Анна Джолос

Девочка-лёд. Ветер перемен

ALL IN.

Любовь без компромиссов

Оформление обложки – Леонид Балацкий

Иллюстрация на обложке – ZAP

© Джолос А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

1

Алёна

Страх. К этому мерзкому чувству невозможно привыкнуть. Оно почти всегда приходит внезапно, сжимает невидимыми пальцами горло и крадёт дыхание. Вот и сейчас, дверь за моей спиной закрывается, тьма поглощает, а голос, что раздаётся у самого уха заставляет вздрогнуть от неожиданности.

Прямо в лицо по команде бьёт луч света. Я, щурясь, пытаюсь попятиться назад.

– Куда собралась? – звучит насмешливо.

– Отпусти! Ай! – Дёргаюсь, но теперь страдают мои волосы, которыми так долго и тщательно занималась Сонечка.

– Не рыпайся, дрянь, – предупреждает тот, кто решил устроить мне это вечернее рандеву.

– Так и так целой-невредимой не останется, – гогочет Сивова. Только она умеет делать это так мерзко.

– Это точно. На пол села, – раздаётся холодный приказ. – Дёрнешься – порежу. Чувствуешь лезвие? Это нож, чтобы ты понимала. Мой любимый.

Я сглатываю комок, вставший в горле. В висках пульсирует кровь, тело немеет.

– Села, я сказала! – ледяной тон. – Иначе пожалеешь.

И вот я уже в прямом смысле слова ощущаю, что она не шутит. Остриё ножа упирается прямо в шею. Приходится подчиниться, пока мысли лихорадочно бьются друг о друга.

– Марин, рот…

Сивова, словно покорный пёс, кладёт фонарик на пол и вынимает из кармана скотч.

– Это, чтобы ты не орала, – поясняет заботливо и тянет ко мне свои ручищи, которыми днями напролёт толкает ядро. – Вы-ы-ырядилась, ущербная, ты посмотри, Ник. И достала же где-то! Небось долго пришлось стоять у дороги. Зарабатывать.

Марина брезгливо морщит нос, окидывая меня пренебрежительным взглядом.

– Пошла ты, – отвечаю я ей. От той мерзости, что она озвучивает, меня тошнит.

– Заклеивай уже. Говорю здесь только я, – торопит свою подругу Грановская.

– А как же лыжи? Неужто ради меня осталась? – успеваю всё-таки спросить я до того, как моих губ касается противная клейкая лента.

Зато не успеваю закричать, к сожалению. Хотя, кто же меня услышит? Вероятность того, что кто-нибудь сейчас прогуливается в этих «подземельях» – точно равна нулю.

– Не переживай. Это ты в своей занюханной пятиэтажке будешь мечтать об оливье. А меня за воротами ждёт водитель. Чтобы я успела на самолёт во Внуково. Я свой Новый год буду встречать в Кран-Монтане. Прости, думаю, тебе ни о чём это название не говорит.

Пока она разглагольствует о швейцарском курорте, я, сидя на бетонном полу, размышляю на тему того, как отсюда выбраться. Не привлекая внимания, осматриваюсь по сторонам. Подмечаю детали. Старая плитка сложена пирамидками. Обшарпанные стены, всюду строительный мусор и разбросанные инструменты. Они-то как раз меня интересуют. Неподалёку, очень кстати, замечаю молоток.

– Но ты права, времени в обрез. Так что… сразу к делу. Марин, помнишь, да? Там, где не видно.

– Ага, – воодушевлённо кивает та, и я сразу понимаю, что она собирается сделать.

Понимать-то понимаю, но среагировать и сгруппироваться не успеваю.

Ногой в живот – это очень по-женски, конечно…

– Ммм, – острая боль в желудке заставляет скрючиться и согнуться пополам.

– Я, Лисицына, не люблю, когда кто-то тянет руки к тому, что принадлежит МНЕ, – шипит Грановская. Словно змея. – Марин…

Не успеваю я отойти от первого удара, как Сивова добавляет мне новую порцию боли. Безжалостно. Жестоко. Преданно исполняя приказ своей подруги.

Задыхаюсь. Давлюсь беззвучным кашлем. В этот раз получается отползти в сторону. Ближе к молотку. Снова скручиваюсь, чтобы перетерпеть. Хотя бы немножко…

– Мне тебя жаль, знаешь. – Ника приседает рядом.

Я поворачиваю голову вправо и поднимаю на неё глаза. В полутьме, которую рассеивает луч фонарика, лежащего на полу, замечаю, что Вероника одета в бархатный чёрный костюм. Её волосы собраны в хвост. На лице, как всегда, «полный парад». В руках нож-бабочка¸ который она виртуозно покручивает.

– Рому занесло в этот раз, но ты должна понимать, что тебе с ним ничего не светит. – Она улыбается и качает головой. – Очередной спор. Очередная игрушка. Очередная шлюха. Что поделать – дурные мужские потребности.

– Шваль, нафантазировала уже себе, наверно, с три короба, – поддакивает Сивова.

– Марин, привяжи её к трубе, – равнодушно обращается к ней Вероника.

Нет. Нет. Нет.

Я в панике. Сердце колотится как ненормальное. Привстаю на локтях, пытаюсь уползти.

– Молоток убери. Вон уже настрёмилась. Голову, похоже, решила тебе пробить.

– Сука! – Сивова хватает меня за платье и оттаскивает назад. Мои пальцы, к сожалению, хватают лишь воздух. А я ведь почти дотянулась! – Ну мразь!

– Ммм, – мычу, протестуя.

Мы с ней начинаем бороться. Сивова наваливается сверху и принимается душить меня сгибом локтя. Я хриплю, задыхаюсь. Судорожно тяну воздух носом, но это почти не помогает. Марина хватает меня за волосы. Я цепляюсь за её руку, но она не отпускает. Тащит меня по полу в сторону трубы. Чувствую, как рвутся на коленках колготки. Но разве это имеет какое-то значение?

– Боже, Сивова, да в ней килограмм пятьдесят, не больше. Справиться не можешь, что ли? – насмешливо произносит Ника, со стороны наблюдая развернувшееся перед ней шоу.

– Щас, – пыхтя, обещает Марина.

Я начинаю активно лягаться ногами и даже попадаю куда-то каблуком. Потому что в ответ слышу нецензурную брань и писк. Пальцами правой руки стараюсь добраться до её глаз. Царапаюсь. Отбиваюсь, как могу, но она такая тяжёлая, что сбросить её с себя просто не представляется возможным.

– Да что за возня, Марин?!

– Ты бы помогла, – гаркает Сивова, тяжело дыша. – Она мне морду расцарапала, тварь!

Грановская недовольно цокает, но марать руки явно не собирается. Всю грязную работу она оставила подруге. Марина почему-то встаёт, позволяя и мне подняться на ноги. Я с сожалением отмечаю, что платье испачкано в строительной пыли и порвано внизу.

Господи, как же мне возвращать его Элеоноре Андреевне в таком виде?

– Ну всё, мразота! – орёт метательница ядра.

Я поднимаю глаза. Сивова бросается вперёд и со всей дури толкает меня в стену. Я сильно ударяюсь головой и от неожиданности теряю ориентацию в пространстве. Сползаю вниз, тихо охая.

– Довыдолбывалась? – смеётся Марина.

Пока я часто-часто моргаю, она уже что-то делает с моими руками.

Внезапно в пугающей тишине туалета раздаётся странный звук. Жужжание.

– Только дёрнись, шваль, – угрожает Марина, привязывая меня за руки к трубе.

Я поплывшим взглядом наблюдаю за тем, как Вероника вытряхивает мою сумку. На пол валятся телефон, расчёска и другие мелкие предметы. Этот дребезжащий звук – не что иное, как вибрация, сопровождающая входящие звонки, которые не прекращаются ни на секунду.

Сивова замирает в ожидании. Вероника поднимает с пола телефон. Смотрит на экран, и подсветки смартфона достаточно для того, чтобы увидеть, как её красивое лицо всего за секунду преображается в дикий, уродливый оскал. Телефон в порыве ярости тут же летит в стену. С грохотом разбивается и перестаёт жужжать.

Я знаю, что это Он. Ищет меня. Ведь я не вернулась…

– Всё, свали, – бросает Ника зло, решительно двигаясь в нашу сторону.

Я дёргаю руками, поднятыми над головой. Привязала стерва…

– Сядь на ноги ей, чтоб не дрыгалась, – недовольно требует Грановская.

Сивова поступает так, как сказали, а я даже думать боюсь о том, что они собираются сделать.

– Можно ей морду разбить, а? – интересуется Марина, глядя на брюнетку. – Прям бесит меня, уродина.

– Я же сказала: нет, – спокойно отвечает Вероника. – Не сегодня.

Мы с ней смотрим друг другу в глаза.

– Пока ты получишь от меня предупреждение. – Она прищуривается. А дальше делает то, отчего у меня мороз по коже.

Тонкая ткань платья трещит от ножа, которым Грановская очень умело орудует. И в этот самый момент страдает не только платье, страдает моя душа. Потому что это – чужая вещь. Вещь, которая принадлежит Элеоноре Андреевне. Это её память. Память о погибшей дочери…

– Возомнила себя Золушкой? – усмехается Ника и резким движением рвёт платье до середины бедра. – Твоя участь – обноски. Запомни это! И чтобы ты не забывала, кто ты есть, я кое-что оставлю тебе. Метку на будущее. Своего рода клеймо.

В полутьме туалета поблёскивает острие её ножа, поднятого вверх. Я качаю головой, мычу что-то нечленораздельное и предпринимаю очередную попытку освободить от захвата ноги. Но, увы, и она заканчивается провалом, ведь Сивова весит, по меньшей мере, около ста килограммов.

Идеальные губы Вероники Грановской расходятся в улыбке. Злой и как никогда жестокой. Я сейчас отлично понимаю: она действительно не шутит. И то, зачем пришла сюда, сделает однозначно.

– Проверим твою устойчивость к боли, Лисицына? Всё, что с нами случается, делает нас сильнее, – чуть склонив голову, издевательски произносит она.

– Щас, у меня тут ремень. Ноги подвяжу, а то дёргается, – влезает со своим комментарием Сивова.

Ника подкатывает глаза. Брызгает на нож спрей. Похоже, антисептик.

– Быстрее давай. Время…

И вот её глаза лихорадочно блестят. Дурное предчувствие накрывает тревожной волной.

Я думала, что разбивающиеся о тело шарики с пейнтбольной краской – это больно. Я считала, что удары ремнём – ещё больнее, но нет… Адову боль и настоящую муку я ощутила именно сегодня. Это отвратительное чувство расползающейся кожи я не забуду никогда.

– Ммм, – кричу. Начинаю хрипеть. В ужасе смотрю на неё. Не веря, что этот кошмар происходит наяву.

– Орёшь как резаная, – недовольно комментирует мою реакцию Ника.

Сивова находит её реплику очень смешной.

Это просто ад… Пекло. Преисподняя. Я едва сознание не теряю в какой-то момент.

Хочется выть, но доставлять такое удовольствие своим мучителям я не собираюсь…

Сжимаю зубы до скрежета. Ещё немного и, кажется, они сотрутся в порошок.

Напрягаю тело. Зажмуриваюсь до пляшущих перед глазами белых точек, сглатываю рыдания, но всё равно помимо воли нет-нет, да и скулю. Непроизвольно. Потому что вытерпеть это издевательство молча – непосильная задача.

– Он сделал больно мне, а я – тебе. ТЫ! ТЫ ВИНОВАТА! Ты влезла. НЕНАВИЖУ! – приговаривает она, видимо, не совсем контролируя свою речь. – Хочу, чтобы он видел это. Каждый раз, когда захочет дотронуться до тебя.

А всё, чего хочу я, – чтобы эта пытка, наконец, кончилась…

– Обработаем.

– Зараза к заразе не липнет, – фыркает Сивова, нервно посмеиваясь.

– Ну так… кровь остановить. Я ж не чудовище, – пожимает плечами Вероника, равнодушно любуясь своим творением.

– Трусы хоть не намочила? – презрительно интересуется Сивова.

Ника усмехается и распыляет на полыхающую огнём кожу спрей. Меня ломает. Трясёт.

Так щиплет, мамочки! Как же больно… как же горит пострадавшая на бедре кожа!

– Заткнись! По хребту настучать? А? – вопит громче меня Марина.

– Да брось, она и так вела себя тихо.

– Тварь…

– Плачешь всё-таки, – довольно констатирует Грановская, замечая в моих глазах слёзы. – Но держалась прям молодцом! Достойно! Давай отрепья снимем, чтоб эпичнее смотрелось.

Я дёргаюсь, не желая, чтобы она снова ко мне прикасалась. Ника хохочет и начинает рвать платье. Ей это приносит какое-то странное, извращённое удовольствие.

– Ник, надо ноги делать, – обеспокоенно прерывает её нездоровое веселье Сивова.

– Да, валим. Иди проверь форточку, а я пару слов скажу нашей Золушке.

Марина кивает. Отпускает мои затёкшие ноги.

– Фонарик забери, у меня телефон есть. – Вероника встаёт и подсвечивает им мою ногу. Довольно улыбается. – Недурно вышло. Думаю, Рома заценит.

Что там – я даже смотреть не хочу. Неприятная пульсация и жжение – свидетельство того, что постаралась она на славу.

– Я надеюсь, ты меня поняла, – чеканит гневно, когда мы остаёмся наедине.

Господи, сколько же в ней ненависти. Сколько злобы…

– Не вздумай даже пытаться свой рот открывать насчёт нашей… «аудиенции». Это бессмысленно. Марина вернулась в зал, весь вечер она была с друзьями и никуда не отходила. Они подтвердят, будь уверена. Что касается меня – я в аэропорту с предками. Чистое алиби. Так что… увы.

Уходи, просто уходи.

Она убирает ножик в карман, включает кран и моет руки.

– Сказки придумали для таких, как ты. Не верь в них. Гадкий утёнок никогда не станет прекрасным лебедем.

Ника делает тяжёлый вздох. Словно она очень устала.

– Ну пока, – уже разворачивается и собирается уходить, но внезапно останавливается. – В следующий раз плесну кислотой в лицо. И потом не то что Рома… от тебя любой парень шарахаться будет. Так что не испытывай судьбу, сука!

Под её сапогами хрустят остатки плиточной крошки. Этот звук эхом отскакивает от стен и режет слух.

Фигура Грановской удаляется в сторону кабинок, а я по-прежнему не могу надышаться кислородом через нос. Только сейчас вспоминаю, что там наверху есть широкая форточка, через которую, должно быть, они и залезли с улицы.

– Я тебе окошко оставлю, – последнее, что Ника кричит мне. Продолжая издеваться.

И всё. Спустя минуту я остаюсь одна. Живая, но раздавленная морально. Позволившая растоптать себя. В очередной раз.

Слабачка…

Почему, почему я? Что я делаю не так в этой жизни? Можно просто умереть, пожалуйста? Я больше не могу. Больше не могу…

Даю волю слезам. Просто рыдаю и рыдаю. От боли. Не столько физической, сколько внутренней. От унижения, словно гранитной плитой, придавившей меня к пыльному полу.

Мои всхлипы затихают не сразу… Дрожу. Температура в полуподвальном помещении на порядок ниже, а с открытым окном и вовсе стремительно падает. Нужно вставать, но я по-прежнему лежу на полу. Пустая оболочка…

Промозглый сквозняк противно лижет полуобнажённое тело. Зловещую тишину нарушает лишь вода, капающая из крана.

Холод. Кромешная тьма. Я так боялась её в детстве… Всё время хотелось спать при свете. Мне казалось, что существует какой-то потусторонний мир. Привидения или злые духи. А баба Маша, слушая глупости, сказанные мною, всегда повторяла лишь одну фразу: «Бояться нужно не мёртвых, Ляль, бояться нужно живых».

Права ты, ба. Так и есть…

Странно, но я вдруг думаю о Роме. Вспоминаю отравленные ядом слова, брошенные Вероникой в запале.

Спор? Игрушка? Чего же ты тогда так испугалась, Ника?

Вспоминаю его горящие глаза. Горячий шёпот у виска. Мягкие губы на своей коже. Его руки, с трепетом сжимающие меня в пылком объятии. «Моя девочка-лёд» – сказанное непроизвольно, в порыве отчаяния. «Хочу, чтобы ты доверяла мне».

И ведь Он звонил мне. Искал…

Нет, Вероника, это гораздо больше, чем то, о чём ты говорила…

Иначе, Он бы не оставил тебя.

Иначе, ты бы не устроила всё это.

2

Роман

Хочется разбить к чертям этот дурацкий телефон. Монотонные гудки начинают неистово бесить. Вот какого лешего она не берёт трубку?

Долбаный Князев! Не надо было вообще отпускать её с ним!

Бросаю быстрый взгляд на часы. Двадцать минут прошло, а её всё нет. Оба, я так понимаю, испытывают моё терпение.

Зло толкаю дверь кабинета и выхожу в коридор. Направляюсь в сторону зала. Найду – не знаю, что с ней сделаю. Но сначала пусть целует. Ввиду последних новостей подгорает невыносимо.

Вот же кретин!

Вспоминаю всю ту пошлятину, которую нёс в её сторону на протяжении двух с половиной лет и, к собственному удивлению, ощущаю самый настоящий стыд.

Не всё ещё потеряно для твоей душонки?

Если б знал, что Лисица – такое сокровище, не вёл бы себя как полный олух! Давно зажал бы её в тёмном коридоре и научил всему, что умею. Рехнуться можно! Никто, кроме меня, её не целовал. Мысли теперь крутятся только на эту тему.

Я резко притормаживаю.

– Где она? – спрашиваю громко.

Князев стоит у стеклянной стены, спиной ко мне. Не пойму, чем занят. Не то разглядывает школьный двор, не то на своё отражение пялится. Павлин недоделанный.

– Оглох, что ли? Лисицына где? – повторяю, с трудом сохраняя спокойствие.

– Ушла, – равнодушно бросает он через плечо.

– Куда? – нетерпеливо тяну из него слова будто клещами.

– Отвали…

– Слушай, не беси меня! – иду по направлению к нему, доставая руки из карманов брюк.

– Она не будет с тобой, понял? – заявляет мне он ни с того ни с сего.

– Будет, но с тобой это обсуждать я точно не намерен, – останавливаюсь в шаге от него.

– Думаешь, её бабло твоё заинтересует? – щурится Данила, хмыкая. – Так она не из таких. Не надейся!

– Своего бабла у меня пока не так уж много. Харизма, обаяние и настойчивость, Князев.

– Тоже мне неотразимый нашёлся, – кривится, поджимая губы.

– Заметь, не мои слова, – улыбаюсь нагло. – Ладно, хватит лирики, дятел, Алёна моя где?

– Не твоя она ещё, – выплёвывает, раздувая ноздри как носорог.

– Ещё как моя! – заявляю решительно.

– Да твоя самоуверенность, Беркутов, просто зашкаливает, – смеётся он. – Аж до блевоты!

– Просто в отличие от тебя, я умею здраво оценивать свои силы.

– Ты переоцениваешь скорее…

– У нас с Лисицей всё серьёзно, чтоб ты понимал. Так что не вздумай больше соваться к ней со своими конфетами. Иначе засуну их тебе в глотку вместе с коробкой.

– Два года травил её, а теперь вдруг проснулся! «Моя Алёна», – кривляется он, будто ему не семнадцать, а пять.

– Так пока я травил, у тебя возможностей было выше крыши. Ты ими, однако, не воспользовался, в рыцаря доблестного заигрался, – целенаправленно давлю на больную мозоль.

Морда Князя стремительно покрывается красными пятнами. Губы складываются в тонкую линию. Пыхтит, тяжело дыша.

– А знаешь почему? – смотрю на него с презрением сверху-вниз. – Потому что мужского, как показала жизнь, в тебе ноль.

Его кулачки сжимаются. Желваки ходят туда-сюда. Да он прямо-таки на грани!

– Нормально спится, «друг»? – всё же зачем-то интересуюсь я.

– Нормально, – кивает он.

– Ну дай бог, но признай, слился ты, Данечка, очень некрасиво, – напоминаю я ему.

Просто чтобы увидеть ЭТО в его глазах. Осознание того, что он – полное ничтожество.

– Ты ведь и сам знаешь, что поступил как самое настоящее чмо.

На секунду передо мной встаёт картинка той ночи. Рыдающий Даня, сидящий на земле, раскачивающийся взад-вперёд словно душевнобольной. И Абрамов, который, махнув на него рукой, решил всё сам.

– Пошёл ты! – толкает меня в грудь, провоцируя. – Ты, Рома, сам свой выбор сделал! А я в дерьме вариться не хотел, ясно?

– Ясно. А чего ж терпел так долго, правильный ты наш? – толкаю в ответ.

– Дурак был, что маму не слушал, – выдаёт философское признание.

– Маму не слушал, – закатываюсь смехом. – Насчёт дурака не знаю, но трусом и крысой ты точно был.

Он матерится и резко бросается в мою сторону. Пытается меня ударить. В этом году у него прямо идея фикс: любой ценой однажды навалять мне как следует. Поговаривают, что Данилка даже на уроки самообороны записываться ходил. Шапитошник. Машет граблями неумело, но грудь выпячивает… Рокки Бальбоа недобитый.

Сам напросился, честное слово. За то и получил в очередной раз по мордасам.

– Сууука, – гундосит, не очень красиво падая задницей на пол.

– Некогда мне тут с тобой… – закатываю рукав рубашки и собираюсь уходить. Как обычно, наш «недоразговор» ни к чему не привёл.

– Лисицыну не трогай, понял? – орёт он мне вслед истерично.

– Буду трогать, Князев. Всё что захочу с ней делать буду. Слово тебе даю! – шагая по безлюдному коридору в сторону зала, громко обещаю я.

– Она, с таким как ты, никогда не будет! – прилетает ядовито мне в спину.

– Посмотрим…

Разозлил. И всё-таки да, сбить моё настроение в минус этому говнистому упырю удалось. В зал я возвращаюсь хмурым и сердитым. Пытаюсь отыскать среди присутствующих Лисицыну, но, увы, её и здесь нет. Как сквозь землю провалилась!

Снова набираю её, но в ответ – только длинные гудки. Звоню ещё раз. А потом ещё. И раз на четвёртый с удивлением слышу это: «аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Вот так номер! Выключила или заблокировала.

– У тебя от гнева аж фейс перекосило, – слышу хорошо знакомый голос справа.

– Отвали.

– Джульетту свою потерял, что ли?

Я резко разворачиваюсь.

– ГДЕ ОНА? – ору и на него тоже.

– С хера ли мне знать? – жестом долбаного обольстителя вскидывает бровь Абрамов и подносит к губам бокал. Подозреваю, что там ни черта не сок.

Смотрю на него очень внимательно. Вроде по глазам похоже, что не врёт. Но я уже никому не верю, честное слово. А ему тем более. Не после того, что он себе позволил!

– Если ты хоть пальцем…

– Да, Ромео, я смотрю, ты поехал капитально, – качает головой. – Она для челяди ничего так, конечно, но не прям, чтобы очень.

– Ой, Абрамов, может, хватит уже? – накрываюсь психом я.

– Может, – прищуривается он. – Я ещё не решил.

– Тогда смело записывайся на очередной приём к своему стоматологу! – предупреждаю его я, зверея с каждой секундой всё больше.

– Ну нет, Ромыч, тогда за дело отгрёб, согласен, но в следующий раз тебе прилетит в ответ, ты же меня знаешь, – скалится дьявол во плоти.

Я стреляю глазами по залу. Улыбающиеся и дрыгающиеся под музыку выпускники сейчас бесят до невозможного.

– Отгрёб, потому что поступил как мразь.

– Кто ж знал, что тебя так штырить будет из-за убогой, – насмехается надо мной он.

– Не называй её так! – стискиваю зубы до скрежета.

– Когда-то ты сам придумал это погоняло для неё, – напоминает мне ухмыляющаяся скотина.

И ведь реально так. Ляпнул однажды при одноклассниках. А они и рады подхватить были. Стрёмно вышло. Сам-то это слово в своём арсенале почти никогда в отношении Лисицыной не использовал, но вот ребята – с большим удовольствием.

– Так и будешь бесконечно мстить мне за Арсеньеву? – спрашиваю его в лоб.

Почему именно сейчас? Да сам не знаю… Наверное, моё состояние – тому причина. Либо момент настал подходящий.

Абрамов аж меняется в лице.

О да! Уж я-то знаю, как зацепить этого бездушного! Вон даже костяшки пальцев, сжимающих бокал, побелели. Про глаза вообще молчу. Если бы можно было сжечь взглядом – я бы уже превратился в труху и пепел.

– Не думай, что мне не ясны твои мотивы, – прямо заявляю я.

– При чём тут твоя шалава и Арсеньева? – цедит он.

– Шалава – твой Макар. Лисицина – не такая! Всё брехнёй оказалось. Я ещё доберусь до него и настучу по башке за небылицы.

– НЕ ТАКАЯ, – тянет Ян насмешливо. – Проверил уже, что ли? Неужто так быстро ноги раздвинула?

Я хватаю его за рубашку.

– Тихо, Беркутов, угомонись, – не моргнув и глазом, произносит спокойно. – Все они НЕ ТАКИЕ. А потом идёшь однажды мимо – и вот твоя ненаглядная с лучшим другом зажимается.

– Кретин, – резко отпускаю его, и скулы непроизвольно вспыхивают. Потому что совестно. Нехорошо тогда вышло.

– Я уже не раз объяснял тебе, КАК всё было, – устало тру висок. Голова разболелась адски. А ещё какое-то неприятное предчувствие покоя не даёт.

Случайно цепляю взглядом пёструю, рыжую шевелюру, промелькнувшую в толпе. Харитон. Она-то мне и нужна.

– Пусть в аду горит твоя Арсеньева, – зло гаркает Ян, оставляя пустой бокал на столике.

– Там она благодаря тебе уже побывала, – замечаю я мрачно.

Абрамов мою реплику никак не комментирует. Пялится в одну точку. Скулы напряжены. Выглядит как статуя сейчас. Не моргает даже.

Полагаю, ему нечего возразить. Потому что я озвучил правду.

Направляюсь в сторону Сашки, и она, завидев меня, идёт навстречу…

3

Роман

Рыжая озадаченно сводит брови.

– Лиса где? – спрашиваю, даже не поздоровавшись.

– Так я думала с тобой, – удивлённо лупится на меня своими огромными глазищами Харитонова.

– Думала она… Звони давай. Я в чёрном списке.

Харитонова, доставая из сумки телефон, откровенно смеётся.

– Косяк на косяке, Беркутов! – театрально возмущается. – Что ж ты, Повелитель Цифр, глупенький такой!

Фу, как меня бесит это сюсюканье с уменьшительно-ласкательными!

– С Лисицыной как с хрустальной вазой надо обращаться, а ты танком прёшь на васильковое поле! – недовольно поучает конопатая.

Чё несёт…

– Слушай, конопля, оставь эти свои советы для кого-нибудь другого.

– Вне зоны доступа, – закусывает губу, в растерянности глядя на экран. – Странно. Может, ушла?

– Что значит ушла? Я не отпускал её никуда! – дико ору, пытаясь перекричать музыку.

– Ой, забавный такой!

Эта дурочка широко лыбится и пытается потрепать меня за щёку. Совсем рехнулась, похоже.

Забавный… Как по мне, так себе качество.

– Пойдём проверим пальто. Если его нет в гардеробе – значит, сбежала от тебя лисичка лесными тропами, – хохочет девчонка, а я закатываю глаза и послушно шагаю за ней.

Если Лисица и впрямь решила в прятки поиграть, то ей однозначно конец. Я ведь предупреждал, что у неё есть только десять минут. Потешается надо мной, ты погляди!

Спускаемся вниз и Сашка болтает с вечно ворчащей гардеробщицей. Номерок не возвращали. Пальто висит себе смирно на вешалке. И, кажется, именно это становится сигналом к тому, что происходит нечто нездоровое. Потому что Лисицыной нет нигде. Ни в зале, ни в холле, ни в переходах, ни даже в девичьих туалетах. Мы уже и Юнусова для поисков привлекли. Обшарили все этажи и углы с первого по пятый. Посмотрели незапертые кабинеты. Но Алёны там, увы, нет. И с каждой секундой тревога всё стремительнее разливается по телу. Не могла она вот так пропасть! Просто не могла!

Уже и долбаный праздник закончился. Недовольную и возмущающуюся молодёжь гонят прочь. Мы же втроём стоим на первом этаже. Лисицыну так до сих пор и не нашли. Я, заведённый до предела, лихорадочно соображаю, что делать дальше.

– Рома, где же она? – ревёт Харитонова, даже не пытаясь сдерживать скатывающиеся по щекам слёзы.

Размазывает по лицу косметику. Уже на панду похожа, ей-богу!

– Саш, найдётся, не переживай, – Камиль гладит её по плечу, но она лишь машет головой и воет пуще прежнего.

– Алёна бы не стала нас так пугать! Что-то случилось! ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ, РОМ!

Вот эта её паника не даёт сосредоточиться совсем! Я и сам уже ничего хорошего не жду. Пропала Алёна. Только найти бы…

Подхожу к охраннику: седовласому и немногословному пожилому дядьке. Сперва он просто отказывается нам помогать. Потом и вовсе чуть ли не посылает меня, предлагающего ему взятку. А в довершение ко всему, вызванивает Пельш, чтобы ей на меня пожаловаться. И вот, спустя пару минут, в её присутствии, наконец соглашается показать записи с видеокамер.

Пока все пялятся на экран, мне вдруг словно кирпич на голову падает. До меня вдруг доходит, что мы не проверили только два места в школе: выход на крышу, где вечно прячутся желающие покурить, и цокольный этаж.

Не говоря ни слова, срываюсь с места и решаю спуститься именно туда.

Пролёт. Холл. Шаги – эхом от стен.

Свет не везде горит. А где включается – не помню.

Иду по коридору, дёргая на себя все двери подряд. Лаборатории физики и химии закрыты. Спортзал и раздевалки тоже. Пётр всегда тщательно следит за этим. Да тут в принципе всё закрыто и опечатано!

Где же ты, Лисица? Душа не на месте. Где?

Сажусь у стены и сжимаю виски. Лампа дурацкая гудит и моргает. Тишина: мерзкая, оглушающая. На куски рвёт меня. Сердце грохочет как барабан. Хочется орать от нахлынувшего отчаяния. От того, что не могу найти её. Не могу и всё…

Встаю и, когда уже решаю вернуться в холл к остальным, вдруг замираю. Моё внимание привлекает дверь женского туалета. Вот вроде ничего особенного, но пульс резко учащается. Табличка, оповещающая о ремонте, красная клейкая лента…

Я отталкиваюсь от стены, встаю и подхожу к деревянной двери. Дёргаю за ручку. Дверь приоткрывается, но с той стороны словно что-то мешает. Пробую ещё раз. Не поддаётся. Хмурю брови.

Что за дела?

– Лиса? – спрашиваю обеспокоенно, потому что мне вдруг кажется, что я слышал какой-то шорох внутри. – Лисица, ты там?

Когда в ответ доносится что-то страшное, просто застываю на месте.

Только бы с ней всё было в порядке… Только бы.

Именно эта мысль последней мелькает в голове. А потом я вышибаю долбаную дверь ногой. Она ударяется о стену. Что-то падает с глухим стуком. Так и есть, закрыли изнутри.

В помещении очень холодно и темно. Из крана с промежутком в пару секунд капает вода. Я слышу не то всхлип, не то судорожный вздох, и предчувствие чего-то жуткого накатывает ледяной волной.

Подсвечиваю фонарём айфона окружающее пространство полуразрушенного туалета, а когда вижу Алёну – теряю дар речи.

Полуголая. В одном белье. Сидит на бетонном полу, у трубы. Волосы спутаны, взлохмачены. Рот заклеен строительным скотчем.

Триллер воочию. Я не успел… Смотрит на меня заплаканными глазами – и сердце горячей кровью обливается.

– Лисица, – не узнаю собственный голос, севший до хрипоты.

Кидаюсь к ней, опускаюсь рядом. Кладу на пол телефон. Пытаюсь развязать верёвку, сковывающую тонкие запястья, но пальцы словно меня не слушаются, и получается не так быстро, как хотелось бы.

– Алён, – тянусь к её ногам, чтобы освободить их от ремня.

Какая мразь это сделала? Похороню живьём! Гниды…

Я стараюсь сохранять показное спокойствие, но у меня ничего не выходит. Сердце неистово колошматится под рёбрами. Громко и тяжело дышу, на секунду сжимая от гнева кулаки, когда она дёргается.

Губы, мои прекрасные губы безжалостно заклеены скотчем. Что за садист? Какого дьявола вообще тут произошло? Почему она без платья?

Я даже думать отказываюсь об этом. Боюсь думать. Боюсь представлять, чего натерпелась здесь моя Лисица.

Нет. Пожалуйста…

– Ммм. – Она зажмуривается от боли, и я вместе с ней перестаю дышать.

– Потерпи, котёнок, пожалуйста, потерпи, – прошу её, а самому выть хочется.

Отпустил её. Ты отпустил!

– Рооом. – Она судорожно хватает ртом воздух, размыкая пострадавшие губы.

Этот отчаянный полушёпот мне не забыть никогда…

– Вот так, иди ко мне, милая. Кто это сделал скажи. Кто? ПРОШУ ТЕБЯ, только скажи, КТО?! – Качаю головой, сжимаю её ледяные пальчики. Целую, пытаясь хоть немного согреть. Опускаю взгляд. Всего на долю секунды.

Твою мать…

Мне словно кипятка на шею вылили. Потому что совершенно точно я вижу кровь.

– Алёна…

Она снова дёргается, когда я трогаю её лодыжку.

Нет, нет.

– Алён… Тут очень холодно, нам нужно тебя одеть. Давай встанем. – Протягиваю ей руку, а самому дурно от тех отвратительных мыслей, которые закрадываются в мою голову.

– Оставь меня, пожалуйста. – Качает головой, прижимая к груди острые коленки.

– Что там? – подыхая от боли, спрашиваю тихо. – Дай я посмотрю, слышишь? Лисица…

– Нет. – Упрямо жмётся спиной к батарее, опускает голову.

– Алён! – повышаю на девчонку голос, снимая с себя рубашку.

Ни черта с собой нет, а она ведь вся продрогла! Сквозняк гуляет страшный. Здесь от силы градусов пять! Пар изо рта идёт.

– Вставай, моя девочка, пожалуйста, прошу тебя, – почти молю. Касаюсь её худеньких плеч, но она только мотает головой из стороны в сторону.

Поднимаю с пола против воли. Ледяная. Околела здесь совсем. Сопротивляется, что есть сил. Такая маленькая. Хрупкая. Беззащитная… Но как же отчаянно она со мной борется! Как будто в агонии бьётся. Меня уже и самого всего трясёт. Нервы на пределе.

– Рома, оставь меня, – отворачивается, а я не могу понять в чём дело. – Уходи. Уходи, пожалуйста, уходи!

– Алён, – крепко обнимаю, настойчиво прижимая к себе. – Куда же я уйду, глупая!

Быстро накидываю на худенькие плечи свою рубашку, заворачивая девчонку будто в кокон. Приговариваю какую-то ерунду, успокаиваю. Сжимаю маленькое девичье тело в руках.

Она беззвучно плачет, робко обхватив меня за шею, и внутри, в это самое мгновенье, что-то надламывается. Безвозвратно.

Кто бы это ни был, он заплатит за всё… За каждую её слезу.

– Ааай, – содрогается вдруг, и я, пользуясь моментом, отодвигаю её от себя. Прикрыться рубашкой она просто не успевает.

Рваный вдох.

И господи… её нога. Передняя часть бедра.

Засохшая кровь: тёмная, сильно контрастирующая с белизной её кожи.

И да, я вижу их… Порезы. Так отчётливо, что это определённо станет худшим из моих кошмаров.

– Убью её, – повторяю вслух, сжимая до хруста челюсти. Так сильно, что скрипят зубы. Так сильно, что скулы сводит судорогой.

Сука. Сволочь бессердечная.

Зажмуриваюсь, желая прогнать навязчивую картинку. Но увы.

Смотри, что ты наделал…

Пять букв. На её нежном теле.

Они ранят словно пули. Отравляют будто яд.

Растаптывают. Размазывают. Уничтожают.

Лисица дрожащей ладонью закрывает от меня рану. Опускает глаза. А я поверить не могу, что всё это происходит наяву.

Г Р Я З Ь

Я никогда себе этого не прощу. Никогда, клянусь…

Провожу трясущимися пальцами по волосам, едва не выдирая их. Мне больно даже просто смотреть на это, а ей каково? Каково ей?

Страшная правда тупыми осколками дерёт сердце.

Это Твоя бывшая девушка.

Это Твой нож.

Это ты виноват.

Только ты…

4

Роман

Плачущие женщины – это, прямо скажем, кошмар для мужика. Харитонова воет. Пельш ревёт, прижимая платок к щекам. Алёна стоит молча, но глаза полны прозрачных слёз. Она тихо извиняется за платье, а я слышать это не могу…

Какое платье? Разве можно думать об этом сейчас?

Циркуль отмахивается, с беспокойством смотрит на девчонку и бежит встречать Бориса Ефимовича. Директора, не так давно отправившегося домой. Что ж, пришлось ему вернуться и отложить отдых на потом.

Медсестра шмыгает носом и начинает складывать свои причиндалы в аптечку. Она обрабатывала ногу Алёне, и я в этот момент, клянусь, погибал вместе с ней. Смотреть на это было невыносимо больно…

Медработник сказала, что порезы достаточно глубокие, но шить не придётся. При этом добавила тихо, что шрамы… останутся. Вот зачем ляпнула? Не останутся. Сейчас столько технологий разных. Я всё сделаю, чтобы стереть это проклятое клеймо. И не только с её кожи…

– Ты как? – осторожно касаюсь ладонью скулы Лисицы.

– Нормально, – шепчет она.

Смотрит на меня своими прекрасными глазами и сдохнуть хочется. Потому что виноват перед ней. Как никто другой виноват.

– Рыжая, – обращаюсь я к Харитоновой, – отвечаешь за неё головой, пока меня нет. Поняла?

Конопатая делает рваный вдох-выдох.

– Хватит ныть, соберись!

Сашка выпрямляет спину, вытягиваясь солдатиком. Послушно кивает.

– Скоро вернусь, хорошо? И найду тебя, – обещаю я своей Лисице, легонько дотрагиваясь губами до холодного лба. Отодвигаюсь.

– Ром, – в её глазах отражается паника.

– Вернусь, слово даю. Всё расскажи Борису, поняла?

Она отрицательно качает головой.

– Не вздумай покрывать её. Ясно тебе? – смотрю на неё сурово.

– Ром. – Она опускает глаза.

Знаю, о чём думает. О безнаказанности. Связях. Деньгах. Но нет. Не в этот раз. Все мы когда-нибудь должны отвечать за свои поступки. И Вероника – не исключение.

– Видит бог, не хочу оставлять тебя сейчас, но мне очень надо уйти. – Обнимаю крепко, зарываясь носом в её волосы.

От всего мира защитить хочу. Такую чистую. Хрупкую. Мою.

С трудом отрываюсь от неё и поправляю тонкий плед, накинутый на ее плечи. Не справившись с собой, всё-таки целую в покрытую румянцем смущения щёку. Стесняется. Робко теребит низ рубашки, но не сопротивляется. Маленькая, но победа.

– Саш, ты отцу дозвонилась? – по-прежнему сжимая пальчики Лисы, спрашиваю Харитонову.

– Да, – утирая слёзы, отвечает она.

– Хорошо.

– Я скоро, – отпускаю руку той, с которой хотел бы быть сейчас рядом.

Мы пару секунд смотрим друг на друга, а затем я всё же удаляюсь из кабинета. Так надо.

– Они не выходят на связь, – слышу взволнованный голос Пельш в холле. – Ни мать, ни отец не поднимают трубку. Они на меня, в принципе, никогда не реагируют. Перезванивают спустя сутки, да и то не всегда.

Вообще не удивлён ни капли. Очень в стиле Грановских.

– Роман…

Едва не сталкиваемся с директором нос к носу.

– Я им сообщу, – бросаю, проходя мимо.

– Рооома, – тут же, хромая, кидается ко мне классный руководитель. – Что значит сообщу?

Я молча иду по коридору. Прохожу мимо гардеробной, чтобы не терять время. Его и так почти нет… Перепрыгиваю через турникет и направляюсь к выходу.

– Рома, стой! – доносится мне вслед. – Глупостей натворишь! Ну-ка остановись!

Что мог, уже натворил, дорогая Элеонора.

– Беркутов! Сейчас нужно мыслить здраво! – и директор предпринимает попытку меня образумить.

Ну уж нет. Я доберусь до неё. И самолично удавлю.

– Роман, немедленно вернись!

Выхожу на улицу. Спускаюсь по ступенькам, иду через двор, мимо парковки. Притормаживаю. Холод тут же пробирается под тонкий джемпер, который одолжил мне Камиль. Темно, и только свет фонарей освещает территорию школы. Дворник, шаркая лопатой, очищает центральную площадку. Снег сыпется с неба крупными хлопьями. Слишком красиво для такого отвратительного дня.

Достаю айфон, захожу в приложение, чтобы вызвать такси. Как назло, когда нужна машина, её нет. Отдал на диагностику ещё вчера. Так некстати!

– Чёрт… Да что ж такое! – выдыхаю зло, в недоумении глядя на экран.

Всё против меня сегодня! Как сговорились! Никто из водителей не торопится принять мой вызов. Я начинаю беситься. Опять трясёт всего. Не могу успокоиться…

Мне надо туда и как можно быстрее!

Замечаю на парковке знакомую тачку. Плевать, сейчас не те обстоятельства! Пересекаю парковку. Решительно иду в сторону «Мерседеса». Стучу костяшками пальцев в тонированное окно, и стекло опускается. Не сразу правда. Кто бы сомневался…

Абрамов вскидывает бровь в своей излюбленной манере.

– Тачку одолжи, – переступая через свою гордость, прошу я. – В долгу не останусь.

Ян усмехается. Смотрит на меня внимательно, и хочется по башке ему дать за этот бесящий хитрый прищур.

– Чем будешь расплачиваться? – интересуется равнодушно.

– Сочтёмся. Подумаешь на досуге.

– Я уже придумал, – ухмыляется он. – Давай сравняем счёт. Закроем гештальт.

Чую ничем хорошим это его предложение не пахнет. Так оно и есть, как выясняется через пару секунд.

– Я твою «не такую» попробую на вкус. Один – один. Идёт?

– ОХРЕНЕЛ?! – ору на него. – ТЫ ПОПУТАЛ СОВСЕМ?

– Воу, воу, не заводись, – смеётся, издеваясь. – Не нравится такой расклад тебе, да?

Нарочно меня цепляет. И, опять же, отсылка к тому случаю, который он всё никак не может мне простить!

– Урод моральный, – качаю головой. – Дашь тачку или будешь и дальше стебаться? Время идёт.

– Сядь, – бросает в ответ ледяным тоном, доставая из пачки сигарету. – Колошматит тебя не по-детски. Разложишься ещё по пути.

– Какая забота! – цежу сквозь зубы.

– Не льсти себе. Тачку жалко.

А вот это уже больше похоже на правду.

Нет у меня времени с ним спорить и требовать ключ. Молча обхожу машину и сажусь на пассажирское сиденье. Меня и впрямь трясёт. Не то от гнева, не то на нервной почве.

– А можно как-то побыстрее уже? – психую, недовольно его поторапливая.

– Конечно, сударь, кучер к вашим услугам, – язвит он, но мы, наконец, выезжаем с парковки.

– Во Внуково.

Вот что мне всегда нравилось в человеке, сидящем в данный момент за рулём, так это отсутствие желания задавать вопросы. Ибо я всё равно не готов обсуждать с ним то, что произошло с Лисицей.

Так и едем молча. Он периодически затягивается дорогими сигаретами, а я то и дело написываю Харитоновой, пытаясь узнать, что там у них происходит. Батя рыжей – высокопоставленное лицо в правоохранительных органах. Очень хочется, чтобы он посодействовал.

«Кучера» я выбрал себе, что надо. Ян водит как сумасшедший. Плюс никогда нет проблем с ментами. С такими номерами, как у него, их просто не может быть…

Внуково. Терминал вылета. На часах почти 23:00. Снующие туда-сюда ноги-чемоданы. Электронное табло. Всматриваюсь внимательно. Ищу рейс до Кран-Монтаны. Про этот курорт Грановская мне все уши прожужжала. Даже с собой звала, мол родители не против, а только за. Но это было, конечно, до нашего с ней расставания.

Стойка 16, 17, 21, 22. Идёт регистрация.

Я практически бегом направляюсь туда. Пересекаю зал. Ищу стойки с нужными номерами. В толпе недовольных пассажиров высматриваю Веронику и её родителей. Не вижу, к собственной досаде.

Может, рейс не тот? Или регистрацию они уже прошли? И вот что тогда делать?

Но мне вдруг улыбается удача. Уже отчаявшись, у двадцать второй стойки я замечаю их. Семейство Грановских. Сперва вижу хохочущую Веронику. Её отец, должно быть, как обычно травит байки. Терпеть не могу эти его истории из жизни офисного планктона. «Постыдное прошлое» – Алексей так это называет.

Я застываю на месте. Смотрю. Смотрю. Вот она стоит. Беззаботно смеётся. Пару часов назад безжалостно резала ножом девчонку, а выглядит так, будто ничего особенного не произошло.

Чувствую, как глаза наливаются кровью. От злости и зашкаливающей внутри ненависти меня просто раздирает. Решительным шагом направляюсь в их сторону. Ника, обернувшись к матери, случайно цепляется за меня взглядом. Улыбка тут же сползает с её лица. В глазах мелькает испуг, но правда всего на секунду.

– Рома? – удивляется Виталина.

Я прохожу мимо неё. Хватаю Веронику за плечи и впечатываю прямо в ту самую стойку, что располагается позади.

– Ты зачем это сделала, дрянь? – ору, сжимая глотку этой твари.

– Роман, немедленно отпусти мою дочь! – ревёт её папаша.

– Понравилось? – Губы Грановской расползаются в улыбке, больше похожей на оскал, а в глазах пляшут дикие черти.

Я сильнее сжимаю руки. Встряхиваю её.

– Что ты за человек, Ника? Что ты натворила? – спрашиваю, качая головой.

Как же больно в груди. И в мозгу вспышками всё та же картинка.

Г Р Я З Ь Г Р Я З Ь Г Р Я З Ь

– Молодой человек, что вы себе позволяете? – возмущается работница аэропорта.

– Немедленно отошёл от неё! – доносится за спиной.

– Зачем. Ты. Это. Сделала?

– Так понравилось или нет? – издевается эта вольтанутая, приближаясь к моему лицу. – Это чтобы ты не забывал, кто она. Я старалась, Ром. Делала это медленно, аккуратно.

– Сука больная, – сжимаю челюсти.

– Марин, вызови охрану.

Люди вокруг переговариваются и наверняка на нас пялятся. А я просто смотрю на Веронику и не могу понять: что, где и когда упустил. Я ведь действительно думал, что знаю её… Оказалось, что нет.

Меня кто-то хватает сзади. Должно быть её папаша. Я довольно грубо стряхиваю его руки, хватаю под локоть Нику и тащу её прочь от толпы. Хочется растерзать её. Уничтожить. Её смех – словно тысячи игл под кожу.

– Роман, в чём дело? – пищит Виталина, едва поспевая за нами.

– Щенок! Да я тебя по стенке размажу! – толкая меня, угрожает тот, кто последние полгода постоянно упоминал о том, что я должен буду жениться на его дочери. Потому что мы, согласно его мнению, идеальная пара.

– Объяснись, Роман! Что за поведение?

– Она девчонку порезала! – тяжело дыша, поясняю я ему. – Ножом.

– Что? – в ужасе переспрашивает Виталина.

– Где он? – дёргаю Веронику к себе. – Куда ты его дела?

– Что за чушь ты несёшь? – повышает на меня голос Алексей.

– Доставай его, быстро! – стискиваю её предплечье до синяков. Вырываю из рук рюкзак. Трясу его, не церемонясь.

– Что ты тут устроил, Беркутов-младший? Немедленно прекрати! – возмущается Виталина.

Вытряхиваю всё из рюкзака, игнорируя писклявый голос её матери. На пол падает всякая девичья дребедень. Вероника веселится и крутит пальцем у виска.

– Роман, ты… – начинает Виталина. – Лёша, что происходит?

Ни черта его нет. Выкинула. Продумала всё, стерва.

– Вероника, – обращается к ней отец, но она его будто не слышит.

– Посмотри на себя, Ром. Где ты прежний?! – качает головой она.

– Я не знаю, что с тобой сделаю, клянусь! – трясу её, едва сдерживаясь. – Никогда не прощу тебе этого. Никогда!

Она закусывает губу. Смотрит на меня как-то странно.

– Это всё временные трудности, Ром. Мы справимся, я думаю.

– Чего? – Я даже замираю от этого её заявления. Слишком уж большая перемена.

– Ром, я люблю тебя, – ни с того ни с сего лезет обниматься. Совсем спятила. – Люблю, Ром! Давай я останусь. Поехали к тебе, а?

Эта смена её настроения не похожа на розыгрыш. Жутковато даже.

– Ты с ума сошла?

Она ведь это несерьёзно?

– Я знаю, ты оступился, так бывает, – бормочет полный бред. – Это всё ОНА виновата. Но я наказала её. И теперь всё в порядке, она не будет нам мешать.

– Ника, чёрт побери, о чём речь? – выходит из себя её отец.

– Ромочка, – виснет Грановская на мне. – Скажи, что любишь меня, и я всё забуду.

– Ты ненормальная совсем? – пытаюсь отодрать её от себя.

– Ника, давайте успокоимся, – паникует Виталина. – Лёёёш.

– Зачем ты с ней спутался? Зачем, Рома. Зачем? Мы могли бы. У нас бы… – она трясётся и выдаёт одну бессвязную фразу за другой. – Зачем тебе эта грязь?

Г Р Я З Ь

– ЗАТКНИСЬ! – хватаю её за волосы, но отодрать от себя не получается. Вцепилась намертво.

– Рома, за что ты так со мной? Что в ней такого? Что она умеет… Ром. Что-то особенное?

– Я люблю её, дура, – дёргаю резко за хвост, отодвигая силой. Так, чтобы в глаза мои посмотрела. Нет сил уже слушать её. – Люблю, ясно?

Не знаю. Слова сами собой вылетели непроизвольно. И она, наконец, замирает… Брови сошлись на переносице. Взглядом меня уничтожить пытается.

– Что ты сказал? – Её нижняя губа начинает подрагивать.

– Тебе придётся ответить за то, что ты сделала, – говорю я ей.

– НЕНАВИЖУ! – шипит, выдёргивая руку. – НЕНАВИЖУ!

– Ника, девочка моя, – к ней кидается мать, но вдруг происходит то, чего никто из нас не ожидает.

– НЕ ПОДХОДИТЕ КО МНЕ! – кричит громко Ника.

Секунда. И вот у неё в руках раскрывается тот самый нож. Блестящий.

– Ника. – Отец делает несколько шагов в её направлении.

– Стой, где стоишь. Не подходи! Я порежу себя, клянусь, порежу! – истерично обещает она, стреляя в нас глазами.

Просто жесть… Люди, стоящие неподалёку, шарахаются в сторону.

– Лёёёёша!

– Отдай его мне, – требую, протягивая руку.

– НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – снова повторяет она. – СМОТРИ, ЧТО Я СДЕЛАЮ!

Поднимает руку, закатывает рукав и резким движением режет её сверху-вниз. Быстро. Целенаправленно.

– Господи, дочка!

– Опусти нож, – пытаюсь произнести спокойно. – Давай поговорим. Иди сюда.

Но она качает головой и отходит назад. Глаза как-то странно бегают. Потирает плечи, словно ей холодно. Дёргает шеей.

– Ника… Хочешь ко мне? Поехали, ладно, – подбираюсь ближе.

Краем глаза замечаю, что людская паника поутихла, и многие в ужасе наблюдают за тем, что происходит.

– К тебе? – Она колеблется.

– Да. Посмотрим твой любимый сериал, я сварю тебе кофе, – подбираюсь ещё ближе, запудривая ей мозги. И вот она уже на расстоянии вытянутой руки.

– И ту итальянскую пиццу закажем, да? – продолжает она, судорожно втягивая носом воздух.

Я молча киваю.

– И я останусь у тебя, да? Не будешь выгонять? – спрашивает надломленным голосом. – Не будешь?

– Не буду, зай. Поехали, – протягиваю ладонь, пальцем поглаживая лезвие.

Добираюсь до ручки, сжимаю. Хочу забрать, но она тоже дёргается, не желая отдавать его. Успеваю схватить лезвия, но мои пальцы соскакивают. Порезаны.

– Ника, – рывок вперёд.

– Нет. Он мой! Отпусти! – сгибается пополам.

Подарил на свою голову когда-то.

Мы с ней боремся. Я сильнее, конечно, но она, вырываясь, беспорядочно размахивает ножом. По неосторожности задевает им меня несколько раз. Неприятно. Чужой джемпер, который на мне, стремительно пропитывается кровью.

– НЕТ! НЕ ОТДАМ!

– НИКА! – К нам бросается её отец. Он шокирован и не знает как быть.

И вот нож, наконец, падает на пол. Я, тяжело дыша, скручиваю рыдающую Веронику.

– Что тут происходит? – очень «вовремя» начинают маячить перед нами сотрудники полиции.

– ОТПУСТИ! – Она рыдает в голос, сползая на пол. Ложится прямо на него в позу эмбриона.

Шум. Голоса. Смотрю на свои окровавленные руки. Смотрю на неё… и не верю. Не верю, что всё это происходит на самом деле. Как в чёртовом кино. Да только не в кино мы вовсе.

5

Алёна

Тридцать первое декабря, вечер. Мы с Ульянкой сидим на кровати и тихонько читаем очередную книгу о волшебнике. На окне гирляндами переливается маленькая ёлочка. То немногое, что я смогла организовать для сестры. Но она довольна и этим.

Жаль, мой ангел, что я не могу подарить тебе весь мир… А так хотелось бы!

За стеной уже вовсю празднуют. Громко звучат голоса, громко работает телевизор, по которому показывают старые добрые фильмы, периодически играет музыка и раздаётся топот. Судя по всему, в нашей квартире, как и в прошлом году, много людей. Незнакомых мне людей. Именно поэтому дверь изнутри заперта. Потому что пьяные гости могут быть опасны. Мало ли что им взбредёт в хмельную голову. Знаем, проходили не раз…

– Малыш, давай теперь ты, – передаю книгу Ульянке. Потому что сама больше читать не могу.

Мыслями я точно не здесь. А всё ещё там, во вчерашнем дне. Бесконечном, долгом и отвратительном. Думала, этот кошмар никогда не закончится…

Полицейские, знакомые Сашиного папы, приехали в школу очень быстро. Они задавали вопросы о случившемся. Много вопросов. Один за другим. Расспрашивали о подробностях, озвучивать которые не хотелось. Долго просматривали записи с внутренних и наружных камер видеонаблюдения, общались с охранником и дворником.

Я прислушалась к совету Ромы. Рассказала всё как есть, опуская лишь некоторые детали, касающиеся монолога Ники. И вот уже спустя час в кабинете, изображая жертву обстоятельств, горько рыдала Марина Сивова. Утверждая, что и ей Грановская угрожала ножом. Мол, потому и согласилась участвовать в детально продуманном плане Вероники, целью которого было меня припугнуть.

Вот и вся дружба. Как только Сивовой объяснили, куда она попадёт, тёплые чувства к подруге растаяли, как эскимо на солнце. Но её версия с моей, конечно же, не совпадала. Со слов Марины, она только держала меня и просила Нику остановиться, когда начала понимать, что всё зашло слишком далеко.

В голове всё ещё звучал её весёлый смех, и я, глядя на неё, поражалась тому, какое она ничтожество. Сивова истерила и плакала. Повторяла, что не виновата. Что её заставили. Принудили.

Я ушам своим не верила. Марина изворачивалась как уж на сковороде. Врала безбожно, не краснея. Пыталась извиняться передо мной. Неискренне совершенно. И потому мне не было жаль её совсем. Даже хорошо, что ей светит весьма серьёзное наказание. Может, задумается?

Родители Сивовой, пожилой дядечка и очень пышная дама, молча кивали головами, внимательно слушая инспектора. Чего не скажешь о Грановских, заявившихся в гимназию часом позднее.

Мне родители Вероники не понравились сразу. Они вели себя просто ужасно. Хамили директору, нападали с обвинениями то на меня, то на Рому, который, к слову, тоже пострадал от рук своей бывшей девушки. Я, когда увидела его окровавленный джемпер, очень испугалась.

Порезала. И его тоже она порезала… Совсем с ума сошла, глупая. Разве можно вот так? Разве причинишь ты боль человеку, которого любишь? Для меня эти две фразы даже дико употребить в одном предложении.

Пока отец Грановской по имени Алексей поливал грязью Пельш и толкал Ромку, утверждая, что во всех бедах виноват он один, я думала о том, что Вероника глубоко несчастна. Моя мать, к примеру, не пытается делать вид, что я – центр её Вселенной, а тут… «Ника, Ника», «мы всё делаем ради дочери». А выходит так, что не очень-то они со своей дочерью и знакомы. По их описанию – речь будто о другом человеке. Хотя для родителей их ребёнок всегда идеален, наверное.

Когда дело чуть не дошло до драки, сотрудники полиции очнулись и увели-таки буйного Алексея на пару с женой в отдельный кабинет. Рома же до этого момента оставался странно спокойным. Молча слушал отца Грановской и так же безмолвно стерпел его нападение. А ведь мог запросто ударить в ответ, но не стал этого делать.

После концерта Грановских (мать Ники вообще изобразила сердечный приступ), Рома просто подошёл ко мне и взял за руку. Так и стоял рядом, сжимая мои ледяные пальцы в своей, перемотанной бинтом ладони. И почему-то мне вдруг захотелось, чтобы никогда не отпускал…

Что до моей матери, то в гимназию она не приехала. До неё так и не смогли дозвониться. Поэтому один из сотрудников уже ночью поехал к нам домой вместе со мной. Рома тоже поехал. Но подняться ему запретили, ссылаясь на разговор тет-а-тет.

Проводил меня до двери. Поцеловал в лоб и пообещал, что мы увидимся утром. И руку всё-таки отпустил. А так не хотелось…

К счастью, в нашей обшарпанной квартире были только мать и Вадим. И даже почти трезвые, что удивительно. Но инспектору, думаю, всё стало предельно ясно с первых секунд знакомства. Алкоголиков со стажем видно, что называется, невооружённым глазом. Да и стойкий аромат горячительных напитков нашу обитель не покидает уже слишком давно. Мне кажется, он въелся во все щели, впитался в ткань занавесок и намертво закрепился в этом месте…

Противно было наблюдать показную реакцию матери на новость о том, что её дочь подверглась физическому насилию со стороны одноклассниц. Она охала, ахала, гладила мою руку и сжимала плечи, то и дело окидывая меня озабоченным взглядом. Выглядело это настолько фальшиво, что хотелось в ту же секунду встать и покинуть квартиру. Квартиру, так и не принёсшую нам счастья, а ведь именно на это рассчитывала бабушка.

Прости, ба… не вышло.

Кстати о матери. Вот она стоит передо мной. Колошматить начала ногой по двери с требованием открыть. Под мышкой у неё зажата пачка сока, в руках тарелка с колбасной нарезкой и тот самый оливье, о котором упоминала Грановская…

Закрывает дверь на замок изнутри. Сажает Ульяну за письменный стол. Берёт с полки стеклянный стакан и наливает апельсиновый сок. Пододвигает к девочке тарелку и кладёт рядом ложку с коротким «ешь и сестре оставь».

Спасибо, мам, но что-то в горло кусок не лезет.

– Ну, как ты? – осведомляется сухо. – Сильно-то тебя порезала та сука? Ты так и не дала мне глянуть!

И не дам…

– Мам, здесь же Ульяна, – осуждающе смотрю на неё.

– Ой, а то она не слышала никогда, это литературное слово, – отмахивается и садится со мной рядом на кровать, вынуждая поджать ноги. – Так чё? Ментяра вчера сказал, она из-за пацана покроила тебя?

– Нет. Просто Ника оказалась не совсем здорова, – откладывая учебник в сторону, уклончиво отвечаю я.

– Ты мне не вракай то! – начинает злиться. – Видала я из окна этого твоего провожатого…

– Рома ни в чём не виноват, – замечаю упрямо.

– Все они не виноваты, – глядя на притихшую Ульяну, говорит она. – Чё сидишь, уши греешь? Ешь давай!

– Не груби ей, мам, пожалуйста, – прошу тихонько полушёпотом.

Не хочу, чтобы сестра снова плакала. Тем более сегодня. Праздник всё же.

– Поуказывай мне во то! – одёргивает меня мать, поворачиваясь. – Я вот чё скажу тебе, Лялька. Ты давай мне дурь из башки своей выкинь. Рома твой, конечно, лакомый кусок, но не для тебя. Тоже ж один из этих избалованных мажориков?

– Он другой, мам, – осторожно спорю я.

– Другой, – презрительно фыркает и криво улыбается. – Такой вот «другой» меня обрюхатил и бросил восемнадцать лет назад. Вляпалась, идиотка!

– Ты про моего отца, да? – поднимаю пытливый взгляд.

В её глазах горит ненависть, смешанная с разочарованием. В моих – живой интерес. О Нём она не вспоминает и не говорит в принципе.

– А про кого ж… Слинял, когда запахло жареным. Аборт, правда, сперва потащил делать. А я отказалась.

– Зря отказалась, – шепчу я.

– Чёй-то зря! Ты у меня вон какая! – протягивает руку и гладит меня ладонью по щеке. – Только всё равно понимать должна, с этими твоими богатыми буратинами связываться нельзя. Вон те урок на всю жизнь, – косится в сторону перемотанной ноги.

– И что, отец… исчез? – аккуратно возвращаю я её к запретной теме.

– Растворился. Как будто и не было никакой любви у нас. Вжик – и всё, – она жмёт плечом. – Номер сменил, место жительства. Исчез.

– Навсегда? – сглатываю тугой ком в горле.

– А ты чё, думаешь, Ляль, искал он тебя, что ли? – недобро усмехается, глядя на меня не то с сочувствием, не то с сожалением. – Никому ты не нужна была кроме меня. Поняла?

– А сейчас почему не нужна? – вырывается у меня непроизвольно.

В её глазах мелькает что-то из прошлой жизни. Но это «что-то», к сожалению, гаснет так же быстро, как и появилось.

– Чушь не неси. А лучше мамку послушай. Про Рому этого забудь. Оборви связь, если имеется. У нас Илюша есть. Всё оговорено.

– Мам! – вспыхиваю и вскакиваю с кровати.

– Не мамкай мне тут! Паровозов для тебя – лучший из вариантов.

– Потому что деньгами тебя снабжает? – сжимая пальцы в кулаки, осведомляюсь я.

– Потому что Илья – нашенский, деревенский, а не этот твой Принц Столичный на мотоциклете. Илюша тебя не бросит. Будешь как у Христа за пазухой.

– Пока этого Христа-Илюшу в тюрьму не посадят за разбой или убийство? – интересуюсь я, начиная чаще дышать от возмущения.

– Ой, та. – Она опять небрежно взмахивает рукой. – Даже если посадят. Выйдет, чё.

– А если надолго посадят? Передачки носить ему всю жизнь?

– Не фантазируй давай! Ты меня услышала? – нотки угрозы словно гвозди, забивающие крышку моего гроба. – Паровозову обещана. Я ему сказала, что ты ни с кем не якшаешься. Чиста как дева Мария. Так что не вздумай спать с этим твоим Романом…

– Мам! – осекаюсь на Ульяну и в ужасе смотрю на Екатерину.

Просто слов нет, если честно. Постыдилась бы при ребёнке говорить такое!

– В хорошие руки передаю тебя.

– Да уж. Как котёнка или щенка, разве что не в дар, – ядовито комментирую я, качая головой.

– Не пори околесицу! И не надо мне тут характер свой говённый демонстрировать. Вся в папашу!

– И всё-таки, за сколько ты меня решила продать? – Склоняю голову чуть влево и, напряжённо сдвинув брови, жду ответа.

– Фу ты, ну ты! – цокает языком и хлопает ладонями по коленям. – Продать прям, чё ты! Ну даёт денег, помочь, может, и хочет, так я чё, против?

– Ты не против, а расплачиваться мне! – не могу на этот раз смолчать я.

– Ну и ничего, – рявкает, поднимаясь, и старая кровать протяжно скрипит. – Илюша – парень видный, о какой! – показывает палец вверх. – Может, тебе ещё и понравится с ним…

– Мама, просто замолчи! – едва сдерживая слёзы обиды и унижения, прошу я.

– А, – она проходит мимо и останавливается у двери. – Поревёшь и перестанешь, дурёха. Ниче не понимаешь, жизни для тебя лучшей хочу.

– Так не пила бы тогда! – срывая горло, кричу я.

Сердце колотится. Громко. Больно.

Она оборачивается. Прожигает во мне мрачным взором дыру. Смотрит оценивающе и прищуривается.

– Вот всё ж таки неблагодарная ты тварюка, Лялька! Я ж на тебя лучшие бабские годы угробила!

– Это твой выбор был! Только твой! – дрожит мой голос.

– Я же ж горе какое испытала! – Её взгляд скользит по маленькой фигурке Ульяны, так и не начавшей есть.

– Горе, – тяжело вздыхаю я. – Ты это горе заливаешь четвёртый год. Четвёртый, мам!

– Закрой свой рот, поняла? И не вздумай учить меня уму-разуму, дрянь! – орёт она, изменившись в лице. – Отблагодарила мать, так сказать, за всё. Поживи с моё сначала!

Началось… Я уже даже не слушаю. Достучаться до глубин ее души невозможно. В какой-то момент я просто её перебиваю. Достаю подарок из-под кровати. Наивно думала, что всё пройдёт спокойно. Нет, увы…

– Улечка, – зову сестру. – Смотри, что тебе мама приготовила.

Мелкая поворачивается и разглядывает коробку, которая лежит на кровати. Вскакивает со стула и бежит ко мне. Хватает коробку с большим розовым бантом, и глаза её начинают лихорадочно блестеть. Это та самая кукла, на которую она смотрела бесконечными минутами сквозь витрину детского магазина.

– Оох, – выдыхает ошеломлённо, наконец.

Мешкает, но потом идёт к Екатерине и нерешительно обнимает её за ноги, вцепившись в платье.

– Спасибо, мамочка.

Мать сдержанно проводит рукой по её волосам. И мы смотрим с ней друг другу в глаза. Долго. Как никогда долго, наверное…

Может, я ошибаюсь, но кажется, именно в этот миг она почувствовала, что потеряла нас. Меня. Ульяну. Нашу семью. Променяла на бутылку. И вряд ли уже что-то изменится.

6

Роман

Полиция. Мои родители, родители Грановской. Обвинения её отца, слёзы её матери, бесконечные вопросы следователя. Этот адов круговорот, казалось, не закончится никогда. Ещё и Лисица моя осталась без телефона. Не связаться с ней никак. Я, к собственной досаде, понял это только утром, когда возникло непреодолимое желание набрать её номер и услышать мягкий, девичий голос.

Идиот. Совсем из головы вылетел тот факт, что Вероника разбила его. Вероника… Чёрт возьми, даже не хочу мыслями возвращаться в тот вечер и думать о ней. Потому что это – кошмар полный. Просто в голове не укладывается её поведение в аэропорту. Такой я не видел Грановскую ни разу. Да, истерила порой. Да, могла попытаться закатить скандал, но настолько неадекватно себя вести – нет… Психиатрическая экспертиза ей и правда необходима. Мне жаль её в какой-то степени, но я никогда не прощу то, что она сделала.

Паркую автомобиль у серой, невзрачной пятиэтажки. Глушу двигатель.

Мне надо срочно увидеть мою девочку. Как она там? Извёлся за день. Всё к одному…

Вынимаю брелок, открываю дверь и выхожу на слабо освещённую улицу. Мороз тут же щиплет ноздри. Зима. Настоящая и снежная. Весь день сегодня метёт. Ботинки глубоко тонут в сугробе. Похоже, тротуары здесь не чистили.

Я подхожу к багажнику. Собираюсь забрать подарки, но меня отвлекает шум. Поднимаю голову. На третьем этаже, в том самом окне, которое по моим подсчётам принадлежит семье Лисицыных, то и дело мелькают чьи-то тени. Музыка там орёт так громко, что слышно даже здесь.

Я оставляю подарки для сестёр в машине и направляюсь к уже знакомому подъезду. Дурное предчувствие появляется внезапно, и вот я уже поднимаюсь по лестнице, перескакивая ступеньки. Всё здесь как и в прошлый раз. Облупленные стены, исписанные граффити, жестяные банки, разбросанные по полу и бесчисленное количество бычков от сигарет. На втором этаже стекло так и не вставили. «Неблагополучная пятиэтажка», так и есть.

Стою и смотрю на помятую дверь из тонкого железа, вызвавшую недоумение ещё в прошлый раз.

Грохот. Смех. Топот, голоса.

Стучу кулаком. Раз. Два. Ноль реакции. Есть ощущение, что те, кто внутри, вообще меня не слышат. Там вовсю орёт музыка. Женщины неумело подпевают, кто-то из мужчин кричит матом, а я с трудом представляю посреди этого балагана свою Алёну.

– Гудят с самого обеда, – раздаётся скрипучий голос за спиной.

Передо мной та самая бабка, которая живёт по соседству. Высунула снова свой длинный, крючковатый нос. Любопытно, видите ли, ей.

– Ясно.

– Дак ты не стой. Зайди. У них дверь по праздникам открыта, – подсказывает мне она. – Проходной двор самый настоящий. Притонище! Публичный дом! Срамота…

Я дёргаю за ручку, и действительно оказывается, что она не заперта. Музыка и голоса становятся ещё на порядок громче. Открываю дверь шире и захожу в прихожую. Если можно так выразиться.

Смрад стоит невероятный. Как только я оказываюсь внутри, в нос моментально бьёт запах алкоголя и дешёвых сигарет. Брезгливо морщусь и разглядываю обшарпанные стены. Ремонта эта квартира не видела давно. Обои выцвели и местами свернулись, у стены стоит видавший виды покосившийся шкаф, битком набитый дутыми куртками. На полу из поредевшего паркета горой свалена обувь.

Празднуют, похоже, на кухне или в гостиной. Именно оттуда доносится весь шум-гам. И именно оттуда выруливает полноватая женщина в уродливом платье.

– Твоиии глазааа, – пытается пропеть она прокуренным донельзя голосом.

Видит меня. Останавливается как вкопанная. Вынимает изо рта дымящуюся сигарету и широко улыбается губами, накрашенными помадой оттенка вишни.

– Охо, – хлопает ресницами, удивлённо меня разглядывая. – Это кто ж у нас такой тут нарисовался?

Поправляет наряд и бюст. Пошатываясь, принимает (как ей кажется) свою лучшую позу. Я вскидываю бровь.

– Алёна где? – спрашиваю устало.

Нет, ну она видела себя вообще в зеркале? Платье чересчур короткое и сидит на ней просто отвратно. Открывает взгляду толстые ноги, обтянутые капроновыми колготками, порванными на коленках и внизу. Колбасу в сетке напоминает, ей-богу.

– Кааать, – орёт она хрипло. Кашляет и снова скалится. Подмигивает мне, вызывая приступ тошноты. – Каааать, слышь, быстро двигай сюда!

– Ну чё, неси быстрей тряпку, Галь! – кричат ей в ответ.

Музыка из телевизора становится чуть тише, но на фоне звучит нетрезвый мужской смех. И мне это вообще не нравится.

– Сюда иди, Лисицына, говорю!

– Мне Алёна нужна, – повторяю нетерпеливо и сам направляюсь предположительно в сторону кухни.

– Сама чё ль не нашла? Я ж сказала те по-русски, в ванной лежит! – появляется из-за угла ещё одна женщина. Женщина, смутно напоминающая мою Лисицу. Те же волосы, похожие черты лица. Должно быть, это её мать.

– Гляяя, какого зайчика слааадкого к нам занесло! – еле ворочая языком, сообщает дама с вишнёвыми губами. – Алёнку ему подавай!

Екатерина проходится по мне оценивающим взглядом.

– Сдрысни, Галь. Покумекать надобно с парнишей…

– Чё эт-то, от лучшей подруги есть секреты? – обиженно-возмущённо спрашивает та в ответ.

– Ты за тряпкой шла. Бери в ванной и шуруй вытирай разлитое пиво, – раздражённо приказывает и толкает её в спину мать Лисицыной.

– Ну блин, – сопротивляется та. – Дай хоть поглазеть-то. Эт чё, Алёнкин? Хорооош. Оооочень даже. Отхватила так отхватила.

– Слиняй туда хотя б, а? – Екатерина загоняет докучливую тётку обратно на кухню и прикрывает дверь.

– Я могу с Алёной увидеться? – теряя терпение, осведомляюсь я.

– Не можешь.

– Это ещё почему? – интересуюсь хмуро.

Нет. Алёна на неё не так уж и похожа.

– Потому что не можешь и всё. Я запрещаю! Рома, кажись, тебя зовут? – прищуривается она. – Забудь сюда дорогу. У Алёнки есть парень. Замуж вот выходит летом.

– Что ещё за чушь? – не верю я.

– Девке голову не морочай во то!

– Она там? – делаю несколько шагов вперёд.

Взрыв хохота заставляет моё сердце колошматиться с утроенной силой.

– Всё, Роман. На мотоцикле покатал – грасиас. Теперь до свидания.

– Дайте, я пройду, – пытаюсь двинуться на кухню, но она загораживает дверь собой.

– Пшёл вон, мажорик. Уже перо за тебя моя дочь получила. Мало тебе, гадёныш? Из-за таких, как ты, жизнь потом в яму!

«Перо». Мне определённо всё понятно. Круг общения у этой женщины весьма своеобразный. Теперь ясно, о чём говорил Макар из одиннадцатого «Б».

Я уже собираюсь отодвинуть её и пройти, но внезапно щёлкает замок и справа от меня приоткрывается дверь. Оборачиваюсь на скрежет.

– Ром? – голос Лисицы позволяет на секунду вздохнуть с облегчением.

– Алён…

– Исчезни за дверью! – повелевает ей мать.

– Да ни черта. – Я только открываю её шире.

– Ром…

Я прохожу в комнату и коротко обнимаю свою девчонку. Вдыхаю глубоко запах её волос и касаюсь губами скулы.

– Собирайся, Алён, мы уходим.

– Куда это ты удумал её утащить? – мамаша заходит в комнату и упирает руки в бока.

– Рооома! – Лисицына-младшая несётся мне навстречу.

В руках у неё кукла, а сама девчонка вся светится. Рада меня видеть.

– Давай, Алён, одевайтесь, – настойчиво повторяю я.

– Никуда она не пойдёт! – зло заявляет Екатерина.

Тянется к Алёнке, чтобы вырвать у неё из рук джинсы, но не устояв на ногах, валится на пол. Пьяна в стельку…

Я тем временем помогаю Ульяне застегнуть ботинки. Краем глаза осматриваю комнату девочек. Одна кровать на двоих, шкаф с книжками, старенький письменный стол, ковёр времён СССР, плакаты на стене и настольная лампа. На окне мерцает огоньками маленькая ёлочка. И впервые в жизни сердце щемит от какого-то доселе неведомого чувства.

– Ляль, – себе под нос бурчит Екатерина. – Не пойдёшь… с ним, гадюка.

Лисицына молча застёгивает куртку на мелкой.

– Ваааадь, – истошно вопит их мать. – ВААДИК!

– Готовы? – не обращая внимания на пропойцу, спрашиваю я.

Алёна нерешительно кивает и берёт из шкафа свой свитер и пуховик.

– ВААААДЬ!

– Ну чё разоралась, Кать?

В проёме появляется мужик неприятной наружности. Мне он не нравится совершенно. Если «это» живёт здесь на постоянной основе, то могу с уверенностью сказать, что Лисицына сюда не вернётся больше никогда.

– Чё-чё? Гля, чё делается-то! – недовольно возмущается она, придерживается за шкаф и пытается подняться. – Ляльку нашу уволочь хочет этот буратино столичный!

Она сдувает со лба прилипшую прядь и, наконец, тяжело дыша, принимает вертикальное положение.

– Этот петушара, что ли? – делает шаг вперёд Вадик-козлиная морда. – Ты кто ваще, а, слышь?

– Парень Алёны, – спокойно отвечаю я ему.

– Чё? – прищуривается он, почёсывая пузо.

От него нещадно разит водкой. Клетчатая рубашка небрежно свисает с одной стороны. С другой – неаккуратно заправлена в брюки. На груди большое жирное пятно. В усах что-то застряло. Одним словом – мерзость.

– Чё слышал, – начинаю выходить из себя я.

– Дуй давай отсюда! – угрожает мне он. – Лялька тут остаётся.

Мне не нравится, как он смотрит на Алёну. Она надевает свитер, стоя к нам спиной. Вот клянусь, есть в этом его взгляде что-то настораживающее.

– Отойди, – предупреждаю его я.

– Я сказал тебе: девка остаётся! – бычится он, отклячивая нижнюю губу. – СВАЛИИИЛ быстро из нашей хаты!

Бессмысленно с ними разговаривать. Там мозг заспиртован по самое не хочу.

Удар правой. Вадик валится на пол. Громко и нецензурно выражается. Алёна прикрывает Ульяне уши.

– ВААДЮШ! – мать Лисицыных бросается к нему, падая на колени. – Вадь, больно да? Вадь, кровь течёт. Вадь…

– Идите вниз, – подталкиваю Алёну к выходу, выпроваживая их обеих в коридор.

Куртку надеть не успевает, запихиваю ей её в руки.

– Ром, – голос девчонки дрожит. – А ты?

– Нормально всё. Подождите меня внизу, в подъезде.

– Ром…

Я выталкиваю их прочь из этой затхлой, убогой квартиры. Поворачиваю замок.

– Чё за ор тут у вас? – из кухни выныривает ещё один персонаж. – Ты кто? Вадян где?

– Отдыхает, – ухмыляюсь я, и что-то в моём взгляде его напрягает.

Заглядывает в комнату и матерится.

– Ты чё… Ах ты, урод! Ты чё с ним сделал?

Пытается кинуться на меня. Я хватаю его за руку. Выкручиваю со всей дури, меняя положение его тела.

– Ааааааа, – кричит на всю квартиру. Хруст костей. – Отпусти! ОООЙ ЙО! Отпусти!

Пинком ноги под зад отправляю его туда, откуда пришёл. Возвращаюсь в комнату и поднимаю с пола Вадика. Видимо, это замена Валеры, которого я отхлестал ремнём в октябре.

– Не трогай его, зверьё! – бросается на меня Екатерина.

Лупит руками, истерит.

Я отталкиваю её в сторону кровати, а Вадика вытаскиваю в коридор и впечатываю в стену. Нос разбит, кровь хлещет. В поплывших глазах – полное непонимание ситуации.

– Ты, гнида, даже не думай, – качаю головой и засаживаю ему по печени. Затем разворачиваю и локтем начинаю душить до тех пор, пока он не начинает кашлять. – Даже в мыслях, мразь. Убью, только тронь их!

– Вааадь! – ревёт недомать, но я захлопываю дверь прямо перед её носом.

– Опуи… – хрипит пьяница.

Чувствую, что ещё немного и конец ему. Отпускаю. Но бью до тех пор, пока он мешком не сползает по стене. Прикладываюсь ногой напоследок. На всякий случай.

Приглушённо кряхтит, харкая собственной кровью. Музыка и какофония звуков на кухне как-то поутихли. Сидят как мыши. Только тот несчастный стонет. Руку я ему всё-таки сломал.

Поднимаю глаза. Любопытные головы тут же исчезают в проёме.

– С наступающим! – бросаю через плечо.

– Брелок. Уронил, – испуганно лепечет какой-то додик, протягивая раскрытую ладонь. Я и не заметил, что он всё это время стоял у двери ванной. – Только не бей. Он сам. Упал.

Я хмыкаю, глядя на спрятанную за спиной вторую руку. Приготовился небось уже чем-то долбануть меня по башке. Да не успел.

– Что там у тебя, рэмбо?

– Эээ, ничего, – ставит невесть откуда взявшуюся вазу на пол.

Качаю головой.

– Я это, я не хотел, не…

Выдёргиваю ключ от своей тачки из его пальцев и одним движением грубо убираю его в сторону. Зажмуривается, идиот. Думает буду бить. Что там бить-то? Костей потом не соберёшь.

Выхожу из злополучной квартиры, громко хлопая дверью.

Да, Рома… Вместо того чтобы помочь Лисице, ты ей жизнь только усложнял. Кретин.

«Замуж выходит летом» – вспоминаются мне слова её матери.

Что ещё за херня?

7

Алёна

Рома спускается вниз минут через пять. Спокойный. Но это только внешне. В свете блеклой лампы, худо-бедно освещающей обшарпанный подъезд, я замечаю в его глазах беспокойство.

– Идём, Алён? – открывает дверь, и она жалобно скрипит. Придерживает, ожидая, пока мы пройдём. – В машину садитесь.

– Ром, мы…

– В машину, Алён, – нажимает кнопку на брелке, голос не повышает, но чётко даёт понять, что не надо ему сейчас перечить. – Ульянка, прыгай назад.

– Хорошо!

Вот уж кто воспринимает происходящее, как очередное приключение.

Роман садится за руль, и я обхожу автомобиль с другой стороны. Открываю дверь, осторожно опускаюсь на дорогое кожаное сиденье. В машине работает радио и, как и в прошлый раз, приятно пахнет чем-то цитрусовым. Прошлый раз, кстати, состоялся лишь благодаря театральным ухищрениям одной маленькой выдумщицы.

– Поехали, пока на тачку не прилетело что-нибудь сверху, – невесело смеётся парень. – Я вам обогрев сейчас включу.

– Ромааа, а ты куда нас повезёшь? – интересуется Ульяна, поднимаясь с сиденья. Заглядывает ему в лицо и улыбается.

– На вокзал, – поспешно вмешиваюсь я. – Рома отвезёт нас на вокзал.

– На вокзал? Ты серьёзно, что ли, Лисица? Новый год на носу! Пристёгивайся давай, вокзал! – качает головой.

– Лааадно, – блею я как самая настоящая овечка, послушно натягивая ремень.

Не сломать бы тут ничего. В этой его иномарке страшно к чему-либо прикасаться. Все эти «Лексусы», «Мерседесы» и «БМВ» всегда внушали мне какой-то необъяснимый страх. Но, честно говоря, здесь внутри просто удивительно. Тихо, уютно, тепло и красиво, хоть я и не смыслю ничего в автомобилях.

Роман выезжает со двора, а я украдкой смотрю на его руки, вращающие руль. Костяшки пальцев припухшие. Он ведь Вадима ударил…

– Ром, – зову его тихо. – Что там было в квартире потом?

– Неважно, не думай об этом, Алён.

Вот так запросто. «Не думай об этом, Алён». Может, и правда не думать? Хотя бы какой-то промежуток времени…

– Нам к бабе Маше пока нельзя, – выдаёт Ульяна. Вот же ж, трещотка! – Там к ней кто-то приехал!

– А мы не к бабушке, – отвечает Роман.

Я даже спрашивать боюсь куда… Но честно, сейчас мне всё равно. Лишь бы подальше от того места, который мы зовём домом. То, что там происходило сегодня вечером, мне лучше не озвучивать.

– А нам колотили в дверь, – конечно, вместо меня это делает сестра. – Как будто ногами били. Хотели, чтоб мы открыли. А мы как мышки сидели.

– Ульян, – посылаю ей выразительный взгляд.

– Мм? – хлопает она глазёнками невинно. Может, и действительно просто сказала, а не для того, чтобы пожаловаться.

Рома хмурится, но молчит.

– Но ты нас спас. Из заточения, как принцесс, – не унимается Ульяна. – Ты мой герой, Рома.

Он поворачивается назад, задерживает на ней взгляд. Смеётся. И мне нравится этот его смех. Всегда нравился, но, наверное, страшно было признаваться себе в этом. Точнее, я никогда не рассматривала его как просто парня. Ну, потому что… это же Беркутов! Всякие мелочи да, подмечала. Так, ерунда… Глупости, но в целом… нет.

«Парень Алёны», – вспоминаю я. Так Рома представился сожителю матери, Вадиму. Хорошо, что он не видел моего лица в тот момент. Я, стоя за его спиной, от смущения чуть костром не заделалась. «ПАРЕНЬ АЛЁНЫ».

Мы стоим на светофоре. Бросаю на него быстрый взгляд. И он вдруг в это самое мгновение тоже поворачивается. Как неудобно вышло. Будто поймал меня на подглядывании. Ужас!

Подмигивает мне, и я, ощутив странный укол под рёбрами, спешу отвернуться.

Смотри, Алёна, вперёд, а не на него. Нечего пялиться. Как дурочка выглядишь, ей-богу!

Перед глазами снова Вадим. Вадим, летящий на пол. Стонущий Вадим с разбитым носом. И кто его знает с чем ещё. Я солгу, если скажу, что мне не понравилось это новое, совершенно незнакомое чувство. Чувство, что кто-то готов меня защищать…

Минут сорок спустя оказываемся почти в центре Москвы. Ульянка с упоением разглядывает вечерние улицы, украшенные к празднику. Когда подъезжаем к стеклянным новостройкам, мне становится не по себе.

– Рома, а твои родители? – всё же спрашиваю я.

Явиться вот так к чужим людям в разгар праздника – дурной тон.

– Их там нет.

Я вспоминаю, что у Беркутовых есть шикарный дом на Рублёвке. Почему Роман не там сейчас, мне не ясно.

– Мы… не в тот дом едем? – интересуюсь на всякий случай осторожно. Потому что Рублёвка определённо в другой стороне.

– Нет, Алён, не в тот. У меня своя квартира есть. Сергей в прошлом году изволил подарить.

Ох… До меня только сейчас доходит смысл сказанного. Домой к Беркутову. Да уж, Лисицына…

«Сергей в прошлом году изволил подарить».

Интересно, это тот мужчина, которого я видела на фото в поисковике и считала отцом Романа? Кто же он тогда, может быть, отчим?

– Сергей – брат моего погибшего отца, – словно читая мои мысли, произносит он.

Удивительно. Я от неожиданности снова поворачиваю голову в его сторону. И мне даже нечего сказать. Восторг Ульяны сейчас очень вовремя. Её лепетание заполняет неудобную паузу между нами.

– Ух ты! – восхищается она высокой, нарядной ёлкой, прилипнув к стеклу. – Красивая какая, Ляль, смотри!

И правда отличная. Вот вам и жилой комплекс. У них тут даже своя собственная ёлка есть.

Мы заезжаем на подземную парковку.

– Куда это ты нас привёз, Ромка? – весело любопытничает мелкая.

– Говорю же, к себе привёз, – пожимает плечом он, глядя в зеркало заднего вида.

Мне отчего-то становится очень волнительно. Что мы вообще тут делаем и как так случилось? Сказал бы мне кто-нибудь, что накануне новогодней ночи я окажусь в гостях у парня, с которым воевала последние пару лет. Не поверила бы.

– На выход, – глушит двигатель, отстёгивает свой ремень, помогает мне.

И почему-то не дышится совсем, когда он так близко…

Выхожу из машины. Осторожно закрываю дверь и тяну носом необходимый мне кислород. Всю поездку просидела в напряжении, будто кол проглотила.

– Ульяныч, ты мне помогаешь, – Роман открывает багажник и достаёт оттуда две стильно оформленные коробки. – Держи, это ваше. Так и не подарил у вас дома.

– Ты приезжал поздравить нас с Новым годом? – не своим голосом тихо спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

– И это тоже. Увидеть тебя хотел…

Это его признание очень смущает. И смотрит на меня Роман так, что щёки мои мгновенно начинают гореть. Тушуюсь, опускаю глаза. Вот ведь странно, раньше я совсем иначе вела себя с ним. Стоило ему меня затронуть – и понеслось. Наши ядовитые диалоги и обмен взглядами ненависти – лицезрела вся старшая школа. И только в этом году всё как-то поменялось. Совершенно неожиданно. После той страшной ночи.

– Ооо! – Ульяна трясёт коробку. – А что там?

– Откроешь и узнаешь.

Рома направляется в сторону, как я понимаю, лифта, и мы плетёмся следом за ним. Абсурдность момента, конечно, просто зашкаливает.

– Рооом, а ёлка-то у тебя есть? – стягивая со лба шапку, спрашивает Ульяна.

– Есть. Тебе понравится.

– Живая? – глаза малышки начинают блестеть от предвкушения.

– Да. Канадская ель. Днём привезли.

– Кто привёз? Дед Мороз из Канады? – недоумевает она.

– Ну почти, – хохочет Рома. – То, что он не местный, это точно. Я вообще ничего не понял из того, что он говорил…

В «металлическом шкафу» (именно так Ульяна называет лифт) – огромное зеркало и красивые лампы. Да и вообще, чересчур тут просторно и красиво. Сразу видно, что новостройка – элитная. Я поняла это ещё тогда, когда мы проехали пост охраны со шлагбаумом. А уж когда холл увидела, так вообще. Что уж говорить, в подобных местах мне бывать не доводилось.

Ульяна вертит коробку, любуется большим, розовым бантом и что-то напевает себе под нос. Я же усердно разглядываю свои старые ботинки, так и не осмелившись поднять глаза. Вот бывают такие неудобные ситуации. Не знаешь, куда себя деть, испытывая странный дискомфорт. В последнее время это случается всё чаще, особенно когда мы с Ромой оказываемся в закрытом пространстве.

Помпезный лифт, прерывая мои мучения, останавливается на двадцать первом этаже. Я выхожу, беру сестру за руку. Рома огибает нас и широким шагом проходит по коридору вправо.

– Только я не один, девчонки, – предупреждает он, доставая ключи.

«Не один». И что это значит? Если родителей в квартире нет, то кто же там? Я начинаю переживать о своём решении. И зачем только мы сюда пошли…

– Это ничего, – отмахиваясь, заявляет Ульяна.

– Уль, – качаю головой.

Сама непосредственность просто.

– Обожаю тебя, мелочь, – Рома с полуулыбкой на губах открывает дверь.

– Заходите, – кивает головой, и волей-неволей приходится всё-таки сдвинуться с места.

Ульяну-то дважды приглашать не нужно. Она уже юркнула внутрь, поставила коробку и разувается. Предательница маленькая.

– Раздевайтесь, куртки можно повесить сюда, – Рома отодвигает зеркальную стенку полупустого шкафа-купе. – Будьте как дома.

Сравнил тоже…

Оставляем вещи там, где он указал, и проходим за ним. Это, конечно, не квартира… Это просто нечто. Здесь пахнет чистотой и свежим ремонтом. Очень красивая декоративная штукатурка на стенах, чёрный глянцевый потолок со встроенными мудрёными светильниками и вроде как мраморный пол, который почему-то тёплый.

– Керамогранит, – поясняет мне Рома. Видимо, обратил внимание на то, что я разглядываю поверхность под ногами.

«Керамогранит». Как будто мне это о чём-то говорит…

– Идите сюда. Здесь можно помыть руки. Санитайзер справа, если что.

В ванной комнате довольно необычно. Как в отеле каком-нибудь. Чёрная плитка, до ряби в глазах блестящая сантехника и какая-то совсем космическая кабинка. Душ, предполагаю.

– О, оно само льётся, – играется Ульяна.

– Не балуйся, – снимая мягкое, махровое полотенце, говорю я ей. – И помни о правилах поведения. Мы же в гостях.

– Да, хорошо, Ляль, – кивает она.

– Я сейчас провожу кое-кого, и мы займёмся подготовкой к празднику, – с энтузиазмом сообщает Рома, закатывая рукава белого джемпера.

И я только сейчас замечаю, что он испачкан чьей-то кровью. Морщусь и выхожу. Пока парень моет руки, мы ждём его в прихожей. Разглядываем необычную чёрно-белую картину. На ней изображена девушка-дерево. Вместо волос у неё будто бы ветви. Очень креативно.

– Нравится? – интересуется Рома, неожиданно возникший у меня за спиной.

– Очень, – честно признаюсь я.

Он как-то странно усмехается.

– Идём.

Проводит нас в большую, светлую комнату. Там со стены вещает гигантская плазма, показывая нам сцену из всем известного мультфильма. Кот Матроскин в этот самый момент пишет письмо.

– Ого! Вот это да, Ром! – восторженно шепчет Ульяна, разглядывая невероятно красивую ёлку, установленную в углу.

Густая, немыслимо зелёная ель светится голубыми огоньками. Идеально украшена. Я такие только на картинках видела.

Разглядываю гостиную, но толком осмотреть не успеваю. Потому что глаза мои лезут из орбит. У дивана, на бежевом шёлковом ковре сидит Абрамов. Совершенно точно это он! Я аж останавливаюсь. Испуганно замираю. Наверное, если бы не ребёнок… тот самый, которого я видела в доме Беркутовых, так и таращилась бы на того, кто когда-то направлял мне в лицо дуло пистолета.

Он, кстати говоря, тоже на меня смотрит. Только вот удивления на его лице нет абсолютно. Его фирменный прищур выражает скорее некий интерес. Мне почему-то дурно становится. А что, если они специально заманили нас сюда…

– Нормально всё, Алён, – ладони Романа опускаются мне на плечи. – Ян уже уходит. Савелий, я тебе компанию привёл.

– Ааа?

Мальчишка, лет семи на вид, поворачивается к нам. Он только что запускал машинку по многоуровневой трассе.

Да, я уже видела Савелия. Но сейчас моё сердце сжимается от боли, когда я смотрю на него. А ещё я начинаю переживать. Потому что не могу предугадать реакцию Ульяны, ведь ребёнок не совсем обычный… Для его возраста у него довольно короткие конечности и шея. Странное плоское лицо. Глаза имеют монголоидный разрез, ушные раковины и носик немного деформированы. Рот приоткрыт.

– В прошлый раз я вас не познакомил. – Рома садится перед ним на корточки.

– Рооома, – улыбается мальчуган, обнимая его за шею.

Парень поднимает ребёнка на руки и несёт к нам. Я цепляюсь за свитер Ульяны, надеясь, что она не сморозит по неосторожности какую-нибудь глупость. Рома, тоже, хоть бы предупредил! Кто ж так делает…

– Это Ульяна и Алёна, – представляет он нас мальчику.

Тот в ответ улыбается. Милый, несмотря на внешние дефекты. Вот не знаю, как объяснить, но это действительно так, без лукавства.

– Приятно познакомиться, Савелий, – улыбаюсь я ему и машу рукой.

– Рома, это твой братик? Ты не говорил…

– Да, Ульян, Савелий – мой брат.

Рома с такой теплотой смотрит на ребёнка…

– Савелий, я – Ульяна, – совсем по-взрослому произносит она спустя несколько секунд.

Мальчишка глазеет на Ульяну, тянет к ней руку, и она тут же протягивает ему свою в ответ.

– Как ты себя вёл? – спрашивает у него Рома.

– Отлично он себя вёл, – доносится из глубины комнаты. – А ёлка твоя – отстой полный.

– Тебе понравилось на ёлке, Савва? – интересуется Рома, игнорируя слова того, кто до сих пор даже с места не сдвинулся.

Сидит и разглядывает нас. Взгляд у него, конечно… до костей прямо пробирает.

– Да… Там… там Дед Мороооз, Ёёёлка и…

– Снегурка, чьи ноги мы тоже заценили. Единственное, ради чего стоило посетить это мероприятие, – заканчивает за Савелия Абрамов, хмыкая.

«Посетить мероприятие».

Беркутов с ума сошёл, что ли? Доверить ребёнка, да ещё и больного, этому чудовищу.

Рома подкатывает глаза.

– Тебе пора, Ян, – холодно говорит он, и его губы при этом слегка дёргаются от раздражения.

– Да понятное дело, – усмехается тот в ответ.

– А ты кто?

Я не успеваю поймать Ульяну за руку. Мелкая уже несётся к человеку, которого я точно не хочу видеть рядом с ней. Ни при каких обстоятельствах. На расстоянии пушечного выстрела.

– Я – Ульяна, – подходит она к нему и с интересом разглядывает. – Добрый вечер.

Абрамов как-то странно на неё пялится, и я всё-таки не могу сдержаться.

– Ульяна, – строго зову её. – Отойди от него немедленно.

Да, возможно, это звучит грубо, но я достаточно хорошо знакома с Абрамовым для того, чтобы понимать, КТО передо мной.

– Привет, – снова произносит она. – Ты красивый. У тебя серёжка в ухе?

Протягивает маленькую ладошку. Дотрагивается до неё, похоже. А я в ужасе наблюдаю за тем, что происходит. Рома, между прочим, тоже косится на них с беспокойством. И меня это крайне настораживает.

– Ты тоже брат Ромы?

Ян в ответ не произносит ни слова. По-прежнему молчит, излишне внимательно рассматривая мою сестру. До того, как он резко поднимается с пола, я успеваю заметить промелькнувшее в его глазах выражение. И оно ему не присуще совершенно.

– Яяян, – тянет к нему руки Савелий, когда тот проходит мимо, никак на него не реагируя.

– Мы сейчас, – бросает мне Рома. – Дверь за ним закрою только. На кухню проходите, Алён…

8

Алёна

Пока Роман занят Савелием, мы с Ульяной пытаемся хозяйничать на кухне. Кухне, определённо являющейся мечтой любой женщины. Баснословно дорогая техника с феноменальным количеством озадачивающих меня кнопок, качественная на вид посуда и холодильник, в котором, кажется, есть абсолютно всё, а не только ингредиенты для оливье, помочь с которым попросил Роман.

– Охо! – стоя рядышком, восклицает Ульяна. – Рома ограбил супермаркет?

Достаю всё, что нам понадобится, и сама изумлённо хлопаю ресницами. Ульяна права, чего тут только нет. Этот холодильник – полная противоположность нашему. Тут столько заморских деликатесов, что нам и не снилось. Потому сестрёнышу и сложно скрыть свой дикий восторг.

Беркутов всё мне тут на кухне показал и объяснил, прежде чем уйти делать Савелию лечебный массаж. Наказал без стеснения брать всё что нужно и делать что душе угодно. И от этого очень не по себе. Всё же я нахожусь в чужой квартире и передо мной – чужие продукты.

Я минут десять вообще раздумываю на тему того, чтобы сбежать. Неудобно ведь до ужаса. Иду и напрямую озвучиваю свои переживания Роману. Сообщаю, что не нужно нам с Улей здесь быть.

Он вынужденно отвлекается от того, чем был занят, берёт меня за руку и, глядя прямо в глаза, произносит только два слова: «Останься, пожалуйста». И мне бы бежать отсюда, сверкая пятками… но почему-то не хочется.

– Снимай скорлупу, – какое-то время спустя обращаюсь я к Ульяне. – Нам ещё нужно добавить горошек и зелень.

Пока она с серьёзным видом занимается яйцами, я иду в гостиную. Останавливаюсь в проёме и какое-то время просто наблюдаю за братьями. Савва смотрит мультфильм, а Рома разминает ему ноги, используя комбинацию различных движений.

– Ром, – зову осторожно, – оливье готов. Может, нужно приготовить что-то ещё?

– Алён, не угробляйся, давай из ресторана всё закажем.

– Зачем из ресторана? – искренне удивляюсь я. – У тебя там столько продуктов, можно и самим приготовить что угодно.

– То есть ты настроена готовить? – поворачивается ко мне и вскидывает бровь.

– Я… не подумай, что хозяйничаю… просто…

– Алён, сразу предупреждаю, от меня толку ноль. – улыбается он. – Так что хозяйничай сколько угодно, если тебе не в тягость. Серьёзно, хочешь что-то приготовить – делай. Но не подумай, что я тебя для этого сюда привёз.

Я киваю, чувствуя вновь одолевающее меня смущение. Он возвращается к своему занятию, а я… решаю, что пусть хоть какой-то толк от меня будет. Всё-таки Роман забрал нас к себе, приготовил подарки. Могу же я в ответ тоже что-то сделать? Невзирая на наше прошлое, которое отчего-то вспоминается всё реже.

– Ульян, а давай мы с тобой Рому удивим?

– Давай! – загораются в момент её глазки.

– Ну тогда поехали…

Роман появляется на кухне спустя полтора часа. К этому времени мы с моим маленьким, болтливым поварёнком успеваем приготовить закуски: «сырных Снеговиков» и «рулеты по-царски». Также я ставлю в духовку курицу и картофель, делаю ещё один салат и начинаю жарить отбивные. Полагаю, на грохот, доносившийся пять минут назад, он и пришёл. Наверняка переживает, что я сломала ему тут чего-нибудь.

– Рома, ты не переживай, я аккуратно тут всё, и с ножами японскими вашими и со сковородой…

Парень пялится на происходящее вокруг, и глаза его полны искреннего изумления.

– Я ничего не сломала, не сразу разобралась с холодильником, он закрылся и не открывался, но потом вдруг на экране включился голосовой помощник и подсказал нам…

– Да, у тебя говорящий холодильник. Ты знал, Рома? – хохочет Ульяна.

Беркутов молчит. Подходит ко мне, рассматривает снеговиков, которых я убираю в холодильник, затем заглядывает в духовку, а после наблюдает за тем, как я переворачиваю отбивные.

– У тебя чудо, а не сковородки, – искренне восхищаюсь я. – Покрытие не поцарапаю, не волнуйся, всё лопаточками, у тебя тут их столько…

Он по-прежнему не произносит ни слова, а я, параллельно занятая приготовлением бананового чизкейка, для которого обнаружила всё необходимое, начинаю лихорадочно соображать, что не так. Может, я разошлась?

– Ром, ты прости, я, наверное, взяла то, что нельзя? – тараторю извиняющимся тоном.

– Лисица, – он вдруг приобнимает меня за талию и наклоняется ближе к моему лицу, – знал бы, что ты такая кудесница, притащил бы в свою пещеру гораздо раньше.

– Я бы не пошла, – признаюсь честно.

Потому что так и есть. В условиях той развернувшейся войны между нами, вероятность моего попадания в эту квартиру была равна нулю.

– Просто если вдруг я взяла то, что не следовало…

– Глупая, половина из всего этого отправилась бы в мусорку, если б не ты.

Мне дико слышать о том, что он выбрасывает продукты. В нашей семье так не принято.

«Было бы что выбрасывать», – ядовито замечает внутренний голос.

– Может, поцелуетесь ещё? – хихикая, комментирует Ульяна эти наши с ним неловкие гляделки.

Я тут же вспыхиваю и, спохватившись, спешу выложить отбивные на блюдо.

– Ульян, ты хорошо размешала? – заливаясь краской, интересуюсь я.

По-прежнему стою к ним обоим спиной. Сгорая от стыда, если честно. Ну, Ульяна! Да, признаю, засмотрелась в его глаза. То, что я вижу там, отзывается странным чувством в груди. Вот ненормально это всё. Глупости…

– Дай попробую. – Рома отодвигает меня в сторону и крадёт с тарелки отбивную.

– Это не еда из ресторана, конечно, – оправдываюсь я. – Рулеты и чизкейк я вообще впервые делаю. Давно рецепт читала, хотелось попробовать, но не было возможности. Так что если невкусно…

– Что там? Чизкейк? – смотрит на меня в шоке.

– Эм… Ему ещё стоять в холодильнике долго.

– Обалдеть, Лисицына. Я отправляюсь накрывать на стол в гостиной. Пора пробовать всё, что ты приготовила, – весело заявляет он.

Я, наконец, выдыхаю. Не злится, значит. Хорошо…

– Рома, я с тобой. Помогу всё расставить и салфеточки разложить, – спешит слезть с высокого стула Ульяна.

– Алён, ты икру и нерку тоже распаковывай, не то у местного кошачьего братства будет праздник, – подмигивает мне он.

– Ляля, дай салфетки и скатерть, – командует Ульяна, ткнув пальцем наверх.

Я достаю всё с холодильника. Засматриваюсь на причудливую, узорчатую скатерть с изображением резных, серебристых снежинок.

– Купил, что было, – пожимает плечами Рома. – Салфетки со Смешариками, потому что Савелий их обожает, – поясняет он, смеясь. – Еле достал…

Я не могу сдержать ответную улыбку. Вот кто бы мог подумать, что Беркутов будет ездить по Москве, пытаясь найти салфетки с изображением этих мультгероев. Прям представила себе эту картину. Беркут, требующий от продавцов Смешариков.

– Хватит угорать, Лисицына, – выхватывает из моих рук упаковку весёлых салфеток и, кажется, смущается. Вот это да!

Суетимся мы долго. Я готовлю ещё и пюре к отбивным, пока Ульяна под руководством Романа, кривляясь, таскает из кухни дорогущую фарфоровую посуду. И да, она всё-таки роняет одну из тарелок этого сервиза.

– Вот баловство твоё до чего доводит! – смотрю на неё сурово.

– Прости, – глаза по пять рублей.

Понуро опускает голову. Она так делает, когда понимает, что накосячила.

– Ульян, я тебе всегда говорю: осторожнее.

– Я не хотела, – дрожит её голос. – Но виновата.

– Молодец, что уж теперь сказать…

– Что случилось? – а это уже Рома.

– Прости, Ром, – развожу руками, пока он оценивает масштаб происшествия.

– Ты чё, реветь удумала из-за этой ерунды? – приседает напротив сестры он.

– Я случайно. Шшшла.. и… заболталась… ноги заплелись…

Тааак. Она начинает плакать.

– Ульян, ты серьёзно, ну-ка прекращай! – Рома обнимает её, пока я собираю осколки. – Это же просто тарелка.

– Тарелка из фарфора, – уточняю я.

– Из фарфора, но всё же тарелка, – смеётся он, а сестра начинает рыдать пуще прежнего.

– Гляди. Чтоб ты не расстраивалась, – он встаёт, достаёт с полки тарелку и неожиданно для нас обеих тоже выпускает её из рук. Да с таким выражением лица, что Ульяна невольно переключается со слёз на смех.

– С ума сошёл? – смотрю на него во все глаза.

– И ты, Лисица разбей. На счастье, – советует мне он, протягивая ещё одну тарелку.

– Вы обалдели оба, что ли?

– Бей давай. Я уберу, – отмахивается он.

– Бей, – присоединяется мелкая. – На счастье!

Я в ужасе смотрю на белоснежную фарфоровую тарелку, красивой квадратной формы. Вспоминаю квартиру Князевых, эдакий музей фарфора. И ту чашку, и ковёр. И реакцию Данилы. А потом и поведение его родителей.

– Ну же, Лиса, мы ждём! – Рома поднимает Улю на руки.

– Давай! – визжит она. – Будет весело!

– Ну ладно, дурики, – начинаю и я смеяться. Прямо какое-то массовое сумасшествие.

– Ну же! – подначивает мелкая.

– Вот же глупость, – ворчу вслух, закрываю глаза, чтобы не видеть это преступление, и разжимаю одеревеневшие пальцы, роняя тарелку.

Звонкое «дзинь» разносится по всей квартире. Третье по счёту.

– Еее! – вопит Ульяна, обвивая ручками плечи Романа. Жмётся к нему, а потом и вовсе в щёку целует. – Спасибо, Рома, что не поругал.

– Ну всё, быть нам всем троим теперь счастливыми, – задумчиво произносит он, глядя на меня.

Может, и нет никакого подтекста в его словах. Может, «всем троим» – потому что били тарелки все трое, а не потому что… Ой. Не думай. Может, он вовсе не то имел в виду. Но всё равно как-то тепло на душе становится…

9

Алёна

Мы садимся за стол только в половине двенадцатого.

– Сколько еды и красиво! – наблюдая за Романом, поджигающим толстые ароматизированные свечи в стекле, говорит Ульяна.

– И правда, много всего получилось, – оценив свои скромные труды, не могу не признать я.

Рома и вовсе руками разводит, демонстрируя тем самым отсутствие каких-либо слов. Ульяна сидит по другую сторону от Савелия. Мальчик выглядит уставшим, но довольным. Рома предупредил нас о том, что в любую секунду его настроение может измениться. И о приступах, которые порой случаются, тоже.

– А желания загадывать будем? – интересуется Лисицына-младшая, отправляя в рот один кусочек дорогой сырокопчёной колбасы за другим. – Надо написать и сжечь, потом бросить в стакан и выпить.

– Ульян, – я улыбаюсь. – Мы уже пробовали с тобой на день рождения. Не сбылось.

– Так потому что на Новый год надо! – оптимистично выдаёт она. – Рома, неси бумажки и ручку.

Беркутов послушно поднимается со стула. Я не знаю, по-моему, Уля совсем обнаглела. Она как-то странно на него действует. Вообще, Рома и дети – отдельная тема. Это как будто совершенно другой человек.

– Давайте включим идиотский «голубой огонёк» или как там это называется, – предлагает вернувшийся из спальни Рома, отдавая листок и ручку сестре.

Находит пульт и включает концерт, который идёт по первому каналу.

– Мать вечно это смотрит. Каждый год одно и то же, ей-богу.

– Можем мультики оставить, – пожимаю я плечами.

– Да не, пусть поют. Правда, на эту песню у меня теперь аллергия, – мрачно отзывается он, глядя на певицу, танцующую в мини и напевающую всем известный трек.

Интересно, она ему нравится внешне? Стопроцентно да. Блондинка. Вон ноги какие от ушей и грудь большая.

– Лошадь силиконовая, – к моему немому удивлению вздыхает он, потирая ладони. – Поёт в принципе ничё так.

Не могу сдержать улыбку. Клянусь, иногда мне кажется, что Рома умеет читать мысли.

– Ну что, будем дегустировать всё, Лисицына. Но сначала угостим Савелия. Да, родной? Тебе правда можно не всё.

Минут пятнадцать мы едим, кормим Савву, просто смотрим телевизор и смеёмся. Ульяна изображает из себя эстрадную певицу, сжимая в ладони пульт. Пляшет, глаза закатывает, волосы игриво назад откидывает. Савелий ей хлопает. Рома без конца ест, да подкладывает мне. Я впервые в жизни пробую чёрную икру и копчёную рыбу под названием нерка. Жмурюсь от удовольствия, и Рома пододвигает ко мне всю тарелку, ласково потрепав по волосам.

За минуту до двенадцати, пока президент России произносит традиционное поздравление, мы уже наготове.

Листочки. Ручка. Зажигалка Абрамова, которую он очень кстати выронил на ковре. Газировка. Ведь спиртного на нашем столе нет. Думаю, причины ясны.

– Три, два, один, – считают они на пару. – Пишем!

Я быстро вывожу «Хочу, чтобы Ульяна была здорова и счастлива», передаю ручку Роману. Он поджигает мою бумажку левой рукой, а правой строчит что-то на своём листочке.

Часы отбивают двенадцать последних ударов уходящего года.

– Быстрее! Не успеем! – визжит Уля. И вот уже её листочек вспыхивает маленьким красным пламенем.

Мы с Ромой хохочем, потому что получается всё как-то через одно место. Савелий, наблюдая за нами, начинает смеяться.

– Пьём! Пьём! – ускоряет процесс Уля.

Вот же делать нечего! Но все трое до гимна успеваем проглотить свой лимонад с пеплом.

– С НОВЫМ ГОДОМ, Савка! С НОВЫМ ГОДОМ, девчонки! – целует брата и, поднимаясь со стула, громко поздравляет нас Рома.

– С НОВЫМ ГОДОМ! – улыбаюсь я, вставая тоже. Мы звонко стукаемся бокалами.

– УРРРА! – визжит Ульяна на пару с Савелием.

Тем временем на улице уже начинается характерная стрельба. Это гремит раскатами праздничный фейерверк.

– Ляль, глянь! Вот это да!

Сестра бежит к огромному панорамному окну. Я тоже направляюсь туда. И правда красиво. Чёрное небо разрезают разноцветные линии и яркие вспышки.

– Оооо, салююют! – Савва, который сидит у Романа на руках, почти не моргает и машет руками.

Ему, судя по реакции, очень нравится. Только вздрагивает бедный от каждого взрыва.

– Савва, ого да? – Улька хватает его за руку. – Клааасс! С Новым годом!

Они визжат на пару, а я впервые за несколько лет чувствую самую настоящую атмосферу праздника. А главное, что это чувствует радостная Ульяна. Она крепко обнимает меня, утыкаясь лбом в живот и шепчет, что любит, а я едва сдерживаю слёзы.

– Ульянка, скорее идём подарки открывать. Пора, – улыбается Рома.

Праздник у нас задался на славу. До отвала наелись, насмеялись. Пели, играли в крокодила: лепили друг другу на лоб бумажки и пытались отгадать слова. В итоге в половине третьего обессиленные и вымотанные Ульяна и Савелий отключаются прямо на диване.

– Пошли потанцуем, – Рома совсем неожиданно хватает меня за руку и ведёт ближе к ёлке.

Его телефон, который лежит на кофейном столике, без конца вибрирует, но он даже не реагирует на него. Один раз только ответил. Родителям.

Уверенно обнимает меня за талию, кладёт мои руки себе на шею. И мы теперь настолько близко друг к другу, что я чувствую его горячее дыхание у своего уха.

Сердце громко и больно стучит. Его. Моё.

Нечем дышать, голова начинает кружиться. От его запаха, который, кажется, я теперь узнаю из тысячи… От лёгких прикосновений мягких губ к моей скуле. И просто от того, что мы медленно двигаемся под музыку.

Рома притягивает меня к себе ещё ближе. Зарывается носом в волосы, осторожно гладит спину.

– Лисица, – выдыхает шумно.

Я зажмуриваюсь, пытаюсь совладать с собой и с тем, что происходит у меня внутри, но ничего не получается. Это сильнее меня…

Парень оставляет на моей шее лёгкий поцелуй, посылая стаю мурашек, разбегающихся по телу.

Отклоняется назад. Он так смотрит на меня… Я этот момент на всю жизнь запомню. И ощущение трепета, поглощающего каждую мою клеточку.

– Алён, – заправляет прядь мне за ухо. Скулы напрягаются.

Глаза в глаза. Они лихорадочно блестят, но вместе с тем в его взгляде есть какая-то отчаянная решимость, и это заставляет меня изрядно нервничать. Испытывать какое-то давящее, жгучее предвкушение. Я вообще ужасно плохо соображаю, когда расстояние между нами сокращается.

– Я люблю тебя, – произносит на одном дыхании он, выбивая из меня последние сомнения.

«Я люблю тебя»…

Его такие неожиданные для меня слова эхом звучат в глупой голове. Смотрю на него, смотрю… Он такой красивый и сильный, мужественный. Неужели, мой?

Его глаза прожигают. Растапливают лёд безжалостно. Сердце сбивается с ритма. Почти останавливается, когда я, набравшись смелости и переступив через свою робость, решаюсь подарить ему то единственное, что могу…

Секунды кажутся вечностью. Я дотрагиваюсь дрожащими пальцами до его скулы и встаю на носочки. Закрываю глаза и, умирая от горячего смущения, заливающего щёки, всё же прижимаюсь своими холодными губами к его.

Не умею. Не знаю, что нужно делать, но, когда он зарывается ладонью в мои волосы и сильнее сжимает в объятиях, задыхаясь от волнения вместе со мной, теряю голову и отдаюсь на растерзание инстинктам. Обнимаю его крепче за шею, несмело подаюсь навстречу и падаю. Падаю прямо в небеса…

Туда, где мы с ним вдвоём. Парим. Высоко-высоко.

Чувство невесомости, оглушительной эйфории накрывает, одурманивает, даёт ощутить себя нужной. Особенной. Желанной. Слабой девочкой, которую могут любить.

Рома аккуратно толкает меня к стене. Горячо и умело целует в ответ. Сперва осторожно, будто боится разрушить этот удивительный момент, но я неуверенно открываю рот, позволяя ему чуть больше… и всё меняется почти моментально. Мы окончательно теряемся в долгом, откровенном поцелуе. Слишком взрослом, наверное, но поделать с этим ничего нельзя. Оба с ума сошли как будто. Одновременно.

Не слышу ничего. Не вижу ничего. Только чувствую необъяснимое тепло, огненным шаром горящее внутри. Осознаю глубокую привязанность к этому мальчишке, успевшему занять внутри меня столько места, что самой страшно. Страшно представить, что его вдруг не окажется рядом… Страшно представить, что всё исчезнет так же быстро, как появилось.

Обмен микробами по полной программе, но какая разница, если это так прекрасно, что даже соображать и рассуждать на тему происходящего не хочется.

Потом… Всё потом.

– Сбылось, Лисица, – прижимаясь своим лбом к моему, шепчет он, тяжело дыша. А затем снова нетерпеливо припадает к моим губам.

Я улыбаюсь.

Целуй меня, Рома. Пожалуйста. Я хочу. Очень.

10

Ян Абрамов

Предновогодняя суета несказанно раздражает. Вера в то, что грядущий год подарит лучшую жизнь – всегда меня крайне забавляла. Но не поражала, нет. Человек – существо довольно примитивное. Ему нужна эта самая надежда на светлое будущее, как крылья гусенице, превращающейся в бабочку. Мнимая атмосфера ожидания перемен. Воодушевление. Глупая и такая обманчивая эйфория.

Наивные… Это всего-навсего набор чисел в календаре. Не более. Нет никакого сакрального смысла в том, что в году насчитывается двенадцать месяцев, а тридцать первого стартует новый виток. Это традиционное хождение по кругу, ведь жизнь рода людского циклична…

Со скучающим видом смотрю перед собой и сканирую толпу. Все эти счастливые, до противного одинаковые лица, на которых отражается предпраздничное предвкушение, вызывают приступ стремительно подкатывающей тошноты. А может, дело в этом навязчивом, приторно сладком цветочном запахе?

Жму на кнопку, и стекло съезжает вниз, запуская в салон «Мерседеса» свежий, морозный воздух.

– Духи отвратные, – озвучиваю вслух свой вердикт.

– Ну Ян! – Шевцова тут же демонстративно дует губы. – Это же люкс!

– Бренд не всегда имеет значение. Дело вкуса, – отвечаю я нехотя.

– Хочешь, чтобы я купила другие? Скажи тогда какие. Мне важно, чтобы и тебе они нравились, – её голос так и сочится обидой, но мне, откровенно говоря, наплевать.

Молчу. Хочу лишь одного – чтобы она снова закрыла рот. Только так можно вынести её навязчивое присутствие.

– Может, мне достать те, которые я видела у тебя в квартире? Ну, розовый такой флакон, – поясняет она. – Я понюхала, мне они «зашли».

Меня передёргивает от мысли, что она воспользовалась ими.

– Не вздумай даже, – выходит довольно резко.

– Ооо, ну, нет так нет, – трещит пустоголовая. – Слушай, я тут вернуть хочу… – Алла достаёт что-то из сумки.

– Тебе кто давал разрешение брать её? – гневно интересуюсь я, глядя на экземпляр до боли знакомой книги, который она сжимает своими красными когтями.

Книга совершенно точно лежала в бардачке. Что она там забыла? Ах да, доставала оттуда средство защиты пару дней назад.

– Ну мне захотелось посмотреть. Название такое, с пафосом, – глупо фыркает она. – Я пыталась читать, клянусь. Чушь какая-то.

– Не стоило даже начинать, – щёлкаю лепестком, чтобы сработали дворники и жму на педаль газа, обгоняя плетущуюся впереди «Камри». – Тебе не дано понять.

– Ой, а можно не грубить, Янчик? – пища, просит она.

– Не называй меня так. Говорил, что бесит неимоверно, – предостерегаю ледяным тоном. – На место вернула быстро. И впредь не вздумай без спроса брать мои вещи. Ясно тебе?

– Ясно. – Алла тяжело и протяжно вздыхает. Закрывает бардачок и примирительно выставляет ладони вперёд. – Вернула, не надо так агрессировать.

Я молчу. Тупая шкура.

– Ну и о чём, по-твоему, эта книга?

– Тебе зачем вдаваться в её смысл? – вскидывая бровь, поворачиваюсь к ней. – Что с лицом, кстати?

– А что с ним не так? Праздничный макияж, в салоне делала, – произносит севшим голосом.

– Больше похоже на театральный грим.

– Ты невыносим! – всплёскивает руками и морщит лоб.

Я усмехаюсь. Что есть, то есть, но проявлять ко мне симпатию никто не просил. Помнится, сама со мной познакомилась.

– Так что там с этой историей? Хочу обогатиться духовно, – возвращается она к своему вопросу.

Ого… Обогатиться духовно. Сильное заявление. Ей не присущее абсолютно.

– Книга о том, как человек учится осознавать ценность прожитого мгновения. О жажде жизни перед лицом смерти. О безумии, избавляться от которого нельзя ни в коем случае.

Какое-то время Алла молчит. Зависла. Хотя куда ей размышлять на столь философские темы.

– Мне понравились твои фотографии. Они… хм, необычные. Стильные. И картины чёрно-белые в карандаше – тоже огонь. А меня нарисуешь? – выдаёт вдруг Шевцова. – Я бы с удовольствием попозировала. И нагишом тоже.

Подмигивает мне. Стискиваю зубы до хруста. Злость накрывает моментально.

– Ты заходила в студию? – сталью звенит мой голос.

– Я… там было открыто… я просто осмотрелась, – испуганно мямлит и виновато пожимает плечами, уставившись на меня. – У тебя талант. Ты знаешь?

– А у тебя отсутствие инстинкта самосохранения, – стреляю в неё испепеляющим взглядом.

– Ну не злись, просто любопытно стало, – лезет ко мне, но я дёргаю головой влево.

– Любопытство кошку и сгубило.

– Какую? – не понимает она.

– Неважно.

– В клуб сегодня едем? – переводит тему.

– Я не еду.

– Почему? А где же тогда ты будешь встречать Новый год? Не с друзьями? Не со мной? Я думала, что мы…

Её болтовня капитально действует на нервы.

– Ты в последнее время слишком много думаешь, – замечаю я, останавливаясь на перекрёстке. – В твоём случае это вредно. Вон даже морщина на лбу появилась.

– Что? – Она опускает солнцезащитный козырёк и внимательно пялится в зеркало, приняв мои слова за чистую монету. – Ну чё ты доводишь меня! Нет там никакой морщины!

Пока курица возмущённо кудахчет и осматривает свой излишне разукрашенный фейс, я меняю радиостанцию. До оскомины раздражает та примитивщина, от которой она тащится.

– Ну Ян, на фига ты переключил, – противно ноет, – там моя любимая песня играла…

– Кровь из ушей.

– А мне нравится…

Неудивительно. Музыка для деградантов. Ни мелодии, ни стоящего речитатива. Набор слов и пара аккордов.

– Что насчёт Лисицыной? Как и договаривались? Третьего надо выманить её в загородный дом? – спрашивает Алла, складывая козырёк.

– Отбой, – сообщаю я ей коротко.

– Как это отбой? – переспрашивает, не скрывая изумления. – Но ты же сам говорил…

– Я. Сказал. Тебе, – повторяю с нажимом. Ненавижу, когда приходится объяснять что-либо дважды. – Мне это больше неинтересно.

Ловким движением достаю сигарету из пачки и зажимаю фильтр губами. Разгоняюсь по Ленинградке.

– Ну блин, а может, всё-таки…

– Нет, – обрываю её на полуслове, щёлкая зажигалкой. – Я передумал.

– Вот те на! И с чего вдруг? – удивляется блондинка. – Она меня пипец как бесит! Я бы с удовольствием её проучила.

Мои губы невольно растягиваются в кривой полуулыбке. Ещё одна особа, жаждущая расправы. У Лисицыной прямо паталогическая удача на тех, кто желает испортить ей жизнь. Даже жаль её в какой-то степени. Сперва мой розыгрыш с похищением, потом травля, организованная мной же, а затем и Ника, оказавшаяся ещё более чиканутой, чем я предполагал… Вырезать ножом слово на живом человеке – это даже для меня перебор. Совсем двинулась на почве ревности.

– Так, а чего ты передумал, Ян? – насупившись, пытается настойчиво вытащить из меня объяснение Шевцова.

– Глухая или тупая? – вопрос риторический. – Говорю же: азарт пропал.

В принципе мои слова недалеки от истины. Мстить Беркутову через эту страдалицу уже не комильфо. Девка как никак. Да и получила уже сполна. Не сломалась по итогу, как многие. Это определённо заслуживает уважения. Есть в ней что-то. Пусть дышит, на радость одному потерянному для общества.

Я вспоминаю лицо Ромео в тот вечер. Желваки, которые ходили туда-сюда. Трясущиеся руки. Обеспокоенный взгляд. Аж через гордость свою переступил. Так спешил в аэропорт, что решил воспользоваться моими услугами. Да-да. Всё понятно. Заклинило тебя на убогой конкретно. Глаза дикие. Палево жёсткое.

Давно заметил этот исходящий от него нездоровый интерес к Лисицыной. И намного раньше, чем он сам. Занимательно, однако. Понаблюдаю за тем, как эфемерное, светлое чувство сменится острым разочарованием. А именно так и будет. Презабавно было слышать от него эту его пламенную речь о том, что Лисицына особенная. «НЕ ТАКАЯ».

Все они шлюхи. В большей или меньшей степени. Как гласит восточная мудрость: «Дьявол создал женщину, пока Аллах почивал».

– Яяян, – тянет Шевцова после затянувшейся паузы. – Может, хоть в ресторан заедем? Всё-таки праздник. Зря я, что ль, наряжалась?

– Ты просила просто подвезти тебя, – недоумеваю я. – В мои планы не входило времяпровождение с тобой.

– Я же соскучилась. Надеялась, что к тебе поедем, ну или к твоим родителям. Да и на клуб, вообще-то, рассчитывала, – рассказывает понуро о своих наполеоновских планах, пока я печатаю Беркуту сообщение.

Мне Савелия забирать через час. У нас по программе Кремлёвская ёлка.

– Я занят. Какие родители, Шевцова, ты о чём вообще? – убираю телефон. – Переморозила мозг на остановке?

– Мы, вообще-то, с тобой встречаемся как бы, у нас отношения, – оскорбившись, информирует меня она. – Было бы неплохо познакомиться с твоей мамой и твоим папой.

«Встречаемся». «Познакомиться с твоей мамой и твоим папой». Всевышний, помоги мне.

– Ты преувеличиваешь ценность наших «отношений», – отвечаю я, съезжая с Ленинградки. – Ты же не думаешь, что я знакомлю с родителями всех тех, с кем сплю? Вроде старше, а рассуждаешь, как наивная малолетка…

– Отлично просто, – складывает руки на груди и отклячивает губу. Надулась. Снова. – Подарок-то будет к празднику?

– Я похож на долбаного Санту? – искренне смеюсь. – Чего ты ждала от меня? Сюрпризов? Развлечений?

– Ну ясно! – аж задышала от негодования чаще. Вон даже стёкла неоднозначно запотели.

– Не кипятись, Шевцова. Возьми, сколько надо, – киваю я. – Заслужила. Порадуешь себя чем-нибудь.

– Вот уж спасибо, – она сперва показательно отворачивает нос к окну, но потом, тяжело вздохнув для пущей драматичности, всё же тянется к портмоне.

– Всё покупается и продаётся, и жизнь откровенно над нами смеётся. Мы негодуем, возмущаемся, но продаёмся и покупаемся, – не могу не прокомментировать я.

– Чё? – доставая из кошелька купюры, хмурится она.

– Не чё, а кто. Омар Хайям Нишапури.

– Певец, что ли? – убирает деньги в дешёвую сумку-подделку. Хочет быть частью того, чем никогда не станет. В силу своего слабоумия.

– Персидский философ, математик, астроном и поэт.

Она цокает языком.

– Клянусь, ты не только самый красивый парень из тех, что у меня были, но и самый странный…

– Сочту за комплимент, – усмехаюсь я.

А ты, пожалуй, самая глупая и недалёкая из тех, с кем я когда-либо был знаком. Мозг размером со спичечную головку.

– Знаешь, чего не пойму? – стреляет в меня глазами недовольно. – Почему нам, женщинам, нравятся вот такие бездушные сволочи, как ты? Внешность привлекает, окей. Но всё же…

– О Пушкине, надеюсь, слышала? – поворачиваюсь я к ней.

Милая, однако, у нас выдаётся беседа сегодня.

– Естественно! – гневается тут же. – В школе проходили. Я НЕ ТУПАЯ, ЯН!

Я бы поспорил.

– Так вот ему как раз принадлежат следующие слова, отражающие, как мне кажется, ответ на твой вопрос.

– И? – в нетерпении ёрзает на сиденье.

– «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. И тем её вернее губим средь обольстительных сетей».

– Ооо, прекрасно, ни черта не поняла, что Александр Александрович хотел всем этим сказать! – язвит, закатывая глаза.

Александр Александрович. Безнадёга точка ру. Таким, как она, вообще надо запретить рот открывать. Только если для более подходящих целей.

– Я погуглила ещё одну книгу с твоей полки, чтоб узнать больше о твоих увлечениях. – Она замолкает на несколько секунд и пялится в телефон.

– Польщён таким пристальным вниманием с твоей стороны.

– Бредятина про хромого сироту. Как ты это читаешь? Скучно же.

Одноклеточное. Что с неё взять?

Напрягает её чрезмерный интерес к моей персоне. И книгу она погуглила, и в студию залезла. Мышь пронырливая. Пора уже от неё избавляться. Утомила своей непроходимой тупостью. Кругозор этой пигалицы тотально замкнут, да и в постели она «так себе куртизанка».

Притормаживаю и жду сигнал светофора, игнорируя её трескотню. Сорок секунд. Барабаню в нетерпении по рулю и наблюдаю за тем, как с неба крупными хлопьями опускается снег. Такими темпами Москву ждёт не Новогодняя сказка, а бесконечные «райские» пробки. Рабы и так устали от них за неделю, а тут суббота – и то же самое.

Какая-то ворчливая старуха, и без того передвигающаяся словно в замедленной съёмке, роняет пакет прямо посреди дороги. Всплёскивает руками, потому что апельсины стремительно разбегаются по грязному асфальту, обработанному химикатами.

Парочка пешеходов, идущая следом, принимается ей помогать.

– Я, кстати, как-то ходила в театр. Как по мне, скукота! – доносятся до меня обрывки эмоционального монолога Аллы. Адресованного, очевидно, мне. – А балет? Это ж вообще смешно…

Да быстрее уже! Зелёный горит, а эти растяпы всё ещё поднимают апельсины, яркими пятнами выделяющиеся на дороге.

Девчонка в белой куртке резко поворачивается. Встревоженный взгляд, выставленная вперёд в благодарном жесте рука. Улыбается, будто извиняясь. А я пялюсь на Неё в немом шоке и поверить не могу тому, что вижу своими собственными глазами.

11

Ян

Показалось, что девчонка смотрит прямо на меня. И только лишь секундой позже вспоминаю, что эту тачку Она не знает, да и лобовик тонирован в хлам. Меня не видно стопроцентно. К тому же, как ни крути, не может этот человек вот так улыбаться мне. Не после того, что было.

Вижу эти до боли знакомые, тонкие черты лица, и в глотке мгновенно пересыхает.

Сглатываю.

Пульс учащается.

Пальцы сжимают руль до скрежета наппы.

Галлюцинация, может? Но нет… Совершенно точно нет. Это Она.

Хватает бабку под руку и помогает ей перейти на другую сторону, то и дело поглядывая на сигналящих им водителей. Очень типичное для неё поведение. Участие и сострадание – то, что она безуспешно пыталась разбудить во мне.

– Как думаешь? – фоном всплывает опостылевший вкрай голос Шевцовой. – Эй, алё, ты вообще сегодня собираешься меня слушать или нет?

– Нет, – бросаю честно и включаю поворотник.

Не выпускаю из вида белую куртку и длинные светлые волосы.

– Ну это просто хамство, Ян, ты…

– Выходи давай, отсюда пешком дотопаешь, – притормаживая у обочины, оповещаю её я.

– ЧТО? – возмущается и сводит брови к переносице. – Ты серьёзно? Но мы же не доехали! – осматривает местность. Справа от нас небольшой рынок, где активно толкается локтями народ. – Ну просто замечательно! Сначала тебе не нравятся мои духи, потом макияж, дальше ты намекаешь на то, что я тупая, а теперь вообще высадить решил посреди дороги. Класс!

– Я не намекаю, а прямым текстом говорю, – включаю аварийку.

– Вот что! – Она со злостью цепляется когтями за ремень безопасности. Отстёгивает его и хватает свою фейковую сумку. – Я-то уйду, но вот не надо только мне потом названивать!

Рассмешила, честно. Все эти дни она сама обрывала телефон.

– И вообще! Я пойду в клуб, понял? БЕЗ ТЕБЯ ПОЙДУ! Меня Олег туда звал, да будет тебе известно!

Повелась, ожидаемо. Одноразовая салфетка. Говорю же, все они одинаковые. Шкуры по натуре.

– Свали уже, Шевцова. – Терпению приходит конец, и она это понимает по обращённому к ней кислотному взгляду.

Ещё немного и я сам вышвырну её отсюда вон.

– КОЗЁЛ! – кричит, вылезая из машины.

Отходит, оборачивается и, с горящими яростью глазами, вскидывает вверх средний палец. Только мне нет до неё никакого дела. Гораздо больше меня заботит Та, которую я не видел уже почти год.

Рука снова тянется к пачке сигарет. Прищуриваюсь, наблюдая за тем, как предмет моего давнего интереса ходит взад-вперёд. Ёлку выбирает, общаясь с продавцом кавказской наружности. Мужик чересчур широко ей улыбается и предлагает откровенную порнуху. Полулысые деревья, которые хочет загнать в первую очередь. Гнида мелочная.

Парень, в котором я узнаю её младшего брата, Лёшу, показывает на дальний ряд. Смышлёный. Я всегда так считал. Горе-торгашу приходится оставить навязчивую идею впихнуть испорченный товар.

Жадно очерчиваю взглядом хрупкую фигуру стервы.

Арсеньева Дарина. Даша…

Та самая девчонка из прошлого.

И, сука, до сих пор дышать ровно не получается. Как будто вчера всё было. Она. Он.

Дрянь конченая.

Протягивает кошелёк брату, а сама разворачивается. Телефон к уху прижимает. Разговаривает с кем-то, хмурится, кивает и опускает глаза на часы. Как-то нервно по сторонам осматривается.

Прожигаю взглядом Ту, что когда-то стонала подо мной и шептала ничего не значащие слова.

Ту, что отравила существование на какой-то незначительный период времени.

Ту, чей навязчивый образ ещё долго преследовал и мучил меня, мешая спать и без того наполненными инсомнией ночами.

Ту, что заставила навсегда забыть о том, что в этом циничном и жестоком мире есть что-то искреннее и чистое. Верно говорят: «от очарования до разочарования всего один шаг».

Затягиваюсь тяжёлым дымом до болезненной рези в лёгких. Задыхаюсь от никотина. Кашляю. Не изменилась. Всё такая же, и антипатия к ней душит так же сильно, как прежде.

Живёт себе дальше. Ёлку пришла купить к празднику…

Стряхиваю пепел в открытое окно. В груди неприятно жжёт, поднимая со дна некоего подобия души всё то, что, как мне казалось, осело намертво. Ломает до сих пор. Тупо ядовитая обида, химическим коктейлем разъедающая внутренности. Даже спустя год.

Твою мать. Я ведь и правда не ожидал увидеть Её.

Нога зависает над педалью газа. Поворачиваю голову вправо и мрачно наблюдаю за этими двумя. Паренёк вскидывает руку, прощаясь с Ней. Тащит ёлку прямо на горбу. Арсеньева машет ему в ответ. Покупает мандарины, какие-то овощи. Затем долго выбирает гирлянду. Потому что вечно сомневается.

Однажды я уже говорил ей, сомнение – худший враг. Оно мешает. Из-за него мы теряем то вожделенное, что могли бы получить. И да, для неё эти слова тогда стали фатальными…

Зачем я наблюдаю за ней, не могу понять. И зачем потом еду следом – тоже. Очнуться от морока получается только в одном из дворов, когда Она исчезает в подъезде невзрачной двенадцатиэтажки.

Запоминаю зачем-то адрес. Сюда, значит, переехала. К чему мне эта информация? Хотел бы найти, давно достал бы из-под земли. Выбрасываю очередной окурок в окно и жму на газ.

К чёрту тебя, сука…

В загородном доме всё как всегда. Мать руководит бегающими туда-сюда официантами, раздавая последние указания. Отец сидит у камина в гостиной, медленно раскуривая трубку. Плевать он хотел на то, что дым всегда раздражает мать.

– Куда? – окликает меня он.

Молчу, обуваясь.

– Ян, я к тебе обращаюсь.

– Тебя это не касается, – зашнуровываю ботинки.

– Снова к ней едешь? – в его интонации сквозит то, от чего выворачивает наизнанку. – Будто это теперь имеет значение.

– Не лезь ко мне, – отзываюсь холодно.

– Избавился от серьги? Правильно. Ходишь, как не пойми кто…

– Отвали.

– Ян, – встревоженный голос матери врывается в наш «тёплый» диалог.

– Снова туда собирается. Уже попахивает отсутствием здравого смысла, разве не понимаешь? – продолжает равнодушно изгаляться отец. – Хоть ты ему скажи, Марьяна.

– Ян, давай на этот раз ты проведёшь вечер с нами? – кладёт руки мне на плечи, но я тут же одним движением сбрасываю её ладони.

Встаю, поднимаю брошенную на диван куртку.

– Новый год – семейный праздник, – опустив глаза, произносит она.

Снова тянет ко мне свои руки, поправляет воротник. До блевоты тошно. Настроение после посещения квартиры Беркутова и так в ноль, а тут ещё она…

– СЕМЕЙНЫЙ праздник? – кручу в руках яблочный гаджет и смотрю на них насмешливо. – Вы оба просто образец истинного лицемерия.

– Прекрати! – гневается в секунду папаша.

– Самим не противно купаться в этой мерзкой лжи? – невозмутимо продолжаю я. – Один ещё вчера нагибал очередную подстилку в офисе, а вторая уже которую неделю подряд развлекается с новым водителем.

– Закрой. Рот, – цедит Абрамов-старший, пристально на меня глядя.

Ненавидит. Я для него, как горящее огнём напоминание. Извечный раздражающий фактор.

– Ян, прошу тебя, – голос матери предательски дрожит.

Глаза блестят от слёз. Но они давно уже меня не трогают. С тех самых пор, как она опустилась…

– Давайте, продолжайте играть в цельную ячейку общества. Только без меня, – направляюсь в сторону выхода.

– Стой, мы не закончили!

– Я закончил.

– И когда ты успел превратиться в такого ублюдка? – вполне искренне интересуется блестящий адвокат, но совершенно никчёмный отец.

– Ты в этот момент отдыхал с очередной своей пассией на Бали.

– Ну… знаешь ли! – гаркает, вставая.

– От худого семени не жди племени, – саркастично бросаю я в ответ. – От осинки не родятся апельсинки. Отец – рыбак, а дети в воду смотрят. Отсеки собаке хвост – не будет овца. Мне продолжать?

– Ты это слышишь, Марьяна? Твой сын вконец потерял совесть! – брызжет он слюной.

– Нельзя потерять то, чего не имеешь, – говорю ему напоследок.

– Иди, иди. Мучайся! Грехи замаливай! – орёт вслед породивший меня на этот свет. – Да только её это не вернёт!

– Игорь! – пытается осадить его мать.

Сказал наконец то, что годами крутилось на языке. Не выдержал всё-таки. Похвально…

Поворачиваюсь. Посылаю в его сторону взгляд, полный ответной ненависти. Давно уже обоюдной.

– Пожалуйста, давайте не будем, – часто дыша, произносит мать, словно лезвием разрезая давящую тишину. – Не в этот день.

– Я виноват, но и ты с себя ответственность не снимай. Напомнить, где ты был? – повышаю и я на него голос тоже.

– Я прошу вас… – мать мечется от меня к нему. – Не надо, пожалуйста.

Только из-за неё, клянусь.

Молча ухожу. Уже на улице, после грохота хлопнувшей входной двери, грудь наполняется битым стеклом. Дышать тяжело. В глазах подозрительно щиплет. Даже так, что ли…

Задел всё же.

Сажусь в тачку и пару минут тупо лежу, соприкоснувшись пылающим жаром лбом с прохладой кожи руля. Нарочно не включая обогрев. Зажмуриваюсь.

Руки трясутся.

Уши закладывает.

В голове калейдоскопом одна за другой сменяются навязчивые картинки.

Вспышки. Яркие. Как цветные фотоснимки.

Сдирают кожу заживо. Заставляют чувствовать привычную агонию, настигающую почти всегда внезапно. Врывающуюся в разум, пролезающую в то, что ещё можно подвести под понятие души.

Запускаю двигатель. Невидящий взгляд на полупустую загородную дорогу. Еду туда, откуда не возвращаются… По пути покупаю цветы. Нежно розовые лепестки роз тут же примерзают, когда достаю их из багажника.

– Я уже думал, что ты не приедешь, – сверкая золотым зубом, скрипит охранник, стрельнув у меня сигарету.

Молча протягиваю ему несколько пятитысячных купюр.

– Смотрю на тебя каждый год и диву даюсь. В праздник – на кладбище. Да ещё и прямо в новогоднюю ночь, – закрывая за мной ворота, говорит он.

– Кому праздник, а кому вечная петля, – бросаю, проходя мимо.

– Сочувствую, сынок. Не примёрзни там насмерть.

– Не переживай, – давлю усмешку. – Такие твари, как я, удивительно живучи.

Он что-то вещает мне в спину, но я уже ничего не слышу. Только долгожданную тишину и хруст снега под ногами, в свете луны отливающего голубоватой белизной.

Минуты через три сворачиваю влево. Ещё два памятника – и я, преодолев сугробы, на месте.

– Привет, Алис, – оставляю цветы на припорошенной снегом мраморной плите.

Сгребаю снег с лавки, подсвечивая пространство фонарём от телефона, и стелю одеяло. Ставлю на стол бутылку виски. Сажусь и кручу онемевшими пальцами стеклянную тару с золотистой жидкостью. Сегодня компанию мне составит ирландский виски.

– Я с тобой, как всегда. Тоже решила, что не приду? – посылаю вопрос в удручающую пустоту.

Открываю бутылку и прижимаю её к губам. Дурной тон, но меня устраивает именно так. Приходит оповещение. Сбрасывая очередной вызов от матери, читаю смс.

«Не вздумай сидеть всю ночь, идиот. Сегодня минус семнадцать. Нет желания завтра наблюдать там твой окоченевший труп»

Беркутов. Заботу проявляет. Да, друг, ты определённо лучшее, что я имею. Ты и Савелий.

Отпиваю ещё, наслаждаясь тем, как горячая жидкость обжигает на контрасте глотку.

«Иди. Мучайся! Грехи замаливай! Да только её это не вернёт!»

Будто я сам этого не понимаю. Сдохнуть – слишком простая расплата. Жить, и из года в год лицезреть эту надгробную плиту – заслуженное и довольно жестокое наказание. Напоминание о том, что ты по-прежнему дышишь и ходишь по земле, а она – нет…

Смотри. И помни. Раскалённым клеймом на протухшем сердце выжжено: «Ты виноват».

– Не прощай меня, Алиса, – вымученно выдыхаю, выпуская пар изо рта.

Говорят, что время лечит. Увы, это не так. Ты просто привыкаешь к боли.

12

Роман

Пока Лисица принимает душ, я пытаюсь дозвониться до Абрамова. Тщетно. А ведь уже половина четвёртого. И я точно знаю, что он снова там, на кладбище.

Набираю вызов. Сбрасывает. Минуту спустя приходит фотка. Тьма, освещённая вспышкой. Снег, Ян, виски и безмолвный памятник. Жутковатое селфи, но так я хотя бы понимаю, что он не замёрз там насмерть.

«Мы с Алисой ещё немного поболтаем, и я уйду».

Сажусь на край дивана. Роняю лицо в ладони и тяжело вздыхаю. Каждый год в этот день он едет туда, к своей сестре. И вряд ли когда-нибудь будет иначе… Пропускаю волосы сквозь пальцы, едва не выдирая их. Поворачиваю голову и смотрю на тихо посапывающего Савелия. Сегодня он спит удивительно спокойно. Наверное, вся эта праздничная атмосфера его очень утомила. Но он совершенно точно был счастлив. А это главное, ведь впереди у нас – снова неизвестность.

Встаю. Подхожу к дивану с другой стороны и аккуратно беру Ульяну на руки. Она нехотя открывает глазки и что-то шепчет.

– Тсс, тише малыш, спи, – успокаиваю я её и легонько целую в лоб.

Несу в комнату для гостей, потому что девчушка может просто-напросто испугаться того, что иногда происходит ночью с Саввой. Ни к чему это. Маленькая ещё совсем.

Осторожно опускаю Ульяну на кровать и укрываю одеялом. Девочка сладко сопит и, кутаясь в него, прячет маленький носик. Милая такая. Неудивительно, что Савву она покорила. Да что там Савва! Её непосредственность даже броню Абрамова, словно граната, в щепки разнесла.

Улыбаюсь, глядя на маленького ворочающегося ангелочка. Оставляю дверь приоткрытой и ещё раз проверяю Савелия. Сладко спит, подложив ладошку под щёку. Со спокойной душой направляюсь в свою комнату, но внезапно из коридора доносится испуганный не то визг, не то приглушённый крик, и я тут же спешу на шум. Шум, который определённо исходит из ванной комнаты.

В нерешительности замираю у двери. Мнусь отчего-то. Впервые за свою жизнь, наверное. Раньше меня бы не смутил тот факт, что по ту сторону обнажённая девчонка. Зашёл бы, не спрашивая разрешения. Но здесь совсем другое. Не хочу, чтобы Лисицына расценила моё вторжение, как неуважение к ней.

– Алён? – прислоняюсь ухом к деревянной поверхности.

Копошение, вроде даже ругательства. Как-то громко там чересчур. Что происходит?

– Роом, – слышу я её крайне обеспокоенный голос.

– У тебя всё в порядке? – всё же решаюсь спросить.

– Нееет, – пищит она в ответ.

– Помощь нужна? – пытаюсь сделать так, чтобы прозвучало ровно и беззаботно.

– Дааа.

– Ну я вхожу тогда? – на всякий случай уточняю.

– Входи, – кричит нетерпеливо.

Так, ну ладно. Удивительно, но я, похоже, реально нервничаю. Пора бы уже привыкнуть к тому, что с ней по-другому всё, но не получается.

– Что так долго? – сквозь шум воды долетает до меня её встревоженная реплика. – Выключи это, пожалуйста. Я что-то сломала, Ром. Что-то сломала! Задела какой-то сенсор, наверное. Смотри, как льёт, ещё и ледяная!

Вот почти всё, что она сейчас сказала, мимо меня прошло, ей-богу. В кабинке и впрямь развернулась настоящая водная стихия. Льёт как из ведра, но я, если честно, могу смотреть в данный момент лишь на Лисицыну.

– Ром, затопим людей, Ром! – верещит она испуганно. – С потолка хлещет, и это не остановить! Слышишь, Ром?

Не слышу… Я, как зачарованный, разглядываю свою мокрую Лисицу. Она стоит чуть в стороне от кабинки. Трясётся вся от холода. Видимо, до последнего сама пыталась устранить возникшую проблему. С волос капает вода. Капельки блестят и стекают по белоснежной, чуть порозовевшей коже. Худенькие плечи. Ключица. Ложбинка. На ней только полотенце. И оно слишком короткое для того, чтобы скрыть эти стройные, длинные ножки от моего, должно быть, чересчур откровенного взгляда.

Я сглатываю. Помоги мне, Господи.

Алёна смущается, хватаясь за узел махрового полотенца, закреплённого на груди.

Идиот…

Шагаю в сторону кабинки. Приходится залезть внутрь. Открываю меню на сенсорной панели, морщась от ледяных капель, жалящих шею и стремительно пробирающихся под футболку. Ледяной душ – так себе удовольствие, но, наверное, даже кстати. А то я совсем поплыл от той картины, которую мне удалось лицезреть.

Шум прекращается. Алёна облегчённо вздыхает за моей спиной.

– Это ужас просто, – признаётся она. – Мы затопили тех, кто внизу? Ром, я даже не поняла, как это случилось. Просто вдруг сверху с потолка как полилось…

Она такая забавная и милая, когда переживает.

– Всё нормально, Лисица, – улыбаюсь я, глядя на то, как она заглядывает в кабинку. – Ты просто случайно активировала функцию «тропический дождь».

– «Тропический дождь», – повторяет, качая головой. – Как ты выключил это?

– Иди сюда, смотри.

Она косится на потолок, но всё же заходит ко мне. Я коротко рассказываю и показываю ей основные функции. Режимы. Радио. И прочее. Надо было сделать это заранее. Я совершенно не подумал о том, что навороченная кабинка может всерьёз озадачить гостью. Или преподнести такой вот сюрприз.

– Ты замёрзла, – снова пялюсь на неё, как полный придурок.

«Капитан очевидность прямо!» – острит внутренний голос.

«Ну так согрей уже её быстрее!»

«Спятил?»

Нет, я не болен на голову. Просто внутри меня некий диалог хорошего и плохого Ромы происходит. Прочищаю горло, пытаясь выбросить из головы навязчивые мысли, но сделать это оказывается не так уж просто.

– Ты теперь тоже весь мокрый, – она вдруг протягивает руку и дотрагивается до моих волос. Правда, к моей досаде, отдёргивает её так же быстро.

– Надо же было тебя выручать, – несу какую-то чушь, только сейчас осознавая, что теперь мы с ней стоим в этой душевой кабинке вдвоём.

Фантазия у меня, к несчастью, отменная. И зрение отличное. Соколиное прямо. Все детали подмечаю. Откровенно разглядываю её. Опять.

Вышвырните меня кто-нибудь отсюда, да побыстрее.

– Спасибо, – говорит тихо, опуская глаза.

Чёрт возьми, как же мне нравится, что она вот так стесняется. Я раньше не видел такой реакции. Жеманство. Кокетство. Флирт. Да. Но такой чистой во всех отношениях девушки у меня точно не было.

Пауза тем временем затягивается.

«Тебе пора, Рома» – звенит в мозгу.

Но ноги будто приросли. Не хочу уходить…

– Я не разбудила ребят? – дрожит её голос.

– Нет, – делаю всё-таки шаг вперёд. Она поднимает голову. – Алён…

– Надо одеваться, вдруг Ульяна или Савелий проснутся, а нас нет…

– Да, – по-прежнему стоя на месте, соглашаюсь я.

Снова повисает напряжённая тишина.

– Мне неловко, – признаётся она внезапно, не зная куда деть руки.

В итоге начинает теребить полотенце. Которое теперь мне сниться, похоже, будет.

– И мне неловко, – бессовестно лгу я. Ведь в своих мыслях зашёл уже критично далеко.

– Вот обманщик. – Она бьёт меня кулачком в грудь, и её заливистый смех эхом разносится по ванной комнате.

– Ты такая красивая. – С несвойственной мне доселе нежностью касаюсь пальцами её щеки. Нет настроения шутить совершенно. – Умру, Лисицына, если не поцелую сейчас.

Алёна резко перестаёт хохотать.

– Можно? – судорожно выдыхаю, наклоняясь ближе.

Невозможно уже стоять так далеко от неё…

– А если я скажу «нет»? – прищуривается она.

Нервничает. И кажется, я даже стук сердца её слышу.

Всё равно поцелую.

– Значит, нет, – озвучиваю обречённо. – Не стану целовать тогда, раз нельзя.

Надо же поиграть в порядочного. Но вот насколько меня хватит – большой вопрос. Стоять с ней здесь в душе, понимать, что она почти обнажённая и осознавать, что нельзя делать то, что хочется, – это та ещё пытка…

Лисицына вдруг снова начинает звонко смеяться. Смеяться надо мной походу!

– Издеваешься, да? – интересуюсь обиженно, всё же притягивая девчонку к себе за талию.

– У тебя такое выражение лица сейчас было, – пытается продемонстрировать. – Как будто задачу со звёздочкой не решил.

Ну и сравнение… задача со звёздочкой.

– Иди сюда, – обнимаю её, пока не начала сопротивляться. Мало ли что взбредёт в эту симпатичную голову.

– Было у тебя такое? – шепчет, замирая в паре сантиметров от моих губ.

– Нет, – отвечаю, не до конца вникая в то, о чём она говорит.

– Я про задачу со звёздочкой, Ром, – закрывает глаза.

Очень вовремя про математику вспомнила! Будь она неладна.

– Ну всё когда-то в первый раз случается.

Замечаю, как красочно вспыхивают её щёки.

Что ты несёшь, полудурок? Твою мать, ляпнул. Тормоз ты сегодня конкретный!

– А если там, в этой задаче, слишком много неизвестных? Если вдруг ни один из способов решения тебе не поможет? – продолжает она чересчур взволнованно и сбивчиво, когда я касаюсь губами её скулы и потихоньку, но весьма настойчиво спускаюсь ниже. – Если… если тебе надоест мучиться…

– Я решу её, Лисицына, – покрываю поцелуями тонкую, лебединую шею.

– Роом, – отчаянно дрожит, но, на моё счастье, непроизвольно выгибается в ответ.

Зелёный свет.

– Мне нравится, как ты пахнешь, – признаюсь, лаская губами нежную кожу. – Ягодами…

– Ром, – цепляется пальцами за моё плечо, издавая короткое «ох» в тот момент, когда я, срываясь, целую её настойчивее.

Прижимаю девчонку спиной к стеклу и с трудом отрываюсь от влажного, соблазнительного тела. Никогда не думал, что будет настолько сложно. Что будет важно не перегнуть, не испугать.

Смотрю на неё. Долго. Пристально.

Дышит часто-часто.

Беру её лицо в ладони.

Она, раскрасневшаяся и взволнованная, смотрит растерянно в ответ.

Невероятно красивая. Ныряю в её глаза, как в омут. И мне нравится то, что я вижу там, на дне. Но спешить совершенно точно нельзя…

В груди ноет невыносимо. Кровь закипает, когда она опускает ресницы. Мой взгляд ласкает её губы. Такие яркие. Нежно-розовые. Как нарисованные. Я с первой встречи ещё это отметил. Она размыкает их, чтобы что-то сказать.

Какая мука… Надеюсь, не только для меня.

Не справившись с собой, я всё-таки целую её в эти самые губы. И руки, увы, распускаю тоже. Сжимаю в порыве страсти её хрупкую, тоненькую фигурку. Дурея всё больше. От того, что позволяет мне стать ближе.

Робко, но всё же отвечает. Подаётся навстречу. Доверяет? Я себе – точно нет.

Мягкие уста раскрываются, и наши поцелуи становятся уже не такими невинными. Они всё откровеннее. Глубже. Дольше. Горячее. Оба дышим шумно и тяжело, но оторваться друг от друга невозможно. В груди разливается незнакомый трепет. Чувства: яркие, острые, первые – переполняют меня и душат одновременно. И мне, если честно, всё труднее контролировать то, что происходит. Так нравится целовать её… Знать, что никто и никогда не делал с ней этого. Знать, что никто кроме меня не прикасался к ней.

Несмело проводит языком по моим губам, и я от удовольствия едва не отключаюсь. Обалдеть…

Она только моя. Настоящее сокровище. Жаль, что сразу не разглядел, доверившись грязным сплетням. Нет чище существа, чем она. Нет прекраснее…

В какой-то момент моя мокрая насквозь футболка летит куда-то в сторону. Лисица сперва очень стесняется. Краснеет, стыдливо отводит глаза. Очевидно, мой голый торс вызывает у неё очередной приступ смущения, но, под моим натиском, она всё же сдаётся. Её пальчики осторожно ложатся на мои плечи. И кажется, что даже кожа под ними горит. Настолько остро я чувствую, что мне нужно это… Она нужна. Как воздух, которого совсем не осталось в ноющих лёгких.

Целуемся, теряя счёт времени. Жаждущие губы. Сбившееся дыхание. Страстный шёпот и обжигающие прикосновения.

Холодная Алёна Лисицына тает в моих руках. Я же чувствую, вот она какая на самом деле… Нежная. Ласковая. Отзывчивая. Хрупкий цветочек, который по какой-то причине достался мне. Испорченному во всех отношениях.

Она выставляет ладошку. Наверное, знак, чтобы притормозил, остановился. Потому что понесло безбожно. Балансируем на грани. Поцелуев становится мало. И мы всё теснее прижимаемся друг к другу, ощущая, что одной ногой стоим на пока ещё запретной территории.

– Ром, – в её голосе отчётливо слышится явственная паника. Оно и понятно.

Чё ты как дикий, в самом деле! Набросился на неё как голодный зверь.

– Ром, я… ты…

А ладонь так неудачно спускается на мой живот. Мышцы пресса напрягаются под её пальцами, и она вздрагивает вместе со мной.

Одуреть можно…

– Ммм, – мычит, отклоняясь. – Ром…

– Лиса, – перебиваю, отрываясь от сладких губ.

Пытаюсь дышать. Сердце гулко барабанит о рёбра. По венам жгучее желание разливается. Накрыло – не выплыть.

– С ума схожу, прости, – признаюсь, целуя худенькое плечо, пока её пальчики путаются в моих волосах. – Не соображаю совсем, но клянусь, никогда не обижу тебя. Ты же понимаешь, да?

Силой воли заставляю себя отодвинуться от неё.

– Скажи, что веришь. Мне это важно, – серьёзно смотрю на неё.

– Верю…

Стискиваю её в объятиях и выдыхаю с облегчением.

– Извини, если напугал своим напором. Просто ты…

Я закрываю рот, чтобы не наговорить лишнего. Молчи, Рома. Просто молчи.

– Я… что? – обнимая меня за шею, невинно интересуется она.

Как бы слова подобрать, чтобы помягче и без пошлостей…

– Слишком волнуешь меня, – единственное, что могу выдать. Искренне и по-честному. – Но тебе не стоит переживать на этот счёт. Ясно?

– Да, – отзывается тихо.

– Дрожишь. Замёрзла. Подожди…

Вылезаю из кабинки и снимаю с вешалки безразмерный махровый халат, который мать привезла сюда однажды.

– Держи, – протягиваю его ей. Только сейчас замечаю, что Алёна прикрывает ладонью то, что сотворила с ней Вероника.

Буквы, вырезанные ножом. И снова злость вытесняет все остальные эмоции.

– Ром, не смотри туда, пожалуйста, – просит она, проследив за моим взглядом.

– Почему? Алён, – хмуро наблюдаю за тем, как она спешно кутается в халат и опускает голову.

– Потому что она хотела, чтобы ты смотрел. Каждый раз, когда прикасаешься ко мне. Чтобы не забывал, кто я…

То, что она говорит, ужасает меня. Эти слова заставляют чувствовать глубокую неприязнь и самую настоящую ненависть к человеку, которого я знаю с детства. Мне казалось, что знаю…

– Алёна, посмотри на меня, – обхватываю пальцами её подбородок и приподнимаю голову.

Замечаю, что в её глазах блестят слёзы. И мне физически больно становится. Больно за неё.

– Ты ведь тоже так считал, да? – режет уже теперь меня. Без ножа.

Давай. Что ты ей ответишь? Да? Ложь. Нет? В какой-то степени тоже. Потому что раньше ты позволял себе в её адрес весьма нелестные эпитеты и оскорбления.

– Алён, – хочу подойти ближе, но она не даёт. – Я много чего говорил в пылу наших ссор, но нет. Не считал.

– Можно я приведу себя в порядок? – то, каким тоном она это произносит, ясно даёт понять, что у неё есть своё мнение на этот счёт.

– Мы всё уберём, – говорю осторожно. – Просто нужно подождать, пока заживёт.

– Здесь не заживёт, Ром, – резко прислоняет мою ладонь к своей груди. К тому месту, где под рёбрами бьётся сердечко. – Я… устала, Ром. От всего. Бесконечный ад. Иногда кажется, что не вынесу…

Пока она произносит это, на мои внутренности будто кислоту льют. Её неожиданная откровенность убивает.

Взгляд. Такой не по годам взрослый. Столько в нём всего… Боли, отчаяния, страдания, безысходности. И я вдруг рядом с ней чувствую себя слабее. Не физически, нет. Морально.

– Заживёт, Алён, – сглатываю тугой комок, вставший в горле. – Я всё для этого сделаю. Обещаю…

13

Алёна

Снимаю халат, поднимаю с кровати футболку и ныряю в неё. Губы всё ещё горят от поцелуев, а в ушах звенит это его «с ума схожу» и «ты слишком волнуешь меня».

Стыдно. Что это ты там ему беззастенчиво позволяла? Совсем обезумела, Лисицына?

Похоже на то. Всё, что Он говорит и делает, на меня очень плохо влияет. Я теряюсь. Задыхаюсь от смущения и в то же время не могу почему-то оттолкнуть. И самое страшное, наверное, что тело-предатель отзывается на его прикосновения. Коленки дрожат. Мурашки россыпью по спине скачут, и глупое сердце неистово трепыхается под рёбрами, как загнанная в клетку птичка.

Я присаживаюсь на краешек аккуратно застеленной постели. Его постели. Вот надо ж было такому случиться? Просто кто-то там свыше решил над нами пошутить?

Пальцы непроизвольно касаются шеи. Считаные минуты назад там были губы Романа. Они целовали меня: горячо и настойчиво. И даже время остановить хотелось. Настолько бессовестно хорошо было…

Ты ли это, Алёна Лисицына? Та самая ярая противница поцелуев.

Странно, но губы непроизвольно трогает беззаботная улыбка. Не хочу думать о том, сколько девушек вот так же, как и я, таяли в его руках. Ясное дело, что их было очень много. Нет, не хочу знать. Он ведь… со мной сейчас. Или нет? Имеет ли для него значение всё то, что происходит между нами?

«Я люблю тебя». Просто слова, сказанные на эмоциях? Но это прозвучало так… искренне, по-взрослому. И когда он смотрел на меня, я чувствовала: не лжёт.

Вот ведь как бывает. Ещё несколько месяцев назад мы ненавидели друг друга, а теперь… Что теперь? Даже страшно подумать и представить нас вместе. Настолько неправдоподобная, сюрреалистическая картина выходит.

Одно знаю точно: я пропала. В какой именно момент со мной приключилась эта беда – не понимаю.

– Алён…

Невольно вздрагиваю от его бархатного голоса.

– Напугал? – подходит ко мне ближе.

– Нет, – качаю головой. – Задумалась просто. Не заметила, как ты вошёл.

– Я принёс то, что ты просила. – Рома садится на корточки, и я только сейчас понимаю, что он собирается делать.

– Я сама, – прошу, отчаянно сопротивляясь. – Не надо, Ром, пожалуйста.

– Да перестань, – настойчиво убирает мою руку и строго смотрит на меня. – Обработаем и заклеим. Как медсестра советовала.

Переубедить невозможно. Только и остаётся, что беспомощно сидеть и краснеть, пока он совершает все эти манипуляции, иногда непроизвольно задевая пальцами мою пылающую кожу. Снова заставляя меня нервничать. И дело не только в этой отвратительной надписи. Сижу тут перед ним полуголая, в одной футболке. Его футболке причём. Стесняюсь. Очень. Со стыда умереть можно. Но я заметила, что ему это моё уже привычное состояние даже нравится.

Наблюдаю за его спокойными, неторопливыми движениями и чувствую при этом волнами исходящее от него напряжение. А взгляд этот… В нём плещется досада на пару с сожалением. Рома в какую-ту секунду не выдерживает и, тяжело вздохнув, кладёт голову мне на колени.

– Прости, Алён, – произносит глухо.

– Ты не виноват.

– Виноват, – спорит он. – Сперва Ян, потом Ника… Мне стоило ожидать чего-то подобного.

– Ты не можешь брать ответственность за их поступки, – неуверенно протягиваю ладонь и начинаю перебирать тёмные пряди его волос. Парень закрывает глаза и трётся щекой о мою ногу, а затем касается кожи горячими губами.

– Я мог не допустить всего этого.

– Не мог, Ром.

Он со мной явно не согласен. Завёлся опять с полуоборота. Встаёт, собирает бумажки, оставшиеся от пластыря, и собирается уходить.

– Ночник? – спрашивает, останавливаясь у прикроватной тумбочки.

– Я темноты боюсь, – сообщаю ему зачем-то.

– Понял, буду знать, – кивает, убирая руку от лампы.

– Если останешься здесь со мной, – сглатываю, пытаясь сохранять спокойствие, – можешь выключить. С тобой… мне не страшно.

Роман бросает на меня взгляд, полный беспокойства и сомнения. Смотрит так, словно я умом двинулась. Так и есть, наверное. Если послушать, что говорю.

– Не самая лучшая идея, Алён, – качает головой, отворачиваясь.

– Не хочу, чтобы ты сейчас уходил, – признание слетает с губ гораздо раньше, чем я успеваю обдумать мысль.

Щёки жжёт словно от мороза. В груди болит. Не в силах встречаться с ним сейчас глазами, забираюсь под тёплое, мягкое одеяло. Сдвигаюсь на краешек. Подкладываю ладонь под пылающую щёку и зажмуриваюсь. Пусть сам теперь решает: остаться или уйти.

С минуту ничего не происходит, но потом свет внезапно гаснет. Солгу, если скажу, что нисколечки не разволновалась. Ещё как! Особенно когда поняла: не ушёл. Присаживается рядом. Одеяло поправляет заботливо. И этот его, казалось бы, незначительный жест трогает до глубины души.

Несколько мучительно долгих минут мы слушаем лишь дыхание друг друга.

– Ром? Ты Абрамову доверяешь? – решаюсь всё же задать вопрос, который весь вечер крутится на языке.

– Доверяю, Алён, – отвечает, не раздумывая ни секунды.

– Он и Савва… очень… неожиданно, – я даже слов не могу подобрать подходящих.

Да что там! Я до сих пор перевариваю увиденное.

– Ян приходится Савелию крёстным, так что твои опасения напрасны, – огорошивает меня новой информацией Рома. – Он хоть и мерзавец, но ребёнка не обидит никогда.

Ничего себе! Крёстный…

– А отец Савелия – Сергей? Твой отчим? – наверное, перехожу все границы, вторгаясь в его личное пространство, но ничего поделать с собой не могу.

Слишком много вопросов. Слишком многого мы не знаем друг о друге.

– Да, но он не совсем мой отчим. Дядя. Родной. Помнишь, я говорил тебе?

Молчу. Не рискую больше открывать рот. Не хочу лезть туда, куда не следует. Но спустя несколько минут давящей, безмолвной тишины, Рома вдруг сам начинает рассказывать. Рассказывать то, к чему я оказываюсь совершенно не готова…

– У меня было счастливое детство, Лиса. Мои родители любили друг друга, всячески баловали меня и пытались дать то, чего не было у них. Бизнес отца пошёл в гору, когда мне исполнилось шесть. В семье появились большие деньги, но ценой тому была его загруженность на работе. Мы почти перестали видеться.

Роман снова молчит, а я даже шелохнуться боюсь. Чтобы не нарушить момент. Момент, в который он решил мне довериться.

– Наши семьи всегда общались, но именно в тот год мы с Яном сблизились как никогда. Так случилось, что оба потеряли дорогих нам людей.

У меня сердце сбивается с ритма и начинает стучать быстрее. Потому что я слышу, как тяжело даются ему эти откровения…

– Моего отца убили, Алён.

Господи.

Я больше не могу. Поворачиваюсь к нему и приподнимаюсь на локтях. Тонкая полоска света от неприкрытой до конца двери, позволяет увидеть его профиль. Напряжённый, чётко очерченный и хмурый.

– Ты можешь не говорить, Ром…

Какая же я глупая! Зачем пристала к нему с этими дурацкими вопросами?!

– Это случилось в последний день лета. Тридцать первого августа. Мы просто… гуляли. Аттракционы, раскидистые ивы, сахарная вата, его смех. Я был так рад, что он, наконец, нашёл для меня время…

– Ром, – у меня слёзы на глаза наворачиваются. И да, я боюсь слушать дальше. Очень боюсь.

– Толпа. Проходящий мимо клоун, – он нервно дёргает шеей. – Я даже не понял сперва, что произошло. Отец вдруг осел на асфальт, упал.

Я сажусь и беру его за руку, хоть и понимаю прекрасно, что ему моя поддержка сейчас не нужна совершенно. Он ведь уже пережил эту трагедию ещё совсем мальчишкой.

– Не мог понять, почему он не встаёт. Почему так странно смотрит на меня, – Роман сжимает челюсти так сильно, что на скулах проступают мышцы. Мыслями он точно сейчас не здесь. – А потом люди перевернули его. Столько крови, Алён… Ножом в печень ударили. Чтобы наверняка.

Каждая клеточка моего тела сейчас болит за него. Я вдруг вспоминаю те фразы, которые ядовито выплёвывала ему в лицо в кабинете математики. Если бы я только знала…

– Тебя поэтому никогда в начале сентября не бывает в школе? – догадываюсь я.

– Да. Мать до сих пор очень тяжело переносит этот период.

Мне становится стыдно. Я всегда думала, что господа Беркутовы в своё удовольствие на морях отдыхают, игнорируя начало учебного года, дабы не пропустить красочный бархатный сезон.

– Сергей, брат отца, всю жизнь мою мать любил. Он порядочный, знаешь. Не вмешивался и не лез в отношения родителей. Наблюдал со стороны. А когда в нашу семью пришло горе, решил жениться на ней. Мать была против, да и я тоже восторга не испытывал, бунтовал, из дома убегал, но… теперь понимаю, что именно брак с Сергеем и спас её. Иначе не справилась бы. Точно нет.

Я чуть сильнее сжимаю его ладонь.

– Савелий появился на свет пару лет спустя. Мать скрывала беременность и факт его рождения. Не подумай дурного, дело не в том, что наша семья стыдится ребёнка-инвалида, нет…

Я прекрасно понимаю, почему он так говорит. Это ведь тоже мною брошенная фраза. Необдуманная и довольно резкая.

– Она переживала, что его, больного и слабого, замучают излишним вниманием, ведь после громкого убийства крупного бизнесмена, грязь лилась со всех сторон, и не один год. В том числе и потому, что Сергей взял нас под своё крыло и занялся бизнесом, который к нему перешёл.

– Я понимаю. Извини меня за те высказывания в адрес твоей семьи.

– Мать хотела уберечь Савелия. Может, и неправильно, но это был её выбор. Врачи вообще никаких прогнозов не давали и не дают. Каждый год мы слышим одно и то же: долго не проживёт. У него синдром Дауна и целый букет сопутствующих заболеваний, некоторые из них вообще не поддаются лечению.

– Мне так жаль…

Больше сдерживаться нет сил. Я оплетаю руками его сильную шею и обнимаю крепко-крепко. Так и сижу, тихонько вздрагивая и беззвучно роняя слёзы на его обнажённые плечи.

14

Алёна

– Значит, – шмыгаю носом, отодвигаясь от него, – Ян единственный, кто знает о существовании Саввы?

Рома подтягивает ноги, создавая преграду. Словно неосознанно закрывается от меня. Сжимает ладонями голову, роняя её в колени и какое-то время просто сидит вот так. Будто решает прямо сейчас: делиться со мной сокровенным или нет. И я готова принять любое его решение.

– Знаешь, говорят, что беды сближают, – бесцветным голосом произносит он. – У нас с Яном так и вышло. Той же зимой при пожаре погибла маленькая Алиса. Его сестра-двойняшка. Это произошло прямо в новогоднюю ночь, Алён.

– Боже, – мне становится нехорошо.

– Оставленные дома дети. Нелепое стечение обстоятельств. – Рома сбивается, набирает в грудь побольше воздуха. – Алиса на втором этаже была, спала в своей комнате. Лестница уже горела. Почти не добраться. Ян пытался спасти её, но увы…

Меня трясёт, а он всё продолжает озвучивать подробности той страшной ночи. И от ужаса, клянусь, все волоски на коже встают дыбом.

– Вынес её из горящего дома, да только было уже поздно. Она не дышала…

Я вдруг вспоминаю одну страшную деталь. У Абрамова на правой руке и внешней стороне плеча действительно есть следы от давних ожогов. Я увидела один раз. Случайно в спортзале, после их тренировки. За что и получила от него колючую и весьма откровенную реплику. Теперь понятно, откуда они.

– Твоя Ульяна напомнила ему Алису. Честно, не знал, как Ян поведёт себя. Он каждый год эту ночь проводит там, – достаёт из кармана телефон, открывает мессенджер и показывает мне фотографию, от которой душа уходит в пятки. – Говорит, что вместе с ней похоронил всё то хорошее, что было в нём.

– Ром… у меня слов нет.

– После смерти сестры Ян замкнулся в себе. Его родители… тяжело перенесли потерю дочери, и это тоже оставило свой след. Я был единственным, Алён, с кем он поддерживал связь на протяжении нескольких лет. Понимаешь, единственным?

А я всё смотрю на фото и не могу отвести взгляд. Не дышу почти.

Кладбище. Кромешная тьма. И лишь вспышка позволяет разглядеть памятник с изображением девочки. Ян рядом: взлохмаченный и явно замёрзший. Фальшивая улыбка-оскал застыла на красивом лице. Бутылка дорогого виски в руке.

Это селфи на кусочки разрывает моё сердце. Сердце, которое ненавидело этого парня.

– Алён, я знаю, Абрамов – та ещё сволочь, но в своё время мы очень поддержали друг друга. Сдружились насмерть. Он помог выкарабкаться мне, а я ему. Шли годы, и наша связь становилась только крепче. Несмотря ни на что, Ян мне как брат, понимаешь? Я всегда знал, что могу на него положиться. Да сколько раз он меня вытаскивал из неприятностей! Не перечесть…

В памяти всплывает недавний разговор с Даней, и меня начинает распирать от нездорового любопытства.

– Ром, – прочищаю горло и стараюсь взять себя в руки. – Почему ты не пьёшь алкоголь?

Мой странный и неожиданный вопрос его озадачивает.

– Во-первых, из-за отца. Он не употреблял спиртное, не курил, занимался спортом. Я всегда хотел быть похожим на него, – жмёт плечом, растерянно глядя на меня. – Во-вторых, из-за деда. Тот как раз наоборот, периодически прикладывался к бутылке. Однажды, будучи нетрезвым, поднял руку на жену. Я до сих пор его за это не могу простить.

Прислоняется головой к стене, смотрит в потолок. На этом, судя по всему, его пояснения заканчиваются.

– Почему ты спросила? – хмурится он, поворачивая голову влево.

– Просто странно. Такая компания у тебя… – выдумываю на ходу нелепую отговорку.

– Алён, – парень тяжело вздыхает. – За последние годы я чего только не творил, самому вспоминать тошно. Я не собираюсь тебя в это посвящать, но мне искренне жаль, что в итоге рикошетом зацепило человека, который мне дорог. У Абрамова на фоне мести предохранители вообще сорвало. Я сейчас имею в виду то, что они посмели сделать с тобой на моё восемнадцатилетие.

– Мести, – цепляюсь за одно-единственное слово.

– Ты заставила его вспомнить наш конфликт. Он заметил мой интерес к тебе и началось…

Мы молчим. В комнате сейчас так тихо, что я отчётливо слышу каждый звук.

– Может, ты расскажешь мне правду про Дашу Арсеньеву? Я так понимаю, дело в ней? – заявляю смело. – Раз уж начал, говори.

– Алён…

Мне становится любопытно. Скажет или станет умалчивать, как про ситуацию с аварией и сбитым парнем.

– Давай помогу, – прищуриваюсь, чувствуя, как внутри поднимается злость. – Вы с Абрамовым поспорили на девчонку. Говорят, забава у вас такая была, в лучших традициях американских молодёжных фильмов, – повторяю почти слово в слово за Князевым. – Он выиграл и опозорил Дашу перед всеми. А твоя-то роль какая была во всём этом? За что он тебе мстит?

Рома опускает босые ноги на пол. Встаёт с кровати. Подходит к окну и какое-то время наблюдает за тем, как падает снег. Явно нервничает и не горит желанием исповедоваться. Кто ж любит вытаскивать скелеты из шкафа? А тут вон они, пожалуйста, сыплются один за другим, только и успевай ловить…

– Я виноват, – признаётся неожиданно. – Не в курсе был, что Ян на Арсеньеву всерьёз запал. Думал, как обычно, «проходящий мимо поезд».

– Что ты сделал? – спрашиваю прямо. – Видео выложил всё-таки ты?

– Что? – резко поворачивается в мою сторону. – С чего ты это взяла?

– Я просто…

– Отлично, Лисицына! – в секунду гневается он. – Я, конечно, вёл себя иной раз как мразь, но, чтобы настолько…

– А кто тогда?

– Ян выложил ролик в закрытый общешкольный чат. А кто в сеть слил, так и не удалось выяснить.

– Ты явно не договариваешь что-то! – давлю на него.

– Мы с Арсеньевой поцеловались. Точнее, я поцеловал её. Хотел позлить Абрамова.

Я устало тру лоб. В голове не укладываются эти их игры. Игры, в которых замешаны живые люди.

– Меня на тот момент позабавило его внезапное желание свернуть спор. Хотел подогреть интерес.

– Подогрел? Ты хоть понимаешь, что вы наделали? – уже не могу контролировать рвущееся наружу негодование.

– Алён, не топчи берцами душу, – отвечает тихо, понуро опуская голову. – Я не знал, что у них… уже всё было.

Замечательно. Могу себе представить реакцию Абрамова. Оба хороши. Заварили эту кашу, а расхлёбывать – жертве.

– Мерзко. Вот моё мнение, Ром, – ругаюсь, повышая голос. – Я правильно понимаю, ты, пусть и по незнанию, но спровоцировал его? Он же не собирался видео выкладывать с этими её танцами и прочим?

– Не собирался, – отвечает мрачно, глядя в окно.

– Пять баллов, Ром! Ты извини, но это за гранью. Вы кем себя возомнили? Кукловодами? Это же не фильм, не театр. Реальный человек. Она же… любила его, наверное. Со стороны казалось, что у них отношения.

– Я думал, Ян играет, ясно? – начинает выходить из себя и терять терпение.

Не нравится, значит. Нет уж, будь добр, послушай!

– Привыкли манипулировать чувствами других людей, да? Это так противно, что даже обсуждать не хочется.

– Ты, Лисицына, просила честно ответить, я ответил! – произносит раздражённо. – Не могу я ту ситуацию изменить. И да, осознаю, что виноват перед ними обоими. Осознаю, чёрт возьми!

– А толку! – лезу под одеяло и отворачиваюсь. – Ты извинился перед ней?

Молчит. Ну понятно. Не знаю, как переварить осыпавшуюся на меня пеплом правду. Не хочу продолжать. Поднимать те факты, которыми делился со мной Даня. Слишком горьким будет разочарование. А чего, собственно, ожидала? Его прошлое – отвратительно.

– Всё? Поговорили? – доносится до меня пропитанный недовольством и обидой голос. – Хочешь теперь, чтобы я ушёл?

– Мне просто не по себе, Ром. Я не понимаю, где ты настоящий, а где нет. Я тебя совсем не знаю! И ответить однозначно, хочу ли узнать, – не могу.

– Отлично! – слышу, как он направляется к двери.

– Спасибо за праздник. Я завтра с Ульяной в Бобрино уеду, – ставлю его в известность.

– Посмотрим… – мрачно комментирует он.

– Чего? Посмотрим? – Я от этого заявления аж привстаю с постели.

– Я ещё не решил, поедешь ты или нет.

– Ну… знаешь! – моему возмущению нет предела.

– Спи, Лисицына! – раздражённо отмахивается, уходя. – Снов тебе хороших.

А меня прямо колотит от бешенства. Да кем он вообще себя возомнил?

– Не решил он! – негодую вслух и фыркаю, укладываясь на подушки. – Связалась на свою голову…

Ворочаюсь долго. Размышляю и без конца прокручиваю наш разговор. Струной натянувший и без того оголённые нервы. Думаю о Даше, о погибшем отце Романа и даже мысли про Абрамова прогнать не удаётся. Как вспомню этот его взгляд, направленный на Ульяну, так не по себе становится.

Проваливаюсь в беспокойный сон, но длится он недолго, потому что в какой-то момент в квартире начинают раздаваться пугающие звуки. И выбегая в коридор, я уже догадываюсь, что у Савелия случился очередной приступ. То, о чём предупреждал Роман. Но, в отличие от меня, он хотя бы был к этому готов.

15

Роман

Как-то уж совсем быстро атмосфера праздника и романтики сошла на нет. Сперва этот тяжёлый разговор с Лисицыной, затем очередной приступ Савелия, срочный вызов нашего семейного доктора и последующий приезд моей матери.

Алёна от всего этого, конечно, в тихом шоке. Хотя не думаю, что первое января в её реалиях было бы радужнее, учитывая обстановку в той нехорошей квартире.

– Сынок, привет, – мать оставляет смачный поцелуй на моей щеке. – С Новым годом, родной! По телефону всё равно не то!

– С Новым, мам, – обнимаю её коротко.

– Подарки дома, под ёлкой. Не стала их тащить в больницу. Ты же к нам туда в новогоднюю ночь всё равно не собирался, – обижается она.

– Я бы пришёл навестить тебя сегодня, ты же знаешь.

– Да уж, дождёшься тебя, – ворчит она, усаживаясь на пуфик. – Как сейчас себя чувствует Савка?

– Уже лучше, но Семён Валентинович настаивает на госпитализации, – рассказываю я, наблюдая за её безуспешными попытками дотянуться до сапога. – Ты сама-то как? Сядь, не наклоняйся, я помогу.

– Как-как? Чувствую себя Колобком, – недовольно осматривает свой порядком увеличившийся в размерах живот. – Согнуться вот не могу даже.

– Ну это логично, седьмой месяц пошёл, – снимая сапоги с её отёкших ступней, хмыкаю я. – Сергей-то где?

– Паркует автомобиль на подземной стоянке, я не стала его ждать, – она на секунду как-то странно замирает.

– Готово, – отставляю её дорогущую обувь в сторону и поднимаюсь с пола. – Что?

– Толкается. Хочешь потрогать? – озадачивает меня она.

У неё глаза блестят так, что становится как-то не по себе.

– Нет, мам, потом. Слушай, – почёсываю затылок и прикидываю в уме, как бы лучше преподнести для неё новость.

– Ромка, – она сверлит меня пытливым взглядом. Вот так всегда. Чувствует. Насквозь меня видит. – Что такое?

– Я тут…

– Здорово, Ромыч, с Новым годом, что ли? – в эту же секунду на пороге появляется Сергей.

Мы обнимаемся, дядя своей лапищей треплет меня по волосам. И пока он снимает дублёнку, я всё же решаюсь предупредить их. Чтобы не было потом сюрпризов.

– Короче, я не один, – говорю как есть. – С девушкой. С Лисицей моей. Но ты не переживай, мам, она и словом никому о Савелии не обмолвится.

Сергей чуть не роняет свою дублёнку из рук, а мать и вовсе резко меняется в лице.

– Рома, ты что? – округляются её глаза. – Что ещё за Лисица? – переходит на шёпот.

– Та самая, – отмахиваюсь раздражённо.

Ну такую ерунду спрашивает, ей-богу!

– Роман, – этот её взгляд выражает крайнюю степень недоумения. – Но ты ведь знаешь правила…

– Ой, ма! Идём, познакомлю. Она там уже пирогов напекла. Знаешь, какая кудесница! Такой стол нам забабахала вчера, я в шоке был!

Она встаёт и по-прежнему ошарашенно на меня глазеет. Придерживаю её за локоть и тащу в гостиную.

– Рома, Лисицына… это что же, та девочка из-за которой…

– Мам, не вздумай при ней эту тему поднимать! – осекаю строго. – Про Нику молчи. Ясно?

– Савушка! – Она тут же забывает о нашем разговоре и мчится на всех парах (очень резво для глубоко беременной женщины) к измученному Савелию. – Милый мой! Семён Валентинович, доброго времени суток. Ну, что расскажете нам? Всё плохо? Как он? Опять ложимся в больницу?

Кипишная чересчур, как всегда… Пойду-ка проведаю ту, что дуется на меня всё утро.

Захожу на кухню и притормаживаю, разведывая обстановку. Вскидываю бровь. Лисицыну на нервной почве понесло. Скачет по плитке туда-сюда, как заведённая. На столе красуются уже и яблочный пирог, и сырники. Вот это, я понимаю, завтрак!

– Да остановись ты уже, – ловлю её у плиты, заключая в плен своих рук.

– Как неудобно получилось, – вздыхает и демонстративно отстраняется. Это прям из себя выводит. Характер вздумала показывать. – Говорила же, что нам с Ульяной лучше уйти!

– Никуда ты не пойдёшь, – разворачиваю её к себе. – Успокойся. Предки у меня мировые. Ты чё завелась-то?

– Потому что нечего мне тут делать, – заявляет, потупив взгляд.

– Нечего значит? – я зло прищуриваюсь. – Давай мне тут поговори ещё! Мол, всё было ошибкой. И поцелуи глупостью. Минутная слабость. Затмение. Тра-ля-ля…

– Дурак ты, Рома, – дёргает плечом, и щёки заливаются алым румянцем.

– Всё, что ли, «завяли помидоры»? – не даю пройти, а ей ну уж очень хочется.

– Мне к бабушке надо. Я с Сашей сегодня поеду, – заряжает мне вдруг.

Ты посмотри-ка!

– Ага, конечно, – качаю головой и отпускаю её исключительно ради того, чтобы подойти к столу. – Дай хоть попробовать, что напекла…

– Я серьёзно, мы на вечерней электричке туда доберёмся, – всерьёз продолжает нести эту чушь.

– На электричку она собралась. В ночь, – закидываю красивый сырник в рот. Обалдеть, вкуснотища. – Да только через мой труп!

– А ты не много на себя берёшь, Беркутов? – возмущается, складывая руки на груди.

Деловая. Брови хмурит.

– Беру столько, сколько могу вывезти, – отвечаю самоуверенно. – Или вместе отправляемся в этот твой Бобруйск, или ты туда вообще не поедешь. И не надо пучеглазиться!

– Роман, – слышу я голос Сергея за своей спиной. Лисица тут же смущается, ведь он невольно стал свидетелем нашего «милого» диалога. – На ультиматумах далеко не уедешь. Послушай умудрённого опытом, сынок.

– Мы с моей Лисицей как-нибудь сами разберёмся. Не маленькие.

Не нравится мне, что Сергей лезет не в своё дело.

– Не маленькие, согласен. Имя-то у девушки есть? А то всё «моя Лисица», да «моя Лисица», – улыбается Сергей добродушно.

Святой, чего уж там. Пора бы привыкнуть, что его мои психи не трогают совершенно. «Толстокожий» в этом плане. Это мать у нас в семье ранимая. Чуть не так слово сказал – и всё, туши свет.

– Алёной зовут, – обнимаю её, настойчиво прижимая к себе.

Пытается сопротивляться. Вот же ж строптивая! Но тем интереснее.

– Здравствуйте, – здоровается она с Сергеем, краснея.

Клянусь, иногда мне кажется, что это у неё встроенная автоматическая опция.

– Приятно познакомиться, Алён.

– Это Сергей, мой дядя, я тебе рассказывал, – поясняю сухо. – Кофе будешь, Серый?

– Не откажусь. – Он по-прежнему пялится на нас с глупой ухмылочкой на фейсе. И меня это крайне раздражает.

– Сядь уже, отдохни, – гаркаю я на Лисицу.

Стоит вон, будто кол проглотила. Спина неестественно прямая, глаза испуганные. Руки не знает куда деть.

– Я не устала, – пищит в ответ.

– Я зато устал от этих твоих капризов, – ворчу себе под нос.

– Чего? – и смотрит ещё так невинно. Будто бы она ни при чем.

Всё утро толком со мной не разговаривает. Односложные ответы «да», «нет», молчаливая помощь. А я, может, ждал, что обнимет или поцелует. У меня, может, камень после вчерашнего на сердце. Ко дну тянет! А ей плевать.

– Сядь говорю, я тебе чай заварю. С мятой, чтобы успокоилась. Гляди, как разнервничалась девчонка из-за вашего прихода! – стреляю глазами в Сергея, изображая истинное недовольство.

Лисицына качает головой и совсем уж обречённо вздыхает. Могу себе представить, какой внутренний монолог там сейчас идёт. Вон у меня аж уши горят так, словно их перцем натёрли.

– Ромка, Семёна Валентиновича я проводила. А ты мне не хочешь представить этого маленького ангелочка? – на кухне появляется моя мать.

Она резко останавливается. Выглядит так, словно привидение увидела. Чего это с ней?

Рядом с матерью, переминаясь с ноги на ногу, стоит Лисицына-младшая. Проснулась от шума, судя по всему. Видит Алёнку и тут же бежит к ней.

– Мам, знакомься. Это моя Лиси… Алёна, – исправляюсь на ходу. – Ульяна её сестра. Тебе чаю налить?

– Доброе утро, – тихо здоровается моя девчонка.

Краем глаза замечаю, что сырники с тарелки стремительно исчезают. Ну Сергей! Времени даром не теряет. Ест сидит «под шум волны».

– Здравствуй, Алёна. Марина Максимовна, рада встрече, – представляется мать и сканирует Лисицу излишне внимательным взглядом. – Да, Ром. От чая не откажусь.

– Я сделаю, – Лисица, как ужаленная, вскакивает со своего стула.

– Чёрный, пожалуйста.

Алёна кивает, достаёт кружку, берёт в руки чайник. Нервничает. Некомфортно ей. Понимаю, не идиот. Но, если честно, даже рад, что всё сложилось именно так. Планы на Лисицу у меня самые что ни на есть серьёзные. Так что пусть знакомятся.

Девчонка ставит на стол блюдце и чашку с ароматным чаем. Мама при этом пристально за ней наблюдает.

– Спасибо, дорогая. А вы, молодёжь, значит, вместе Новый год встречали? – интересуется, присаживаясь рядом с Сергеем, из чьих рук очень хочется выдрать тарелку с МОИМИ сырниками.

– Да, вместе встречали, – открывая банку со сметаной, отвечаю на поставленный вопрос.

– Родители девочек не были против? – спрашивает с сомнением в голосе.

– Отпросил, – пожимаю плечами.

Нагло вру. Приходится. Ещё тут правду изливать – извините, не сегодня. Хватило уже, не знаешь с какой стороны теперь к своей ледяной королеве подступиться.

– Ромка, а вы ведь в одном классе учитесь? – продолжает маман свой настырный допрос.

Да, иногда она излишне приставучая.

– В одном, – киваю, закидывая в рот сырник. Отобрал-таки тарелку у Сергея.

– И… что же, дружить только сейчас начали? – гипнотизирует Алёну взглядом, размешивая ложкой сахар.

– Дружить? – не могу сдержать смешок. – Дружба – это явно не то, на что я рассчитываю, мам. Мы с Лисицей встречаемся. У нас всё серьёзно. Вот прям капитально-серьёзно. Я её люблю, она меня тоже.

Лисицына, до настоящего момента увлечённая мытьём посуды, что-то роняет. Громко так роняет. Грохот на всю квартиру.

Ничего, зай, первый шок пройдёт…

Сергей, хохотнув, накалывает на вилку ещё один сырник и косится на мать. Та – в полном ауте. Ожидаемо. Она всегда только одного человека рядом со мной видела. Веронику. Даже после того, что случилось, заявила, что я не должен бросать девочку в беде. В сложной психологической ситуации. Оправдания ей ищет. Нет их, и быть не может. Ни в какие ворота просто. Должна же понимать, что в отношениях с Грановской поставлена жирная точка!

– Как… быстро и неожиданно у вас всё закрутилось, – комментирует она моё заявление.

– Вообще не быстро. Я на неё давно глаз положил. Два с половиной года тому назад, как только увидел, – признаюсь честно. – Дошло просто не сразу. Вёл себя, как кретин. Обижал даже. Не знаю, простит ли. Вот пытаюсь заслужить шанс.

– Ром, – севшим голосом пытается притормозить мои откровения Лисицына.

По цвету она сейчас напоминает спелый такой помидор с огорода моей бабушки. Не помню сорт. Зато помню, как вечно собирать их заставляла. То ещё развлечение.

– Похвально, что ты признаёшь свои ошибки, – замечает Сергей.

– Алён, а скажи, как зовут твою маму? – проявляет мать какое-то недюжинное любопытство.

– Екатерина…

Алёна обнимает Ульяну, которая так и жмётся к ней. Застеснялась почему-то. Странно, к Яну, например, сама подошла. А тут – прямо как будто подменили. Может, конечно, Савва её напугал. Ульяна так плакала во время его приступа… А ещё спрашивала всё время: он же не умрёт, Ром? Не умрёт?

– Я и думаю, кого ты мне напоминаешь?! Быть того не может! – Мать щёлкает пальцами. – Больше двадцати лет прошло! Твоя мама ведь в аэрокосмическом училась?

Я вижу, как от удивления у Лисицыной вытягивается лицо и приоткрывается рот.

– Да…

– Ну точно! Катька Лисицына! Ты же – просто копия Катьки в юности! Фамилия ладно, но, когда тебя увидела, аж дар речи потеряла!

– Погоди-ка, мать. Ты уверена, что ничего не перепутала? – спрашиваю хмуро.

– Ой, Ром! У меня же фотографическая память! Я Катьку помню просто отлично! Мы два года как-никак прожили в одной комнате общежития. Представляешь, Серёж, вот ведь как бывает!

Она опять изучает Алёну так, будто та – музейный экспонат.

– Я и не знала, что ты – та самая Лисицына. И маму ни разу на собраниях в школе не видела. Занята, наверное?

На Алёну мою страшно смотреть. Н-да, ситуация.

– Ой, Катька как роман с Дюжевым закрутила, так и исчезла с радаров. Институт оставила, нас, подружек, позабыла, – в её повествовании так и слышатся нотки грусти и некой ностальгии. – Вот бы повидаться! Как она, Алён? Чем занимается сейчас?

– Мам, – вмешиваюсь, потому что поток её слов не остановить. – Чё ты пристала к ней? Сто пятьдесят вопросов!

– Ты вот, Ромка, представь себе на минуточку, с Яном бы на двадцать лет связь потерял…

– Этого никогда не будет, – отзываюсь мрачно и встаю из-за стола. – Пора нам. Мы в Бобруйск, того, опаздываем.

Пора сворачивать эти семейные посиделки.

– Куда это вы собрались? В какой такой Бобруйск? – хмурится мать, отставляя чашку в сторону.

– С бабушкой знакомиться, – невозмутимо отвечаю я ей.

– Ой… Опять толкается, – закусывает губу. – Да больно как! Ууух. Иди потрогай, сынок, скорей!

Приходится подойти. Ну да ладно, хоть отвлеклась от своих навязчивых вопросов, адресованных моей бедной Лисице.

– И правда толкается, – улыбаюсь как идиот.

Надо же… удивительно. Маленький человечек со мной здоровается. С Савелием я этот момент точно прошляпил.

– А мне можно? – подаёт, наконец, голос Ульяна.

– Конечно, милая. Иди сюда.

16

Алёна

Поездка до Бобрино выдаётся та ещё. Беркутов наотрез отказывается отпускать меня туда одну. Спорить, бастовать и показывать характер – бессмысленно. Лицо-кирпич, категоричное «нет, я тебе сказал» – и вот, собственно, итог: второе января, и мы в его машине. Радует тот факт, что с нами Санька. Давно мы с ней собирались к бабушке Маше, да всё никак не удавалось выбраться. То работа, то ещё что…

Признаться честно, присутствие Харитоновой мне сейчас жизненно необходимо. Уж слишком стремительно развиваются события в течение нескольких последних дней. А Рома? Это ж вообще. У меня на нервной почве глаз уже дёргается. Он своей прямолинейностью огорошивает каждую секунду. Чего только стоит это его заявление родителям: «У нас всё капитально-серьёзно. Я её люблю, она меня тоже». Думала, поседею прямо там. Чуть в обморок не свалилась. Ещё и тарелку очередную (наверняка жутко дорогущую) разбила.

«Она меня тоже». С чего взял-то? И про «капитально-серьёзно» меня спросить не хочет? Я так-то согласия своего на отношения с ним не давала. Более того, я даже на эту тему думать боюсь. Отгоняю настырные мысли прочь, как назойливую мошкару в летний вечер.

Тоже мне, включил «режим тирана». Теперь понятно почему Беркутов – лидер по жизни. Любит покомандовать, своё «я» показать.

Ну ничего… не на ту напал!

Всю дорогу Сашка с Ульяной без умолку трещат. Уля рассказывает ей про ёлку в саду и про поход в Москвариум. Тот свой заплыв с дельфином она будет помнить ещё долго. И скатов, и пингвинов, и нерп. Кажется, обо всём поведала. У рыжей аж глаза на лоб лезут. Потому что «Рома то, Рома это» то и дело звучит в сбивчивом и преисполненном восторга монологе сестры. По всем фронтам нас с Ромой спалила. Я-то на все недвусмысленные намёки Харитоновой отвечала отрицанием. Не особо, правда, она мне верила…

Час спустя начинается игра в города. Роман, к слову, мрачнее тучи. Ведёт автомобиль и равнодушно выдаёт названия. Не особо хочет участвовать, но, как всегда, не может отказать любимице-Ульяне. Это уже прямо-таки становится забавным.

Я незаметно и осторожно рассматриваю его профиль. До сих пор на меня злится. Вчера мы опять ругались весь вечер. Потому что кое-кто слишком много о себе возомнил. Домой к матери возвращаться запрещает. Устроил мне целый скандал.

«Ноги твоей не будет в этом притоне». «Костьми лягу, но ты туда не вернёшься». «Иди, но сразу готовься передачки в тюрьму носить».

Мне приятно, что он за меня искренне беспокоится, но… жить в ЕГО квартире я точно не стану. Хватит и того, что мы оказались там тридцать первого декабря.

Не разговариваем мы в общем. Накануне всю ночь пролежала, глядя в потолок и считая овец. И он так же. То и дело вставал пить кофе. Слышала, дверь-то в гостиную была приоткрыта… И вот вроде подойти к нему хотелось, но что-то останавливало. Всё-таки свою позицию нужно отстаивать. Слабину дать всегда успеется.

О своём отце размышляла, чтобы отвлечься. Наша жизнь, поистине, удивительная штука. Кто бы мог подумать, что в столице, городе-миллионнике, я, случайно оказавшаяся в чужой квартире, встречусь с человеком, близко знающим мою мать. И отца, судя по всему, тоже. Глупо, но так хотелось выведать о нём хоть что-нибудь, мелочь. Ведь, кроме часов с треснувшим циферблатом, не осталось ничего. Ничего от Него.

Дурная надежда появилась. Что, если я попробую отыскать его? Зная фамилию, имя, какие-то факты из биографии сделать это вполне реально, наверное.

– А вы, ребята, в контрах, что ли? – весело интересуется Сашка, прерывая мой внутренний монолог.

Я тяжело вздыхаю. Неудивительно, что она догадалась. Так-то мы за всю поездку и словом с Ромой не обмолвились.

– Саш, – бросаю в её сторону выразительный взгляд.

Беркутов молчит. Следит за дорогой.

– Ладно-ладно, – хихикает она. – Милые бранятся, только тешатся.

Нельзя ли обойтись без комментариев? И так настроение хуже некуда. А у него особенно.

– Этот поворот? – наконец обращается ко мне Рома.

– Да. На развилке надо будет съехать на просёлочную дорогу, – объясняю я ему.

– Не так уж и далеко, – Сашка смотрит в окно.

На улице уже смеркается. Метёт третий день. Зима в этом году невероятно снежная.

– Ура! Вот баба Маша обрадуется нам всем! – радостно верещит Ульянка. – А тебя, Ромка, она будет кормить до отвала. Борщом, блинами, капустным пирогом.

Он хмыкает.

– Алён, а это ничего, что мы такой большой компанией заявимся? Баба Маша ведь не в курсе, что ты парня своего и подружку в гости к ней тащишь.

ПАРНЯ СВОЕГО. О боги! Ну Харитонова!

Я тут же заливаюсь краской. А этому хоть бы что…

Не в курсе бабушка, да. Надеюсь, мы не помешаем некой её гостье. Тем более что задерживаться я не планирую. Еду поздравить с праздником, подарки отдать и Ульяну по традиции оставить на новогодние каникулы. Мне-то на работу послезавтра выходить.

– Она действительно будет вам рада, – только и могу выдавить из себя я.

До сих пор в голове стучит: «Парня своего». Беркутов – мой парень. Это ж даже звучит так… странно. Прям слух режет.

До Бобрино в итоге мы добираемся к шести. Машина пару раз застревает в сугробах, но Роман, дури у которого с лихвой, быстро решает возникшие проблемы.

– Ромка, глянь сколько снегу! – падая в сугроб, кричит мелкая.

Мы только что припарковались у дома бабы Маши. Стоим у дощатого забора.

– Угу, – щёлкает брелком он, и автомобиль моргает фарами в ответ.

– Ну и глухомань, если честно, – делится Сашка первыми впечатлениями о деревне. – Сколько тут людей живёт, Алён?

– Да немного уже, – пожимаю плечами. – Вымирает деревня, к сожалению. Молодёжь уезжает в Москву и Тулу. Работать-то здесь негде.

– Столько домов полузаброшенных… А где вообще магазины? Школа, больница. Ничего кроме завода и железнодорожной станции не видела, пока ехали.

– В центре есть. Магазин, правда, один. Школу, скорее всего, в будущем году закроют. Классы очень маленькие. В поликлинике только первую помощь оказывают. Всех остальных отправляют в соседнюю деревню, Жулебино.

– Печально, – констатирует Александра. – Гляди, свет горит.

– Идём в дом, – открывая калитку, зову их я. – Ульян, хватит нырять в сугробы, промокнешь, зай.

Она беззаботно хихикает. Встаёт и бежит к Роману с громким «А-а-а, лови меня, Рома». Я качаю головой и улыбаюсь.

– Чего это Беркут такой хмурый? – понижая голос, справляется Саша. – Реально, что ли, поругались?

Я отмахиваюсь. Она понимающе хмыкает. Подхожу к двери. Не заперто.

Ну вот сколько раз я ей говорила, что нельзя так делать! Ей богу, до сих пор будто в СССР живёт.

– Проходите, ребят. Тапочки возьмите у коврика. У бабушки их тьма-тьмущая.

Дружной и громкой толпой заходим в дом. Ульяна при этом восседает на плечах «Конька-Горбунка», то бишь Романа.

Вот тоже, позволяет всё, а её ж потом не угомонить.

– Ба! – кричу я громко. – Гостей тебе привела, встречай.

Но она что-то не торопится. Небось, как всегда, на ночь глядя готовкой занялась.

– Ну и где ты? – скинув сапоги, иду в кухню. – Сюда проходите, ребят. Тут печка, чаю выпьем, согреемся.

Я так и застываю на месте, останавливаясь у порога как вкопанная. Рот открываю от неожиданности и в шоке смотрю на представшую картину.

– Как говорится, на ловца и зверь бежит…

– Ииилья? – сглотнув, пытаюсь взять себя в руки.

Но то, что вижу, вряд ли может этому как-то поспособствовать. Паровозов сидит за столом. Перед ним стоит тарелка борща. Рядом лежит пистолет. Парень раздет по пояс. Левая рука перемотана, повязка в крови.

– Здраа… сьте, баб Маш, – залетает в кухню растрёпанная Сашка. – Оой.

Пялится сперва на Паровозова, затем на меня.

– Илья, что случилось? – первый шок проходит, и я начинаю засыпать его вопросами. – Где бабушка? Что с рукой?

Паровозов отодвигает тарелку. Смотрит будто не на меня, а поверх плеча.

– Ты, родная, не с того начала, – холодно отвечает он. – Не хочешь рассказать о том, как сильно скучала по мне? И поинтересоваться, куда пропал…

Сверлит тяжёлым взглядом того, кто стоит за моей спиной. И даже Ульяна резко притихла, настолько некомфортная атмосфера тут царит.

– Илья, где бабушка? – с опаской глядя на пистолет, повторяю свой вопрос.

– Скоро вернётся. К Степановне пошла. Чё за персонажи? Не представишь? – склоняет голову влево и прислоняется к спинке стула.

– Ммои одноклассники, Саша, Роман…

– Роман… – зачем-то повторяет он, и мне вообще не нравится выражение его лица.

– Что с плечом? – наконец сдвигаюсь с места.

Подхожу к нему и морщусь. Ужас просто. Повязка в крови.

– На чём добрались? – продолжает свой допрос.

Не сводит при этом глаз с Беркутова. Рома в этот момент опускает Ульяну на пол.

– На машине.

– На ЕГО машине, – зачем-то уточняет Илья.

Прищуривается. Ой не по-доброму совсем.

– Дда, – мой голос начинает вибрировать.

Опять бросаю тревожный взгляд на пистолет. Чего ожидать от Ильи я, увы, предугадать не могу. После армии он совсем другим стал. Непредсказуемым и неуправляемым.

– Алён, а кто этот подстреленный? – в голосе Харитоновой звенят нотки беспокойства.

И её можно понять.

– Ребята, это Илья, мой…

– Жених, – не даёт закончить мне Паровозов.

Да господи… и почему так дышится тягостно? Будто лёгкие скрутило.

– А Роман у нас… – вскидывает бровь Илья, намекая на то, что я должна закончить его фразу.

– Парень Саши, – выдаю первое, что приходит на ум.

Харитонова глазеет на нас в немом шоке. Замирает и перестаёт расстёгивать пуховик.

– Ты обалдела? – рычит Беркутов, появляясь в поле моего зрения. Злой, как чёрт.

Дурак! Подыграть не мог? Я же за тебя боюсь! Именно это кричат мои глаза, но в ответ я натыкаюсь лишь на его колючий и недовольный взгляд.

– Итак, ещё раз, – цедит, разворачиваясь к Паровозову. – Беркутов Роман. Алёна – моя девушка. А вот кем возомнил себя ты, мне не совсем понятно. Пояснишь?

Прожигают друг друга ядовитыми взглядами. Аж нехорошо становится. Воздух будто густеет и наполняется электричеством. Сашка, ощущая, что напряжение растёт в геометрической прогрессии, быстро выпроваживает Ульяну в комнату.

– Поясню с удовольствием, – криво улыбается Паровозов, вставая.

– Ребяят, – пытаюсь влезть я, но Сашка хватает меня за руку, останавливая.

– Скажи-ка, Ляль, – чересчур мягко обращается ко мне Илья, поджигая сигарету. – Я чего-то не вкуриваю, клоун этот как давно рядом с тобой нарисовался?

– Илья…

– Один на один давай пообщаемся, – перебивает меня Беркутов.

Его спокойствию и выдержке можно только позавидовать. Меня вон трясёт всю. Потому что знаю: ничем хорошим эта встреча не закончится. Как же я так, совсем не подумала о вероятности того, что Илья может быть в Бобрино.

«Ты напрочь про него забыла», – подсказывает внутренний голос. И это – чистая правда.

– Я только за, птенчик.

– Я против!

– Тебя никто не спрашивает, – зло бросает Роман через плечо. – Харитон, исчезните обе.

Расстёгивает куртку, швыряет её на стул. Часы снимает. Пожалуй, только его резкие движения и выдают агрессивный настрой.

– Ром…

– В комнату иди, – повторяет сухо.

– Никуда я не пойду! – возмущённо повышаю голос.

– Чего ж ты, Ляль, человека в заблуждение ввела, – выпуская красивыми кольцами дым изо рта, произносит Илья. – Нехорошо получилось. У нас же с тобой уговор.

Страшно. Как же мне страшно.

– Что ещё за уговор? – голос Беркутова словно лёд.

– Свадьба летом. Переезд. Лялька, Лялька, – качает головой Паровозов. – Я значит бабло на нашу совместную жизнь зарабатываю, а ты развлекаешься с мажором столичным.

– Можешь забыть про совместную жизнь, – делая шаг вперёд, заявляет Роман.

– Слушай ты, – Илья тушит сигарету о край тарелки с борщом, к которому, похоже, и притронуться-то не успел. – Борзый не в меру. Крылья-то я тебе пообломаю.

– Пока ты крут только на словах…

И всё.

В следующую секунду Паровозов в гневе переворачивает стол и бросается на Беркутова.

– Илья! – испуганно кричу.

– Не лезь туда, Алён. – Харитонова хватает меня за плечи и оттаскивает назад.

Я с ужасом наблюдаю за тем, как парни катаются по полу и поочерёдно дубасят друг друга.

– Саааш, отпусти. Отпусти, – вырываюсь, но девчонка вцепилась в меня намертво.

– Сами разберутся, Алён. Не вмешивайся!

Как это не вмешивайся?

– Сука…

Это Илья. Получил по лицу, что лишь больше его разозлило и раззадорило.

– РООМ! Перестаньте! – по лицу катятся слёзы. – Пожалуйста! Прошу, не надо!

Но этих двоих не остановить. Удары такие сильные! Звуки такие страшные!

– ХВАТИТ! ВЫ ОБА! НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАТИТЕ!

– Жених, – смеётся Рома и бьёт Паровозова точно в печень.

Илья, естественно, даёт ему сдачи. У него довольно богатый опыт участия в уличных драках, именуемых «стенка на стенку». Жулебино только этим и славится.

– Ты… сука… у меня не на машине отсюда уедешь, а на коляске, – угрожает он Беркутову, тяжело дыша.

– Ага, как же! – Рома делает захват. Душит шею Паровозова коленями.

Тот уже весь красный. Мамочки…

Отпускает его, но всё начинается по новой. Сашка уже не держит меня. Думаю, она растеряна ничуть не меньше моего. Эти двое творят что-то невообразимое. Разгромили полкухни. Посуда жалобно звякает, когда Паровозов толкает Ромку на кухонный гарнитур. Тот в ответ нападает на него словно разъярённый носорог. Меня и раньше Беркутов пугал в такие моменты. Машет кулаками как ненормальный. Тому же Даньке от него всегда хорошенько доставалось.

– ПРЕКРАТИТЕ! – уже сил нет кричать.

Пытаюсь влезть, но разнять их просто нереально. У Ильи вся рука от плеча до запястья в крови. Белоснежный джемпер Романа тоже испачкан.

– ДА ЧТО ЖЕ ВЫ ДЕЛАЕТЕ! – чувствую, как горячие слёзы заливают щёки.

Сердце колотится как сумасшедшее, руки трясутся. И я вообще не понимаю, как это остановить. Ад. Какой-то ад просто… Не могу смотреть на то, как они избивают друг друга. Больно.

– ИЛЬЯ! РОМА! – Но ни тот, ни другой не желают прекращать то, что происходит.

Беркутов с таким остервенением бьёт Паровозова головой об пол, что у меня самой в глазах мутнеет.

Стоны. Маты. Кровь. Удары один за другим. Жутко…

– Алён, давай таз вон тот перевернём, – предлагает перепуганная насмерть Сашка.

Так, собственно, мы и делаем. В надежде остудить пыл, окатываем борющихся на полу парней ледяной водой.

Эти придурки замирают.

– Какого…

Рома, который в данный момент сидит на Илье, поднимает голову. С волос капает вода. Скула разбита, бровь рассечена. Глаза потемнели от ярости, но сейчас в них плещется недоумение. Уж слишком они с Ильёй были увлечены мордобоем. Не ожидали осадков в виде «тропического дождя».

– Нет, – хриплым шёпотом говорю я.

В ужасе смотрю на Илью, и холодок бежит вдоль позвоночника. Дышать не могу даже. Внутренности скрутило, горло сдавило. У Паровозова в руках пистолет. Тот самый, что в самом начале полетел на пол.

Направляет ствол Беркутову в голову.

– Иилья, – дрожит мой голос. – Прошу тебя…

Рома не двигается. Тоже понял, что к чему, хоть и смотрит по-прежнему на меня.

– Дёрнешься, пристрелю к чертям собачьим, – предупреждает Илья, прислоняя пистолет к его виску. – И я, мать твою, не шучу…

17

Роман

Отлично. Дуло пистолета (и, судя по всему, заряженного) касается моего виска.

Что ж, весомый аргумент, не поспоришь.

– Илья, – голос Лисицыной вибрирует и дрожит. – Пожалуйста, убери пистолет.

– Встал, – обращается ко мне тот, кому были адресованы её слова.

Как сидел на нём, так и сижу.

– Ты тупой, что ли? – тычет пистолетом мне в голову.

– Ром, пожалуйста, Ром, сделай то, что он просит, – глотая слёзы, умоляет Алёна.

Есть в этом, конечно, нотка здравомыслия. Но, чёрт возьми, как же не хочется подчиняться.

– Не растерялся, – хмыкаю я, всё-таки решая подняться с пола.

– Пасть закрой свою, – раздражённо и нетерпеливо бросает мне Илья.

Да. Тот самый Илья, которого я уже видел рядом с Лисицыной. Это он забирал её из больницы. И это он привозил ей шубу к торговому центру.

Я усмехаюсь. Удивительное дело, этот представитель криминального мира целится в меня пистолетом, но внутренне я спокоен как удав. А пушка-то боевая, между прочим. Переживать насчёт возможного выстрела точно стоило бы.

– Шмотки забрал и свалил отсюда по-быстрому, – заявляет мне этот упоротый.

– Ты сейчас серьёзно? – выгибаю бровь дугой.

– А ты, я смотрю, прямо-таки жаждешь получить пулю в лоб, – выплёвывает он ядовито.

Морщится. У него у самого рука прострелена, остаётся только догадываться при каких обстоятельствах это приключилось. Чутьё меня никогда не подводит. Ещё тогда этот товарищ на «Приоре» показался мне крайне мутным. Чем он занимается по жизни – вопрос весьма интригующий.

– Могу сказать то же самое про тюремный срок. Или ты подашься в бега после того, как меня пристрелишь? – не могу не усмехнуться.

– Там я уже был, так что не хрен меня пугать.

Прекрасно. Он ещё и сидел?

– Парни, а давайте вы успокоитесь и… – тоном учительницы начальных классов произносит Харитонова.

– А давай ты просто закроешь рот, – грубо перебивает её брюнет. – Куда намылилась, Ляль? Стой, где стоишь. Подальше от этого своего столичного пижона отошла. Отошла, я сказал!

– Илья, – Лисицына качает головой и с опаской смотрит на пистолет. – Ты весь в крови. Твоё плечо… Ты ведь ранен, да?

– Плевать.

– Пусть истекает кровью, – равнодушно заявляет Сашка.

– СВАЛИЛ, – игнорируя её реплику, настойчиво повторяет он, обращаясь ко мне. – Сел в тачку и уехал в свою сраную Москву.

Я складываю руки на груди. Даю понять, что с места не сдвинусь.

– На счёт «три» прострелю колено, – сообщает он, просверливая во мне взглядом дыру.

Пока не пойму, блефует он или всё же нет.

– Ты рехнулся, Паровозов? Приди в себя!

– Ты знаешь, Алёна. Мне терять нечего, так что… – Илья опускает руку.

И впрямь собирается прострелить мне колени?

– Ты целишься в живого человека! – пытается воззвать его к совести и здравому смыслу Лисица.

– Живой-мёртвый, дело пары секунд, – цедит этот отмороженный.

– А кровища-то из тебя льётся только так! – снова встревает в разговор Харитонова. – Беркутов, скажи-ка, сколько вообще литров крови в человеческом организме?

Что, блин?

– Это сейчас так важно, что ли? – искренне недоумеваю и смотрю на неё во все глаза.

Нашла тоже время для интеллектуального просвещения.

– Ну, крови всего сколько в теле? Если в литрах, – невозмутимо переспрашивает девчонка.

От меня не укрывается один интересный факт. Харитонова, которая уже стоит ближе всего к этому вольтанутому, преднамеренно, но почти незаметно, сокращает дистанцию.

Что ты удумала, глупая? Но я решаю всё же подыграть.

– Количество крови в организме взрослого человека составляет, в среднем, от четырёх до шести литров.

– Ну вот!

– Объем циркулирующей крови зависит от возраста, половой принадлежности, массы тела, роста и объема мышечной ткани, – отвечаю я ей.

– Заткнулись оба! – бесится Паровозов (господи, ну и фамилия, но ему подходит очень, несмотря на то, что его национальную принадлежность я определить визуально так и не смог). – Чё вы несёте оба, а?

– Скоро хлопнешься в обморок, Аль Капоне, – продолжает отвлекать его нелепой болтовнёй Сашка. – Ты ощущаешь слабость? Головокружение? Или, может быть, слышишь некий звон в ушах? – чересчур живо интересуется, делая ещё пару шагов вперёд. – Ты явно бледнее стал, Паровозов. Тошнит? А в глазах не темнеет? Онемение конечностей? Чувство пустоты в голове? М?

– Какого…

– Сааш, – верещит Алёна, задохнувшись от ужаса.

Клянусь, всё происходит будто в одну секунду. Сашка левой рукой хватается за оружие. В этот же момент ребром правой ладони бьёт Паровозова в сгиб кисти и выдёргивает из его пальцев пистолет.

Твою-то мать! ЭТО ЧТО СЕЙЧАС ТАКОЕ БЫЛО?

Прямо-таки мороз по коже.

– Про пустоту в голове явно к тебе, – тон её голоса сейчас совершенно непохож на тот приторно заискивающий.

Отходит на несколько шагов назад. Теперь на прицеле уже Илюша. Ошалевший от такого расклада.

Ну девчонка даёт! Я в немом шоке.

– Слышь, дура, поранишься ещё. – Паровозов постепенно приходит в себя.

Скалится и начинает двигаться по направлению к ней. Планирую вырубить его, напав сзади, но Сашка снова нас удивляет…

Звук выстрела и бьющейся посуды выходит довольно громким. Паровозов аж непроизвольно приседает.

– Чашка на второй полке, поверх твоей головы, – холодно информирует Харитонова. – Красивая. Была.

– Спятила? – орёт он гневно.

Не к месту, но почему-то дико хочется расхохотаться. Сюр, ей-богу! Подстреленный пялится на рыжую, как баран на новые ворота.

– Я с оружием у папы на работе играюсь с десяти лет. Не сомневайся, что с лёгкостью попаду в любую нужную мне часть тела, – говорит она ему, при этом хитро сощурив один глаз. – Мне нравится твой живот. Пресс, все дела… Может, туда? Ой бооольно будет! Но недолго, если в печень стрелять…

Вот это тирада! Я с интересом поглядываю на обалдевшего от её речей Паровозова.

– Сааш, – Лиса аж охрипла от той жести, которая творится.

А я, например, до сих пор не могу поверить в то, что всё это говорит человек, образ которого ну совсем не вяжется с тем трэшем, что происходит. Нет, Харитонова всегда была не промах, но чтоб настолько…

– Самооборона, – беззаботно пожимает плечами рыжая. – Ребята подтвердят в суде, если что. Так что, давай договоримся, мой истекающий кровью друг, пистолет твой в целях всеобщей безопасности побудет у меня. Ты ж большой мальчик, и без него проблемы решать умеешь, правда? А у нас она возникла. Лисицына одна, а вас, придурков, двое. В этом случае именно ей надо делать выбор. Л – логика.

Я не могу сдержать нервный смешок. Вот это я понимаю парламентёр. Восхищён, если честно. Паровозов вон вообще завис. – Не соображает совершенно. Лошара…

– Саш, – осторожно зовёт её Лисицына повторно. – Ты меня пугаешь.

– Всё-всё. Ладно. Давайте без огонька обойдёмся, ребятки, – широко улыбается Харитонова, отточенным движением извлекая магазин из основания рукоятки. Выключает предохранитель и вынимает патроны.

Да… видел бы вот это вот всё Юнусов.

– Что? – невинно хлопает своими глазищами. Мы с Алёной так и лупимся на неё в изумлении. – Я до последнего не собиралась стрелять. Он первый начал!

– Ты спятил? Да как тебе вообще в голову пришла мысль целиться в Рому! – первой отходит от всеобщего шока Лисицына, нападая на Паровозова с обвинениями.

Тот сдёргивает с вешалки вафельное полотенце и хмуро пялится в сторону рыжеволосой, снова включившей режим девочки-одувана.

– На выход, Илья! Надо поговорить. Один на один!

Чё?

– Никуда ты с ним не пойдёшь, – подхожу к Лисицыной. – Мы сами разберёмся.

Бесит, как же бесит! Как вспомню это её «Сашин парень», так аж скулы от ярости сводит. Вообще попутала! До ручки меня решила довести за эти пару дней!

– Нет, Рома, извини, но достаточно! – Её лицо выражает весьма красноречивый спектр эмоций. – Разобрались уже! Устроили тут целое шоу. Шкуру неубитого медведя никак поделить не можете!

– Точнее и не скажешь! – хохочет Харитонова.

– Лисицына, не выводи меня, – предостерегаю, склоняя голову влево. Зубы сжимаю до хруста.

– Начинай прибираться, Беркутов! Илья к тебе присоединится в скором времени. Посмотри, что вы наделали! Разгромили бабушке Маше всю кухню. Идём, Паровозов. Мне есть что тебе сказать.

– Только попробуй с ним уйти, – хватаю её за руку. – Он чиканутый на всю больную голову, куда ты собралась?

– Рома, – выдыхает устало. – Я с детства Илью знаю. Он меня не тронет. Просто дайте нам поговорить. Здесь, за домом, во внутреннем дворе.

– Нет, – аж трясёт всего.

Достала. Неужели не понимает, что я переживаю за неё?

– Почему ты меня не слышишь? Мне надо самой с ним поговорить! – раздражается, выдёргивает руку и направляется вслед за Паровозовым, шагающим к выходу.

Не хочу я, чтобы она оставалась с этим неадекватным наедине. Мало ли что у него на уме? Иду за ними, но дорогу мне преграждает бойкая Сашка.

– Ром, выдохни. Им и впрямь очень нужен этот разговор.

– Отойди, – цокаю языком.

– Беркутов, – останавливает меня и качает головой. – Не ходи. Не надо…

Пинаю стул. После нашего с Паровозовым мордобоя лучше мне не стало. Вопросов к Алёне только прибавилось. И вместо того чтобы объясниться со мной, она зачем-то идёт беседовать с Ним. Зашибись…

– Пойду-ка я Ульянку проверю. Испугалось дитё, наверное, – говорит Сашка. – На этих двоих из окна тоже погляжу, не переживай. Держи.

Протягивает мне пистолет и патроны.

– На всякий случай, Ром. Только хотя бы ты давай без глупостей, – подмигивает и хлопает меня по плечу.

Молча киваю и убираю пистолет в задний карман джинсов. Харитонова исчезает в дверном проёме, оставляя меня воевать со своими тревожными мыслями. В голове до сих пор пчелиным роем жужжат сказанные Паровозовым фразы.

«Жених». «Свадьба летом». «Уговор». «Совместная жизнь».

Какого чёрта Лисицына ни разу и словом об этом не обмолвилась? Не посчитала нужным, важным? Или то, что между нами происходит для неё не имеет никакого значения? Хотя нет, стоп. Однажды она что-то прошелестела насчёт него, но подробностей не помню.

Раздражённо потираю шею. Осматриваю кухню, которую мы разнесли. Оцениваю ущерб, так сказать. Вряд ли бабушка Алёны придёт в восторг от увиденного. Действительно надо бы прибраться.

Вот только колошматит меня до сих пор. Зол по-страшному на Алёну и на Паровозова этого. Что связывает этих двоих, и как давно – пока не ясно.

На глаза попадается стеклянная тара и гранёный стакан. Видать Рельсовый себе приготовил. Я, вообще-то, не пью, но сейчас руки как-то сами собой тянутся к бутылке. Самогон, походу. Любопытно, эта штука поможет сбить нервное напряжение?

Наливаю прозрачную жидкость в стакан. Принюхиваюсь. Ну, не так уж плохо. Яблоками и древесиной пахнет. Выдыхаю и опрокидываю в себя содержимое.

Нормально. Немного обжигает глотку, но в целом вполне сносно. Вовсе не отвратно на вкус. Наливаю ещё, устало тру веки. Не успел год начаться, а уже всё через одно место. Вместо запланированного мною свидания в ресторане башни «Москва-Сити» я сейчас пью самогон в жопе мира – Бобруйске. В то время как моя Лисицына объясняется на заднем дворе со своим якобы женихом. Женихом местного бандитского розлива. Тоже мне, Саша Белый недоделанный! Но надо отдать ему должное, в плане драки соперник он достойный. Морду мне вон даже разбил и пару раз крепко засадил по рёбрам.

Усмехаюсь. Пью. Хорошо… Тепло приятное разгоняется по телу. Никакого жжения и особых неприятных ощущений. Мягонько и не пьянеешь вроде совсем. Зато хоть приотпустило чуток.

Разглядываю свой испорченный свитер. Весь в его кровище. Так себе картина, если честно. Видела б меня моя матушка или Серый…

Тяжёлый вздох. Гнетёт ожидание это. Охота хряпнуть ещё. Ничего так пойло. Отставляю стакан и пью прямо из бутылки.

«Почему ты меня не слышишь? Мне надо самой с ним поговорить!»

О чём говорить-то, Лисицына? На черта тебе сдался этот уголовник? Он же утащит тебя на дно ещё глубже.

Пью. Образовавшаяся тишина давит на барабанные перепонки. Не знаю, сколько времени прошло, но бутылка опустела, а Харитонова так и не вернулась. Грёбаный Паровозов и Лисицына – тоже. Зато мне как-то ненавязчиво в голову бахнуло. Закусывать, наверное, положено. Во всяком случае, дед мой так делал всегда.

Нецензурно выругавшись, направляюсь к раковине. Под ногами хрустят осколки разбитой посуды, вывалившейся из шкафа. Откручиваю кран. Наклоняюсь. Умываю лицо холодной водой, дабы полегчало. Голову под струю подставляю. Торкнуло-то как неожиданно совсем. Выпрямляюсь, моргаю. Аж плывёт всё перед глазами. Вот тебе и «мягонько».

И где все, вашу ж налево???

Слышу копошение за спиной. Оборачиваюсь. Передо мной – суровое лицо весьма миловидной пожилой женщины. Но при этом явно агрессивно настроенной. Рот её в ужасе распахивается, когда она смотрит на мой испачканный кровью свитер. И только хочу поздороваться с предположительно бабой Машей, как…

– Бандюганы треклятые! – последнее, что я слышу, а затем нечто тяжёлое (судя по всему, то, что она сжимала в руках) прилетает мне прямо по башке.

И всё. Дезориентация полная и темнота сплошная перед глазами.

Долбаный Бобруйск, да будут счастливы все его обитатели.

18

Алёна

На улице невероятно тихо. Одинокий горбатый фонарь, который стоит по ту сторону забора, освещает небольшой, уютный внутренний дворик. По иронии судьбы наш нелёгкий разговор должен состояться именно в этом месте. Тут когда-то всё и начиналось… Сколько раз маленькие Илья и Алёна засиживались здесь допоздна. Загадывали друг другу загадки, играли в морской бой, смотрели на звёзды и рассуждали о таинственных чёрных дырах. Представляли, что на тех дальних планетах тоже есть жизнь и мечтали однажды полететь на Луну. До чего же глупые…

Снежок белым одеялом опускается на землю, а мороз рисует причудливые узоры на стёклах. Красиво, да только на душе тревожно и тягостно.

– Застегни куртку, простудишься, – говорю я, обращаясь к Паровозову, достающему из кармана пачку сигарет.

– Прибереги заботу для своего малахольного, – отзывается он, вставляя в рот сигарету.

– Илья, – качаю головой.

– Зачем позвала сюда? – спрашивает недовольно.

Настроение у него плохое. В принципе, неудивительно.

– Поговорить по-человечески: без драк, оружия и взаимных оскорблений.

– А не хер было ЕГО сюда тащить.

– А я не тащила. Одну не отпустил, – отвечаю честно, и Паровоз в секунду меняется в лице.

– Не отпустил, – повторяет, презрительно фыркая.

– Да. Роман… беспокоится обо мне.

– Я не собираюсь это слушать. Ты одно скажи, Алён, – прищуривается и резко выдыхает дым, – чем он, по-твоему, лучше меня?

Начинается! Как маленький, в самом деле.

– Лучше, хуже… При чём здесь это. Он тоже далеко не святой.

Тяжело вздыхаю и какое-то время просто вглядываюсь в черты его лица. Такие знакомые, родные. Как же он вырос за последние годы! Совсем уже мужчина… Раньше мне казалось, что я его знаю, но теперь… кто этот человек? Что у него на душе? О чём он думает, мечтает и чем живёт?

– Что? – брови сходятся на переносице.

Не нравится ему, что я так пристально его разглядываю.

– Ты очень изменился, Илья, и меня это пугает.

– Не выдумывай, – снова затягивается и тоже смотрит на меня, не отрываясь.

Это молчание только обостряет недопонимание между нами.

– Что с плечом? Кто тебя подстрелил? – пытаюсь вывести его на откровенность, но не тут-то было.

– Ты об этом поговорить хотела? – раздражённо тушит окурок носком ботинка.

– И об этом тоже, – делаю шаг вперёд и беру его за руку. – Илья, я за тебя очень переживаю. Посмотри, до чего дошло. Ты ведь совсем отчёт своим действиям не отдаёшь!

– Воспитывать меня удумала? – выдёргивает ладонь и убирает её в карман. И во взгляде улавливаю некое отторжение. Ненавидит меня теперь?

– Нет, беспокоюсь. Так и не скажешь, во что ввязался на этот раз?

– Тебя это не касается, – грубит. Ожидаемо.

– В тюрьму попадёшь, Илья, – на глаза наворачиваются слёзы.

Мне ведь и правда не безразлично то, что с ним происходит.

– Я смотрю, всем прямо не терпится загнать меня за решётку, – усмехается он.

– А всё к тому идёт, разве ты не видишь? – глаза прикрываю.

Пытаюсь успокоиться и не разреветься. Снова начинаю на него злиться. За то, что такой глупый. Разве можно вот так наплевательски относиться к своему будущему?

– В какой момент, Илья, ты решил разрушить свою жизнь? После армии?

– Хватит нести чушь.

– Черепанов втянул тебя во всё это, да?

– Алёна, – сжимает зубы и прищуривается. – Тебя это не касается.

– И чем дальше, тем страшнее. Скажи, Илья, ты уже убивал кого-то? Или не дошло ещё до этого? – шмыгаю носом.

Закатывает глаза.

– О матери хоть бы подумал.

– Ей уже всё равно, сама знаешь, что она в земле давно, – произносит сухо, но голос всё-таки едва заметно дрогнул.

– Мне не всё равно, – вытираю слёзы. – Я всё ещё помню тебя другим. Совсем другим, Илья! Ты же учиться хотел, в службе спасения работать, а теперь… теперь тебя самого спасать нужно.

– Всё это уже неважно, – обрывает на полуслове, сжимает мои плечи и, склоняясь ближе к моему лицу, заглядывает в глаза. – Я завяжу с этими мутными делами, Алён. Я же обещал тебе, только бабла немного подсобираю и сразу свалим. Втроём: я, ты и Ульяна. На море, давай, а? Купим дом на побережье, как в детстве мечтали. Помнишь, я обещал тебе?

Качаю головой. Да о чём он?

– Мы были совсем детьми…

– Уедем, Алён.

– Нет.

– Что значит «нет»? – злится, стискивает плечо сильнее.

– Хватит, Илья, сколько можно? – повышаю голос. – Выдумал себе то, чего не существует!

– Выкинь дурь из башки. Ты ведь не пустоголовая! Этот твой мажор поиграется с тобой и бросит. Неужели не понимаешь?

– Пусть так, это моя жизнь, – убираю от себя его руки и отхожу чуть в сторону.

– Хочешь, как мать закончить? Она ведь тоже легла однажды вот под такого…

– Прекрати…

– Выбирая его, ты совершаешь ошибку. Пока не поздно, одумайся! Ты же умная девчонка. Я всё сделаю как надо. Хорошо жить будем.

– Да пойми ты! – поднимаю на него глаза. – Я к тебе отношусь как к другу! Как к брату. Я тебя не люблю, Илья!

– Пока нет, – сквозь зубы комментирует он мои слова. Смотрит. Долго. Внимательно. Пристально. – Я же предупреждал тебя, просил. Ни с кем… – сверлит меня взглядом, от которого не по себе становится.

– Я ничего тебе не обещала, – напоминаю ему. – Смешно, честное слово. Называешь себя моим женихом, а сам едва ли знаешь, что в моей жизни происходит. Так же, как и я ничего не знаю о твоей! Ты считаешь, что это отношения?

– А с НИМ, значит, ОТНОШЕНИЯ у тебя? – язвительно парирует в ответ.

– Да. И тебе придётся принять это.

– Ой дууура, – трёт лоб, затем сжимает переносицу. Ему явно непросто держать себя в руках, но мне всё равно. – На черта ты связалась с ним, Ляль? Ты же не из тех, кто ведётся на красивую морду, бабло и беспечную жизнь?

– Ты прав. Дело вовсе не в этом, – соглашаюсь я, и голос мой звучит на удивление твёрдо.

– А в чём же? – спрашивает насмешливо.

– Рома подставил своё плечо именно в тот момент, когда я устала бороться в одиночку с тем, что преподносит мне жизнь.

– И что это значит?

– То и значит. Знаешь, что я поняла сейчас? Он всегда рядом, когда мне это нужно. Взять хотя бы последние события. Скажу тебе честно, Новый год мы встречали в его квартире. Дома находиться было совершенно невозможно. Он приехал и забрал нас. Клянусь, впервые в жизни ощутила, что кто-то тревожится за меня и сестру.

– Я не смог приехать, потому что провёл эту новогоднюю ночь в КПЗ, – виновато опускает глаза.

– Прекрасно, – развожу руками. – Мне даже нечего сказать на это. Но я вовсе не хотела уколоть тебя. Суть не в том, что ты не приехал. Я пытаюсь донести до тебя тот факт, что рядом со мной появился человек, которому я небезразлична. Я хочу быть с Ним. Только с ним, понимаешь ты или нет? Он стал мне дорог, ясно?

– Ясно, – выплёвывает, поджимая губы. – Как бы разочароваться не пришлось.

– Даже если так. Ты сам всегда говорил, что лучше жалеть о содеянном. Верно?

– Алёна, Алёна, – качает головой.

Похоже, разочарование испытывает как раз таки он.

– Илья, – подхожу ближе.

– Мне всегда казалось, что ты – особенная. Добрая, искренняя, не такая, как все. И нет, повелась тоже… Новая куртка, кстати? – цепляет края тёплого, белоснежного пуховика. – А от меня шубу не взяла, – усмешка трогает его губы.

– Я…

– Это же на бабки его предков куплено, верно? Кто они, Ляль? Олигархи какие-нибудь, которые тоже воруют, но только завуалированно. Тоже краденое бабло, ты так не считаешь?

– Причём тут пуховик…

– Да потому, что понятно всё с тобой. Клянусь, никогда не думал, что ты такое выдашь. Ладно бы просто какой-то парень! Но не такой, как он! Не из этих… Маменькин сынок, с детства купающийся в роскоши.

– Ты его совсем не знаешь! – спорю упрямо.

– Да оно мне и не надо, – отмахивается раздражённо. – Рыдать горько потом тебе. А это непременно произойдёт. Жаль, что я ошибся…

– Думай, как тебе угодно, Паровозов.

Но всё же меня задели его слова.

Запрокидывает голову и всматривается в чёрное графитовое небо. Скулы напряжены. Желваки туда-сюда ходят.

– Всё с тобой понятно…

Ужасная фраза. И столько в ней оттенков того, что он чувствует. Растерянность. Разочарование. Обида. И даже презрение.

– Ты меня не любил, Илья. Тебе просто так казалось, – зачем-то считаю важным это произнести.

– Со временем ты поймёшь, Алён… На одной любви или страсти далеко не уедешь. Это проходящее. Исчезает так же быстро, как и появляется.

– АЛЁНА! – двери хлопают и к нам спешит раскрасневшаяся Сашка. Раздетая. В джинсах и свитере. Она часто дышит. Похоже, торопилась. – ТАМ, РОМА! И баба Маша! В общем, лучше сами посмотрите!

Этот её преисполненный волнения взгляд крайне меня настораживает.

19

Алёна

Я ожидала увидеть всё что угодно, но только не это.

– Ба, – резко тормознув в проёме, прижимаю ладонь ко рту.

Тело немеет от ужаса. На деревянном полу, посреди осколков, лежит Ромка. И он абсолютно точно не шевелится.

– Вот это поворот, – комментирует увиденное Паровозов.

– Ба, что ты сделала? – у меня начинают дрожать руки.

Илья переводит изумлённый взгляд на бабу Машу, сжимающую в руках чайник. Хороший такой. Добротный. Из чугуна.

Ой, мамочки…

– Боже!

Я бросаюсь к Роману. Падаю на колени и в шоке осматриваю бездыханное тело.

– Ляль, Лялечка, – тревожится бабушка, – это кто же?

– Ромка мой, кто, – громко тяну воздух носом. – Привёз в деревню называется! Один чуть не пристрелил, а вторая…

Всё, прорвало. Плачу, захлёбываясь горячими слезами.

– Ба, ты убила его… убила! – склоняюсь над ним. Паника стремительно разливается по венам. – Это я виновата! Это из-за меня он здесь!

– Да не реви ты! – зло бросает мне Паровозов.

Приседает на корточки, дотрагивается указательным и средним пальцем до сонной артерии Романа.

– Пульс есть. Оклемается твой сахарный.

Харитонова громко выдыхает.

– Ну ты, баб Маш, дала жару, – не к месту хохочет Илья. – Устранила соперника, так сказать.

– У тебя, Паровозов… такое тонкое чувство юмора, – с сарказмом в голосе замечает Сашка. – Переведу для одарённых: иногда лучше смолчать.

Он в ответ посылает ей убийственный взгляд.

– Ой, ёжечки, Ляль, Лялечка! – принимается причитать бабушка и параллельно с этим креститься. – Прости меня, дуру старую, я ж подумала, что это бандюган, пришедший за обстрелянным Паровозовым. Захожу в хату, а он тут отмывается от кровищи. Пистолет в кармане. Кругом всё перевёрнуто, ой, ну вот и…

– Баб Маш, ну ты Терминатор, ей-богу. Огрела так огрела, – веселится Паровозов.

Женщина всплёскивает руками, ставит инструмент возмездия на плиту и начинает стаскивать с себя тяжёлое пальто.

– Ром, Рооомка, очнись, пожалуйста. Прошу тебя! – осторожно касаюсь ушибленной скулы.

Бабушка уже топчется рядом. Тоже присаживается на пол и принимается его осматривать.

– Милок, ой родимый, прости. Бес попутал. Ляль, ой чё делать-то! Ой, горе-то!

– Вы что, Ромашку убили? – слышим мы голос перепуганной насмерть Ульянки.

Девочка стоит в проёме, широко распахнув глаза, а через секунду заходится страшным воем. Сашка спешит к ней, чтобы успокоить и увести. И только Паровозов, по-прежнему, продолжает забавляться.

– Ром, Ромка… слышишь меня? Очнись, ну пожалуйста, очнись! – молю отчаянно.

– Ну-ка отойди. Эй ты. – Он начинает лупить Романа ладонями по лицу.

– Ты что делаешь, идиот! – ругаю я его. – Спятил?

– Ммм, – Рома стонет.

Живой. И правда живой.

– Очухался, Пернатый? – хмыкает Илья, когда тот силится открыть глаза. – А чё за запах от него? – принюхивается. – Бухал, что ли?

– Рома не пьёт, – отвечаю я ему раздражённо.

– Лисааа, – подаёт голос Ромка.

– Слава богу! – трогаю дрожащими пальцами его лицо: щёки, лоб. – В себя пришёл.

– Ох, миленькай, прости бабку грешную. Каюсь, не разобравши стукнула.

– Лисааа, – глаза несчастного фокусируются на мне. Какое-то время он просто смотрит на меня, а потом, нахмурившись, выдаёт то, что я никак от него не ожидаю услышать. – Давай… поженимся, а?

– Ба, он, кажется, бредит, – поглаживаю его по многострадальной голове. – Где болит, Ром? Скажи, где?

– Выжрал бутылку самогона в одно рыло, – сообщает Паровозов, демонстрируя нам пустую стеклянную тару.

– Но я уверена, что он не пьёт! Никогда! – изумлённо таращусь на Ромку.

– Хреново, значит, ты знаешь своего дружка, – замечает Илья язвительно.

– Лисаа, выходии… за меня. Люблю, не могу, – лепечет Ромка и пытается протянуть ко мне руку.

– Пусть заткнётся.

– Он не в себе, – краснея до корней волос, объясняю я присутствующим.

– Алёён, поцелуй, а…

– Только очнулся, и сразу поцелуи подавай ему, – хихикает баба Маша. – Потешный!

– Он так и будет ковром тут валяться? – распсиховавшись, недовольно интересуется Паровозов.

– Ой, Илья, ну так не стой столбом-то! Помоги уж поднять гостя! – приказным тоном требует бабушка. – Встретили так встретили парня! С «хлебом и солью», что называется. Век не забудет! Давай-давай, порезвее, в дальнюю комнату его тащи. Отдохнуть ему надобно после такого.

Паровозов, с гримасой пренебрежения на щетинистом лице, поднимает Беркутова с пола.

– Тяжёлый, падла, – ворчит, закидывая его руку на здоровое плечо.

– Ооо, это ты, РЖД, – хохочет Рома, хлопая его по спине.

– Завали хлебало.

– Вдруг у него сотрясение, ба? – обеспокоенно осматриваю сзади голову.

– Сейчас Степановны дочку приглашу. Нехай посмотрит. Так-то вроде паренёк крепкий, но мало ли чего.

– Что Паровозов тут делает? – перехожу на шёпот.

– Так я сама его в дом привела вчера. Он же ж у меня спирта и тряпок попросил. Подстрелили его, Ляль. Пулю тут доставали. Ох… Ищут его серьёзные люди вроде.

– Ясно, – по спине бежит холодок.

Спешу вслед за парнями. Очень вовремя захожу в комнату. Потому что терпение Паровоза явно на грани, ибо эти двое опять пререкаются друг с другом.

– Всё серьёзно у нас, – втирает ему Беркутов. – Понимаешь ты, не?

Илья раздражённо цокает языком.

– Вот тут, – Рома тычет себе в грудь, – знаешь, как болит адски. Это они… чувства.

– Клоун, – Илья грубо стряхивает его на кровать.

– Замуж пойдёт за меня… не за тебя.

– Это вряд ли, – мрачно отзывается Паровоз на его реплику.

– А я ей ребёнка заделаю, – невозмутимо выдаёт пьянчуга, – никуда тогда не денется.

ЧТО ОН НЕСЁТ???

Меня моментально бросает в жар, а у Ильи, резко остановившегося после этого заявления, аж лицо перекосило от гнева. Пальцы в кулаки сжимаются, а взгляд…

– Это галлюцинации, не обращай внимания. Спасибо большое, что помог! – спешу поблагодарить его механическим голосом.

– Угомони его, не то я с большим удовольствием сделаю это сам! – предупреждает зло, проходя мимо.

Я сглатываю и киваю. Тороплюсь закрыть за ним дверь. Достаточно уже разборок и рукоприкладства на сегодня.

– Лисица…

– Ты зачем пил, Ром? – подхожу к нему. Он пытается встать, но у него ничего не выходит. – Ну куда ты собрался? – укладываю его назад.

– Чё башка трещит-то так? – сжимает голову ладонями и морщится. – Этот, что ли, приложил меня?

– Нет, – опускаю глаза. – Бабушка.

– А, – понимающе хмыкает он.

– Врач уже идёт, Ром, – усаживаюсь рядом и тяжело вздыхаю. – Надеюсь, что с тобой всё в порядке…

Рому осматривает дочка Зои Степановны, Галина. Она врачом работает в травматологии Жулебино. По итогу, сообщает, что сотрясение если и есть, то лёгкой степени. (Но снимок сделать всё же не помешает). У Ромы, слава Всевышнему, отсутствует рвота, спутанность сознания, нарушение речи, зрения и слуха. Он вспомнил детали вечера, и это, по словам Галины, хороший знак. А вот алкоголь в крови – вообще не к месту, но, как говорится, что уж теперь…

Мне было сказано обеспечить пострадавшему полный покой, следить за дыханием и давлением. Поить его чаем и прикладывать холодный компресс. Чем я сейчас, собственно, и занята.

За окном глубокая ночь. В комнате горит торшер, отбрасывая на стену пугающие тени. Ромка лежит на подушках и не сводит с меня глаз. Проснулся совсем недавно.

– Лисица, – берёт меня за руку и сплетает наши пальцы вместе.

Целует внешнюю часть моей ладони, разгоняя по телу дрожь.

– Не делай резких движений, Ром, нельзя, – хмурю брови.

– Иди ко мне тогда…

– Ром, – щёки тут же вспыхивают. – Вдруг бабушка или Ульянка зайдут.

– Три утра, они спят, – настойчиво тянет к себе.

Морщится, отодвигаясь чуть в сторону. Голова болит, видимо. Приходится отложить компресс и забраться к нему под одеяло.

– Ближе, Лисица, ещё, – откидывает руку и вынуждает меня придвинуться.

Зарывается носом в мои волосы и осторожно гладит пальцами спину. Я закрываю глаза. Горячая кожа под щекой. Не дышится совсем. Лежу на его груди, слушаю, как часто и гулко бьётся его сердце. И где-то там, в области солнечного сплетения, чувствую невероятный трепет.

– Лисица, – мягко касается моей щеки.

– Пить хочешь? – приподнимаюсь и поворачиваюсь к нему.

Медленно качает головой.

– Губы твои хочу, – произносит страстным шёпотом.

Сглатывает и шумно выдыхает, когда дотрагивается до них пальцами, лаская. Да и со мной что-то невообразимое творится. Жарко, душно и температура как будто. Может, заболела?

В глаза его горящие смотрю и не могу оторвать взгляд.

Точно заболела… Тобой.

Повинуясь глупому порыву, тянусь к нему. Лёгкое прикосновение к губам, и весь мир вокруг распадается на атомы.

Рома…

Само собой всё происходит. Инстинкты, наверное. У меня определённо получается лучше, чем в прошлый раз. Может, не так уж я безнадёжна?

Жадно целует. Умело. Горячо.

Рассыпаюсь на части. В голове пусто, а моё сердце громко стучит. И его тоже… Тарахтят синхронно, на износ. Так невероятно хорошо. До дрожи. До эйфории: дурной, ненормальной. И так хочется в ответ тепло ему своё подарить.

– Прости меня. За всё прости. За обидные слова, некрасивые поступки, – произносит пылко, разрывая очередной наш сумасшедший поцелуй. – Будь со мной, Алён. Я так хочу этого.

– Рома…

Нежность, щемящая, раздирающая в клочья сердце, затапливает каждую клеточку.

– Люблю тебя, девочка, слышишь? – пристально глядя мне в глаза, признаётся он снова. – Ты лучшее, что могло случиться со мной. Не забирай у меня это.

Именно тогда что-то во мне окончательно и ломается. Бесповоротно, навсегда… Никто и никогда не смотрел на меня так, как он.

Обнимаю его. Утыкаюсь носом в сильную шею. Прячу глаза. Чтобы не увидел слёзы, застывшие в них. В горле саднит. Эти его слова заставляют забыть всё то, что между нами было. Плохое. Неприглядное.

Прошлое всё равно уже не исправить. Так пусть оно там, в прошлом, и остаётся…

– Мне так хорошо с тобой, Рома, – решаюсь сказать ему всё же.

20

Саша Харитонова

Не спится. Хоть ты тресни. Родители тоже рано в кровать меня отправляют. В десять. Будто я шестилетка, в самом деле. Мама, конечно, исходя из своих собственных соображений. «Здоровый сон – красота на долгие годы» – это её девиз по жизни. Она у меня вообще повёрнута на том, что касается внешности. Причём и её, и моей.

Кстати о ней… Отправляю ей сообщение, не то тревогу поднимет нешуточную. Получив мимимишный ответ, отсылаю сердечко и выключаю телефон. Пару минут сижу в раздумьях, а затем голые ступни всё же опускаются на пол. Залезаю в мохнатые тапочки. Решаю сходить на кухню. Чаю выпить, может? Обычно это помогает мне уснуть.

Встаю и направляюсь туда, где сегодня развернулось настоящее шоу. Сперва драка не на жизнь, а на смерть, а потом и эпичное фаталити от бабы Маши.

Бедный Беркутов! Могу себе представить его состояние: сначала чуть не пустили пулю в лоб, а затем и вовсе вырубили тяжёлым предметом бытового обихода. Прыскаю. Мне кажется, что некий обряд «посвящения» пройден, и пора Лисицыной сдаваться. Судя по всему Роман настроен весьма решительно.

В зале темно. На носочках пробираюсь на кухню, дабы не разбудить этого бешеного. Баба Маша его вроде как сюда положила.

Захожу и включаю приглушённый свет. Не так давно мы втроём здесь прибрались. Первозданный вид вернуть, конечно, не удалось, но в целом итог вышел неплохой. Поднимаю тот самый чайничек, которым вырубили Рому, набираю воды и ставлю его на газовую плиту.

Что за звук?

Подхожу к окну и отодвигаю занавеску. Красотень! Намело… Сугробы гигантские, а снег всё сыпет и сыпет, сверкая в свете луны серебристыми искорками.

Ага… Так-так. Источник шума найден. Кое-кто злость на дровишках вымещает.

Губы почему-то растягиваются в улыбке. Там, у забора, Паровозов, он же Паровоз, он же Илья, лихо орудует топориком. И знаете, есть в этом что-то: метель, ночь и парень, вызывающий крайне противоречивые чувства. Раздетый, в одном свитере, без куртки.

Заболеет же, идиот!

Наблюдаю за ним. Дубасит по пенькам с такой силой, что щепки летят в разные стороны. Ну точно, баба Маша собиралась сама колоть дрова. Видимо, он вместо неё и пошёл.

Чайник свистит, вода выплёскивается, и я спешу снять его с плиты. Устраняю оплошность губкой, ищу на полке вожделенную коробку с чаем и сахар.

– И мне плесни…

– Хоспаде! Паровозов!

Как он тут появился так внезапно!

– А вроде не из пугливых, – комментирует язвительно.

– Крадёшься как мышь полевая, – замечаю недовольно. – Чуть кипяток на себя не пролила!

– Растяпа, – бросает в ответ.

Наливаю чай. Тянет свои загребущие лапы и забирает мою чашку с невозмутимым выражением лица.

– Это мой.

– Сначала мужику положено.

Закатываю глаза.

– Что за бред, – фыркаю, но решаю дальше не возмущаться.

Молча беру с полки вторую чашку и завариваю снова. Горячий чай я не пью, и потому узорчатую, пузатую кружку отставляю в сторону. Илья стоит неподалёку и снова заглядывает в холодильник.

– Опять есть собираешься?

Стреляет в меня колючим взглядом.

– Борщ здесь, если ты его там ищешь, – сообщаю я ему, кивая в сторону плиты. – У тебя свитер в крови, кстати. Плечо.

Опускает взгляд.

– Мать твою, – раздражённо цокает языком.

– Ну ожидаемо.

Не говорит ни слова. Подходит ко мне, отодвигает одним движением в сторону и заглядывает наверх, вытягивая шею. Там на полке у бабы Маши хранится аптечка. Это я заметила, когда порядок наводили.

Илья достаёт небольшую коробку и направляется к деревянному столу, укрытому расписной скатертью. По пути одной рукой снимает свитер.

Ай-яй.

Ну да, я бессовестно его разглядываю.

Хорош… Глупо отрицать очевидное, верно? Я ж девочка, мне можно поглазеть. Всё Л – логично.

Напряжённый профиль. Сигарета дымит в зубах. Разматывает пугающе тёмный бинт. Кровищи опять. Не заживёт ведь так! То кулаками машет, то дрова колет.

– Дай помогу, что ли, – отталкиваюсь от столешницы.

Ноги сами к нему несут, вот правда… Ему ж действительно неудобно, а мне не сложно.

Да-да, Саша.

Подхожу. Невозмутимо перебираю бутылёчки, открываю новую упаковку с бинтами и смотрю на кровоточащую рану.

– А если бы в сердце? – качая головой, всё же позволяю себе задать этот вопрос.

– Значит, в сердце, – говорит равнодушно и затягивается, отчего кончик тлеющей сигареты ярко вспыхивает.

– Ну и дурак. Сядь на стул, – ворчу просто из вредности. – Выше меня почти на голову. Неудобно.

– Коротышка, – пытается меня уколоть, но послушно садится.

Стряхивает пепел в пустую железную банку из-под кофе.

– Во мне метр семьдесят, да будет тебе известно, – выходит обиженно, совсем по-детски. Но мне всё равно.

Пару секунд я залипаю на его шею, рельефную спину и широкие плечи. Он ещё и пахнет… так волнующе притягательно. Не могу объяснить, но это точно лучшее из того, что удавалось поймать моему носу когда-либо. В общем, то, что вижу и ощущаю, пробирает до встающих на коже волосков.

Закусываю внутреннюю часть щеки.

Ой, Харитонова, что-то тебя несёт не туда…

Отвлеклась я, помочь же хотела. Очень вовремя вспоминаю об этом, а то стою, как недалёкая дура. Разве что рот не открыла. Или открыла?

Беру в руки стеклянный бутылёк. Заливаю рану обеззараживающим раствором.

Да, то ещё зрелище!

– Больно? – интересуюсь, невзначай дотрагиваясь до его плеча ладонью. Голос-то плывёт как, боже!

Робеть удумала, Александра?

– Нет.

Вот же врёт! Вижу ведь, как сильно на скулах проступили желваки.

– Потерпи, я знаю, что щиплет.

– Ты чё как с ребёнком со мной? – возмущается, посылая в мою сторону взгляд, полный недоумения.

Большой мальчик, ясно-ясно.

– Ладно, человек-робот. Не буду, – тяжело вздыхаю.

Сложный, похоже. Причём во всех отношениях.

Пальцами, которые почему-то трясутся, разворачиваю бинт и начинаю перематывать его плечо. Горячий какой, как будто у него температура. А может, так и есть?

«Просто горячий, Саш», – ехидничает злой, вечно меня стебущий внутренний гном.

– И давно? – спрашивает вдруг, раскуривая уже новую сигарету.

Дурная привычка, только что ведь курил. Странно, но меня это совсем не раздражает. Даже вдыхаю глубже, чтобы понять, чем это дело ему так нравится.

– Что давно? – до меня не сразу доходит о чём он.

– Эти двое… спелись, – поясняет нехотя.

– Ну, – вытираю взмокшие от волнения ладони о джинсы. – Как тебе сказать. Это началось года два назад.

– В смысле? – сигарету чуть ли не роняет.

Поворачивается. Бровь вопросительно вскидывает.

Ёлки-палки. Не делал бы он лучше так. Прямо-таки катастрофа, а не парень. Это вам не рафинированные мальчики нашей гимназии. Беркутов и Абрамов не в счёт. Но вот образ обожаемого мною Бондаренко навечно померк в первые же секунды моего «знакомства» вот с Ним. Сколько ему лет интересно? Двадцать? Больше?

Взгляд такой цепкий…

– Ты чё зависла? – спрашивает хмуро.

– Вспоминаю, – обманываю, естественно. Не признаваться же, что элементарно засмотрелась на него. – Да, точно, больше двух лет они неравнодушны друг к другу. Поняли, правда, не сразу.

– Ясно, – изрекает мрачно и тушит сигарету.

Не пойму: злится или нет. Влюблён в Алёну или ему она просто нравится?

Поднимается со стула, закидывает свитер на плечо и уходит. Ни тебе «спасибо», ни «спокойной ночи». И борщ, который стоит на плите, есть он явно не собирается.

Чешу в задумчивости нос. Расстраиваюсь. Потому что осталась тут одна. Тяжело вздыхаю, допиваю свой чай, мою обе кружки, убираю медицинские принадлежности на место и тоже отправляюсь спать. Утро вечера мудренее…

Алёну и Рому утром я так и не вижу. Встаю рано, потому что очень плохо спала. Не помог мне чай от слова совсем.

Какое-то время слушаю горластых петухов и читаю книжку, а затем готовлю на всех завтрак.

– Ты чё не ложилась спать, рыжая? – этот голос теперь будет меня преследовать.

Молчу.

– Ох, ребятки, поднялись? – а это уже бабушка Маша. – Илья, плечо-то как?

– Нормально.

– Сашенька-хозяюшка, и завтрак нам уже организовала, а я с давлением что-то прихворала сегодня, но пирогов напеку сейчас, – старушка гладит меня по голове.

От этого жеста на душе становится тепло. Наверное потому, что со своей бабушкой у меня отношения совершенно иные, довольно прохладные. Обычно наши разговоры не длятся дольше минуты. По правде говоря, мы не выносим друг друга. Чувство это давнее и взаимное.

– Оладьи всего-навсего, – пожимаю плечами.

– На один зуб, – слышу за спиной.

– Ну с твоими аппетитами – да, – не могу не ответить.

– Я в Жулебино, надо что-то? – забирает тарелку с оладьями. – Чаю плесни.

– Сам себе плесни, – начинаю злиться.

Перепутал меня с кем-то? Не нанималась его обслуживать!

– Ты чё быкуешь? Не с той ноги встала? – грубит ещё.

– Манерам твоим поражаюсь. Слово «пожалуйста» отсутствует в твоём уличном жаргоне?

Сверлит меня тяжёлым взглядом.

– «Извини», похоже, тоже.

– Ой, да не ругайтесь, милые. Я сама всем налью, – топчется у стола бабушка Алёны.

– Лучше пойди, баб Маш, проверь, не откинулся ли Пернатый на наше счастье…

– Илюша! – Женщина глядит на него сурово. – Не надо так.

– Пусть валят уже в свою грёбаную столицу. Все.

– Милуются, не тревожьте их, – говорю, томно вздыхая.

Злится, скулы вон как напряглись. Зацепил его, видимо, выбор Лисицыной. Это ведь выбор не в его пользу. Такие, как он, спокойно подобное не воспринимают.

– Если едешь в Жулебино, то, пожалуй, список сейчас составлю, – присаживаясь, сообщает баба Маша. – Кой-чего надобно.

– Давай, Марь Семёновна, за твою доброту, что угодно проси, – глаголет великодушно и при этом бесцеремонно жуёт мои оладьи.

– А аптека в Жулебино есть? – спрашиваю, распуская волосы. Аж голова заболела от шпилек. – Мне надо.

– Есть.

– Я тогда с тобой.

– Ещё чего.

Складываю руки на груди и смотрю на него исподлобья. Мама бы поругала, сославшись на «непреднамеренное провоцирование мимических морщин».

– Напиши, что надо, куплю, так и быть.

– Перепутаешь ещё, – замечаю ядовито.

– Не испытывай моё терпение, рыжая, – раздражается, конечно же.

– Саша.

– Рыжая, – повторяет упрямо, и его глаза совершенно точно надо мной смеются.

Вот же бесит. Ну и характер! Противный до ужаса. Прямо-таки невыносимый!

– Ничё, кстати, – кивает в сторону тарелки. – Удивлён, что тебе подобные способны на кулинарные подвиги.

Тебе подобные. Задирается.

– Илья, хватит грубить девочке! – не отрываясь от составления списка, пытается осадить его баба Маша.

– Небось и слуги собственные имеются у твоей семейки? – продолжает он, напрочь игнорируя её слова. – Шнурки там завязать, в зад поцеловать.

Я в ответ корчу гримасу.

Меня начинает утомлять наш диалог, изобилующий остротами. Домываю посуду, ощущая затылком Его насмешливый взгляд и ухожу в ту маленькую комнату, которую мне выделили.

Однако осадочек остался. Он же меня совсем не знает.

Тупо пялюсь в окно, когда слышу это.

– Едешь или нет? Но сразу предупреждаю – будешь сидеть в машине и ждать. У меня дела.

21

Саша

Настроение сразу поднимается.

– Да я и не тороплюсь никуда. Посижу подожду, – соглашаясь, жму плечом.

– Ну я надеюсь. Терпеть не могу беспричинное бабское нытьё.

– Ой, это не по адресу, Паровозов, – сообщаю я ему, когда мы уже идём по коридору.

Я лью слёзы крайне редко. Вот тогда, после случившегося с Алёной, не выдержала, а так… сырость разводить – не про меня.

Обуваю сапоги и кутаюсь в любимую горнолыжную куртку.

– Поедем на его тачке. – Илья снимает брелок от машины Беркутова.

– Сдурел? – широко распахиваю глаза.

– Он сам вчера по пьяни предлагал покататься. За язык никто не тянул.

Плохая идея. Очень плохая идея.

Уже за воротами на полном серьёзе щёлкает брелком и открывает водительскую дверь.

– Беркутов тебя убьёт.

Строит кислую мину, намекая на то, что я озвучила самую настоящую чушь. Включает зажигание. Пару минут осматривает автомобиль, и мне всё-таки удаётся заметить этот его чисто мальчишеский взгляд. Ну знаете, почти всех парней немного клинит на эту тему.

– А если застрянем? – спрашиваю, глядя на высоченные сугробы.

– Мой дядька нас откопает. У него трактор.

Но волнуюсь я зря, дорогу до Жулебино, оказывается, расчистили. Так что переживать за «Лексус» одноклассника я начинаю только в тот момент, когда спустя сорок минут у нас появляется «хвост».

– Что ему надо? – начинаю паниковать.

Водитель ведёт себя странно. Жмётся к нам сзади, но при этом не пытается обогнать.

– Кретин, – глядя в зеркало заднего вида, говорит Паровозов.

– Знаешь его? – оглядываюсь назад тоже.

– Черепанов, тупица. Нагреть на бабло нас хочет.

Кто такой Черепанов я, естественно, не имею ни малейшего понятия, но в их разговоре с Алёной, эта фамилия определённо звучала.

Резвая десятка держится совсем рядом, более того, ещё и сигналить вызывающе начинает. Паровозов открывает окно и показывает ему средний палец.

– Очень по-взрослому! – качаю головой.

– Урод, – хохочет он. Весело ему, похоже. – Держись, рыжая.

Резко жмёт на газ, и я, разумеется, не успеваю среагировать.

– С ума сошёл? – вставая с его колен, пыхчу гневно.

– Ставлю на то, что они зажмут нас спереди. Им явно приглянулась тачка с московскими номерами.

К своему ужасу, обнаруживаю, что там впереди дорога действительно перекрыта. Машина стоит прямо поперёк неё.

– Клоуны.

Паровозов тормозит, опять достаёт сигареты и щёлкает зажигалкой.

– Сколько можно уже травиться? Вредно ведь.

– Не нуди, а? Ты же не неженка какая-нибудь, – нарочно выдыхает в мою сторону дым.

– Я надеюсь, они нас не пристрелят? – сложно скрыть чувство беспокойства, плещущегося через край.

– Я тебя умоляю, – снова смеётся. – Так… припугнуть рискнут. Решили, видимо, что москвич заплутал тут.

– И откуда только взялись, – наблюдаю за тем, как двое молодых людей вылезают из тонированной чёрной «Приоры».

– Гоблины, тачку мою ещё палят.

Худощавый парень в капюшоне и его коренастый компаньон быстром шагом направляются в нашу сторону. Тот, который подходит первым, стучит по стеклу, и Паровозов опускает его пониже.

– День добрый… – прочищает горло.

А дальше следуют непечатные слова и свист. Это друзья РЖД рассыпаются в нецензурных эпитетах. «Лексус» типа заценивают.

– Череп, слюни подбери, сказал же, чужая, – немного понаблюдав за реакцией, успокаивает их Илья.

– Блин, а я уже нарисовал себе в уме всё как надо. Маза реальная: развести владельца на лавэ.

– Ни хера себе ты шифруешься, Паровоз. Как плечо? – любопытствует тот второй.

– Не сдох, как видишь. Череп, свалите с дороги, а? – начинает выходить из себя.

– Брат, ты хоть заедешь к Кабану? Днюха, как никак. Юбиляр, – хрипло смеётся тощий.

Кабан. Череп. Ну и прозвища…

– Не знаю. Может загляну ненадолго. Дела у меня.

– Дела… – тянет странным тоном этот самый Череп. – Ясно оно, какие дела. Доброго времени суток! – а эти слова уже адресованы мне. – Девушка, а девушка, а подружка у вас имеется? Желательно такая же красивая и рыженькая.

– Имеется, но вряд ли она мечтает носить передачки за решётку одному из вас, – отвечаю откровенно.

Череп снова ржёт. Прямо как дикая лошадь.

– Всё, свалите с дороги.

– Мы, короче, у Кабана забьёмся. Присоединяйся.

Паровозов начинает закрывать окно. Едва нос своему другу не зажимает.

– Ты за языком-то следи, – делает мне замечание.

– Конституционное право на свободу слова – это раз. Озвучила правду – это два. Ни одна нормальная девушка не захочет связывать свою жизнь с человеком, занимающимся… подобными вещами. Пожалуйста, не делай такое лицо, – вытягиваю ноги и устраиваюсь поудобнее. – Ты явно не помидорами с огорода торгуешь. И дружки твои тебе под стать.

Проезжаем мимо вышеперечисленных представителей местной бандитской группировки. Уж не знаю почему, но весь оставшийся путь до соседней деревни, Паровозов молчит. Думы думает, наверное.

Заезжаем на местную продуктовую базу, где я тупо хожу следом за ним. Потом у дома на соседней улице какая-то старушка отдаёт ему большую коробку с курами, а дед вручает несколько бутылок молока и набор яиц.

Своего хозяйства у бабы Маши уже нет. По состоянию здоровья не может следить. Об этом не так давно мне рассказывала Алёнка.

Паровозов останавливается у аптеки. Я уже и забыла, что мне якобы туда надо. Да, стыдно признаваться, но я просто хотела увязаться за ним. Пока Илья играется с настройками в машине, я покупаю в аптеке аскорбинку. Ну хоть что-то для отвода глаз.

– Заедем кое-куда. Посидишь в машине, поняла?

– Ладно.

У меня вибрирует мобильник, мама звонит. Сбрасывать нельзя. Она ж настолько далеко зайдёт в своём чрезмерно развитом воображении, что потом оправдаться будет очень сложно.

– Привет, моя курочка. Как ты там?

– Привет, мам, – убираю телефон в правую руку. Это её «моя курочка» прозвучало на весь салон. – Всё отлично. Бабушка Алёны встретила нас очень гостеприимно. Тут в Бобрино вообще все люди довольно… приветливые и милые.

Паровозов оценивает мой сарказм. Ухмыляется, и на его лице в этот момент появляется довольно симпатичная ямочка.

– Ой как замечательно. Саш, вы скоро возвращаетесь? А то мало ли, отец узнает, будет потом и тебе, и мне несладко, – делится со мной своими переживаниями родительница.

– Завтра, мам.

– Хорошо. Ты помнишь, что у тебя с четверга начинаются занятия? Пора, Сашенька, входить в колею. Праздники праздниками, но…

– Да понятно, – перебиваю, иначе это очень надолго будет.

– Наконец-то на курсы китайского тебя записала. Помнишь, которые Агнесса нахваливала.

Ну и куда… Мне только этого не хватало для полного аута. Итак «полный фарш».

– В среду и воскресенье у нас художка. По вторникам и пятницам у тебя что?

– Волейбол и музыкальная школа, – напоминаю неохотно. – Четверг тоже занят. Вокал.

– Где мой блокнот? Так-с… – в трубке раздаётся шуршание. – А в понедельник?

– Ипподром же вечером. Долго добираться, я не буду успевать. Мам, давай без китайского? Зачем он мне? Каждый день забит под завязку.

– Саш, для общего развития.

Прекрасно. А про то, что мне ЕГЭ сдавать по четырём предметам она, видимо, забыла. Эти репетиторы каждый день ко мне по очереди наведываются. Как к себе домой уже приходят, честное слово…

Паровозов тормозит у деревянной постройки, одиноко стоящей на отшибе. Судя по тому, что около этого дома припарковано несколько автомобилей отечественного автопрома, тут и проходит день рождения того самого Кабана.

– Придумаем, как втиснуть его в твоё расписание, зай. Суббота до церковного хора, например.

Паровозов, который прекрасно слышит в образовавшейся тишине каждое слово моей суматошной матери, насмешливо вскидывает бровь.

Ну замечательно! Пора заканчивать этот неудобный разговор.

– Ладно, мам. Иду смотреть, как будут доить козу, – озвучиваю первое, что приходит в голову.

Спорить с ней бесполезно. Уж если эта женщина вбила себе в голову какую-то идею, то тут ничего не поделать. Только смириться остаётся.

– Козье молоко мегаполезно для волос. Привезёшь мне пару бутылочек?

– Мам… Всё, ты пропадаешь. Тут в деревне сеть плохо ловит.

Имитирую обрыв связи и тягостно вздыхаю.

– Интересная у тебя жизнь, – хмыкает Паровозов. – Насыщенная… И когда ты, рыжая, только дышать успеваешь?

– Иди уже к своему Кабану, а! – злюсь неимоверно.

Ну, потому что так и есть. Он прав. Не жизнь, а чёртов органайзер. Задушили со всех сторон. Скукота! Но вслух я озвучиваю не это.

– Мама бредит теорией «всестороннего гармоничного развития личности».

– У богатых свои причуды.

– У тебя пунктик, связанный с деньгами? – не выдерживаю я. – Если тебе так противны те, у кого они есть, так зачем сам к наживе стремишься?

– На философию потянуло? – улыбка сползает с его красивого лица так же быстро, как появилась. – Тут сиди, рыжая, скоро вернусь. Держи, на всякий случай, – протягивает мне свой пистолет. Тот самый, прямо дежавю. – Не пали просто так.

Уходит, оставляя меня в одиночестве. Ненавижу ожидание, но терпеливо настраиваюсь на дзен.

Слушаю радио минут двадцать. С Алёной созваниваюсь, болтаю. Листаю новости, смотрю ролики, уже и телефон садится, а его всё нет и нет. Когда время моего ожидания переваливает за час, начинаю сперва злиться, а потом и нервничать. Мало ли что могло там произойти? Выпил/подрался/уснул. Это ж Паровозов.

Но я бы, наверное, так и сидела терпеливо дальше, если бы мой взгляд не зацепился за приближающуюся колонну из трёх машин. Честно? Нехорошее предчувствие накрыло меня удушливой волной почти сразу. И как оказалось, не зря…

Час спустя я сижу на полу в чужом доме. Посреди самого настоящего погрома. Передо мной стоит гранёный стакан с водкой.

– Выпей, полегчает, – советует мне Черепанов.

Полегчает??? Не думаю.

– Отвали от неё, – обращается к нему Паровозов, который стоит у окна и гипнотизирует взглядом улицу.

– Свалили, – мрачно объявляет вошедший в комнату именинник. – Там это, «Лексус» ваш немного пострадал.

– Зашибись.

– Предупреждение, – шмыгает носом парень по кличке Мина. – Дуршлаг у тебя теперь, Кабан, а не хата.

И всё-таки я опрокидываю в себя стакан с водкой. Горячая жидкость обжигает горло, но я не подаю вида, что испытываю неприятные ощущения.

– Молоток, Санёк!

Что я там говорила? Мне моя жизнь скучной казалась? На, Сашенька, получи, распишись. Хотела приключений? Милости просим в Бобрино! Тут тебе сюжет покруче Голливуда.

Когда казалось, что ничего уже после вчерашнего произойти не может, случилось это: дом Виталия Кабанова изрешетили пулями средь бела дня. Едва успела добежать до порога, отворить дверь и предупредить парней о «гостях». Вроде даже пролетело что-то, свистя в считаных сантиметрах от моего уха. А дальше… ад начался самый настоящий. Выстрелы, крики, гул в ушах. Эти ведь ещё и отстреливаться отсюда начали.

Сама я помню только пол и крепкое тело Паровозова, прикрывшего меня собой.

Мой отец уже на протяжении двадцати пяти лет работает в органах, и я, естественно, наслышана о всяком, но в подобный «замес» попадаю впервые.

Да, пап, знал бы ты, во что вляпалась твоя дочь.

22

Саша

Черепанов заботливо поглаживает меня по голове и подставляет вторую стопку.

Слышу обрывки разговора. Особо не вникаю, учитывая моё состояние.

– Короче, завтра надо ехать к Лопырёву. Иначе вальнут нас, Паровоз, – хмуро подытоживает парень по фамилии Дымницкий.

– Ехать к Лопырёву? После этого? Кир, ты как себе это представляешь? – пучеглазится Зорин.

– Да вот так же, с пулемётом.

– Перетру с отцом ещё, – говорит Паровоз задумчиво. – Пересидите где-нибудь до утра. Созвонимся с левака и порешаем. Долю отдай мою с фур.

– Ладушки. – Мина встаёт и лезет в шкаф. – Пора, походу, в Москву перебираться насовсем.

– Либо Иссоповых валить, – предлагает Череп.

– Ну чё ты, храброе сердце, молчишь? – наклоняется ко мне Кабанов, предпочитающий не участвовать в их разговоре.

– А мне нечего сказать. Убьют вас всех однажды, – говорю, отодвигаясь от перевёрнутого дивана, в котором вон дырки от пуль виднеются.

– Не нагнетай, Сашка! – отмахивается коренастый парень, имени которого я не запомнила. – Прорвёмся!

– На тот свет? Прорвётесь обязательно. Это лишь вопрос времени. Можете места на кладбище приобретать, – равнодушно отвечаю на его реплику. – Ванная где?

– Направо, дальняя дверь, – немного растерянно сообщает хозяин этих деревенских «хором».

Негнущимися ногами иду по заданной траектории.

– Огонь-девка, – слышу голос Черепанова за спиной. – Другая бы сопли на кулак наматывать начала, а эта бесстрашная чуть ли не под пули кинулась, чтобы нас предупредить.

– По тупости своей! – орёт Паровозов.

– Илюх…

Закрываю дверь. Не хочу их слушать. Откручиваю скрипучий кран и склоняюсь над раковиной. Трясущимися ладонями умываю пылающее лицо. Холодная вода помогает немного прийти в себя, и вроде самое страшное позади, но та пружина, что до сих пор сжата внутри, так и не даёт расслабиться.

Выпрямляюсь и смотрю на своё отражение. Удивительно, но со стороны я и впрямь выгляжу абсолютно спокойной. Слегка растрёпанная, но выражение лица отменное: отражающее полнейший пофигизм. Бывает у меня такое. Кто-то ревёт, кто-то истерику закатывает, а я вот так «в себя» по-тихому ухожу.

– Поехали! – стучит Илья по двери спустя пару минут.

Выхожу. Дом Кабанова мы покидаем в полнейшей тишине. На улице уже смеркается. Рано сейчас темнеет. Зима…

Жадно глотаю ртом морозный воздух и смотрю на всё так, будто увидела впервые. На небо, затянутое свинцовыми облаками, и на густые, высоченные сосны, стройными рядами обступившие дорогу.

Стоит всё-таки ценить то, что имеешь. Жаль, что такие, как Паровозов, этого не понимают.

Орать начинает на меня у машины. Стою и молча слушаю, рассматривая окрестности. Его гневную речь воспринимаю лишь как фон. Уж кому-кому распинаться о безответственности, так не ему.

– Всё сказал? В Бобрино едем или нет? – открывая дверь «Лексуса», интересуюсь холодно.

Сажусь на пассажирское сиденье и закрываю глаза. Паровозов курит, медленно прохаживаясь вокруг машины. Видимо, оценивает ущерб.

Вскоре мы, наконец, уезжаем из Жулебино и в последующий час не разговариваем вообще. Меня ещё и подразгоняет немного. Думаю, виной тому пережитый стресс и алкоголь.

Почти засыпаю, но спустя какое-то время в окне мелькает знакомый завод и железнодорожная станция. Ещё через пять минут мы оставляем натерпевшийся «Лексус» Беркутова через два дома от нашего. Вылезаем из машины. Он зачем-то подсвечивает моё сиденье. Ах… пялится на дырки в подголовнике.

Да уж, здорово. Аккурат, где моя голова. Стреляли, думая, что в машине кто-то находится. А ведь именно там я и сидела. Жутко становится.

Илья идёт к багажнику, достаёт многочисленные пакеты, и ни одного выдрать из его рук не получается.

Смотрю на битые бутылки и растёкшееся по багажнику молоко, качаю головой. Не жду его, направляюсь в сторону дома бабы Маши. Захожу. Натягиваю на лицо фальшивую улыбку. Как-то даже щебетню тамошнюю выдерживаю. Паровозов же, оставив у порога пакеты, сразу уходит.

Односложно отвечаю на вопросы ребят и попутно выдаю на автомате свои. Роме вроде намного лучше. Алёна вон вообще вся светится подобно начищенному самовару. Ульянка-солнышко рассказывает что-то про садик, а бабушка Маша хлопочет у плиты.

Ужинаю, хоть и кусок в горло не лезет. В комнату ухожу рано, сославшись на головную боль. По традиции пишу маме лаконичное смс. Всё у Саши хорошо. Как всегда.

Лежу и просто смотрю в потолок. Секунды, минуты, часы, вечность…

Уже ночью, мучаясь от бессонницы, снова иду на кухню. Застаю там Беркутова и Паровозова, вот так сюрприз! Беру третий стакан и тоже молча пью вместе с ними. Смотрю на одноклассника. Судя по лицу Ромы, Илья поведал ему о неприятностях с машиной. В глаза бросаются деньги, лежащие на столе. Очевидно, полагающиеся владельцу авто за ущерб.

Рома «откуп» игнорирует и, бросив на меня обеспокоенный взгляд, минут пять спустя удаляется. После его ухода в воздухе повисает тишина, безжалостно давящая на барабанные перепонки. Даже звук льющейся воды не спасает ситуацию.

Ставлю чистый, перевёрнутый стакан на полотенце и поворачиваюсь.

– Ты как? – спрашивает Илья бесцветным голосом.

Стоит рядом, а я и не заметила, как он подошёл…

– Нормально всё со мной, – отвечаю задумчиво.

– Испугалась? – ищет в моих глазах то, чего нет.

Отрицательно качаю головой, хочу пройти, но он меня останавливает.

– Саша, извини… – выдаёт виноватым тоном, – и спасибо.

Я прищуриваюсь. Умеет оказывается благодарить, извиняться. И всё-таки Саша, а не рыжая. Метаморфоза… всего-то под пули надо было броситься!

Не знаю, сколько секунд мы стоим вот так: молча, слушая тиканье старых часов. Он смотрит на меня с беспокойством, а я… просто запоминаю черты его лица. Может, не увижу больше. Вероятнее всего, так и будет.

А вдруг – никогда?

Эта мысль почему-то мне не нравится. От неё под рёбрами колет как-то странно. Вот ведь как бывает: встречаешь человека и тебе вдруг кажется, что ты знаешь его не сутки, а целую жизнь.

Поднимаю руку и дотрагиваюсь ладонью до его скулы. Илья явно не ожидает от меня ничего подобного. Хмурится. Не понимает, нет… А мне вдруг до одури хочется раз в жизни сделать что-то вопреки дурацким правилам. О, их очень много!

«Просыпаться с петухами и засыпать в десять».

«После школы сразу ехать домой».

«С мальчиками поддерживать только дружеское общение».

«Учиться, учиться и ещё раз учиться».

«Есть только здоровую пищу».

«Не пить, не курить, не пробовать запретные вещества» – само собой.

Ну и мотивирующие всякие:

«Соответствовать».

«Оправдывать ожидания».

«Быть лучшей».

Бла-бла-бла…

Да в конце-то концов, мне восемнадцать! Когда ж нарушать эти самые правила, если не сейчас? Тем более что «задушить» моего внутреннего бунтаря родителям так и не удалось.

Преодолеваю разделяющие нас жалкие сантиметры. Целую горячие губы. Глажу короткостриженый затылок и прижимаюсь к его спортивно сложенному телу, так неожиданно меня взволновавшему… Чувствую нечто новое: яркое, будоражащее. Это называют влечением, если я не ошибаюсь.

Клянусь, оттолкни он меня, умерла бы. Не от позора и стыда, нет! От горькой досады и разочарования.

Но этого, к счастью, не происходит.

Пользуясь моментом, беру его за руку и веду по тёмному коридору в дальнюю комнату. Закрываю дверь, делаю глубокий вдох и поворачиваюсь.

– С ума сошла, Саш?

– Кажется, да, – снимаю свою футболку.

В полутьме смотрим друг на друга. А потом… Илья медленно подходит ко мне.

Не страшно. Интересно и любопытно до чёртиков. Сердце замедляет ритм, когда его пальцы дотрагиваются до моего плеча и скользят вниз по руке. Резко притягивает меня к себе. Кровь стучит в ушах, оглушает, но всё, о чём я могу думать, это он…

Склоняет голову чуть влево и оценивающе меня разглядывает. Сглатываю, чувствуя странную сухость во рту, но мучительный зрительный контакт прервать нет сил.

Тоже стаскивает с себя свитер и морщится, задевая простреленное плечо. Оттесняет меня к стене. Его тёплое дыхание обжигает висок, а от ощущения «кожа к коже» по моему телу волной бежит дрожь.

Какая же я мелкая рядом с ним…

Медлит, а мне не нужны сомнения. Они лопнули, как мыльный пузырь, ещё в тот момент, когда я взяла его за руку, чтобы привести сюда.

Оплетаю руками сильную шею. Запрокидываю голову назад. Замерев на секунду у самых губ, рвано выдыхаю, не справившись с волнением, прорастающим в самый низ живота. Закрываю глаза и целую его снова. Смело. По-взрослому. Дразню, не стесняясь своих внезапно нахлынувших желаний.

Тело ломит от незнакомого предвкушения. Острого. Настоящего. Напрочь одурманивающего рассудок.

Ненадолго хватает его выдержки. Не зря же я пытаюсь быть игривой и дерзкой. Зарывается пальцами в мои волосы, с жаром отвечая на поцелуй. Распаляя всё больше, подкидывая в топку дров.

Да-да-да…

Вздыхаю сладострастно, когда он несдержанно начинает ласкать губами мою шею.

Пресвятая Дева Мария, как же это прекрасно!

Вжимает меня в стену собой, и я задыхаюсь. Так бессовестно мне хорошо… Обнимаю широкую спину, а после, дрожащими ладонями впервые исследую мужское тело: грудь, плечи, живот.

Ох, чёрт возьми…

Шумно дышим. Сердце отбивает чечётку, ведь поцелуи становятся всё жарче и откровеннее.

– Зацелуй меня всю, – прошу, зажмуривая от удовольствия глаза.

Весьма откровенно прижимаюсь к нему. Выгибаюсь, позабыв о смущении.

– Кошка дикая, – жарким шёпотом произносит он в самое ухо.

Сашка, ты ли это?

Я. Конечно я… Саша, которая так любит и ценит свободу. И нет, я не пьяна. Прекрасно осознаю, что и с кем делаю.

В порыве страсти щёлкает застежка. Его рука уверенно гладит мою обнажённую спину и спускается ниже. На мне всё меньше одежды, но мне всё больше и больше нравится то, что между нами происходит. Меня уносит высоко в облака. Туда, где я совершенно точно не была. И так обманчиво хорошо… До исступления, до глупого трепета и разрастающегося тепла в груди.

Какой Бондаренко? Это с ним я хотела свой первый раз? Серьёзно?

Смеюсь от абсурдности своей затеи, но тут же с моих губ срывается тихий стон, когда Илья оставляет на моей коже след и грубо сжимает ладонями ягодицы. Испуганно цепляюсь за его плечи, потому что он вдруг подхватывает меня на руки.

Несколько секунд спустя хохочу, как дура, падая вместе с ним на кровать. Потом, однако, мне уже не до смеха. Нависает надо мной. Сильный. Неуправляемый. Отмороженный на всю голову.

Опасно… Но тянет к нему неимоверно. Я и не знала, что вот так бывает.

Целует мои рёбра, живот.

Помереть от разрыва сердца можно.

В голове кружат вертолёты, а тело и вовсе живёт своей жизнью, ведь этот парень абсолютно точно знает, что надо делать с женщиной. Мне же в этом случае остаётся только довериться.

– Илья, ммм, – с губ срывается его имя.

– Рыжая, – прерывает сладкую пытку всего на мгновение, – ты такая сексуальная…

Мне до мурашек нравится его охрипший голос. И то, что он говорит, – тоже.

– Иди ко мне, – зову, едва дыша.

Тяжесть его тела так приятна… Жадно вдыхаю его запах и где-то там, в подкорках сознания, запоминаю каждый жест, каждое касание. И эти горящие похотью глаза, совершенно точно такие же дурные, как и мои.

Сгореть до тла мне грозит… Я это сразу поняла. Вот как только Его увидела. И пускай потом останется лишь пепел и привкус лёгкой грусти на губах… я хочу. Хочу провести эту странную ночь с Ним. Пускай единственную, пускай ничего для него не значащую.

Мама бы точно меня не поняла. Папа за такое просто убил бы. Но сейчас мне вообще всё равно.

Улетела. Окончательно от него потеряла голову…

23

Алёна

Праздники имеют обыкновение заканчиваться, причём пролетают они всегда со скоростью света. Кажется, что ещё вчера под бой курантов сидели за новогодним столом, но вот сегодня на календаре уже десятое января.

Вечер. Цирк Юрия Никулина на Цветном Бульваре. Мы с Ульяной и Ромкой уже минут сорок наслаждаемся невероятным красочным шоу. Жонглёры, акробаты, эквилибристы, воздушные гимнасты и, конечно же, дрессированные животные.

Из нашего сектора всё видно просто шикарно, потому что Рома (разумеется) приобрёл самые дорогие билеты. Я поняла это ещё тогда, когда увидела их в новогоднюю ночь.

Цирк Никулина – это нечто. Профессионализм артистов поражает. Ульянка то и дело восторженно охает, громко хлопает в ладоши и привстаёт со своего места. Ей очень нравится представление, да и я, если честно, уже не помню, когда в последний раз так хорошо проводила время.

– Дамы и господа, – объявляет поставленным голосом ведущий, – а теперь встречайте громкими аплодисментами – гвоздь программы: неунывающий клоун Чуча!

Под весёлую и незатейливую мелодию на арене появляется этот самый Чуча, а я бросаю обеспокоенный взгляд на Рому.

Клоун. Ну да, какой же цирк без этого персонажа…

– Ром, – осторожно беру его за руку в тот момент, когда Чуча неожиданно приглашает на сцену нашу Ульянку и других деток для участия в каком-то конкурсе.

– Всё нормально, Алён, – уверяет меня Рома, но болезненно морщится, когда его взгляд непроизвольно задерживается на костюме клоуна. – Я в машине вас подожду, если ты не возражаешь.

Он встаёт со своего места и уходит. Смотрю ему вслед – и больно становится. Думаю, тот эпизод с убийством отца ему уже никогда не вычеркнуть из памяти… Так хочется поддержать его сейчас, но оставить маленькую Ульяну одну я не могу.

Усердно пытаюсь отвлечься на происходящее, но у меня вообще не получается. Мысли опять то и дело возвращаются к Ромке, мне не по себе от того, что он сидит там в одиночестве и вспоминает заново пережитый в детстве кошмар.

С трудом высиживаю оставшиеся пятьдесят минут, и как только шоу заканчивается, беру довольную, улыбающуюся Ульяну за руку. Спешу выйти в фойе, пока там не образовалось столпотворение. Хочу как можно быстрее забрать наши вещи и оказаться рядом с Ромой.

– Ляль, – сестра дёргает меня за руку, – а почему Ромка ушёл?

– У него голова разболелась, зай.

– Ааа… Бедный Ромка! Ляль, а ты видела, как медведь на велосипеде ехал? – изумлённо спрашивает она. – Какой он умный, да? А тигры, видела, как прыгали через огонь? Супер!

– Да, малыш, видела.

– Это хорошо, что вы забрали меня из Бобрино.

Достаю из кармана номерки и отдаю их гардеробщице. Одеваю Ульяну, неумолкающую ни на секундочку, набрасываю на себя пуховик, и мы, наконец, направляемся к выходу.

На улице уже темно, и бульвар, по всему периметру украшенный иллюминацией, вызывает у сестры новую порцию неподдельного восторга.

Рома ждёт нас у центрального входа.

– Заяц, держи, – приседает на корточки и протягивает мелкой огромный мигающий разноцветными огоньками шар.

– Ооого! Как красиво! – пищит она, улыбаясь ещё шире. – Спасибо, Рома! – тут же торопится обнять его. – И за цирк спасибо! И за всё-всё-всё!

– Да не за что, – смеётся он.

– Есть за что, – не соглашаюсь я с ним. – Нам очень понравилось представление. Спасибо большое, Ром, было здорово.

– Ну я рад. Теперь идём в кафе есть мороженое, – сообщает, поднимая Ульяну на руки.

– Зимой? – удивляется она. – А горло? Ляля не разрешит, будет ругаться.

– Разрешит. Да, Алён? – Рома подмигивает мне, и я киваю. Вот никак не хочу сейчас с ним спорить.

– Уррра! – ликует Ульяна и начинает нацеловывать парня в щёку.

Впечатлений за день у Ульянки с лихвой. Засыпает практически сразу, во время прочтения второй страницы сказки. Я целую курносый носик и заботливо укрываю её со всех сторон одеялом. Маленькая моя зайка… Как же не хочется возвращаться домой, но, к сожалению, это неизбежно…

Вчера на восстановленную сим карту мне позвонила мама. Разговаривая со мной сквозь зубы, поведала о том, что органы опеки планируют нанести нам очередной визит. Я не могу допустить ситуации, при которой мать лишат родительских прав, а Ульяна окажется в детском доме. Вот только как преподнести Ромке новость о том, что я возвращаюсь, – пока не знаю.

Если честно, эта неделя была прекрасной, но жить у Романа я больше не могу. Неправильно всё это, даже учитывая обстоятельства, всё-таки мы начали встречаться совсем недавно. Какого мнения будут обо мне его родители? Точно ничего хорошего не скажут, подумают ещё, что я претендую каким-то образом на эту жилплощадь. Нет уж…

Захожу в гостиную и на носочках пробираюсь к бормочущему телевизору.

– Алён, иди сюда, – зовёт меня Рома, открывая глаза.

А я-то решила, что он уже спит…

Послушно подхожу к дивану. Парень приподнимается, освобождая мне место в углу, и уже несколько секунд спустя удобно устраивается на моих коленях.

– Уснула Ульянка?

– Да, – отвечаю я тихо и начинаю медленно перебирать пальцами тёмные пряди его волос.

– Завтра в гимназию уже, – прижимает мою руку к горячим губам.

– Быстро новогодние праздники промчались…

– Туда-сюда и лето, – задумчиво произносит он. – Поедешь со мной на море, Алён? Представь: только я, ты и Ульянка. Будем плавать, загорать, летать на парашютах и всячески развлекаться. Как тебе такая идея?

Смотрю на него во все глаза, потому что совсем не ожидала услышать нечто подобное. Молчу, растерялась и даже не знаю, что ответить.

– Сдадим экзамены и сразу после выпускного махнём, – загораются живым блеском его глаза. – Давай, а?

– У меня работа, – пожимаю плечами, но он лишь недовольно отмахивается. – Да и поступление, Ром. Тебе ведь документы в университет подавать.

– Я ещё не решил, куда поступать. Стоп, что значит «тебе»? А ты? – хмурит брови, внимательно вглядываясь в моё лицо.

– Ну и мне, – обманываю.

Говорю так просто для того, чтобы он успокоился. Скорее всего, я не буду никуда поступать после гимназии. Мне бы выйти официально на полный рабочий день и попытаться оформить опеку над сестрой. Как всё это будет, я пока даже загадывать боюсь, но точно знаю: пойти на этот шаг необходимо.

– Лисица, – Рома трётся щекой о мою ладонь. – Так хорошо, когда ты здесь. Оставайся со мной насовсем, а?

Сердце под рёбрами начинает биться быстрее. Я всё думала, как начать этот непростой разговор, а он вдруг сам поднял больную тему.

– Ром, я не могу, – смотрю виновато.

– Почему это? – тон его голоса меняется моментально.

– Мне неудобно, это твоя квартира, и у нас… только-только всё началось.

– И что? – судя по взгляду, он искренне недоумевает и никакой проблемы не видит.

– Неправильно всё это, – осторожно ступаю на минное поле.

– Очень даже правильно, – резко поднимаясь, заявляет он.

– Нет, Ром, неправильно, – упрямо качаю головой. – Рано нам говорить о совместной жизни.

Сверлит меня тяжёлым взглядом.

– В тот гадюшник ты не вернёшься! – переходит в агрессию, давая понять, что уступать мне не собирается.

– Ром, мне нужно это сделать! Завтра служба опеки придёт, я ведь уже объясняла тебе ситуацию: Ульяна должна находиться там, с матерью.

– Алён, прости, но нет. Не отпущу, – хмурится ещё сильнее. – Пошли, я хочу кофе.

– Что значит «не отпущу»? – встаю и отправляюсь вместе с ним на кухню. – Не думай, пожалуйста, только о себе!

– О себе? – останавливается, и я едва не врезаюсь в него от неожиданности. – В первую очередь я беспокоюсь о вас! Нечего вам, девчонкам, делать в этом… притоне. Знал бы, как живёте, забрал бы ещё раньше!

– Ром… – тяжело вздыхаю, глядя на его удаляющуюся спину. Снова семеню следом.

Как и предполагала, он воспринял мои слова в штыки.

– Послушай, – наблюдаю за тем, как парень задаёт программу для кофемашины, чересчур нервно щёлкая кнопками.

– Тебе плохо здесь? – оборачивается через плечо и внимательно на меня смотрит.

– Дело не в этом, – пытаюсь быть максимально терпимой и тактичной. – Просто… не могу я вот так, понимаешь? Мы ведь…

– Что? – перебивает, лишая возможности объясниться.

– Неудобно мне, неужели не ясно? Ты и так приютил нас, не хочу больше пользоваться твоей добротой.

– Что за бред, Лисицына? – насмешливо фыркает.

– Ром, жить с тобой я не буду. Я… не готова к этому, прости.

– А терпеть то, что происходит там, готова? М? – злится, повышая голос. – Как, по-твоему, я буду себя чувствовать, зная, что ты сидишь там под замком и трясёшься от страха. Единственный вариант – укокошить этого вашего мерзкого Вадика, усиленно пускающего на тебя слюни. Вот только где гарантия, что твоя мамаша не приведёт в квартиру кого-то ещё? Проходили уже… Привет Валере!

Ох, лучше б не напоминал, но так-то он прав…

– Услышь меня, пожалуйста, я прошу тебя, – хочу взять его за руку, но он тут же выдёргивает свою ладонь из моей.

– Лисицына, не испытывай моё терпение, – цедит сквозь зубы. – Я СКАЗАЛ! НЕТ! ЗАБУДЬ ТУДА ДОРОГУ!

– Это моя жизнь, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЕ ЗА МЕНЯ! – всё-таки сдержать эмоции, рвущиеся через край, не получается. – Я всё равно вернусь туда, даже если ты против.

– Только попробуй! – угрожает он. – Вообще тогда запру тебя тут, поняла?

– Обалдел? – широко распахиваю глаза от этого его заявления. – Ты что такое говоришь?

– Что слышала! – поворачивается ко мне спиной, забирает готовый кофе и отходит к окну.

– Ну, знаешь ли… это уже слишком! И зачем я вообще тебя послушала, мне нужно было уйти отсюда ещё первого января, чтобы как минимум не выглядеть в глазах твоих родителей непонятно кем!

– Ой, да чё ты нагнетаешь? – раздражённо цокает языком. – С чего ты взяла, что мои предки подумали о тебе плохо?

– Да с того! – раздувая ноздри, выдаю гневно.

– Сама себе что-то нафантазировала…

– Ладно, – всплёскиваю руками. – Бесполезно с тобой говорить! Наверное, моя ошибка в том, что я вообще дала своё согласие на эти отношения.

– Ошибка? Вот значит как?! – озлобленно прищуривается и отставляет свой кофе. – Да я и так наизнанку выворачиваюсь, чтобы как надо всё у нас с тобой было! Ты вообще замечаешь это или нет?

Да, сейчас я действительно чувствую ощутимый укол совести. Рома и впрямь очень старается, но зачем высказывает это всё сейчас, я не пойму.

– А не надо выворачиваться! Я тебя об этом не просила! Мне не нравится, что ты пытаешься указывать мне, что делать. Я сама за себя решать буду, ясно?

– Самостоятельная нашлась! Расстаться со мной, значит, удумала?

– А может, и так! – заявляю из вредности.

– Прекрааасно, – качает головой. – Дура! Я же о твоей безопасности забочусь!

– Да уж, с недавних пор! – замечаю язвительно. – Жила вот как-то без твоей заботы и дальше проживу. Мы уходим прямо сейчас!

– ДАВАЙ, ВАЛИ! – орёт, и по его лицу начинают ходить желваки.

Без промедления направляюсь в комнату. Открываю шкаф и забираю с полки свой свитер и джинсы. Бросаю их на кровать и намереваюсь переодеться, решительно настроившись на то, что в ближайшие минуты покину эту квартиру.

Внутри меня негодует уязвлённая гордость. Обида горячей волной затапливает всё моё существо. Почему, ну почему он меня не слышит? С чего взял, что может диктовать свои условия?

– КУДА СОБРАЛАСЬ? – слышу я его голос.

Молчу. Мне не нравится этот тон.

– Положи на место свои вещи! – чеканит каждое слово, и взгляд его при этом выражает крайнюю степень недовольства.

– МОИМ вещам место в МОЁМ доме, – подмечаю холодно.

Встряхиваю джинсы, демонстрируя непоколебимость своего решения.

– Я ИХ ВЫКИНУ ЩАС! НЕ БЕСИ! – выдёргивает штаны из моих рук.

– Ты ненормальный? Дай мне одеться! – пытаюсь вернуть свою одежду, но ничего не получается.

– Ночь на дворе, глупая твоя голова! – стучит пальцем по моему виску.

– ОТДАЙ! – в глазах застыли слёзы.

– СПАТЬ ЛЕГЛА!

– Не командуй!

– Хватит уже характер свой показывать. Достала! ЛЕГЛА. Я. СКАЗАЛ! – произносит приказным тоном. – Или мне тебя уложить? Никуда ты в ночь не пойдёшь!

– Да кем ты себя возомнил? Мы друг другу по большому счёту чужие люди! А если вспомнить наше прошлое, то вообще враги!

Внезапно образовавшаяся пауза звенит в ушах, давит вакуумом и явно несёт в себе очень неприятный оттенок.

– Чужие, значит, – повторяет чересчур спокойно, но в глазах плещется досада, а слова пропитаны острым разочарованием. – Я услышал тебя, Алён…

Мне становится по-настоящему стыдно. Честное слово, лучше бы он продолжал кричать на меня! Я уже хочу извиниться, но Рома в эту самую секунду решает покинуть спальню и, глядя ему вслед, я чувствую себя просто отвратительно.

Дверь закрывается с той стороны, я обессилено опускаюсь на кровать и чувствую, как по лицу катятся горячие слёзы. А я ведь так не хотела с ним ругаться!

Щёлкаю выключателем и забираюсь под одеяло. Темноты боюсь до ужаса, но именно сейчас мне очень хочется побороть свой нелепый детский страх. Мотивация, конечно, сильная, но на деле выходит не очень. Тихонько всхлипывая, я то и дело боязливо высовываю нос из-под одеяла. Всюду мерещатся мрачные тени и плакать хочется лишь громче, но позволить себе подобную истерику я не могу.

Так и лежу, теряя счёт времени. Какой уж тут уснуть, когда на сердце полный раздрай, а душа от страха уходит в пятки.

24

Алёна

Тонкая полоска света, не дающая мне окончательно погибнуть, исчезает. Я знаю: он сидит по ту сторону двери, и от этого мне становится только больнее.

Шмыгаю носом и тихонечко реву. Откуда столько слёз во мне взялось непонятно, но сдерживать рыдания всё тяжелее и тяжелее. Прямо кислорода будто бы не хватает, оттого и тяну шумно воздух.

Слышу тяжёлый вздох, и уже через секунду дверь открывается. Замираю и перестаю дышать. Сердце тук-тук-тук… толкается в рёбра. Кровать проседает под его весом, а затем я чувствую такое нужное мне тепло.

– Не плачь, – обнимая меня, произносит тихо.

Я так счастлива, что он пришёл, что нашёл в себе силы сделать этот шаг навстречу первым. Будто гора с плеч, клянусь! Поворачиваюсь к нему и бросаюсь на шею. Начинаю рыдать пуще прежнего, потому что не могу справиться с собой.

Я так давно не позволяла себе быть слабой.

– Тссс, – шепчет, поглаживая меня по волосам. – Не надо, Алён…

Но я начинаю плакать только горше. Отчаянно цепляюсь за него и заливаю слезами его футболку.

– Лиса, ну прекращай, – его ладонь ложится на мою шею, а мягкие губы касаются виска.

– Ром…

Целует мои глаза, затем нос и мокрые щёки. Все обиды рассыпаются в прах, ведь он так нежен со мной в эти минуты, и это на него совсем непохоже…

– Солёная, – собирает губами слёзы, и моё кровоточащее сердце в этот момент разрывается от трепета.

– Прости меня, пожалуйста, – говорю охрипшим на нервной почве голосом. – Ты мне не чужой, Ром. Правда, не чужой…

Протягиваю руку и дотрагиваюсь дрожащими пальцами до его скулы.

– Поцелуй меня, – просит он, прижимая мою руку к своей щеке.

Я выдыхаю, словно перед прыжком, подаюсь вперёд и касаюсь своими устами его. Осторожно. Не торопясь… и да, тоже чувствую привкус соли на губах.

Рома никак не реагирует, тем самым практически вынуждая меня поцеловать его настойчивее. И как только смелости хватило, но на этот раз победа всё-таки за мной: притягивает меня к себе и целует так нетерпеливо и страстно, что толпы мурашек табуном бегут меж лопаток.

Не знаю в чём дело, но наши объятия и поцелуи сегодня ощущаются острее и отчаяннее. То ли ссора так разгорячила нас, то ли мы просто успели соскучиться. Как бы то ни было, оторваться друг от друга невозможно.

Мы всё сильнее увлекаемся, наслаждаясь каждым вздохом и прикосновением: ласковым и нежным, как порхание бабочки или несдержанным, как волна в шторм. И нет в наших поцелуях никакой пошлости, то, что между нами происходит, определённо нечто большее… То, что помогает выразить сожаление о брошенных сгоряча словах. То, что даёт понять: он нужен мне, а я нужна ему.

Меня переполняют чувства к этому мальчишке. Настолько противоречивые, что в голове не укладывается. Ещё час назад я злилась и хотела уйти от него, а теперь мне кажется, что я просто умру, если всё-таки придётся сделать это однажды. Роман ворвался в мою серую жизнь подобно урагану и заполнил собой до краёв мой маленький мир…

– Я люблю тебя, Лисицына, пойми ты уже, – отстранившись, произносит в самые губы.

Обнимаю крепче и улыбаюсь, утыкаясь носом в его шею.

– Никуда ты не денешься от меня, смирись, – заключает в плен своих рук и всё, чего я хочу, – остановить это прекрасное мгновение.

Настроение утром просто отличное. Мириться поцелуями – это что-то новое, но могу сказать точно: метод довольно приятный и невероятно действенный. Вон мы как два дурака друг другу улыбаемся, и не по годам смышлёная Ульяна моментально подмечает наше странное поведение. А когда Ромка, засмотревшись на меня, разливает молоко, и вовсе начинает заливисто хохотать.

После завтрака отвозим сестру в детский сад и заезжаем ко мне домой. Я прошу Рому остаться в машине, и он нехотя даёт мне на сборы ровно пять минут. На моё счастье, в квартире тихо: её обитатели либо спят, либо отсутствуют. Переодеваюсь в школьную форму и забираю портфель. Прошмыгнув мышкой за дверь, спускаюсь вниз. Сталкиваюсь по пути с ворчливой соседкой Агриппиной Михайловной, презрительно косящейся в мою сторону. Здороваюсь по привычке, хоть и знаю, что в ответ ничего приятного не услышу.

– Ну и что там? – хмуро интересуется Рома.

– Да ничего, спят. Поехали, не хочу опаздывать.

На машине до центра добираемся быстро, но я, ощутив волнение, сковавшее горло, прошу Рому остановиться в дорожном кармане.

– Что такое? – интересуется обеспокоенно.

– Ром, – решаюсь всё-таки посмотреть на него.

– Только не этот взгляд, Лисицына, – вздыхает тягостно. – Он означает, что ты собираешься озвучить то, что мне не понравится. Я прав?

И как он так быстро догадался? Неужели и впрямь всё так живописно на лице написано?

– Давай не будем пока афишировать наши отношения, – пищу тихонько, надеясь на то, что он, пребывая в хорошем расположении духа, воспримет эту мою маленькую просьбу достаточно спокойно.

– То есть? – переспрашивает настороженно.

– Ну… не будем проявлять в школе… какую-то симпатию друг к другу, держаться за руки и всё такое, – краснея, поясняю я. – И выйду я здесь, ладно?

– Ага. Хорошо, – снимает машину с ручника и ждёт, пока я покину его автомобиль.

Что и это всё? Вот так легко согласился? Даже не верится.

Пожимаю плечом, и, чувствуя себя миротворцем, шагаю в школу. Ромка, естественно, добирается до территории гимназии раньше. Стоит у крыльца с десятиклассниками, пока я, не предчувствуя беды, иду по расчищенной от снега дорожке. Поднимаюсь по ступенькам, захожу в здание и оставляю свой пуховик в гардеробе. Уже разворачиваюсь, чтобы отправиться в класс, и тут же чувствую, как кто-то хватает меня за руку.

Рома, конечно же…

– Ты чего? – испуганно озираюсь по сторонам. Тут, в холле, целая толпа школьников, ведь до первого звонка остаётся от силы пять минут.

– Того, – стискивая мою ладонь, шипит сквозь зубы. – Ты чё, Лисица, думала, что я поведусь? Совсем ку-ку, что ли?

– Рооома, – пытаюсь выдрать свою руку из его мёртвой хватки, но всё тщетно.

– Будешь сопротивляться – поцелую тебя прямо здесь, – огорошивает он.

– Спятил? – опускаю глаза, потому что толпящиеся в холле старшеклассники начинают бросать в нашу сторону любопытные взгляды. – Кошмар…

– Пусть-пусть смотрят, – ухмыляется он довольно.

Мы поднимаемся на третий этаж, и я старательно пытаюсь выстроить перед собой некую мифическую стену, чтобы не погибнуть от того внимания, которое обеспечил мне сегодня Беркутов. Заворачиваем за угол, и я предпринимаю ещё одну попытку побега, так как замечаю в рекреации горстку наших одноклассников, сбившихся в кучку у кабинета.

Атас полный! Складывается ощущение, будто иду на публичную казнь, ведь по мере нашего приближения шумные разговоры начинают подозрительно стихать, а точнее, преобразовываться в нескладный шёпот.

Одноклассники откровенно пялятся на наши руки и, как им кажется, незаметно толкаются локтями. Девицы изумлённо хлопают ресницами, а парни – оживлённо переговариваются. Правда до тех пор, пока мы не подходим совсем близко. Цыбин даже очки свои достаёт, дабы проверить, не обман ли зрения.

– Салют, народ, чё застыли? – обращается к присутствующим Рома, и они начинают невпопад отвечать на его приветствие.

Здоровается за руку с некоторыми парнями, но и мою вспотевшую от волнения ладонь не отпускает.

– Пилюгин, рот закрой, гланды простудишь, – бросает бывшему товарищу.

Боже ж мой! Я словно голая перед ними стою. Эти взгляды полны недоумения и немого вопроса. Я, должно быть, уже красная как рак. Впрочем, их реакция ожидаема: мы с Беркутовым воевали на протяжении двух лет. А теперь… надо ж как бывает, мы вместе. Кто бы мог подумать.

Абрамов, занявший подоконник, отрывается от чтения своей книги, и наши взгляды всего на секунду, но пересекаются. Удивительно, но кроме некоего оттенка интереса, в его глазах я не замечаю ничего.

– Привет-привет, ребятки, – Сашка, глядя на нас, улыбается во все тридцать два. Даже слишком широко, пожалуй.

– Вы чё, замутили? – громко и беспардонно интересуется Полина, бывшая подружка Вероники Грановской.

– Да, – Ромка обнимает меня, притягивая ближе. – Не тем мы с Лисицыной все эти годы занимались, – вздыхает театрально, а затем, как и обещал, лезет целоваться, но слава богу, лишь коротко касается губами моего лба.

– Рома, – мои щёки вспыхивают как маков цвет.

Что уж там! Я готова прямо сейчас хлопнуться в обморок, вон даже голова кружиться начинает. Устроил мне самое настоящее испытание, да ещё и без предупреждения!

ПРИБЬЮ ЕГО! И даже отодвинуться ведь не позволяет.

– Ну нонсенс просто, – за секунду до звонка комментирует эту дикую для общества новость Антипова, главная сплетница гимназии имени Попова.

– Заходим! – горланит Элеонора Андреевна.

Мельком цепляется взглядом за нашу пару, и уголок её губ едва заметно приподнимается вверх.

– Беркутов!

– Оу!

– Отлепись уже от Лисицыной.

– Не могу, Элеонора Андреевна, как магнитом тянет, – заявляет он во всеуслышание.

Ну всё, ему точно конец на следующей перемене!

– Надолго ли, – раздаётся за спиной ядовитое шипение обитающих на данной местности гадюк.

И вот вроде сказано тихо, но явно с тем расчётом, чтобы я услышала.

– Навсегда, Лисицына, – склоняясь к моему уху, горячо шепчет Рома.

И пусть это звучит чересчур поэтично, глупое девичье сердце в эту самую секунду наполняется теплом.

25

Алёна

Вечер пятницы. Когда Екатерина в замызганном халате и с немытой головой появляется на кухне, я жарю картошку, а сестра сидит за столом и старательно выводит по линиям буквы.

– Ну-к, включи «Поле Чудес», – командует мать, открывая настежь дверцу холодильника.

Щёлкаю пультом и возвращаюсь к плите, она же в этот момент ставит на стол бутылку вина. Как же я ненавижу алкоголь, абсолютно во всех его проявлениях! Прямо-таки до физически ощутимой тошноты!

– О, чё, молодец, – забирает прописи Ульяны и некоторое время их рассматривает. – Мож в школу отдадим её осенью, а, Ляль?

– Ей ещё рано, – качаю головой, помешивая картошку. – Через год пойдёт.

– Ну и то верно, – возвращает улыбающейся Ульяне книжку и лёгким движением руки открывает бутылку, чтобы заполнить свой стакан пурпурной жидкостью.

– Мамочка…

Мелкая слезает со стула и подходит к ней. Берёт её за руку, и в это самое мгновение мне на сердце словно воск раскалённый капает.

– Ну чего, – Екатерина растерянно смотрит на младшую дочь.

– Пойдём лепить снеговика, – с горящими глазами предлагает ей Ульянка. – Я, ты и Ляля.

– Ты че, кнопка, какие снеговики! – смеётся мать и небрежным жестом взъерошивает её волосы. – Холодно и передача идёт, во, видишь? Якубович.

– Ляль, – зовёт меня сестра. – А Рома не приедет? Он бы пошёл.

– Нет, малыш, Ромка сегодня не может, – виновато отвечаю я ей, накрывая сковороду крышкой.

Это правда. Рома сейчас на соревнованиях, и в Москве его не будет ещё дней пять. Матери, однако, знать эти подробности ни к чему.

– Эх, Ромка, – вздыхает Ульяна и возвращается к своему занятию.

– РОМКА, – повторяет мать таким тоном, будто это не имя моего парня, а какое-то грязное ругательство. – Связалась, дура тупоголовая!

– Мам, не начинай, – посылаю в её сторону предупреждающий взгляд.

– А ты мне рот не затыкай! – затравленно смотрит, опрокидывая в себя стакан.

– Всё ещё злишься из-за своего Вадима?

Катерина какое-то время молчит, демонстративно отвернувшись к телевизору. Обижается до сих пор. Я снова помешала ей наладить личную жизнь, ведь Беркутов не так давно в очередной раз спустил собутыльника матери с лестницы. Только на этот раз ещё и с вещами…

– Обрюхатит тебя твой Рома и останешься потом, как я, «с носом».

– Мам, – качаю головой. – Зачем ты говоришь подобные вещи при Ульяне?

– А пусть с детства слушает и на ус мотает. Этот твой мажор использует тебя и вышвырнет из своей жизни, вот посмотришь!

– Почему ты совсем не желаешь мне счастья? – мой голос полон отчаяния.

Выключаю плиту и поворачиваюсь к ней.

– С этим-то? Счастья? – она начинает громко хохотать.

Ульянка от резкой перемены её настроения пугливо дёргается, и линия на прописях срывается.

– Рома хороший, – тихонько шепчет сестра. – Он нас не бросит, да Ляль?

– Ага, держите карман шире, – холодно язвит Екатерина. – Хреновы сказки только в ваших книжках случаются. Говорила тебе, идиотка безмозглая, за Паровозова держись, но нет… ты решила перед другим ноги раздвинуть!

– Хватит, мам, прошу, замолчи! – морщусь, словно от удара.

Мне крайне неприятно слушать те гадости, которые она говорит в мой адрес. Меня всегда это задевало.

– Ты ж вумная у меня, взрослая! Да только вот такие вумные потом рыдают горько в гордом одиночестве.

– Перестань, пожалуйста!

– Накладывай давай свою стряпню. Лишили мать мужика, так хоть накормите, – бросает она мне недовольно.

Молча ставлю перед ней тарелку с ароматной картошкой.

– О, а я придумала: натравлю-ка я Паровозова на твоего мажора, – выдаёт она вдруг, хрипло посмеиваясь. – Шоб прынц твой мне тут свои порядки не устанавливал.

– Илья знаком с Романом, если ты об этом. Мы в Бобрино ездили месяц назад.

Катя давится вином и несколько секунд не моргает. Не ожидала она такого поворота.

– Дура ты, Лялька! – с грохотом ставит стакан на стол и берёт в руки вилку. – Илюха – надёжный мужик, а Буратино твой на лисапеде наиграется с тобой и бросит.

– Надёжный твой с простреленным плечом ходит, – усаживаясь напротив, сообщаю я.

– И чё? – фыркает она. – Подумаешь…

Полагаю, Катя ещё много чего «приятного» хотела бы мне сказать, но внезапно её перебивает трель дверного звонка.

– Я сама, – встаю со своего стула. – Кушай, Ульян. Ты кого-то ждёшь, мам?

– Нет, – ворчит она. – Не жду.

Быстрыми шагами иду по коридору и подхожу к двери. В глазок смотреть нет смысла, закрашен. Чья-то дурацкая шутка.

– Кто там? – интересуюсь, не открывая.

– Алёна, добрый вечер, это Марина Максимовна.

Я перестаю дышать. Тело сразу же напрягается, а в голове, сталкиваясь друг с другом, начинают кружить беспокойные мысли.

Зачем-зачем она сюда пришла?

Некоторое время я стою в полнейшем ступоре, совершенно не понимая, что мне предпринять.

– Алён, это мама Романа, – поясняет женщина.

Я вздыхаю, отодвигаю в сторону шпингалет и высовываю голову за дверь.

– Добрый вечер, Марина Максимовна, – здороваюсь с ней, замечая, с какой опаской она рассматривает наш отвратительный подъезд. – А Ромы здесь нет.

– Да, милая, знаю. Я, собственно, к маме на чай. – Она широко улыбается и демонстрирует мне связку коробок, с уже знакомым названием кондитерской фабрики.

– Мамы нет, она на работе, – выдаю первое, что приходит в голову.

– Вот же не везёт, что ж такое, – вполне искренне расстраивается она.

– Ну, – я пожимаю плечами, – может, в другой раз.

В глубине души, надеюсь, что никакого другого раза не случится. Тем более что скоро женщине рожать.

– Чё, кто там? – раздаётся прокуренный голос матери за моей спиной.

Чёрт возьми, только не это… Я опускаю глаза в пол, когда Екатерина отодвигает меня и широко распахивает дверь.

– Эт ещё чё за пигалица тут нарисовалась? – разглядывает гостью с ног до головы. – Каким ветром тебя занесло сюда, дамочка?

Марина Максимовна явно пребывает в состоянии шока. Она так мечтала об этой встрече, но, скорее всего, даже не предполагала, что увидит нечто подобное. Думаю, совсем не такой она запомнила мою мать.

– Катюш, – её губы трогает грустная улыбка, когда она рассматривает подругу, которую не видела более двадцати лет. – Скажи, ты меня совсем не помнишь?

Катерина чешет затылок и косится на неё с подозрением. Вроде как совсем не узнаёт институтскую подругу, но в тот момент, когда мама Романа начинает плакать, в её глазах я замечаю нечто, похожее на удивление.

– Куда ж ты пропала, Катюш? – промокнув глаза платочком, тихо произносит Марина Максимовна.

– Крестовская? – Екатерина смотрит на неё так, будто не верит тому, что видит. – Ты? Фигассе, вот это да…

– Я, – радуется женщина как ребёнок. – Катенька, столько лет! И вот, я нашла тебя!

– Ну дела… – Она застывает на пороге со странным выражением лица, словно не зная, как вести себя дальше.

Мама Романа вдруг подаётся ей навстречу и крепко обнимает, только и успеваю перехватить коробки с пирожными, чтобы не упали.

– Столько лет, Катюш, столько лет! – повторяет Марина Максимовна, всхлипывая.

– Пошли в дом, Марин, – глухо отзывается Катя. Видно, что объятия её несколько смутили.

Одетая с иголочки Марина Беркутова, в девичестве Крестовская, проходит в нашу убогую квартиру. Предполагаю, что она в ужасе от того, в каких условиях мы живём, но, надо отдать ей должное, вида не подаёт.

Принимаю из её рук дорогую шубу и не даю возможности разуться.

– Проходите прямо так, – поднять на неё взгляд я не решаюсь. Очень стыдно за свой обман…

– Здравствуйте, – улыбается ей Ульянка.

– Привет, малыш.

– Знала б, Крестовская, что ты свалишься как рождественский снег на голову, стол бы накрыла да прибралася, – сообщает мать с ноткой недовольства в голосе. – Ну садись, рассказывай, как жизнь сложилась.

К моему ужасу, достаёт бокалы и начинает разливать вино.

– Кажись, хорошо сложилась, – прищуривается, детально рассматривая давнюю подругу.

Да, стоит признать, мама Романа производит очень сильное впечатление. Красивая и яркая женщина. Ухоженная, всё при ней: макияж, причёска и стильный чёрный комбинезон классического покроя.

– Цаца-то какая стала!

– Да ну нет, что ты, глупости, всё такая же, Кать! – отмахивается гостья.

– Картошку жареную будешь? – насмешливо интересуется мать. – Или ты на ужин только фуа-гру и креветки предпочитаешь?

– С удовольствием отведаю вашу дивно пахнущую картошку, – тепло улыбается в ответ Марина Максимовна. – Всё относительно неплохо у меня, Катюш, а как твои дела?

Отправляю Ульяну в комнату и ставлю перед гостьей тарелку с картошкой. Думаю, от ужина мама Романа не отказалась только из вежливости.

– Как дела, как дела… Ну ничего, Марин, не настолько «неплохо», как у тебя, – подчёркивает сарказмом в голосе. – Живу по-простому, так сказать. Без шуб, да золотых колец. Две девахи, убитая хата и куча долгов. Так-то!

Улыбка на лице Марины Максимовны гаснет.

– Ну что, за встречу? – подмигивает Катерина, поднимая бокал.

– Мам, – смотрю на неё с укором.

– Ну вижу, – косится на живот, – но чуток-то можно, чё?

– Нет, спасибо.

– Мальчик? – выпив, любопытничает Катя.

– Да, – женщина любовно поглаживает свой живот.

– От того Саши?

– Нет, Кать, Сашу… убили десять лет назад. – Её глаза блестят от застывших слёз.

– Во, слыхала, Лялька, как бывает? Убили… Помянуть надобно.

Лишь бы выпить, честное слово. Стыд какой!

– Кать, а ты куда тогда пропала? Мы очень расстроились, переживали. Ты бросила институт, сорвалась и уехала, даже контактов никаких не оставила.

Катя сидит погружённая в свои мысли. Кажется, она не особо хочет говорить на эту тему.

– К матери в Тверь уехала, – рассказывает нехотя. – Голодранкой уезжала, голодранкой и вернулась, ещё и эту привезла, – кивает в мою сторону. – Залетела, чё, будто не знаешь, как оно бывает.

– А Дюжев что же? – Крестовская сводит брови на переносице.

– Тю, – мать цокает языком. – Оно ему надобно такое счастье в девятнадцать-то лет! Аборт потащил делать, а потом, когда я отказалась, исчез.

Я смотрю на то, как она наливает себе ещё вина. Ну сколько можно уже, в самом деле!

– Мерзавец…

– Не, ну потом нормально всё было, я встретила Мишу. Ой, какой мужик был золотой! Во! – Катя показывает большой палец вверх. – Умер, Марин. С тех пор всё. Не живу. Существую.

– Катюш, – женщина осторожно берёт её за руку. – Алёнкин, дай маме водички.

– Хорошо, Марина Максимовна.

Снимаю с полки кружку, и сама едва сдерживаю слёзы. Потому что я тоже помню, какой была наша семья при дяде Мише.

– Вы знакомы, чё ль? – хмурится мать.

Я в этот момент чуть кружку не роняю, клянусь.

– Да, Катюш. Наши дети, оказывается, в одной гимназии учатся. Если б не они, я бы тебя так и не нашла.

– Вот хоть ты этой дуре скажи, чтоб не связывалась с такими, как Дюжев. Хлебнёт же горя! – стучит по столу.

– А что, есть повод для беспокойства? – во взгляде Марины Максимовны застыл немой вопрос.

– Прям отчаянно хочет повторить гнилую судьбу матушки, – выдаёт Екатерина гневно.

– Ты Ромку-то моего со своим Дюжевым не сравнивай, – сразу как-то ощетинивается Крестовская.

Мама несколько секунд в недоумении на неё глазеет.

– Вон оно чё, – прищуривается и ещё раз внимательно её разглядывает. – Вон оно чё!

– Да, Кать, Роман – мой сын.

– Замечааательно, – презрительно кривит губы. – Вот и передай своему сыну, чтобы тут не появлялся больше! Ишь моду взял: порядки мне тут наводить!

– Так я смотрю, тебе и впрямь не мешало бы навести в своей жизни порядок.

Возмущение на лице матери не описать никакими словами.

– Ты чё, Крестовская, учить уму-разуму меня вздумала? – фыркает недовольно, вскакивая со стула. – Явилась мне тут вся такая из себя расфуфыренная и мудрая.

– Кать… Девчонки твои в новогоднюю ночь в чужой квартире оказались неспроста, верно?

Мать опирается спиной о подоконник и складывает руки на груди. Кажется, психологи трактуют эту позу как защитную.

– Прискакал твой бешеный и забрал их у меня, – повышает она голос. – Мужу руку сломал! Праздник нам испортил!

– Праздник… – задумчиво повторяет Марина, тоже поднимаясь со своего места.

Подходит к холодильнику, открывает дверцу и осматривает его содержимое. Точнее, отсутствие того самого содержимого, которое изредка, но всё же появляется в этом доме.

– У нас есть деньги и есть продукты, – пытаюсь заверить её я. – Просто решили не идти сегодня в магазин.

– Я так полагаю, здесь, что ни день, то праздник, – игнорируя мои слова, Марина Максимовна поднимает вверх бутылку водки. (Одну из тех пяти, что стоят на нижней полке холодильника).

Ставит бутылку на место и начинает открывать кухонные шкафы. Я же в ходе этой инспекции готова умереть от стыда.

– Ну я не удивлена, Кать, что твоя Алёна вся светится, – выносит свой вердикт, качая головой. – Ты работаешь?

– Не твоё дело, – шипит та в ответ. – Убирайся отсюда. Кем ты себя возомнила?

– Мам, – пытаюсь вмешаться.

– Пошла вон! – указывает она пальцем на выход.

– Не надо агрессировать, Кать. – Марина Максимовна, надо отдать ей должное, реагирует на грубость очень спокойно. – Тебе нужна помощь, понимаешь? Как давно ты выпиваешь?

– УБИРАЙСЯ ОТСЮДОВА, я сказала! И сынка твоего чтоб я тут не видела! – кричит Екатерина, срывается с места и бежит в коридор, чтобы побыстрее выпроводить бывшую подругу.

Та, однако, уходить не спешит. В течение нескольких минут они продолжают разговаривать в коридоре на повышенных тонах. Я же, слушая их ругань, оседаю на пол и обнимаю руками коленки.

Всё закончилось именно так, как я и предполагала. Боюсь, теперь семья Романа станет относиться ко мне хуже. Зачем им такие вот сомнительные связи? То ли дело Грановские. А мы… Что мы? Не того поля ягоды.

26

Алёна

К моему удивлению, несколько дней спустя мама Романа приходит в нашу квартиру снова. Рано утром, и на этот раз уже не одна, а с неким специалистом, которого Екатерина встречает агрессией и ругательствами. Нас Марина Максимовна выпроваживает на улицу, и о том, что происходит дома дальше, мне, увы, ничего не известно.

Неужели она решила помочь нам? Если так, то я буду бесконечно ей благодарна, ведь на то, чтобы вытянуть мать из того болота, в котором она оказалась по своей собственной воле, сил не осталось совсем…

Иду в библиотеку и в полупустом холле замечаю фигуру Князева. Он, к слову, игнорирует меня уже на протяжении месяца. С тех самых пор, как увидел наши с Ромой переплетённые пальцы. Думаю, в тот самый момент я и стала для него врагом номер один.

Данила стоит у стены и что-то печатает в своём телефоне. На моё присутствие никак не реагирует, демонстративно уткнувшись носом в экран смартфона.

– Привет, Даня, – всё же здороваюсь я первой, хоть и была мысль просто пройти мимо. Ведь именно так не раз делал мой друг.

Молчит. Лишь челюсти слегка напрягаются, выдавая тот факт, что он меня, всё же, слышал.

– И долго ещё ты собираешься дуться? – выхватываю телефон из его пальцев, вынуждая, наконец, обратить на себя внимание.

Поднимает голову и смотрит на меня презрительным взглядом. Словно дыру во мне прожечь пытается, столько злобы и невысказанной обиды плещется в его глазах…

– Поговорим? – спрашиваю, ощущая, как болезненно ноет под рёбрами.

Я ведь скучаю. Привыкла, что они с Пашкой рядом.

– Не о чем нам с тобой говорить, – отталкиваясь от стены, отвечает Данила сухо.

– Ты и правда так считаешь? – преграждаю ему путь.

– Да, Лисицына, так что отвяжись.

Отвяжись…

– Ведёшь себя словно капризный ребёнок! – не могу сдержать комментарий я.

– Отвали от меня, предательница, – довольно грубо скидывает мою руку со своего плеча.

– Даня, ты можешь просто выслушать меня? – повышаю голос, потому что его поведение жутко раздражает.

– А что слушать-то, Лисицына? – фыркает и задирает подбородок. – Историю о том, как ты начала спать с моим врагом? Ты умерла для меня после всего этого, ясно?

Его слова будто кислота. Разъедают внутренности, жалят лицо. Даже не знаю, какая из двух этих фраз хуже: первая или всё же вторая. Не могу поверить, что Данила общается со мной вот так.

– Ты же ничего о нас не знаешь! – качаю головой.

– Ну давай, удиви меня! – раздувая ноздри, провоцирует он. – Беркутов на протяжении двух лет методично втаптывал тебя в грязь, и что я вижу: теперь ты сама вешаешься ему на шею, причём на глазах у всей школы!

Если целью его эмоционального монолога было пристыдить меня, то да, сделать это у него получилось.

– Как быстро ты всё ему простила, – кривит губы в усмешке.

– Нельзя всю жизнь корить человека за то, что он где-то оступился.

– Оступился? – Князев хохочет. – Ты в своём уме? Никогда не думал, что ты такая дура!

– Почему ты позволяешь себе так со мной разговаривать?

– Разговариваю так, как ты того заслуживаешь! – яростно выплёвывает Даня.

– Вот, значит, как, – обиженным шёпотом.

– Ублюдок – это пожизненная характеристика. Такие, как Беркутов, не меняются, – орёт он громче. – Его прошлое навсегда с ним, ему не отмыться, ясно?

– Мне всё равно.

Звенит звонок, и мы остаёмся в коридоре совсем одни. Стоим и посылаем друг в друга взгляды-ножи…

– Какая же ты тупая! – хватает меня за руку, дёргая ближе к себе. – Поверить не могу, что Беркутов настолько запудрил тебе мозги! Ты вообще помнишь, о чём я тебе рассказывал?

– Помню.

– И что, тебе абсолютно всё равно? – Его зрачки расширяются от изумления.

– Да, я помню, что Рома был за рулём в ту роковую, летнюю ночь, помню про некрасивый поступок с Дашей и помню о той войне, которая нас связывала! – говорю, тяжело дыша. – Этого не забыть, но он сейчас о многом сожалеет.

Князев смотрит куда-то не на меня, а чуть правее, в сторону.

– Ну-ка, повтори про роковую ночь… – слышу я обманчиво спокойный голос Абрамова, выходящего из библиотеки.

Оборачиваюсь и едва не сталкиваюсь с ним.

– Ты чувство самосохранения вообще утратил? – Ян отодвигает меня и медленно подходит к Даниле.

Мне показалось или в Данькиных глазах мелькнула тень страха?

– Какого дьявола ты молчишь, дерьмо собачье? – Абрамов хватает Князева за воротник, чуть приподнимая вверх.

– Отпусти его, Ян! – озираюсь в поисках того, кто мог бы мне помочь.

Абрамов резко бьёт Даню кулаком в живот. Точно. Метко. Хладнокровно. Он умеет вот так. Тоже раньше посещал ту же самую секцию, что и Роман.

– Не надо! Не трогай его! – хватаю за руку и с ужасом наблюдаю за тем, как Князев, кряхтя, сгибается пополам.

– Мразь конченая, кто за рулём был, м?

– Нет-нет, не надо! – умоляю, вцепившись в его рубашку, но это не решает ровным счётом ничего, на этот раз брюнет разбивает Дане лицо.

– Хватит! Прекрати!

– Я не слышу. Кто? – по-прежнему вперившись яростным взглядом в моего друга, повторяет Ян.

Даже на мою руку не реагирует. Сверлит и сверлит Данилу тяжёлым взором, не отрываясь ни на секунду. А мне начинает казаться, что таким злым Абрамова я не видела ещё никогда.

Даня, осевший на пол, вытирает кровь тыльной стороной ладони.

– Кто? – снова спрашивает Абрамов.

– Я…

– Не стоило мне тогда брать вину на себя. Тварь неблагодарная! Слился, якобы тебя вообще там не было, а теперь ещё и это?

– Ян, я…

– Ты гнидой был, гнидой и остался. Ещё раз услышу наглую ложь, сочащуюся из твоего рта, – Абрамов склоняется к нему ближе, – пожалеешь. Ты меня знаешь, Данечка, – в унизительной манере хлопает парня по щеке.

А я, глядя на всё это, думаю лишь об одном: о неожиданном признании Князева.

«Кто был за рулём? Кто?»

«Я».

Получается, что Данила меня обманул?

В полнейшей растерянности провожаю взглядом удаляющуюся спину Абрамова. В воздухе повисает напряжённая тишина, которая меня убивает.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашиваю, чувствуя горький привкус разочарования на губах.

Слёзы душат, в голове десятки «почему», но я лишь молча смотрю на бывшего друга. В чём ещё Данила оговорил Романа? А главное… зачем?

– Так значит, это ты сбил того парня?

Князев молчит.

– И Пельш звонил не он, верно? – качаю головой.

– Да пошла ты! – цедит сквозь зубы, сплёвывая на пол.

В груди невыносимо жжёт. Наверное, именно сейчас я понимаю, что нашей дружбе конец.

– Ты прав, Дань, – сглатываю шершавый комок, вставший в горле. – Пожалуй, я так и сделаю…

Алгебра седьмым уроком – это то ещё испытание. Хотя с тех пор, как один жутко обаятельный умник начал заниматься со мной математикой, ненавидеть её я стала на порядок меньше. Да и мой прогресс, что называется, налицо – я перестала бояться заданий с развёрнутым ответом и с каждым днём стала чувствовать себя (пусть немного), но увереннее.

Вот и сейчас не без труда, но решила-таки задачу. Ай да умница!

– Ну вот! – Элеонора Андреевна внимательно изучает строку за строкой. – Молодец, Алёна, справилась. Садись, пять.

Пятёрка по алгебре – это праздник какой-то! Страшно горжусь собой, даже улыбку на губах сдержать не получается. Сашка подмигивает мне и показывает пальцем «класс». Подруга в курсе, что математика даётся мне тяжко.

Не успеваю дойти до своего места, как раздаётся короткий стук, и дверь тут же распахивается.

– Привет зубрилам! – заглядывая в кабинет, произносит Ромка.

– О, Ромыч!

– Беркут, привет!

– Вернулись уже?

Ромки не было неделю, а по ощущениям – целую вечность. Серьёзно, дни тянулись как никогда медленно. Я смотрю на него: растрёпанного, уставшего, но такого красивого, и в груди у меня будто подснежники расцветают.

– Роман, добрый день, проходи в класс, – поворачиваясь, здоровается с ним классный руководитель.

– Не, не, Элеонор Андреевна, спасибо за приглашение, но боже упаси, – отнекивается парень.

– Зачем пожаловал тогда? – она вскидывает бровь.

– Мне бы Лисицыну на пару минут, – заявляет он, останавливая на мне не совсем адекватный взгляд.

Ох… Аж мурашки по коже.

– А до конца урока это подождать не может? – Пельш недовольно смотрит на часы, в то время как мы пялимся друг на друга.

– Нет сил ждать, – выдаёт Рома обречённо.

Я от его ответа густо краснею, а по классу прокатывается волна смешков. Сашка толкает меня в бок и хихикает.

– Иди, Лисицына, – вздыхая, отпускает меня классный руководитель. – Антипова, тебя тошнит? Что с лицом?

Ах, ну да, некоторые представители местной фауны всё никак не могут смириться с тем, что Роман Беркутов встречается с убогой.

– Иди вон лучше к доске, – слышу я голос Пельш, уже выходя за дверь. – Рома, а как съездили-то?

– Выиграли почти всё, что можно, – хватая меня за руку, рассказывает он. – Пока наша школа первая в рейтинге по числу наград.

Одноклассники начинают активно визжать и свистеть. Им только повод дай сорвать урок алгебры. Ромка улыбается, глядя на то, что происходит, а я всё никак не могу на него насмотреться.

Элеонора пытается угомонить развеселившихся ребят, и мы, пользуясь случаем, исчезаем за дверью.

– Привет, – в самое ухо произносит он, уже за углом прижимая меня к ближайшей стене.

– Привет, – шепчу севшим от волнения голосом, тяну к нему руки и обнимаю за шею.

– Скучала по мне, Лисичка? – спрашивает, зарываясь носом в мои волосы. – Одуреть ты пахнешь! У меня сейчас грудная клетка разорвётся от кайфа.

Он шумно и глубоко вдыхает, а я начинаю хохотать.

– Как обычно, детский шампунь, Ром! С ягодами, – смеюсь и зажмуриваюсь от удовольствия, когда он сильнее сжимает меня в своих железных объятиях.

Ни с чем не сравнимое чувство. Всё бы за это отдала…

– Не шампунь, а афродизиак какой-то, – издаёт смешок. – Так я не понял, Лисицына: ты скучала по мне или нет?

– Не-а, – бессовестно лгу, конечно. Просто для того, чтобы немного его позлить.

Скучала неимоверно. Думала о нём постоянно. Ждала встречи. Так сильно ждала…

– Ну-ка, дай проверю, – отодвигается, но лишь за тем, чтобы порывисто прижаться своими губами к моим.

И всё… моей Вселенной становится только Он.

Самозабвенно и жадно целуемся прямо посреди пустого, школьного коридора. И стыдно, и волнительно одновременно, но что поделать, если чувства берут верх над доводами рассудка.

Роман оглаживает пальцами моё лицо, спускается к шее и осторожно сжимает её холодными ладонями. Мягкие, но настойчивые губы целуют меня всё жарче, и я неосознанно тяну его к себе за ворот куртки, мокрой от растаявшего снега…

Когда-то я надменно фыркала и качала головой, читая в книжках фразы типа: «колени подкашивались» и «бабочки порхали в животе». Всё это мне казалось каким-то выдуманным бредом. И вот, пожалуйста, посмотрите: стою тут и именно со мной происходят все эти невообразимо прекрасные моменты. Будто бы я и есть – та самая героиня романа.

От нашей близости у меня кружится голова, немеют конечности и трепещет сердечко. По сосудам разбегается тепло, посылая импульсы во все нервные окончания.

– ЭТО ЧТО ЕЩЁ ЗА СРАМ?! – слышу будто сквозь вакуум. – БЕРКУТОВ, ЛИСИЦЫНА! Вы что мне тут устроили!

Вздрагиваю, осознавая, что за горячими поцелуями нас застал не кто иной, как завуч нашей школы, Венера (Мегера – в переводе на язык здешних гимназистов) Львовна.

Отодвинуть от себя Ромку удаётся не сразу. Он явно увлёкся процессом и останавливаться в его планы не входило.

– ЗА МНОЙ В КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА МАРШ! ОБА! – истошной сиреной вопит Венера Львовна.

Цокот её каблуков отдаётся эхом от стен, а мы с Ромой по-прежнему продолжаем стоять и плавиться в глазах друг друга.

С трудом разрываю наш болезненный зрительный контакт и тут же заливаюсь краской, представляя, как мы смотрелись со стороны.

Кошмар! Щёки по ощущениям пунцовые. Что-то я совсем страх потеряла…

– Давненько мы с тобой Бориса не навещали, – усмехается Рома, переплетая наши пальцы. – Ставлю косарь на то, что он будет очень рад нас видеть…

Борис Ефимович вместе с нами слушает гневную речь завуча, посвящённую, конечно же (та-дам!) нравственным ценностям. Беркутов в этот момент сидит развлекается, а я – по новой сгораю от стыда, потому что под монотонный монолог Венеры его пальцы активно поглаживают мои ноги. Большой дубовый стол сохранит эту тайну навеки.

После воспитательной беседы Рома уезжает в больницу к Савелию. Я же до седьмого пота тренируюсь в зале. Очень хочется вернуться к своим прежним показателям, но, к сожалению, осенняя пневмония не прошла для меня бесследно. Я потеряла уйму времени, которое могла использовать с пользой. Да что уж теперь причитать! Как случилось, так случилось.

Пока принимаю душ, думаю о Ромке. Улыбаюсь, как дурочка, вспоминая наше горячее приветствие. Ну и пусть, что Мегера нас отчитала, если бы мне дали шанс вернуться в прошлое, я бы, не раздумывая, всё повторила ещё раз. Вот так вот…

Завязываю на груди полотенце и выхожу в раздевалку. Телефон громко разрывается от входящих уже минуты три. Сто процентов Рома! Решил не нарушать традицию, ведь всю неделю мы часами висели на телефоне. Болтали о том о сём, о всяких мелочах. С Ромой интересно общаться на любые темы.

Не угадала. На экране высвечивается совсем другое имя. Вот это да! Неожиданно и страшно. Со времён той нашей эпичной поездки в Бобрино от Паровозова не было ни слуху ни духу.

– Алло, – отвечаю я нехотя.

– Привет…

Только слышу его голос, и уже как-то тревожно на душе становится. Зачем звонит?

– Привет, – пытаюсь натянуть носок на ногу. Не получается.

В итоге ставлю телефон на громкую связь и кладу на лавку, чтобы освободить руки.

– Ты сейчас в этой своей гимназии для богатых ублюдков? – интересуется Илья.

Не нравится мне его вопрос. Ой не нравится!

– Да, а что? – пытаюсь выведать настороженно.

– Я недалеко от входа в эту вашу богадельню. Разговор есть.

У меня от этой фразы по спине ползёт холодок. Ну какой ещё разговор? Вроде прояснили всё уже!

– Это насчёт Марь Семёновны, – уточняет он.

Видимо, распознал мой настрой по тяжёлому вздоху, сорвавшемуся с губ помимо воли.

– Ты только не переживай, сейчас с ней всё в порядке.

А вот тут моё сердце начинает колотиться в разы быстрее.

– Что с ней? – вскакиваю на ноги и спешно натягиваю свитер.

– Выходи, расскажу.

– Буду через пять минут, – залезая ногой в штанину, обещаю я.

– Алён…

– М?

– Рыжую прихвати, если она там, – просит он после небольшой паузы.

27

Алёна

Вот ведь странно, зачем ему понадобилась Сашка? Там в деревне мне показалось, что эти двое не особо поладили. Весь вечер обменивались колкими репликами, а после совместной поездки в Жулебино и вовсе перестали друг с другом разговаривать. Машину Ромкину вроде как умудрились разбить, её пришлось везти в Москву на эвакуаторе.

Хватаю рюкзак со скамейки и спешу в гардеробную. Харитонова уже в фойе, стоит перед зеркалом и застёгивает своё шикарное пальто. У неё только что закончился факультатив по праву.

– Сашка, меня подожди секундочку, – прошу я, вручая номерок гардеробщице.

– Алён, я опаздываю жуть.

– Сходи со мной, а? Там Паровозов явился, – признаюсь честно, забирая из рук ворчливой пожилой женщины свой пуховик.

Харитонова роняет сумку, из которой на пол высыпается всё, что только можно. Я наклоняюсь, чтобы помочь собрать её вещи с плитки.

– Зачем приехал? – спрашивает Сашка, присаживаясь на корточки.

– Что-то с бабулей, – поднимаю с пола ручки и карандаши.

– Ясно.

Запихивает в сумку учебники и тетрадки, кидает туда же маленькое зеркальце и телефон.

– Ну идём, – встаёт и поправляет на голове белую шапочку, чудно контрастирующую с её огненно-рыжей шевелюрой.

Я накидываю капюшон, хватаю Сашку под локоть, и мы выходим из школы. Едва не поскользнувшись, спускаемся по ступенькам.

На улице уже смеркается. Пушистые снежинки танцуют в воздухе, мороз кусает за щёки, но в целом погода отличная. Ни ветра, ни слепящей метели.

Выходим за ворота, прощаясь с охранником. Смотрю направо, Паровозов стоит у своей тонированной машины: без шапки, куртка (новая и весьма недешёвая на вид) нараспашку. И, конечно же, курит. Поднимает руку в приветствии, и мы с Харитоновой топаем по скрипучему снегу в его сторону.

– Привет, – здороваюсь я с ним.

Ноль реакции вообще. Паровозов пялится на Сашку, она – на него, и мне начинает казаться, что я чего-то не знаю… ЭТО ЧТО ЗА ВЗГЛЯДЫ ТАКИЕ? Не мерещится же мне в самом деле…

– Привет, РЖД, – отмирает Сашка первой.

– Что у тебя с трубкой? – интересуется он в ответ мрачно.

– В смысле? – Она широко распахивает глаза, часто моргает и опять поправляет свою шапку.

– Не отвечаешь на мои звонки, – выдыхая дым, сообщает Илья.

Растерянно смотрю на них обоих.

– Так откуда мне знать, что это звонишь ты, я всегда игнорирую незнакомые цифры… И вообще, откуда у тебя мой номер? – недовольно косится прямо на меня.

– Это не я, – пищу в ответ.

– Достал через знакомых. – Илья прищуривается и какое-то время сканирует Сашку заинтересованным взглядом.

Я прочищаю горло. Он поворачивается ко мне. Вспомнил, наконец, зачем приехал.

– Короче, Алён, пару дней назад я вернулся из Саранска. Родственника навещал, – выкидывает окурок в мусорку. – Зашёл проведать Семёновну, а там дамочка какая-то расфуфыренная по дому шоркает. Как я понял, дочь.

Я в шоке. Неужели спустя столько лет она всё же вспомнила о своей матери?

– Орала как резаная, дом требовала.

– Погоди-ка, что значит требовала дом? – вступает в наш диалог Харитонова.

– То и значит. Явно приехала не о здоровье справиться. Хочет, чтобы Семёновна продала свой дом в Бобрино и отдала ей деньги.

– Как же так. – Я качаю головой.

– Тонкостей не знаю, меня в них никто не посвящал. – Паровозов стряхивает с волос снег и убирает руки в карманы. – Семёновне стало плохо. Я эту мадаму из дома выпроводил, корвалола бабе Маше накапал, но толку…

– Это та дочь, которая в Америке живёт? – уточняет у меня Сашка.

– Да, – чувствую, что начинают дрожать руки. – Илья, что с бабушкой?

– Да не трясись ты, я отвёз Семёновну в поликлинику. Приступ, что. Довела дочь долгожданная.

– Где она сейчас? – вытираю выступившие слёзы тыльной стороной ладони.

– В больнице, Алён, но ты не вешай нос, – он тут же спешит меня успокоить. – Я там подсуетился немного, у неё всё хорошо. Тебя расстраивать она не хотела, но ты меня знаешь, смолчать о таком я не мог.

– Спасибо, – порывисто обнимаю его.

Как раньше, впервые за долгое время. Потому что искренне благодарна ему за помощь.

– Спасибо тебе, Илья, за то, что ты был с ней рядом.

– Да ну чё ты, Алён, – коротко прижимает меня к себе и отстраняется.

– Я хочу навестить её. Возьму Ульянку и завтра же поеду.

Илья кивает.

– Мне пора на работу, – пытаюсь успокоиться.

– Мне тоже надо идти, народ. Всем пока, – прощается с нами Сашка.

– Притормози, рыжая.

– Опаздываю дико, – качает головой Харитонова.

– Подождут тебя твои лошади, – басит он недовольно, и Сашка от этого заявления в изумлении открывает рот.

– Что? – Илья вопросительно вскидывает бровь. – Я перепутал разве?

Это откуда он так хорошо осведомлён о Сашкином расписании? Ей же сейчас и впрямь нужно ехать на ипподром.

– Сядь в машину, Саша, поговорить надо…

Снова замечаю этот его странный взгляд, направленный в её сторону. И да, поведение Харитоновой меня тоже озадачивает. Видела б она себя со стороны! Глаза лихорадочно блестят, на губах замерла полуулыбка, а меж бровей залегла несуществующая складочка. Словно она удивлена. Так и я, между прочим, удивлена не меньше.

– Не могу сейчас, – не глядя на экран, сбрасывает входящий вызов. – Там у ворот стоит чёрная «Камри», в которой сидит Глеб.

– Чё? – тут же бычится Паровозов, стреляя глазами в указанном направлении.

Очень любопытная реакция, скажу я вам.

– Водитель, – закатывая глаза, поясняет Саша. – Этот упырь всё докладывает отцу: где я, с кем я, что делала, о чём говорила. Так что я пошла, иначе вляпаюсь из-за вас в неприятности. Глеб нас стопроцентно уже заметил. Скажу Алён, что это твой брат.

– Хорошо, пока Саш, – целую её в щёку.

Она уже собирается уходить, но вдруг резко разворачивается, отчего рыжая копна густых волос приходит в движение. Молчит несколько секунд, словно раздумывая над чем-то, а затем выдаёт то, чего я никак не ожидаю.

– Завтра в пятнадцать тридцать, вон за тем поворотом.

Это она Паровозову я так понимаю?

– Так у тебя же волейбол, – напоминаю я ей ошарашенно. – Скоро ведь состоится главный полуфинал района.

– С ушибом только на скамейке запасных сидеть, – беззаботно жмёт плечом.

– У тебя ушиб? – окидываю её с ног до головы обеспокоенным взглядом.

– Ага, случится в пятнадцать тридцать, – заливисто хохочет она, разворачиваясь. – Пока Алён, пока РЖД.

Я внимательно смотрю на Паровозова, а Паровозов в свою очередь смотрит вслед Сашке. Чересчур долго, как по мне.

– Илья…

– Поехали, отвезу на работу, или куда там тебе надо было, – тут же мастерски перебивает меня он.

Понял, что у меня есть вопросы, причём к ним обоим. Залезаю в машину и продолжаю мучить его пытливым взглядом.

– Что? – поворачивается и недовольно хмурит брови.

– Я чего-то не знаю? – всё-таки решаюсь спросить напрямую.

Молчит. Он молчит! И это его молчание меня крайне беспокоит.

– Паровозов, только не она!

– Ну это ей решать, – включает зажигание и увеличивает громкость на радиоприёмнике, ясно давая понять, что разговор продолжать не намерен.

Не понимаю, когда эти двое успели загореться друг другом? Отрицать очевидное – смысла нет. До сих пор перед глазами эти их красноречивые гляделки.

Ох, Харитонова, нет-нет-нет!

В целом я отношусь к Илье хорошо, но очень не хочу, чтобы моя Сашка была с ним как-то связана…

В субботу наш зоомаркет неожиданно закрывают на инвентаризацию. С самого утра под монотонный писк сканера мы пересчитываем товар. Алла, которая в последнее время часто бывает не в духе, то и дело тяжело вздыхает и цокает языком. Да и покупатели, недовольные тем, что магазин закрыт, периодически барабанят по стеклу и требуют объяснений, хотя на двери висит табличка.

Час за часом, полка за полкой… Скачу вверх-вниз по раскладной лестнице, и меня всё больше начинает напрягать тот факт, что Шевцова сидит за компьютером и «поменяться ролями» не предлагает. Не совсем честно, как мне кажется. Есть ведь разница: смотреть на экран или работать со стеллажами. Вот, например, мелкие позиции вроде ошейников или товаров ветаптеки – считать довольно муторно. Это я ещё не беру в расчёт те случаи, когда сканер начинает «капризничать».

Есть ощущение, что этот день никогда не кончится… Нам обеим становится понятно: сегодня придётся задержаться допоздна. И если я смирилась и настроилась, то Аллу эта мысль совсем не вдохновляет. Она злится, психует, начинает отвлекаться на телефон, и в итоге наш тандем – это абсолютно не то, что называют эффективной работой в команде.

Около семи приезжает Ромка и, положа руку на сердце, я очень рада его видеть, ведь атмосфера здесь, в магазине, мягко говоря, не очень.

– Привет, – его прохладные губы сперва касаются моего лба, а затем и щеки. – Устала, да?

– Немного, – вымученно улыбаюсь.

Спина разболелась не на шутку, чувствую себя так, будто мне семьдесят.

– И наверняка ничего не ела! – оглаживает пальцем мой профиль.

– Мы обедали, – отмахиваюсь небрежно, пропадая в его глазах.

Ложь во благо, да простит меня Боженька. Просто у Ромы в последнее время навязчивая идея – накормить меня. Ему постоянно кажется, что я недоедаю. Устала уже бороться и спорить с ним, не слышит меня совершенно.

Ах да, возвращаясь к теме обеда… На самом деле, из нас двоих трапезничала только Алла, которая почему-то не предложила мне составить ей компанию. Это меня задело, но виду я не подала. Мало ли по какой причине она так ведёт себя… С Абрамовым рассталась или Луна в Козерог вошла, кто ж её разгадает…

– Я вам пироги от матери привёз, – Ромка опускает на витрину бумажные пакеты. – Привет.

Только сейчас замечает Шевцову, уставившуюся на нас с недюжинным любопытством.

– Добрый вечер, я – Алла, старший продавец, – чересчур официально представляется она, резко меняясь в лице.

Не поверите, от былой хмури и следа не осталось. Будто чудо-ластиком по лицу прошлись. Вот она, вся такая обаятельная и привлекательная, сидит и активно улыбается МОЕМУ Ромке. Ну, неудивительно, в этом вся Аллочка!

– Роман, – отвечает Беркутов, мазнув по блондинке равнодушным взглядом.

Начинаю понимать смысл выражения «бальзам на душу».

– О, какие вкусности! – Алла с утрированным интересом разглядывает пироги, упакованные в яркие коробки. – Плакала моя диета, Рома!

Я обнимаю Беркутова и закатываю глаза. Диета, как же! Ещё вчера она за обе щеки уплетала сливочные эклеры.

– Как пахнет… ммм! Это очень хорошая фирма, кстати, – произносит с видом знатока.

Уже и очки нацепить успела. Надо же!

– Так ешьте, пока горячее, – Ромка барабанит пальцами по коробке. – Расскажете потом про новинку: понравилась или нет, передам пожелания/жалобы матушке.

– А твоя мама – явно не повар, – глубокомысленно заключает Аллочка, прищуриваясь.

Прямо Миссис Марпл, ни дать ни взять.

Рома вопросительно изгибает бровь, а блондинка в ответ одаривает его своим фирменным горячим взглядом.

И вот тут происходит нечто странное и весьма для меня неожиданное: в груди я ощущаю резкое и неприятное покалывание, а в мозгу – ярое желание скрутить Шевцову в бараний рог.

Р – ревность, приятно познакомиться.

– Косвенные признаки, – Алла поясняет свой комментарий, расплываясь в широкой и совершенно неискренней улыбке.

Да-да, я помню «бесценные» советы от светской львицы: «Лисицына, всему тебя учить надо! Перво-наперво обращай внимание на детали. Телефон, часы, цепи, бумажник, бренд одежды и обуви, марка сигарет, автомобиль. Внутри автоматически должен срабатывать некий счётчик, который даёт ответ на простой вопрос: стоит завязывать знакомство с этим парнем или нет»…

Всё-то в её вселенной меряется деньгами. И, разумеется, через эту свою программу «хочу богатого жениха» Рому она тоже мысленно прокрутила.

– Надо поставить чайник, Алёнка, – подмигивает мне бодро.

ТО ЕСТЬ НАМЕКАЕТ НА ТО, ЧТО Я ДОЛЖНА ЭТИМ ЗАНЯТЬСЯ? Наглость – второе счастье.

Смотрю на неё, положив голову Беркутову на плечо, и думаю о том, насколько двуличными могут быть люди.

АЛЁНКА… Да она за весь день по имени ко мне ни разу не обратилась!

– До которого времени эта ваша инвентаризация? – недовольно спрашивает Рома, оценивая масштаб сего мероприятия.

– Пока не знаю. Часов до двенадцати точно. Ром, а Ульяна в машине, что ли?

– Не, она с моей матерью, – заявляет он невозмутимо.

Я смотрю на него во все глаза. Что это ещё за новости?

– Лисицына-младшая всю фабрику там на уши уже поставила, – смеётся он. – Несчастного Назара засыпала бесконечными вопросами. Рецепты выведывает, хитрюга, так что жди кулинарных подвигов.

Я улыбаюсь, представляя радостную Ульяну, скачущую по фабрике. Надеюсь, что она не мешает людям работать. Очень не хотелось бы создавать неприятности Марине Максимовне.

– Поеду заберу её. – Рома бросает взгляд на часы. – Ты как освободишься – сразу позвони мне, поняла?

– Хорошо…

Обнимаемся, и я коротко целую его в губы. Сама. Отчего-то захотелось продемонстрировать Аллочке, что парень, от которого у неё так лихорадочно заблестели глазки, не свободен от слова совсем.

– Я скучал, Лисица, – горячо шепчет он, задевая губами ухо.

Рома-Рома…

Острые мурашки бегут вдоль позвоночника, и я непроизвольно зажмуриваюсь. Слышать от него подобные слова всегда приятно. И да, я всё никак не могу привыкнуть к тому, что они адресованы именно мне…

– Приятного аппетита, девчонки!

– Так это ОН тебя каждый день забирает? – не пытаясь скрыть изумление в голосе, интересуется Шевцова, когда за Ромой закрывается дверь.

– Да, он, – достаю ножницы и перерезаю ленту. – Мы с Ромой встречаемся, Ал.

Повисает пауза, но недолгая, ибо Аллочка и обет молчания – понятия в принципе несовместимые.

– Ну что я могу сказать, неплохо ты устроилась, Лисицына! – проходится по мне оценивающим взглядом. – Вроде мышка мышкой, а как говорится, в тихом омуте…

Я пропускаю мимо ушей её колкую реплику и нелестное сравнение. Открываю коробку и молча наслаждаюсь дивными ароматами, исходящими от румяных пирогов.

28

Роман

Улица Большая Якиманка, Центральный Административный Округ. Вечер.

– И что мы здесь делаем? – интересуется Лисицына, когда я паркую автомобиль во дворе одного из многоэтажных домов.

Глушу двигатель и несколько секунд раздумываю на тему того, как бы помягче преподнести ей новость.

– Ром, – выжидающе на меня смотрит.

Конечно, она даже не догадывается, зачем я привёз её сюда.

– Алён, только давай договоримся, что ты не будешь трястись и нервничать.

Тааак… Кажется, моя фраза возымела обратный эффект: Лисица совершенно точно напряглась и насторожилась. Пугливо озирается по сторонам, словно ждёт от меня подставы.

– В общем, Алён… я нашёл твоего отца.

Уж лучше вот так, прямо в лоб, прелюдии придумывать – себе дороже.

– Что? – переспрашивает ошарашенно, будто не верит мне.

– Дюжев Вячеслав Игоревич, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения.

Сперва она почти не моргает, а потом вдруг начинает чаще дышать. Блин. Сюрпризы – явно не твоё, Ром.

– Мой отец что… – Алёна косится на кирпичную двенадцатиэтажку, – живёт вот здесь?

– Да. Скажи, – смотрю на неё внимательно, – ты бы хотела его увидеть?

Алёна опускает взгляд и какое-то время молча разглядывает свои ладони. Я не тороплю её.

– Ром… даже не знаю, что тебе ответить, – честно признаётся она, качая головой.

Я беру её за руку. Чёрт возьми, вся дрожит. Нет, так не пойдёт однозначно.

– Слушай, Лисица, через пятнадцать минут твой горе-папаша будет ждать нас на третьем этаже вот этого дома. Если ты не хочешь с ним встречаться, мы тупо разворачиваемся и уезжаем. Одно твоё слово – и я увезу тебя отсюда, поняла?

Девчонка кивает и шумно выдыхает. На нервяке, ясное дело. Стоило предупредить заранее, наверное.

– Но как ты его отыскал? Это точно он? – В её глазах я вижу растерянность и сомнение.

– Он. Я нашёл его через знакомых, по фамилии и дате рождения, – рассказываю как есть, умолчав лишь о том, что помогал мне в этом Абрамов, обращаться к которому хоть и не хотелось, но пришлось.

– У него… есть семья?

– Есть, Алён. Жена и две неродные дочери. Мать ещё с ними живёт.

– Моя бабушка получается? – пытается поддержать разговор и скрыть волнение, от которого вибрирует её голос.

– Ну да. Решай. Если идти, то сейчас, – касаюсь пальцами её щеки и заправляю за ухо прядь волос. – Знай: я поддержу тебя в любом случае.

Набираю код, и мы заходим в подъезд, довольно приличный с виду. Поднимаемся по ступенькам на третий этаж и останавливаемся напротив двери с номером девять.

– Секунду. – Она выдыхает, прижимает ладони к шее и прикрывает на секунду глаза.

– Ты точно в порядке? – хмуро осматриваю свою излишне бледную Лисицу.

– Да.

– Ну ладно…

Я протягиваю руку к дверному звонку, и мы слышим мелодичную трель, оповещающую хозяина квартиры о том, что к нему пожаловали гости.

– Боюсь, – шепчет Алёна одними губами едва слышно.

И правда, в глазах такой дикий испуг, что хочется утащить её отсюда прочь.

– Я же с тобой, – сильнее сжимаю её ладонь, как раз в тот момент, когда щёлкает замок.

Дверь распахивается и нас, к моему удивлению, встречает отец Лисицыной. Сам. Я почему-то думал, что эту функцию он доверит своей не совсем адекватной жёнушке.

– Добрый вечер, Роман, – здоровается, едва заметно поджав губы.

– Ага.

Ну не обессудь, сам виноват…

– Здравствуйте, – тихо отвечает Лисицына, и я чувствую, как её начинает трясти.

Тут же возникает дикое желание переломать этому недоумку хребет. Просто за то, что он существует на этой планете.

– Заходите, – прокашливается в кулак и отступает в сторону.

Я молча пропускаю Лисицыну вперёд и прожигаю этого утырка тяжёлым взглядом. Посылаю своего рода предупреждение, чтобы не посмел выкинуть что-либо.

– Разувайтесь и проходите в зал, – поправляя свои очелы, шелестит Дюжев.

– Хватит так пялиться на неё!

– Похожа очень… на мать, – лепечет он в своё оправдание.

– На мать, которую ты бросил, – уточняю я.

Пока Лисицына тормозит, расстёгиваю застёжки на её сапогах.

– Я сама, Ром, спасибо, – отзывается смущённо.

Ну она точно пока пребывает в состоянии шока. Даже не отругала меня за мой язвительный комментарий.

Снимаю куртку и помогаю раздеться своей девчонке. Всё это время Дюжев стоит, смиренно опустив голову. В ностальгию по ходу ударился. Воспоминания молодости, все дела…

– Туда, – указывает рукой.

– Идём, – тяну Алёну за собой.

Скептически осматриваю местность. Квартира довольно просторная, но ремонт и обстановка – так себе. Если бы у Дюжева была возможность, он бы явно раскошелился на убранство своих апартаментов… Мне есть с чем сравнить. В двух шагах отсюда живёт Бондаренко, вот там – действительно хоромы, а не квартира.

– Присаживайтесь, ребята. Чай? Кофе?

– А можно без всех этих церемоний? – заявляю напрямую. – Дочь пришла, какой чай?

– Ром, – потупив взгляд, одёргивает меня Алёна.

Он меня неимоверно бесит. Строит из себя невесть что! Если бы не наша прошлая встреча, я бы тоже поверил в этот его образ. Уж больно хорошо играет…

– Ты позволишь взглянуть на них?

– Конечно.

Его заинтересовали часы. Те, которые я не так давно вернул Лисицыной после реставрации. Восстанавливал в мастерской разбитый циферблат, хотел порадовать Алёну, ведь этот предмет – явно дорог её сердцу.

– А я всё думал, где мог потерять их…

– Мама сказала, что вы оставили эти часы у неё. Торопились. – Алёна пожимает плечами.

Сидит бедная на самом краешке дивана, и вся её поза говорит о том, что ей жутко некомфортно. Притащил, благодетель хренов! И чем я только думал.

– Как там… Катя?

Ещё хватает наглости задавать такие вопросы. Алёна не спешит с ответом, а я вдруг чувствую себя реально лишним. Но и одну её тут оставить не могу. Придётся хотя бы видимость создать.

– Пойду на Храм Христа Спасителя полюбуюсь, – поднимаюсь с кресла и, засунув руки в карманы, направляюсь к балкону.

Разглядываю Кафедральный Собор Русской православной церкви, а краем уха всё равно слушаю их разговор. Мало ли что…

– У нас всё в порядке, спасибо.

В порядке. Абсолютно не умеет лгать, я же сразу слышу, как предательски меняется интонация. Но в данном случае я тоже считаю, что ни к чему посвящать какого-то левого мужика в проблемы семьи.

– Вы счастливы?

Лисичка…

– Наверное, – выдержав небольшую паузу, отвечает Дюжев.

Они оба какое-то время молчат, а потом новоявленный папаша начинает задавать дежурные вопросы из разряда «как учёба», «чем увлекаешься», «чем живёшь», «о чём мечтаешь?».

Честно? Меня прямо раздирает от негодования и возмущения. «Чем живёшь?», серьёзно? К чему эта лирика? Тупо заполнить эфир?

Поворачиваюсь и пристально смотрю на «отца» и дочь. Вот вообще Алёна на него непохожа, ни капли!

– Я очень хотела увидеться с вами.

– Не думал, что так…

Олень. Гениальная реплика.

– А у вас за столько лет не возникло желания… нас найти? – робко спрашивает она, неосознанно заламывая руки.

Боль и надлом, звучащие в её голосе, пилят мои до невозможного натянутые нервы.

Молчит. И это так мерзко, что у меня больше не хватает выдержки на то, чтобы здесь находиться.

– Ты, урод, ползать должен у неё в ногах и молить, чтобы простила. За трусость! За подлость! За отсутствие чувства долга! За то, что не мужик ты… Чужих дочерей растишь, а о своей забыл.

Не получилось смолчать, даже ради неё.

– Ром…

– Славик, выстави их вон немедленно!

Вот оно, явилось. Оказывается, всё это время семейка Дюжева в полном составе заседала в спальне.

– Пришла она, восемнадцать лет спустя, – кривляется его жена, тучная тётка средних лет, так сильно напоминающая мне бульдога. Тупоголового и брызгающего слюной.

– Галь…

– Помолчи, Славик. Скажи спасибо, что вообще позволила впустить их, – орёт она. – Что надо-то тебе, родимая? Зачем явилась?

– Ясно оно зачем! Квартиру трёхкомнатную урвать захотела! – хмыкает толстая девица, стоящая по правую сторону от бульдога. (Дочь, видимо). – Якиманка, центр! Губа не дура!

– Это наша квартира, поняла? – присоединяется к их ору ещё одна мадам исполинских размеров.

А страшные все как на подбор! Телепузики, мать вашу, с квадратными бровями.

– Мне от вас ничего не нужно, – растерянно отнекивается Лисицына.

– Алён, не вздумай даже оправдываться перед этими людьми, – хватаю её за руку и, закрывая собой, веду к выходу. – Пошли отсюда.

– Вот и идите! – вопит одна из них.

– Не то полицию вызовем! – гавкает мне в спину бульдог.

– Захлопнитесь уже, а!

– Галя, кто там? – в коридор, заполненный разгневанными тюленями, на инвалидной коляске выкатывается ещё одна перекошенная представительница чокнутого семейства: седовласая и до невозможного худая бабка.

– Катерина? – хватается за сердце.

В глазах застыл первобытный ужас. Как будто привидение увидела.

– Пошли вон!

– Убирайтесь отсюда!

Грёбаный дурдом. Они орут, перебивая друг друга. У меня от этой какофонии звуков аж перепонки рвутся. Алёна наспех залезает в сапоги и хватает с крючка свой пуховик.

– Чтобы не было вас тут больше, не то мало не покажется! – сыпет угрозами мамаша.

– Волосы-то повыдёргиваем!

– Слышь, – резко оборачиваюсь, обращаясь к самой горластой из дочерей. – Рот закрыла, не то я тебе его закрою!

– Ром, прошу, идём ради бога. – Лисицына настойчиво тянет меня за руку.

– Только тронь, только тронь! Пойду снимать побои! – угрожает мне одна из свиноматок. – И папины мы тоже сняли, понял?

Я начинаю хохотать. Прям дико.

– Славик, где ты есть? – кричу в пустоту коридора. – Давай добавлю тебе свежих…

Алёна тащит меня на выход, на ходу сдёргивая с вешалки мою куртку. Мы уже спускаемся по ступенькам, а нам вслед по-прежнему летят проклятья.

Выходим на улицу. Лисицына останавливается и наклоняется, чтобы застегнуть молнию на сапогах. Подозрительно шмыгает носом.

– Лиса, – подбираюсь к ней ближе.

– Нормально всё, Ром, – встаёт, а по голосу-то слышу, что ни черта не нормально.

– Так, ну-ка прекрати, – накидываю капюшон, завязываю шарф, чтобы не замёрзла и целую дрожащие губы. – Прости дурака. Привёл на свою голову.

– Ты не виноват, – тихо шепчет она, а я прям смотреть не могу на то, как по её лицу катятся слёзы.

– Лисица, не вздумай даже, – крепко обнимаю, прижимая девчонку к своей груди. – Этот урод того не стоит, ясно тебе?

– Ясно. – Минуту спустя немного успокаивается. Плечи перестают дёргаться, дыхание выравнивается. Отодвигается назад. – Ром, скажи мне честно, он ведь не хотел этой встречи, да?

Смотрит так пронзительно, что соврать просто язык не поворачивается.

– Не хотел, – сама за меня отвечает, и я вижу, как там, в глубине её глаз, плещется разочарование.

– Лисицына, – стираю слёзы с порозовевших от мороза щёк и дотрагиваюсь губами до кончика носа. – Посмотри-ка на меня внимательно.

– М?

– Я буду любить тебя за всех: и за себя, и за маму, и за папу, и за троюродного дедушку. Слышишь? – сжимая тоненькие пальчики в своей ладони, на полном серьёзе обещаю я ей.

29

Алёна

Июнь того же года

Семнадцать ноль-ноль. Школьный двор, утопающий в зелени; солнышко, пробирающееся сквозь воздушные, перистые облака и непередаваемое чувство, наполняющее лёгкие, – чувство невероятной свободы…

– Лисицына, я выжата как лимон! – Сашка обессиленно падает рядом со мной и раскидывает руки в стороны.

– А я просто счастлива, – вдыхаю кислород с неописуемой лёгкостью, вглядываясь в редкую для Москвы синеву неба.

– Даже не верится, что все экзамены позади. Мне кажется, за эти недели я заимела не только грязную голову, больную шею и нервный тик, но и чего похуже… Сама с собой утром разговаривала!

– Грязную голову? – поворачиваюсь к ней и рассматриваю вполне себе чистые рыжие локоны, небрежно-красиво разбросанные по зелёной траве.

– Ну да, – смеётся она. – Мама замучила меня своими приметами. Серьёзно, Алён, она уже помешалась на этом своём аттестате с отличием. Прямо навязчивая идея!

– Переживает за тебя, – предполагаю я. – А что за приметы?

– Ну, например, накануне экзамена не рекомендуется мыть голову.

– Это ещё почему? – недоумеваю, если честно.

– Мол, знания утекут от тебя вместе с водой.

Боже, какая глупость!

– Дальше… Перед сном надо обязательно положить под подушку учебник.

– Слышала об этом, – киваю я. – Говорят, помогает.

– Помогает заработать артрит в восемнадцать лет! – громко парирует рыжеволосая. – Шея не поворачивается совсем, пришлось утром пить обезболивающее.

– Ужас!

– А вот ещё, смотри. – Харитонова зачем-то разувается. Снимает кеды и вытряхивает оттуда монету. – Пять рублей засунула мне в обувь!

– Чтобы приманить пятёрку, – моментально рождается в моей голове догадка.

– Именно! А почему, как ты думаешь, я прихожу на экзамены в одной и той же блузке?

– Ну, она красивая, – улыбаюсь, разглядывая нежно-розовую рубашку с цветочным принтом.

– После успешной сдачи экзамена по русскому, мама решила, что это – блузка удачи. Представляешь, заставила меня в прошлый раз переодеваться, когда увидела, что я собралась идти в другой. – Сашка крутит пальцем у виска.

– И что, твоя мама реально верит во все эти приметы?

– Ещё как! Она меня, кстати, даже на площадь Революции возила.

– А туда зачем? – блаженно зажмуриваю один глаз, наслаждаясь тем, как выглянувшее из-за пухлого облачка солнышко греет щёку.

– Как зачем? Потереть нос статуе бронзовой собаки! – фыркает Санька. – Он там до блеска уже отполирован. До меня к нему приложилась своими культяпками не одна группа студентов.

– Ну точно у тебя одни пятёрки будут, Саш! – закатываюсь смехом, представляя с каким лицом Харитонова тёрла нос этой самой собаки.

– Но это ладно! Сейчас ты точно обалдеешь! На той неделе мама вычитала в какой-то статье инфу о том, что девушкам в период сдачи экзаменов следует носить красное нижнее бельё.

– Пфф, – я тру кончик носа, глупо хихикая.

– И что ты думаешь? Она подарила мне такой комплект. Пришлось надеть, дабы только отстала! – признаётся Харитонова, уставившись в бездонное небо. – В принципе, оно пригодилось, кое-кто пришёл от него в дикий восторг…

Я тут же напрягаюсь, а подруга резко замолкает. Вот это вот хитро-мечтательное выражение лица я вижу всякий раз, когда речь случайно заходит об Илье.

– Саш…

– Только не начинай занудствовать, Лисицына! Не порть настроение своими нравоучениями хотя бы сегодня!

Поворачивается ко мне и подкладывает ладонь под щёку. Артистично хмурит брови и обиженно дуется, потому что знает моё отношение к их бурно протекающему роману.

– Мать, кстати, догадалась, что у меня появился парень.

Видно, что Сашу этот факт напрягает.

– Фраза «не прошло и полгода» очень даже актуальна в твоём случае, – хмыкаю я насмешливо.

Пятый месяц успешно шифруется. Неудивительно, ведь Харитонова оказалась весьма изобретательной. Она и меня ненавязчиво втянула в эту свою паутину лжи. Всё плетёт и плетёт её, ни конца ни края. И есть у меня относительно этого нехорошее предчувствие: сама же в этой паутине однажды и запутается.

– Как прицепилась с вопросами, – продолжает рассказывать Сашка. – Кто такой, сколько лет, чем занимается, когда познакомишь, – цокает языком и качает головой.

– И ты, конечно, тут же пригласила своего мистера Икс в гости. Я прямо вижу эту впечатляющую картину: ты, мама, твой папа-подполковник и Паровозов с цветами. Знакомьтесь, дорогие родители, это Илья! Он хороший, просто немного бандит, – театрально разыгрываю вслух эту эпичную встречу.

– Лиса, твой сарказм не знает границ, – замечает она ядовито.

– Ну а что?

– Я тебе уже говорила, что у нас всё несерьёзно, – срывает одуванчик и задумчиво рассматривает верхушку цветка. – Мы просто иногда проводим время вместе. Так, магия на уровне инстинктов…

Несерьёзно, как же!

Всю весну в облаках витает, несколько раз вон чуть двойку не схлопотала за эту свою рассеянность. И да, Саша лукавит. Знаю я, что у них там всё по-взрослому, но уверена в одном: дело явно не только в инстинктах. Со стороны это очень заметно, потому что в её лихорадочно поблёскивающих глазах всё написано более чем красноречиво.

– Как бы то ни было, родители точно не оценят твой выбор. Каким образом ты собираешься выкручиваться? – срываю травинку и прокручиваю её меж пальцев.

– Ну, пока повода для беспокойства нет. Мама думает, что я встречаюсь с Камилем и я не спешу её в этом разубедить, – невозмутимо сообщает Харитонова.

– С чего она это взяла? – мои брови ползут вверх.

– На той неделе мы вместе готовились к ЕГЭ по обществу. Вот она себе и нафантазировала. Зуб даю, уже мысленно соединила нас узами брака.

– Ну, так-то кандидат отличный, – поддерживаю я эту мысль, размышляя о том, что эти двое неплохо смотрелись бы вместе.

– Согласна, но не для меня точно! – категорично заявляет Харитонова.

– А Паровозов, значит, для тебя? – язвительный комментарий всё-таки вылетает из моего рта.

– Тоже нет. Красивый зараза, но характер просто отвратительный, – произносит Сашка, томно вздыхая.

Вот ведь врушка! Сама не замечает, как иной раз начинает петь ему дифирамбы. Илья то, Илья это…

– Что? – изящно выгибает бровь.

– Влюбилась ты, Сашка, и это меня очень беспокоит.

– Влюбилась? – удивлённо переспрашивает, нервно фыркает и резко дует на одуванчик. – Скажешь тоже!

– Будешь и дальше отрицать очевидное?

– Мне просто с ним хорошо, – растерянно пожимает плечами. – Во всех смыслах.

Какое-то время изучаю напряжённый профиль и наблюдаю за тем, как ветер играет с её волосами. Страшно и очень тревожно. Эта связь с Паровозовым точно не принесёт ей счастья…

Сначала я глушу в себе порыв, который уже давно отчаянно сдерживаю, но потом всё же решаюсь сказать ей то, что думаю.

– Илья ступил на скользкую дорожку, ты не хуже меня знаешь, чем заканчивается тот образ жизни, который он сейчас ведёт. Его либо в тюрьму посадят, либо убьют свои же. Не хочу, чтобы ты пострадала. Я боюсь за тебя, Саш! – признаюсь, поднимаясь с травы.

– Напрасно, Алёнкин! Выдохни! – Она потягивается и зевает. – Всё закончится так же быстро, как и началось. Я ему ещё в феврале сказала, что у нашего дуэта нет будущего.

Саша собирает волосы наверх и закрепляет их резинкой.

– А если… он тебя не отпустит?

– Что значит «не отпустит»? – возмущается она, повышая голос.

– То и значит, будто ты не понимаешь, о ком мы говорим! Это же Паровозов!

– Ой, – отмахивается она беззаботно, – давай не будем нагнетать, – как всегда, сворачивает нашу беседу на эту тему. – Кстати, учти, согласно легенде, завтра мы с тобой идём в кино. Прикроешь меня?

Ну вот, пожалуйста. Закатываю глаза. ЧТД. Что и требовалось доказать…

– Не хочу больше врать твоей маме. Она точно скоро меня расколет, – недовольно ворчу в надежде на то, что это хоть как-то отрезвит подругу.

– Не расколет, ты ж у нас крепкий орешек, – хохочет, барабаня пальцами по моему темечку. – Поднимай свои телеса, Лисицына, ненаглядный твой идёт.

Я тут же выпрямляю спину и прикладываю ко лбу ребро ладони. Точно. Он.

Уверенная походка, взгляд, направленный в мою сторону. В правой руке ярко-красные розы, так прекрасно сочетающиеся с белоснежной рубашкой. И вся эта красота досталась мне. Аж самой не верится…

Встаю, прочищаю горло и отряхиваю юбку. Спешу навстречу Ромке. Почти бегу, к своему стыду, и потому добираюсь до него в считаные секунды.

– Привет, Лисичка, – прижимает меня к себе и утыкается носом в изгиб шеи.

– Ну как? Всё написал? – интересуюсь я.

Обнимаю его в ответ и зарываюсь пальцами в густые волосы.

– Да чёрт с ними с этими экзаменами, иди-ка сюда! – отодвигается, но лишь за тем, чтобы в следующий момент наши лица оказались совсем близко.

– Что такое? – шепчу наигранно удивлённо. – Успел соскучиться?

– Даже не представляешь как, – горячо произносит в самые губы. – Мне дико нравится твоя юбка, ещё утром хотел сказать. Ты свои ноги в ней видела? Это ж кони двинуть можно.

Я смеюсь и отклоняюсь чуть назад. Беркутов и его комплименты – это отдельная тема.

– Лисичка…

Всего несколько мгновений и наши острые гляделки заканчиваются поцелуем. Сперва вполне целомудренным, но уже через какое-то время нетерпеливым, порывистым и достаточно откровенным.

Я забываю и о том, что стою посреди школьной площадки, и о том, что когда-то осуждала старшеклассников, выкидывающих подобные фортели. Теперь вот, всем на зависть, сама бессовестно целуюсь с самым привлекательным парнем нашей школы и, что удивительно, не чувствую внутреннего осуждения своего поступка.

Сердце, как всегда, пускается вскачь, мозг тут же отключается, а «правильная Лисицына» уходит в мини-отпуск. Потому что его руки обнимают меня, гладят по спине, прижимают ближе. А губы шепчут то, отчего внутри спиралью закручивается вихрь. И я почти не дышу, когда наши языки соприкасаются, вызывая сладкую, волнительную истому внизу живота.

Мои пальцы порхают у ворота его рубашки, а затем ложатся на крепкую шею. Целоваться с Ромой – это как упасть в реку с бурным течением. Можно утонуть… в ощущениях. Будоражащих до глубины души и ярких, словно северное сияние, которое мне довелось видеть в детстве лишь однажды.

– Там игра в классики из-за вас приостановилась, – звучит голосом Абрамова язвительный комментарий.

– Идите все лесом, – отвечает ему Рома, медленно открывая глаза.

Этот его горящий взгляд пробирается под самую кожу… Заставляет пылать от смущения лицо, выворачивает наизнанку.

Прижимается своим лбом к моему, сглатывает и вымученно выдыхает. Я и сама переживаю целую бурю эмоций. В последнее время нам с Ромой всё сложнее оторваться друг от друга. Сила притяжения настолько неумолима, что становится страшно до чёртиков.

– Одиннадцатый «А», я жду вас, – громко объявляет Марина Алексеевна.

– Может, ну их, эти танцы, – пищу тихо.

– Ну нет, Лисицына! – смеётся он, дотрагиваясь пальцем до кончика моего носа. – Пошли плясать, ты же знаешь, мне нравится эта песня.

Обречённо вздыхаю и плетусь за ним следом. Из меня так себе танцор.

– Ром, Алён, давайте шустрее. Сашка в центр, Алексей заждался. Ян, хватит чесать языком, иди сюда, – принимается командовать хореограф. – Юнусов, становись в пару с Орловой, вас же не было на прошлой репетиции.

– Можно с ней поменяться? – неожиданно просит Харитонова. – Заодно всё покажу ему.

– А что такое? – хмурится молодой преподаватель.

– У меня непереносимость плоских шуток Бондаренко, – недовольно заявляет рыжая, чем несказанно удивляет своего партнёра.

– Ну поменяйтесь, если Катя не против.

– Катя не против, – решает за обалдевшую одноклассницу Сашка.

Вот она, лучезарно улыбаясь, уже стремительно направляется к приободрившемуся от такой рокировки Юнусову. Ой, не к добру это…

– Ты так не радуйся, Кэмэл, Харитонова тот ещё медведь, – хохочет Рома, подкалывая друга. – Все ноги мне оттоптала на ёлке.

– Господи, Беркутов, это было в пятом классе, – цедит Сашка сквозь зубы, пока я стремительно заливаюсь краской, ведь сама то и дело наступаю ему на ноги.

– Так всё, ребят, на два часа вы мои. Закрываем рот и наслаждаемся друг другом…

– Я вообще не против, – Рома кладёт руку мне на талию и пододвигает ближе к себе. – Завтра едем к моим предкам, ты в курсе?

– Завтра? – спрашиваю удивлённо, когда мы начинаем двигаться под музыку.

– Да, прямо с утра и поедем. Мама очень ждёт вас.

– Ну хорошо, – улыбаюсь я смущённо, делая поклон. – Очень хочется посмотреть на маленького Мишу.

– Посмотришь, этот мелкий – тот ещё кадр. Кстати, Лисицына, предупреждаю, я потащу тебя на земляничные поля, – шепчет жарко на ухо.

– Это ещё зачем? – спрашиваю настороженно, ощущая, как от волнения начинают потеть ладони.

– Как зачем? Целовать тебя буду, – чересчур серьёзным тоном заявляет он, и мои щёки тут же вспыхивают адским кострищем.

– Хватит болтать, Беркутов! – доносится до нас голос Марины Алексеевны.

Раз за разом прогоняем с хореографом номер. У нас с Ромой получается весьма неплохо, не считая того, что иногда мы, засмотревшись друг на друга, забываем какие-то связки.

Он бережно, но настойчиво прижимает меня к себе (дистанция между нами совсем мала), наши пальцы передают электрические импульсы, а губы то и дело норовят встретиться.

Одно могу сказать: танцевать с Ромой – очень волнительно. Есть в этом что-то особенное, трогательное. Очень личное… Отзывающееся теплом в душе. Пожалуй, только ради этого и стоит прийти на выпускной.

– Послушай, о чём он поёт, Лисица, – склоняясь к моему лицу, говорит Рома.

Слушала. Знаю. Грустная песня, если задуматься о словах.

– О школьной любви, которую не вернуть, – шепчу я тихо.

30

Роман

Как и обещал, по приезде на Рублёвку тут же «ворую» Лисицыну из собственного дома. Очень хочется провести время с ней наедине, а не среди шумной толпы гостей, коих созвала матушка.

Полдень, жара, и вот мы несёмся по раскалённому асфальту навстречу ветру. Лисичка обнимает меня и то и дело радостно визжит, когда я начинаю ускоряться и петлять, обгоняя медленно плетущиеся автомобили.

Съезжаю с трассы и поворачиваю направо. Именно туда убегает просёлочная дорога, ведущая к тому месту, которое я хочу ей показать. Пять минут спустя глушу мотоцикл и ищу глазами метку.

– Это здесь? – Лисицына снимает шлем и озирается по сторонам.

– Дальше пешком, – слезая с мотоцикла, сообщаю я, заприметив знак на дереве. – Нам туда. Идём?

– Да.

Я беру девчонку за руку и несколько секунд тупо откровенно её разглядываю.

– Что?

– Красивая ты у меня, Лисичка…

Она качает головой, мило смущается и чуть сильнее сжимает пальчиками мою ладонь.

– Это платье на тебя так действует? – смеётся.

Абсолютно не осознаёт свою красоту. Сарафан ещё этот… белый в красный горошек.

– Оно сидит на тебе отлично.

Убийственно хорошо, я бы сказал. Мой взгляд скользит от изгиба оголённых плеч до стройных ножек, ненадолго задержавшись на манящей ложбинке.

Как вообще мне выжить сегодня, кто-нибудь подскажет?

– Ром, я поймала себя на мысли, что мне нравится кататься с тобой на мотоцикле, – признаётся вдруг Алёна, когда мы идём по извилистой тропинке, всё больше углубляясь в лес.

– Да ну? – вскидываю бровь.

– Очень нравится! Невероятные ощущения! – делится она со мной впечатлениями. – Волосы развеваются на ветру, мимо проносятся деревья и автомобили. Тревожно, боязно, но так волнительно! Внутри чувство свободы, лёгкости, и хочется, чтобы эти минуты длились вечно.

Отлично понимаю, о чём она говорит. Я свою жизнь без мотоцикла вообще не представляю.

– Помню нашу первую поездку, клянусь, ты была похожа на Буратино! – не могу сдержать рвущийся наружу хохот, когда в памяти всплывает испуганное выражение её лица, отражающее весь тот ужас, который она испытала, глядя на моего железного друга.

– Было очень страшно, Ром, и я жутко смущалась, потому что мне пришлось за тебя держаться, – откровенничает она.

– Ты так вцепилась в меня тогда. Ей-богу, думал, что твои пальчики доберутся до самой печёнки, – громко смеюсь, наслаждаясь тем, как она пуще прежнего заливается краской.

– Прости, просто я… очень нервничала.

– Лисицына, да ты хоть знаешь, сколько раз потом я вспоминал ту ночь?

– Вспоминал? – поворачивается ко мне и смотрит так, будто не верит. – Правда?

– Конечно, хотя обстоятельства нашей встречи в моём доме были, мягко говоря, не очень.

Чувствую, как Алёна напрягается, и сжимаю челюсти от внезапно нахлынувшей злости. Тот эпизод с её похищением Абрамову я так и не простил. Да и вряд ли прощу когда-нибудь. Напугали девчонку…

– Забудешь такое! Ты ж меня чуть не пристрелила, – прищуриваюсь и легонько толкаю её плечом.

– Ну, нет, не так всё было, – спорит Алёна, качая головой.

– Ага, конечно, – хмыкаю я. – К счастью, шальная пуля продырявила рамку, а не мою голову!

– Ты был такой самоуверенный. Тебе было не страшно? – спрашивает она, глядя на меня с явным беспокойством.

Подсознание подбрасывает весьма яркую картинку: моя спальня, Лисицына в нижнем белье и с пистолетом в руках – мокрая до нитки, с ног до головы в пейнтбольной краске.

– Честно? – убираю ветку в сторону, чтобы она могла пройти. – Я был слишком шокирован твоим внешним видом для того, чтобы думать про пушку, направленную мне в лоб.

– Однако ты рассказал про неё много чего интересного! – ухмыляется она.

– Это просто поплывший мозг на автомате сработал.

– Интересно, если бы всего этого не произошло, – предполагает задумчиво, – как бы дальше у нас с тобой всё сложилось?

– Кто знает, – жму плечом. – А если серьёзно, для меня всё изменилось тогда, когда я увидел на твоём теле синяки и следы от ремня. Так мерзко и противно стало… Потом пневмония, больница. Гадко было на душе.

Она останавливается и тянет меня за руку к себе, вынуждая тем самым подойти ближе. Обнимает за шею, и какое-то время мы просто молчим, слушая истошное щебетание птиц.

– Алён, прости меня, пожалуйста, – в сотый раз говорю я ей, закрывая глаза. – За букет из денег, за ведро, за лестницу, за ту ночь в моём доме, за всё… Прости.

– Ром, сколько можно извиняться, всё это уже неважно, – гладит меня по спине, трётся носом о щёку.

– Нет, важно… По отношению к тебе я вёл себя как конченый урод. Знаю, это всего лишь слова, но мне очень стыдно за то, что я позволял себе.

– Это уже не имеет никакого значения. Хватит мучить себя прошлым. Далеко нам ещё идти?

– Нет, мы уже совсем рядом.

– А там у тебя что? – кивает на рюкзак. Перевела тему, конечно же.

– Всё, что нам понадобится для пикника.

– То есть это очередное свидание? – хитро улыбается, и на душе у меня сразу становится теплее.

– Оно самое.

Некоторое время спустя мы выходим на земляничную поляну, расположенную неподалёку от реки.

– Как красиво! – Алёна окидывает восхищённым взглядом наше пристанище на пару ближайших часов. – Ром, смотри сколько здесь земляники!

– Я же говорил тебе, – срываю несколько ягод и закидываю в рот. – Она, кстати, очень вкусная.

– Ты уже привозил сюда кого-то? – старается, чтобы этот вопрос прозвучал равнодушно, но меня не провести.

– Да.

Отслеживаю реакцию. Хоть она и силится не подать вида, но от меня не укрывается тот факт, что мой ответ её задел и расстроил.

– Савелия привозил, – не могу сдержать довольную улыбку.

Приятно чувствовать, что Лисицына меня ревнует. Вон сразу снова расцвела после моих пояснений.

У раскидистого дерева ставлю на траву пухлый рюкзак. Извлекаю из него тонкий плед, бутылку воды и нехитрый запас провизии.

– А ты серьёзно подготовился, – подмигивает мне и помогает расстелить одеяло.

Снимает кеды и садится, вытягивая перед собой длинные ноги. Я располагаюсь рядом, и пока она осматривает поляну, наблюдаю за тем, как лучи солнца, пробивающиеся сквозь пушистые зелёные ветви, ласкают белоснежную кожу её ключиц.

– Ром, не обижайся, пожалуйста, на маму, – произносит она виноватым тоном, поворачиваясь ко мне.

– Твоя мать явно меня недолюбливает, не отрицай, – хмыкаю я.

– Дело не в тебе. Ты ведь и сам знаешь, почему она так себя ведёт.

– Мне всё равно, Алён, – прислоняюсь спиной к широкому стволу дерева.

– Я так рада, что мама сейчас не пьёт… Бесконечно благодарна Марине Максимовне за помощь.

– Дальше всё зависит только от неё самой, ты же понимаешь? Твоя мать либо оставит алкоголь в прошлом, либо снова к нему вернётся.

– Понимаю… и надеюсь, что она справится, хотя бы ради Ульяны. Сестра так счастлива! Просто оттого, что она может гулять с ней, разговаривать, смеяться. Наконец-то ребёнок почувствовал себя нужным. Пусть бы так всё и осталось!

– Дай бог, Алён…

Глажу её по волосам и вспоминаю, чего стоило моей матери отправить Екатерину на принудительное лечение. И нет, речь не о деньгах. Сложность в том, что очень трудно повлиять на человека, который не хочет выбираться из той ямы, в которой оказался по собственной воле. Алёна не знает, но Лисицына-старшая не раз срывалась во время лечения. Однажды даже пыталась сбежать из клиники, устроив там целое шоу. Такую истерику закатила, что персонал до сих пор в шоке.

– Лиса, мне надо тебе кое-что сказать.

– М? – Она кладёт голову мне на грудь, и я дотрагиваюсь губами до её лба.

– Савелию стало хуже…

Больно произносить эти слова, но, к сожалению, от правды, жалящей внутренности, никуда не деться. Жалко мелкого до невозможного! Сердце плачет кровью, когда я смотрю на то, как он мучается.

– Бедный мальчик…

– Мать сейчас занимается Мишей, у Сергея горят контракты, не вырваться на этой неделе.

– Брата в Германию повезёшь ты? – Она рисует пальчиком незамысловатые узоры на моей руке.

– Да. Решили ехать туда, там хотя бы есть связи. Поеду, оформимся в клинику и пройдём обследование. Потом меня сменит Серёга. Думаю, как раз к выпускному и вернусь.

Мы молчим, и молчание это тягостное, наполненное острыми переживаниями, тревогой и болью.

– С ним ведь всё будет хорошо? – её голос дрожит, и в этот момент у меня самого будто расплавленный жидкий свинец разливается под рёбрами.

– Надеюсь, что да. Порой только и остаётся, что уповать на удачу. Слушай, Алён, – прочищаю горло, – хотел отдать потом, но сегодня передумал. Покоя не даст точно.

Достаю из рюкзака красную бархатную коробочку, открываю и наблюдаю за реакцией своей девчонки, потому что выбирал подарок очень долго.

– Ром, – Лисица в недоумении открывает рот, смотрит на меня растерянно, – он безумно красивый, но я не могу его принять.

– Что ещё за глупости, конечно можешь! Это в честь выпускного.

Пока она пытается возразить, жестом фокусника защёлкиваю на тонком запястье маленький замочек. Главное, что размер подошёл.

– Он же золотой и явно очень дорогой, Ром, зачем… – хмурит брови и качает головой, разглядывая браслет.

Иногда мне кажется, что внутри неё живёт маленький, ворчливый бухгалтер.

– Я купил его на свои деньги, если тебя это беспокоит, – отчитываюсь, любуясь тем, как мило смотрится эта вещица на её руке.

– Не для того ты выиграл международную олимпиаду по экономике, – продолжает противничать.

– Приз мой, и на что потратить выигрыш – решать тоже мне. Не преувеличивай стоимость этой безделушки, – отмахиваюсь и касаюсь губами тыльной стороны её ладони. – Не возьмёшь – серьёзно обижусь, Алён.

– Ты… – она тяжело вздыхает, – совсем меня избаловал. Цветы, подарки. То игрушка с меня ростом, теперь золото. Не надо так тратиться, Ром, пожалуйста.

– Привыкай…

– Не могу, – признаётся, трепетно поглаживая пальцами браслет. – Знаешь, как мне грустно, когда я выкидываю твои букеты.

– Лиса, это всего лишь цветы, – смеюсь, притягивая девчонку к себе.

– Я каждый раз чуть ли не плачу, глядя на то, как они вянут.

– Ну этого ещё не хватало! – обнимаю её и вдыхаю запах волос, от которого мои лёгкие болезненно сворачиваются.

– Спасибо, – тихо шепчет она, улыбаясь. – Браслет – чудесный, но теперь я буду постоянно переживать о том, что случайно его потеряю.

Закатываю глаза.

– Глупенькая, это ведь всего лишь побрякушка, – пытаюсь объяснить ей. Но, зная Лисицыну, почти уверен в том, что она и впрямь будет трястись из-за такой мелочи.

Отодвигается и смотрит на своё запястье. Крутит лепестки, любуется. Похоже, украшение действительно ей нравится, чему я несказанно рад. В очередной раз благодарит и коротко целует меня в губы.

– А ещё, – прошу я, оглаживая пальцами острый подбородок.

Она снова дарит мне поцелуй. Я отвечаю, и спустя минуту мы ложимся на примятую одеялом траву. Наслаждаемся объятиями друг друга, целуемся. Медленно и неторопливо, но потом этого становится катастрофически мало. Робкие, несмелые прикосновения Алёны распаляют не на шутку. Дразнят. Бьют по оголённым нервам, вынуждая думать о нас с ней в определённом ключе.

Её запах, губы, веснушки, голос… С ума схожу от этой девчонки! Никогда и никого не хотел так сильно. Никогда и никого так не любил. Мой мышечный орган конусообразной формы, расположенный в левой части грудной клетки, вообще не имел понятия о том, что это такое. До неё я не чувствовал ничего подобного.

Горячо и настойчиво целую розовые уста, сжимаю хрупкое, худенькое тело в своих руках. Пальцы пробираются под сарафан, скользят по бархатной коже бедра.

Никому не отдам её. Вернусь из Германии и привяжу к себе навсегда. У меня уже и план есть, никуда не денется.

Переключаюсь на тонкую шею, покрываю её жадными поцелуями. Не сдержав порыв, оставляю на коже маленький след. И едва не еду крышей окончательно, когда в этот самый момент с её губ непроизвольно срывается нечто прекрасное.

– Детка…

Как же невероятно тяжело держать себя в руках, ведь прямо сейчас она подо мной: красивая, нежная, желанная.

Смотрю на неё, словно зачарованный, и не могу оторвать взгляд от её горящих глаз. Знала бы она, как я мечтаю о ней. Сутками напролёт представляя, что она станет моей. Только моей и ничьей больше…

– Ром, – не разрывая нашего болезненного зрительного контакта, касается своими пальчиками моей скулы. – Жарко. В той реке можно купаться?

– Можно, – целую её маленькую ладошку.

– Тогда я хочу.

Она отстраняется от меня и поднимается. Босиком направляется в сторону реки, в то время как я всё ещё сижу под деревом, словно пришибленный. Мало того что тягучий дурман не отпустил, так теперь ещё и это…

Ошалело смотрю на то, как девчонка убирает волосы вперёд и расстёгивает молнию платья на спине. Не могу сглотнуть, во рту чёртова пустыня Сахара.

Господь Всевышний, да она издевается…

31

Алёна

Есть такое выражение: «чувствовать себя не в своей тарелке». Так вот, именно оно как нельзя лучше описывает те внутренние ощущения, которые я испытываю в доме Беркутовых.

Гости Марины Максимовны – сплошь успешные и обеспеченные люди, и сегодня как никогда я ощущаю ту самую глубокую пропасть между моей семьёй и семьёй Романа. И дело тут не только в деньгах, социальном статусе и пафосе. Мы, в принципе, будто с разных планет. Я всегда это знала и даже с Ромой не раз обсуждала. Вот только он, как обычно, не воспринимает мои слова на эту тему всерьёз и переводит всё в шутку. Мол, я сама себе что-то выдумываю, забивая голову ерундой.

Желая сбежать от неудобных разговоров и непонятных мне диалогов, в которых обсуждается то, о чём я не имею ни малейшего понятия, ухожу на второй этаж. Так и не нашла маму, а вот Ульянку, с восторгом разглядывающую маленького Мишу, обнаруживаю в детской.

Как же здесь красиво, сказочно! Комната, обставленная дизайнером, вызывает умиление и трогает до глубины души. Марина Максимовна качает малыша и напевает ему незатейливую песенку. Я разуваюсь, ступаю по мягкому ковру и подхожу ближе.

– Какой же он маленький! Совсем кроха, – шепчу, разглядывая щекастика. – Но как же быстро они растут! Кажется, что совсем недавно Ульянка была вот такой же…

– Да, время летит, – улыбается женщина.

Миша тянет ко мне свою миниатюрную ладошку и кряхтит.

– Хочешь подержать? – Марина Максимовна, не дожидаясь моего ответа, осторожно передаёт мне сына.

Я тут же начинаю нервничать, но инстинкты и жизненный опыт помогают мне справиться с волнением.

– Вылитая копия Серёжи в детстве, – дотрагиваясь до носика, говорит мама Романа.

Миша и впрямь очень похож на Сергея Владимировича. Рома вообще как-то заявил, что у них по мужской линии гены-доминанты. Якобы дети всегда рождаются похожими на своих отцов. И никаких исключений.

– Часто капризничает? – любуясь прехорошеньким мальчиком, интересуюсь я.

– А то!

Марина Максимовна принимается разминать ладонями спину, а я в очередной раз стою и поражаюсь тому, как прекрасно она выглядит. Укладка, макияж, лёгкое шифоновое платье. По фигуре и не скажешь, что она родила ребёнка чуть больше трёх месяцев назад.

– Иной раз такие истерики закатывает, Алён, весь дом на уши поднимает!

Мальчуган принимается играть с яркой пуговицей моего сарафана. Улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ. Чудо чудное! Обаятельный милаха! Вырастет тот ещё похититель женских сердец! Темноволосый, кареглазый.

– Ма, звала? – в комнате появляется Рома.

Резко тормозит на пороге и несколько секунд пялится на меня и Мишку. Что происходит в эту секунду в его голове, я не знаю, но выражение лица то ещё.

– А мы тут Мишу развлекаем, – сообщает ему Ульяна.

Рома «отмирает» и подходит ко мне. Сначала внимательно смотрит на брата, потом на меня.

– Сынок, всё хорошо? – Марина Максимовна касается его плеча.

– Да вот думаю, что нам с Лисичкой нужен свой такой, – кивает на малыша, и я от этого заявления перестаю дышать.

Клянусь, если бы не ребёнок, которого я держу на руках, точно хлопнулась бы в обморок.

– Рано вам ещё об этом думать, – смеётся его мама.

– Вообще не рано, – спорит парень, сжимая пальцами крошечную ступню.

– Ром, – кажется, будто мой голос сел на целую октаву. – Ты что!

– А что? Только я хочу дочь, – игнорируя, продолжает смущать меня своим монологом. – Нет, ну потом можно и сына…

Господи! Мои щёки, должно быть, сделались пунцовыми.

– Вы сами ещё дети, – качает головой женщина.

– Да куда там! – Беркутов фыркает.

– Алён, мы оставим вас на десять минут? Справишься?

– Конечно, – всё ещё пребывая в шоке, отвечаю я.

– Пойдём, сынок, у Серёжи как раз выдалась свободная минутка.

– Я не шучу, Лисица, мне нужна лялька, – шепчет Рома мне на ухо. – И чем быстрее, тем лучше.

– С ума сошёл? – стреляю в него выразительным взглядом. – Я пока к этому не готова.

– Да кто тебя спрашивает! – хохочет он, забавляясь моей реакцией.

– У вас будет свой Миша? – радостно хлопает в ладоши Ульяна.

– И Маша, и Миша. – Рома взъерошивает волосы сестры.

– Ура!

– Рома, – слышим мы из коридора строгий голос Марины Максимовны.

– Да иду я, иду, – раздражённо цокает языком. – Опять собираются на пару промывать мне мозги. Никуда отсюда не уходи, поняла?

Направляется к выходу, обувается и исчезает за дверью, а мы с Ульяной принимаемся на пару нянчиться с Мишкой. Веселим его, поём ему песенку Чебурашки, однако не проходит и несколько минут, как малыш начинает плакать. То ли ему не нравится мой голос, то ли я ему просто надоела. И, как назло, нигде не могу найти соску, которую, очевидно, он и требует.

Кладу Мишу в колыбель и прошу Ульяну легонько покачать его, сама же отправляюсь на поиски нужной вещицы. Чтобы не тревожить Марину Максимовну, решаю попросить помощи у домработницы. Уже иду по коридору, собираясь спуститься вниз, когда невольно слышу обрывки эмоционального разговора.

Рома?

Знаю, подслушивать нехорошо, но всё-таки там прозвучало и моё имя, так что… имею, наверное, право. Тихонько крадусь вдоль стены и замираю недалеко от кабинета Сергея Владимировича. Сначала они обсуждают детали поездки в Германию (оказывается, на завтра уже куплены билеты), а затем разговор перетекает в иное русло.

– Как она?

– Как человек, который не дружит с головой, – без особого энтузиазма отвечает Рома.

– Что говорят врачи? – спрашивает Марина Максимовна.

– Это же психушка, хоть и частная, говорят, что она нездорова.

– Бедная девочка, – грустно комментирует она. – Так жаль.

– Жаль? – переспрашивает он возмущённо. – Жаль Алёну, которая по итогу пострадала на фоне нашего расставания. Да и вообще, мам, съехавшая кукуха Вероники не является оправданием тех поступков, которые она совершила.

– Разумеется, но не будь столь категоричен. Она ведь не понимала, что делает.

– Всё, я не хочу разговаривать на эту тему. Вы меня позвали явно не о состоянии Вероники поболтать…

Слышу, как работает принтер.

– Да, ты прав, мы бы хотели поговорить насчёт Роттердама.

– Серёга, опять двадцать пять, всё сказал уже! – Рома начинает выходить из себя.

– Ты меня сейчас очень расстраиваешь, – вздыхает Сергей.

– Я не хочу туда поступать.

– Что значит «не хочу»? Да ты хоть понимаешь, какой там конкурс?! Тебя выбрали из тысячи, предлагают стипендию.

– Да плевать мне на это ваше европейское образование! – громко сообщает парень.

– Ром, сынок, послушай, – голос его матери полон волнения. – Это же такие перспективы, ты задумайся хоть на минуту!

– Мать, вы глухие, что ли? У меня другие планы, неужели не ясно?

– Так просвети нас о своих планах! – недовольно произносит мужчина.

– С Европой они ну вообще никак не связаны! Я никуда не поеду, это исключено, – в голосе Романа звенит металл, уступать он явно не собирается.

– А с чем связаны твои планы? – интересуется Марина Максимовна, судя по всему, еле сдерживая слёзы.

– Не с чем, а с кем, – поправляет её муж. – Давай, озвучь матери то, что сказал мне на днях. Как я понимаю, причина в этом?

Беркутов-младший вздыхает так, словно у него заканчивается терпение.

– Сначала мы с Лисицыной поженимся. В сентябре, – поясняет он.

– Что?

У меня такой же вопрос, ведь ничего подобного мы не обсуждали.

– Ром, – теперь в голосе Марины Максимовны отражается явственная паника. – Тебе восемнадцать, какая женитьба, дорогой?

– Обычная, какая, – невозмутимо поясняет он. – Я заберу Алёну к себе. Если хотите лишить меня квартиры, окей, у меня есть возможность снять нам другую.

Я слушаю и не могу даже пошевелиться. С одной стороны, мне очень приятно, что в отношении меня Рома настроен вот так серьёзно, но с другой… разве не должны подобные решения обсуждаться совместно?

– А что за срочность, милый? К чему такая спешка?

– К чему спешка? – он даже не пытается скрыть раздражение. – К тому, что хватит с неё уже. Достаточно!

– Но сейчас ведь обстановка дома наладилась, – осторожно замечает женщина.

– Да? Ну пойди посмотри, чем занята в саду её мать. Десять минут назад я застал её в компании бутылки бренди, которую она наотрез отказалась мне отдавать. Ещё и матом трёхэтажным меня обложила, обвинив во всех смертных грехах.

У меня внутри всё холодеет от ужаса. Нет… только не это. Всё ведь было так хорошо!

– Рома, я прошу тебя, не пори горячку.

– Да какая горячка? Я люблю эту девчонку и хочу, чтобы она была со мной. Чихал я на всё остальное.

– Что за навязчивая идея?

– Подожди, Марин. Роман, позволь тогда полюбопытствовать, – спокойно вмешивается в диалог матери и сына Сергей. – Предположим: сыграли свадьбу, съехались, дальше-то что? Ты ведь думал об этом?

– Естественно! – сердится Рома. – Она пойдёт учиться, я поступлю на заочное и буду работать. Оформим опеку над мелкой, у тебя же есть связи.

Его слова острыми осколками ранят моё сердце. Да, это то будущее, которое я могла бы представить, но, увы, мы не в кино и не в сказке. В жизни всё гораздо сложнее. И как ни крути, один из нас должен чем-то пожертвовать. Но этим кем-то точно не станет Рома. Я не позволю…

– Чё за пауза? – интересуется парень, когда в кабинете повисает мёртвая тишина.

– Ром, какая заочка, ты что, у тебя аттестат с отличием, медаль, победы в международных олимпиадах, сертификаты! – острое разочарование матери передаётся и мне, оседая пеплом в лёгких.

– Я на тебя рассчитываю, Роман, а ты… выкидываешь подобные выкрутасы! – Сергей что-то бросает на стол. Возможно, часы или какой-то другой предмет небольшого размера.

– Так я не против, готов работать в нашей фирме на благо семьи, – отзывается Рома.

– Извини, конечно, но ты рассуждаешь как незрелый мальчишка, хоть и стремишься, что похвально, продемонстрировать поступки мужчины, – холодно произносит Сергей. – Вспомни, чего хотел для тебя твой отец!

– Лучшего для меня хотел! И да, он бы точно поддержал меня!

– Сомневаюсь! У тебя в голове кроме мыслей об этой девчонке вообще хоть что-то осталось? – впервые слышу, как в голосе Сергея появляется оттенок злости. – Я понимаю, ты влюблён. Алёна – хорошая, порядочная девушка. Встречайтесь на здоровье, ради бога, но мозги-то не отключай!

– Сынок, Серёжа говорит очень правильные вещи, – тихо поддерживает его дядю мать. – Ранний брак, опека над чужим ребёнком, заочка – это всё не о тебе!

– Я САМ БУДУ РЕШАТЬ, ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ СО СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ!

– Да что с тобой такое! Тебя как будто подменили! Куда подевались твои амбиции? – на повышенный тон переходит и Сергей. – Что ты знаешь о самостоятельности? Ты не имеешь об этом ни малейшего понятия! На всём готовом!

– Как и ты, впрочем! – язвительно подмечает Рома.

Намекает Сергею на то, что огромная строительная корпорация и акции нефтяной компании перешли к нему лишь в связи со смертью брата.

Они снова вступают в конфликт, а я на негнущихся ногах возвращаюсь в комнату. Меня трясёт, сердце болит, а по щекам безостановочно катятся горячие слёзы.

– Ляля, что такое? – испуганно спрашивает Ульяна, вскакивая с разноцветного дивана в форме улитки.

– Зайчик, поехали домой.

Нянечка, которая сидит у Мишиной кроватки с соской в руках, обеспокоенно смотрит в мою сторону.

– Идём, Ульян, пожалуйста.

Сестра послушно протягивает мне руку, и мы незамедлительно выходим в коридор. Спускаемся по лестнице, пробираемся через толпу гостей и, наконец, выходим на улицу. Уже смеркается, в траве громко поют сверчки. Не обращая внимания на вибрирующий телефон, направляюсь в сторону ворот.

Что я чувствую?

В груди всё огнём горит. Семейный разговор, случайным свидетелем которого я стала, просто раздавил меня, заставил принять ту реальность, от которой я бежала. Показал, что мне – не место в Ромкиной жизни. И это ведь именно та мысль, которую я так упорно отгоняла неделю за неделей, месяц за месяцем. Потому что была слишком счастлива для того, чтобы подумать о завтрашнем дне…

– Алён!

Его голос за спиной вызывает новую порцию слёз.

– Ляль, там Рома, – робко шепчет Ульяна, останавливаясь.

– Идём, малыш, нам надо уйти отсюда, – тяну носом прохладный вечерний воздух и пытаюсь взять себя в руки.

– ЛИСИЦЫНА, ну-ка стой!

Не хочу сейчас с ним говорить, просто не хочу.

Рома, тяжело дыша, нагоняет нас у самых ворот. Я в этот момент прошу охранника выпустить меня с территории особняка.

– Куда ты собралась? – Парень хватает меня за руку и разворачивает к себе.

Я молчу, потупив взгляд. Асфальт расплывается перед глазами, тело дрожит, и я ничего не могу с собой поделать.

– В чём дело, Алён? – берёт моё лицо в ладони. – Тебя кто-то обидел? Только скажи мне!

– Я всё слышала, – признаюсь и решаюсь посмотреть в его глаза. – Почему ничего не сказал про учёбу и стипендию?

– Господи, так дело в этом? – Он вздыхает с какой-то странной лёгкостью, коротко целует меня в губы, но я отстраняюсь.

– В этом, Ром. Что ещё ты от меня скрыл? Почему не говорил, что навещал Веронику?

– А то ты сама не понимаешь!

– Не понимаю, да! Мог бы просто поставить меня в известность, – мне не удаётся скрыть обиду.

– На черта тебе знать, что с ней? Я пошёл туда лишь потому, что меня мучило чувство вины, ясно? – повышает он голос.

– Ясно, – выдёргиваю свою ладонь из его. – Я хочу уйти, пусть меня выпустят.

– Сдурела? Куда? Давай вернёмся в дом и спокойно поговорим.

– Нет, я не собираюсь туда возвращаться, твои родители правы, а я хочу назад в Москву. Отпусти, я вызову такси.

– Твою мать, Лисицына, вы меня все сегодня задолбать решили? Даня, дай ключи, – кивает в сторону припаркованной неподалёку «Камри».

Охранник по имени Даня послушно достаёт из кармана брелок.

– Садись в машину, Лисицына. Сам отвезу вас домой, – бросает Рома через плечо сухо. – Такой невероятный день испортили!

32

Алёна

Я провожаю Ульяну до квартиры, а затем снова спускаюсь вниз. Сажусь на пассажирское сиденье и складываю дрожащие руки на коленях.

– Алён, давай проясним. – Рома выключает телефон, разрывающийся от входящих звонков. – Что конкретно тебя так расстроило?

– Твоя ложь, – отзываюсь глухо.

– Ты про Роттердам? Так я не собирался туда ехать, потому и не стал говорить, – злится он.

– Ты ведь даже не посоветовался со мной, – качаю головой.

Цокает языком и раздражённо вздыхает.

– Пошли на свежий воздух?

Выходит из машины, и я тоже плетусь следом за ним в сторону плохо освещаемой детской площадки. Так странно. Сегодня здесь нет ни подростков, ни местных алкоголиков, ни бомжей. Пустая скамейка и качели.

– Иди сюда, – Рома берёт меня за руку и усаживает к себе на колени, хоть я и пытаюсь сопротивляться.

– Ну скажи мне, Лиса, какие советы ты имеешь в виду? – убирает волосы, упавшие мне на лицо.

– Я про учёбу. Ты должен поехать!

– Всё, я даже слушать этот бред не хочу. Ты глупая, что ли? Не понимаешь, что тогда нам придётся расстаться? Это же другая страна!

– Ром…

– Лисицына, лучше молчи, – сжимая челюсти, предупреждает он.

Какое-то время мы просто сидим и не разговариваем. Я не знаю, как до него достучаться. Стена… Не слышит. Не хочет понять, что нельзя вот так резко взять и перечеркнуть то, к чему шёл долгие годы. В учебные заведения такого уровня не берут просто так.

– Слушай, я хотел всё это сделать иначе, но раз ты не осознаёшь всю серьёзность моего отношения к тебе, скажу сейчас. – Его пальцы касаются моей шеи и медленно скользят к подбородку. – Посмотри-ка на меня.

Послушно поднимаю голову, и наши глаза встречаются. Никогда ещё я не видела Рому таким серьёзным.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Хочу, чтобы ты и Ульяна были рядом со мной. – Он держит меня взглядом и не отпускает. – Хочу видеть по утрам твоё лицо, слышать твой смех, голос. Хочу считать твои веснушки, держать тебя за руку. Хочу попытаться сделать тебя счастливой. Ты просто позволь мне.

Рома режет моё сердце без ножа…

– Чёрт возьми, да я детей от тебя хочу! Думаешь, шутил там в детской? – он качает головой.

– Ром…

– Ну давай, скажи, что тебе всё это не нужно!

– Ты не понимаешь, – сжимаю дрожащими пальцами его руку. – Мои проблемы не должны ложиться на твои плечи. Тебе всего восемнадцать! Восемнадцать, Ром!

– И что? Да, будет непросто, но мы справимся. Не мы первые, не мы последние.

– Рома…

– Слушай, Лисицына, я не пойму, что ещё мне сделать, чтобы ты поняла, что у тебя тупо нет выбора! – выдёргивает свою руку и встаёт.

– Что значит нет выбора? – прищуриваюсь я, глотая слёзы. – Ты вообще с моим словом не считаешься? Ты сейчас ведёшь себя так же как они! Только пытаешься ЗА МЕНЯ всё решить.

– Да потому что с тобой только так и надо! – заявляет он гневно. – Тебя саму не задолбало выживать одной в этом грёбаном мире? Почему так сложно принять помощь от человека, который тебя любит, объясни!

Я просто молчу. Бесполезно с ним сейчас спорить.

– Пойдём, провожу, мне завтра рано вставать на самолёт.

– Пообещай, что подумаешь, – молю я.

– Не трепи мне нервы, Лисицына, – ловит меня за руку, вынуждая подняться с лавочки. – С предками и своей учёбой я сам разберусь, тебя это касаться не должно.

Хочу отойти и высвободить из захвата свою руку, но Рома только сильнее прижимает меня к себе.

– Угомонись, а, – утыкается носом в мою шею. – Ты же даже не понимаешь, как сильно я люблю тебя. Я ведь дышать без тебя не могу, Алён…

Обнимаю его и уже не пытаюсь сдерживать свои рыдания.

– Лисицына, прекрати, нет повода реветь. У нас с тобой всё будет хорошо, поняла меня?

Целует мокрую от слёз скулу, спускается к губам, и наш с ним поцелуй выходит особенно отчаянным… Столько в нём обещаний, острой боли и противоречивых эмоций. Тепла, нежности и вместе с тем надрыва. Тысячи нервных окончаний, посылая электрические импульсы, кричат мне о том, что Рома – это всё, чего бы я хотела. Но это ведь жизнь, и в сказку, которую придумала для меня Ульяна, я не верю…

Не думала, что смогу полюбить так сильно. Так горячо, беззаветно. Жаль, что понять всю силу и глубину своей любви я смогу лишь тогда, когда потеряю Его, ведь прощаясь с ним на неделю, я даже не представляла, что ждёт меня впереди…

Маму из особняка Беркутовых водитель привозит в понедельник. Она, виновато хмурясь, обещает, что к бутылке больше не прикоснётся. Объясняет вспыхнувший интерес к алкоголю нервным перенапряжением и неудачно сложившимися обстоятельствами. Некой минутной слабостью, задурманившей рассудок.

Неожиданно признаётся, что завидует Марине Максимовне, у которой, в отличие от неё, в жизни всё сложилось. Когда я пытаюсь поинтересоваться, а что собственно «всё», мама не отвечает, отмахивается от меня как от назойливой мухи и молча уходит к себе в комнату.

Мир и гармония царит дома недолго. От силы пару дней. Рома по ходу нашего телефонного разговора в очередной раз просит меня съехать к нему на квартиру, но я этого не делаю. Прячу ключи в шкатулку, прекрасно понимая, что маму ни в коем случае нельзя оставлять сейчас одну. Уж слишком велика вероятность того, что она снова сорвётся и натворит глупостей. К тому же к нам опять стали наведываться сомнительные личности из прошлого. Пока была дома, разгоняла их как могла. Иной раз просто не пускала на порог, не обращая внимания на реакцию матери, которая, к моему большому огорчению, снова начала возвращаться к себе прежней.

В четверг иду на работу. Ульяна, как всегда, со мной. Народ активно скупает товары. Наплыв клиентов такой большой, что не успеваешь ни присесть, ни чаю выпить, но зато день проходит быстро. Вот только появление директора и заведующей прямо перед закрытием настораживает.

Оказывается, им позвонила Алла. Она обнаружила в кассе недостачу, и притом весьма крупную. Пять тысяч рублей. Убило меня то, что она всячески намекала на мою невнимательность и рассеянность, что было абсолютной ложью, ведь при работе с деньгами я всегда сосредоточена вдвойне.

В общем, нас с ней ставят в известность о том, что недостачу вычтут с зарплаты. Я расстраиваюсь, потому что рассчитывала на эти деньги, но понимаю, что прощать подобное нам никто не обязан. Шевцова же закатывает жуткий скандал. Заявляет, что не собирается отвечать за ошибки той, которую приняли на работу из жалости (кирпич в мой огород). Да много чего нелестного говорит! О том, что Ульяна якобы мешает обслуживать посетителей в зале, о том, что ей приходится делать бо`льшую часть работы самой и всё в таком ключе.

А я? Что я… Стою, слушаю и всё больше поражаюсь тому, насколько гнилым человеком оказалась Шевцова. Пока Татьяна Андреевна защищает меня перед директором, на языке вертится лишь один вопрос: «За что, Алла?»

Когда руководство, будучи в дурном настроении, всё же покидает магазин, я задаю его ей, но ответа так и не получаю. Алла, надменно приподняв подбородок, произносит лишь одну фразу: «Не всё коту масло».

Забираю свои вещи и ухожу, подталкивая вперёд притихшую Ульяну, озадаченную поведением Шевцовой.

Понятно одно: работы у меня теперь, скорее всего, нет. Сейчас всё пойдёт по той же схеме, что и со стажёрами. Инвентаризация и расчёт. Расчет, если будет что забирать, конечно, а то и в долгах можно остаться…

Порываюсь позвонить Роме, дабы излить душу, но вовремя вспоминаю, что мы накануне поссорились. Причина тривиальна. Он догадался: я осталась с матерью дома. Лгать было бессмысленно, потому что пришлось ответить на его видеозвонок.

Злился страшно, кричал, а потом и вовсе бросил трубку. Вот так.

Пока едем в автобусе, держусь из последних сил, чтобы не разрыдаться. Ульянка смахивает одинокую слезинку с моей щеки и забирается на коленки, чтобы пожалеть свою сестру-неудачницу.

Всё бы ничего, но дома нас тоже поджидает неприятный сюрприз. Наша квартира снова стала пристанищем для местной шушеры.

И вот я стою, прижавшись головой к дверному косяку и наблюдаю за тем, как эти люди распивают алкоголь. Катя, перехватив мой взгляд, спешит подойти и заверить меня, что скоро все разойдутся, и что сама она трезва как стёклышко.

Не говоря ни слова в ответ, захожу в нашу с Ульяной комнату и поворачиваю замок. Чувствую, как лёгкие до краёв затапливает безнадёга.

Не будет этому конца.

Ей не выбраться.

33

Алёна

Беру с полки книгу и подхожу к сестре, свернувшейся калачиком на кровати.

– Закончилась наша сказка, да? – спрашивает она, глядя на меня глазами, полными прозрачных слёз.

– Малыш…

– Почитай мне «Золушку», – отворачивается к стене, и всё, что мне остаётся, это исполнить её просьбу.

На сердце грусть, ведь в этот июньский вечер мы снова вернулись в наше недалёкое прошлое.

Дежавю, всё это уже было.

Безудержное пьяное веселье за стеной с каждой минутой набирает обороты. Привычно, но сегодня особенно страшно. Правильно говорят, к хорошему быстро привыкаешь, вот и мы… рано радовались.

Смотрю в перепуганные глаза-блюдца младшей сестрёнки и чувствую, как болезненно под рёбрами сжимается сердце.

– Ульян, я сейчас включу тебе мультики, хорошо? – улыбаюсь, пытаясь сдержать предательски подступившие слёзы.

Не должна она видеть меня такой.

Маленькая принцесса кивает и вздрагивает, когда в дверь снова громко стучат.

– Алёна! – сипло хрипит собутыльник матери. – Иди к нам, девочка! Открывай! Я знаю, что ты там!

Этот противный голос я узнала бы из тысячи. Вадим здесь. Вернулся.

Дрожащими руками фиксирую большие, розовые наушники на Ульяне. Включаю на телефоне мультфильм и вкладываю гаджет в её вспотевшие от волнения ладони. Сестра послушно опускает глаза.

– Алёна, дрянь! Открывай, я сказал! – злится мужчина по ту сторону.

Он дёргает за ручку, и дверь начинает ходить ходуном. Замок очень хлипкий. Выдержит ли на этот раз – кто знает…

Вскакиваю с постели и под аккомпанемент нецензурной брани из коридора двигаю старый шкаф.

Тяжёлый. Толкаю из последних сил. Бессмысленно надеяться на то, что это нас спасёт, но попытаться стоит. Нам нужно просто пережить эту ночь. Как и все предыдущие, коих было бесчисленное множество.

– Отойди! – кричит ему мать заплетающимся языком.

Трезва как стёклышко, ну конечно… Сердце болит. Она снова меня обманула.

– Я сказал, пусть открывает! – повторяет мерзким, командным басом Вадим.

– Не тронь её! Уйди оттудова! – голос матери раздаётся ближе.

Судя по грохоту и возне, они начинают драться. Мне кажется, что за годы жизни здесь эти отвратительные звуки въелись под кожу.

Сажусь на пол, прижимая к себе коленки. Затыкаю уши, потому что слышать то, что там происходит, – невыносимо. А знать, что не имею права вмешаться, – неимоверно больно.

Я должна думать о сестре. Я обязана защищать в первую очередь её. Кроме меня – больше некому…

Стоны, крик, удары… Какофония ужаса, всякий раз заполняющая клеточку за клеточкой и смыкающая невидимые руки на моей шее.

– Не тронь её, только не её, Вадик! – повторно раздаётся сдавленная просьба, пропитанная отчаянием поплывшего от алкоголя разума.

И тут же я отшатываюсь от двери, ведущей в нашу комнату. Вадим снова испытывает дешёвый замок на прочность, а пододвинуть шкаф поплотнее не получается.

Дёргаюсь в сторону сестры. Забираюсь с ногами на кровать, сглатывая тугой ком, застрявший поперёк горла. Ульяна жмётся ко мне, цепляясь ладошками за ткань поношенной футболки.

– Я тебя достану, Алёнка! – раскатом грома звучит угроза, за которой следует нездоровый смех. – И на этот раз дружок твой тебя не спасёт!

Сердце работает на износ. Гулко стучит о рёбра, разгоняя по телу липкий страх и бесконтрольную панику.

– Не лезь к ней!

– Пошла! – звонкий шлепок.

– Вадим, я… про… прошу тебя! – умоляет она не своим голосом.

Крупная дрожь прошибает тело, когда вдруг раздаётся душераздирающий вопль моей родительницы, а после до меня доносятся непечатные слова Вадима.

Я, прижимая к себе младшенькую, затыкаю уши посильнее, но всё равно слышу то, что происходит там, в квартире.

Мама, мама… Что же ты сделала с нами!

По лицу градом катятся слёзы, сдержать которые уже просто не могу. Трясущимися руками увеличиваю громкость на телефоне и замираю, сбрасывая вызов.

Вызов от Него. Словно лезвием по сердцу. Будто чувствует… И от этого только хуже.

Ульянка рыдает, заливая горячими слезами экран. Вышибая весь воздух из моих лёгких.

Хор нескладных голосов. Чей-то преисполненный ужаса, пробирающий до костей крик.

Копошение и топот шагов. Хлопанье входной металлической двери.

Когда всё вокруг затихает, идеальная мёртвая тишина кажется давящей и до чёртиков пугающей. Ни единого шороха. Ни звука. В наушниках Ульяны играет весёлая песенка. И отчего-то становится жутко.

Пульс учащается. Предчувствие беды ознобом ползёт вдоль позвоночника. Едва я встаю, чтобы, наконец, выйти из нашего убежища, как в квартире снова становится шумно. Чьи-то торопливые шаги, шёпот и голоса. Настойчивый стук в дверь – и тревога с новой силой царапает изнутри острыми когтями.

Ульянка хватает меня за руку и тянет к окну.

– Слишком высоко, малыш, давай сюда, – приподнимаю одеяло.

Сестра, не смея ослушаться, лезет под кровать. Не хочет отпускать мою руку, но времени мало. Шкаф опасно покачивается, и сейчас до нас точно доберутся.

Целую холодные пальчики и даю ей обещание: «Всё будет хорошо».

Достаю из шкафа бейсбольную биту.

Зажимаю в руке так, как меня учил Рома. Это ведь его подарок.

Делаю глубокий вдох.

Считая удары сердца, замираю, спрятавшись за углом слева, и когда дверь оказывается сорвана с петель, замахиваюсь, сжимая до хруста челюсти. Бью, но это не Вадим.

– Твою мать!

Я чуть не убила постороннего человека.

А дальше, как во сне… Люди в форме. Их обеспокоенные лица и бесконечные вопросы, но в ушах стоит один лишь гул.

Коридор.

Плачущая Ульяна, до боли стиснувшая мою руку.

И мама… которая лежит там, на полу маленькой кухни хрущёвки.

В ту секунду, когда я видела эту квартиру в последний раз, я не чувствовала внутри себя ничего. Только лишь пустоту, окутавшую зыбким дурманом.

Но совершенно точно я думала о Нём…

О парне, в чьих руках мне никогда не было страшно.

О человеке, готовом меня защищать.

О счастье, которое было таким коротким…

На губах вместе со слезами чувствуется привкус острой горечи.

Как бы я хотела ещё хотя бы раз обнять тебя, Рома…

Из местного отделения полиции я звоню Марине Максимовне. Они с мужем приезжают в участок только через полтора часа, потому что добраться из Подмосковья быстрее нереально.

На протяжении этого времени сотрудники полиции задают мне вопросы, уточняя детали того, что произошло этим поздним вечером. Я на автомате выдаю ответы, прижимая притихшую сестру к себе, а в голове набатом стучит лишь одна мысль: мамы больше нет…

Со слов очевидца, между Вадимом и Катей завязалась драка. Он толкнул её, и она неудачно ударилась головой о стол, за которым сидели и пили её собутыльники.

Вот как бывает. Мгновение – и человека нет. По глупости, по нелепой случайности.

Сергей Владимирович тормозит у новостройки, в которой располагается квартира Ромы, и я, убедившись в том, что Ульяна спит, решаюсь на откровенный разговор. Прошу Сергея мне помочь. Помочь уехать из Москвы с новыми документами, сразу после похорон.

Подобная просьба удивляет мужчину и, когда я уже собираюсь покинуть автомобиль, он задает мне только один вопрос:

– Алён, ты любишь Романа?

– Люблю, – отвечаю я, не сомневаясь в своих словах ни секунды. – Потому и хочу уехать. Ради него.

– Алён…

– Помогите с документами, прошу вас, я уеду с Ульяной и начну новую жизнь, а Рома… он поймёт, пусть и не сразу.

– Ты знаешь его. Не поймёт и не простит, – барабаня пальцами по рулю, спорит мужчина.

– Я слышала ваш разговор. Мне надо уехать, – повторяю снова. – Мы слишком молоды и слишком разные. У нас всё равно ничего не выйдет. Я не хочу, чтобы Рома совершил ошибку из-за меня и моих проблем.

Сердце обливается кровью, но иного выхода я не вижу. Особенно теперь.

– Я всё сделаю.

– И пообещайте, что никогда не расскажете Роме про этот разговор.

Сергей молча кивает, и я ухожу.

Солгу, если скажу, что во мне не теплилась надежда на то, что этот взрослый, солидный мужчина предложит решить всё как-то иначе. Но этого, увы, не произошло…

Москва, Казанский вокзал. Девять утра. Дождь. Крупные капли разбиваются об асфальт и стекаются в один сплошной поток.

Люди. Зонты. Чемоданы. Все куда-то спешат, торопятся. Вот и мы идём к нужному вагону, переступая через огромные лужи.

Уже собираюсь протянуть проводнику билеты и документы, как замечаю, что сестры рядом нет. Вон она стоит под проливным дождём в нескольких метрах от меня.

– Ульяна, иди сюда, – кричу я ей, но она лишь упрямо крутит головой.

– Да что ж такое! – бросаю чемодан, собранный Сашкой, и возвращаюсь за ней. – Идём, не время капризничать.

– Ляль, а Рома? – смотрит на меня растерянно.

– Рома остаётся здесь, Ульян, – отвечаю тихо, и один Бог знает, как тяжело мне даются эти слова.

– Ни мамы, ни Ромы, – она начинает плакать. Резко. Навзрыд.

– Эй, – сперва пытаюсь говорить с ней спокойно, но после… видимо, просто нервы не выдерживают. – Ульяна, послушай, если ты не хочешь потерять ещё и меня, то сейчас же успокоишься и сядешь в этот поезд!

Она перестаёт рыдать. Всхлипывает едва слышно и вытирает слёзы маленькими кулачками.

– Мне ведь не дадут пока опеку над тобой! Хочешь в детский дом? – продолжаю кричать на неё. – Хочешь туда?

– Нет, не хочу…

– Тогда, пожалуйста, дай мне руку и пошли, пока вон те дяди полицейские не забрали тебя у меня.

Уж не знаю, что конкретно сработало, но Ульяна, демонстративно шлёпая по лужам, устремляется к проводнице.

– Любимую игрушку дома забыли, – пожимая плечами, сообщаю я женщине, наблюдавшей всю эту картину.

– Не расстраивайся, котёнок, – гладит Ульяну по голове и возвращает мне документы. Вообще ничего не заподозрив. – Счастливого пути.

Проходим в вагон. Насупившаяся Ульяна тут же отползает к окну и отворачивается. Я так понимаю, бойкот…

– Ульян, – присаживаюсь рядом и тяжело вздыхаю. – Так надо, малыш. Роме нужно учиться, а нам с тобой начать новую жизнь.

Она по-прежнему молчит, и только подрагивающие плечики выдают её реакцию на сказанные мною слова.

– Бабушка Маша тоже к нам потом приедет. Слышишь?

– Здрасьте, соседи! Жанна Пална, – громко представляется пожилая женщина, занимая место напротив. – Ой, а что это за рёва-корова тут у нас?

Ульяна вскакивает со своего места и заявляет, что хочет на верхнюю полку. Я встаю, расстилаю матрас, и она тут же взбирается наверх.

– Капризуля какая! – комментирует её поведение эта дама. – Плохим девочкам конфеты не полагаются.

– Не нужны мне ваши конфеты! – гундосит Ульяна. – От них зубы портятся, да будет вам известно!

– Ну дела!

Нарисованные брови Жанны Павловны взлетают вверх. Да, нечасто можно услышать фразу «да будет вам известно» от ребёнка. Сашка научила…

Поезд трогается, и я с печалью смотрю на здание вокзала. Больно, как же невероятно больно. От того, что больше не увижу его. Не обниму. Не поцелую.

Тоже ложусь и, крепко зажмурившись, тихонько плачу.

Ромка. Мой Ромка, как же мне будет тебя не хватать!

В голове одна за одной мелькают картинки. Его глаза, обаятельная улыбка и поцелуи. Свидание в башне «Москва-Сити», каток, парк Горького, ВДНХ, Москвариум. Наши поездки на мотоцикле, Новый год в его квартире. Земляничное поле, озеро…

Как страшно, что всего этого больше не будет!

Как горько, что всё это будет уже не со мной!

Я люблю тебя, Рома.

Пожалуйста, прости меня, но так будет лучше…

34

Роман

7 лет спустя

Голова трещит адски. И всё перед глазами плывёт к чертям. Отшвыриваю чертежи в сторону и нажимаю на кнопку.

– Марго, принесите, пожалуйста, крепкий кофе. И таблетку от головной боли, – помедлив, прошу я.

– Сейчас, Роман Александрович.

Откидываюсь на спинку кресла и разминаю затёкшую шею. Грёбаный проект с корейцами не даёт расслабиться уже вторую неделю. Если так пойдёт и дальше, то я точно кони двину.

– Роман Александрович, это я, – в кабинете появляется Марго.

Болезненно морщусь, потому что стук её каблуков о плитку кажется сейчас самым мерзким звуком на свете.

– Кофе, вода, таблетка, – ставит передо мной поднос, нарочно засвечивая декольте с выгодного ракурса.

– Отлично, – запиваю колесо и вопросительно смотрю на свою секретаршу.

Она не спешит уходить. Стоит, хитро улыбается.

– Ваша мама звонила, просила напомнить насчёт следующей пятницы.

– Помню.

– Шея болит, Роман Александрович? Может, сделать массаж?

– Идите домой, – поворачиваюсь к компьютеру и открываю корпоративную почту, ясно давая понять, что на сегодня она свободна.

– А вы? – слышу шелестение костюма, а затем чувствую пальцы на своих плечах. – Нельзя же столько работать. У вас вон и тени под глазами уже залегли. Совсем себя не щадите, а отдых… он необходим! Недавно на курсах нам рассказывали…

– Так. – Я отставляю кофе и поворачиваюсь к ней.

Она улыбается ещё шире и бесцеремонно прислоняется своей пятой точкой к моему рабочему столу.

– Роман Александрович, можно я буду честна с вами? – кокетливо выставляет ногу вперёд, демонстрируя ажурные чулки.

Ну всё уже засветила, что могла, ей-богу.

Вскидываю бровь.

– Вы мне очень нравитесь. Вот прям очень, – произносит с придыханием и начинает расстёгивать пуговицы на рубашке.

Твою-то мать…

– Только о вас и думаю дни напролёт, – томно заявляет соблазнительница.

– Жаль.

– Эм… что?

– Я говорю жаль, что ваша голова занята мыслями, не касающимися дел «Беркутстроя». Мне казалось, что вы – профессионал своего дела.

– Конечно, я… профессионал, – в её голосе звучит обида. – Я всего лишь…

– Маргарита, если вам по-прежнему дорого место в нашей компании, – устало перебиваю я, – застегните блузку, которая явно вам не по размеру, наденьте пиджак и отправляйтесь домой. В понедельник мы оба сделаем вид, что этого неудобного эпизода не было.

Марго какое-то время смотрит на меня в недоумении, затем, наконец, приходит в себя, поджимает кричаще алые губы и кивает. А ведь и впрямь казалась неглупой девкой. Что там в мозгу у них порой происходит за неполадка? Как переклинивает.

– Это из-за политики компании? – спрашивает, уже стоя у двери. – Или я вам совсем не нравлюсь?

– Марго, не испытывайте моё терпение, – понижаю голос.

Вообще сейчас нет настроения на подобные беседы.

– Ясно, – фыркает она, дёргая ручку.

Хлопает дверью и кажется я слышу прозвучавшее напоследок «козёл». Ну зашибись…

Бросаю взгляд на часы. «Двадцать один пятнадцать». Может, и правда завалиться сегодня спать пораньше? Выключаю ноут и собираю разложенные по столу бумажки. Никуда не денется этот контракт, кто ещё может предложить корейцам настолько выгодные условия?

Забираю пиджак и ключи, выхожу из кабинета. Уже собираюсь направиться к выходу, но замечаю, что секретарша всё ещё здесь. Лежит, опустив голову на сложенные перед собой руки и совершенно точно плачет.

– Марго…

– Отстаньте, – пищит она. – Не человек, а железное сердце!

– Прекрааасно, – подхожу к её столу и запускаю дурацкую крутилку.

– Это из-за шрама? – поднимает зарёванное лицо и смотрит на меня со вселенской ненавистью во взгляде. – Вот из-за него, да?

Только сейчас замечаю тонкую полоску, пересекающую вздёрнутый нос Маргариты.

– Дуры вы, бабы, – качаю головой.

– А вы, мужчины, умные, можно подумать! Я, может, в вас влюбилась. – Она шумно тянет носом.

– Ключевое слово «может», – хмыкаю я. – Поверь, когда это действительно произойдёт, ты поймёшь точно, – протягиваю ей салфетки.

– Вам-то откуда знать! – язвит секретарша, сморкаясь.

– Хороших выходных, Марго, – прощаюсь, шагая в сторону лифта.

Спускаюсь на пустую подземную стоянку, сажусь в тачку и завожу мотор. Включаю телефон. Зеваю, устало тру переносицу, беглым взглядом просматривая сообщения и пропущенные. Трындец, выключил трубу на полдня, а ощущение, что меня не было в сети как минимум месяц.

Выезжаю с парковки, перезванивая только одному человеку. На остальных решаю временно забить.

– Ну наконец-то, Ром! – отвечает на том конце провода недовольный голос Полины.

– Привет, – сигналю придурку на «Ауди». Дебил, правил не знает.

– Ты где?

– Только выехал из офиса.

– А что за праздник? – с сарказмом произносит она. – Десятый час, а ты уже сбежал.

– Секретарша сказала, что я дерьмово выгляжу.

– Ты её продинамил, что ли? – мрачно интересуется она.

– Нет, попросил кофе.

Такая себе полуправда.

– Я сегодня к тебе приеду, есть разговор, Ром. По поводу нашего будущего.

Закатываю глаза. Начинается.

– Хочешь, заберу тебя?

– Я пока в салоне красоты, сама чуть позже приеду.

– Окей.

Сбрасываю вызов и снова разминаю шею. Может, записаться на массаж к индусам?

Ну что там? Пробка… Это, пожалуй, то, что бесит меня в Москве неимоверно. Помню кто-то там подсчитал, что жители столицы проводят в пробках около ста часов в год. Рехнуться можно, сколько времени утекает впустую.

На телефон приходит смс. От Марго.

«Извините, Роман Александрович, мне очень стыдно за своё поведение, этого больше не повторится».

А следом ещё одно:

«Простите за железное сердце и козла. Только не увольняйте, у меня ипотека»

Ржу в голос. Стыдно ей. Не всё потеряно оказывается. Опускаю стекло и высовываю руку. Лето, июнь, пух летит вовсю, духота, но круто же. … Можно свинтить на дачу, пока друзья не затащили меня в свой клуб.

Не хочу. То ли старый стал, то ли задолбало всё…

Включаю радио, пусть хоть фоном потрещит, что ли. Рубит неимоверно. Кручу колёсико, ищу что-нибудь средне-раздражающее, современная гавкатня меня не впечатляет. Особенно русская. Переключаю станции до тех пор, пока не слышу это. Нечто знакомое…

Делаю громче и убираю пальцы. Да ладно… Играет та самая песня с моего выпускного. Так для меня и несостоявшегося. Я на него не пошёл, не до того было…

Слушаю слова и чувствую, как нервы натягиваются словно струны. Столько лет прошло, но та история до сих пор отзывается тупой, ноющей болью и возвращаться мыслями в те дни нет ни малейшего желания.

Снова двигаю колёсико. Лучше уж пусть это. Достаю сигареты и щёлкаю зажигалкой.

«Железное сердце».

«Вам-то откуда известно».

Лучше вообще не знать, что это такое, Марго. Впасть в зависимость от другого человека и навсегда потерять его – смерти подобно.

Я снова начинаю злиться, потому что эта моя агония периодически возвращается. Битым стеклом в груди. Ожогами воспоминаний, всё ещё живущих в моей голове.

Выбрасываю окурок и разъедаю взглядом серебряный браслет, который ношу до сих пор. Она оставила его в моей квартире, в качестве ответного подарка. И почему-то именно сейчас эта вещь раздражает как никогда.

Снимаю безделушку и швыряю её в бардачок.

– Да пошла ты!

Пока доезжаю до дома, собираю, должно быть, все возможные штрафы. Потому что опять вспоминаю тот день на озере. Фальшивое «я люблю тебя, Рома», её хрупкое тело и её глаза, в которых было столько всего…

Настроение – полный отстой, подумать только из-за какой-то идиотской песни! Заезжаю на территорию жилого комплекса, паркую тачку. Какое-то время сижу в тишине, а потом направляюсь к стеклянной двери подъезда. Мысленно настраиваюсь на ссору с Полиной. Знаю наперёд, что опять начнёт намекать на кольцо. Точнее, на брак. Нет, дорогая, думаю, пора вообще обрубить концы.

– Сосед, сигаретки не найдётся? – боковым зрением замечаю приближающегося ко мне мужика.

Уже лезу в карман за пачкой, но слишком поздно понимаю: не сосед он мне вовсе, и капюшон на его голову накинут неспроста.

– Передавай привет папе…

Алёна

в это же самое время

Заступать на ночное дежурство, да ещё и не в свою смену, то ещё «удовольствие», но чего не сделаешь ради обаятельной Маринки и набора чудеснейших эклеров, доставленных прямиком из французской пекарни.

– Кого я вижу? Мои дорогие интерны! – Молодой хирург нашей больницы, Ливанов Степан Георгиевич, подходит к нам. Сёмушкина тут же расплывается в широчайшей улыбке.

– Опять Фролова за тебя взяла смену? – наигранно хмурит брови.

– Степан Георгиевич, так у меня…

– Что на этот раз? – смеётся он. – Потоп? Пожар? Утечка газа? Инопланетяне?

– Ну почти. Родственники из Саратова, – сконфуженно признаётся она.

– Ой, Сёмушкина, – вздыхает он. – Была б это не Фролова, а Кривопалов, я бы уже отстранил тебя, клянусь.

– Но это Фролова, и она вся ваша, так что не злитесь, – решает свинтить на этой позитивной ноте Маринка. – Завтра буду как штык, Степан Георгиевич. До свидания!

Стреляю в Сёмушкину убийственным взглядом. «Она вся ваша». Совсем сдурела?

– Давай-давай, – ухмыляется он, провожая взглядом подопечную. – Алён, ты бы пошла отдохнула. Тяжко сутками работать.

– Спасибо, я в порядке, – отхожу от него подальше. Он, конечно, замечает этот жест и вопросительно вскидывает бровь.

– Вот так значит, да? – складывает руки перед собой и опирается спиной о стойку.

– Не начинай, – качаю головой.

Позволить себе перейти на «ты» я могу только тогда, когда поблизости нет никого из сотрудников больницы.

– Я скучал по тебе, – тянется к моей щеке и оставляет на коже поцелуй.

– Стёп, – ухожу за стойку. – Не надо здесь этого делать.

– Детсад, Алён, честное слово! Да всем плевать на нас, мы взрослые люди, – качает головой.

– Прежде всего мне не плевать, – поднимаю на него недовольный взгляд.

– Хорошо, я понял. Завтра идём в кино?

– Не могу. Подруга выступает, и я обещала прийти на концерт.

– Да ё-маё, Алён, а послезавтра после работы? – хмурит брови.

– Пойдём, – не сразу, но соглашаюсь.

– Ну и отлично, – его взгляд становится теплее.

К нам подбегает Вика, девочка из регистратуры, и Стёпа, в очередной раз тяжело вздохнув, отправляется работать. Потому что знает, афишировать наши с ним зарождающиеся отношения я не хочу.

Смотрю ему вслед. И вот вроде нравится он мне, а я опять тону в сомнениях. Молодой, привлекательный мужчина, неженатый (что немаловажно). Профессионал своего дела и просто хороший человек.

Казалось бы, что ещё нужно? Вот и я думаю, что…

– Парня привезли с ножевыми ранениями, – сообщает Вика, кивая в сторону двери.

– Якушева, оформляй срочную госпитализацию! – басит Василиса Константиновна, наша старшая медсестра. – Фролова, не спим! Мчим на помощь к Ливанову.

Киваю и направляюсь в сторону прибывшего. Медсестра «скорой помощи» докладывает мне о ситуации. Я бросаю взгляд на пострадавшего, и моё сердце пропускает удар.

– В сознании, потерял много крови, полагаю, задеты внутренние органы…

Слова медсестры звучат фоном, но я их не понимаю. Потому что в эту самую секунду, я испытываю самое страшное чувство на свете – страх. Липкий, всепоглощающий, пронизывающий острыми иглами вмиг одеревеневшее тело.

Это Рома. Мой Рома! И он… ранен. Его хотели убить? Как отца?

– Алён, вы меня слышите? С вами всё в порядке? – будто сквозь вакуум доносится до меня взволнованный голос медсестры.

– Да, – силюсь собраться и вспомнить элементарный алгоритм действий.

Провожу беглый осмотр, выполняю нехитрые манипуляции, согласно своим обязанностям.

– Отмечаю бледность кожных покровов, холодный пот, частый малый импульс и падение артериального давления, потерял много крови, – сообщаю Ливанову.

– Готовим к хирургическому вмешательству, – кивает Стёпа.

– Лисица…

Узнал?

– Бредит, – шепчет медсестра.

А я лишь чувствую, как по лицу катятся слёзы и всё смотрю, смотрю на него. Не желая верить в то, что случившееся правда.

Я так мечтала снова встретить его в Москве. Но не так! Не здесь!

– Фролова, вы в порядке?

Стёпа. Отводит меня за локоть в сторону.

– Знаешь его?

– Да, – отзываюсь глухо. По ощущениям нож будто воткнули и в меня тоже.

– С таким настроем оставайся здесь, – говорит он холодно.

– Нет, – отчаянно цепляюсь за его халат. – Я с тобой. Пожалуйста. Стёп, только умоляю, спаси его…

Я решаюсь зайти в палату к Роману только спустя двое суток. Во-первых, ему нужен был покой. Во-вторых, с ним работала следственная группа. В-третьих, к нему приходили друзья и родственники, встречаться с которыми я не была готова. Ну а если откровенно, то я просто трусливо откладывала этот момент. Признаю.

Тревога всё ещё не отпустила, хотя самое страшное осталось позади. Парень жив и обязательно восстановится. Это главное.

Открываю дверь. Первые шаги даются мне крайне тяжело. Как и первый Его взгляд: колючий, недоброжелательный. Сейчас он смотрит на меня совсем иначе. Не так, как позавчера.

– Здравствуй, Ром, – мой голос предательски дрожит. – Как ты?

Я и так знаю детальную информацию о его состоянии, но это первое, что приходит на ум.

– Так ты вполне себе реальна? – хмыкает он.

Я подхожу ближе. Ещё там, стоя в операционной, слева от Ливанова, успела заметить, что Рома за эти годы сильно возмужал. Он стал крупнее, черты лица слегка изменились, приобрели ещё большую брутальность, но я всё ещё вижу перед собой того восемнадцатилетнего парня, которого так горячо любила. Парня, отношения с которым разорвала по собственной воле.

– А тебе идёт форма, Лисицына, – проходится оценивающим взглядом по моей фигуре, и в этот момент я едва дышу, ощущая, как начинают гореть щёки.

– Всё также краснеешь, – забавляется он моей реакцией, чуть поворачивая голову на подушке. – Зачем пришла?

– Тебе обязательно разговаривать со мной вот так? – наконец, не выдерживаю я.

– А чего ты ждала? Что кинусь встречать тебя с хлопушками?

Агрессирует. Ожидаемо. Я была готова к чему-то подобному.

– Я пойду, Ром, не стоило мне тебя тревожить.

– Вали! У тебя отлично в прошлый раз получилось! – гневается он.

Я уже собираюсь выйти из палаты, когда его слова, пропитанные острым отчаянием, останавливают меня, прибивая к полу раскалёнными гвоздями.

– Где ты была все эти годы? Я же искал тебя! Искал, как умалишённый!

Прислонившись лбом к дверному полотну, просто молчу. Что я могу сказать? Что поступила подло? Некрасиво? Что были на то причины? Что не хотела тянуть его, молодого, успешного, за собой в болото?

– Сюда подойди, чего ты вцепилась в эту дверь! – явно выходит из себя и нервничает.

– Набирайся сил, Ром.

– Мать твою, Лисицына, я сейчас сам до тебя доберусь! Как же сильно ты меня бесишь, даже спустя годы! – орёт он и тут же мычит, заставляя обернуться.

– Идиот? Тебе нельзя, – бросаюсь к нему и укладываю его назад. – Спятил?

Хватает меня за руку, дёргает к себе, вынуждая сесть на кровать. Непроизвольно морщится.

– Рома, да не делай ты резких движений! – возмущаюсь, строго глядя на него.

– Доктором своим иди командуй, поняла? – стискивает моё запястье с такой силой, что кажется, затрещат кости.

– Что?

– Больно? – зло прищуривается. – А знаешь, как больно было мне?

Я не могу сдержать слёзы. Прекрасно понимаю, о чём он говорит, и почему так ведёт себя – тоже. Имеет право…

– На меня смотри, когда я с тобой разговариваю, – желание командовать – абсолютно его черта. – Где ты была все эти семь лет?

Поворачиваю голову. Прожигает меня взглядом до пепла. Ненавидит? Презирает?

– В Саратове, – шепчу тихо. – Экзамены сдала. Училась, работала.

– Кольцо где?

– Какое кольцо? – спрашиваю растерянно, не совсем понимая о чём идёт речь.

– Фролова, который на тебя его нацепил! – выплёвывает ядовито. – Замужем, а твои шашни с Ливановым вся больница обсуждает!

В его глазах такое пренебрежение, что становится не по себе.

– Фролова – моя фамилия согласно новым документам, – признаюсь, опустив голову. – Иначе ты бы нашёл меня…

– Дура, – только и произносит он, качая головой.

Мы молчим, а ведь так хочется кричать в голос!

– Сама скажешь, кто помог?

– Неважно.

– Неважно? – его рёв разносится на всю палату. – Я ради тебя на всё был готов! Зачем… зачем ты сделала это?

– Рома, пожалуйста, не надо, – глотаю слёзы, не могу дышать.

Кожа огнём горит в том месте, где её касаются его пальцы.

– Говорила, что любишь. Там, на озере. В глаза мне смотрела. Ты помнишь всё, что там было, м?

– Ром…

Я вспоминаю земляничное поле, купание в реке и то, что было после. Помню. Всё помню. Разве могу я это забыть?

– Если бы ты действительно меня любила, не уехала бы вот так.

Безжалостно вспарывает старые раны, посыпая их солью.

– Думай как хочешь, – начинаю злиться и я тоже.

Он ведь так и не понял, что я сделала это ради него.

– Уходи, Алён. Не о чем нам с тобой разговаривать, – закалённой сталью звенит его голос. – Ты сама всё разрушила. Только ты…

Открывается дверь. В палате появляется Ливанов, и Рома, заметив, как я напряглась, из вредности не спешит отпускать мою руку.

Эпилог

Алёна

месяц спустя

Дождь барабанит по карнизу целый день, стихия разгулялась не на шутку. Ульяна в гостях у бабушки Маши, а я провожу свой ленивый выходной, лёжа в постели. Даже не ем, такая неимоверная хандра на меня обрушивается. Телевизор выключен, телефон на беззвучном режиме.

Сквозь дремоту слышу трель звонка. Ещё и ещё. Открываю глаза, приподнимаюсь на локтях и понимаю, что всё происходит на самом деле, а не во сне, как мне казалось изначально. Только теперь в мою дверь ещё и стучат. Громко. Настойчиво.

Вскакиваю с постели, спотыкаюсь в темноте о собственные же тапки и бросаю испуганный взгляд на часы, когда стук повторяется.

Одиннадцать, какого же лешего? Наверняка это те буйные из «сорок четвёртой».

– Я сейчас полицию вызову! – угрожаю через дверь.

– Сбрендила, Лисицына? Открывай давай, – доносится в ответ.

Замираю в шоке и щиплю себя за ногу. Вдруг галлюцинация.

– Лисицына, слышишь? Открывай, – повторяет знакомый до боли голос.

Точно он. Сомнений быть не может. Но…

Сглатываю, щёлкаю выключателем, зажигая несколько лампочек в коридоре. Выдыхаю и поворачиваю замок.

– А ещё дольше ты открывать не могла? – спрашивает недовольно. Как всегда, в своём репертуаре.

– Я уже спала. Ты напугал меня.

– Зайду? – делает шаг вперёд.

– Да, – отхожу в сторону и пропускаю его в квартиру. – Откуда ты узнал, где я живу?

– Я с работы, кофе у тебя имеется? – игнорирует мой вопрос.

– Да, – отвечаю растерянно и прохожу на кухню.

Видеть Беркутова в своей квартире – странно и неожиданно, учитывая обстоятельства. Тот наш последний разговор в больнице оставил на душе очень тяжёлый и неприятный осадок. С того дня мы друг друга не видели… Я так и не решилась больше зайти в его палату, хоть и узнавала ежедневно о его состоянии, да и он, если честно, не искал со мной встреч.

Пару смен спустя я взяла отпуск и уехала в Бобрино. А когда вернулась, Рому, естественно, уже выписали. Каждую последующую ночь я горько рыдала в подушку, прямо как в тот первый год нашей разлуки. Несколько раз порывалась поехать к нему домой, но… что-то меня останавливало. Страх, наверное. Да, именно он. Я боялась. Боялась узнать, что в жизни Ромы есть другая женщина. Почему нет? Он молод, красив, успешен…

От осознания того, что мы стали совсем чужими, мне было физически плохо. Я не могла успокоиться и не могла смириться с тем, что нам так и не удалось поговорить спокойно.

– Тут живёшь, значит? – скептически осматривает мою маленькую квартирку. – У чёрта на куличках. Тебя, Лисицына, прямо-таки тянет на злачные места.

– Вовсе нет, просто по цене подошла, – щёлкаю кнопкой на электрическом чайнике и возвращаюсь в комнату.

Рома стоит у окна. Руки в карманах, взгляд исподлобья. Откровенный. Такой мужской…

– Доктора своего тоже в таком виде встречаешь?

До меня только сейчас доходит, что я разгуливаю перед ним в короткой, тонкой ночнушке.

– Говорю же, спала, – оправдываюсь севшим голосом.

Он, не стесняясь, рассматривает мои ноги, задерживает взгляд на груди.

– Как ты… себя чувствуешь? – интересуюсь, в защитном жесте обнимая себя за плечи.

– Замечательно снаружи, но отвратительно внутри.

– А следствие? Есть новости?

Он кивает.

– Кто? – всего одно слово, но мы оба понимаем, о чём речь.

– Грановский. На этот раз ему не удалось остаться в тени.

Произнесённая им фамилия заставляет меня широко распахнуть глаза от шока.

– Отца убили по его наводке, теперь вот и меня решил убрать, ведь бизнес подмять под себя много лет назад не вышло.

– Боже, – прижимаю ладонь ко рту.

– Чему удивляться. Все кругом предают. Так ведь?

Я молчу.

– Можно? – достаёт из кармана зажигалку и пачку сигарет, чем несказанно меня удивляет.

– Ты… куришь?

– Да, – распахивает настежь окно. – Курю, пью. Редко, но метко.

– Но ты ведь…

– Алён, – качает головой, – мне больше не восемнадцать, и я уже не тот Рома, которого ты помнишь.

– Ты об этом пришёл мне сказать?

– Не терпится прогнать меня? Кого-то ждёшь? – затягивается, и я молча наблюдаю за тем, как в полутьме вспыхивает кончик сигареты. – Ну так что?

– Никого я не жду, – вздыхаю раздражённо.

– Вот и я так подумал, – усмехается он. – Свет в окнах не горел, и я отправил твоего доктора домой.

– Что? – не верю своим ушам.

Да что он себе позволяет? Мало того что заявился сюда практически ночью, так ещё и…

– Что ты сделал Стёпе?

– Поблагодарил за то, что помог не отойти в мир иной, а он запросто мог бы меня туда отправить, как считаешь?

– Что ты такое говоришь, – ужасаюсь я.

– Да не трясись ты так, цел твой Айболит и невредим. Ну почти.

Смотрю на него во все глаза. Ухмыляется, запрокидывает голову и выдыхает серый дым в потолок.

– Ты в судьбу веришь, Лисицына? – вдруг спрашивает он, выбрасывая окурок. – Хотел, наконец, избавиться от воспоминаний о тебе и вдруг такое: ножевые, больница, ты… Даже песню ту, с выпускного, слышал, представляешь? Совпадение, как думаешь? Или всё-таки знак?

«Хотел избавиться от воспоминаний о тебе»

Мне больно слышать то, что он говорит, но я стараюсь держаться и не терять лицо.

– Не знаю, – отвечаю хрипло.

– Подойди ко мне, м?

Это звучит как просьба, и я зачем-то делаю так, как он просит.

– Ближе.

– И так нормально, – останавливаюсь в метре от него.

– Нет, так я почти не чувствую.

– Не чувствуешь чего? – спрашиваю озадаченно.

– Ближе, Лисицына, – дёргает меня за руку. – Хочу проверить, так ли хорошо ты пахнешь, как прежде.

Я не успеваю возразить. Резким движением притягивает меня к себе и шумно вдыхает запах моих волос, разгоняя по спине ворох сумасшедших мурашек.

Господи…

– Чёртовы ягоды, будь они прокляты! – злится, но делает совершенно противоположные вещи.

– Ром, – паникую, когда он меняется со мной местами, и я внезапно оказываюсь прижатой к подоконнику.

– Вытащила сердце, растоптала и назад вшила, да, хирург? – произносит вкрадчиво.

– Я… хотела как лучше.

Как же больно…

– Молчи, просто молчи, – просит он, касаясь дрожащими пальцами моего лица. – Лучше ты никому не сделала, поверь. Ни мне, ни себе.

– Мне жаль, – только и могу вымолвить я.

– Не было никакого Роттердама, я на год выпал из жизни совсем. Если тебе интересно. – Рома очерчивает линию бровей, носа, оглаживает скулу и спускается ниже к губам.

Кожа пылает, не могу спокойно дышать. Сейчас перед ним по-прежнему та девочка из прошлого, и душа её тоскует, мучается и болит.

– Толку от твоей жалости, – буравит меня тяжёлым взглядом. – Семь лет… Семь грёбаных лет, Лисицына! Ты хоть вдумайся в эту цифру! За это время столько всего произошло: Сергей заболел онкологией, Савелий умер, ты нужна была мне, чёрт возьми! Работа «двадцать четыре на семь» не может заменить родного человека. Понимаешь?

– Рома…

Острое чувство вины захлёстывает меня с головой. Слёзы горячим водопадом текут по щекам.

– Молчи, – склоняется ко мне ещё ближе. – Знала бы ты, как сильно я тебя ненавижу за то, что ты тогда уехала! За то, что исчезла! За то, что столько лет не давала мне покоя! Ненавижу…

Словно раскалённых углей кинул мне за шиворот.

– Я так скучала по тебе, Рома, – шепчу в ответ и плачу. Вдыхаю запах кедра и корицы, зажмуриваясь до белых точек перед глазами. – Можешь ненавидеть меня сколько угодно, главное, что с тобой всё хорошо.

И снова она. Пауза. Давящая, разрушительная. Обрыв…

Рома молчит. Это ли не повод сказать мне, что всё потеряно навсегда? Как в той песне.

– На меня посмотри, – поднимает за подбородок. – Скажи, что любила… тогда, семь лет назад.

– Любила, – отвечаю честно.

В его глазах плещется горькая обида, в моих – раскаяние.

– Люблю до сих пор, Ром, – признаюсь, безнадёжно утопая в собственном отчаянии.

Он ведь уйдёт. Уйдёт, а я снова останусь одна! Потеряю его. Навсегда.

– Ещё раз скажи, – скользит губами по моей скуле.

– Я люблю тебя, Рома, – задыхаясь от его близости, повторяю снова.

– Ещё, – просит он, сжимая ладонями мою шею.

– Люблю… – цепляюсь трясущимися пальцами за его воротник.

Наши губы, наконец, встречаются, и всё вокруг перестаёт существовать…

Поцелуи: нетерпеливые, несдержанные. Необходимые, как оазис путнику в пустыне.

– А-лё-на, – его ладони скользят вниз от лопаток к талии и ниже.

Одним ловким движением стаскивает с меня ночнушку. Целует плечи, шею, гладит спину, в то время как я трясущимися пальцами расстёгиваю пуговицы на его белоснежной рубашке. Касаюсь горячей груди, ощущая как неистово там, под рёбрами, бьётся его сердце.

Чувства обострены до предела. Тело ноет и плавится. Отзывается на его смелые, уверенные прикосновения. Требует ещё…

Как же я тосковала по нему! Как мечтала снова оказаться рядом!

Не помню, как добрались до постели, ничего не соображаем оба. Оторваны от реальности, слишком увлечены друг другом и тем, что происходит между нами… Его руки сжимают меня в объятиях: сильно, до сладкой боли в косточках. Он словно боится, что я снова исчезну.

Обнимаю широкие плечи и жарко целую его жаждущие губы в ответ.

– Как же ты прекрасна, – оставляя меня совсем без одежды, произносит он, нехотя разрывая наш поцелуй. – Знаешь, сколько раз я думал о тебе, Лисица? Сколько раз представлял, что ты лежишь подо мной…

– Рома…

– Ты уехала, и я чуть не сдох, клянусь, – признаётся он, оглаживая пальцами контур моих губ. – Хотел найти тебя и придушить за то, что посмела так поступить со мной!

– Прости, – по лицу вновь бегут обжигающие слёзы.

Рома целует меня снова, ласкает изгиб моей шеи, накрывает ладонью обнажённую грудь, и там же, спустя несколько мучительно долгих секунд, оказываются его губы.

– Хочу тебя, слышишь, родная? – шепчет он, покрывая страстными поцелуями каждый сантиметр моего тела. – Скучал по тебе невыносимо…

Дрожа, наслаждаюсь самыми лучшими мгновениями своей жизни. Рома. Здесь. Со мной. В эту самую минуту. Спустя столько лет.

Всё, как и тогда на озере. Только острее, ярче, смелее. Голова кружится, по венам разливается желание: взрослое, жгучее, бессовестное. Пальцы зарываются в его мягкие волосы, и с губ срывается протяжное «ох», когда мы с ним становимся одним целым.

Разгорячённые, опьянённые страстью, смотрим друг на друга точно сумасшедшие. В его искрящихся нежностью и вожделением глазах я вижу то же, что и прежде.

– Ты моя. Моя и ничья больше, Лисица, слышишь? – тяжело дыша, пылко произносит он.

Моё израненное сердце оживает, бьётся неистово о грудную клетку, пытаясь расправить крылья.

Я дорога ему.

И несмотря ни на что, он всё ещё любит…

Роман

ещё два с половиной месяца спустя

Кореец сидит с недовольной мордой. Условия допсоглашения ему явно не по вкусу. Вон аж дым из ушей валит, но деваться-то некуда. Поглощения его фирме не избежать, увы, потому что упадок там полный. Аристарх пытается выжать из деда максимум, а я, наконец, достаю смартфон, чтобы посмотреть ответ Лисички.

«Ну что там у тебя?»

«Унылая встреча с корейцами. Скукота»

«Может, это немного поднимет твоё настроение? Какое тебе больше нравится?»

Роняю телефон под стол.

Какого дьявола? Обалдела?

Рустам, сидящий по правую руку от меня, понимающе ухмыляется. Старый козёл.

– Роман Александрович, а вы что думаете по этому поводу?

– Кхм, – прочищаю горло и дёргаю ненавистный галстук. – На ваше усмотрение, Аристарх, я доверяю вашим решениям.

Главное, это морда-кирпич, остальное неважно. Дорохов кивает и возвращается к обсуждению.

«Что вы думаете по этому поводу?»

Моя развратная жёнушка – вот то единственное, о чём я могу сейчас думать. Чуть инфаркт не словил, клянусь.

Да, в загс Лисицыну я потащил на следующий же день после посещения её квартиры. За отдельную плату нас расписали, мы обменялись кольцами и весь день сходили с ума. Я пообещал ей, что праздник будет обязательно, и платье, и всё остальное. Просто не мог больше ждать… Мы и так потеряли уйму времени. Айболиты ещё всякие нарисовались. Всё, гуляй, Стёпа, и скажи спасибо за то, что у тебя дальше пионерских поцелуев с этой девчонкой не зашло.

Пью водички.

– Марго, открой окна, дышать нечем, – каркаю недовольно не своим голосом.

Телефон снова вибрирует, и я понимаю, что не получится сидеть и делать вид, что меня интересует их слияние. Даже само это слово сейчас для меня полнейшая катастрофа!

– Роман Александрович, вам плохо? – интересуется Рустам. – Жара…

Вот же жук! Посылаю в него убийственный взгляд.

– Мне надо отъехать, – вставая, сообщаю хмуро. – Закончите без меня.

– Хорошо, Роман Александрович.

Ну Лисицына! Прихожу в себя только оказавшись на улице. Расстёгиваю ещё пару пуговиц на рубашке и достаю телефон.

Моя девочка. Жадно разглядываю её откровенные фотки из магазина женского белья и чувствую, как плывут мозги. Мне срочно надо к ней…

Набираю её, пока иду к стоянке. Сегодня весьма удачно оставил машину наверху.

– Ром, ты хоть бы ответил, – слышу обиженный голос в трубке.

– Я лично тебе скажу. Всё, что думаю, без цензуры.

Она хохочет.

– Ты выставила вице-президента компании полным олухом. Блеял там, как баран.

– Эй, погоди, что значит «лично скажу». Ты где? – кажется, в её голосе звучит паника.

– Домой еду, – хмыкаю я.

– Вот так, посреди рабочего дня? – удивляется она.

– Угу, – сажусь в машину.

– Рома, не надо домой, возвращайся на работу, – начинает тараторить. – У меня сюрприз, но вечером, ладно?

– Чё? – ошалело смотрю в лобовое. – Лисица, я не понял! Раздразнила, а теперь включаешь заднюю? Какого, а?

– Ладно, не кипятись, – тяжело вздыхает она. – приезжай, я уже поднимаюсь.

– Ну спасибо за разрешение! – сбрасываю вызов и поворачиваю направо, чтобы по-хитрому объехать пробку.

Полчаса спустя уже еду в лифте. Лисицына, держись!

Квартира встречает меня подозрительной тишиной. Сперва и вовсе кажется, что меня никто не ждёт, но на кухонном столе уже дымится обед, а у окна, нервно покусывая губы, стоит моя Алёна.

– Ну-ка, иди сюда, – подзываю её пальцем.

– Ром, остынет, – кивает в сторону ароматно пахнущего рагу.

– Ничего, – прищуриваюсь я. – Иди-иди сюда.

Лисица послушно направляется в мою сторону. Смущённо улыбается.

– Дай-ка посмотрю, как оно смотрится воочию, – развязываю пояс тонкого шёлкового халата.

Чтоб мне подавиться своим галстуком!

– Нравится?

Она ещё спрашивает! Да это просто божественно!

– У меня там седые волосы на голове не появились, не? – спрашиваю, притягивая её к себе.

Она заливисто смеётся, но стоит только нашим губам соприкоснуться, как настроение тут же меняется. Долгий, страстный поцелуй затягивает намертво.

Чёрт возьми, как же я хочу её…

– Рома, – дрожит, выгибается навстречу, и это сводит меня с ума. – Мне надо кое-что тебе сказать.

– Давай потом, – оттесняя её к столешнице, прошу я.

Покрываю поцелуями худенькие плечи и тонкую шею. Сжимаю в объятиях хрупкое девичье тело.

– Рооом, – цепляется за мою руку. – Мне надо сказать тебе…

– Алён, – нехотя отстраняюсь и вымученно вздыхаю.

– Я… – У неё как-то странно начинают бегать глаза, да и вообще она какая-то дёрганая.

– Алёна, что такое? – отодвигаюсь немного назад и внимательно изучаю её лицо.

– Ром…

– Тебе опять плохо, да? Ты бледная.

– Рома…

– Я разнесу в хлам этот супермаркет.

– Ром…

– Засужу их к чертям! – злости не хватает!

– Эй. – Она берёт мою ладонь и прикладывает к своему обнажённому животу. – У нас будет ребёнок, Ромка…

– Всех там поснимаю с должностей!

Её слова доходят до меня не сразу. Собираюсь кинуть ещё какую-то реплику, но мой рот так и остаётся открытым.

– Я не отравилась, я беременна. Наша лялечка вот здесь, – накрывает своей ладонью мою. – Пока ещё совсем кроха, десять недель.

Зависаю на минуту и дважды прокручиваю эту новость в голове.

– Я анализы сдавала после теста.

– Лисица, я стану… отцом? – озвучиваю, наконец, вслух.

Пялюсь на неё в шоке и не могу поверить в то, что всё это правда.

– Да, – тихо шепчет она.

Присаживаюсь на корточки и целую пока ещё совсем маленький живот. В душе столько трепета к этой девчонке и к малышу. Моему малышу.

– Так надо квартиру побольше искать, и закупать все эти… прибамбасы, соски, коляски.

– Успеется, – Алёна зарывается пальчиками в мои волосы и улыбается, глядя на меня сверху вниз. – Иди сюда.

Я встаю, и она обнимает меня за шею.

– Скажи, что рад…

– Да я самый счастливый папаша на свете, – горячо целую её губы, а затем отодвигаюсь и смотрю в любимые глаза.

– Рома, я… так хочу, чтобы у нас с тобой всё получилось, – нежно касается моей щеки, – но мне страшно. Страшно, что всё закончится.

– Нет. Ты же понимаешь, что теперь выбора точно нет! – улыбаюсь я. – Придётся терпеть меня, придурка, до тех пор, пока бьётся моё сердце.

– Тогда пусть оно бьётся вечно, – трётся носом о мою скулу.

– Я всегда буду любить тебя, Алёна. Слышишь? – обещаю ей серьёзно, и это – не просто пустые слова. – Мы с тобой одно целое. Ты и я – навсегда, помнишь?

Она улыбается, хоть и плачет, а я целую её холодные пальчики.

– Моя девочка-лёд, просто позволь мне сделать тебя счастливой, и клянусь, я не подведу…

Конец

Благодарности

Вот и подошла к концу эта непростая и довольно драматичная история о первой любви.

Спасибо, дорогие Читатели!

За то, что от главы до главы проживали маленькую жизнь вместе с героями. Наблюдали за тем, как они влюбляются, меняются, идут навстречу друг другу, ошибаются и учатся принимать взвешенные, взрослые решения.

Я глубоко признательна каждому из Вас за поддержку, которую ощущала в процессе написания книги. За добрые слова, критику, жаркие споры и обсуждения.

Также хочу выразить благодарность одному особенному, дорогому сердцу человеку. Спасибо, Тебе, за то, что искренне поверил в меня однажды и за то, что был рядом в самом начале моего творческого пути. Я никогда этого не забуду!

И, конечно, огромное спасибо издательству АСТ, благодаря которому исполнилась моя маленькая, но такая заветная мечта.

Я полюбила героев «Льда» всей душой! Именно поэтому мы непременно встретим уже знакомых нам персонажей на страницах других книг. Ведь как известно, конец – это всегда начало чего-то нового…

Content

Анна Джолос
Девочка-лёд. Ветер перемен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Благодарности