрился на Джаспера. Тот редко выходил из себя, но ночные просмотры видеозаписей, допросы свидетелей, поиск улик и домашние обыски даром не проходят. Впрочем, Джонни Нильсен, судя по всему, внял предостережению. Он коротко кивнул, демонстрируя согласие помогать следствию.

– Постараюсь.

– Очень ты меня этим обяжешь, – дружелюбно оскалился Джаспер.

– Ты хорошо знал Лукаса? – перехватил инициативу Трокич.

– Да не знал я его, не знал! Так, видел иногда, когда он во дворе играл. Но говорить с ним никогда не говорил. Хотя нет, один раз было дело. Прошлым летом, когда он чуть не нажрался этого гребаного ракитника в саду. Я тогда окошко открыл и крикнул, что от этого кони можно двинуть. Ну и он вроде как испугался и быстренько смылся.

– Ты ведь не так часто из дома вылезаешь, верно? – продолжил расспрос Джаспер.

– Нечасто. А что, должен?

– Как насчет соседей? Хорошо их знаешь?

– Вы о ком? О родителях парня?

– И о них тоже.

– Не то чтобы знаю…

– Что значит не то чтобы? Что именно знаешь?

Раздался такой тяжелый вздох, точно запыхтел собирающийся тронуться в путь паровоз, и Джонни Нильсен затушил сигарету в пепельнице.

– Карстен иной раз заглядывает поиграть.

– Что значит иной раз? – переспросил Трокич.

Джонни Нильсен пожал плечами:

– Ну, скажем, нерегулярно.

– Говори, черт побери! – рявкнул Джаспер, потеряв терпение. – Как часто он приходит?

– Может, пару раз в неделю. Когда чаще, когда реже. Последний месяц вообще не появлялся. Рождество же было. Семейный круг и все такое.

– И это называется не то чтобы знаю?

– Мы же личные дела не обсуждаем, когда пульку расписываем. Он сюда приходит в картишки перекинуться. А так я с ним не общаюсь.

– Совсем? Даже о погоде не болтаете? Вы же соседи.

– Совсем.

Джаспер с досадой откинулся на спинку дивана.

– Какие выигрыши у вас бывают? – задал вопрос Трокич.

– Разные. Представления не имею, какие он ставки делает. Кто-то по-крупному играет, кто-то – на гроши.

– Карстен в покере хорошо разбирается?

– Не особо. Играет только в «Техасский холдем». Остальное для него темный лес. Он вообще как открытая книга. Слишком tight[7] в игре.

Трокич обвел глазами гостиную, потом его взгляд остановился на часах «Картье» на руке Джонни. Неужели покер такое прибыльное предприятие?

– А что насчет матери?

– Нет.

– Что значит нет?

– Она здесь не появляется. Так, здороваемся на лестнице – that's it[8]. Она такая, знаете ли, чопорная, что ли.

Трокич поднялся с дивана и достал свою визитку.

– Список принесешь завтра утром в управление.

Когда они вышли, на улице еще сильнее похолодало.

– Черт возьми, надо же такое крысиное гнездо иметь под боком у жертвы, – пробормотал Джаспер и подтянул молнию куртки под самый нос, так что видны остались только глаза. – Не удивлюсь, если среди них и извращенцев хватает.

Трокич задумчиво оглядел напоследок здание и покрутил на пальце брелок с ключами от машины.

– Подождем список, – наконец сказал он. – А пока поехали туда, где все началось.

– Это куда?

– В школу.

14

Директриса школы продленного дня Тина Витт оказалась моложе, чем предполагал Трокич. Невысокая, лет тридцати, без следов косметики на лице, с окрашенными хной волосами, собранными в конский хвост, и лишними килограммами, нависающими над поясом черных джинсов. Говорила она с сильным южно-ютландским акцентом.

– Присаживайтесь.

Тина Витт указала на два стоявших в углу стула с синей обивкой, а сама присела на краешек письменного стола. Стены кабинета были сплошь оклеены детскими рисунками, выглядело это красочно и многое говорило о школе.

– Вам, наверное, нужна информация о сотрудниках? – не дожидаясь вопросов, сказала Тина Витт. – Я вас понимаю, но хочу сразу сказать, что никто из них отношения к случившемуся не имеет.

– Вы в этом так уверены? – Трокич с неприязнью подумал, что человек, работающий с детьми, мог бы для начала хоть несколько сочувственных слов сказать по поводу произошедшего. – Нам нужно сузить круг подозреваемых, а для этого необходимо выяснить, кто чем занимался в момент исчезновения Лукаса.

– Я отлично знаю своих коллег, причем большинство – много лет. Никто из них на подобное не способен, даю гарантию. Почти все были на своих рабочих местах, когда Лукас отправился домой. У нас на пять вечера было назначено совещание, в это время последние ученики расходятся по домам. Поэтому те, у кого занятия закончились раньше, задержались на работе. Отсутствовали лишь пара человек из утренней смены.

– Лукас у вас и по утрам бывал?

– Нет. Отсутствовали две матери малолетних детей. Их вы, надеюсь, не станете подозревать?

Полицейские оставили этот вопрос без ответа. Джаспер что-то царапал в своем блокноте.

– Значит, мы собрались около пяти, но не успели начать, как подошли родители Лукаса. Они хотели узнать, в котором часу он ушел. Они недолго здесь пробыли, потом мы прошли всю повестку дня, и я отпустила всех где-то между половиной шестого и шестью. А сама задержалась, подумала, вдруг кому-то понадоблюсь. Бумаги всякие поразбирала. Больше никто не приходил, и в полвосьмого я ушла домой.

– Нам нужен список всех, кто был здесь во второй половине дня в четверг, и тех, кто отсутствовал.

– Я уже подготовила его для вас. Знала, что вы спросите. – Она протянула им исписанный лист бумаги. – Здесь фамилии всех сотрудников и их должности.

Трокич быстро проглядел список, сложил листок и сунул его в карман.

– Вы абсолютно уверены, что эти люди в указанное время находились здесь?

На миг ему показалось, что у Тины слегка дрогнул уголок рта, но тут же она энергично кивнула.

– Это очень важно, – подчеркнул Джаспер.

– Да, понимаю. Но я уверена.

– А есть у вас временные сотрудники, которые не каждый день приходят? Может, студенты, практиканты, те, кто замещает заболевших, и тому подобное.

– Есть. Адам, помощник воспитателя. Он заменяет штатников, когда те по каким-то причинам отсутствуют. Но он тоже был здесь и на собрании сидел, так как мы обсуждали некоторые вопросы, имеющие к нему отношение. – Голос у Тины смягчился. – Адам как раз и отпустил Лукаса домой, кстати, ваши коллеги вчера с ним уже беседовали, как и с другими сотрудниками, пока Лукаса искали. Он очень огорчен случившимся.

Трокич кивнул, он уже встречал это имя в одном из отчетов.

– А как Лукас чувствовал себя в продленке? – спросил Джаспер.

– Признаться, я не очень хорошо его знала. Я ведь пару лет назад стала заведующей и мало общаюсь с детьми. Но с ним никаких проблем не возникало, иначе мне бы стало известно об этом. И все же, по-моему…

Тина Витт наморщила лоб, будто что-то припоминая, и задумчиво уставилась в стену.

– Что же?

– Да нет, ничего особенного. Просто мне вспомнилась история с кроликом, но точно не скажу, был ли Лукас… Нет, боюсь, не смогу вам много о нем рассказать. Знаю только, что он был очень живой мальчуган. Лучше вам с воспитателями из группы второклассников пообщаться, они больше его знают. В списке они отмечены.

– Значит, вы и родителей его не знали? – не унимался Джаспер.

Женщина так энергично покачала головой, что взметнулся ее рыжий хвостик.

– Нет, если честно, до вчерашнего дня я даже не знала, как они выглядят.

– Ну что ж, – подытожил Трокич, – вопросов к вам у нас пока больше нет.

Он закончил беседу с соблюдением всех положенных формальностей, и они с Джаспером покинули школу. Похоже, здесь ловить им нечего, сказал себе Трокич. Совсем.

15

Матиас Риисе прижался коротко стриженным затылком к стене с постером «Линкин Парк» и до боли стиснул зубы. Мысли роились у него в голове и поселялись в самых отдаленных уголках сознания. Страх сковывал мышцы, дышал он быстро и неглубоко. Полицейские приходили к его матери, а от нее отправились к Джонни Покеру, педику Джонни со всеми его дизайнерскими прибамбасами. Сколько еще раз они припрутся, копаясь в этом деле? Другая группа полицейских что-то вынюхивала в их районе днем раньше, а Матиасу совсем не улыбалось, чтобы они лезли в его жизнь. Полиция роет всерьез, под ковры заглядывает, может и полы вскрыть, всё преступников ищет.

Атмосфера и так была мрачная, а со смертью Лукаса совсем похоронной стала. Конечно, ничего страшного не было в том, что его младший брат Фредерик давно уже проводит большую часть времени со своим одноклассником Томасом. С тех пор как тот объявился, брата дома почти не застанешь. Фредерику повезло оказаться в компании с Томасом, представляющим лучшую часть населения Морслета. Хуже обстояли дела с младшей сестренкой Юлией, оставшейся в одиночестве. Единственный ее товарищ по играм Лукас выбыл из игры. Что-то с ней не то творится. Какая-то неправильная картина мира сложилась в ее в кудрявой головешке. И врет она всю дорогу, причем врет по-черному.

Он покосился на письмо, лежавшее на письменном столе с тех пор, как мать принесла его из почтового ящика. На конверте не было марки, зато красовалось его имя. Дурные предчувствия не позволяли ему вскрыть конверт.

Он не прислушивался к разговору Йонны с полицейскими, хотя по ее голосу понял, что один из них был мужчина.

Матиас не желал, чтобы ему напоминали о Лукасе. Воспоминания о нем были плотно упакованы и спрятаны в самом дальнем уголке его памяти, и он не собирался вытаскивать их на свет перед чужими людьми. Да и чему это могло помочь? Ведь Лукаса больше нет. Матиас глубоко вздохнул.

Он достал из-под матраса небольшой пакетик с парой сигарет, набитых веселящим табачком, который он втайне ото всех купил у Джонни Покера. Сущая ерунда по сравнению с тем, что некоторые его сверстники упивались виски или же закидывались экстази и амфетамином. Правда, сигареты эти жутко воняли, но это как раз поправимо. Он запалил свежий косяк, сдвинул в сторону увядший цветок в горшке и открыл окошко в лиловой раме. Из небольшого сада, где тяжелые снежные хлопья покачивались на яблоневых ветках, в комнату ворвался морозный воздух, и у Матиаса перехватило дыхание.

Что чувствует человек, которого душат? Сколько времени он ощущает, что леска затягивается все туже, прежде чем отключается? Десять секунд? Две минуты? И чувствовал ли он что-нибудь, когда его бросили в холодную речку? Как ледяная вода тысячами иголок впивается в тело? Матиас не был уверен, что хочет все это знать.

Потом он включил «Нэфью»[9] на малую громкость – мать не выносила, когда он врубал систему на полную мощь. Уж лучше так, чем никак, так она хоть не ворвется к нему в комнату. А травка поможет привести нервы в порядок и прогнать вертящиеся в голове мысли. И стыд пройдет, и он забудет, через что ему довелось пройти. Все это уже в прошлом. Он вырос и понял, в чем прелесть расставания с миром детства.

Разглядывая заснеженный сад, Матиас внезапно вспомнил, что вечером накануне исчезновения Лукаса видел мать в этом саду. Чем она там занималась еще до начала снегопада? Стояла с палкой, на которой висела то ли одежда, то ли белье какое-то. Сушила, что ли? Он нахмурил брови и снова улегся на постель. Да и зачем ему мать теперь? Шла бы она лесом. Теперь только Юлия и Фредерик – вот кто для него всех важнее.

Травка потихоньку начала действовать, и Матиас снова бросил взгляд на конверт на столе. Мысли теперь проносились в голове, словно легкие ватные облачка, где-то на самом краю сознания. Ему захотелось вскрыть письмо. А вдруг это любовная записка? Он решительно схватил конверт, надорвал его, оттуда выскользнул вырванный из блокнота листок и спланировал на пол. Даже с высоты своего роста, не нагибаясь, Матиас разобрал карандашную запись.

Я знаю, что ты сделал. Мне известны твои тайны.

Слова были написаны печатными буквами с небольшим наклоном, так, чтобы установить автора было невозможно. Туман в голове рассеялся так же быстро, как и сгустился, и Матиаса охватил страх: кто-то желает ему зла.

16

Трокич припарковался позади огромного сугроба, наваленного здесь снегоуборочными машинами, и пошел через поле к тому месту, где на берегу речки Гибер О благодаря повешенной полицейскими оградительной ленте, все еще болтавшейся на ветру, местность просматривалась далеко вокруг. С утра он направил две группы обследовать дома в этом районе в надежде отыскать место убийства. Однако первые телефонные отчеты разочаровывали, так как представляли собой лишь клятвенные заверения сделать все возможное и бессмысленные угрозы «разобраться с этим гадом, когда его поймают». Ну что ж, по крайней мере, в искреннем желании как следует сделать свою работу коллегам не откажешь.

Течение казалось быстрее, а уровень воды – чуть-чуть выше, чем накануне. Здешний инспектор говорил, что эта река для местных вроде символа малой родины. Но для Трокича сейчас черная стремнина символизировала смерть. При мысли, что кто-то бросил ребенка в ледяной поток, его передергивало, как от озноба. Преступник не только загубил невинную детскую жизнь, он осквернил значимое для здешних жителей место, поселив ужас в сердцах всех родителей в Морслете. Как же они все должны его ненавидеть!

Трокич осматривал место, стараясь разгадать его тайну, но не находил ни единой зацепки. Как будто снег умышленно скрывал все следы. Он позвонил шефу отдела криминалистики Курту Тённесу и услышал раздраженное бурчание, из которого можно было понять, что Курт этим занимается, что он страшно занят и пусть Трокич подождет, когда ему пришлют официальный отчет. Но Трокичу не терпелось.

– Ну что тебе? – Тённес демонстративно чем-то загромыхал.

– Леска. Вы ее посмотрели?

– Это не леска, а плетеный шнур, его еще называют плетенкой. Ян все утро убил, пока искал изготовителя и тех, кто ее продает. Это плетенка белая, диаметром четверть миллиметра, производства «Беркли Файерлайн». Марка популярная, ее можно купить во многих местах по Интернету.

– Что на нее ловят?

– Лосося и форель. Я сам не рыбак, но леска, говорят, отменная.

– Выходит, ее используют для ловли в пресной воде? Хотя что я, это само собой разумеется. Она дорогая? Цены смотрели?

Криминалист пошуршал бумагами и назвал цены.

– Понятно. Такая леска мотками на дороге не валяется.

Чтобы согреться, он стал ходить из стороны в сторону. Его кожаная куртка была хороша ранней весной и поздней осенью, но никак не подходила для приполярной зимы. Левую руку, в которой держал телефон, он уже отморозил. Во всяком случае, так ему казалось.

– Можешь переключить меня на Джаспера?

В следующую секунду он услышал бодрый голос коллеги.

– Узнай у местных рыбаков, кто из них пользуется плетенкой марки «Беркли Файерлайн» диаметром четверть миллиметра, белого цвета. Если никто, спроси, может, они в курсе, у кого из окрестных рыболовов, неважно, любителей или профессионалов, есть такой шнур. Тут в сезон их навалом, многие наверняка знают друг друга.

– Наверняка. Сейчас свяжусь с обществом рыболовов-любителей и на форум загляну.

– Отлично. И позвони в магазины – пусть составят списки всех, кому они продавали леску этой марки. Интернет-магазины, наверное, располагают данными покупателей. Если повезет, мы его через Сеть вычислим.

– Понял. Ладно, я найду пару сотен человек и через пару лет доложу, – вздохнул Джаспер.

– Если их так много окажется, возьми в помощь Анну-Марию и Ахмеда.

– О'кей. Я перезвоню.

В этот момент заместитель комиссара увидел женщину лет тридцати, убиравшую снег перед ближайшим домом. Странная женщина, она что, не видит, какие тучи висят? Вот-вот снег опять повалит, или ей совсем делать нечего? Заинтригованный, Трокич подошел к ней, поздоровался и показал полицейский жетон. Она бросила на него короткий вопросительный взгляд.

– Замкомиссара Дэниель Трокич, я из криминальной полиции.

– А в чем дело? Я уже беседовала с вашими коллегами. Они и дом осмотрели, но ничего не нашли. Преступника поймали?

– Пока нет.

– Но я, к сожалению, ничем вам помочь не смогу.

Она объяснила, что ее друзья уехали в отпуск в Новую Зеландию и предложили ей пожить это время в их доме. Она говорила медленно, запыхавшись от своей снегоуборочной деятельности. Собрав длинные каштановые волосы в хвост, она достала из кармана ленту, чтобы его подвязать, и Трокич увидел татуировку возле уха. Что она изображала? Дельфина?

– Значит, вы не из здешних мест?

– Я выросла здесь, но сейчас живу в Орхусе. А сюда перебралась, чтобы диплом писать.

– И что изучаете?

– Морскую археологию.

Она улыбнулась какой-то извиняющейся улыбкой, словно выбор будущей профессии требовал дополнительных объяснений.

– Исследуете останки затонувших кораблей?

– В основном да, но иногда попадаются и находки подревнее. Многие поселения каменного века ушли под воду шесть тысяч лет назад.

– Вы знали погибшего мальчика? Или, может, знаете его родителей?

Она отставила в сторону лопату и смахнула с лица снежинки. Трокич разглядел несколько крошечных шрамов, такие остаются от очень мелких и острых осколков. В углу красиво очерченного рта и под правым глазом. Взгляд у нее был прямой и открытый, но незаинтересованный.

– Я знаю отца мальчика, хотя только внешне. Училась с его младшим братом в одном классе.

Окоченевшими пальцами Трокич неловко извлек из кармана визитку, протянул ей и махнул рукой туда, где заканчивалось ограждение и возвышался холмик живых цветов.

– Могу ли я попросить вас понаблюдать за местом, куда приносят цветы в память Лукаса, и позвонить мне, если заметите что-то подозрительное?

– Да, конечно. Мне это место из окна кухни видно. Туда уже целое паломничество организовалось. Большинство просто кладут один цветок и сразу уходят.

– В общем, позвоните мне, если заметите, что кто-то ведет себя странно или приходит чаще остальных.

Некоторое время она разглядывала карточку Трокича, а потом улыбнулась короткой доброжелательной улыбкой. Он невольно улыбнулся в ответ.

– Обязательно.

Трокич вернулся обратно к реке и долго разглядывал ветки, ставшие ловушкой для трупа. Зачем его бросили в речку? Она мелкая, во многих местах ее можно перейти, почти не замочив ног. Это не полноводный поток, который скрыл бы эту жуткую историю на дне или вынес ее в море, где бы она и канула навсегда.

И все же вода всегда в помощь тому, кто хочет уничтожить физические следы, и это прекрасно известно убийцам, желающим избавиться от страшной улики. Но тот факт, что тело было найдено недалеко от города, свидетельствовал, что преступник поступил опрометчиво, возможно, слишком торопился. Или испугался? Почему он не отвез тело в более безлюдное и пустынное место? Вокруг полно таких водоемов.

Лиза говорила, что на записи камеры видеонаблюдения было указано время. Трокич передал эту информацию кинологу и спросил, не мог ли Кашмир просто потерять след на Хёрретвай из-за начавшейся метели. Однако кинолог упорно стоял на своем, предположив, что Лукас, скорее всего, сел к кому-то в машину. После чего последовал долгий рассказ о том, что овчарка прошла обучение в Австрии на продвинутых курсах по поиску людей, попавших в снежную лавину, а напоследок кинолог в сотый раз повторил: «Кашмир след не теряет».

Снова зазвонил телефон. Услышав рокочущий голос инспектора Дэвида Олесена, Трокич сразу вспомнил, что Дэвид гигантского роста, под два метра, а грудная клетка его напоминает бампер старого «Шевроле».

– Мне тут кое-что в голову пришло, – пробасил он.

– Так поделись с коллегой, – усмехнулся Трокич и закурил, приняв единоличное решение о снятии запрета на табакокурение в этом месте.

– Лукас Мёрк, похоже, находился рядом с открытом огнем.

– Совершенно верно. Судмедэксперт подтвердил наличие у него ожогов. Наши люди с утра здесь всё обследовали и в том числе искали места, где что-нибудь горело. Но пока ничего не нашли. И вот это загадка так загадка.

– Я хочу тебе кое-что показать. Можем встретиться в Морслете завтра в первой половине дня?

– Конечно. О чем идет речь?

Олесен глубоко вздохнул.

– По-моему, преступник еще раньше себя проявил. В другом деле.

17

На город опускались сумерки. Ветер и мороз сделали благое дело, разогнав всех по домам. За окном стояла тишина. Сисель уже успела выпить целый кофейник крепкого кофе, съесть полбулочки с тапенадой и прочитать по-английски три главы диссертации о влиянии климатических изменений на состояние поселений каменного века, лежащих на дне датских проливов. Ее научный руководитель, сорокалетний фанат морской археологии, уговорил ее взять темой диплома грозящие таким поселениям опасности, настояв, что это гораздо интересней, чем занудно перечислять многочисленные остатки затонувших в датских водах кораблей, хотя именно этим она вообще-то и собиралась заняться.

Ушедшие на морское дно поселения каменного века находятся на грани исчезновения. Их разрушают и мощные подводные волны во время штормов и ураганов, и всевозможные моллюски, крабы, пиявки, корабельные черви и водоросли, что является прямым следствием загрязнения окружающей среды. А для наблюдения за этими поселениями и их охраны попросту не хватает специалистов, морских археологов. Кроме того, Сисель нужно было сформулировать способы решения проблемы, но никаких идей на этот счет у нее как раз и не имелось.

Сисель приготовила себе еще одну чашку кофе, когда ей снова послышались странные – вроде бип-бип – звуки из ее сна накануне. Она вздрогнула и отложила книжку. Звуки совершенно точно шли не с улицы, высокие, с пятисекундным интервалом. Серия повторилась трижды, и в доме опять стало тихо. Сердце у нее бешено колотилось. Может, она задремала над книгой, и звуки эти почудились ей во сне? Или все-таки они донеслись с улицы? Сисель подбежала к входной двери и распахнула ее. Никого. Черноволосый полицейский с пронзительными синими глазами и странной фамилией давным-давно ушел.

С минуту Сисель вглядывалась в темноту, и снова ее терзали сомнения. Она помнила, что и прежде слышала подобные звуки. Снова повалил плотный снег. Разнокалиберные снежинки в свете фонаря над крыльцом, кружась в медленном танце, падали на землю. За ночь температура упала еще на пару градусов, и теперь речной берег напоминал арктическую пустыню. Если еще больше похолодает, можно ждать в гости полярных волков. Удивительно, как играючи природа берет верх над человеком. Такое чувство возникало у Сисель каждый раз, когда морская гладь смыкалась у нее над головой и она оставалась один на один со смертью.

Убедившись, что вокруг никого нет, Сисель вернулась на кухню, но на сей раз налила себе не кофе, а бокал вина из стоявшей на кухонном столе початой бутылки.

Она никак не могла успокоиться после утреннего визита полицейских и весь день шарахалась от любых звуков, раздававшихся в чужом для нее доме. Шорохи, потрескивание деревянного каркаса, шум кухонной вытяжки.

Снова подойдя к окну, Сисель вдруг увидела, что возле места, где нашли Лукаса, стоит, склонив голову, какой-то человек. Он напоминал большую печальную птицу. Будто почувствовав ее взгляд, человек обернулся и посмотрел в сторону дома. Сисель узнала отца Лукаса – большеголового Карстена Мёрка – и отшатнулась от окна. Днем она тоже ходила к берегу и долго смотрела на гору букетов и венков, сложенных у заградительной ленты. Еще там были заправленные в пластик, чтобы не промокли, записки с соболезнованиями, несколько небольших фонарей, в которых горели поминальные свечи, и плюшевые мишки в целлофане.

При мысли о погибшем мальчике у Сисель заныло в животе, и нахлынули воспоминания. Кнуд очень хотел детей. А три года назад, когда она забеременела, потребовал, чтобы она бросила дайвинг. Сисель промолчала. Она не мыслила себя без дайвинга, но понимала, что продолжать им заниматься опасно. Особенно в Красном море, где корабельные останки порой лежали чуть ли не штабелями. Шланг мог за них зацепиться. Со снаряжением могло что-то произойти. Да и о кессонной болезни забывать не следовало. Она может начаться совершенно неожиданно и как бы беспричинно, даже если ты делал все требуемые остановки при возвращении на поверхность, соблюдал все правила безопасности. Фишка в том, что всегда тянет попробовать нечто новое, неизведанное, но в этом-то и таится главная опасность, ведь ты не можешь воспользоваться опытом предшественников. Сисель знала или слышала о многих опытных дайверах, погибших на рифе Эльфинстоун из-за того, что их обмануло подводное течение. И только после нескольких трагических случаев к подобным местам начинают относиться с должным уважением. Впрочем, она сама любила выступать в роли первопроходца, но теперь ее повсюду преследовало слово «безответственность». Невысказанное, оно буквально рвалось из глаз ее друзей, которым она рассказывала о своих подводных приключениях в Египте: Неужели она будет продолжать заниматься дайвингом и после рождения ребенка?

Она прекратила разговоры на эту тему, перестала показывать гостям свои подводные съемки и ушла из двух дайвинг-клубов. Не потому, что ей стало тяжело платить членские взносы, а чтобы не получать клубные журналы, щедро иллюстрированные фотографиями датских и иностранных дайверов.

Через три месяца у Сисель началось кровотечение, и она потеряла ребенка. Ни один врач не смог объяснить, почему так получилось. Они с Кнудом пытались снова зачать ребенка, но судьба была против. Когда следующим летом Сисель заикнулась, что хочет заняться морской археологией, Кнуд подумал, что таким образом она решила покончить с их отношениями. Возможно, так оно и было, ее не отпускала мысль, что на самом деле ей не хотелось вынашивать ребенка.

Сисель очнулась от грез, когда ее внимание привлекло какое-то движение на берегу. Там появился еще один человек и вроде как о чем-то заспорил с отцом Лукаса. Мужчины энергично жестикулировали, потом Карстен резко развернулся и зашагал прочь по полю. Второй, помедлив, двинулся следом. Что это было? Как можно скандалить там, где должны царить мир и покой?! Может, позвонить тому полицейскому? Его визитная карточка лежит на кухонном столе. Ага, Дэниель Трокич, вот как его зовут. После недолгих размышлений Сисель передумала звонить, расскажет ему как-нибудь при встрече.

18

Лиза оставила сумку в прихожей и сбросила сапоги в маленьком тесном коридорчике. В четверть двенадцатого Трокич отправил ее домой и велел как следует выспаться. Повторять ему не пришлось, она так вымоталась от своих полночных бдений перед монитором, что, стоило ей прикрыть веки, перед глазами начинали мелькать черные точки.

– Привет! – крикнула она.

– Привет-привет! – скрипуче донеслось из гостиной.

Голос принадлежал не Якобу, а Флосси, ее огромной попугаихе ара. Якоб, наверное, вышел купить еды. У них уже вошло в обыкновение, что, гостя у нее, он покупает китайскую лапшу, когда Лиза поздно возвращается с работы. И ее поражало, как быстро вырабатываются общие привычки. Они, будто невидимые троянские кони, проникают через черный ход, и не успеешь оглянуться, как вдруг замечаешь, что ты каждый вечер сидишь на диване в одной и той же позе, в магазине машинально покупаешь йогурт той фирмы, которую предпочитает твой партнер, и даже не задумываешься об этом. И мало-помалу складываются они в общие представления о будущем и порождают схожие желания и надежды.

Но в то же время появляются уверенность в себе и стабильность. Лизе нравилась вся эта история, да и Якобу она вроде тоже была по душе. Общие ценности и чувство юмора – вот что привязывало их друг к другу.

Но имелся в их отношениях и большущий вопрос. Якоб жил и работал в Копенгагене, она – в Орхусе. И если они решат жить вместе, кому-то придется уступить. У них обоих есть любимая работа: у него в спецподразделении, у нее – в криминальной полиции Орхуса. При этом Лиза прекрасно понимала, что еще несколько лет – и она выйдет из детородного возраста. Сейчас в ней бурлили гормоны создателя семейного гнездышка, они же заставляли ее принимать близко к сердцу любую ерунду, даже рекламу памперсов. Ее подруги давно обзавелись потомством, у двоих дочери уже успели стать взрослыми барышнями. Скоро у них самих пойдут дети, тогда Лизу можно будет уже записывать в разряд бабушек. Да какая она, к черту, бабушка в свои тридцать пять! С другой стороны, когда она станет матерью, то все, прощай, молодость, воспитание детей еще никого не омолаживало. Но практичный Якоб и слышать не хотел о детях, пока они живут порознь.

Лиза зашла в ванную, стащила носки и швырнула их в корзину для грязного белья под столиком. Потом она сунула ногу в тапочек из овчины, валявшийся на весах. Квартира на улице Фредериксгаде была старая, в таких полы всегда жутко холодные что зимой, что летом. У нее вдруг сильно зачесался палец на ноге. Вскрикнув, Лиза резко тряхнула ногой и сбросила тапок. Из него неторопливо выбрался огромный паук и засеменил по полу. Лиза взвизгнула и выскочила вон.

– Мать твою! – солидаризировалась с хозяйкой сидевшая на своей жердочке Флосси. Благодаря знакомству с Наиной, семнадцатилетней племянницей Лизы, попугаиха обладала обширным запасом ругательств.

– Вот именно, – Лиза погладила Флосси по украшенной зелеными перьями головке, что птице чрезвычайно понравилось. Потом она села на диван, взяла миску с оставшимся со вчерашнего вечера попкорном и стала прокручивать в голове события уходящего дня.

У Лизы сложилось впечатление, что Лукас был жизнерадостным и вполне обычным парнишкой, который в школе чувствовал себя совсем неплохо. Ничто не говорило за то, что он подвергался сексуальному насилию дома или вне его, до или во время совершения преступления. И все-таки она не могла отделаться от мысли, что преступление замешано на сексуальной почве. Она отставила миску из-под попкорна и устроилась поудобней, прислонившись к мягким диванным подушкам. Может, ей даже удастся немного поспать, пока Якоб сражается с уличными пробками.

У Лизы душа ушла в пятки, когда хлопнула входная дверь. Она на миг задремала, и ей приснился неприятный сон. Какие-то разрозненные туманные цветные картинки привиделись ей, но содержание сна не запомнилось. Она вдруг подумала о своем деде. Лиза посмотрела на часы. Без четверти двенадцать. Сколько можно ходить за «китайским коробком»? Тем не менее в руке у Якоба был пакет из магазина, где они обычно закупались.

– Где ты пропадал так долго? – начала она обвиняющим тоном.

– В управлении. В Копенгагене узнали, что я здесь, и решили подключить меня к расследованию. Завтра несколько ребят из наших подъедут.

Лиза выпрямилась и поглядела в сторону Якоба. Он очень хорошо смотрелся с этими снежинками на коротко стриженных светлых волосах, но глаза у него были задумчивы, и у Лизы сердце тревожно стукнулось о ребра. Такого странного отсутствующего взгляда она у него еще не видела. Неужели на него так подействовало это преступление?

– Ты там с кем-нибудь общался?

– С Дэниелем.

– Как было бы здорово, если б ты остался здесь насовсем. – Лизе вдруг показалось, что Якоб о чем-то умолчал.

– Эйерсун не потерпит, чтобы я был у него под боком, – напомнил Якоб. – Так что одному из нас в любом случае пришлось бы перевестись в другой отдел. Тебя это устроит?

– Нет, – призналась Лиза. – То есть я, наверное, взяла бы время на размышление.

– Ну а есть-то ты хочешь?

– Спрашиваешь!

– А меня?

– И тебя тоже.

Он хитро улыбнулся и водрузил пакет на кухонный стол.

– И чего же тебе хочется больше? Меня или китайскую лапшу?

– А то и другое нельзя?

Якоб привлек Лизу к себе и поцеловал.

– Только по очереди.

Лиза проснулась от внутреннего толчка. Они и сексом позаниматься успели, и поужинать, но потом ее сморил сон, а Якоб стал смотреть по телевизору «Шакала». И снова ей приснился вчерашний сон. И на сей раз она его запомнила. Ей приснились серо-голубые напольные часы, которые она видела в гостиной Йонны Риисе, учительницы, живущей в пристройке в Скеллегордене, где они были вчера с Трокичем. Стены комнаты давили на нее так, что у нее едва не случился приступ клаустрофобии, а часы отбивали время с невероятной громкостью. Что-то в тех часах вызывало у Лизы состояние, близкое к панике. Рядом лежал спящий Якоб, по телевизору шла реклама. Она безуспешно пыталась вспомнить, где могла видеть похожие часы. У ее деда с бабкой тоже были напольные часы, коричневые, с красными цифрами, может, это они и вызвали в ее памяти воспоминания о том, что у деда был рак легких и он умер в своей гостиной? Возможно, но нет. Не исключено, хотя такое объяснение и не показалось ей верным. Ее вдруг пробрал озноб, и, желая согреться и успокоиться, она прижалась к Якобу.

Воскресенье, 7 января

19

Весь путь занял минут пять, и теперь они находились в полукилометре к югу от Морслета. К старой ферме вела узкая пустынная дорога, посыпанная щебнем. Когда местный участковый повернул к красному дому, его видавшая виды серая «тойота» пошла юзом, и из-под колес полетели мелкие камешки. Сквозь облака ненадолго выглянуло солнце, и пейзаж показался даже идиллическим. Снег отражал солнечные лучи, слепил глаза, и Трокич на миг зажмурился.

– Снегоуборщики, похоже, не в курсе о существовании этих мест, – фыркнул он, выбираясь из «тойоты», и сразу увяз в огромном сугробе, набрав полные ботинки снега. Носки немедленно промокли. М-да, одежка у него была явно не по погоде, в отличие от высокого седовласого участкового, облаченного в утепленную зеленую термокуртку, солдатские сапоги, толстый шарф домашней вязки и перчатки.

– Том и Бенте Йенсены живут здесь вместе с тремя детьми, – пояснил Дэвид Олесен. – Но сейчас никого дома нет. Я им звонил перед выездом. Они сегодня на серебряной свадьбе гуляют, но разрешили нам посмотреть, что здесь и как.

– А что именно посмотреть? – Трокич, притоптывая на месте, безуспешно пытался отряхнуть снег с ботинок.

– Давай обойдем дом, и я все тебе покажу.

Трокич поплелся за участковым вокруг побеленного коровника с замшелой крышей из асбоцементного шифера. Почуяв специфический запах, он подумал, что несет коровьим дерьмом, и не ошибся. Вонь шла от дымящейся навозной кучи в паретройке десятков метров в стороне. В коровнике гремели цепи, стучали копыта. Трокич надеялся, что туда им заходить не придется. Когда его, восьмилетнего, во время школьной экскурсии на ферму куснула корова черно-белой породы, его восхищение четвероногими поставщиками молока испарилось навсегда. Фермер, буравя Трокича подозрительным взглядом, уверял, что мальчик все выдумал и что коровы не кусаются. Ага, как же, негодовал маленький Дэниель, еще как кусаются.

Фыркающий звук нарушил тишину.

– Каких животных они содержат? – спросил Трокич.

– Несколько лошадей и коров.

– Коровы какой масти?

– Черно-белые вроде, – участковый удивленно воззрился на Трокича. – Но все это просто хобби, забавы ради… Нам туда, за угол.

За коровником лежали поля и какие-то развалины. Их окружали высокие деревья, шелестевшие редкими заиндевевшими листьями. Этот унылый пейзаж вызвал у заместителя комиссара криминальной полиции то же ощущение полного бессилия, которое просыпалось в нем при виде пожарищ в Хорватии, бессилия перед подлой и всесокрушающей силой. Но здесь-то не война. Посреди высоченных сугробов можно было разглядеть фундамент, какие-то проржавевшие механизмы и остатки дочерна обгоревших деревянных несущих перекрытий.

– Это все что осталось от сарая Тома. Он сгорел полтора месяца назад, – объяснил Олесен. – Это последний из четырех пожаров за последние полгода.

– А что еще сгорело?

– Домик на детской площадке, мопед и небольшой сарайчик – в такой последовательности. Этот амбар – самый большой объект из сгоревших.

В ботинках у Трокича хлюпал растаявший снег. За спиной раздалось мычание.

– Поджоги?

– Да, безусловно. В этих краях такого никогда не бывало за все время моей службы здесь. Поэтому я попросил основательно проверить это дело, но поскольку оно подпадает под сто восьмидесятую статью, так как возгорания не угрожали ничьей жизни, да и стоимость утраченного имущества не бог весть как велика, расследовать его не стали. А без вещественных доказательств в таких делах далеко не продвинешься. Вот и пришлось ему ход не давать. Трокич прошел метров двадцать наискосок по двору к месту, откуда можно было увидеть фундамент. Амбар сгорел, что называется, до основания.

– А может, это местные детишки пошалили с огнем в папашином сене? Или это совсем исключено? В таких проступках признаться не так-то просто. Да и потом, речь ведь еще и о страховке.

– Они в тот уик-энд всей семьей уезжали, так что это исключено.

– О'кей. У тебя есть соображения насчет того, в какое время суток действовали поджигатели?

Дэвид вытащил из-под снега обугленную деревяшку и принялся рассматривать полуметровый и черный до блеска кусок дерева. Бывшая балка, на глаз определил Трокич.

– Все четыре возгорания произошли в отсутствие хозяев, то есть злоумышленник или злоумышленники знали, что могут никого не опасаться. Но во всех случаях дело происходило в дневные часы или совсем ранним вечером. То есть когда хозяева находились в школе и на работе.

– И никто тебе так и не помог?

– От пожарной службы королевской полиции, как уже сказано, помощи не последовало, и тогда я попросил двух пожарных осмотреть этот амбар. Хотел услышать их мнение о том, как именно поджигатели действовали. Эти ребята ведь всякого навидались.

– Ну и как, определили?

Олесен покачал головой и спрятал лицо в воротник.

– Нет. Но сказали, что очаг пожара был здесь, на месте вот этих руин, где хранили сено, и в сухую погоду достаточно одной спички, чтобы полыхнуло. Деревянные перекрытия занимаются мгновенно.

– Домик на детской игровой площадке, мопед, сарайчик, амбар, – повторил Трокич. – За одним исключением размер поджигаемых объектов увеличивался. Тебе известно, кто в городе слывет огнепоклонником?

– Я сразу проверил, не выходили ли на свободу после заключения пироманы или замеченные в поджогах. Но таковых не оказалось.

– Поджоги обычно устраивают, чтобы скрыть следы других преступлений или просто из любви к искусству. В особенности это молодняка касается, идут на это или от скуки, или от желания насолить кому-либо. Но из-за нашего нынешнего дела надо отнестись к этим пожарам со всей серьезностью. Жаль, что эти случаи не расследовали, улики могли бы сильно облегчить нам работу.

– Ну да, я ведь не единственный, кто об этом говорил. Недавно в прессе этот вопрос муссировался, так что внимание общества мы привлекли, и, может, у нас уже будут законные основания расследовать дело о следующем пожаре, если такое произойдет.

Они постояли в молчании, разглядывая пожарище. Участковый пнул еще одну обгоревшую балку. Трокич погрузился в размышления. Опыта общения с пироманами у него кот наплакал, он считал их недоумками, которые, особенно в подпитии, теряют остатки мозгов и обожают запах как при горении, так и при тушении.

– Так ты говоришь, в СМИ об этом писали?

– Да, было несколько заметок, в том числе и в «Стифтен»[10]. А почему спрашиваешь?

– Если в этих делах замешан пироман, то могу сказать, что половину удовольствия доставляет ему процесс тушения, он наблюдает за ним со стороны, а потом читает об этом в газете.

Будто вспомнив о чем-то, Трокич быстрым движением выудил пачку сигарет из внутреннего кармана и закурил. Потом протянул пачку коллеге, но тот покачал головой.

– Если будут еще возгорания, – попросил Трокич, – постарайся прибыть на место вместе с пожарными. Не исключено, что поджигатель до сих пор обретается в городе и ждет случая, чтобы еще раз насладиться видом содеянного. Пока же мне понадобятся копии всех твоих рапортов о поджогах.

– Понятное дело.

У Трокича зазвонил телефон.

– Тут к вам посетитель, хочет переговорить с вами. Он из школы продленного дня, куда ходил Лукас.

Лиза доложила о визитере удивительно свежим голосом, видимо, хорошо отдохнула. А может, просто, как и он сам, была рада, что Якоба подключили к расследованию. Жаль, правда, что Эйерсун воспротивился их желанию работать вместе. Трокич полагал, что никаких проблем в этом случае не возникло бы.

– А вы сами что, не можете с ним пообщаться?

– Нет, он хочет говорить именно с вами.

Трокич вздохнул:

– Ладно, буду через двадцать минут. Попроси его подождать.

Он снова повернулся к Олесену.

– Как думаешь, могли быть возгорания, о которых не сообщалось?

– Запросто. Когда вспыхивают урны и мусорные контейнеры, большинство думает, что кто-то выбросил пепельницу с непотушенной сигаретой. Злого умысла в таких вещах никто не предполагает, к тому же люди помнят, как читали в газетах о пожарах, возникших по чьей-то халатности или из-за неисправной электропроводки.

– И все же Лукас находился в непосредственной близости от пожара, и раз выявленные случаи не имеют отношения к нашему делу, значит, было еще какое-то возгорание, о котором мы не знаем.

20

Эйерсун постучал в дверь Лизиного кабинета. Вид у него был уставший. Один глаз покраснел и немного косил, а во время бритья он пару раз порезался. Впрочем, синяя сорочка была выглажена и более или менее подходила к коричневым брюкам.

– Ты хотела поговорить об Амстердаме, – начал Эйерсун.

– Точно так.

Лиза настороженно посмотрела на начальника. Тот уже успел принять дружелюбный вид, натянул маску, скрывавшую решимость, и она почувствовала, что надежда ее скукоживается. Когда три месяца назад Эйерсун сказал ей о предстоящем семинаре, она чуть в ладоши не захлопала от радости. Речь шла о вводных курсах для полицейских европейских стран по криминологии и составлению психологического портрета, так называемому профайлингу. Семинар предполагалось провести Амстердаме в два захода – по два дня на каждый курс, и он мог стать началом полноценного обучения. Вести семинар должны были двое бывших сотрудников ФБР из Национального центра анализа насильственных преступлений. Короче, ей светила шикарная поездка в «голландскую Венецию», где можно было бы совместить приятное с полезным. Лиза уже видела себя в эпицентре большого международного события, не говоря уже о возможности шопинга в этом чудесном городе.

Однако сейчас ситуация изменилась. Она так билась за место в убойном отделе, столько сил и энергии на это положила, – куда там воробью, отвоевывающему свои крошки у кормушки среди стаи дроздов, – что сейчас не собиралась уступать свои позиции и перемещаться на запасной путь.

Эйерсун приглашающе приподнял руку со стопкой бумаг – документы для участия в семинаре, догадалась Лиза.

– Думаю, нецелесообразно отправлять меня в Амстердам, пока мы расследуем дело об убийстве Лукаса Мёрка, – заявила она.

Эйерсун страдальчески поморщился, криво улыбнулся и сел на стул напротив Лизы.

– Я прекрасно понимаю, что тебе не хочется уезжать сейчас, время больно неподходящее. Но я все же хочу, чтобы ты поехала. Я еще вчера собирался поговорить с тобой об этом, но со временем беда, сама понимаешь.

Лиза посмотрела на него скептически и в то же время с любопытством. А потом выплюнула в мусорное ведерко жвачку и подперла рукой подбородок, подбирая аргументы в пользу отказа от поездки.

– Но почему именно я? Разве нельзя найти другую кандидатуру?

– Необходим сотрудник с не менее чем трехлетним опытом работы в криминальной полиции, а также в расследовании преступлений на сексуальной почве. Я же им звонил и получил информацию о содержании курса, и могу тебя заверить, это семинар не для сосунков. Ты, конечно, не так много работала на убийствах, но и не меньше, чем другие. Зато у тебя опыта работы с преступлениями на сексуальной почве и с видеоматериалами хоть отбавляй, и ко всему прочему ты умеешь обращать внимание на мелкие детали. У меня правда нет другой кандидатуры. Я, разумеется, и о Трокиче думал, но ты же знаешь, он не любитель раскладывать все по полочкам и слушать долгие разговоры о психологии преступников. Да и мне он здесь нужен как заместитель.

– Вообще-то я согласна с Трокичем, что профайлинг – тема довольно спорная. Есть толк от фэбээровских психологических портретов или нет его – бабушка надвое сказала.

– Есть. Иначе они бы их не применяли, – веско возразил Эйерсун. – Слушай, у тебя кофейком разжиться можно?

Лиза взяла с полки кружку и налила шефу кофе. Достала из ящика стола несколько кусочков сахара. Со временем всему научаешься. В том числе и тому, что всегда полезно иметь запас сахара, если твой начальник большой сладкоежка.

– Насколько я понимаю, их профайлинг помог задержать лишь одного преступника. Одного, – подчеркнула она, наблюдая, как Эйерсун размешивает в кружке сахар, – а во многих случаях, наоборот, наводил следствие на ложный след.

– По-моему, ты упрощаешь ситуацию. Вопрос ведь не стоит как или-или.

– А вы не помните дело Бостонского душителя в шестидесятых? Я о нем читала. Там психиатры раззвонили всему свету, будто убийц было двое, а не один, причем утверждали, что один из них – гомосексуалист и что оба учительствовали. До кучи сообщалось, что у преступников проблемы с потенцией в силу детских психотравм, безотцовщина, доминирующие матери, полный набор. Когда же убийцу – одного, не двух – нашли, выяснилось, что работал он в строительной отрасли, был традиционной ориентации, состоял в браке и имел двоих детей. При этом доминирующим родителем был у него отец, которому мать во всем подчинялась. Так что эксперты с треском провалились. Да и вообще, большой вопрос, можем ли мы использовать этот метод в Дании.

– Так это когда было, профайлинг теперь целая наука, – примирительно улыбнулся Эйерсун. – А тот случай уже история. – Он сделал глоток кофе и принялся изучать свои ногти. Они были изумительно чисты. – Послушай, во-первых, никто не требует, чтобы ты по возвращении выдавала психологический портрет преступника всякий раз, как случится убийство. Мне надо, чтобы мы были в курсе всего, что происходит в этой области в международном плане, и, уверен, тебе по силам очистить полученную информацию от псевдонаучной шелухи и взять на вооружение только полезное для нас, а все остальное выбросить в мусорную корзину. А во-вторых, я как руководитель подразделения уже оплатил всю эту бодягу. О-пла-тил, понимаешь? Пришлось прилично раскошелиться. Так что твоя поездка – вопрос решенный.

Он откинулся на спинку стула и стал разглядывать Лизу.

ФБР тоже предприняло исследование психики довольно большого числа убийц, и, как ни крути, такие исследования дают серьезный шанс разобраться, как у этих людей мозги устроены. Психологический портрет не всегда выводит на преступника, но хотя бы позволяет сузить круг подозреваемых. Сама же мне еще спасибо скажешь, что я тебя рекомендовал.

– При всем уважении… – начала Лиза замогильным голосом, понимая, что игра проиграна, – все равно к этому следует относиться с осторожностью.

Эйерсун положил на ее стол бумаги и брошюры, рекламирующие семинар.

– И оставь свои предубеждения по отношению к штатовцам. Ты сумеешь во всем разобраться и отобрать то, что пригодится нам для работы.

Лиза не могла отделаться от мысли, что за предложением Эйерсуна кроется кое-что еще. Он ведь вечно плакался, что и бюджет у них малюсенький, и цены на технические средства неподъемные, а их компьютеры скоро можно будет сдавать в музей. И за любое, самое скромное приобретение им приходилось сражаться. А участие в таких курсах наверняка целое состояние стоит, не говоря о том, что и за дорогу и проживание заплатить придется. Так чего же ему от нее надо? И словно бы прочитав ее мысли, Эйерсун произнес:

– Я ведь обещал, что твои обязанности не изменятся. Семинар начинается завтра, в понедельник, как тебе известно. И захвати с собой плащ и зонтик. В Амстердаме в эти дни дожди.

Не начальник, а Санта-Клаус какой-то. Неспроста все это, неспроста, утвердилась в своих подозрениях Лиза.

– А как же расследование дела Лукаса? Выходит, вы меня от него отстраняете?

– Вовсе нет, – сказал Эйерсун дружелюбно. – Я направляю тебя на курсы, чтобы ты стала одним из лучших моих сотрудников. Жаль, конечно, что так совпало, но расследование убийства Лукаса может продлиться недели, месяцы, а то и годы, а я хочу, чтобы наши кадры росли. Второго такого шанса может и не представиться. Все будет хорошо, речь-то всего о двух днях идет на первом этапе. Ну что, я могу на тебя рассчитывать?

– Можно подумать, у меня выбор есть, – недовольно нахмурилась Лиза.

Начальник поковырялся в зубах и дружески улыбнулся.

– Да нет, конечно, нет у тебя никакого выбора.

21

Трокич на кухне возился с кофеваркой. Древнюю штуковину вряд ли очищали от накипи в новом тысячелетии, а тут еще засорился подводящий шланг, и доступ воды в машину прекратился. Он вздохнул и посмотрел название модели. Фирма «Браун» – Трокич на секунду словно бы вернулся в контору благотворительной организации «Сент-Патрик» в Загребе, где была точно такая же кофеварка, услышал детский плач, шиканье и приглушенные утешающие голоса взрослых. Разобрав аппарат, он будто бы снова почуял запах столпившихся людей, ощущение полного бессилия, адский шум автомобилей внизу на улице перед зданием серого цвета и тех, кто, стремясь заглушить этот шум, на полную громкость врубал новости по телику или попсу на магнитофоне с двумя колонками. Сколько лет прошло с той поры, и эта ассоциация в нынешней реальности показалась ему неуместной.

Едва Трокич починил кофеварку и упругая струя напитка потекла в кружку, как в дверь постучали.

– Я его привела, парня, что хотел с вами поговорить, – пояснила Лиза.

Блондин лет двадцати пяти с огромным носом на мелковатом лице, кудрявыми волосами, собранными в хвостик, в камуфляжных брюках выглянул из-за ее плеча. А потом слабой рукой пожал Трокичу руку.

– Я вашу записку нашел в почтовом ящике. Меня зовут Адам, я помощник воспитателя в школе продленного дня, замещаю заболевших или отсутствующих штатных сотрудников. Это я отпустил Лукаса домой в четверг. Вообще-то я уже говорил с вашими людьми в пятницу вечером, но раз вы мне записку оставили, решил, что лучше зайти.

– Мы имеем дело с убийством, и теперь придется вновь переговорить со всеми, чтобы посмотреть на вещи под иным углом зрения.

– Да, понимаю. Мы все очень хотим вам помочь по мере возможности.

Трокич пригласил посетителя в кабинет, предложил ему присесть и налил две чашки кофе. Настоящего, наконец-то сваренного им самим. Он буквально чувствовал, как организм наполняется живительной бодростью.

– Расскажите немного о Лукасе.

– Хороший парнишка был. Легкий, без проблем.

Адам прикоснулся губами к краю чашки и подул на горячий напиток.

– Он насекомыми увлекался. Особенно божьими коровками, летом он часами за ними гонялся. А зимой, к примеру, на «Геймбое» играл. Оказывается, существует немало игр, где насекомые присутствуют.

Он наконец-то пригубил кофе и недовольно поморщился.

– А молока у вас нет?

– Только такое…

Трокич пододвинул к Адаму капсулу порционных сливок. Тот взял ее, недоверчиво рассмотрел и только потом вылил содержимое в чашку.

– Он с другими ребятами играл? – спросил Трокич.

– Да, если кто-то в футбол собирался гонять, он с удовольствием присоединялся. Лукас был большой фанат «Барселоны». И все у него должно было быть сине-гранатового цвета: и одежда, и обувь, и все такое прочее. Я как-то раз с его матерью беседовал. Так вот, он ее этим с ума сводил. Вообще, Лукас с азартом относился ко всему, что его интересовало. Больше всего времени проводил с девочкой, ее Юлия зовут. Они вроде бы соседствовали. Но, по-моему, ее компания не совсем для него… то есть… в общем, в их паре она всегда верховодила.

– Ну так она и постарше. Разве не так? Ей девять или десять? Она тоже у вас после уроков время проводила?

– Да, ей еще на год продлили пребывание у нас.

– А что не так с нею, почему не пара?

– Она его, как бы это сказать, изолировала от остальных сверстников, а это не очень хорошо. Особенно для тех, кого и так экстравертом не назовешь. К тому же эта девочка очень себе на уме, далеко не всегда правду говорит. А с Лукасом она как с собственной куклой обращалась, и поэтому ему трудно стало заводить друзей. Она близко к нему никого не подпускала, в общем, стервочка растет та еще. Такие проблемы у нас время от времени возникают, и мы стараемся их решать по мере сил и возможностей. Например, распределяем таких детей в разные группы, когда это возможно, и так далее.

– А что о семье его скажете?

– В каком смысле?

– Как, по-вашему, он чувствовал себя в семье?

– Признаться, я его родителей не очень хорошо знаю. Видел их пару раз и всё, ведь он сам домой уходил, они его не забирали.

– А как прошел день, когда он пропал?

– Обычный день выдался. После рождественских каникул все были слегка вареные, никому не хотелось какие-то грандиозные занятия придумывать. Еле-еле с силами собрались, чтобы игрушки с елки снять. Этим большую часть дня и занимались.

Адам снова опустил взгляд и принялся теребить тонкое золотое колечко в левом ухе.

– Хороший тогда день получился. Я это могу и сейчас повторить, когда его больше нет. Бедные родители, как им это пережить…

Трокич выдержал короткую паузу и, когда Адам снова смог говорить, продолжил:

– В тот день Лукас ушел домой в то же время, что и обычно?

– Да. Он всегда в это время уходил. Я проводил его до улицы и помахал на прощание… Вы думаете, кто-то знал, когда мальчик уходит, и поджидал его?

– На сегодняшний момент любая версия имеет право на существование. Но дело в том, что его видели у булочной почти через час после ухода с продленки.

– Я остался на работе, у нас собрание было.

– Да, я в курсе, директор школы говорила… У вас нет предположений, чем Лукас занимался весь этот час?

– Нет, представления не имею.

Адам допил кофе и неуверенно прибавил:

– Но я вот еще о чем подумал после беседы с вашими коллегами в пятницу. Не знаю, имеет ли это значение для расследования, но мне кажется, надо об этом рассказать.

– Я весь внимание.

– У нас в школе есть кролики, вернее, дети могут держать своего кролика в школе. Сейчас их у нас восемь штук.

Трокич вздрогнул. Он не любил кроликов: слишком уж часто они снились ему в кошмарных снах, напоминая об одной ферме в Хорватии.

Адам глубоко вздохнул:

– У Лукаса тоже кролик был, с того самого дня, когда он у нас появился. Звали его Нинус, впрочем, как и половину других кроликов. Но несколько месяцев назад его убили. Клетку взломали и свернули ему шею, а потом голову об пол размозжили. Я его в таком виде и обнаружил, когда утром пришел на работу. Жуть, да и только. Я сам несколько дней в себя приходил. А уж о мальчишке что и говорить. Он был безутешен.

– Удалось выяснить, кто это сделал?

– Нет, не удалось, хотя мы и пытались. Знаю, что приезжал ветеринар и обследовал животное. Одно несомненно: это дело рук человека. Но мы не придали значения тому, что произошло это именно с кроликом Лукаса. Решили, просто случайность. Но теперь я в этом не уверен.

– В любом случае хорошо, что вы рассказали об этом.

– Самое неприятное, что сделал это человек, который знал, где находится ключ от входной двери. Обычно школу запирают, а ключ оставляют наверху, под крышей. И чтобы войти в здание, надо просто перелезть через забор, но это не так уж сложно.

– Давно вы там ключ оставляете?

– Много лет уже, поэтому многие знали, где он висит. Но теперь его внутри оставляют. Да, и еще одна вещь… Лукас иногда играл в одну игру сам с собой, называется «Не заметь меня». Смысл ее в том, чтобы следовать за кем-либо, оставаясь незамеченным.

– То есть он за кем-то следил?

– Ну да. Но воспитатели злились, когда обнаруживали слежку за собой, их это беспокоило. Да, кстати, а с няней вы говорили?

– Разве у него няня есть? Мы об этом ничего не знали.

– Нет, сейчас, конечно, нет. Но несколько лет назад была одна девушка, она его из садика каждый день забирала. Лукас сам о ней рассказывал пару раз. Зовут ее Дорте, и я ее знаю. Для Морслета это обычная история. Кажется, она в местном кофе-баре работает в вечернюю смену.

Адам ушел, оставив Трокича в глубокой задумчивости. Неужели кто-то выслеживал мальчика? Может, мужчина с записи камеры видеонаблюдения? Может, бывший воспитатель детского сада, который затаил зло на Лукаса? Или это сам Лукас играл в свою игру и кого-то выслеживал?

Взгляд Трокича переместился на лежавшую на письменном столе папку с результатами судебно-генетической экспертизы. Он просмотрел бумаги. Никаких следов чужого ДНК в пробах со вскрытия. Он читал заключение со смешанным чувством. ДНК, будь она обнаружена, определенно помогла бы им в дальнейших поисках убийцы. С другой стороны, хорошо, что Лукас, согласно заключению экспертов, избежал сексуального насилия. Трокич снял с вешалки куртку и взял со стола ключи от машины. Часы показывали два часа ровно, так что бывшая няня наверняка уже на рабочем месте.

22

Трокич вошел в кофе-бар «Дино» и заказал двойной эспрессо. Молодой бармен почему-то начал настырно предлагать ему двойной шнапс или двойной виски, и тогда заместитель комиссара вместо эспрессо заказал обычный кофе и уселся за один из задних столиков. Ничего себе кофе-бар! У них лицензия на продажу алкоголя, и, судя по всему, посетители употребляли горячительное в гораздо больших количествах, нежели кофе.

Стены заведения были оклеены зелеными обоями в лиловую полоску, а деревянный пол обработан специальным составом, чтобы не оставалось пятен от пролитого пива и более крепких напитков. В помещении стоял густой, тяжелый запах, помнившийся ему со времен, когда он служил в отряде по охране общественного порядка, работая по большей части в штатском.

Трокич почувствовал на себе взгляд бармена и пожалел, что заявился в это заведение. Девушка, которую он хотел увидеть, сегодня, видимо, не работала. Кроме него, в зале сидели еще двое парней, заказавших пиццу и пиво. Замызганный музыкальный автомат играл «По-прежнему тоскую»[11] Гэри Мура. Окно бара выходило на затянутую морозной дымкой главную улицу Морслета, пустынную, каковой и полагается быть днем главной улице спального района. Утром в управлении Трокич перекинулся парой фраз с секретаршей, родившейся в Морслете, и она так охарактеризовала городок: «Здесь чихнуть не успеешь, а все уже несутся со своим „будьздоров“». Эти слова заставили его задуматься о необходимости выслушать всех, кто знал Лукаса. Если убийца из местных – а в пользу этой версии говорил весь ход событий, – кто-то из горожан наверняка должен хоть что-то знать о преступлении.

– Простите, можно к вам подсесть?

Девушка лет восемнадцати-девятнадцати подула на покрытые черным лаком ногти, тряхнула хвостом густых длинных волос и, не дожидаясь ответа, опустилась на стул.

– Пожалуйста.

– Вы тот самый инспектор полиции, – полувопросительно произнесла она и одарила Дэниеля белозубой улыбкой.

– Не совсем. Замкомиссара криминальной полиции Дэниель Трокич, – он протянул ей руку.

– Прошу прощения, еще не высохли, – сказала она, демонстрируя руки тыльной стороной. Кое-где лаком были покрыты не только ногти, но и кожа вокруг.

– Меня зовут Дорте. Я из подсобки увидела, как вы вошли. У меня смена вот-вот начнется.

Взгляд у нее был искренний и дружелюбный.

– Я слышал, вы знали Лукаса Мёрка, – начал он. – Это так?

Дорте понизила голос до полушепота:

– Я была у него няней два года. Из детского садика забирала и раз в неделю приглядывала за ним по вечерам. Ему года три-четыре было. Ну а потом я по возрасту уже смогла получить работу здесь. А тут у меня заработок побольше будет, ну и поэтому я от них ушла.

Голос ее дрогнул.

– Такой славный мальчишечка был. И красивый, с каштановыми волосами. Здесь такие нечасто встречаются. Я его очень любила.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать. Я учусь в третьем классе гимназии Марселисборг, – ответила Дорте не без гордости.

– Какие отношения сложились у вас с родителями Лукаса?

Возникла пауза, и Трокич уже было подумал, что девушка передумала продолжать разговор.

– Не люблю говорить плохо о других людях, – наконец произнесла она.

– Скажите честно, какие у вас сложились отношения с родителями.

– Напряженные. Мать носилась с детьми как наседка, души в них не чаяла, мне казалось, что она мне не доверяет. Хотя, может, дело просто в том, что у нас с ними не так много общего.

– А как Лукас себя чувствовал в семье?

Дорте в смятении прикусила губу, подыскивая слова для ответа.

– Я их вместе нечасто видела. Когда я с Лукасом оставалась, родители куда-нибудь уходили. Все, что я знаю, это по большей части слухи. Мне бы не хотелось…

– А я хотел бы послушать, – мягко перебил ее Трокич. – Где правда, где слухи, потом сам разберусь.

– Мать одной из моих бывших одноклассниц дружила с матерью Лукаса, она-то мне о них и рассказывала. Говорила, что они, возможно, разведутся, поскольку Карстен, то есть отец Лукаса, грубиян и не умеет держать себя в руках.

– Лукаса дома били?

Дорте опустила глаза.

– Он страшно боялся, что я на него из-за чего-нибудь рассержусь. Даже как-то раз спросил: «Тебе ведь нельзя меня бить?» Я обалдела, мне бы такое в голову не пришло, тем более он тогда совсем кроха был. А один раз он показал на конфорку и сказал: «Папа побить». Я тогда спросила: «Ты, наверно, конфорку трогал, и папа тебя за это стукнул?» И он кивнул. Но я никому об этом не говорила, в конце концов, это естественная реакция родителя. Он просто хотел показать сыну, что нельзя трогать конфорку, потому что обжечься можно.

– А о других подобных случаях вам что-нибудь известно?

Девушка опять помедлила с ответом, теперь подольше, чем прежде. Трокич терпеливо ждал, пока она блуждающим взглядом смотрела в окно.

– Лукас как-то руку сломал. Родители сказали, что он упал с крыльца. То есть перед входной дверью в дом. Но Лукас ужасно боялся ходить по тем ступенькам, потому что однажды упал и сильно ударился, и спускался с тех пор ползком. И я не понимаю, как он мог сверзиться с крыльца, если взбирался на него на четвереньках. Я, признаться, много думала о том случае. Если б они сказали, что дело на другой лестнице было…

Дорте снова прикусила губу, но потом добавила:

– Но все-таки, думаю, они никогда бы не причинили вреда Лукасу. В этом я уверена, потому что они его и вправду любили.

Трокич сунул сигареты в карман.

– Благодарю за беседу.

Дорте кивнула с таким видом, будто старалась припомнить что-то еще.

– А вы с Магдаленой говорили?

– Кто это?

– Это вроде как ведьма местная. Здесь ее все так зовут. Она у речки каждый день бывает. Ее детишки слегка побаиваются, да она и на самом деле особа не слишком приятная.

Дорте заметила скептическое выражение на лице полицейского, склонила голову набок и засмеялась.

– И как мне эту ведьму отыскать?

23

Трокич припарковался на тихой улочке и последнюю часть пути к указанному адресу прошел по узкой гравийной тропинке, стараясь отделаться от мысли, что он впустую тратит время. Он всегда делал ставку на тщательный подбор улик, доказательств и логических аргументов. То же можно было сказать и о многих его коллегах, в первую очередь о Лизе, тонко чувствующей, понимающей компьютерный язык как родной, порой упрямой, но в работе она умела оставлять эмоции в стороне, и это качество Трокич ценил очень высоко.

Он не очень понимал, зачем приехал сюда, поскольку, мягко говоря, неодобрительно относился к спиритизму, терпеть не мог байки о потусторонних силах, даже если их называли теориями, совсем не жаловал всяких знахарей и целителей, считая, что лечить должны дипломированные врачи, а не какие-то там бабки. Свою будущую собеседницу он заранее невзлюбил за прозвище, которым ее наградили земляки. Скажут тоже, ведьма… Смех один. Интересно, как выглядит ее обиталище и чем она занимается за закрытыми дверями? Ритуальные действия во мраке ночи с курами и ягнятами на жертвенном камне? Пророчества Судного дня и сеансы ясновидения? Мистические заклинания, изгоняющие злых духов?..

Дом был невысок по сравнению с другими городскими постройками, и история его началась, похоже, в девятнадцатом столетии. Кирпичная кладка неровная, побелка облупилась, соломенная крыша нуждалась в серьезном ремонте. Чтобы пройти в дверь, Трокичу пришлось пригнуть голову. Вскинув брови, он оглядел открывшийся ему незнакомый мир. Гостиная была уставлена кактусами всевозможных размеров и форм, с потолка свисали пучки сухих трав. Мебель была старая, и вообще обстановку можно было назвать бедноватой, но при всем при том в доме царил абсолютный порядок.

Магдалена, маленькая худощавая женщина лет шестидесяти, встретила незваного гостя в длинном черном платье и вязаной пестрой… шляпке-ушанке.

– Проходите. Я сейчас травяного чаю принесу. Только-только настоялся.

– Ох, спасибо, – с опаской поблагодарил Трокич, сильно сомневаясь, что ему хочется отведать такого чайку.

– Садитесь. Я сейчас, – хозяйка исчезла в кухне и тут же вернулась с двумя чашками дымящегося чая.

Трокич пригубил свою. Чай оказался сладковатым, с привкусом лакрицы. Он попытался угадать, что входило в этот сбор. Анис, корень лакрицы, мед, валериана, шиповник. Но и еще что-то, что придавало напитку пряный вкус.

– Рецепт мой собственный, – похвасталась ведьма.

– С кактусом Лофофора? – с умным видом поинтересовался Трокич.

– Нет, у нас он не приживается, чересчур капризный. Но этот в родстве с ним, – ответила Магдалена и улыбнулась. – Впрочем, вы, наверное, пришли не для того, чтобы поинтересоваться, каков уровень мескалина в моих кактусах, – прибавила она.

– Давайте начистоту, – решился Трокич. – Говорят, вы каждый день у речки бываете и, возможно, обладаете информацией, которая поможет нам в раскрытии преступления, а именно убийства Лукаса Мёрка.

– А кто такой Лукас Мёрк? – удивилась Магдалена.

– Разве вы не слышали, что в речке обнаружили труп убитого мальчика?

Ведьма широко раскрыла глаза и так поставила чашку на стол, что она жалобно звякнула.

– Господи, боже мой! А я ни сном ни духом. Я ведь газет не читаю, и телевизора у меня нет. Правда, видела, что полицейские повесили оградительную ленту… Впрочем, могу вас заверить, что я не занимаюсь магией, не колдую, не ворожу и не приносила бедного ребенка на заклание.

– Но вы бываете на берегу?

– Да, я стараюсь жить как можно ближе к природе и каждый день выхожу на прогулку. Здесь очень красивые места, и история у них тоже очень интересная. А еще я делаю целебные снадобья.

– То есть судьбу вы не предсказываете? – Трокич недоверчиво покосился на ее шляпку.

Магдалена улыбнулась, но взгляд ее остался серьезным.

– Нет-нет, я просто помогаю людям самим найти свою правду.

– И как вам это удается?

– Это моя тайна. Скажу так: если нельзя найти ответы на свои вопросы в реальности, можно поискать их в своем воображении.

Трокичу захотелось, чтобы она сняла шляпку, почему-то его этот диковинный головной убор очень отвлекал. Но попросить не рискнул.

– Вы были у речки в четверг?

– Я ведь уже сказала, что хожу к ней каждый день, значит, и в четверг была.

– В котором часу?

– После обеда. Еще засветло.

– Вы Лукаса видели? Ему было восемь лет. Каштановые волосы, зеленая пуховая куртка. Или, может, еще кого-то там заметили?

– Нет, только Петера Рыбаря. Он там гулял со своим спрингер-спаниелем. Но ему уже почти девяносто.

– На что вы живете?

Магдалена пропустила этот вопрос мимо ушей и устремила взгляд в пространство.

– Волосы, говорите, каштановые?

– Да, почти рыжие. И зеленый пуховик.

– Я видела мальчика. Только не на берегу, а возле церкви. Там, где Острупсвай перетекает в Хёрретвай. Он садился в машину.

Трокич представил, как Лукас залезает в машину своего убийцы, и ему стало трудно дышать. Выходит, кинолог был прав?

– В котором часу это было?

– Где-то в половине четвертого. Я в это время обычно хожу за продуктами.

– Не припомните, какая была машина?

– Я в автомобилях вообще не разбираюсь. Кажется, этот был не очень новый. Синего или зеленого цвета, если мне память не изменяет.

– Насколько старый? Хотя бы приблизительно.

– Понятия не имею.

– Может, какие-нибудь особые приметы? Вмятины, отметины, облупленная краска?..

– Не думаю. Да нет, просто не помню, – виновато сказала Магдалена.

– Может быть, номер?

Она сложила губы трубочкой и, чуть помедлив, покачала головой:

– Сожалею, но нет.

24

Трокич выходил из супермаркета с пачкой сигарет в одной руке и канистрой со снегоочистителем – в другой. У входа толпилось столько народу, будто полгорода высыпало в воскресенье на улицу, чтобы успеть закупиться до закрытия торговых точек. В дверях он столкнулся с Сисель Симонсен, неловко державшей наполненный доверху пакет с покупками. Трокич не сразу узнал девушку, поскольку ее длинные волосы были забраны под черную вязаную шапочку, а щеки порозовели на холоде. Ну да, та самая ныряльщица.

– Небольшое подкрепление для себя и машины? – она кивнула на его скромные покупки.

– Да, вот, домой собираюсь. Только что гонял чаи с местной ведьмой, но не уверен, что ее снадобья могут заменить бензин.

Трокич засмеялся, и на миг напряженное выражение сошло с его лица.

– А, это вы у старой Магдалены чаевничали. Она, конечно, со странностями, но совершенно безобидная. И то же самое к ее чаям относится.

В это мгновение у Сисель порвался пакет и один апельсин выскочил на землю. Девушка, охнув, прижала к себе покрепче свою ношу, чтобы не дать вывалиться всему остальному, но положение приняло угрожающий оборот.

– Давайте донесу пакет до машины.

– Я без машины, на своих двоих.

– Тогда давайте отвезу вас домой, а то он сейчас совсем разорвется.

Трокич сунул сигареты в карман и осторожно взял из рук Сисель пакет.

– Мне всего-то пару брикетов для растопки надо было купить, но я оглянуться не успела, а тележка уже битком, – растерянно проговорила Сисель. Она посторонилась, пропуская мальчугана, толкавшего перед собой магазинную тележку, которая была больше него и с которой он едва справлялся на снегу.

Трокич кивнул и не стал развивать теорию о женской забывчивости, поскольку сам частенько возвращался из магазина, не купив и половины того, что собирался. Он заметил, что лицо у Сисель как бы замерло. Да и вообще, она была явно напряжена и чувствовала себя неуютно в людской толпе.

– Как там у вас на окраине, все спокойно? – спросил он.

– В общем-то да, но люди напуганы.

Сисель шмыгнула носом.

– Вы разве не видели покупателей в магазине? У них же у всех лица окаменевшие. В этом городке куча семей с детьми. Многие сюда переезжают как раз потому, что здесь за их жизни и здоровье опасаться не приходится.

Сисель помолчала, а потом прибавила бесцветным голосом:

– Я вчера видела отца Лукаса возле заграждения. Он с кем-то спорил.

– С мужчиной или женщиной?

– С мужчиной.

– Как выглядел этот мужчина?

– Сложно сказать, дело в сумерках было. Вроде светловолосый, с короткой стрижкой.

Они сели в машину, и Трокич поехал по шоссе Хёрретвай. Сисель молча сидела рядом, а он прикидывал, имеет ли какое-либо значение эпизод, о котором она рассказала. Вовсе не обязательно. И все же он представлялся Трокичу странным. Хотя его сейчас больше беспокоила информация, полученная от Магдалены. Выходит, Лукаса мог кто-то подобрать на машине. Да, но на какой?

– У вас странная фамилия, – заметила Сисель. – Вы датчанин?

– Да, у меня мать датчанка. Но остальные родственники живут в Хорватии.

– А вы в Хорватии не жили?

– Жил года два, в войну, когда мне под тридцать было. У родственников, неподалеку от Загреба. Я работал в частной гуманитарной организации, мы занимались расселением людей, лишившихся жилья. Работы было невпроворот. Давно это было.

– Вы туда поехали, когда там война шла?!

– Да. Там ведь у меня родные. Я не мог тут спокойно оставаться, когда их там…

Трокич не договорил и провел рукой по волосам. Пора стричься, мимоходом мелькнула мысль, а то совсем зарос, вихры уже торчат во все стороны, как у лешего, растут они быстрей на свежем воздухе, что ли.

– Вы, наверное, массу интересных историй о дайверах можете рассказать. – Он объехал застрявший на обочине «форд».

Сисель сдавленно рассмеялась и коснулась ремешка от часов на запястье. Похоже, ремешок этот, черный, усыпанный пластиковыми блестками, был сделан детской рукой.

– Ну, например, история о «Карнатике», пароходе, который сел на мель у кораллового рифа в сентябре тысяча восемьсот шестьдесят девятого года в Красном море, с грузом золотых монет на борту. Или жуткий эпизод с норвежским дайвером, который пропал во время погружения, а пять дней спустя всплыл с ножом в спине. Но я их как-нибудь в другой раз расскажу. А как расследование продвигается? Есть подозреваемые?

– Нет, пока никаких улик против кого-либо нет.

Когда они добрались до ее дома, Трокич припарковался, но двигатель глушить не стал. Перед уходом за покупками Сисель не выключила свет, и с улицы дом выглядел очень уютным. Вокруг не было ни души, только снегоуборочная машина мимо проехала.

– Спасибо, что подвезли. Давайте я вас кофе угощу?

Трокич посмотрел на часы. Вечером у них летучка, а до нее придется прочесть море отчетов.

– Спасибо за приглашение, в следующий раз.

25

В конференц-зале собрались почти все участники расследования. Трокич чувствовал себя на удивление бодро, мельком подумав, нет ли в этом заслуги ведьминского чая. Некоторые коллеги сидели, сконфуженно пряча глаза, – дело ясное, ведь в городе полно пивных баров. Может, и ему следовало пропустить кружечку с товарищами по службе? Он думал об этом, но пришел к выводу, что одной кружкой вряд ли удастся ограничиться, а больше никак нельзя, ведь труба позовет на работу следующим утром. Кроме того, подобным мероприятиям обычно предшествуют долгие споры, посвященные выбору места. А в городе было немало заведений, куда Трокич не ступил бы ни ногой. Он охотно проводил время на летних верандах, но в закрытом помещении, где теснота, где ото всех несет потом и грохочет музыкальный ад… Нет уж, это без него.

К тому же в таких местах Трокич рисковал встретить своих бывших пассий, которые до сих пор не разобрались во взаимоотношениях с ним и не поставили точку в их отношениях. Пикантные ситуации возникали, когда дамы норовили при каждом удобном, вернее, неудобном случае продолжить выяснение отношений. Трокич уже всерьез опасался, что он неведомым ему образом активирует у прекрасного пола аналитические способности, что так или иначе препятствовало его стремлению быть и оставаться самим собой. Почему-то даже очень вменяемые и умные женщины принимались бурно требовать его внимания и норовили прибрать к рукам. Больше всего Трокича бесило, когда они начинали копаться в его прошлом и обвинять в том, что в воюющую Хорватию он уехал лишь потому, что не хотел связывать себя постоянными отношениями. Заместитель комиссара криминальной полиции считал ниже своего достоинства вступать в пререкания и решил свести на нет случайные отношения, положившись на то, что когда-нибудь судьба сама сведет его с той, с кем он сможет связать свою жизнь.

Первым слово взял шеф экспертно-криминалистического отдела Курт Тённес. Для начала он сообщил, что никаких новостей о леске не поступало, а стаявший снег смыл возможные улики. По словам Джаспера Таурупа, были опрошены все местные рыбаки-любители, но успехов эти опросы не принесли. Правда, один рыбак сообщил, что некий Серен Венке использовал соответствующую леску. Этому Венке, как выяснилось, принадлежит дом, в котором временно проживает Сисель Симонсен, а сам хозяин в настоящее время находится в Новой Зеландии. Кроме того, подозрения вызывали еще двое любителей рыбной ловли, но у обоих на момент совершения убийства железное алиби. К тому же они продемонстрировали нераспакованные мотки лески, исключив версию, что плетенка была утеряна или похищена. Впрочем, оставалась возможность, что другие мотки могли быть одолжены кем-то из приятелей этих рыбаков. Но и эта версия не нашла подтверждения. Лукас пропал, когда большинство находились на работе и, соответственно, тоже имели алиби.

– Теперь о составе волокон, найденных на одежде мальчика, – продолжил Курт. – Я сегодня получил факс из Копенгагена. Столичные коллеги полагают, что это частички пряжи. Мы пообщались с продавцами пряжи, но почти безрезультатно. Что странно, так как эта пряжа необычного типа. Мы проверили все возможные марки. Многие вязальщицы утверждают, что такая шерсть используется, к примеру, для головных уборов и шарфов.

– Дьявол! – не сдержался Трокич. – Неужели они больше информации дать не смогли? Это ведь важно.

– А мы-то тут при чем? – вскинулся Ян, помощник Курта. – И так задницу рвем с утра до ночи.

– Да вы-то ни при чем.

Трокич оглядел понурые лица собравшихся. Энтузиазма у всех явно поубавилось. Или дело во времени суток? Поздний воскресный вечер, нормальные люди сидят по домам, рядом с женами на диванах и смотрят какой-нибудь телесериал или футбол.

– Есть у кого что еще сказать?

Лиза Корнелиус подняла руку.

– У меня хорошая новость. Мортен Бирк позвонил насчет кадра у булочной.

– И? Помнится, он говорил, что не сможет улучшить изображение.

– Он и не смог. Но он просил разрешения показать фотографию одному знакомому из британского министерства обороны, с которым когда-то сотрудничал. И я дала добро.

– И что дальше?

– У этого знакомого аппаратура совершенно другого класса. Он, разумеется, занят по горло, но сказал, что попробует вытянуть изображение по максимуму. Может, наконец, нам удастся установить личность мужчины, стоявшего на другой стороне улицы.

– О'кей. Итак, что мы имеем на данный момент. – Трокич обвел глазами коллег. – Лукас ушел с продленки в пятнадцать тридцать. Он дошел по крайней мере до Хёрретвай в том месте, где заканчивается Обструпсвай, – это примерно в ста метрах от школы. Как сообщил новый свидетель, там он, видимо, сел в машину зеленого или синего цвета. Затем его видели на торговой площади примерно в половине пятого перед булочной. Чем он занимался в течение часа, пока неизвестно. Но совершенно точно он был жив в шестнадцать тридцать. Надо выяснить, человек на записи камеры видеонаблюдения и тот, к кому Лукас сел в машину, – одно лицо? И не следил ли он за ним?

– Родителей мы из числа подозреваемых исключаем? – подал голос Джаспер Тауруп. – Не один я предполагал, что чисто теоретически они могли его обнаружить, когда сами начали поиски: может, парень поджечь что-то собирался – тут-то папаша и… вспылил.

– Исходя из той информации, которой мы располагаем на данный момент, эта версия представляется мне неправдоподобной. Не забудь, что они обратились к соседям с просьбой помочь в поисках сына уже в семнадцать тридцать. Отец никак не мог вернуться с работы ранее шестнадцати сорока пяти. Выходит, они за три четверти часа убили ребенка и замели следы, а потом преспокойно пошли к соседям?

– А что насчет любителя покера? – спросил Эйерсун.

– Пока против него ничего нет, – сказал Джаспер Тауруп.

У него была физиономия человека, долгое время питавшегося нездоровой пищей, – землистая кожа, изрытая мелкими оспинками, казавшимися крупнее на худом недовольном лице.

– В каком смысле пока?

– Один мой знакомый у него играет, – ответил Джаспер. – Говорит, известное заведение. Игроки там собираются три-четыре раза в неделю. Играют в основном в покер. Время от времени устраиваются закрытые вечера для профи. В такие дни они играют в «Техасский холдем», «Омаху» или китайский покер – никакого криминала.

– Мне эти называния ни о чем не говорят. И вообще, это законно?

– Трудно сказать. Вопрос, азартная игра покер или нет, остается дискуссионным и в судебном порядке еще не решен. Но основной доход господа-картежники получают с богатеньких клиентов, которые любят играть, но в игре не разбираются. И немалую денежку там оставляют. Там даже травкой можно разжиться, насколько я понимаю, правда, в чисто символических дозах. А раз в год вся компания катается в Вегас на турнир по покеру.

– Карстен Мёрк, отец Лукаса, там не появляется?

– У него большой карточный долг.

Трокич понимающе кивнул. Вот и объяснение сцены, свидетелем которой стала Сисель Симонсен. Кто-то требовал с него деньги. Да и, кстати, ответ на вопрос, почему семья ютится в крохотной убогой квартирке, хотя большинство их сверстников, имеющих постоянную работу и детей, перебираются либо в коттедж, либо, на худой конец, в таунхаус. К тому же это обстоятельство вполне объясняет его вспыльчивость. Экономические затруднения сильно обостряют семейные отношения.

– Вообще-то мне не так-то легко досталась эта информация, – проворчал Тауруп. – Я ведь ее у старых друзей выуживал, мы лет двадцать знакомы.

– Не волнуйся, – успокоил его Трокич. – У меня времени нет звонить налоговикам и наводить их на злостных неплательщиков. Меня карточный долг интересует. Карстен его частями выплачивает или как?

– Не знаю. Моим источникам, к сожалению, далеко не все известно. Может, вызвать Карстена Мёрка и спросить его лично?

– Подумаем.

– Другие подозреваемые есть? – задал вопрос Эйерсун.

Трокич покачал головой:

– Нет. Будем искать автомобиль, в который якобы сел Лукас.

– Иными словами, у нас на данный момент по-прежнему ничего нет, – хмуро подытожил Эйерсун.

Народ стал расходиться, и наконец в зале остался только Якоб. Он познакомился с Трокичем десять лет назад, когда служил в Хорватии в составе миротворческих сил ООН, их лагерь разместился под городом Си́сак. В отличие от Трокича, война, казалось, никак не отразилась на нем: вечно взлохмаченная шевелюра, правильные черты лица, ему и двадцати пяти не дашь. В Крáине Якоб прочувствовал всю прелесть войны на своей шкуре, и, хотя он всегда придерживался строгого нейтралитета в конфликте между сербами и хорватами, именно тесное знакомство со второй родиной Трокича стало одной из причин их дружбы. Другую причину следовало искать во взаимоотношениях Якоба с кузиной Дэниеля Синкой.

– Здорово, что у Джаспера знакомцы среди картежников оказались, – обронил Трокич.

– Еще бы, лет пятнадцать назад он был одним из самых известных игроков в покер в Орхусе, – пояснил Якоб. – Он же математику изучал в университете, но заскучал на студенческой скамье и большую часть времени стал посвящать картам. Большие деньги выигрывал, а если бы покер тогда был так же популярен, как сегодня, уже был бы миллионером. Так, по крайней мере, он сам сказал.

– Шутишь?

– Нисколько. Ты же знаешь, какая у него память. Фотографическая. Он настоящий профи в картах. А завязал Джаспер с покером, когда кто-то стукнул на него в налоговую, и там стали дело раскручивать. Правда, ничего доказать не сумели. К тому времени математика ему вконец наскучила, и он решил податься в полицию. С судимостью в полицейские не попасть, вот он и завязал. Но связи в этом мире сохранил.

Трокич молча принялся собирать бумаги.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Дэниель вопросительно посмотрел на Якоба. Неужели тот догадался, что он что-то скрывает от него?

– Не сейчас.

– Почему не сейчас? Ты же знаешь, я все приму.

– А может, лучше под далматинский ростбиф на днях?

– Ростбиф по-хорватски?

– Вот еще! По-далматински. С чевапчичи и капустой. За бутылочкой вина, я его на Рождество купил.

– С айваром?

– Разумеется, без него не поешь.

26

Время приближалось к полуночи, когда Трокич вернулся к себе в Хостберг. Убийство Лукаса Мёрка совершенно вытеснило из его головы не только воспоминания о последней встрече с хорватской родней, но и вопрос, к которому он постоянно возвращался. Сейчас, после разговора с Якобом, от этого вопроса было уже не отмахнуться. Старая история дополнилась новыми нюансами. Речь шла о кузине Синке, которая, как и многие другие хорватские женщины, бежавшие от ужасов войны, словно сквозь землю провалилась. Синке не было и двадцати, когда они с Якобом, который в то время находился в Загребе, где располагалась штаб-квартира миротворцев, влюбились друг в друга.

Трокич прекрасно понимал родных, которые отказывались признавать то, что могло произойти с Синкой. Ему и самому не верилось в худшее, и каждое лето он приезжал на Балканы и показывал фотографии Синки везде и всем, где и кому только возможно. Он не терял надежды, что кто-то ее вспомнит. В те времена имелись места, где можно было укрыться, спрятаться, например на островках в Средиземном море и на полуострове Истрия – эти районы не обладали военно-стратегическим значением.

Трокич все время видел перед глазами Синку такой, какой она была до отъезда. Иногда она помогала ему в благотворительной работе в Загребе. Но это давалось ей нелегко. Каждая новая группа беженцев из Крáины, в начале конфликта находившейся под контролем сербов, рассказывала все новые и новые жуткие истории о тамошнем положении. Ему было невыносимо видеть, как Синка постепенно теряла веру в людей, как мрачнел ее взгляд. Но потом она встретила Якоба и снова почувствовала вкус к жизни. И в какой-то момент решила съездить на несколько дней на остров Крк, в мирное и спокойное место. И не вернулась. Ее исчезновение стало тяжелым ударом для Трокича. Война и тяжелые болезни отняли у него самых родных людей, и Синка стала ему самым близким человеком на земле. Они подходили друг другу по складу характера, у них не было друг от друга никаких секретов, и когда она пропала, Трокич как бы лишился и частички себя самого.

Во время рождественских праздников в кафе на Ткалчичева[12] Трокич встретил парня по имени Иво, который когда-то обращался за помощью в благотворительную организацию, где работал Дэниель. Им обоим было уже под сорок. За кружкой пива обоих потянуло на воспоминания, и давний знакомый спросил, как поживает красотка Синка. Трокич признался, что не видел ее около двенадцати лет, и никто не знает, жива ли она. И тут Иво буквально оглоушил его, сказав, что мельком видел ее летом в Белграде. Но больше ничего узнать не удалось. Встреча была мимолетной, Иво садился в автобус, из которого якобы она выходила. Трокич, словно следователь на допросе, спросил, как Синка выглядела, и Иво рассказал, что это красивая женщина лет тридцати, хрупкого телосложения, с длинным тонким носом, близко посаженными глазами и длинными волосами. Когда она бралась за поручень, Иво заметил, что на мизинце у нее нет фаланги.

Сам Иво был абсолютно уверен, что видел именно Синку, но Трокича терзали сомнения. Ведь столько лет прошло. Он не был даже уверен, что сам смог бы узнать Синку. Отсутствие фаланги еще ни о чем не говорит, а внешность… Под такое описание подходит половина, если не больше, женщин Восточной Европы.

И все же этот эпизод заставил Трокича задуматься. Если это действительно была Синка, то чем тогда она занимается в Сербии, а главное – почему в Сербии? Ведь она ненавидела сербов даже больше, чем он сам, если такое вообще возможно. Неужели она солгала, сказав, что едет на Крк? Или ее похитили? Или она лишилась памяти? Ее труп нигде не был обнаружен, в том числе и при исследовании массовых захоронений, хотя она и не значилась в списках пропавших без вести. С другой стороны, поиски Синки в Хорватии велись очень активно, и ее нахождение в Белграде как раз могло объяснить, почему так и не удалось обнаружить ее следы на хорватской земле.

Трокич не мог пока понять, надо ли рассказать родителям сестры об этой истории или нет. А Якобу? Промучившись несколько дней, он решил поделиться своими сомнениями с кузеном Томиславом, пусть тот сам решит, следует ли, не имея никакой существенной информации, дергать и без того измученную пропажей дочери женщину. Томиславу еще предстояло определиться с продолжением поисков Синки в Хорватии. Но оставался Якоб. Ему Трокич пока не стал ничего говорить.

Он не знал, какова будет реакция друга на эту новость. Не помчится ли он на ближайший рейс в Белград, навстречу тому, что может оказаться просто миражом? Двенадцать лет назад весть об исчезновении Синки буквально сломала Якоба, а известная Трокичу информация вполне может разбередить старые раны. Нужно ли это, тем более сейчас, когда друг наконец-то обрел свое счастье с Лизой? Лиза, кстати, была посвящена во всю эту историю и не далее как прошлым летом она ездила с Якобом в отпуск в Хорватию и своими глазами увидела разоренные войной районы. Когда-то Трокич очень хотел, чтобы Якоб с Синкой поженились, но сейчас он не желал беспокоить друга понапрасну и обременять его горестными раздумьями. Но Якоб будто почувствовал что-то на оперативке, если не раньше. Он слишком хорошо знал Трокича, и ему достаточно было встретить задумчивый взгляд друга, чтобы понять, что тот от него что-то скрывает.

Трокич зарядил «Ревелейшнз»[13] группы «Аудиослейв» в систему, увеличил громкость, а потом еще чуточку добавил. Потом заглянул в холодильник и порадовался, найдя в нем хлеб и упаковку тосканской салями с неистекшим сроком годности. Обычно он готовил замечательные овощные и рыбные блюда, но когда выдавалось дело особой сложности, Трокич забывал пополнять запасы продуктов для приготовления здоровой и полезной пищи, и они постепенно таяли до полного исчезновения. Следующей отметкой на шкале наличия съестного после опустошения холодильника является пицца и другая еда на вынос, которой можно разжиться по пути домой поздним вечером. К счастью, правда, до совсем уж непотребного уровня Трокич опускался не так часто. Чрезвычайно довольный находкой, он сделал себе два бутерброда и направился с ними и оставшимся со вчерашнего вечера вином в гостиную.

Но тут ему в голову пришла новая мысль: а вдруг Синка не хочет, чтобы ее отыскали? И тому можно найти несколько причин. Трокич был убежден, что Синка искренне любила Якоба, но… на войне с людьми всякое случается. Может, ее изнасиловали или другим способом жестоко унизили, отчего она повредилась рассудком. Страну наводнили люди, издерганные и опустошенные войной, а Синка была очень впечатлительной. Трокич слышал немало жутких историй об изнасилованиях, истязаниях, даже пытках, продаже в рабство, в том числе и сексуальное, тысяч и тысяч женщин во время войны.

Вздохнув, он доел бутерброд, допил вино и уже собрался лечь спать, когда зазвонил мобильник. На дисплее высветился незнакомый номер. Секунду он размышлял, ответить или нет, но тут у него перед глазами возник Лукас Мёрк, с маленьким личиком, искаженным гримасой ужаса.

– Трокич слушает.

– Это Ютта Мёрк, мать Лукаса. Извините, что так поздно.

– Ничего-ничего, все в порядке, – пробормотал заместитель комиссара криминальной полиции. – Что случилось?

– Никак не могу прийти в себя. Всякие мысли… – голос у нее сорвался, – мысли одолевают. Есть новости?

– Нет, пока ничего. Мы проверяем версии, но сейчас говорить о них пока рано. Поверьте, мы задействовали все силы, чтобы найти убийцу.

В телефоне послышался глубокий вздох. Как будто собеседница задержала дыхание на несколько часов и наконец-то выдохнула. Потом она тихонько заплакала. Трокич молчал, чувствуя, как сквозь аппарат сочится боль.

– У меня голова кругом идет. Муж говорит, что я схожу с ума. Я все время повторяю одно и то же. Потому что в мыслях обращаюсь к одному и тому же. Точно по кругу брожу. Как будто в какой-то заход надеюсь отыскать решение. Такое ощущение, словно я который раз повторяю один и тот же маршрут в поисках сына. Хожу по городу. И всякий раз возвращаюсь к одному и тому же ужасному концу.

Она беспомощно всхлипнула.

– Вы разговаривали с помощником воспитателя? С Адамом, кажется, так его зовут? Может быть, он что-то видел?

– Разговаривал, и не раз. Это же он отпустил Лукаса домой. Но он ничего не знает.

– Но ведь я его видела на улице, когда мы уже разыскивали Лукаса. Он из магазина выходил.

– В котором часу это было?

– Ох, точно не скажу. Где-то между половиной пятого и половиной шестого, наверное.

Трокич нахмурился, вспоминая составленный директором школы продленного дня список. Парень точно был среди тех, кто все время оставался на работе и никуда не отлучался.

– Вы уверены, что видели именно его?

– Да, совершенно уверена. Это он, с косичкой.

Понедельник, 8 января

27

Понедельник, похоже, и вправду выдастся тяжелым. Да, конечно, Трокич выглядел прекрасно отдохнувшим после шестичасового сна, когда в девять утра вошел в здание управления полиции Орхуса, однако ощущение, что они постоянно упираются в каменную стену, не улучшало его безобразного настроения.

Из-за беспорядков, приключившихся в городе в выходные, в управлении было полно народу. Полицейские накрыли наркопритон и конфисковали четыреста граммов кокаина. Все произошло случайно. Наряд с собакой, натренированной на поиск наркотиков, мирно дежурил в порту возле дискотеки «Мост», когда двое неизвестных парней, завидев людей в форме и с собакой, бросились бежать.

В Рисскове директор фирмы по производству и установке систем охранной сигнализации зверски избил жену, так что она впала в кому, пришлось ее срочно госпитализировать. И наконец, двое сотрудников отдела охраны общественного порядка обнаружили труп некоего деятеля, который, по выражению одного из полицейских, «играл сам с собой в удушение и проиграл». Трокич знал, что это называется асфиксиофилией и означает умышленное ограничение доступа кислорода к легким и головному мозгу для получения сексуального удовлетворения. Играя в такие игры, человек рискует потерять контроль над центральной нервной системой, что и приводит к смертельному исходу, и таких случаев по всему миру набирается немало каждый год. Трокичу как-то довелось самому разбираться в смерти двух таких заигравшихся энтузиастов. Самым сложным тогда оказалась необходимость посвятить родителей в обстоятельства гибели их отпрысков посреди разбросанных по комнате аксессуаров для так называемого эротического бичевания и хитроумных руководств по их применению. Нередко любители таких игр снимали себя на видео, так что в случае печального исхода полиция с порога получала полный набор улик, объясняющих, в какой момент «что-то пошло не так». Чаще всего давала сбой техника безопасности. В последнем случае, который вел Трокич, тридцатилетний мужчина проделал дыру в потолке, чтобы закрепить систему цепей, которые должны был поддерживать его тело на весу в течение нескольких секунд. Механизм, однако, оказался не без изъяна. И как же тяжко было объяснять родителям, как ушел из жизни их мальчик. Они были твердо уверены, что их кровиночку убил какой-то психопат, которого нужно срочно найти и предать самому суровому суду. Не верующий ни в каких богов Трокич с облегчением перекрестился, когда дело наконец закрыли, в очередной раз констатировав, что увлечение порнофильмами из категории «игр с удушением» до добра не доводит.

И последнее, но не менее важное событие: в городских автобусах прокатилась новая волна карманных краж, и руководство муниципального отдела общественного транспорта уже несколько дней рвет и мечет. В общем, в управлении утром понедельника скучать не приходилось.

Трокич зашел к себе в кабинет и с порога включил диск рок-группы «Саундгарден». Теперь коллеги не рискнут к нему лишний раз сунуться. Он приглушил звук, чтобы не мешать людям, работающим в соседних кабинетах, переобулся и зашвырнул уличные ботинки в угол. Один из них угодил в стоявший на стеллаже скоросшиватель, и все хранившиеся там бумаги красиво разлетелись по полу. Вслед за ними с громким стуком шлепнулся вниз и сам скоросшиватель, опрокинув мусорную корзину, все содержимое которой тоже оказалось на полу.

– М-мать твою! – пробормотал заместитель комиссара криминальной полиции и повернулся спиной к учиненному им разгрому. Скоро должен был объявиться Адам Сёрвисен, и Трокич надеялся, что тот сможет объяснить, как и почему оказался в «Бругсене»[14] примерно в то же время, когда камера видеонаблюдения заметила Лукаса.

Поджидая Адама, Трокич решил разобрать бумаги у себя на столе и начал с отчетов участкового инспектора. Четыре поджога – четыре странички. Расследовать поджог неимоверно сложно, ведь огонь уничтожает следы. Иногда даже не удается доказать, что вообще было совершено преступление. Здесь не обойтись без экспертов, которые умеют определять очаг возгорания – место, откуда распространяется огонь, и знают, как пожар развивается. Но таких специалистов инспектору не дали, поскольку домик на детской площадке загорелся в период небывалой жары, а мопед юного Расмуса успели потушить.

Никто не пострадал, а ущерб оказался незначительным. Зато опыт Дэвида Олесена, пятнадцать лет проработавшего в здешних местах, подсказал, что эти события связаны между собой и дело, судя по всему, в поджогах. Хотя, конечно, в высшей степени странно, что никто так и не докопался до причины этих возгораний, и поэтому дела эти были отправлены в архив.

Трокичу снова припомнились ожоги на руках Лукаса. Как и когда они появились? Наверное, после того как он прошел мимо булочной. После того как он, может быть… может быть, сел в автомобиль на Хёрретвай, а потом вышел из него. Да нет, полная бессмыслица получается.

Трокич выключил музыку и побрел в комнату для допросов. Он только-только успел налить себе первую чашку кофе, как в дверь постучали и в комнату вошел Адам Сёренсен. Казалось, он горбился еще больше, чем в первую их встречу. Как будто жизнь придавила его тяжелым бременем. К тому же он вроде бы совсем недавно плакал, судя по припухшим кругам под косящими глазами. Трокич поднялся и пододвинул стул в сторону вошедшего.

– Давно не виделись! Присаживайся!

Трокич налил Адаму кофе, вспомнил, что тот предпочитает пить его с молоком, и подвинул к чашке два пакетика со сливками. Адам неторопливо сел на стул и поддернул свои камуфляжные штаны.

– Думаю, ты догадываешься, почему нам снова захотелось с тобой повидаться.

Помощник воспитателя покачал головой и пожал плечами.

– Вообще-то не очень.

– Тебе должно быть известно, как важно говорить полиции правду. Иначе можно запросто попасть в черный список подозреваемых, а вычеркнуться из него, поверь мне, ох как непросто.

Трокич сказал это наполовину всерьез, наполовину в шутку, но Адам сразу как-то съежился и явно испугался.

– Наверное, вы хотите узнать, почему я оказался в супермаркете? – едва слышно произнес он.

– Именно, именно это, верно. Ты же не сказал мне всю правду о том, чем занимался в тот день, когда исчез Лукас. И вот теперь я хочу услышать все. Без утайки.

– Я вышел всего на четверть часа и думал, что об этом рассказывать необязательно.

– Обязательно. Нам важны любые сведения. Итак, в котором часу ты ушел и когда вернулся в школу?

– Я вышел за сигаретами, хотел успеть до начала совещания. Это было уже после телефонного разговора с матерью Лукаса. Я подтвердил, что он отправился домой. Так что я пошел за куревом, правда, у меня еще мысль мелькнула, а вдруг увижу его. По-моему, было без двадцати пять. А мне нужно было вернуться до начала собрания.

– И что, ты Лукаса видел?

Адам покачал головой.

– Но почему ты не сообщил об этом здесь? В первую нашу встречу?

– Я боялся, что вы меня неправильно поймете. Еще подумаете, будто я ему что-то плохое сделал. На мужчин, работающих с детьми, все косятся с подозрением. Я чувствую за собой постоянную слежку. Как будто все уже заранее решили, что я могу оскорбить или обидеть ребенка. Стоит где-то заикнуться, что я помощник воспитателя в школе, как у людей соответствующие мыслишки в головах начинают крутиться.

Адам вздохнул и, помолчав, прибавил:

– Надо все время следить за собой и не давать повода составить о себе неверное впечатление. Вот поэтому я и промолчал, что ходил в магазин.

– Ну и какое же, по-твоему, впечатление ты на меня произвел, если я поймал тебя на лжи?

Адам криво усмехнулся.

– Думаю, что хреновое впечатление.

Скрестив руки на груди, Трокич внимательно разглядывал сидевшего перед ним человека. Невозможно было определить, врет ли он по-прежнему или говорит правду, но одно несомненно: на собрании в школе он присутствовал с первой минуты. Но остается вопрос, правду ли Адам сказал о том, в котором часу отправился в магазин, – а если нет, мог ли он выследить Лукаса, убить его и успеть вернуться в школу?

– Какая у тебя машина?

– У меня нет машины. Я на велосипеде езжу. Но тогда как раз снег повалил, стало скользко, и я пошел пешком.

– Ты не видел на улице зеленый или синий автомобиль?

– Не помню.

– А что-нибудь другое?

– Нет, я думал только о том, как бы побыстрее вернуться в школу. Такая дрянная погода в тот день выдалась.

– Ладно, иди. Только далеко никуда не уезжай. Не исключено, что нам придется встретиться еще раз. Пока что мы не можем вычеркнуть тебя из списка подозреваемых.

28

Лиза сбросила длинные коричневые сапоги на высоких каблуках и просеменила к окну посмотреть, какой вид открывается из номера. Отель «Рэдиссон» располагается в центре Амстердама аккурат между двумя кофешопами «Рюсланд» и «Башу», где можно покурить марихуаны. Он находится в двух шагах от квартала красных фонарей, через который она этим холодным утром плелась, волоча за собой чемодан на колесиках и попутно изучая карту города. Место, выбранное для проведения европейского семинара, представляло собой причудливое архитектурное сооружение из бывших торговых рядов, бумажной фабрики и дома священника, объединенных под одной крышей в гостиницу. Цены в ней наверняка заставили Эйерсуна не раз вздохнуть. А вид из номера открывался такой: сплошь крыши и пасмурное небо. Ноги немилосердно гудели, ведь Лиза ни свет ни заря уже была на ногах, поэтому она первым делом отправилась набрать в ванну воды. Семинар начинался в десять, и ей хотелось выглядеть свежей и отдохнувшей к его началу.

Но не успела Лиза погрузиться в жемчужную пену, которую она соорудила из поджидавших ее в ванной комнате пробников для принятия ванны, как в дверь постучали. Лизе не хотелось отвечать, и она еще глубже погрузилась в теплую воду, подступившую к замерзшему с мороза лицу. По коже побежали мурашки и кровь быстрее потекла по сосудам. Если это кто-то из обслуги, пусть придут позже, а она пока понежится в тишине и покое.

Куда-то исчезли ощущения времени и пространства. Лиза думала о Якобе и его губах, целующих самые чувствительные точки ее тела, но тут в дверь снова постучали, и на сей раз стучавший позвал ее по имени: «Лиза! Ал-ло-о?» Нехотя ей пришлось вынырнуть из грез о своем голубоглазом возлюбленном. Но персонал не обращается к постояльцам по имени. Она в раздражении выбралась из ванны и едва не поскользнулась на мраморном полу. Завернувшись в огромное белое полотенце, Лиза подошла к двери.

– Кто там?

– Это я, Джеймс Смит. Из Лондона. Я тоже на семинар приехал.

Лиза приоткрыла дверь и осторожно улыбнулась непрошеному гостю. Перед ней стоял один из ее старых знакомых со времен работы в Копенгагене. Джеймс служил в Скотленд-Ярде и занимался выявлением контактных сетей педофилов в Интернете, то есть в точности тем, чем и она сама. По многим делам он был ее напарником в британской полиции. Этот высоченный, больше двух метров, атлетического телосложения блондин всегда ходил с ярким румянцем на щеках, который Лиза приписывала привычке принимать на грудь при каждом удобном случае. При звуке его голоса что-то всколыхнулось в памяти Лизы.

– Извини, ты еще не одета, – сконфуженно произнес он. – Я позже загляну.

– Я собиралась принять ванну. Но ничего страшного. Не сообразила, что ты тоже приедешь, а то бы обязательно позвонила. Сколько мы не виделись. Года три?

– Я список участников только в самолете просмотрел, – сообщил Джеймс, – ну а здесь на ресепшене спросил, в каком номере ты остановилась. Может, спустимся в бар и выпьем за встречу? Ты когда будешь готова? Не знаю, как тебе, а мне просто необходимо встряхнуться после полета.

Рановато для «встряхнуться», подумала Лиза, но решила не начинать встречу с нравоучений.

– Через полчаса тебя устроит?

Они договорились встретиться в баре, который находился в центральной части отеля, бывшего когда-то домом священника. После чего Лиза снова с удовольствием погрузилась в горячую пенную воду.

– Ты по-прежнему в Скотленд-Ярде? – поинтересовалась Лиза, когда они уселись в массивные коричневые кожаные кресла: она – с капучино, а Джеймс – с кружкой «Юпитера».

Здесь было уютно. Высокие потолки, бежевые обои. Старинная винтовая лестница. Освещали бар большая люстра и электрокамин, где вокруг полена плясал веселый огонек.

– Нет, у меня теперь собственное дело, так что и семинар у меня за свой счет.

– Собственное дело? Как это?

– Я обеспечиваю клиентам личную безопасность. А если точнее, защищаю известных и не очень личностей от фанатов, или, если угодно, сталкеров.

– Круто ты карьеру изменил, – прищелкнула языком Лиза. – Выходит, британская полиция лишилась одного из лучших борцов с педофилами. Ей можно только посочувствовать. Но ведь они в большинстве своем безобидны, я сталкеров имею в виду.

Джеймс кивнул:

– Да, большинство безобидны, к счастью. Но случаются и среди них экземпляры, которые и на насилие способны, а порой и до убийств доходит. Моя задача – не допустить, чтобы подобное произошло с моими клиентами. Поэтому я где только возможно изучаю опыт психологического подхода. Один из ведущих семинара как раз имел дело со сталкерами, надеюсь, мне удастся за эти два дня с ним побеседовать на эту тему.

Лиза насыпала в капучино сахарный песок, который тут же растаял в молочной пене. Она поудобнее устроила ноги под столом и откинулась на спинку кресла.

– Так ты что, в одиночку работаешь?

– Нет, нас аж целая дюжина, – улыбнулся Джеймс. – Есть люди с опытом работы по обеспечению безопасности в полиции и в личной охране, которых мы набираем из прошедших школу спецотрядов. Задачи бывают самые разные. Мы, к примеру, консультируем женщин, которых третируют бывшие любовники, актеров, которых преследуют фанаты. Иногда работаем и с политиками, которым поступают разного рода угрозы. Ну и самими сталкерами занимаемся, правда, в отношении этих чуваков у нас подход всегда одинаковый.

– И что, удается уговорить их отстать от жертвы? Мы в таких случаях выносим официальное предупреждение, но это не слишком эффективно.

– Чаще всего мы стараемся убедить их изменить свою жизнь. Предупреждение может только разозлить преследователя. И потом, с такими людьми невозможно нормально общаться, они же все одержимые. Мы же не личные охранники в традиционном понимании, мы не организуем физическую круглосуточную охрану клиента, так что наша задача в том, чтобы научить ее оберегать себя самостоятельно. Я говорю «ее», потому что, по статистике, чаще всего в роли жертвы выступают женщины. И нужно научить их массе мер предосторожности, от смены номера телефона до посещений курсов самообороны, от обращения с получаемой корреспонденцией до переезда, бывает, что и неоднократного, в другое место жительства.

– Бедные они бедняжки, чертовски им сочувствую, – вздохнула Лиза.

– При этом многие еще артачатся и отказываются что-то менять. Мы стараемся убедить их, что это необходимо. Если они этого не сделают, то подвергнут себя еще большей опасности. К сожалению, нередко наше вмешательство лишь обостряет ситуацию, и преследование становится колоссальной нагрузкой на психику. И лучше, чтобы к нам обращались как можно скорее, в превентивных, так сказать, целях.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, многие женщины полагают, что достаточно сделать обидчику внушение, и он угомонится. Но так не бывает. Сталкерам жизненно необходимо внимание. И они могут решить, будто такая беседа – это шаг на пути к сближению жертвы и преследователя, хотя на самом деле женщина добивалась совершенно противоположного. Сказать ему «нет» можно только один раз. И в дальнейшем никогда не удостаивать его вниманием. Ведь у многих сталкеров серьезные отклонения в психике, они убеждены, что находятся в отношениях с жертвами и что те любят их. Обычно чем слабее были любовные связи до начала преследования, тем сильнее развивается мания у сталкера.

– А ты не боишься, что кому-то из твоих клиенток причинят вред?

– Конечно же, боюсь, черт побери. Мы ведь хорошо их изучили. И в каждом отдельном случае ситуация может развиваться по-своему. Правда, мы теперь неплохо вооружены. Да, кстати, ты ведь тоже из спецотряда в Копенгагене перешла в убойный отдел в Орхусе, я правильно понимаю?

– У меня сил не осталось всем этим дерьмом заниматься. Обиднее всего, что приходилось столько времени на такие дела тратить, а потом этим скотам давали смешные сроки.

– Да, такая работа жуть как людей корежит, – согласился Джеймс и посмотрел на собеседницу неожиданно отсутствующим взглядом.

Лиза поглядела на часы. Пора было двигаться на первое занятие.

29

Матиас Риисе стоял на морозе позади дома в Скеллегордене, там, где закачивается терраса, и курил травку. Хотя был самый разгар дня, в большом доме горел свет. На первом этаже пятеро мужчин играли в карты. Облака табачного дыма плавали под угловатой дизайнерской лампой, и сквозь старые рамы до него доносились негромкие голоса. В той компании всякие людишки встречаются, но в основном мужчины. Вообще-то, шумели они обычно по выходным, когда выпивали после игры. Участковый инспектор туда не раз наведывался, но без толку, игроки как ходили, так и ходят. Отец Лукаса, кстати, тоже был завсегдатаем покерной берлоги.

Матиас глубоко затянулся. Скоро ему исполнится шестнадцать, он найдет работу и станет копить деньги на съемную квартиру. Может, в Оденсе, а может, и в Копенгагене. И чем быстрее ему удастся выбраться из этой дыры, тем лучше. Покинуть Морслет, покинуть мать. Он с нетерпением ждал того дня, когда сможет расстаться с ней навсегда. Ведь вместе с ней исчезнет ощущение, что они занимались всякой мерзостью, вечная ложь и необходимость таиться от всех на свете останутся лишь подернутыми мрачным туманом воспоминаниями.

И тут он почувствовал запах. Матиас обладал превосходным обонянием, а когда курил гашиш, оно только обострялось. Он и через забор ощущал, как пахнет снег на улице, грязный, пропитанный чадом автомобильных выхлопов и смешанный с коричневым песком, которым коммунальные службы посыпали дороги. Но этот запах забивал какой-то другой, более резкий. Запах гари.

Матиас обвел глазами сад – неужели кому-то взбрело в голову развести костер? В это-то время года? Да и охотников готовить мясо на гриле немного найдется. Наконец он увидел какое-то темное пятно на снегу в дальнем углу сада. По скрипящему насту он подошел к тому месту. Может, Лукас здесь и поджарился? И тут он вспомнил, что видел, как мать стояла на этом месте с какой-то одеждой на палке. Она ее сожгла, что ли? И чья это была одежда? Он пригляделся к пятну и ногой сгреб с него верхний слой снега. Под ним оказались обгоревшие лохмотья. На куске голубой материи еще угадывался гульфик. Это все, что осталось от трусов Фредерика. Зачем она их спалила? Догадка заставила его ахнуть, прикрыв рот ладонью. Его младший брат тоже подрос. Этот признак половой зрелости и вывел мать из себя.

Матиас затушил косяк и вернулся в дом.

Мать стояла с бокалом вина и разглядывала окна в доме напротив, где жила молодая мать-одиночка. Одно из излюбленных ее нынешних занятий, ведь соседка какое-то время сожительствовала с худющим парнем из Косово, которого она подобрала в лагере для беженцев и которого, несмотря на проблемы с психикой, прошлой осенью отправили на родину. Матери Матиаса, видно, померещилось, что косовару каким-то чудом удалось вернуться в Данию, где он и проживал теперь незаконно. Вчера, к примеру, она выдала версию о его возможной причастности к гибели Лукаса.

Пройдя в свою комнату, Матиас вернулся к тому, что в последние дни занимало все его мысли. Письма на письменном столе давно уже не было. Он разорвал его на мелкие клочки и выбросил их в мусорное ведро. Но все же те слова стояли у него перед глазами, такие ясные и четкие, точно были высечены в стене. Я знаю, что ты сделал. Мне известны твои тайны. Кто написал это письмо и что было известно его автору, кем бы он ни был?

30

Стефан со скукой смотрел на зеленую доску. Низкое солнце заглядывало в класс через окно, и кусок мела расплывался в его тонких лучах. Математичка Сусанна исписала всю доску какими-то дробями и уравнениями, в которых он ни черта не смыслил. Они напоминали ему заклинания из книги о магии и магах. Училке, женщине с короткими светлыми волосами, закрывавшими уши, было слегка за тридцать. Он знал, что на одном ее ухе не было мочки. Она сама рассказывала в классе, что мочку откусил ее старый конь Светозар, когда она была совсем маленькая. Стефану Сусанна нравилась, она никогда не ругалась, даже когда какие-то вещи ей приходилось объяснять трижды, прежде чем до него дойдет или он сделает вид, будто до него дошло.

И теперь он стоял и думал, а не открыться ли ему Сусанне. До гибели Лукаса он никому даже заикаться не собирался о том, что они натворили. Да, взрослые говорили, что в городе орудует педофил. Но что, если это совсем не так? Если они ошибаются? А с другой стороны, разве может ему быть все равно? На следующий день после того, как нашли тело Лукаса, директор устроил линейку памяти и произнес небольшую речь, а учителям пришлось немало постараться, чтобы успокоить напуганных детей с их всевозможными вопросами. Да и вообще эта смерть стала главной темой обсуждения на школьном дворе. Ребята даже в снежки перестали играть, все только и говорили об этом.

– Земля вызывает Стефана. Стефан, просни-и-ись!

Класс засмеялся, кто-то уронил карандаш и загремел отодвигаемый стул.

Стефан, растерянно моргая, огляделся и обнаружил, что Сусанна обращается к нему. А он не слышал ни единого ее слова. Просто стоял и смотрел на доску пустым взглядом. Она его о чем-то спросила? Но о чем? Наверно, о каких-то формулах.

– Ты можешь рассказать, как решить задачу, условие которой я написала на доске?

Стефан уставился на цифры на зеленой доске. Он не смог даже определить, где начало задачи, а где конец.

– Нет, – признался он.

– Кто-нибудь может нам помочь?

Сусанна подошла к следующему бедолаге и сослала его к доске, бросив при этом какой-то странный взгляд на Стефана. Тот нарисовал карандашом звезду на столе и теперь соскабливал ее циркулем. Соседка по парте Лив больно стукнула его ногой по голени. Да, от Сусанны так легко не отделаешься. Но она хотя бы попыталась помочь ему во всем разобраться. Видно, она что-то такое почувствовала. И все-таки надо ли ему рассказать ей обо всем? Стать доносчиком, да еще и себя выдать? И что она тогда о нем подумает? А вдруг расскажет другим учителям? Тогда вся школа узнает. И уж, конечно, всё передадут матери. Они стали членами одного сообщества в Интернете – так ведь вроде это называется? И они с Томми перешли черту. Члены этого клуба избивают людей и снимают это на видео. Просто чудо, что девочка, на которую они напали, никому не проговорилась. Томми ей пригрозил, чтобы не вздумала болтать. Но правда все равно может всплыть.

31

Пересекая Большую площадь, Трокич отметил, что фонтан Колодезный шлейф, или Морской змей, как его еще называют, принял под снегом новые очертания. Вызвавшая горячие споры скульптурная композиция Элизабет Тоубро уже несколько лет будоражила местную общественность, многие жители Орхуса и члены городского совета требовали, чтобы ее переставили в другое место, потому что она уродует площадь. Но когда прикинули, во сколько обойдется переустановка, многие критики махнули рукой на этот, с позволения сказать, шедевр. Трокич же, который в искусстве ничего не смыслил, не говоря об отсутствии к нему малейшего интереса, настолько привык к этому несуразному сооружению, что забыл, что когда-то его и вовсе не было в архитектурном ансамбле площади.

В витрине книжного на Большой площади мелькнула темноволосая женщина, и Трокич резко нажал на тормоз. Узнав Сисель, он почувствовал укол раздражения. Он не любил, когда в разгар расследования возникали помехи в виде соблазнительных женщин, и уже собирался тронуться с места, но тут Сисель вышла из магазина.

– Что, дела вернули тебя в цивилизацию? – насмешливо спросила она.

Сисель положила пакет с книгой в сумку и надела перчатки.

– Хотела проветриться, а заодно и пообедать где-нибудь подальше от работы.

То, что произошло в следующую минуту, Трокич никак не мог объяснить, но он вдруг будто со стороны услышал, что сам приглашает Сисель в кафе.

– Может, пообедаем в «Йордене»? Заодно расскажешь мне о Морслете, согласна?

– С удовольствием!

В кафе негромко играла композиция «Тащимся»[15] группы «Инкубус». Глубоко прочувствованная тема, медленная, тягучая мелодия, прекрасная гитара, мечтающая вырваться из лап одиночества. Сильная вещь, одна из немногих, которые трогают за душу и при звуках которой у Трокича томительно сжималось сердце. Ему вспомнилась его последняя пассия. Юрист, миловидная блондинка, стриженная под пажа, с зелеными глазищами, которую он встретил в суде теплым августовским утром, продуваемым беспечными летними ветрами. Через три месяца она, рыдая, сообщила, что уходит от него, довольно бестактно, на его взгляд, заявив, что Трокич, может, и способен на глубокие чувства, но, видимо, еще не определился, кому доверить роль счастливицы, которой он позволит вытащить его из задницы, в которую он себя так старательно загнал. Трокич не удерживал ее, но потом дольше обычного грустил, оставшись без приятного и устраивающего его общества. Она была очень естественна в движениях души и тела и отдавалась ему с необычайной искренностью и ненасытностью. Но до него довольно быстро дошло, что он не в силах дать ей ощущения общности и близости, в котором она нуждалась. На прощание она произнесла слова, давшие название одной из композиций «Инкубуса». Goodbye. Nice to know you[16].

Что-то в сидящей напротив женщине пробудило в Трокиче любопытство. Похоже, на данный момент у нее не было мужчины, но при этом она никоим образом не проявляла желания обзавестись им в его лице. Обычно женщина взглядом или каким-то иным способом старается обратить внимание собеседника на свою женскую сущность. Не то чтобы Трокича задевало, что она не проявляла по отношению к нему ничего большего, чем обычный человеческий интерес. Прошло совсем немного времени после расставания с юристкой, и он вполне мог бы без этого большего обойтись, но все же… Возможно, она не во все свои дела его посвятила. Умолчала, к примеру, о несчастной любви. А может, ей вообще сейчас мужчина не нужен. Все же надо признать, что серьезные отношения сильно осложняют жизнь. А может, ее мужчины вообще не интересуют, может, она лесбиянка или бисексуалка, или как там они еще называются. Он украдкой перевел взгляд с ее лица на две приятные округлости под черной хлопковой блузкой. Казалось бы, чего проще спросить напрямик, но нет, такие банальные действия вызывали у него состояние, близкое к панике.

– Как продвигается диплом? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– Пребываю в ожидании серьезного прорыва, – подмигнула Сисель. – Вдруг, думаю, он ко мне на стол с неба свалится.

Заказ принесли быстро. Официантка поставила перед ней тарелку с огромной порцией салата. Трокичу достался клубный сэндвич.

– А почему ты морской археологией занялась? Или тебе на суше неинтересно?

– Интересно, конечно, я в раскопках на суше иногда тоже участвую. Особенно когда в этих краях что-нибудь исследуем. Всегда, когда начинается новое строительство или где-то копают, что-нибудь непременно попадается прекрасное. Ну вот, когда возле храма Богоматери деревья высаживали, наткнулись на могилу двух– или трехлетнего мальчика, который умер от рахита.

– Ну и возле речки, я думаю, тоже?

– Точно. Когда берега укрепляли, нашли остатки старых береговых укреплений и какой-то конструкции, возможно, бывшей пристани. Но самое захватывающее – это когда находим что-то из времен викингов. К примеру, их хижины. Такое ощущение, будто время пронизывает тебя. Или словно оно вдруг исчезает. Вся история того периода лежит у нас под ногами.

– В общем, мы с тобой оба копаемся в прошлом, ищем вчерашний день, – подытожил Трокич, гоняя по тарелке остатки сэндвича.

– И находим следы, – подыграла ему Сисель и впервые взглянула на него с искоркой в глазах. – Кстати, насчет следов. Как продвигается расследование?

– Через пень-колоду.

– История повторяется, надо же…

– Не понял, ты о чем?

– Ну как же, опять тело мальчика нашли в речке.

– Я, наверное, не в курсе, просвети.

Сисель отложила нож и вилку и вытерла рот салфеткой.

– Это очень давно было. В речке нашли тело мальчика.

– В Гибер О?

– Ну да.

Она скользнула взглядом по красным стенам, увешанным французскими постерами.

– Кажется, это случилось в начале семидесятых. Точнее не скажу. Полиция утверждала, что мальчик покончил с собой, бедный ребенок. Такая вот трагедия. Ему и одиннадцати не было. Слишком мало, чтобы лишать себя жизни. Многие тогда поражались. Это еще до моего рождения произошло. Мама мне об этом рассказывала.

– Я раньше об этом не слышал. А как звали мальчика?

– Имени я не помню. Кажется, на «ай» начинается.

Припоминая, она устремила взгляд куда-то вдаль.

– Айвинд или Айгиль, не помню точно. Поначалу его смерть вызвала массу подозрений. В городе только об этом и говорили. Ну как сейчас. Народ возмущался. Мама рассказывала, что даже его родителей подозревали в гибели их сына. Потом еще кого-то. Настоящую охоту на ведьм устроили. Но в конце концов остановились на версии о самоубийстве. Родители его из города уехали. А больше мне ничего и неизвестно.

Трокич пригубил свою газировку. Случайное совпадение?

Или нет? Какие могут быть случайные совпадения, когда речь идет об убийстве.

Он дожевал сэндвич, ощущая, как в нем нарастает беспокойство.

– Мне нужно заехать в управление. Дело, о котором ты рассказала, может, и не имеет ничего общего с нынешним, но нужно проверить.

32

Трокич по телефону попросил помощницу отыскать в архивах полиции и муниципалитета все возможные материалы о самоубийстве в Морслете мальчика, который утонул в речке. Когда в начале третьего он с ужасающей головной болью, равной которой не помнил со времен жуткого похмелья, настигшего его после развала группы «Аудиослейв», вошел в свой кабинет, на письменном столе лежала папка с делом и отдельно какая-то справка.

Вооруженный чашкой кофе и двумя полученными от помощницы таблетками панадола, он принялся читать отчет о давней трагедии.

Он просмотрел пару строк и сразу вспомнил, что где-то уже встречал эту фамилию. Айгиль Риисе – так звали самоубийцу. Неужели тот погибший мальчик приходился братом Йонне Риисе, соседке Лукаса?

Айгиль Риисе родился в 1962 году в семье юных Ханса и Тове Риисе. Матери едва исполнилось семнадцать, отцу – девятнадцать. Отец впоследствии учительствовал в школе, мать же стала домохозяйкой.

Трокич пролистал дело и остановился на полицейском отчете от третьего марта 1973 года. Значит, Айгилю только-только исполнилось одиннадцать лет. Трокич сделал глоток кофе и задумался. Совпадение? Если бы они жили в разных концах города, он бы, может, и поверил в это. Но они жили рядом. Риисе и Мёрки были соседями. Трокич продолжил чтение. Какой-то краевед в тот день проводил там экскурсию. В шестнадцать часов двадцать две минуты он позвонил в службу спасения, сказал, что звонит из дома на берегу и что в реке, кажется, лежит детский труп. Прибывшие по вызову полицейские констатировали, что Айгиль утонул. Они недоумевали, как такое возможно в речке, где вода не везде даже до колена доходит. Внимание Трокича привлекла фамилия оперативника, подписавшего протокол. Он несколько секунд на нее таращился, потом торопливо позвонил Лизе.

– Бент Корнелиус тебе случайно не родственник?

– Я вообще-то в Амстердаме, если вы забыли, и звоните вы мне на мобильный. Но да, это двоюродный брат моего отца. А что случилось?

– Понимаешь, я тут с одним делом сижу – и вижу знакомую фамилию. Он еще работает? Я его почему-то совсем не знаю.

– Он еще в прошлом веке ушел в отставку, в девяносто втором году, задолго до нашего появления в управлении в Орхусе. Он был комиссаром полиции.

– Он жив?

– В третий день Рождества точно был жив – приезжал к нам на завтрак. Живет он где-то в Геллерупе, где уже целую вечность обретается и участвует во всевозможных местных проектах с ролевыми моделями. Ему недавно семьдесят пять исполнилось. Дать вам его номер? Наизусть не помню, сейчас в записной книжке посмотрю, подождите минутку.

За эту минутку Трокич успел выплеснуть остатки кофе в горшок со спатифиллумом и смахнуть салфеткой пыль с подоконника. Из трубки донеслось: «Записывайте!»

Лиза продиктовала домашний и мобильный номера и пожелала своему начальнику приятной беседы. Трокич недоверчиво разглядывал записанные цифры. Может, он впустую потратит время, но ему непременно нужно разобраться в том давнем деле. После недолгих размышлений он набрал номер отставного полицейского.

33

Бент Корнелиус жил в одном из самых дальних домов в глубине северной части района. Чуть подальше виднелись очертания торгового центра «Базар Вест», куда Трокич частенько заглядывал за специями для фирменных блюд. Трокич и сам вырос не сказать чтоб далеко оттуда. С тех пор здесь мало что изменилось, кое-где подкрасили фасады, вот, собственно, и всё. Зато теперь чуть ли не возле каждого балкона висели спутниковые антенны. Точно огромные светло-серые глаза, они были обращены на восток, где улавливали всё: от передач «Аль-Джазиры» и программ федерального вещания до последних эротических фильмов на спутниковых каналах.

Однако в реальности жизнь здесь шла совершенно иная. За последние несколько лет уровень преступности пошел на спад, за что все причастные удостоились громких похвал. Но за последний квартал уровень этот снова начал расти. Участились случаи хулиганства, больше стало квартирных краж со взломом, поджогов и уличных беспорядков, и все это нервировало жителей. Было принято очередное решение об укреплении сотрудничества между местными властями, полицией и общественными объединениями. В связи с этим полицейское начальство взамен прежнего местного отдела образовало новую структуру с командой в количестве двадцати пяти полицейских, которая должна была располагаться в Сити-Вест.

Трокич знал, что многих его коллег местные хулиганы и оскорбляли, и камнями забрасывали, но сам он никогда не считал, будто здешний народ хуже или лучше населения других районов Орхуса. Трокич не был уверен, будто его умение общаться и обращаться с местными объясняется тем, что сам он вырос здесь и здешние нравы были для него не в диковинку, ведь многим из его коллег другого этнического происхождения тоже приходилось несладко в этом районе.

Лиза предупредила по телефону, что комиссару полиции в отставке только что исполнилось семьдесят пять, однако открывший Трокичу дверь мужчина выглядел максимум на шестьдесят. Густые черные волосы с легкой проседью прикрывали мочки больших ушей, из-за очков в легкой оправе смотрели ясные глаза, на нем были джинсы и голубая рубашка, плотно облегавшая тренированное тело. Трокич решил, что экс-комиссар совершает пробежки в районе озера Брабранд или поддерживает форму каким-то иным видом спорта. Хозяин радушно поприветствовал гостя и посторонился, чтобы тот вошел в дом.

– Тебе необходим стаканчик свежевыжатого апельсинового сока, а то небось глушишь кофе целыми днями.

– Сок – это замечательно, – оживился Трокич, потирая затылок, в котором до сих сидела тупая боль.

– Иди в гостиную, я сейчас сок принесу. И наслаждайся видом.

Трокич вошел в огромных размеров гостиную, где две стены были увешаны книжными полками, заставленными книгами, скоросшивателями и стопками журналов. В углу над зеленым диваном висели две работы Энди Уорхола – с банкой томатного супа и красным котом на белом фоне. Паркетный пол был выстелен множеством маленьких ковриков, персидских, индийских и других стран «коврового пояса». Буйство красок поражало. Трокич вспомнил стены своего дома – цвета кокса с оттенком зеленого, он не любил яркие тона. Он подошел к окну, чтобы по совету хозяина полюбоваться видом, но пейзаж наводил тоску: ничего, кроме заснеженных бетонных коробок со спутниковыми антеннами, видно не было. Бент Корнелиус вернулся в гостиную с двумя стаканами апельсинового сока и вазочкой с шоколадными конфетами с мятой на подносе.

– Ну что, замечательный вид, не так ли? – засмеялся он и поставил поднос на кофейный столик. – Насколько я понял, ты хотел поговорить о деле Риисе из Морслета? Да, давненько это случилось… Сколько уже прошло с тех пор? Тридцать четыре года или около того. Как же быстро времечко мое летит.

– Я надеюсь, ты помнишь что-то из того, что не было указано в отчете. И еще я хочу знать, что ты сам думаешь об этом деле.

Они уселись на диван, и Бент Корнелиус подложил под поясницу маленькую подушку.

– У следствия возникли проблемы с уликами. Да и трудно было поверить, что там можно утонуть. Во-первых, стоял жуткий мороз, и этот факт заставлял еще больше сомневаться в версии о самоубийстве. К тому же уровень воды в речке в тот момент был довольно низок.

– Я так понимаю, вы с родителями тоже поработали.

– Это были очень закрытые люди. Об Айгиле вообще ничего не хотели рассказывать, что мы считали крайне необычным. И кто в таком случае может найти истину? Какие-нибудь хладнокровные мерзавцы и говнюки, если хочешь знать мое мнение. Мы и соседей опрашивали, и коллег отца по школе, где он работал. Но что мать, что отец, они из картона были сделаны, если понимаешь, что я имею в виду. И никто ничего не мог толком о них рассказать. Никто близко их не знал. Они как бы сами по себе жили. Отец вполне справлялся с работой, но, кроме как в школе, их нигде больше не видели. По слухам, они потом за границу подались.

– А куда, не знаешь?

Корнелиус покачал головой.

Трокич сделал глоток сока, который оказался выше всяких похвал. Кофе ему надоел, а до сока он как-то не додумался. Да, таланта окружать себя комфортом у него явно не было.

– У Айгиля была сестра по имени Йонна?

– Да, ей тогда шесть лет было. Она вообще всю дорогу молчала. При мне так ни разу рта не раскрыла.

– Но почему все-таки подозрение пало на родителей? Это ведь не было совсем очевидно?

– Какой-то мужик заложил их по телефону. Сказал, что они несут ответственность за случившееся. Поэтому мы ими и занялись. Но предъявить им было нечего. Отец в тот момент был на работе, а мать – у зубного врача, если я правильно помню.

– Но в отчете ничего не сказано, что на них кто-то донес. Ты не в курсе, что сталось с тем, кто сообщил о них полиции.

– Да, звали его Габриэль Йенсен. Я запомнил, потому что он все время повторял, что его назвали в честь Габриэля Марселиса, который в семнадцатом веке вроде бы владел большой частью земли в наших краях. Да и вообще, он не слишком надежным свидетелем был. Осудили его за то, что он раздевался в присутствии малолетних. Поэтому мы и в отношении него расследование провели, но безрезультатно. Потом приятели Айгиля рассказали, что он часто и много говорил о смерти, мы и решили, что все-таки мальчик покончил с собой.

– А сколько Габриэлю было тогда?

– Около тридцати, насколько помню. Может, он и до сих пор в городе живет.

Если бы жизнь Айгиля не окончилась тогда в речке, сейчас он был бы чуть старше меня, прикинул Трокич. Целая жизнь, полная возможностей, радостей и горестей, загублена в одиннадцать лет. И любви не успел узнать. Что же такого ужасного с ним случилось, что он решил свести счеты со своей короткой жизнью? Голос Бента отвлек Трокича от невеселых мыслей.

– Но ты ведь не стал бы расспрашивать меня обо всем этом, если бы то дело не было связано с нынешним?

– Конечно.

– Но ведь его задушили, разве нет? Может, расскажешь поподробнее? А я сейчас пепельницу принесу. У тебя такой вид, будто ты сейчас помрешь, если срочно не закуришь.

Следующие четверть часа Трокич рассказывал о расследовании, затягиваясь четырнадцатой за день сигаретой. Бент оказался благодарным слушателем. Под конец Трокич выложил на стол фото кадра с камеры наблюдения в булочной. То, которое пыталась вытянуть Лиза и на котором на заднем плане по-прежнему маячил чей-то неясный силуэт.

– Это снято камерой видеонаблюдения в булочной. Мы стараемся определить, кто бы это мог быть.

Корнелиус поднес фото к глазам и принялся изучать его с такой тщательностью, как будто от того, что он высмотрит, зависела чья-то жизнь.

– Да, дело безнадежное. Идентифицировать невозможно. Думаешь, это Габриэль?

Трокич кивнул.

– Если честно, Габриэль весьма скользкий типчик. Такой неопрятный, сквернослов, сотрудничать с нами не пожелал. Но я ему поверил. Почувствовал, что он просто такой вот по жизни, потому как ничего другого у него за душой нет, и что Айгиль ему нравился. Думаю, Габриэль – человек безобидный. Хотя да, конечно, я ведь его четверть века не видел, – извиняющимся тоном добавил Корнелиус. – Даже если б картинка четкая была, я бы все равно не решился утверждать, что это он. Но отбрасывать эту версию нельзя.

Трокич уже выходил из квартиры, когда Бент тронул его за руку.

– Я вот о чем подумал. У нас тогда в городе вроде как ведьма жила, не знаю, жива ли она. Забавная тетка.

– Магдалена?

– Точно. Она-то и обнаружила тело. Вообще-то Магдалена природовед, экскурсии проводила, да и жила у реки. По-моему, она Айгиля очень хорошо знала. Может, и расскажет тебе побольше моего. Мы тогда с нею общались, но деталей я не припомню.

Трокич кивнул. В подъезде было холодно, и он почувствовал, как накопленное им в квартире тепло выходит из него, точно из прохудившейся упаковки. Он застегнул куртку до самого воротника.

– Я ее знаю. И прямо сейчас поеду к ней.

– Береги себя, сказал Корнелиус, пожимая Трокичу руку на прощание.

34

Диковинная серая шляпка с ушами, как и в прошлый раз, украшала голову ведьмы. Только сейчас к ней был прицеплен еще и медвежий коготь.

– Чаю хотите?

Магдалена поставила чайник в угрожающей близости от приготовленной для него чашки. Не оскорбит ли ее отказ? Не разбудит ли он тем самым психически неуравновешенных духов, охраняющих дом? Трокич не горел желанием пробовать это варево, как бы ни расхваливала хозяйка свое умение готовить целебные напитки. В молодости он с приятелем сдуру попробовал мухоморы, так ему потом мерещились зеленые мокрицы с клыками, как зубья мотопилы. А потом он выполз на балкон на пятом этаже, спасаясь от того приятеля, у которого внезапно оказались змеиные глаза. Зато он научился ценить реальность.

– Нет, спасибо, – ответил Трокич.

– А я выпью чашечку, – невозмутимо отозвалась Магдалена.

Она поправила свою шляпку и налила себе в чашку чай.

– Вы помните Айгиля Риисе? По слухам, именно вы обнаружили его тело в речке. Вы ведь экскурсии водили, знакомили желающих со здешней природой?

– Боже ж ты мой. Да это ж когда было. Зачем вам в этом деле копаться?

– Я просто сравниваю его с нынешним, – ответил заместитель комиссара криминальной полиции.

– Даже и не думайте, ничего у вас не выйдет. Я стою на своем и утверждаю, что бедняжка Айгиль сам лишил себя жизни. Тогда, конечно, разное говорили, и об убийстве, и о несчастном случае, и потом еще долго детей не пускали гулять на реку.

– Ну а как быть с низким уровнем воды?

Ведьма заглянула в чашку, словно в поисках ответа.

– Эх-хе-хе… столько лет с той поры прошло. Ну да, уровень воды был довольно низкий, насколько помню. Когда я его нашла, он лежал лицом вниз, но его вполне могло отнести течением с более глубокого места.

– Но ведь в этой речке утопиться довольно трудно, разве не так?

– Так. Я и сама думаю, что это невозможно. Но вот Айгиль утопился. И никто другой на его месте не смог бы этого сделать.

– А в чем разница между Айгилем и другими? – тут же спросил Трокич.

– Айгиль просто не хотел больше жить.

– Мой коллега говорит, что вы хорошо его знали.

– Да, он каждый день к реке приходил, а я на берегу травы собирала. Мы много разговаривали, я ему рассказывала о природе. Потому и говорю, что он сам над собой это совершил. Над мальчиком издевались, его мучили сильно.

– Где? Кто? В школе? Или дома?

– Не знаю, но сердце подсказывает, что дома. По-моему, он был болен. Психически сломлен. Но о таких вещах в те времена особенно не распространялись. Он был худющий, как спичка, щеки впалые, под глазами огромные черные круги, как будто только что из заключения вернулся. Иногда и руки дрожали, а если он нервничал, то начинал заикаться.

Трокич задумчиво глядел в маленькие окна с переплетами. За ними открывался вид на широкое снежное одеяло. Он вообразил, что под снегом дремлет до весны сказочный старый сад с фруктовыми деревьями, кустарниками и многолетними декоративными растениями.

– Айгиль не рассказывал, как ему жилось дома?

Магдалена покачала головой:

– Нет, но мне кажется, что несладко. Тогда ведь ни про опеку, ни про соцслужбы никто не слыхал. Айгиля что-то постоянно тяготило, как будто он занимался чем-то постыдным. Я не лезла к нему с расспросами, боялась спугнуть. Я его школьному учителю о своих догадках рассказала, встретив его у бакалейщика. Но тот отмахнулся, сказал, что парнишка уродился хилым и болезненным. Может, коллегу прикрыть решил. Ведь отец мальчика тоже в школе учительствовал.

– А вы его родителей знали?

– Нет, они очень замкнуто жили, и не в Морслете даже, а в доме за городом. Мать изредка в магазине можно было увидеть. И отец в общественной жизни совсем не участвовал. Мы в Морслете по традиции друг с дружкой общаемся, у нас полно всяких союзов, объединений, кружков по интересам. И в те времена было так же. Люди вместе держались. И поэтому родителей Айгиля немного не от мира сего считали. Но никто ничего о них толком не знал.

– А дочь, то есть младшая сестра Айгиля Йонна? Вы ее знали?

– Нет. Она тогда в школу еще не ходила и все время была при матери. Но сегодня я знаю, кто она. Городок-то у нас невелик.

Трокич подавил вздох разочарования. Он надеялся, что ведьма все ему растолкует. Расскажет, что заставило одиннадцатилетнего мальчика увидеть в смерти единственный выход. Но, конечно, если бы они могли что-то знать, то знали бы это уже тогда. И все-таки он стал лучше понимать Айгиля. Оставался лишь один вопрос – не связана ли его смерть со смертью Лукаса.

– В деле говорится, что некий Габриэль Йенсен сообщил о виновности родителей в произошедшем. Вы его знаете?

– Я нет. Но Айгиль знал. Он мне говорил, что бывал у этого Йенсена в гостях. Тот вроде бы тоже не слишком общительный, но Айгиль его слегка побаивался. Говорил, что тот грубиян и постоянно ругается грязными словами. У этого Йенсена коллекция насекомых имелась. И Айгилю она почему-то не нравилась.

– Коллекция насекомых, говорите?

Трокич вдруг четко вспомнил каморку Лукаса в Скеллегордене и похолодел от недоброго предчувствия, словно окна с переплетами стали пропускать в дом морозный воздух с улицы.

– Вам, наверное, неизвестно, что было в этой коллекции?

– Айгиль мне рассказывал. Йенсен жуков собирал. И было их у него очень много.

35

Анни Вольтерc оторвала взгляд от романа Достоевского, который читала при свете настольной лампы, сидя на диване в гостиной, и прислушалась. В доме стояла абсолютная тишина, если не считать доносившееся с кухни слабое жужжание старого холодильника. Привычный, успокаивающий нервы звук, сопровождавший ее на протяжении почти двадцати лет и означавший, что она находится у себя дома. Но вот кошка, лежавшая на коричневом пледе у нее на коленях, слышала нечто, недоступное ее слуху. Она повела одним ушком, а потом повернула голову к окну. Кошка перестала мурлыкать, уставилась в какую-то точку во дворе и вся как-то подобралась.

Анни снова взялась за книгу. Раскольников только что убил старуху-процентщицу обухом топора, и она вздрогнула, как будто не в книге, а у нее перед глазами разворачивались все эти злодейства и мерзости в Санкт-Петербурге полуторавековой давности, с его зловонными сточными канавами и борьбой за выживание. Она любила Достоевского и этот роман читала уже в третий раз. Кошка спрыгнула с ее колен, подошла к входной двери и заскреблась.

– Куда тебя на мороз тянет? – удивилась Анни. – У тебя же дома туалет есть.

Она положила очки и «Преступление и наказание» на стол и выпрямила спину. Руки устали от толстой тяжелой книги. Последние годы ее мучили боли в суставах, становилось все труднее долго держать в руках предметы, оставаясь в одном положении. Ей захотелось заварить себе чаю с медом и согреть руки о горячую чашку.

Она встала из-за стола и увидела в окне какой-то отсвет в саду. В лунном сиянии ей показалось, что из окошка сарайчика выбивается дым и крошечные язычки огня. Но разве это возможно? Что может загореться в такую холодрыгу? А в сарайчике нет ни электричества, ни горючих материалов. И все же из окошка продолжало струиться то, что она приняла за дымок, и Анни подумала, не позвонить ли сыну или в пожарную охрану. Нет, лучше самой сходить посмотреть.

Она вышла в прихожую, надела пальто и взяла с тумбочки ключи. Ей не хотелось никого беспокоить в этот поздний час, да и зачем, она сама прекрасно со всем справится. Хотя, конечно, у нее было много знакомых в небольшом городке, жители которого к тому же привыкли всегда помогать друг другу. Многие горожане брали у нее уроки музыки или приходились родственниками ее ученикам. Она встречала их в супермаркете или в клубах по интересам, которые активно посещала вплоть до недавнего времени. Анни не была уроженкой здешних мест, но никогда ни на миг не жалела, что живет здесь. Она любила каждый дом, каждую улицу, красивую церковь, историю городка и тот покой, который, в отличие от мегаполисов, всякий вечер опускался на него. И даже сейчас, когда случилась ужасная трагедия, она ни на миг не усомнилась в том, что Морслет – прибежище добра. Место, где душа обретает мир. Нет, она сделала правильный выбор. Воспользовалась выпавшим ей шансом.

И только одно смущало ее. Почему-то Анни вспомнила об этом именно сейчас, почему – и сама не знала. И вот что мучило ее последние несколько дней: она солгала полицейским, когда те приходили с обыском к жителям близлежащих домов. Не во всем, разумеется, а только в ответе на вопрос, видела ли она Лукаса в последнее время. Маленькая белая ложь сорвалась с ее губ неожиданно для нее самой. Она видела мальчика накануне его гибели. Анни, конечно, могла рассказать об этом полицейским. Но что, если бы за этим последовал вопрос: «Он был один или с кем-то?» Какие последствия мог бы иметь ее правдивый ответ, Анни предугадать не могла. Ведь Лукас был не один. Но полицейские-то, они из Орхуса, им не понять, какие отношения бытуют в Морслете, где люди, в особенности переселенцы, в большей степени зависели от доверия друг к другу. И ей не хотелось причинять излишние хлопоты и неприятности тому, с кем она видела Лукаса, раскрыв полиции несущественную, как ей казалось, информацию. Анни считала, что человек, с которым встречался Лукас, не мог быть убийцей. Это просто-напросто исключено. И все-таки ей было неуютно. Ведь она всю жизнь говорила только правду. И где-то в самой глубине ее сознания звучал слабый голосок. «А это точно исключено?» И она их видела, и они видели ее. Они бегом бежали к речке. Как будто играли. Да, но завтра она обязательно позвонит и расскажет все полиции. Кто знал, что это может иметь какое-то значение для расследования? В конце концов, она могла просто забыть об этом эпизоде.

В тамбуре перед входной дверью было морозно, ветерок намел небольшой сугроб на желтый половик и заставлял позвякивать глиняных бабочек на подвешенном к потолку мóбиле. Кошка выбежала первой, передвигаясь по снегу какими-то странными прыжками, пока не достигла небрежно расчищенной дорожки. Метеорологи обещали ночью до пятнадцати градусов мороза, но в дверях холода особо не чувствовалось. Так, немножко свежо.

Открыв дверь, Анни сразу учуяла запах дыма. Но не привычного, от дровяной печки соседей, а едкого, какой бывает, когда горит обивка пластиковых садовых стульев.

С похолодевшим сердцем Анни спустилась с крыльца и направилась к сарайчику по запорошенной тропинке, по обе стороны которой росли кусты роз, скрывшиеся под снегом. Она решила, что слышит, как потрескивает огонь, но слух ее уже был не таким, как прежде. Она мысленно вернулась в Санкт-Петербург, где Раскольников снова и снова убивал старуху, хотя убил он ее с первого удара, размозжив обухом топора ей голову. Впервые за многие годы Анни не чувствовала себя в безопасности в темноте.

Когда она повернула за угол, все сомнения отпали: в сарайчике что-то горело. Но откуда там взяться огню? Дверь туда была заперта, но Анни видела, что в дальнем конце сарайчика языки пламени достигают потолка. Она было повернулась, намереваясь возвратиться в дом, но передумала. Диспетчер пожарной охраны наверняка станет уточнять, насколько силен огонь. Нет, надо подойти и посмотреть, что там стряслось.

Охваченная дурными предчувствиями, она быстро шла в сторону сарайчика и лихорадочно соображала, что же могло послужить причиной пожара в это время года. Может, виной всему местная молодежь, которая запускала оставшиеся после новогодних праздников фейерверки? Или короткое замыкание случилось в подземном кабеле, о существовании которого она и не подозревала? Дрожащими руками Анни отперла висячий замок и заглянула внутрь. В сарайчике страшно чадило, и она невольно закашлялась, переступив порог. Ну точно, огонь охватил картонные коробки с зеленой обивкой для садовой мебели и уже перекинулся на одну из стен. Пламя жадно пожирало пропитанную огнестойким составом сосну. Маленькое окошко в углу сарая оказалось разбитым. Анни в ужасе наблюдала разворачивающийся перед ее глазами огненный спектакль, как вдруг послышался грохот. Она подумала, что что-то взорвалось, и отшатнулась, кинув быстрый взгляд на хранившиеся в сарайчике аэрозоли и склянки со скипидаром. Ее инструменты для малярных работ. Но ничего так и не взлетело в воздух, и только обернувшись, она поняла, что произвело этот дикий звук. Дверь оказалась захлопнута.

Она схватилась за ручку и стала дергать задвижку. Жуткий металлический звук прорезал ночную тишину и заглушал треск горящего дерева. Однако ожидаемого эффекта не получилось – дверь не распахнулась, и лицо Анни не обдало свежим морозным воздухом. Сердце колотилось в горле, а она дергала и дергала эту чертову ручку… Что-то пошло не так. Замок, большой мощный висячий замок, купленный недавно ее сыном на строительном рынке «Сильван» и висевший на ручке, оказался закрыт. Но ведь такого быть не могло. И почти тут же Анни осознала еще один факт: она заперта.

36

Good girls stay at home, bad girls go to Amsterdam[17] – с таким девизом на футболке, надетой прямо под зимней курткой, Лиза вышла на улицу. Дул легкий ветерок под шелест мелкого дождика, капельки которого оседали у нее на лице, отчего казалось, будто у нее на лбу выступил пот. Термометр показывал два градуса по Цельсию – достаточно, чтобы растаял весь свалившийся на голландскую столицу снег.

Голова у Лизы полнилась полученной информацией, и потому ничего не стоило уговорить ее прогуляться по вечернему Амстердаму. И вот они с Джеймсом бредут вслед за красавцем-полицейским из Рима и двумя голландскими полицейскими. Одного из них зовут Аннелис, и эта милейшая дама лет сорока вызвалась быть их гидом и зазвала посидеть в каком-нибудь местном кофешопе. Надо же, считала Аннелис, и культурную программу выполнить, хотя бы частично.

На семинаре речь сегодня шла о психологии серийных убийц, и целый ряд гротескных картинок крепко засел у Лизы в памяти. Эти примеры ведущие приводили, объясняя разницу между организованными и неорганизованными серийными убийцами и их методами. Лиза, разумеется, и ранее была знакома с такой классификацией, но, приведя в пример несколько дел, двое лекторов показали, как они дифференцируют преступников в каждом конкретном случае.

У спонтанных, то есть случайных убийц, как правило, интеллект ниже среднего, а иногда еще и диагноз имеется какой-нибудь психический. Их действия во время совершения преступления носят импульсивный и произвольный характер. В таких случаях на месте злодеяния обычно остается немало следов, которые преступники по большому счету не особенно стараются скрыть. И можно было подумать, что действия убийц облегчают работу полиции. Множество улик налицо. Однако некоторые убийцы действуют так стремительно, что полиция просто не успевает уследить за ними. Другим же просто банально везет, и им удается выйти сухими из воды.

Преступники другого типа гораздо ближе к образу серийного убийцы, каким его представляет большинство людей на земле. В этом случае речь идет о запланированных, хорошо продуманных действиях, которые почти совсем исключают влияние каких-либо случайностей. Так, на месте преступления не остается никаких улик, поэтому подобные дела гораздо труднее раскрыть. А иногда вообще не удается. Лиза отстраненно размышляла, каково это – работать в полиции в стране, поставившей мировой рекорд по числу серийных убийц. Ведь столько людей следует разнести по разным категориям и внести в базу данных.

Уже стемнело, когда они оказались на Аудезейтс Форбургвал и пошли вдоль канала. В витринах у проституток, стоявших каждая в своем закутке, забурлила жизнь. Красный свет, переливаясь множеством оттенков, лился из всех зданий на улицу и на припаркованные вдоль канала автомобили. Несколько пьяных англичан раззадоривали себя перед красоткой в красном корсаже. Она посылала им воздушные поцелуи и наклонялась так, чтобы лучше были видны ее прелести. Англичане ржали, толкали друг друга и обменивались сальными шуточками.

Они прошли еще несколько улиц, и наконец Аннелис предложила:

– Давайте сюда зайдем. Здесь уютно.

На витрине здания из красного кирпича, с белыми оконными переплетами и белыми же подоконниками синими буквами было выведено название заведения: Hill Street Blues.

– Это то, что нам нужно, – объяснила Аннелис. – Туристы сюда редко заглядывают, не то что в «Грассхоппер», где грохот стоит такой, что барабанные перепонки не выдерживают, да и платить втридорога ни за что не придется. Это, уверяю вас, весьма культурное заведение. Его Ирвин Уэлш в одном из романов упоминает, а Эмпием сделал здесь фотографию для обложки своего первого альбома.

Она снисходительно улыбнулась.

– Пиво тоже есть.

– Славное местечко, – одобрил итальянец. – Пошли.

Он открыл дверь и вошел первым. Остальные потянулись следом.

Лиза, поблагодарив, отказалась от предложенного косяка и показала на свое пиво:

– Обойдусь этим.

– Ну и правильно, – согласилась Аннелис. – Не в обиду будь сказано, но большинство иностранцев не умеют гашиш курить. Меры не знают, потом выходят на улицу и такое устраивают, хоть святых выноси. По первости-то, конечно, трудно границу соблюсти. А нам к тому же надо быть в форме, утром опять семинар.

– А я не из разумных, – певуче признался итальянец, раскуривая сигарету с травкой. – Ни разу не курил с тех пор, как пришел в полицию.

Лиза целый день ощущала на себе его взгляд, от которого у нее бегали по телу приятные мурашки.

Они немного поболтали о том, что большинство участников семинара составляют голландцы, обсудили ценность представленных сегодня материалов и сошлись на том, что все это очень полезно и интересно, несмотря на то что в практической части превалировал американский подход к проблеме. Лиза поделилась своими сомнениями по поводу актуальности психологического портрета и повторила аргументы, которые приводила Эйерсуну.

– К счастью, у нас убийства случаются нечасто, – добавила она. – В прошлом году число таких преступлений оказалось на рекордно низком уровне.

– Так это ж здорово! – воскликнула Аннелис. – Как вам это удалось?

Лиза отхлебнула из пивного бокала.

– Сама не пойму. Мне кажется, это случайность. Ведь мы говорим о таких преступлениях, когда жертва не знает своего убийцу. А у нас в основном мужчины убивают своих жен, нынешних или бывших, или хулиганье в драке может в запале силу не рассчитать. Правда, сейчас мы работаем с делом совсем не таким простым.

– Расскажешь? – заинтересованно спросила Аннелис и затушила остатки косяка в пепельнице.

Лиза кивнула:

– Конечно. Началось с того, что в реке обнаружили труп восьмилетнего мальчика…

37

– Выходит, вы вслепую действуете, у вас и подозреваемого нет? – спросила Аннелис, когда Лиза закончила свой рассказ.

– Да, ничего конкретного у нас нет. Мы пытаемся установить личность мужчины на кадре, стараемся выявить какую-либо связь между пожарами, случившимися в том районе за последние полгода, разыскиваем эти чертовы волокна, пробуем сложить известные нам обстоятельства в единую картину. Но если совсем по-честному, пока ничего, что могло бы помочь, не нашли. А по тем уликам, что у нас есть, нельзя определить, куда двигаться дальше.

– А с семьей поработали? – поинтересовался итальянец. – В Италии часто находят убийц среди родственников жертвы.

– Но ведь у вас, извини, мафия, это другое, – возразила Лиза.

– Я не только мафию имел в виду. К сожалению.

Аннелис кивнула:

– Да, у нас тоже в одном из самых жутких дел, связанных с убийством детей, родные оказались замешаны. Я говорю о девочке из Нульде. Помните ее? Сначала неподалеку от Нульде нашли тело маленькой девочки. Потом в другом месте нашли голову. Ее дико истязали. Я ваши нервы пощажу и о деталях умолчу. Потом по останкам сделали реконструкцию, восстановили внешность и опубликовали фотографию в газетах. И таким образом вышли на след матери и приемного отца, которые вместе с другой дочерью сбежали в Испанию. Они девочку убили, расчленили и избавились от останков.

– О боже, – ахнула Лиза.

– Да, я после того дела во все что угодно могу поверить.

– Но в таких делах существенную роль играет факт жестокого обращения с ребенком на протяжении какого-то времени. А в нашем случае никаких прямых доказательств нет, только косвенные. И кроме того, есть предположение, что в деле замешан пироман, ну или там поджигатель.

– Такие деятели тоже на несколько категорий подразделяются. Расскажи-ка поподробнее. Если это действительно пироман, то поищите в пожарной охране. Поразительно, но многие пироманы в пожарной охране подвизаются как добровольные помощники.

Лиза повторила все, что Трокич рассказал ей о пожарах в Морслете, и только потом спросила:

– Думаешь, это пироман действовал?

– Трудно сказать. Но настоящих пироманов, то есть с диагнозом, почти не встретишь, их единицы. Куда больше таких, у которых сдвиг по фазе или с умственным развитием не все в порядке и которые страдают психозами или в силу психологических расстройств ведут асоциальный образ жизни. И часто все это на фоне злоупотребления алкоголем.

– И все же, как ты полагаешь, Аннелис, какому типу соответствует наш случай, если вспомнить всю историю?

– Если возгорания связаны с убийством, то, думаю, это не пироман орудовал. Больше похоже на какого-нибудь асоциала. Возможно, алкоголик. Возможно, озлобленный. Не исключено, что это акт возмездия. В отличие от пироманов, которых пламя просто возбуждает.

Лизе вспомнился отец Лукаса. Может, он чем-то ожесточен? Судя по его поведению, он испытывал какое-то внутреннее напряжение, словно что-то подавлял в себе. Может, Лукас слишком обременял семью своим существованием? Может, они убили его в припадке слепой ярости, а потом попытались замаскировать все следы, выбросив тело в речку?

– Но если преступление совершил незнакомый Лукасу человек, то почему он выбрал именно этого мальчика? – вслух подумала Лиза. – И ведь нет никаких признаков преступления на сексуальной поч…

Она осеклась, внезапно поняв, что видела те напольные часы раньше. Или, по крайней мере, точно такие же.

Восемь лет назад Лиза ездила на семинар в Лондоне, Джеймс тоже там был. Им показали презентацию об истории детской порнографии, и на одной из фотографий фигурировали эти часы, из-за чего ведущие и предположили, что фотография была сделана в Дании[18].

У Лизы вдруг перехватило дыхание, когда она вспомнила, что было на выцветшем снимке. Как и тогда, дурнота подступила к горлу, ее едва не стошнило. На фотографии была запечатлена обнаженная девочка лет восьми-девяти. Руки ее были привязаны к подлокотникам кресла, а маленькая попка нависала над краем сидения. Между раздвинутыми ножками сидела на корточках черноволосая женщина. Снимок был сделан под таким углом, что никаких сомнений в том, чем занималась женщина, не оставалось. Во влагалище девочки была вставлена темно-коричневая склянка, схожая по форме с датской пивной бутылкой[19], и женщина двумя пальцами раздвигала половые губы ребенка. Девочка смотрела прямо перед собой мертвым взглядом. Творящийся ужас казался еще более пронзительным из-за многочисленных синяков на теле девочки, и эта картина очень долго не отпускала Лизу. Еще более угнетал тот факт, что фотографию привели в качестве иллюстрации к делу, которое так никогда и не было раскрыто. Похожие снимки с той же девочкой циркулировали среди британских педофилов, но никто не мог определить, где производились съемки.

– Прошу прощения, мне нужно срочно позвонить.

Чувствуя на себе взгляды коллег, Лиза вышла на промокшую от дождя улицу и отыскала в мобильнике номер бывшего шефа. Нажала кнопку вызова и заткнула одно ухо пальцем, чтобы не слышать шума ночной амстердамской жизни.

Инспектор Янник Лорентцен ответил уже после второго звонка, и Лиза торопливо объяснила суть дела. Он сразу понял, о чем речь. Да, их память во многом более эффективна, чем базы данных, в которые они закладывали все эти снимки. Они помнили детали. Обстоятельства. Гардины. Шляпку на детской головке, материал одежды, окрестный пейзаж, технику фотографа. И Янник прекрасно помнил эти часы.

– Ты сможешь найти это фото?

– Попробую. По-моему, я знаю, где искать копию.

– Если найдешь, сразу перешли мне, ладно? Я буду дома завтра к вечеру и сразу все посмотрю.

– Конечно. Правда, боюсь, ты опять в стену упрешься. Снимок очень старый. Смотри не разочаруйся!

– Нет, я уверена, что в этих часах разгадка.

– Хорошо. Если найду, завтра все получишь. Не хочешь в Копенгаген вернуться? Мне тут одна пташка напела, что твой дружок здесь обретается.

– Не хочу.

– Жаль-жаль. Ты ведь одна из лучших. Но если вдруг передумаешь, место для тебя всегда найдется. Мы ведь не только педофилами занимаемся. У нас большие проблемы с фишингом[20]. А уровень шифровальщиков растет и растет.

– Благодарю за предложение, но пока что я в Орхусе останусь.

– Ну, как хочешь. Привет Эйерсуну.

Лиза нажала кнопку отбоя и глубоко вздохнула.

38

Сисель натянула клетчатый красный шарф на нос, чтобы не мерзло лицо. Она вышла из дома в начале первого, но низкая луна светила так ярко, что было почти совсем светло. На востоке рубином мерцал Марс. Ночной мороз сковал снег прочной ледяной коркой, которая захрустела, стоило Сисель только ступить на тропинку. За вечер она выпила три бокала вина, но на морозе хмель тут же выветрился. Разнообразия ради она прошла несколько улочек по направлению к центру Морслета, повернула назад возле церкви и уже коротким путем отправилась домой.

Запах дыма она уловила издалека. Словно незваный гость, ворвался он в ясный чистый воздух. Она сразу прибавила шагу, а вскоре перешла на бег. Добежав до дома Анни Вольтерc, запыхавшаяся Сисель сразу увидела, что горит сарайчик в саду. В красном доме светились окна. Может, Анни сама обнаружила неладное и сейчас звонит в пожарную охрану? Сисель помчалась к дому по узкой и плохо расчищенной садовой дорожке, пытаясь оценить степень опасности. Может ли огонь перекинуться на дом? Ветра почти не было, но шальные искры разлетались далеко во все стороны. В отблесках пламени и ровном свете луны на стены ложились бледные тени.

Анни сидела возле изогнутого сливового дерева метрах в десяти от горящего сарая. Сисель показалось, будто Анни просто присела отдохнуть при свете луны. Или наоборот, сдалась, поняла, что ей не спастись. У Сисель подкосились ноги, леденящий страх охватил все ее существо. Она бросилась к соседке. О господи! Платье в цветочек задралось до самых бедер… Нет, не задралось, просто подол сгорел. На изуродованном лице из-за отсутствия уничтоженного огнем века обнажился глаз. Из обожженного участка сочилась жидкость. Огонь спалил и тонкие бело-голубые волосы, лишь слева на затылке топорщились их жалкие остатки.

Откуда-то совсем издалека Сисель услышала собственный жалобный голос, похожий на визг истязаемого животного. С колотящимся сердцем она сунула руку в карман, достала мобильник и быстро набрала сто двенадцать. Каким-то пронзительным чужим голосом в двух словах сообщила о происшествии. Потом, тыча в телефон дрожащими пальцами, отыскала еще один номер.

– Трокич слушает, – сонно пробормотал заместитель комиссара криминальной полиции. Наверное, уснул, а она его разбудила.

Вдруг Сисель почувствовала, что кто-то схватил ее за ногу. Анни! Обожженные губы пытались что-то произнести.

– О боже! Помогите! – хрупким голосом крикнула Сисель.

– Что случилось? – вскричал Трокич, окончательно проснувшись.

– Я в саду у соседки. Здесь беда. Пожилая женщина.

– Что с ней? – В его голосе прорезались властные нотки. – Ты вызвала скорую?

– Да, они уже едут. У нее жуткие ожоги.

– Какие ожоги? Откуда?

– Сарай. Боже, он все еще горит. Вонь жуткая. Она же умрет тут, на морозе, – сбивчиво проговорила Сисель.

– Я буду через десять минут. Оставайся на месте и по возможности не касайся ее.

Трокич прервал соединение, прежде чем она успела ответить, и снова оставил ее в тишине. Сисель уперлась взглядом в то, что еще оставалось от губ Анни. Они приобрели синеватый оттенок и слабо подрагивали. Анни была жива, несмотря на полученные травмы и ожоги.

Сисель вдруг поняла, что пожар возник не сам по себе, это был поджог. А если так, то преступник, возможно, где-то рядом. Но почему он поджег сарайчик Анни? И почему она оказалась так близко от огня? Сисель била безостановочная дрожь. И у нее совсем не было сил. Сад, однако, был пуст. Только яблоня потрескивала под тяжестью налипшего снега, да еще слышался звук проезжавшего где-то в городе автомобиля. На снегу вокруг нее виднелись глубокие следы. Они напоминали те, что кто-то оставил в ее саду, только там, где снег был не так глубок, они были более отчетливы. Значит, человек, ходивший по саду, носил резиновую обувь. Может, он же наследил и в ее саду? Сисель охватила ярость, вытеснившая страх. Она сняла куртку и накрыла ею Анни.

– Не уходи. И расскажи мне, что произошло, – полушепотом попросила Сисель соседку, наклонившись к ее уху. Она испугалась собственного голоса, прозвучавшего непривычно высоко, и еще Сисель боялась, как бы ее не вытошнило прямо здесь от жуткого запаха горелой плоти.

Анни невидяще смотрела куда-то за спину Сисель. Она не узнавала свою соседку, и взгляд был уже далеко отсюда.

Сисель дрожала от холода. Сколько еще она продержится в тонкой кофточке на пятнадцатиградусном морозе? Щеки у нее стали мокрыми от слез, шарф соскользнул, прикрыв Анни лицо. Сисель горько плакала, прошло уже столько времени, а скорая до сих пор не приехала. А ведь она им кричала, что все очень, очень плохо и что срочно нужен врач. А еще понимала, что сад сейчас – это западня: вдруг тот, кто напал на Анни, решит вернуться. А вокруг никого, и никто не поможет и не спасет.

Еще через пять минут на улице затормозила серая «тойота», и из нее выскочил высоченный седовласый мужчина, которого раньше Сисель никогда не встречала.

– Дэвид Олесен, инспектор. Меня прислал замкомиссара Трокич. Он тоже сейчас подъедет.

Олесен склонился над Анни и пощупал пульс.

– Дело дрянь. Черт бы их всех побрал. Главное, мы ничего не сможем сделать до приезда скорой.

Через пару минут появился и Трокич. Сисель стиснула зубы, желая сдержать слезы. Но когда он положил ей на плечо руку, они хлынули потоком.

– Я могу чем-нибудь помочь? – всхлипнула она.

– Конечно. Иди в дом и свари нам ведро кофе: ночь будет долгой.

Вторник, 3 января

39

Взбешенный Трокич пересек улицу и, чертыхнувшись, пнул грязно-серый сугроб. Он звонил на станцию узнать, куда запропастилась чертова скорая, и ему ответили, что «время прибытия бригады в этом районе составляет от двадцати минут до получаса в зависимости от погодных условий и дорожных пробок». Шансы спасти обожженную женщину стремительно таяли. Врачебная бригада приехала, когда уже перестал прощупываться пульс, и в ноль ноль сорок три врачи констатировали смерть пострадавшей.

К тому же множество посторонних, оказывавших Анни первую помощь, а потом переносивших ее в дом, в тепло, прочь от густого дыма, жутко натоптали в саду. А это означало, что важные следы, в частности отпечатки обуви, оставленные поджигателем, вполне возможно, оказались затоптаны, а весь сад полон чужими ДНК.

Наконец скорая увезла безжизненное тело Анни, а пожарные затушили огонь в сарайчике, вернее, в том, что от него осталось. Место происшествия обнесли заградительной лентой, и дело перешло под контроль оперативников Курта и Яна.

Заплаканная Сисель Симонсен ушла к себе, когда Трокич решил, что она уже может обойтись без посторонней помощи. На прямой вопрос она ответила утвердительно, хотя вид у нее был неважнецкий. Впрочем, полицейские тут пробудут еще долго, так что бояться ей уже нечего. Глядя в ее перепуганные глаза, Трокич даже подумал, не отправить ли ее прямо сейчас домой в Орхус. Вместо этого он проводил ее до двери, чтоб удостовериться, что она не забудет ее запереть изнутри.

Ему хватило трех треков «Раммштайна», чтобы взбодриться и вместе с коллегами выпить кофе с пирожными, которые они нашли в вазочке на кухонном столе. За оградительную ленту он заходить не стал, чтобы еще больше не затаптывать место преступления.

– Можно ли говорить о поджоге? Убийстве путем поджога?

– Пока не знаю. – Курт устало потер покрасневшие глаза. Он был спокоен и говорил ровным голосом, точно пожилой многоопытный врач, терпеливо информирующий пациента о течении его болезни. Трокич знал, что эксперты уже обсуждали между собой произошедшее. И высказывали свои предположения чисто по-мужски, что, наверное, было гораздо ценнее догадок всех психологов, вместе взятых.

– Никому не пожелаешь такой страшной смерти. Что же здесь все-таки произошло? – спросил он.

– У меня такая версия, – отозвался Курт. – Она каким-то образом оказалась в сарайчике, когда он уже горел, и ее там заперли. На остатках двери до сих пор висит замок, и он был заперт на ключ. Но ей как-то удалось выбраться из пекла. Судя по всему, она вышибла дверь, в чем ей наверняка сильно помог огонь.

– То есть она до конца боролась?

– Да. Мы сняли массу отпечатков обуви. Но, боюсь, большинство следов уничтожены или нам же и принадлежат. Тут здорово натоптали… Если мы ничего не найдем, эта версия останется просто версией. – Он раздраженно махнул рукой в сторону сада.

– А у меня новая камера, – похвастался Ян.

– Да что ты, – недоверчиво сказал Трокич. – Неужто Эйерсун, великий фанат «Полароида», раскошелился? В жизни не поверю.

– А придется, – ухмыльнулся Ян, подняв камеру над головой.

– Надо расспросить пожарных и установить причину возгорания. На сей раз этим столичным деятелям придется пошевелиться. Их твои снимки наверняка порадуют.

Ян задержал взгляд на Трокиче.

– А куда подевалась эта, которая жертву нашла? Блондинка взъерошенная, она еще кофе нам варила.

– Я ее домой отправил. Это соседка. Временная, если можно так сказать.

– Что ж ты не подсуетился, Дэниель, – хохотнул Ян, устанавливая дополнительную вспышку на камеру. – Мог бы предложить ей охрану аж до утра. Мы бы тебя прикрыли. Дело-то недолгое.

С неба снова полетели крупные снежинки.

– Заткнись, остряк хренов! – фыркнул Трокич. – Снег видишь? Дело надо делать, а ты тут со своими идиотскими шуточками… Заметет же все, опять без следов останемся.

40

Трокич чувствовал себя совершенно разбитым, поспать ему удалось всего пару часов, и урчание двигателя полицейской машины, ползущей по обледеневшей после снегопада дороге, действовало на него усыпляюще.

Только он собрался накануне улечься пораньше, в надежде, что хотя бы во сне его не будут преследовать жуткие фотографии обожженной Анни Вольтерc, как Пушок вскочил на диван и деловито заблевал его в трех местах. Не исключено, что сделал он это в отместку за то, что хозяин не дал ему прописанные ветеринаром безумно дорогие пищевые добавки. Как бы то ни было, еще полчаса пришлось убить на чистку и просушку дивана, после чего Трокич провалился в тяжелый сон. Снились ему горящие дома и кролики пепельного окраса, а проснулся он в холодном поту.

Машина остановилась на окраине Морслета перед обшарпанным, покосившимся зеленым деревянным домиком с белыми оконными рамами, казавшимся совершенно неуместным на фоне добротных соседних коттеджей. Оглядев неподстриженные кусты и криво уложенную на дорожке плитку, Трокич решил, что снег скрывал под собой неухоженный и поросший дикорастущими растениями сад. Имя хозяина дома было выведено фломастером большими буквами на красном проржавевшем почтовом ящике, из которого торчали заиндевевшие на морозе рекламные листовки, еще больше придававшие дому нежилой вид.

– Старое синее ведро с болтами, системы «Форд», у въезда на участок, – заметил Якоб, когда они шли по садовой дорожке к дому. – Что ж, начало многообещающее. Сдается, однако, дома никого нет. – Он кивнул в сторону опущенных жалюзи.

– На часы посмотри, нормальные люди еще спят, – ответил Трокич и постучал в дверь.

Дерево отозвалось длинным раскатистым звуком, словно где-то в отдалении прогремел гром. Такой трудно не услышать.

Он постучал еще раз.

– Откройте, полиция!

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула бледно-желтая морщинистая физиономия с глазами цвета цемента и застывшей струйкой слюны на подбородке. Увидев двух полицейских, хозяин открыл дверь пошире, нервно теребя ее край двумя пальцами с длиннющими загнутыми ногтями.

Трокич понял, что его ожидания не оправдались. Габриэлю Йенсену недавно перевалило за шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Почти совсем лысый, сгорбленный, он крепко стискивал руками перекладину ярко-синих ходунков на колесиках.

– Криминальная полиция, – Трокич показал жетон. – Мы хотели бы задать пару вопросов.

– О чем?

– Об убийстве восьмилетнего Лукаса Мёрка. Вы, вероятно, слышали об этом.

– Да как не услышать, все новости по телевизору только об этом и вещают. Золотые времена для журналистов, правильно я говорю, прости господи! Но я его, ей-богу, не убивал.

Он перевел взгляд на ходунки, смахнул прилипшую к губе крошку себе в рот и стал ее сосредоточенно мусолить, исподлобья поглядывая на полицейских.

– И все же, если вы не против, мы бы хотели поговорить с вами, – сказал Якоб. – Мы понимаем, что сейчас еще рановато, но надолго вас не задержим.

Габриэль Йенсен демонстративно вздохнул, губы его сложились в брюзгливую гримасу.

– Да-да, конечно. Только мне бы пивка сначала, иначе руки будут дрожать до чертиков. Да вы проходите в дом, а то здесь дует адски в такую дерьмовую погоду.

Он распахнул дверь, развернул ходунки и двинулся внутрь дома. Когда свежий морозный воздух остался по ту сторону двери, в нос полицейским ударил тошнотворный букет помойки и пота. М-да, уборка и личная гигиена у Йенсена явно не в приоритете.

Хозяин провел их по темному коридору в маленькую кухоньку со светло-желтыми стенами и такого же цвета плиткой на полу. В мойке высилась груда грязных тарелок с засохшими объедками. Вдоль стены были свалены пивные банки датского и иностранного происхождения, пустые коробки из-под пиццы и пакеты от попкорна. На полу длинными рядами расположились пластиковые мешки с мусором. Во многих местах из мешков просочилась гнилая жидкость, обезобразив пол пятнами всех цветов и размеров. Мешки источали невыносимый смрад. В дальнем правом углу кухонного стола стояла клетка с сонным волнистым попугайчиком, который с завидной периодичностью долбил клювом по решетке.

– Вам не предлагаю, – хмыкнул хозяин и достал из холодильника бежевую банку «Элефанта»[21]. – А пожрать у меня нечего.

– А соцработники к вам не приходят? – спросил Якоб.

– Я этим сучкам запретил здесь появляться. Чертовы бабы везде суют свой нос и учат меня жить. Но я вообще нечасто выхожу из дома с тех пор, как сломал бедро и поимел перелом со смещениями и прочей гадостью. И никак эта сволочь не желала правильно срастаться, так что у меня теперь некоторые проблемы с передвижением. Брат раз в неделю приходит, запасы пополняет. Иногда и мусор выносит.

Габриэль Йенсен уставился на мешки на полу, как будто сам изумился, что они там оказались.

– Ну вот, шесть пакетов накопилось. Значит, он завтра придет. Ты слыхал, Чикчирик? Завтра кормежка будет. – Он засмеялся, подмигнул птице в клетке и посмотрел на Трокича. – А вы откуда взялись-то?

– Навели, – честно ответил Трокич.

– И кто же навел? Уж, наверно, кто-то из тех, кто недавно видел меня. Божечки милостивый… Впрочем, я не удивлен. Раз судим – навек осужден.

Трокич решил, что пора перейти к делу.

– Я знаю, что вы были осуждены за неподобающее поведение много лет назад. Но мы пришли по другому поводу. Нам стало известно, что у вас есть энтомологическая коллекция. Точнее, коллекция жуков.

– Ну и? Это что, незаконно? Желаете посмотреть?

– Чуть позже. Погибший мальчик, Лукас, очень интересовался насекомыми, особенно божьими коровками. Они ведь формально тоже к виду жуков относятся. А у нас в стране наверняка немного любителей такого специфического собирательства.

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Нам также интересно, что вы можете рассказать об Айгиле Риисе. Его-то вы помните?

Серые глаза Габриэля Йенсена потемнели, и он сделал большой глоток пива. Потом вытер губы и рыгнул.

– Верно. Айгиля я хорошо помню.

Он уставился в некую точку на потолке и сидел теперь с отсутствующим лицом.

– Но при чем здесь то дело? Не я же его утопил. Он самоубился.

– Вы навели следствие на его родителей и сообщили, что во всем виноваты они. Почему вы это сделали?

Он засмеялся и пожал плечами:

– Я думал, они этого заслуживают.

– Вот с этого места поподробней! – внутренне закипая, потребовал Трокич.

Однако Габриэль Йенсен продолжал хихикать.

– Я же только что сказал, что не имею к тому делу никакого отношения. Ты чем слушаешь, болван?

Заместитель комиссара криминальной полиции проигнорировал грубость. И не такое слыхал.

– Потом вы подались в моряки. Так что большую часть жизни провели в море или как?

– Меня в городе не слишком привечали, вот я и решил взять паузу.

– Но Айгиля-то вы знали?

– Если вам так уж нужно, то да, я отлично знал Айгиля. Мне нравился этот несчастный парнишка.

– В каком смысле нравился?

– Да я знаю, о чем вы подумали. Нет, совсем не в том смысле. Он изредка стриг траву у меня на участке, я ему за это платил. А потом мы с ним спортивные соревнования какие-нибудь по телику смотрели.

– Ну а что все-таки насчет родителей? – спросил Якоб.

– Они-то его и погубили.

– То есть утопили?

– Нет, он сам себя жизни лишил. Но это они довели его до смерти.

Он неожиданно замолчал, как будто внезапно понял, что проговорился.

– Вот черт! Вам-то что еще от меня нужно? Я сказал все, что имел сказать.

Он перевел взгляд с одного полицейского на другого.

– Хотите посмотреть моих жуков?

– Думаешь, он лжет? – спросил Якоб, когда они уже возвращались в Орхус.

Трокич раздраженно пролистнул «Сломленную любовь»[22] Джо Сатриани на магнитоле в машине. Когда-то он замирал от этой композиции, этого великого, с морем фантастических звуков инструментального шедевра, подтверждавшего, что Сатриани заслуженно занимает место в суперлиге гитаристов. Ровно до встречи с юристкой. Они лежали в постели и слушали музыку. И как это часто случалось раньше, она водила кончиком пальца по венам у него на руке, словно изучая карту, и вдруг сказала, что если он в ближайшем будущем не сделает усилия над собой и не станет более открытым людям, то закончит очень и очень одиноким человеком. И все же он надеялся когда-нибудь снова услышать эту композицию. Ведь это одно из лучших творений гения игры на гитаре.

– Нет.

– Ты так запросто веришь ему? По-моему, он врал как сивый мерин.

– Лжецов трудно вывести на чистую воду, – ответил Трокич, – когда на кон поставлено не слишком много. Но это не тот случай. Да и зачем ему врать нам в нынешней ситуации.

Якоб пожал плечами:

– На твоем месте я бы не стал ему верить.

– Понятно. Но представь, какую роль он мог сыграть в нашем деле, если передвигается на ходунках. В кои-то веки ведь может идти речь о случайном совпадении.

– Так что ж, выходит, мы опять никуда не продвинулись, – Якоб запустил пятерню в свою взлохмаченную шевелюру. – Ладно, теперь, когда мы без посторонних глаз, можешь сказать, что ты узнал о Синке? Она вернулась?

Трокич съехал на другую полосу и повернул на Прибрежное шоссе. Да уж, от Якоба ничего не скроешь. Тот читал его мысли, точно открытую книгу.

– Нет, – ответил Трокич. – Но раз ты спрашиваешь, придется кое-что тебе рассказать.

41

Казалось, будто прожитые годы отражались на лице Якоба, пока он в мыслях возвращался к той своей давней жизни. Перед его глазами проплывали разоренные деревни и его юная любовь. Он дважды провел в Югославии по полгода.

– Черт, не знаю, что и думать, – признался он, когда Трокич рассказал ему о встрече с Иво в Загребе. – Нет, кофе тут не годится, надо что-нибудь покрепче.

Якоб подозвал официантку и заказал два кофе по-ирландски. Они сидели в кафе «Бадди Холли», недалеко от управления полиции. Зал был битком, но все посетители пребывали в каком-то полусонном состоянии, разомлев от тепла и непрерывных возлияний. На улице снег перестал, и людские толпы снова задвигались по скользким тротуарам. Трокич сделал глоток кофе, обдумывая, что бы ему сказать другу.

Он встретил Якоба в разгар военных действий в Петринье, куда ездил по делам благотворительной организации «Сент-Патрик». Якобу показалось интересным знакомство с человеком, имевшим и датские, и хорватские корни, и когда он вскоре приехал в Загреб незадолго до начала бомбардировок города сербами, они встретились за кружкой пива. Трокич пригласил Якоба к своей двоюродной сестре и ее мужу, в доме которых в нескольких километрах от столицы он и сам жил. И там Якоб по уши втрескался в юную кузину Трокича Синку, которая своей точеной фигурой и красивыми глазами уже успела вскружить голову многим местным парням. Несмотря на отчаянное положение в стране или, может быть, вопреки этому, между Якобом и Синкой вспыхнула жаркая любовь, и вскоре они объявили, что собираются пожениться.

Но до свадьбы дело не дошло. И вот теперь Трокич размышлял, не тоска ли по этой первой любви заставила Якоба отреагировать так остро на его рассказ о Синке. Интересно, испытывал ли он сам такие сильные чувства? Вроде нет, он бы запомнил. Казалось, будто перед ним всегда возникал эмоциональный барьер, словно чувства его были какими-то маленькими существами, никак не желавшими взрослеть. Временами он ощущал как бы душевный застой. Точно находился в ожидании, когда и ему доведется испытать неизвестные эмоции.

– Белград не деревня, – наконец произнес он. – Ты же не станешь таскаться по городу с плакатом на спине в надежде встретить кого-нибудь, кто ее знает. Если это вообще была она, прошу заметить.

– Но ведь она хорватка. На нее наверняка обратили бы внимание.

– Много лет назад, может, и обратили бы. А сейчас – не знаю.

– Это точно она, – безапелляционно заявил Якоб и с такой силой поставил на стол стакан с новой порцией ирландского кофе, что сливки выплеснулись через край.

– По-моему, надо обратиться к нашим тамошним коллегам и поговорить с ними.

Трокич покачал головой:

– Думаешь, полиция нам поможет? Думаешь, им в удовольствие сотрудничать с нами по этому пункту? Может ведь оказаться, что за всем этим кроются какие-то преступные действия с сербской стороны. Не могу себе представить, чтобы они стали раскапывать это дело. Конечно, они скажут, мол, да, ребята, мы проведем розыск, а сами отправят все наши запросы в макулатуру.

Трокичу было больно признавать, что так оно, скорее всего, и будет. Опять речь о нас и о них. Даже его, человека, живущего далеко от места событий, националистические чувства принудили выступить против «других» – сербов. Поначалу это выражалось в какой-то обезличенной неприязни, подогреваемой пропагандой и рассказами о происходящем на далеких фронтах. Но однажды беда пришла в дом его родных. И когда он пытался объяснить соотечественникам, как это все могло случиться, – война, ненависть, кровопролитные столкновения между людьми, жившими так тесно друг с другом, – те лишь непонимающе отмахивались от него. А ведь обязаны были понимать! Как никто обязаны датчане понять это, ведь и здесь национализм берет свое, и идеи его разрастаются, точно грибок на стенах. И здесь процветает густая ненависть к «другим» – какое-то безликое зло, в тени которого невозможно разглядеть в соседе отдельную самоценную личность.

– Не знаю. Ведь столько времени прошло. Новые поколения выросли, – бодро сказал Якоб.

Трокич задумчиво посмотрел на коллегу.

– Но, черт побери, – наконец ответил он, – почему именно в Белграде, а не где-то еще? Девчонка была готова одним махом взорвать всю Сербию, если б у нее такая бомба нашлась!

Он до сих пор помнил выражение лица Синки на похоронах отца в самом начале войны, когда она в его глазах была еще большим ребенком. Он вздрогнул от внезапной мысли. Синка была чувствительной и страстной. А такие натуры умеют извлекать лучшее из сложных ситуаций. И еще вспомнилось ему, что война подчас сильно меняет людей. Как, например, изменила Милана, друга семьи, отбывающего пожизненный срок за убийства гражданских лиц в бытность свою офицером.

– А что Томислав? Синка все же ему сестрой приходится. Он собирается что-то предпринять?

– Пока не знаю. Да и что он может сделать? У него работа, о семье надо заботиться… Ты Лизе об этом расскажешь?

Якоб задумался, осушил стакан и слизал остатки взбитых сливок с длинной ложечки.

– Нет, по крайней мере пока не расскажу. Надо все хорошенько обдумать.

– Столько времени прошло. Все мы изменились. Лучше всего, если ты позволишь нам заняться этим делом и не поставишь на карту свои отношения с Лизой на таком хлипком основании. Синка уже двенадцать лет как не обнаруживалась. А чем рискуем мы, если сперва хорошенько всё продумаем, прежде чем действовать? Да ничем.

Правда, однако, заключалась в том, что не было у Трокича времени на обдумывание этой ситуации, и, если бы Якоб не задал ему вопрос в лоб, он, по всей видимости, предпочел бы придержать историю о Синке в тайне от него до раскрытия убийства Лукаса Мёрка. Если оно вообще будет раскрыто, напомнил он сам себе.

– Выглядишь неважно, – заметил Якоб. – Ты хоть когда-нибудь спишь?

– Все нормально. – Трокич не стал говорить Якобу об устроенных котом прошедшей ночью безобразиях.

– По-моему, это темное дело[23] у всех на нервах сказывается.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Мне кажется, надо активизировать поиски места, где он получил ожоги и, по-видимому, был убит. Наверняка это в Морслете произошло. Не знаю, почему оно до сих пор не найдено. Это выше моего понимания. Как можно такие вещи скрыть? И кстати, я не вижу, как все это увязывается с тем, что он сел в чью-то машину.

Трокич допил кофе и взял со стула куртку. Пора было возвращаться на службу.

– Не знаю, что мы еще можем предпринять в этом направлении, кроме того, что уже сделали.

42

– Это что такое?

Эйерсун, сидя на стуле по другую сторону письменного стола, вперил в него взгляд и кивнул на стопку бумаг. Он обхватил своими большими руками затылок, напоминая Трокичу одного фашиствующего учителя, преподававшего у него математику в школе. Поза и тон Эйерсуна говорили, что он ждет доклада. Изложения того, что не имело отношения к неравенствам и уравнениям.

– Это отчеты. – У Трокича вызвал раздражение недовольный тон шефа. Похоже, инспектор криминальной полиции снова давил на его шефа и требовал продвижения в расследовании, а Эйерсун в худших административных традициях спускал теперь всех собак на сотрудников, занимающих более низкие должности в региональной полицейской иерархии. Наверное, этот механизм включался автоматически, стоило прессе употребить слово «некомпетентность» в отношении полиции и вообще выступить с критикой работы следователей. Или когда журналисты на зависть писателям выдумывают все возможные и невозможные версии, консультируются у психологов и поставляют на поток недостоверные психологические портреты.

Эйерсун нахмурился.

– Это-то понятно, – кивнул он и продолжил в том же суровом тоне: – Но вы в открытую роетесь в делах, случившихся в тысяча девятьсот хрен знает каком году. Что это может нам дать?

– Я думал, что, возможно, существует некая связь с нынешним преступлением. Там случай со смертельным исходом, похож…

– Послушай, я это уже все читал в твоем последнем отчете. Это ничего нам не даст. Тебе ведь известно, что большинство убийств происходит на бытовой почве, а тут улики показывают, что Лукас Мёрк подвергался насилию. Зачем рыться в старом дерьме? Поработай с родителями, выжми из них все, что можно. Они наверняка много чего могут рассказать.

Трокич поглядел в окно. Черные, как графит, тучи висели над городом, точно клочья шерсти.

– А как быть с Анни Вольтерc? Я чувствую, что это ниточка. И уверен, эксперты из пожарной охраны докажут, что это был поджог, что она пыталась потушить пожар.

– Время покажет. Но, честно говоря… Эксперты не нашли ничего подозрительного в отношении ее смерти. Наверняка это пацаны в городе фейерверки запускали, и одна из петард на крышу сарайчика попала. Ну и бедняга отправилась прямиком в чистилище.

– На крыше полуметровый слой снега лежал, он бы не дал огню разгореться. Мы уже проверили. Да и фейерверков никто в округе не запускал. Или вы считаете, что на все эти возгорания не стоит обращать внимания?

– Думаю, не стоит. Ты в курсе, сколько пожаров в Орхусе случается каждый год?

– Да, но…

– Короче, на родителей что-нибудь накопали?

– У нас на них ничего нет. Я вообще считаю, что они никакого отношения к делу не имеют. По времени у них полное алиби.

– А этого, как его, любителя покера проверили и всех его дружков?

– Да, но тут сложность в том, что кто-то из них приходил, кто-то уходил. Так что мы можем полагаться только на показания Джонни Нильсена, кто именно находился в этот момент у него. Таковых вполне могло быть больше.

Эйерсун поднялся и хрустнул пальцами. Его коротко остриженные волосы начали отрастать, и он стал похож на серого ежика. Потом он улыбнулся, обнажив ряд желтых зубов:

– Только больше никаких исторических разысканий, ладно?

Трокич изобразил самую что ни на есть простодушную улыбку:

– Разумеется.

43

Лиза сбросила сапоги в углу прихожей и первым делом решила посмотреть почту. Было бы, конечно, неплохо сначала принять ванну и смыть с себя грязь и пыль двух аэропортов. А еще не мешало бы прибраться. В доме царил такой раскардаш, что его даже из вежливости нельзя было назвать творческим беспорядком. Маленькая квартирка, обставленная мебелью «ИКЕА» вперемешку с находками с блошиного рынка, с зелеными стенами и деревянными полами напоминала форменную помойку. Повсюду валялись старые газеты, пустые стаканы и бутылки, на кухне громоздились картонные упаковки из-под еды на вынос, на диване который день томилось в ожидании нестираное белье, и бумаги, бумаги, бумаги. Может, в ней заложен какой-то особый ген беспорядка? Иначе почему же она такая неряха во всем, что не касается работы? Впрочем, домашние дела всегда могут подождать. Якоб еще не вернулся домой и, судя по эсэмэске, появится только через несколько часов.

По дороге домой она заскочила в отдел и загрузила материал в ноутбук. Яннику Лорентцену из НИТЕКа[24], по-видимому, сопутствовала удача, и он незамедлительно переслал ей документы с курьером. Подобные материалы ни в коем случае не должны покидать стены учреждения, где хранятся, и Лиза почувствовала легкий укол совести. Но, во-первых, она находилась в цейтноте, а во-вторых, ей ужасно не хотелось, чтобы Эйерсун пронюхал о ее предположении, прежде чем она сама убедится в своей правоте.

Лиза установила ноутбук на кофейный столик, отодвинув груду апельсиновых шкурок, заколола на затылке волосы, чтоб не мешали, и принялась за работу. В компьютере хранилась папка под названием PGP, что означало Pretty Good Privacy[25], – это одна из систем, которую НИТЕК использовал с целью не допустить посторонних к просмотру чудовищных в своей жестокости материалов. К сожалению, точно такой же программой пользовались многочисленные педофилы по всему миру, чтобы защитить свои видеоматериалы. PGP считалась очень эффективной системой. Стоило файлы зашифровать, как они превращались в малюсенькие магические пакетики. И без волшебного заклинания-пароля вскрыть их было невозможно. И любому оперу на всем земном шаре оставалось только в негодовании топать ногами и рвать на себе волосы.

Лиза открыла папку и просмотрела список файлов. В списке было восемь отсканированных цветных фотографий, на каждой из которых фигурировали напольные часы и которые предположительно принадлежали одному и тому же источнику. На многих из них была запечатлена та самая черноволосая женщина. Фотографии представляли собой солидный доказательный материал, который фиксировал садомазохистские извращения, в том числе и пытки. Сегодня, по классификации генпрокурора, их отнесли бы к третьему классу, включающему среди прочего фотографии с принуждением, угрозами и насилием в особо жестоких формах. Лиза рассматривала эти жуткие картинки, и от осознания, что все это дело рук человеческих, ее бил озноб, как будто она побывала под ледяным душем. Она помнила, как, работая в НИТЕК, не сразу усвоила эту жуткую истину, свидетельствующую, на какую низость способен человек. Да, она признала, что это возможно. Но ей пришлось еще понять, сколь многие люди способны творить подобное. Такие жестокие вещи, которые не под силу осознать обычному человеку. Потому что это уже было чересчур. Настолько немыслимо, что, когда она рассказывала об этом своим коллегам, даже им, многое повидавшим, становилось не по себе. Даже они отгораживались от этого, и Лиза оставалась наедине с этой своей правдой. А коллеги и слышать не хотели о ней, эта правда была для них невыносимой.

Через пару минут ей, как и много раз прежде, удалось растопить ледяную глыбу внутри себя. Пусть и не до конца, но достаточно, чтобы включиться в работу. В сопроводиловке содержался вывод о том, что эти фото, по всей вероятности, являются оригиналами. Картинки пользовались чрезвычайной популярностью в свое время, но даже сегодня они распространялись среди педофилов в отсканированном виде. Следователи наталкивались иной раз на их копии в Интернете, где активность педофилов в основном ограничивалась обменом такого рода материалами. Это можно сделать в чате, скажем, в «Андернете»[26] на одном из многочисленных каналов, для чего требовалось лишь установить простую программу или открыть этот канал в Сети. И пожалуйста, обменивайтесь картинками с детским порно. Но имелись и платные сайты, где можно было приобрести такие картинки. Свежие видео ценились очень высоко и могли служить источником приличного дохода для производителя. Впрочем, эпоха этих фотографий давно закончилась. В ходу была лишь одна серия, а девочка и обстановка не появлялись в поздних версиях. Многие участники курсов восьмилетней давности, насколько помнила Лиза, даже высказывали предположение, что девочка просто умерла, не выдержав жестоких мучений. Впрочем, это не означало, что производитель не делал такие снимки в других местах.

Лиза знала, что картинки с детьми появятся далеко не сразу. Ведь речь не просто о каких-то случайных видах обнаженки, но о процессе постепенной ломки психики ребенка, слома его представлений о том, что можно и что нельзя. А с другой стороны, именно этот процесс психологической подготовки ребенка вызывал самое ожесточенное неприятие. Злоумышленник получал полную власть над ребенком и внушал ему, что секс между детьми и взрослыми в порядке вещей.

Лиза тяжело вздохнула. Опять приходится погружаться на самое мерзостное днище преступного мира. Ее фотографическая память и прошлое будто преследуют ее. Такую работу и врагу не пожелаешь. Из полумиллиона фотографий с детским порно, находившихся в распоряжении Интерпола, лишь в пятистах случаях удалось идентифицировать личности запечатленных на них детей. Сколько же несчастных детишек, искалеченных душ, продолжали жить в реальности, находящейся за гранью понимания обычного человека. Отвращение вызывали действия преступников сами по себе, но ведь ей предстояло жить всю оставшуюся жизнь с осознанием того, что подобные картинки, свидетельствующие о преступных деяниях, гуляют по Сети и вдохновляют на новые мерзости всяких ублюдков, и это было еще ужаснее. Многие пользователи сайтов с детским порно оправдывались, утверждая, что лишь использовали фото, сделанные кем-то, а сами они и мухи не обидят, не то что ребенка. Но такие объяснения повисали в воздухе, поскольку были лишены всякой логики, ведь за каждой фотографией таился акт насилия, а интерес к ним лишь способствовал расцвету индустрии детского порно.

Ход ее мрачных мыслей прервал телефонный звонок. Она сразу узнала номер Янника Лорентцена. С чего бы это? Неужели снова начнет зазывать ее в Копенгаген? Ходят слухи, что они подыскивают троих или четверых новых сотрудников. Лиза коснулась кнопки «Принять звонок».

– Ты картинки получила? – не поздоровавшись, спросил Янник. Все эти церемонии, пустой треп не в его стиле. Или это издержки профессии, приучившей ценить каждую минуту?

– Да, спасибо! Это то, что нужно. Отличная работа. Я тебе ужасно благодарна…

– Мне в голову пришла другая идея, – перебил ее бывший шеф. – Мы тут распутываем одно дельце, трудимся, считай, круглые сутки.

В голосе Янника прорезалась легкая хрипотца. Лиза знала значит, разговор сейчас пойдет о важном. Так оно и вышло.

– Не будем вдаваться в подробности, ты и без меня в курсе. Но есть одно «но». Те фотографии, которые я тебе нашел, до оторопи похожи на те, по которым мы сейчас работаем.

У Лизы даже ладони вспотели.

– Янник, ты о чем?

– Исключительно о версии, тут чистая интуиция включилась. Неделю назад мы изъяли компьютер у одной супружеской пары в Оденсе и нашли в нем несколько тысяч фотографий. Они скачаны, получены путем обмена или куплены на сайтах по всему свету. Сейчас мы выявляем распространителей, шерстим их компьютеры. Среди этих фотографий есть серия под названием «Эдем». По содержанию там ад. Третий класс[27]. Садомазо, пытки и так далее в том же духе. Смахивают на фото из серии с напольными часами. Но, судя по качеству, они относительно новые. С очень высоким разрешением. Цифровые. И еще: мы уверены, что снимки сделаны в Дании. Ну ты знаешь – электрические розетки, отопительные батареи…

– Задержанные из Орхуса дают показания?

– Нет. Поэтому мы не знаем, где фотографии сделаны. Пока не знаем.

Лиза услышала, что Янник закурил сигарету и глубоко затянулся.

– А кто на фото?

– Мальчик и девочка. Совсем маленькие. Лет пять-шесть. Но я говорил вчера с американским коллегой, и он сказал, что видел много снимков, сделанных в том же месте, но несколько раньше. Это значит, кто-то насильничает над детьми бог весть сколько времени. Ты ведь в курсе, что есть серии, иметь которые в коллекции, дело, хм-м, чести каждого уважающего себя педофила, а если судить по популярности, эти фотографии к таковым и относятся. Пока, похоже, их продают через некий русский сайт, так что авторы картинок неплохо на них зарабатывают.

– Но почему ты решил, что они связаны с серией с напольными часами?

– По фотографиям с девочкой. Узлы, которыми она привязана к стулу, совпадают. Хотя подражателей тоже достаточно расплодилось.

– Покажешь?

– Завтра пришлю их тебе с курьером. Пока.

Лиза еще посидела минуту, глядя в окно на городские огни. Нужно показать Трокичу старые фотографии. Поздновато, конечно, но придется ей с ноутбуком нанести Трокичу домашний визит.

Она уже собралась уходить, но тут вернулся Якоб. Каким-то шестым чувством она почувствовала неладное, как будто судьба решила поиспытывать ее на прочность.

– Я еду к Трокичу. Якоб? Что-то случилось?

Если бы она не спросила, он бы не завел этот разговор первым. Или ограничился бы какой-нибудь успокоительной белибердой. Но он ответил.

– Трокич говорит, что Синку видели в Белграде.

У Лизы все оборвалось внутри. Что ей делать с этой женщиной-призраком? Якоб рассказывал о ней, но до сегодняшнего дня Лиза не чувствовала в этом никакой угрозы для себя. И была уверена, что речь шла о мимолетной юношеской влюбленности, которую подпитывало осознание собственного бессилия перед ужасами войны. Но боль в глазах Якоба была настоящей, и, что бы она ни думала, ей придется определить свое отношение к этой боли.

– И что? – спросила она неприятным голосом. – Что ты собираешься делать? Полетишь искать свой фантом двенадцатилетней давности? А я? Или ты думаешь, я буду сидеть здесь и ждать развязки?

– Нет, не полечу. – Он старательно избегал взгляда ее голубых глаз, в которых всегда читалась любовь к нему. Всегда. Но явно не сейчас.

– Но ты ведь хочешь ее найти?

– Это плохо?

Лизе захотелось ударить его. Он что, думает, она вот так запросто все проглотит? Захлопает в ладоши и поздравит?

– Вы с Трокичем прекрасная парочка. Шел бы ты к чертям собачьим!

Лиза в ярости схватила ноутбук и выбежала из квартиры, громко хлопнув дверью.

44

Увидев Лизу у себя на пороге, замкомиссара вскинул брови от изумления. Слишком поздно она сообразила, что он может быть не один и ее появление будет совсем некстати. Но Трокич приглашающе распахнул дверь. Пушок восседал на кухонном столе, разглядывая гостью. Когда Лиза села за руль, ярость ее угасла, уступив место слезам. Мысль о Синке-призраке, занимавшей огромную нишу в душе ее возлюбленного, вызвала у нее такое отчаяние, смешанное с бессилием, что она долго навзрыд плакала, сидя в машине, и только выплакавшись смогла тронуться с места. Якоб должен разобраться прежде всего с самим собой. Или пусть катится куда подальше. Сформулировав это для себя, Лиза немного успокоилась.

– Простите, что без звонка. У вас есть минутка? Вам обязательно надо посмотреть кое-что.

– Заходи.

Она переступила через дохлую мышь, притащенную Пушком в подарок хозяину, и они пошли в серую гостиную. Лиза устроилась в удобном кресле и вытянула длинные ноги. Какое-то время она очень злилась на Трокича, он был кругом виноват, и к тому же это он рассказал Якобу, что давняя пропажа, кажется, неожиданно нашлась. И ни в чем он не виноват, а она просто черствая дура. Уж он-то был в полном праве желать возвращения своей двоюродной сестры из небытия. Конечно же, он хотел, чтобы она вернулась. И хотел узнать правду. У Лизы мелькнула мысль поговорить с ним, но, во-первых, он не ее друг, а друг Якоба. А во-вторых, он ее начальник.

Перед ее приходом он по уши увяз в бумажной рутине, педантично сортируя каждую бумагу по дате поступления. Тут не позавидуешь. Горы отчетов, свидетельств множились вместе с повышением температуры на улице. Вид у Трокича был усталый и взъерошенный. С таким количеством бумаг работать совершенно некогда. Отдыхать, впрочем, тоже не приходится.

Лиза почувствовала к нему вдруг чуть ли не материнскую нежность. Он умел одеваться неформально и со вкусом, пусть даже несколько однообразно, но вот с волосами у него просто беда, растут как хотят, торчат как хотят, никакого порядка. На лице у Трокича было написано, что он просто счастлив, что можно хоть ненадолго отвлечься от груды бумаг.

– Как там Амстердам? Стоит? Как съездила?

– Да, было интересно. Но я не по этому поводу заявилась.

Трокич зажег сигарету, пододвинул поближе пепельницу и выжидательно посмотрел на Лизу.

– Вообще-то я на это и не рассчитывал. Так чем же могу тебе помочь?

– Понимаете, это может показаться вам странным, но не помните ли вы напольные часы в доме у соседки Лукаса Мёрка Йонны Риисе?

– Не очень. Такие голубые, верно?

– Точно. Хотя скорее серо-голубые. У меня еще тогда возникло ощущение, будто я эти часы где-то видела раньше. А в Голландии встретила одного из старых коллег-айтишников. И у меня память включилась: я вспомнила, где видела их. И тогда позвонила своему бывшему шефу и попросила переслать мне материалы одного давнего дела.

– Эйерсун сильно недоволен, что мы роемся в старых делах, вместо того чтобы сконцентрироваться на текущем, – неодобрительно заметил Трокич. – Но тема интересная. Фигура Йонны Риисе всплывает и в связи с другой историей.

– То есть?

Трокич во всех деталях описал ей свой визит к Бенту Корнелиусу и поведал о загадочных обстоятельствах смерти Айгиля Риисе. Лиза поерзала на стуле:

– Крайне странная история. Но ведь мы не считаем это случайным совпадением, так?

– Разумеется, нет.

– Я просто повторю факты. Итак, брат Йонны Риисе, если верить полиции и другим источникам, лишил себя жизни в начале семидесятых годов. У мальчика были проблемы с психикой, а в преступлении обвинили родителей. Я нахожу давние кадры с актами насилия, на которых фигурируют напольные часы, напоминающие те, что стоят в гостиной у Йонны Риисе. Но на фотографиях изображена девочка. И я начинаю думать, что старшие Риисе подвергали насилию обоих своих детей.

– А по возрасту девочка на твоих фотографиях может быть Йонной Риисе? Дай посмотрю.

Он указал на ее ноутбук. Лиза открыла компьютер, а потом и нужную папку.

– Ты ведь знаешь прекрасно, что такие материалы нельзя выносить из архива, или нет?

Лиза кивнула с виноватым выражением лица.

– Ладно, давай все-таки посмотрим.

– Зрелище не из приятных, – предупредила Лиза и похлопала себя по ноге, приглашая Пушка забраться к ней на колени. Кот даже ухом не повел и запрыгнул на подоконник.

– А что, на мертвого Лукаса приятно было смотреть? – вопросом ответил Трокич. – И больше таких зрелищ мне видеть особо не хочется.

Пока он изучал материалы, в комнате стояла мертвая тишина. Что бы он ни чувствовал, глядя на жуткие снимки, на его лице не дрогнул ни единый мускул.

– Может ли эта девочка быть Йонной Риисе? – спросила Лиза, выдержав паузу. – Сама я затрудняюсь сказать.

– Не исключено. На фото у девочки волосы светлые. Светлее, чем у Йонны, насколько я понимаю. Правда, качество съемки не лучшее, да и потом, у большинства волосы с возрастом темнеют.

– Как вы увидите в отчете, фотографии изъяты у педофилов, которых поймали почти тридцать два года назад, – пояснила Лиза. – Тогда процесс шел по-другому. Без Интернета с его анонимностью, согласием и доступом он занимал больше времени. Педофилам было гораздо сложнее находить собратьев по интересу. И все-таки удалось раскрыть шайку из двадцати человек, которые знали друг друга, встречались, обменивались фотографиями или пересылали их друг другу по почте. Жили они в разных европейских странах. Датчан среди задержанных не было, но полицейские считали, что именно те фото сделаны в Дании.

– Но если они связаны с нашим делом, то какое это имеет значение для нас? – нахмурился Трокич. – Если родители Йонны Риисе занимались производством детской порнографии, мы, разумеется, попробуем привлечь их к ответственности. Но вопрос в том, какое отношение это имеет к Лукасу. Ведь в его случае нет никаких признаков преступления на сексуальной почве.

– А если авторы этих картинок по-прежнему занимаются такими делишками и похитили Лукаса, чтобы сделать с ним соответствующие снимки, но что-то у них пошло не так? И еще. Я звонила своему бывшему шефу, он рассказал, что сейчас распространяются картинки, напоминающие те самые. Мне, конечно, надо еще самой их посмотреть, но, по его словам, сходство поразительное. Так что либо это те же производители, либо у них появились хорошо осведомленные об их деятельности конкуренты.

– И откуда они? Кто снимал?

Лиза рассказала о супружеской паре из Оденсе. Трокич поморщился и покачал головой.

– Что ж, версия неплохая, но старшие Риисе уехали из Дании. Мы, конечно, можем проследить, где они и что, но, во-первых, они уже очень старые, и во-вторых, не забывай о пожарах и ожогах Лукаса. Как-то это все не очень стыкуется. Но даже если они и сняли Лукаса, то вряд ли стали бы эти фото распространять. Не слишком ли это рискованно? Ведь фотографии мальчика опубликованы повсюду в прессе.

– Да, – согласилась Лиза и откусила заусенец на мизинце, – даже у педофилов есть нечто похожее на совесть, если это можно так назвать. Среди них встречаются противники насилия, они живут холостыми девственниками, а многим насилие претит, и они довольствуются просмотром детского порно. Я уверена, лишь малая толика из них примет снимки, съемки которых привели к чьей-то смерти. А экономический аспект или, по крайней мере, возможность обменять свои картинки на другие играют свою роль, ведь фотографии, грубо говоря, надо распространять в возможно большем объеме.

– Давай вернемся к нашим баранам, – Трокич пододвинул к ней компьютер. – Я хочу сравнить часы, и если это те же, то пусть Йонна Риисе расскажет, откуда они у нее.

– Тут еще один момент. Действовать надо осторожно, – заметила Лиза. – Если она сообразит, о чем идет речь, нам нужно будет что-то предъявить ей. Иначе она ничего против себя не покажет, и улики испарятся.

– Давай прямо сейчас к ней наведаемся. Вопросы будешь задавать ты.

– Да, но время…

Лиза посмотрела на свои наручные часы.

– У тебя другие предложения?

– Нет, но…

И тогда Трокич произнес одну из своих любимых фраз:

– У тебя, наверное, вся жизнь впереди, а у меня ее нет.

45

Йонна Риисе проверяла школьные задания – на столе лежали аккуратные стопки тетрадей с сочинениями, в одной руке она держала шариковую ручку, другой поправляла «лекторские» очки с продолговатыми линзами. В гостиной было прибрано, как и в прошлый раз, сыновья на диване смотрели какое-то телешоу. Младшую, подумала Лиза, наверное, уже уложили спать. Йонна выключила телевизор, но подростки продолжали сидеть. Лизе очень хотелось поближе рассмотреть часы, но она не придумала, как это сделать естественным образом. Она сосредоточила внимание на Йонне, пытаясь определить, не она ли запечатлена на том фото. Вполне возможно, что Йонна.

– Как продвигается следствие? – с подчеркнутой вежливостью спросила хозяйка незваных гостей.

– Не могли бы мы поговорить наедине? – вопросом на вопрос ответила Лиза. Они с Трокичем заранее договорились, что вести беседу будет она, а он поведет партию второй скрипки. Вид у него был безмятежный и благодушный.

– Матиас, Фредерик, марш к себе в комнату! – скомандовала мать.

Подростки нехотя подчинились и вышли из гостиной.

– Нам стало известно, что ваш брат умер в раннем возрасте при подозрительных обстоятельствах. Это так?

Если Йонна и удивилась, то ничем этого не выдала.

– Так, но с тех пор прошло больше тридцати лет. Да и подозрительного ничего там не было. У Айгиля была депрессия, вот он и не выдержал. Но я не понимаю, какое это…

– Если обстоятельства гибели двух человек в той или иной степени похожи, мы должны произвести проверку, – прервала ее Лиза. – Мы переговорили с человеком, который уличил ваших родителей. Он утверждает, что они виновны в смерти Айгиля. Вы знали об этом?

– Ах, он, видите ли, утверждает… – взвилась Йонна. – Слушайте его больше! Нельзя верить ни единому слову этого козла! Вы бы лучше посмотрели, за что он сидел.

– Мы посмотрели. Нас интересует ваше мнение по тому делу. Ваши родители сейчас живут в Испании?

К Лизиному изумлению, Йонна всхлипнула, и из глаз ее покатились крупные слезы, оставляя широкие светлые полоски на щеках.

– Да, под Малагой… Послушайте, я из-за того случая с Айгилем всю жизнь страдаю. И не понимаю, к чему вы клоните. А что до этого мерзавца Габриэля, то он до сих пор в здешних краях живет. Не удивлюсь, если это он виноват в смерти Лукаса.

– Но ведь он только с ходунками может передвигаться, – осторожно заметил Трокич.

– Что-о-о? – Йонна расхохоталась. – Видела я его вчера у супермаркета. Никаких ходунков. Подошел к машине, сел и уехал.

На мгновение в комнате установилась тишина.

– Это мы, разумеется, проверим. – Трокичу удалось скрыть свое замешательство. – А пока… Не могли бы вы повторить, чем занимались во второй половине того дня, когда пропал Лукас. В четверг, третьего января, между четырнадцатью и шестнадцатью часами?

Слезы сразу высохли, Йонна удивленно воззрилась на Трокича. Впрочем, Лиза тоже. Неужели он считает, что Йонна причастна к убийству?

– Вы что, меня подозреваете?! Не лучше ли вам расспросить об этом Габриэля Йенсена? Я могу разложить почти весь тот день поминутно. До трех я выставляла оценки в школе в Маллинге, потом поехала к своей подруге Кристине на Гульсмедегаде. Нам нужно было купить пригласительные на конфирмацию Фредерика. Да я же все это вам рассказывала.

– На Гульсмедегаде в Орхусе? – спросила Лиза.

– Разумеется. В Морслете никакой Гульсмедегаде нет.

– В котором часу вы приехали к подруге?

– Примерно в половине четвертого. Она это может подтвердить, потому что сама как раз пришла с работы. Потом мы выпили по чашке кофе в кафе «Кросс», и я поехала домой, вернулась около шести. Дети были уже дома. А потом, как вам известно, мы пошли искать Лукаса.

Йонна с торжествующей усмешкой переводила взгляд с Трокича на Лизу и обратно. Лизе все это не нравилось. Само собой, упомянутая Кристина подтвердит алиби подруги, но этот снисходительный тон Йонны казался каким-то наигранным. Надо все-таки спросить про часы. Но вопрос должен звучать предельно естественно. Лиза решила перевести разговор в более спокойное русло.

– Так у вас конфирмация скоро? Уйма приготовлений предстоит, как я понимаю?

– И все эти приготовления надо держать в секрете от Фредерика. К счастью, он каждый день после обеда время с приятелем проводит. Зато требует, чтобы все было, как у Томаса. А это удовольствие не из дешевых.

– Кто такой Томас?

– Одноклассник Фредерика. Его лучший друг. У него родители адвокаты. У них огромный роскошный дом за шесть миллионов на другом конце города, – многозначительно сообщила Йонна, явно гордясь, что ее сын вхож в такую семью.

– Типичная ситуация для этого возраста, – понимающе сказала Лиза. – Молодежь старается не оказаться на обочине. А у вас много старинной мебели. По наследству досталась?

– Да, большая часть по наследству.

– У моих бабушки с дедушкой были напольные часы, похожие на ваши. Мы их продали за весьма кругленькую сумму.

Вот теперь, подумала Лиза, можно оглянуться и рассмотреть часы. Она с закрытыми глазами могла их детально описать. Серо-голубой цвет. Золоченые линии и стрелки. Римские цифры, декоративные завитушки. И чем больше она смотрела на них, тем сильнее убеждалась, что это те самые часы.

– Возможно. Но мне, к счастью, сейчас нет нужды их продавать. Это часы моей матери. Они для меня представляют не материальную ценность, а духовную.

Йонна широко улыбнулась, обнажив красные десны. Если это она запечатлена на тех фото, то о каких духовных ценностях можно говорить после всего того, что с ней делали родители? Или она прикрывает их, зная, что они взялись за старое? Но как это возможно?

Время было уже совсем позднее, Лиза с Трокичем засобирались уезжать. Лиза поймала задумчивый взгляд своего начальника и вспомнила, как Трокич задал вопрос об алиби. Неужели Йонна – часть темных сил?

Среда, 10 января

46

Метеорологи наконец-то разобрались с прогнозом и наобещали потепление и гололедицу. Прогноз начал сбываться уже утром, когда Трокичу чудом удалось припарковаться возле полицейского управления. Лед сковал в ледяную броню снег на дорогах и сугробы. Какой-то магический мир из стекла получился, подумал он, глядя на город из окна.

Фотографии, которые Лиза показала ему накануне вечером, по-прежнему стояли перед глазами. Неудивительно, что она ушла из НИТЕКа. Каждый божий день изучать такие картинки, исследовать каждый пиксель на тысячах снимков, чтобы обнаружить нарушение закона, и в то же время признавать, что такие изображения множатся в геометрической прогрессии, – этого никакие нервы не выдержат.

До недавнего времени датские педофилы использовали один веб-сайт, где они, прикрываясь законом о свободе выражения мнения, рассказывали, как любят детей, что ими движет любовь к детям, и ссылались на историю с возрождением концепции «культурного обогащения».

Он только налил себе первую за день кружку кофе, когда зазвонил телефон. Сняв трубку, он услышал взволнованный женский голос. Понять что-то из захлебывающейся скороговорки было невозможно.

– Погодите, погодите, не так быстро. Не могли бы вы повторить все с начала? – Трокич отставил кружку с кофе.

Последовал глубокий вздох, и женщина продолжила уже чуть более спокойным тоном:

– Меня зовут Йордис Ванг Йоргенсен. Я из Морслета. Мы читали о Лукасе в газете. Мой сын Стефан считает, что в деле замешаны старшие ребята, которые нападали на детишек из нашего города. Он показал мне несколько клипов из Интернета и записал, где их можно посмотреть. Мне пришлось самой заняться ими, чтобы убедиться, что все так и есть, как сказал Стефан. Это ролики, сделанные на мобильных телефонах ребятами, которые третируют детей помладше.

– Могу я поговорить с самим Стефаном? – вежливо осведомился Трокич.

Прошло несколько секунд, в течение которых он слышал в трубке какое-то бормотание, и наконец в ней прозвучал молодой голос. Трокич представился и продолжил:

– Нам необходимо узнать подробности о клипах, которые, как говорит твоя мама, ты обнаружил. Можешь рассказать, как это произошло?

Помолчав, Стефан неуверенно произнес:

– Мне известно несколько мест в Сети… таких мест, где народ может загружать видео, снятые на мобильники…

Трокич порылся в памяти, стараясь отыскать в своем прошлом хоть что-то, что соответствовало бы миру нынешнего подростка. Его детство в спальном районе протекало тоже в жестких по-своему условиях, но вот так разоблачаться публично, в медиа тогда было совершенно невозможно.

– О каких клипах мы сейчас говорим? О сценах с насилием?

– Нет, там всякие разные есть, но некоторые и на эту тему тоже.

Трокич едва различал слова: парень почти что шептал в трубку.

– Как на «Ютьюбе»?

– Да, только эти ролики с другой платформы, это «видеоглоубнет», но функционирует она почти так же. Ты посылаешь туда свое видео, и все могут его увидеть. Но несколько месяцев назад я обнаружил клипы, которые делал кто-то из нашего города.

– Почему ты решил, что эти люди из Морслета?

– В третьем ролике была машина с датскими номерами. И я узнал в нем того мальчика, я его раньше видел.

– Ты никому об этом не говорил?

– Нет. Но когда услышал, что этот мальчик погиб, мне вспомнились те ролики.

Трокич услышал, как всхлипнула мать Стефана, и почувствовал, что история на этом не закончилась.

– Ну раз на то пошло, скажу, как было, – пробормотал Стефан, и по голосу было понятно, что решился он на это против своего желания. – В общем, в школе мы тоже говорили, что было бы неплохо сделать какие-нибудь дурацкие вещи и заснять их на видео. Сначала думали просто снять несколько трюков, потому что кто-то видел «Чудаков», а потом…

– А что это? – спросила мать из-за спины сына.

– Сериал о тех, кто делает всякие рискованные вещи, – сказал Стефан.

– Это концептуальный проект на Эм-ти-ви, дополненный парой фильмов, – пояснил Трокич, не зная, слышит ли она его. – Если коротко, в них рассказывается о людях, которые выполняют очень и очень рискованные трюки. По всему миру много молодых людей, пытавшихся их повторить, погибло. Да, но что дальше, Стефан?

– А потом кто-то увидел по ящику ролики с «радостным избиением», – продолжил Стефан, он словно бы вдруг решил выложить все, что его тяготило. – Большинство решило, что это бредовая идея. Но кому-то эта штука показалась забавной, и они стали предлагать, что можно снять. И речь не только о людях шла. О животных тоже. И… – он запнулся, – так вышло, что чем больше мы об этом болтали, тем меньше отвращения все это вызывало. Нас в первую очередь, как бы это сказать, техническая сторона дела, что ли, стала волновать. И мы стали больше обсуждать, как нам все это дело выложить в Сеть и добиться, чтобы как можно больше народу это посмотрело.

Трокичу захотелось всыпать по первое число этому Стефану. Это «радостное избиение» иначе как патологией не назовешь. Наигрубейшее нарушение всех и всяческих норм жизни, оно грозило подорвать ощущение личной безопасности у членов общества, сосуществование в котором базировалось на уверенности, что никому в голову не придет внезапно и без всякого повода наброситься в поезде или на улице на другого человека и ударить его по лицу. И единственное, что можно сделать для искоренения подобной практики, это наказывать виновных в назидание другим. Хуже то, что ребята насмотрелись этих эпизодов с «радостным избиением», начиная с пощечин на пробу и кончая нанесением тяжких телесных повреждений, а то и гибелью.

Трокич внезапно почувствовал, что мерзнет, хотя на нем был теплый свитер. Ходили ли по Сети картинки с Лукасом? Если да, он обязан их посмотреть. Царапины на шее мальчика, обнаруженные во время вскрытия, говорили сами за себя и показывали, что его мучали и он боролся за свою жизнь. Но видеть эти кадры было бы для него невыносимо.

– Если ты сам участвовал в таких делах, то, надеюсь, замел следы, – сказал он, с трудом сдерживая гнев. – Ты правильно сделал, что позвонил нам, но, по-моему, ты не все рассказал. Где я смогу найти эти клипы?

Еще один вздох раздался на другом конце провода. После чего подросток снова заговорил.

Где-то в Морслете в своей комнате заперся Стефан. Он не хотел, чтобы мать видела его слезы. Она задолбала его вопросами, после того как он положил трубку, сообщив ссылки на видеоклипы этому дружелюбному следователю. Он же разослал анонимное письмо и долго надеялся, что этого достаточно. Но напрасно: новые жуткие видеоролики по-прежнему выкладывались в Сеть. С какими-то изменениями и улучшенного качества, но каждый раз, когда появлялся новый клип, он боялся, что это будет именно оно, видео с Лукасом.

И тут Стефан понял, что по лицу его текли слезы облегчения. Потому что он поступил правильно и никогда-никогда больше не обидит девчушку из нулевого класса, которую они с Томми избили, да еще и засняли сцену избиения. Ни ее, ни кого-то другого.

47

Лиза открыла браузер и набрала первую из ссылок, указанных на бумажке, переданной ей Трокичем. В глубине души она надеялась, что парень ошибся. У нее пересохло в горле, а в голове вихрем проносились тревожные мысли. Трокич пододвинул стул к компьютерному столику и поставил свою кружку с кофе рядом с Лизиной. От его присутствия ей стало чуточку легче. Впервые за долгое время у Лизы колотилось сердце, и она с опаской думала о том, что им предстоит увидеть. Ведь никогда не знаешь, что тебя ожидает. Ты чувствуешь себя в безопасности, ты уверен, что самые жуткие кадры уже просмотрел, и тут вдруг они вновь появляются точно чертик из табакерки.

Она глянула на окно и увидела на стекле капли, посверкивавшие в тонких лучиках светильников в кабинете. Изморозь чуть ли не глазах превращалась в воду. За окном началась оттепель.

– Никак не привыкну к жизни в этом новом прекрасном мире, где всё и вся снимают на камеру или телефон, – посетовал Трокич.

– Ну и чего здесь нового? Просто сейчас технических возможностей больше стало, – возразила Лиза. – Многие серийные убийцы берут с собой камеру и ведут репортаж прямо с места преступления. Таким вот образом останавливают мгновение, чтобы потом его пережить еще и еще раз. Сейчас с этим нет никаких проблем. Всего и надо-то кнопку нажать на мобильнике, который и так у тебя всегда в кармане. И нас уже не удивляет, что весь мир рассылает по Интернету через мобильники фотографии казни Саддама Хусейна. Циник на цинике сидит и циником погоняет.

– Нет, все-таки есть разница. В нашем случае речь идет не просто о том, чтобы запечатлеть мгновение, но и о том, чтобы поделиться им со всем миром. Признание им подавай. А эта болезнь заразная.

Лиза кивнула, в кои-то веки согласившись с шефом. Конечно, куда ж денешься, когда целое поколение выросло на реалити-шоу, где люди становятся знаменитыми благодаря или вопреки дурным качествам их натуры. Нет, этот тренд ей не по душе.

– Если честно, надеюсь, что съемок с Лукасом мы не увидим, – призналась она. – Даже подумать страшно, что они там есть.

– Ну что ж, тогда давай посмотрим, что нарыл для нас пятнадцатилетний подросток по имени Стефан.

Лиза нажала клавишу ввода, и браузер открыл веб-сайт с медиаплеером. Клип назывался «LetMeIntroduceYou1». Она включила его, и на экране всплыло хорошо знакомое лицо.

Последний ролик длился две минуты, почти столько же, сколько и само действо, и за это время ни Лиза, ни Трокич не произнесли ни слова. Клипы шли без звука, но от этого было не легче, даже наоборот. На экране мучили детей. Их пинали, выкручивали им руки, били по лицу. Видеть ужас, застывший в детских глазах, было невыносимо.

– Значит, это все-таки Матиас Риисе, – Трокич как будто выплюнул это имя.

Он отодвинулся от стола и заложил ногу за ногу.

– С ним все понятно, его сейчас арестуют. А что мы знаем о канале, где он выкладывал видео?

– Он англоязычный, это я выяснила через сервис для проверки доменов. – Лиза уже успела пробежаться по настройкам и включила режим автосохранения скриншотов. – Но размещен на русском сервере, нам туда не попасть.

Речь шла о вещественных доказательствах, значит, надо искать способы их раздобыть.

– Но ведь можно узнать, кто их выложил, не так ли?

– Мы можем узнать только настоящее имя пользователя с ником LetMeIntroduceYou_DK, а это мало что даст. У владельцев должно быть больше информации и ай-пи-адрес.

– А ты не можешь прямо сейчас позвонить и спросить?

– Не могу, там никаких контактных данных нет. А на русский сервер нам не пробраться. У русских вообще с законами все сложно.

Трокич обреченно вздохнул и допил остатки кофе.

– Чертовы СМИ, если б они не стали раскручивать эту пакость по телевизору, ничего этого бы не было.

– Все так, в медиапространстве подают бредовую картину мира, – сказала Лиза. – Кто ж знал, что все так обернется, да и отцензурировать все человеческие извращения невозможно.

– Нет, конечно, но любому, кто хоть чуточку знаком с тем, как подают сцены с извращениями в СМИ, ясно, что если ты покажешь пяти миллионам новый способ самоутверждения, то, будь уверена, найдутся такие, кто захочет воспользоваться шансом. Кто, как не медиа, разжег костер и раздул огонь? У нас за короткое время подобные случаи в трети муниципальных отделов произошли.

– Да пресса, может, вообще рассчитывала, что у нас в Дании такое не произойдет.

– Лиза, нельзя быть такой наивной. Даже полиция в превентивных целях действует очень осторожно там, где явление пока еще отсутствует, чтобы не создавать проблему там, где ее нет.

Трокич поднялся и размял ноги.

– Нет, черт побери, к таким вещам надо с опаской относиться, – продолжил он. – Вспомни, что произошло после расстрела в «Колумбайне». За короткое время столько подражателей у ребятишек появилось. Да, не все пошли до конца, но кто-то же пошел. А в результате у нас – бац! – и массовые убийства, и стрельба от Эрфурта до Осаки. И вишенкой на торте Виргинский политех. И поверь мне, тот парень получил именно такой статус в медиапространстве, какого и добивался. И его пример будет вдохновлять новые поколения психопатов, этих озлобленных молодых людей, имеющих доступ к оружию.

– Я не знаю, – Лиза сокрушенно покачала головой. – Таков медийный мир. Им историю подавай, которую можно раскрутить, и ничего с этим не поделать.

– Ладно, давай послушаем, что парень скажет, – закончил дискуссию Трокич. – И попроси Якоба и Джаспера вызвать на допрос Габриэля Иенсена. Интересно, как этот коллекционер объяснит, почему он не пользуется ходунками, когда идет в магазин.

48

Матиас Риисе сидел на краешке постели в своей комнате, прислушиваясь к проникавшему через стену гулу голосов участников утреннего телевизионного ток-шоу, и старался избавиться от мыслей, со страшной скоростью проносившихся в голове. Накануне его навестил Николай, и они нашли еще несколько мест, где можно размещать видеоклипы. Словно какая-то неведомая сила побуждала их обоих совершать новые выходящие за все установленные рамки акции в виртуальном пространстве, но ровно в тот момент, когда его товарищ ушел, он вновь почувствовал, как страх подкрадывается к нему через щель под дверью, точно отравленный воздух.

Этот страх был какой-то неотчетливый, смешанный с неодолимым желанием, охватившим все его существо. Интернет стал его тайным прибежищем, где он мог обрести другую идентичность. Появляться на экране. Так же, как он появлялся на нем ранее. Но теперь он перестал быть объектом, теперь он определяет, кого и что снимать. Произошел обмен ролями, и он перестал быть жертвой.

Или не перестал? Ведь кое-кому известны его проделки. Письма, правда, больше не приходили, и Матиаса это озадачивало. Чего добивался отправитель? Чтобы он бросил эти свои забавы? Но этого он не мог сделать, ведь что тогда у него останется? Кем он тогда будет? И что, собственно, автор письма собирался предпринять в отношении него?

Он вспомнил, когда эта жуть приключилось с ним впервые. Это произошло после того, как отец ушел от них и зажил с новой семьей в другом конце страны, потому что анализ ДНК показал, что младший сын Фредерик не его ребенок. Уже тогда она стала пугать его огнем. Если ты это сделаешь, все будет хорошо. А если нет, то будет очень-очень плохо. И это плохо наступало, когда Матиас отказывался и она запирала его в тесном, пропахшем кислотой чуланчике в коридоре и предупреждала, что огонь придет и заберет его, если он не сделает того, о чем она его просила. И показывала свои жуткие ожоги, все ее тело напоминало испещренный рытвинами ландшафт. Тогда в голову ему лезли мысли о маленьких змейках, извивающихся в аду, и о самом аде, а она рассказывала, как огонь почти совсем забрал ее. И случилось это потому, что она не сделала того, что требовали ее родители. А однажды, когда он закричал в темноте, она зажгла спичку так близко от входного люка, что он чувствовал сквозь щель запах дымка. И он обмочился от ужаса.

Со временем она как бы утратила интерес к нему. Он взрослел, развивался, у него начал ломаться голос, да и вообще он уже едва помещался в чулане. И тогда настал черед младших брата и сестренки участвовать в этой жути.

И все-таки не страх, а стыд – вот что больше всего тяготило его. Стыд, сопутствующий злобе и досаде. И чувство вины. Ведь это он умолял и просил мать о сестренке. Которая могла бы занять его с Фредериком место. И самим своим существованием Юлия каждодневно напоминала ему об этом.

Руки его ласкали мобильник. Орудие его труда. Камеру режиссера. Как многому он научился за прошедший год. И его положение в Сети укрепилось: тогда он был никому не известным новичком, а теперь на него ссылаются все. В своем мирке он стал королем. Он постарался действовать так, чтобы его не обнаружили, но кто-то, вероятно, что-то пронюхал.

Матиас вздрогнул, когда Ионна рванула ручку двери. Она так и не научилась стучать перед тем, как войти, будь то спальня или ванная. Это стало частью ее игры. Таким образом она хотела продемонстрировать, что имеет власть над ним и право заставать его в самых интимных местах. И поэтому он научился пользоваться ключом.

– Что надо? – крикнул он через запертую дверь и прислушался.

Мать приглушила телевизор в гостиной, и в доме наступила тишина. Слышны были только привычные для живущих в пристройке звуки. У окна слабо посвистывал ветерок, проникающий в комнату через щель. А с чердака доносилось поскрипывание деревянных балок.

– У нас полиция. Они хотят поговорить с тобой.

Матиас вздрогнул. По ее голосу он понял, что она не врет. Что они стоят у нее за спиной. Зачем им надо говорить с ним? Он ведь рассказал им все. Потом он сунул мобильник под матрас и вытер руки о штаны.

49

Дэниель Трокич рассматривал молодое закрытое лицо, которое в данный момент только и занимало его мысли. Матиас Риисе провел полчаса на исписанной граффити скамье в комнате ожидания, пока Трокич и Лиза обсуждали стратегию допроса и собирали вместе все имевшиеся у них материалы на него. А теперь он без всякого интереса разглядывал кабинет Трокича и грыз ноготь.

Выглядел подросток так, будто безуспешно соперничал со сверстниками-модниками. Его белая фуфайка когда-то была крутой, но сейчас она была застирана уже настолько, что надпись на груди во многих местах отшелушилась. Темные волосы, свалявшиеся от злоупотребления воском, нуждались в услугах парикмахера. Их еще и помыть бы не мешало. Вид у него был неопрятный и какой-то затравленный. Но имело ли это отношение к Лукасу? И к пожарам?

Трокич положил на стол диктофон. Рядом с ним устроилась Лиза, сразу уткнувшаяся в бумаги. Когда часом ранее она вошла в кабинет, глаза у нее были опухшие, словно она долго плакала. Вопросительный взгляд на Якоба дал, однако, Трокичу утешительный ответ. Долгий, ночной разговор с Якобом успокоил Лизу – вот что прочитал он в глазах друга.

И наконец компанию им составил сотрудник службы соцзащиты в «лекторских» очках, который молча делал пометки в своем блокноте. По закону при допросе несовершеннолетних его присутствие было необходимо.

– Матиас, – начал Трокич, – будь добр, расскажи еще раз с самого начала, как ты провел четверг четвертого января.

– Я ведь уже рассказывал, – Матиас беспокойно поерзал на стуле.

– Мы бы хотели послушать еще раз.

Трокич старался расшифровать, что было написано на лице этого большого ребенка. Матиасу явно было неуютно в одном помещении с ними. И еще Трокич чувствовал, что парень не хочет сотрудничать. И потому им предстоит отделить ложь от правды в его прошлых показаниях и найти соответствие или несоответствие известным им реальным фактам в его нынешнем рассказе. Поэтому заместитель комиссара криминальной полиции отключил рациональную часть мозга и полностью положился на интуицию, отслеживая, насколько согласуются жесты и слова допрашиваемого. Преступники часто лгут, будучи убежденными в своей правоте, но в то же время зачастую ошибаются в том, насчет чего они могут врать без боязни попасть впросак. Порой малюсенькой ошибки достаточно, чтобы развалился весь карточный домик. Для Трокича поведение допрашиваемого значило очень много, он буквально свирепел, когда подозреваемый врал, даже по пустякам.

Допросы вообще не относились к сильным сторонам Трокича. Прошлой осенью Эйерсун, например, высказался в том духе, что он с большей охотой доверился бы бегемоту, нежели своему заместителю. И чтобы подкрепить свои слова делом, направил Трокича прослушать спецкурс по технике ведения допросов. Три проведенных на курсах дня Трокич вспоминал с содроганием, так как руководила ими психолог, которая полагала, что следователи обязаны сперва познать самих себя и только в этом случае они смогут познать других. Это были три трудных дня, потому что он никак не мог заставить себя вывернуться наизнанку в присутствии двадцати других сотрудников. И почти нечеловеческих усилий стоило ему убедить эту фанатку кризисной и посттравматической психологии, что имеется nice to know[28] и need to know[29] и что его личная жизнь никоим образом не относится к последней категории.

Его «незрелое отношение к использованию методов на стыке психологических дисциплин» не осталось незамеченным Эйерсуном, и в конце концов шеф решил не тратить тысячи крон, чтобы снова завлечь своего зама на курсы по технике ведения допроса. В результате статус-кво восстановился. Но втайне он продолжал работать над повышением профессионального уровня Трокича.

– И ты, и твой дружок Николай показали, что вы вместе проводили время во второй половине того дня, когда исчез Лукас. То, что ты находился в школе до четырнадцати сорока пяти, подтвердили свидетели, а чем ты занимался в остальное время?

Матиас вздохнул так глубоко и шумно, чтобы все это услышали:

– Мне что, по новой рассказывать, как все было?

– Да уж, пожалуйста, давай по новой.

– Сначала мы с Николаем зашли в магазин за газировкой, а потом двинули к нам домой. Мать уехала в Орхус по каким-то своим делам, а мы нашли что похавать в холодильнике и пошли в мою комнату.

Он говорил в таком быстром темпе, точно хотел показать им, что все это они от него уже слышали.

– И чем вы там занимались?

– Играли в «Ворлд оф Варкрафт» в Интернете.

– В первый раз ты об ничего не говорил, – заметил Трокич.

– Нет, но откуда мне знать, что эта хрень так важна для вас. А оказалось, важна.

Сотрудник соцзащиты оторвался от своего блокнота и спустил очки ближе к кончику носа.

– Вы с кем-нибудь общались в Интернете, – спросил он, – кто мог бы подтвердить этот факт? Не исключено, это помогло бы тебе.

Матиас снова поерзал:

– Н-не помню. Может, Николай знает.

Он переводил взгляд с одного из присутствующих на другого, словно пытался прочитать в их глазах, удовлетворил ли их его ответ.

– А твои младшие брат и сестра? – продолжил опрос Трокич. – Они были дома, видели вас?

– Нет, Фредерик был у своего приятеля Томаса. Я его потом об этом спрашивал. А Юлия… не знаю, где была. Я ей не нянька.

– Выходит, все время после обеда ты провел вдвоем с Николаем, и никто вас не видел?

– Да, до половины пятого. А потом Николай пошел домой, а я смотрел телик до половины шестого, когда Фредерик вернулся. Ну и мы стиркой занялись, потому что он у Томаса весь перепачкался, а мы не хотели мать расстраивать, а то еще заругалась бы. А когда все постирали, мать Лукаса в дверь постучала и попросила нас помочь поискать ее пацана. Она сильно нервничала и так настаивала, что мы не могли ей отказать.

– И вы весь вечер в поисках провели?

– Да, а потом и мать подключилась, правда, не помню точно, в какое время. Ну и пиццу мы еще ели, у нас в морозилке была, а так все время искать помогали.

– Отлично. Значит, получается, что Николай – единственный, кто может подтвердить, где ты находился между четырнадцатью сорока пятью и семнадцатью?

Матиас пожал плечами и как-то ссутулился.

Трокич обдумывал слова мальчишки. Его объяснения совпадали с тем, что он рассказывал ранее, разве что акценты были расставлены несколько иначе. Впрочем, это обычное дело, когда одно и то же объясняешь второй раз.

– А как насчет понедельника, между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя часами? Где ты находился в это время?

– Это еще для чего?

– Для того, что в этот промежуток Анни Вольтерc сгорела заживо.

– Дома я был, спал в своей постели. У матери спросите.

– Не думаю, что это полезный совет. Ты ведь теоретически мог улизнуть на улицу, после того как пожелал ей спокойной ночи. Она же не караулит тебя все время?

Матиас покачал головой и еще больше сгорбился. Трокич откинулся на спинку стула и обхватил руками затылок. В помещении становилось жарко, зря он надел толстый темно-синий свитер.

Подросток тяжело сглотнул, глаза у него забегали. Он завел руки за спину и подсунул под себя, чтобы никто не заметил, как сильно они дрожат.

Трокич размышлял, как ему лучше донести до Матиаса Риисе, что им известно о его снятых на мобильный телефон клипах, когда дверь приоткрылась и в кабинет заглянул Джаспер Тауруп.

– Можно тебя на секунду?

Трокич вопросительно вскинул брови. Джаспер прекрасно знал, что шеф не терпит, когда ему мешают проводить допрос.

– Надеюсь, это важно?

Он выключил диктофон.

– Очень, – кивнул Джаспер.

Заместитель комиссара вышел в коридор.

– Мы получили ордер на обыск в комнате пацана…

Заместитель комиссара внимательно слушал, наполняя термос.

50

Рядом с кабинетом Трокича в допросной сидели Якоб Вид и Габриэль Йенсен. Когда в дверь его дома в Морслете постучали, Йенсен совсем сник и даже не пытался оказать сопротивление. Без лишнего шума его посадили в поджидавший автомобиль. Без всяких ходунков.

Габриэль Иенсен знал, что ему светит. Лицо у него было белое как мел, серые глаза лихорадочно обшаривали помещение.

– Вы вроде без ходунков теперь обходитесь? – начал допрос Якоб.

– Да вот, – пробормотал Габриэль, – они мне теперь без надобности.

– И наверное, уже давно в них не нуждаетесь, если мы правильно поняли показания свидетелей. Вас видели без них в супермаркете. А четвертого января примерно в пятнадцать тридцать видели, как Лукас Мёрк садился на Хёрретвай в машину, которая как две капли воды похожа на ту, что стоит в вашем гараже.

С лица Габриэля исчезло всякое выражение, он молча уставился в потолок.

– Да, он сел в мою машину, – едва слышно выдохнул он.

– Рассказывайте все с самого начала. – Якобу стоило огромных усилий держать себя в руках. Ну что, последует ли теперь чистосердечное признание? Объяснения, которых они так ждали. Он почти не дышал, боясь нарушить ход мыслей Габриэля Йенсена.

– Я ехал мимо и увидел его на тротуаре. Он таким маленьким мне показался, а на улице ветер ледяной, правда, он тепло одет был. В общем, я подъехал поближе, открыл дверь со стороны пассажирского места. Спросил, не хочет ли он посмотреть два новых экземпляра моей коллекции. Сначала он отказывался, дескать, ему надо домой. Но я сказал, что это много времени не займет, и тогда он сел в машину.

– Прямо так сразу и сел? Вы хотите, чтобы я поверил, будто он вот так запросто залез в машину к незнакомому человеку, посулившему показать каких-то гусениц?

– Какому незнакомому?! – воскликнул Габриэль. – Он у меня и раньше много раз бывал. Следил, как коллекция пополняется. Иногда мы какой-нибудь фильм смотрели. Но это бывало, когда он говорил родителям, что будет у одноклассника.

– Так вы утверждаете, что вы с Лукасом Мёрком знали друг друга? И сколько длились эти ваши… э-э… отношения?

– Около года. Я как-то встретил его в поле позади моего дома. Он там насекомых ловил. У него к этому делу способности были.

Голос Габриэля зазвучал бодрее.

– Он ведь на самом деле понимал, чем разные виды насекомых отличаются друг от друга. Ну вот я и пригласил его посмотреть коллекцию. Ее ведь мало кто видел. А она у меня шикарная…

– И вы воспользовались случаем, чтобы мальчика потрогать или как? – с нескрываемым отвращением спросил Якоб.

– Нет, я детей никогда в жизни не касался. Я их просто люблю.

– Но вы их завлекаете?

Габриэль молчал, глядя на столешницу.

– Но в прошлый четверг, когда он к вам подсел, куда вы его повезли? К себе домой? И пытали его огнем?

– Нет-нет-нет! – в ужасе вскрикнул Габриэль. – Я ему ничего не сделал. Мы поехали ко мне, я дал ему газировки, а сам пива выпил. Потом показал ему жуков, которых поймал осенью, и мы о них немного поговорили. А потом он вроде как о времени совсем забыл и спросил, не посмотреть ли нам кино. Но я не решился. Я ведь и так рисковал, ведь я его к себе пригласил, хотя родители его дома ждали. Вот я и отвез его поближе к тому месту, где его подобрал, и высадил. И больше я его не видел.

– И сколько времени прошло?

– Не знаю. Может, полчаса. Хотя нет, наверно, час.

Якоб вспомнил кадры записи камеры видеонаблюдения в булочной. Если Габриэль Йенсен говорит правду, то по времени все совпадает: Лукас Мёрк вполне мог пройти мимо магазинчиков в это время. Но кто же тогда виден там, на той стороне улицы?

– А может, вы передумали и пошли за ним, после того как высадили его из машины?

– Нет-нет. Я поехал домой. А о нем услышал только в новостях вечером на следующий день. И тогда я испугался.

– Испугались? Чего же?

– Думал, вы выясните, что он у меня был. Я ведь знаю, как вы работаете. Всегда верите в худшее.

– И поэтому вы придумали этот хитрый трюк с ходунками?

Габриэль Йенсен кивнул и вытер скатившуюся с губ на подбородок струйку слюны. Якоб уже решил, что не отпустит его. Если Габриэль виновен, то нечего ему делать на свободе.

– Я пить хочу, – заявил подозреваемый. – В горле все пересохло. Мне бы пивка…

– Боюсь, с пивком придется подождать. – Якоб взглянул на часы. – Сейчас одиннадцать сорок две. Вы задержаны. По обвинению в убийстве Лукаса Мёрка.

51

Трокич тем временем допрашивал Матиаса.

– Час назад двое наших сотрудников произвели обыск в твоей комнате и обнаружили под кроватью мобильный телефон. В каких целях ты его использовал?

У подростка вспыхнуло лицо, и он уставился в столешницу. Матиас сложил руки на груди и так сильно прижал их к себе, словно боялся, что его сейчас разорвет изнутри. Лицевые мускулы напряглись, и в жарком помещении распространился едкий запах пота. Отвечать он не собирался.

– Мы обнаружили в телефоне несколько клипов, снятых мобильным телефоном. Но главное не это. Мы также нашли твои ролики на «видеоглоубнет». Ничего не хочешь рассказать нам о них? – Трокич слегка придвинулся на стуле, чтобы заглянуть Матиасу в глаза. Но этого сделать ему не удалось.

– Я не убивал Лукаса, – скрежетнув зубами, повторил Матиас. – Если вы на это намекаете… Да на фига мне его убивать-то?!

– Пока что нас интересует содержание клипов. Лично я очень хотел бы понять, как вообще до такого можно додуматься. Что тебя подвигло избивать детей и снимать это на камеру? Я могу понять, что ты измываешься над другим человеком, чтобы выместить на нем злобу или обиду. Агрессию свою выплеснуть. Но в чем мотив? Или это признание? Но в чем?

– Я его не убивал. А больше мне нечего сказать.

Трокич прикусил губу. Он не надеялся услышать ответ. Но что-то в глазах подростка не соответствовало тому, что он ожидал увидеть. Как будто он вскрыл его нутро и напоролся на нечто грязное и зловонное. И еще там таился страх. Боялся ли парень приговора, который, по всей вероятности, последует за избиение детей? Или что-то другое страшило его?

– Наркотиками балуешься? – Трокич вдруг вспомнил находку во время недавнего обыска в Скеллегордене.

– Пару раз в неделю курю марихуану.

– Берешь ее у Джонни Покера?

– Да.

– А еще что?

– Ничего, только это.

– Грибы? Или другие галлюциногены? – отрывисто спросил Трокич.

– Да нет же, черт возьми! У нас в Морслете о таком и не слыхали. Разве кто из грибников сожрет что-нибудь не то по ошибке.

– Ладно. Твой классный руководитель считает, что у тебя проблемы с одноклассниками и другими школьниками вне класса. Драки там и прочее в том же духе. А еще он говорит, что проблем этих сильно прибавилось за последний год. Прогул за прогулом. И вообще ведешь себя вызывающе. Что ты на это скажешь?

– Да бараны они все. Меня эта школа задолбала.

Матиас всплеснул руками, точно этот жест все объяснял.

– А что ты делаешь, когда школу прогуливаешь?

– На компьютере играю.

– И что мать по этому поводу говорит?

– Да она об этом не догадывается. Я окно открытым оставляю и потом через него в свою комнату забираюсь. Да если б даже она чего и пронюхала, ей бы это по барабану было.

Трокич повертел в пальцах шариковую ручку, обдумывая следующий ход. У них достаточно доказательств, чтобы задержать подростка и предъявить ему обвинение в совершении насильственных действий, но ему хотелось выудить из Матиаса как можно больше деталей.

– Тебе нравится смотреть на огонь? – наконец спросил он.

Глаза у Матиаса сузились, лицо исказила гримаса:

– Я огонь ненавижу.

Трокич едва успел поймать предостерегающий взгляд Лизы, когда в дверь снова просунулась голова Джаспера. Вызвав заместителя комиссара в коридор, он закрыл дверь в кабинет и сказал:

– Они еще кое-что нашли. И это кое-что намного хуже.

52

Следы в саду – вот что увидела Сисель, войдя утром в зимнюю гостиную. Словно серые тени, они легли на снег, искрящийся на ярком зимнем солнце. Она поставила термос с кофе и кружку на маленький столик и постаралась проследить, куда и откуда вели следы. Они выглядели вроде, как и раньше, такими же глубокими, только теперь были более отчетливыми. Может, из-за оттепели?

Она решительно направилась в прихожую, накинула пальто и вышла на крыльцо. Холодный ветер бросил несколько горстей маленьких красивых крупинок снега ей в лицо, отчего оно сразу стало мокрым, точно от слез. Она прошла по следам вдоль фасада и повернула за угол к задней стене дома. В одном месте между этой стеной и заснеженными зарослями плюща следы образовывали круг, после чего поворачивали назад, почти полностью повторяя маршрут человека, оставившего их по пути к этому месту напротив окна гостиной. Сисель внимательно осмотрела дом. Перед ней возвышалась высокая коричневая стена. Потом она перевела взгляд под ноги, где натоптал оставивший следы непрошеный гость. Под верхним слоем уже начавшего подтаивать снежного покрова она увидела едва различимое темное пятно. Сисель машинально опустила руку в варежке, отгребла снег в сторону и увидела почерневшее от времени железное кольцо. Ногой она счистила еще больше снега и обнажила деревянную крышку люка коричневого цвета.

Сисель на миг задумалась и решила, что это другой вход в подвал. Но ведь там она уже побывала. Наверное, здесь располагалась кладовка, которую Метте уже успела заполнить банками с вареньем из шиповника с имбирем, соком из ягод черной бузины, сушеными кореньями и в которой стояла холодильная камера с четвертью коровьей туши, а Сёрен там уже начал обустраивать винный погреб с отдельными полками для вина из разных стран.

Отчаявшись открыть люк, Сисель вздохнула, отпустила холодное тяжелое кольцо и пошла обратно вдоль стены. Она почти достигла угла, когда у нее мелькнула мысль, что не все в ее предположениях сходится. Деревянный люк находился у южной стены дома, а подвал под кухней – в другой его части. К тому же в подвале она ни разу не видела другого входа. Внезапно ее охватило тревожное чувство, но все-таки Сисель повернула назад и потянула за металлическое кольцо. Крышка приподнялась на пару сантиметров. Она была покрыта толстым слоем снега, и только когда Сисель ногой сгребла его в сторону, удалось поднять ее полностью.

Смесь запахов плесени, мочи и мокрого угля ударил ей в лицо. Еще пахло затхлостью и запустением. Она увидела лестницу, спускающуюся в помещение, напоминавшее заброшенный сырой подвал с побеленными стенами. Вниз вели семь узких деревянных ступенек. Сисель поежилась, настолько мрачным показалось ей это место. Может, лучше вернуться домой и выпить чашку теплого, успокаивающего нервы настоя валерианы? Ведь она всегда при случае может узнать у хозяев, что у них там находится, или, когда снег растает, удастся полностью открыть люк.

Но в ней проснулся азарт охотника. Ее взгляд скользнул по замызганной стене в поисках выключателя, но его не было. Подвал выглядел мрачной и зловещей пещерой.

Сисель уже собиралась сдаться и прекратить это безнадежное предприятие, но вспомнила, что у нее с собой есть фонарик, который она брала, когда ходила в сарайчик за дровами. Не снимая варежек, она нащупала фонарик в кармане куртки. Он давал слабый голубоватый свет, но его оказалось достаточно, чтобы ориентироваться в темноте. Она осветила стены возле лестницы, на которых, как, к счастью, выяснилось, отсутствовала паутина. Сисель стала осторожно спускаться, наступая на каждую ступеньку и держа фонарик в одной руке, а другой придерживаясь за ледяную кирпичную стену. На двух ступеньках она задела моток какой-то проволоки или что там такое было – рыболовная леска? Сисель отбросила ее ногой.

Медленно спустившись по лестнице, она очутилась в подвальном помещении площадью примерно двенадцать квадратных метров. Подвал был практически пуст, если не считать ткацкого станка с деревянной скамьей, древнего сундука и велосипеда, напоминавшего драндулет из пятидесятых годов прошлого века. В помещении сильно воняло горелым, в углу обнаружились остатки кострища. Кому взбрело в голову разжечь костер в подвале? Но вот же они – недогоревшие остатки дров и угля. И тут Сисель замерла – в свете фонарика она увидела глазеющую на нее с кармашка рюкзака божью коровку. Рядом на драном одеяле валялся мобильный телефон…

Внезапный грохот заставил ее вскинуть голову, и она успела увидеть, как в проеме люка в мгновение ока исчез дневной свет. Не прошло и секунды, как она догадалась, что произошло. Всматриваясь вверх, на месте отверстия Сисель видела лишь черное пятно. Кто-то захлопнул входной люк.

Как такое могло произойти? Она же эту тяжеленную крышку еле сдвинула. Сисель перевела взгляд на школьный рюкзак и поняла: убитый мальчик, маленький Лукас Мёрк, побывал здесь. У нее перехватило горло, а сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Кто-то наверху запер люк, так что ли? Она подошла к лестнице и поднялась наверх, наступая на каждую из семи деревянных ступеней. Не было слышно ни звука. Она уперлась обеими руками в крышку и попыталась приподнять ее. Вернее, приподняла, но всего лишь на пару сантиметров, так что в образовавшуюся щель со свистом ворвался свежий ветер. Но этого было недостаточно, чтобы открыть люк.

Прошло еще несколько секунд, и Сисель, оцепенев от ужаса, оценила серьезность ситуации. Мало того что ее заперли в подвале, так ведь никто не хватится ее в ближайшее время, а если и хватится, никому не придет в голову искать ее здесь. А если это место убийства, и заперли ее из-за того, что она раскрыла тайну этого места? Из-за того, что этот кто-то лишился своего мобильника? Который теперь тоже заперт здесь, в подвале, под толстым слоем тяжелого снега? И который звонил, как она увидела теперь, да, звонил – а она думала, что это ей кажется, будто она просто-напросто сошла с ума. В отчаянии Сисель схватила телефон, нажала на красную кнопку, потом еще и еще раз. Но телефон окончательно сел из-за высокой влажности, холода и разрядившейся батарейки. Сисель швырнула аппарат на пол.

Она вздрогнула, услышав донесшийся сверху высокий отдаленный звук. Сисель сглотнула слюну. Кто-то наступил на крышку люка. Господи, ведь в подвале полно вещественных доказательств. Рюкзак, леска и, возможно, отпечатки пальцев. Преступнику наверняка понадобится спуститься в подвал и уничтожить улики. Она огляделась в поисках чего-нибудь, что можно было использовать в качестве оружия. Но ничего не нашла.

Сисель подняла голову и принюхалась. Какой-то новый запах проникал в подвал сверху. На мгновение она растерялась, а запах между тем заполнял помещение, вызывая тошноту и слабость в ногах. И тут она увидела, что с крышки на лестницу капает какая-то жидкость. И эта жидкость разливается по ступенькам. Сомнений больше не оставалось. Сверху на лестницу лился бензин.

53

Морслет потихоньку начал выбираться из зимнего плена. На улицах и в садах лед стал поддаваться. Откуда-то слышалась неуверенная песнь черного дрозда, а автолюбители и велосипедисты, хоть и с осторожностью, уже осмеливались выехать в город.

Он вперил взгляд в пристройку к Скеллегордену, размышляя, какие еще такие тайны хранит этот дом. Во время обыска коллеги Трокича обнаружили ворота, ведущие во мрак. Но найдут ли они там ответ?

– Как же можно жить, когда занимаешься таким? – спросил Джаспер Тауруп учительницу, которую, надев на нее наручники, двое его коллег вели к ожидавшей служебной машине.

Йонна Риисе подняла уголки губ в надменной улыбке, а лицо ее исказила гримаса едва сдерживаемой злобы.

– Однажды я решила рассчитаться с таким ненужным словом, как мораль. Эта нелепая, придуманная обществом категория для меня не существует.

Учительница так извивалась всем телом, идя между двумя полицейскими на холодном зимнем ветру, что у нее расстегнулась блузка и над худосочными грудями стал виден безобразный рубец от сильного ожога.

– Ну и жесть, – покачал головой Тауруп. – А еще учительница, черт бы ее побрал.

Трокич не удостоил женщину взглядом и в сопровождении Джаспера вошел в пристройку. В квартире было холоднее, чем в первый раз, впрочем, это объяснялось тем, что было открыто окно в сад. Встретил их отвечавший за обыск Мортен Лин.

– Случайная находка, – бесцветным голосом сообщил он.

Трокич поглядел на продолговатый стол в гостиной и сглотнул.

– Картинки мы нашли в ящике на чердаке. Вообще-то мы получили ордер на обыск только в комнате парня, но решили и чердак заодно проверить. Там фотографии ее собственных детей, – проговорил Лин с таким выражением на лице, будто его вот-вот вывернет наизнанку. Он совсем недавно поступил на службу в криминальную полицию, и Трокич сильно сомневался, что ему ранее были знакомы фотоматериалы такого рода. Которые во множестве валялись на столе. Дети на них были обнаженные. Привязанные к стульям, радиаторам отопления, крюкам на потолке.

– Она задержана пока по обвинению в хранении детского порно. Но мы еще даже не открывали компьютер. Лизе Корнелиус будет что посмотреть.

У Трокича после минуты просмотра к горлу подкатила дурнота. Рвотные позывы усиливались при мысли о том, что происходило в этой комнате; он покосился на напольные часы, которые продолжали отбивать время и… как бы давать свидетельские показания. Все это воспринималось как анахронизм, как принадлежность к прошлому. Канувшему в Лету тридцать четыре года назад, когда Айгиль Риисе предпочел смерть судьбе, уготованной ему его родителями. Трокич уже не сомневался, что показанные ему Лизой фотографии были сделаны именно тогда. Но как могла Йонна пойти по тому же пути?

Работая в полиции, он твердо усвоил одну вещь. Истинное зло – подобное тому, что он видел здесь и которое настигло Лукаса, – живет в конкретных людях. Неужели Лукас сам напоролся на своего убийцу? Неужели это она задушила его и пытала огнем?

Если бы не трое полицейских, квартира выглядела бы совсем пустой. Двери в комнаты детей были открыты настежь. Трокич интуитивно направился в комнату Фредерика. Большую часть небольшого пространства загромождали фигурки из ролевых игр. Половину стеллажа занимали уже раскрашенные фигурки. Как-то один из подозреваемых, тоже занимавшийся такого рода поделками, рассказывал Трокичу на допросе, что это трудозатратное и недешевое хобби. В этот миг зазвонил мобильник. Тусклым голосом Эйерсун сообщил:

– Английские коллеги переслали нам обработанные кадры с записи камеры видеонаблюдения в булочной.

– Ну и?

– Там вовсе не то, что я рассчитывал увидеть.

– А что?

– Это не мужчина. Мы ошиблись, потому что изображение было очень нечеткое.

– Не понимаю…

– Там не мужчина, а мальчик.

Трокич скользнул взглядом по комнате и похолодел: в голове у него стала складываться картина произошедшего. И тут он увидел кончик высовывающейся из платяного шкафа желтой бахромы смутно знакомого оттенка. Сердце его на мгновение остановилось. В следующую секунду он уже рванул на себя дверь шкафа, и с верхней полки ему под ноги упал длинный желтый шарф. Перед глазами Трокича возник Торбен Бак из Института судебной медицины, снимающий пинцетом с тела Лукаса волоконце. В голове у него возникла настолько чудовищная мысль, что он даже не смог додумать ее до конца.

– Я перезвоню, – торопливо пробормотал он и сложил телефон-раскладушку.

Рассказывая о том, чем занимался в день исчезновения Лукаса, Матиас упомянул, что Фредерик всю дорогу был вместе с Томасом. Взгляд Трокича приковал компьютер на столике в углу комнаты. Словно притянутый магнитом, он подошел к нему, наклонился и включил ноутбук. В следующий миг на экране выскочила страничка «Виндоуз» с клавиатурой для набора кода доступа. Он тихо выругался. А потом развернулся и направился в кухню.

– Фредерик у некоего Томаса, – пояснил Мортен Лин. – Так сказала Йонна Риисе, когда мы ее задерживали.

Трокич задумчиво помассировал плечо: мышцы у него стали твердые, точно бетон. Холод в Скеллегордене пронизывал насквозь.

– Это, наверное, одноклассник. Как его фамилия? Она не сказала?

Возникла пауза. У Мортена Лина был такой вид, будто он понял, что совершил жуткую ошибку.

– Нет, по-моему, не сказала. Но я видел список учеников его класса на холодильнике.

Трокич и Джаспер последовали за ним на кухню, где он сорвал с холодильника листок бумаги.

– Посмотрите, есть он там?

Трокич пробежал глазами перечень.

– Может, это старый список? Никакого Томаса здесь нет.

– Странно, список новый, за этот год, – заметил Мортен. – Может, это не одноклассник?

Трокич достал мобильник и набрал номер классной руководительницы Лины, указанной в списке первой. В школе звонок несколько раз переадресовывали, но наконец учительница ответила, и Трокич изложил ей суть дела. После недолгой паузы Лина пояснила:

– Понимаете, Томас у нас уже два года как не учится. Он с родителями уехал в Кольдинг, там его отцу предложили место в адвокатском бюро, так что вряд ли речь идет о нем.

– А в параллельном классе?

– У них никакого Томаса тоже нет. Для ребят этих годов рождения это довольно редкое имя, и, думаю, в других классах, что старше, что младше, Томасов тоже нет. Впрочем, я в этом году не замечала, чтобы Фредерик вообще с кем-то играл.

– Благодарю.

Так значит, никакого Томаса нет. Трокич завершил разговор и стал разглядывать какую-то видимую только ему точку на потолке. У него в мозгу, точно выделенная в центрифуге, сложилась стройная версия.

Трокич вернулся в комнату и снова внимательно ее осмотрел. Он открыл дверцу шкафа, перебрал стопки белья, открыл коробки с «Матадором»[30] и карточками для игры в автомобильное лото и даже оглядел лежавшие на нижней полке роликовые коньки. Затем он заглянул под кушетку, приподнял простыню, вынул подушку из наволочки и поднял занавески на окне. И наконец вынул все книги из стеллажа и осмотрел пространство за ними. Трокич уже было потерял надежду, но тут обратил внимание на школьную сумку на стуле у письменного стола. Он вынул оттуда несколько потрепанных книжек в твердом переплете, пролистал. Ничего. И тут он заметил в сумке тонкую папку. Небольшой несброшюрованный альбом для зарисовок в кожаной обложке. Он чем-то выделялся среди остальных вещей и в то же время являлся неотъемлемой их частью. Трокич открыл папку, и по полу разлетелась целая туча листов. Множество карандашных рисунков, рассказывающих обо всем на свете. Картинки, повествующие истории. Трокич с неприятным предчувствием поднял один из рисунков.

54

Среди изображений автомобилей, монстров, драконов и солдат именно он привлек его внимание. Жесткий язык четких линий заставил встопорщиться волоски у него на руках. Это был изумительный карандашный рисунок: маленький человечек, идущий то ли по полю, то ли по лугу. На спине у него висел огромный школьный рюкзак с божьей коровкой на кармашке. Семь не до конца прорисованных точек и шесть тоненьких ножек. На заднем плане угадывались деревья и нечто напоминающее речку, а сбоку – продолговатое здание с множеством окон. Здание, похожее на школьное. Рисунок не содержал много деталей, но не оставалось сомнений, что автор рассказывал некую историю. Напротив школы был нарисован дом под черным небом, и Трокич узнал в нем Муспельхейм, в котором на правах знакомой хозяев временно проживала Сисель. Автор нарисовал примерно столько же окон, сколько их было на самом деле, и не забыл воспроизвести одно из растущих возле южной стены деревьев. С одного из облаков в небе сыпались на землю снежные кристаллики. Трокич уселся на кушетку и стал просматривать другие рисунки. Множество автомобилей. «Мерседесы», «Мазерати», «БМВ». Крестьянская усадьба с лошадьми. Мотоцикл. И наконец он, чувствуя, как у него пересохло горло, взял в руки еще один лист, сомневаясь, что ему хочется продолжать просмотр. Трокич рассматривал рисунок у окна при дневном освещении. Дом был изображен довольно схематично. Но этот рисунок, единственный во всем собрании, был выполнен в цвете. В центре прямоугольного провала, изображающего подвал, в буйстве оранжево-желтых красок разгоралось пламя костра. Рядом с костром плакал мальчик. Слезы катились по его лицу, а в крупных глубоко посаженных глазах затаился испуг. Вместо рта ему служила маленькая серая черточка. Руки-спички были протянуты к костру и почти касались огня, в котором горел рюкзак с божьей коровкой на кармашке. Внизу рисунка копошились муравьи, будто слезы скатились на землю и зажили другой, новой жизнью. На краю рисунка автор изобразил какого-то мертвого зверька. Трокич прикрыл глаза, стараясь понять его замысел. И тут он вспомнил, что воспитатель с продленки рассказывал о мертвом кролике.

В голове лихорадочно забилась мысль. Неужели это подвал в Муспельхейме? Значит, они его проглядели. Да, но если спуск в подвал находится вне дома – значит, его, скорее всего, занесло снегом. Ведь метель началась уже после исчезновения Лукаса.

Может быть, Лукас следил за старшим по возрасту соседом? Может, из любопытства или ведя какую-то игру? Может, ему стали известны намерения Фредерика? И он спустился в погреб? И случилось нечто ужасное? Может, они подрались, но Лукасу удалось вырваться из подвала? Да, но в таком случае Фредерику уже ничего иного не оставалось. Лукас прибежит домой, весь в слезах, кричащий от боли. Ведь даже если, несмотря на угрозы, он ничего не откроет родителям, за него все скажут ожоги. Нет, только если он онемеет окончательно и бесповоротно – только это помешает правде выйти наружу.

Трокич еще посидел секунду-другую, пропуская через себя эту жуткую картину. Ему необходимо поговорить с Фредериком. Но тут он вернулся мыслями в Муспельхейм и ощутил слабость в коленях. Подвал находился под домом, да еще и под снежным покровом, а Сисель не знала, что скрывается в нем. Он схватил телефон и попытался дозвониться до нее. Трижды набирал ее номер, но после третьей безуспешной попытки сдался. Другая мысль захватила его. Если Фредерик вернется, то сразу поймет, что они нашли его рисунки, и потому нужно обеспечить их сохранность. Они могут послужить главным доказательством.

– Нам надо переговорить с Фредериком, – сказал он, обращаясь к Мортену Лину. – Я сейчас отправлю людей на его поиски. А ты задержи его, если он вдруг здесь возникнет. Там еще желтый шарф в его комнате. Его тоже нужно сохранить.

Уже сидя в машине, он сказал Джасперу:

– Позвони дежурному, пусть отправит пару человек на поиски подростка с приметами Фредерика. Скажи, чтоб они его задержали, – если найдут, конечно.

– А мы? Мы тоже здесь останемся?

– Нет, останется Мортен. А мы поищем один интересный подвал.

55

Сисель охватила паника, и она прижала полу куртки ко рту, чтобы ее не вырвало. Тошноту вызывали и бензиновые пары, и мучительное осознание того, что случилось. Злоумышленник хочет поджечь дом, чтобы замести следы. И убить ее. Ее загнали в угол, выбраться из которого не представлялось никакой возможности. Крик о помощи, точно огромная пробка, застрял у нее в горле.

И тут началось. Огонь побежал вниз по деревянным конструкциям и с ходу набросился на облитые бензином перила. Через пару секунд он перекинулся на ступеньки. Вовсю повалил дым. Сисель лихорадочно вспоминала, что ей известно об угорании. На самом деле происходит внутреннее удушение, когда угарный газ блокирует поступление кислорода в легкие. Куртка, возможно, и защитит ее от паров и частичек сажи, но не помешает проникновению в легкие ядовитого воздуха. Важнее всего было оставаться на земляном полу, но единственный выход находился наверху.

Сисель забилась в дальний угол подвала. Дым частично уходил вверх и просачивался через трещинки в крышке люка. Неужели ей суждено таким бессмысленным, идиотским образом окончить свои дни в чужом подвале? Она как бы со стороны обозрела всю свою жизнь и почувствовала себя такой несчастной, как никогда ранее. Она объездила полмира, повидала гораздо больше, чем подавляющая часть людей на земле, но все это во многих отношениях мало что дало ее душе, воспитанию чувств.

Сисель вдруг вспомнила опаленное лицо Анне Вольтере, с обгоревшими веками и сочащимися ранами, и ужаснулась этому воспоминанию. И тут она услышала это. Сквозь шум пожара до нее откуда-то издалека донесся какой-то дрожащий звук. Может, это приближающийся автомобиль? Может, кто-то увидел дым? Она уже ощущала исходящий от горящего дерева жар. И тут звук работающего мотора стих. Что это – машина остановилась или просто проехала мимо?

56

Амортизаторы автомобиля едва выдерживали, когда он чуть ли не летел над лежачими полицейскими в начале улицы Бедервай. Перед глазами заместителя комиссара криминальной полиции стояло приветливое лицо Сисель, и тревожное чувство гнало его вперед. Как он жалел, что не уговорил ее уехать из Морслета. Казалось, дорога не кончится никогда.

– Но при чем здесь Анни Вольтерc? – Джаспер запоздало пристегнул ремень безопасности, когда машину тряхнуло после очередного акробатического кульбита. – Она-то каким боком тут?

– Помнишь, ты сказал, что она врет, когда мы пришли к ней осмотреть дом? – напомнил Трокич.

– Помню. Просто мне так показалась. Она неожиданно отвела взгляд. И тон изменился… Скорее всего, она видела Фредерика у речки в тот день, – предположил Джаспер. – Эх, знать бы заранее…

Далеко впереди поднималась к небу тонкая извивающаяся струйка дыма. Где-то пожар. То есть не где-то, а в той стороне, куда они ехали.

– Что-то горит. Ч-черт! Плохо дело. Поднажми, шеф.

– Звони дежурному, пусть вызовет пожарных.

Трокич ехал с такой скоростью, с какой позволяло состояние дорожного полотна, но все равно чувствовал, как колеса скользят на заиндевевшей и присыпанной талым снежком дороге. Он затормозил у живой изгороди, огибающей участок, и вдруг краем глаза заметил чью-то тень. По саду кто-то шел. Повинуясь наитию, он захватил папку с рисунками. Похоже, наступило начало конца истории, которая грозила еще кое-кого унести с собой в небытие.

57

Подросток видел, как на улице затормозил бело-голубой автомобиль и, проскользив еще полметра по льду, остановился перед подъездом к дому кофейного цвета. При виде двух полицейских, выскочивших из машины по ту сторону заснеженной изгороди, сердце у него екнуло и превратилось в ледышку. Впервые он почувствовал, как холоден лежащий вокруг снег, и понял, что полиция наконец выяснила, как все произошло на самом деле. Он бросил взгляд на ставшую хорошо заметной крышку люка подвала, где сидела длинноволосая женщина. Она перестала кричать своим высоким визгливым голосом, и последние две минуты вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь мерным урчанием огня, который неумолимо вгрызался в старое дерево.

Подростка обуревал гнев. У него и в мыслях не было убивать Лукаса. Но этот сопляк приклеился к нему как банный лист. Вечно совал нос куда не просят. В первый раз Лукас застукал его в момент поджога мопеда, и понадобилось сделать ему предупреждение. Он и сам был не рад, что пришлось укокошить бестолковое ушастое существо, с которым Лукас возился на продленке, – но приставала не понял его. Снова прицепился и незаметно прокрался в этот безлюдный дом, который Фредерик подыскал для своих целей. Первый его дом. Он так о нем мечтал! И этот сопляк застал его врасплох в момент наивысшего кайфа, в тот самый миг, когда в подвале занялся огонь. Когда засверкали языки пламени и наконец-то наступил мир. Когда всё стихло – в том числе крики, казалось, навечно поселившиеся у него в ушах.

И в приступе бессильной злобы, в то мгновение, когда мир внутри него стал яростно белым, а крики голосов вновь зазвучали у него в мозгу, он с ожесточением толкнул непрошеного гостя. До этого путь назад был еще открыт, как и возможность закончить игру. Но мальчишка не удержался на ногах. И если бы он хотя бы не упал прямо в костер. Но когда Лукас завопил от боли и стал тянуть к Фредерику обожженные руки, тот впервые в жизни запаниковал. Лукас выскочил из подвала, и стало ясно, что все кончено. И тогда голоса в голове Фредерика все решили. Пацана надо было остановить.

Увидев его, полицейские застыли на месте, и время остановилось, а он лихорадочно соображал, что они сейчас станут делать. Стрелять? Фредерик почувствовал, как внутри него рождается слабый издевательский смешок. Да конечно же, нет! Не будут они стрелять в подростка. В ребенка. Может, не дергаться и, если спросят, что он тут делает, сказать, что просто шел мимо. Что у них на него есть?

В это мгновение он обратил внимание на папку в руке одного из полицейских. Она показалась ему знакомой. Школьная сумка! Неужели они нашли ее? Тут он заметил на папке маленькую этикетку с брендом книжного магазина, и до него дошел весь ужас происходящего. Черноволосый полицейский в черной кожаной куртке, которого он несколько раз видел в Скеллегордене, держал в руке его собственность. Его рисунки. В мгновение ока он понял, что вся его и без того несчастливая жизнь пошла прахом, что все его опоры стремительно рушатся вот в этот самый миг. А за руинами маячит выжженная за годы бессилия и беспомощности пустыня его мира, где царит жуткая, невыносимая, болезнетворная пустота. А еще голоса. Злобные голоса, звучавшие все эти годы насилия и унижений, отдавались теперь эхом у него в голове. Голоса, оживавшие, когда его запирали в чулане.

Готовый вырваться наружу крик застрял в горле, Фредерик вцепился в пластиковую ручку канистры, стоявшей на земле у его левой ноги. Там оставалось литра четыре бензина, который он воровал из баков запаркованных на неохраняемых стоянках автомобилей и потом переливал в канистру позади пристроенного к дому сарайчика. В тот момент, когда полицейские бросились бежать, он рванул к выходу из сада в сторону поля и речки.

– Открывай подвал! – прорычал черноволосый полицейский, обращаясь к своему напарнику.

– Стоять! Полиция! – крикнул он через мгновение в спину убегавшему подростку.

Фредерику послышался крик Лукаса, туго сдавленный леской. Ему вспомнились вытаращенные глаза мальчишки, размахивающего руками в поисках точки опоры.

Фредерик остановился. Канистра мешала ему, он не мог набрать нужную скорость, и тут до него дошло, зачем он забрал ее с собой. Он задумчиво посмотрел на бежавшего к нему полицейского. Тот на секунду замедлил бег, словно пытаясь предугадать действия подростка, и вскинул руку:

– Стоять!

Фредерик улыбнулся, укрепившись в своем решении, откинул крышку с горловины канистры, поднял канистру и перевернул ее у себя над головой. Когда холодная вонючая жидкость полилась на волосы, лицо и куртку, он испытал полнейший шок. Однако воспринял это как должное, как нечто само собой разумеющееся в данной ситуации, как необходимое условие личного решения. Сквозь влажную пелену он увидел побелевшее лицо полицейского, который что-то кричал ему. Руки сами собой нащупали в кармане зажигалку, и в последний душный миг перед тем, как он зажег ее и мир вокруг исчез, к нему вернулось ощущение всемогущества: правды им никогда не узнать.

Пятница, 12 января

58

За больничными окнами шумел очистившийся от грязи и скверны мир. Погода в это время года совершенно непредсказуема, и никто не мог предположить, что двухдневный дождь напрочь смоет огромные замызганные сугробы и заставит городские ливневки работать на полную мощь, чтобы справиться с настоящим потопом. На ближней к двери койке Сисель Симонсен смущенно улыбалась вошедшему. Трокич придвинул стоявший у стены стул к постели.

– Ну как тебе здесь, хорошо?

– Да, все в порядке. Правда вот только дамские журналы приходится читать. Надеялась, разрешат над дипломом поработать, но они об этом и слышать не захотели.

Соседняя койка сейчас пустовала, но край одеяла был чуть откинут.

– Я в посторонней помощи не нуждаюсь, – Сисель кивнула в ее сторону, – а вот моя подружка по палате наглоталась на работе какого-то ядовитого газа и спалила бронхи. Так она все равно курить выходит, представляешь? Ей врачи какой-то пластырь рекомендовали, но ей сигареты подавай, хотя курить ей, по идее, ужасно больно.

– Как жаль, что мы этот подвал не нашли, когда в первый раз у тебя были, – вздохнул Трокич. – Всего этого можно было бы избежать.

– Не бери в голову… Врачи говорят, меня завтра выпишут. Но, думаю, диплом буду дописывать у себя дома, ну его к черту, этот Морслет. А что с Фредериком Риисе?

– Его перевели в ожоговый центр, состояние стабильное. Он выжил, а если ему еще немного повезет, последствия его поступка на внешности почти не скажутся.

– Я в газетах читала, что ты его в речку бросил.

– Да, но сначала куртку свою на него накинул, чтобы пламя сбить. А холодная вода ожоги смягчила, вот он и отделался довольно легко.

– И что с ним будет?

– Если исходить из возраста, органы соцзащиты и опеки им займутся. Они и решат, как с ним поступить. Думаю, предпишут психиатрическое лечение, ну и какие-то другие меры воспитательного плана предпримут. И конечно, из дома его заберут.

– А что с матерью?

– Йонна в КПЗ. Полицейские обнаружили в ее компьютере достаточно материала, чтобы засадить ее надолго.

Сисель потрясенно покачала головой:

– Господи, сколько же детям пережить довелось. Какое унижение, какой стыд!

– Старший, Матиас, раскололся, когда мы его с этими материалами ознакомили, – продолжил Трокич. – Рассказал, что все это продолжалось много лет. Тотальное насилие над всеми детьми. К ним приходил какой-то мужик, а потом она эти картинки в Интернете продавала. В точности так же, как и ее родители ее фотографиями торговали. На них на всех эта жесть сказалась, но, по словам Матиаса, больше всего на Фредерике.

Трокич умолк, и в палате стало тихо-тихо. Ему вспомнился шок на лицах коллег, когда он сообщил им жуткие подробности. Как смятение и ужас сменялись недоверием. Столько цинизма в таком юном возрасте – нет, для них это было непостижимо. Но Трокичу все же удалось на миг заглянуть в душу подростка, увидеть его бессилие, его опустошенность, его боль и понять, что такое могло случиться, все эти издевательства могли довести парня до полного морального разложения.

Когда рассказывал историю семьи Риисе родителям Лукаса, он понимал: это совсем не те слова, что они ждали и хотели услышать. Перед ними открылось новое преступление, и они стали участниками еще одной страшной трагедии. И полились новые слезы, но в конце концов пришло горестное принятие случившегося.

Город со временем залечит свои раны, но вопросы останутся. А ему уже никогда не узнать, действительно ли Лукас упал на каменной лесенке перед домом, – но это не так уж и важно.

– Давай сходим куда-нибудь пообедать, когда меня выпишут? Хочется как-то выдохнуть после всех этих кошмаров, – прервала молчание Сисель.

Трокич посмотрел в ее милое бледное лицо. Она ему, конечно, нравилась. Но, как всегда, в дело вмешивалась его работа. Ведь Сисель стала действующим лицом в истории с Лукасом, и пережитый в горящем подвале ужас еще долго будет ее преследовать. А ему хотелось отстраниться от всего этого, он чувствовал себя совершенно разбитым. А может, просто требовалось время, чтобы разобраться с загадочным появлением Синки в Сербии? Или он опять привычно ищет отговорки? Он понял, что слишком затянул паузу, хотя его молчание и было ответом.

– Думаешь, стоит?

Сисель долго смотрела в потолок и наконец улыбнулась:

– Не знаю. Но почему не попробовать?

Трокич поглядел в окно. Город казался свежевымытым, крыши домов снова сделались разного, каждая своего, цвета, погода установилась сухая, воздух прогрелся до комфортных пяти градусов. Он поднялся и вернул стул к стене.

– Ладно… посмотрим. Может быть, когда-нибудь.

Развернулся на каблуках и вышел из палаты.

Примечания

1

Композиция «Morgenstern» немецкой метал-группы Rammstein. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Плюрагротта (дат. Pluragrotta) – пещера в коммуне Рана на севере Норвегии, самая глубокая в Северной Европе.

3

Зеландия – самый южный административный район в Дании и самый крупный остров Балтийского моря.

4

«Данкорт» (дат. Dankort) – датская национальная платежная система.

5

Датская компания Bang & Olufsen специализируется на разработке и производстве дорогостоящих аудио-, видеосистем и телефонов элитного класса.

6

«Экстра Бладет» (дат. Ekstra Bladet) – датская ежедневная бульварная газета.

7

Здесь: осторожничает (англ.).

8

Вот и всё (англ.).

9

Датская рок-группа Nephew.

10

Имеется в виду «Орхус Стифтстиденде» (дат. Aarhus Stiftstidende) – местная ежедневная газета.

11

Оригинальное английское название композиции – Still Got the Blues.

12

Улица в Загребе.

13

Revelations (2006) – третий студийный альбом американской супергруппы Audioslave.

14

«Бругсен» (дат. Brugsen) – сеть супермаркетов в Дании.

15

Оригинальное английское название – Dig, хит американской рок-группы Incubus.

16

Прощай! Приятно было познакомиться (англ.).

17

Хорошие девочки сидят дома, плохие – двигают в Амстердам (англ.).

18

По-датски напольные часы называются борнхольмскими. Борнхольм – один из датских островов.

19

Имеется в виду бутылка объемом 0,33 л.

20

Фишинг – вид интернет-мошенничества с целью получения доступа к логинам и паролям пользователей.

21

«Элефант» (дат. Elefant) – самый крепкий сорт датского пива.

22

Оригинальное английское название композиции – The Crush of Love.

23

Фамилия Мёрк созвучна слову mørk – «темный».

24

NITEC – Национальный центр расследования киберпреступлений полиции Дании.

25

Pretty Good Privacy (PGP) – система обеспечения конфиденциальности сообщений.

26

«Андернет» (англ. Undernet) – одна из крупнейших международных IRC-сетей.

27

К преступлениям третьего класса, или класса С, относится в том числе и сексуальное насилие.

28

Приятно знать (англ.).

29

Нужно знать (англ.).

30

«Матадор» – датская версия настольной игры «Монополия».

Content

Ингер Вольф
Мороз и пепел
Криминальный роман

Пятница, 5 января

1

2

3

4

5

Суббота, 6 января

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Воскресенье, 7 января

19

20

21

22

23

24

25

26

Понедельник, 8 января

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Вторник, 3 января

39

40

41

42

43

44

45

Среда, 10 января

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

Пятница, 12 января

58

Примечания