Бэлла Куркова

Последнее интервью: воспоминания, эссе

© Б. Куркова, наследники, 2024

© Фонд содействия развитию современной литературы «Люди и книги», макет, 2024

© А. Веселов, оформление, 2024

Вместо предисловия

Работа – это самая главная часть моей жизни. Мне ничто в жизни так не интересно, как быть журналистом. Я мечтала стать хорошим журналистом. Только я сначала не понимала, что сам по себе ты им не станешь просто так. Надо стать человеком уважаемым. И тогда появятся вокруг тебя очень интересные люди. И в профессии ты должен опираться на главное – твои герои должны быть порядочными людьми. Я иногда делала довольно суровые материалы про людей, которые исповедовали другую идеологию и звали нас назад, но я никогда не оскорбляла их человеческого достоинства. Я считаю, что порядочное отношение к человеку, о котором ты рассказываешь, – это основа нашей профессии. К сожалению, телевизор говорит об обратном. Я каждый раз с горечью смотрю на это. И поэтому я предпочитаю смотреть новостные программы и политические. Почему? Потому что там, в крайнем случае, услышишь, что плохой Трамп, или что-нибудь про ковид. И меня это не будет задевать. Но когда, особенно молодые журналисты, начинают судить кого-то, мне становится неприятно. Не нам судить, судить будут потом.

Длинной была моя жизнь. Шестьдесят лет практически прошло с начала моей работы. Я начала работать на Чукотке с первого сентября 1959 года. Потом я вернулась в Ленинград. И вот в Ленинграде мне очень повезло. Мне и на Чукотке очень повезло, потому что там меня окружали совершенно потрясающие романтики, мечтатели, трудяги. Большое золото и мифы, связанные с Гипербореей.

Я ничего не забывала из моих встреч с Чукоткой, потому что Чукотка – это мое начало, и я сама запланировала это начало…

Часть первая

«Я на Чукотку хочу, понимаете?»

Из Хабаровска в Магадан вылететь было невозможно. Толпы людей. Такого количества народа, сидящего на бревнах, на досках, я не видела. Кто-то с кем-то ругался, кто-то плакал. У меня был билет куплен заранее. И я с этим билетом прорвалась внутрь здания. Смотрю, какой-то летчик вроде идет, в летном таком одет. Я уцепилась за его локоть.

– Вот, у меня билет! – показываю одной рукой. – Пожалуйста, скажите мне: что тут творится? Почему я по своему билету не могу улететь?

– Потому что нет самолетов. Нет самолетов на Магадан!

Я иду за ним. Он пытался оторвать мои руки. Но не тут-то было, я вцепилась накрепко в его локоть. Он идет в служебное помещение. Я так и вплыла с ним в это служебное помещение. Говорю:

– Ну, как-нибудь можно улететь? Ведь мне же выходить на работу. Меня не примут тогда, что я буду делать?

Он оглядел меня, и, видно, ему меня жалко стало. У меня косички еще такие были, хвостиками завязанные. Девчоночьи. Не походила я, конечно, на журналиста, да и вообще на какого-то специалиста серьезного. И ему, видно, стало меня жаль. Мы вошли в какую-то служебную комнату. И он вдруг говорит какому-то человеку, тоже в летной форме:

– Разрешите мне взять ее с собой. У нее билет есть. Ну, как ей тут, в этой толпе? Что ей тут делать? Я в кабину ее посажу.

Ему дали добро. И я уже не отходила от этого летчика ни на шаг. Прилетела я в Магадан поздно, нашла таксиста, говорю:

– Мне, пожалуйста, гостиницу, которая ближе к обкому партии. У меня направление, бумага, что я направляюсь в обком партии для работы на Магаданском радио корреспондентом.

Приезжаю в гостиницу, там полно народу, сидит тетка и говорит:

– Мест нет.

– Как это нет? Вот у меня такая важная бумага!

Тетка повторяет:

– Ничего нет.

Я тогда поставила свой чемодан возле нее и сказала:

– Если пропадет, отвечать будете вы! Вот тут свидетелей много!

Я у кого-то спросила:

– Где обком?

И помчалась туда. Открываю дверь, вихрем влетаю. Поздно уже, после часу ночи дело было. Вижу впереди белую лестницу. Несусь, как угорелая, к этой лестнице. Уже несколько ступенек одолела. Вдруг меня догоняет милиционер, который на входе внутри стоял. Хватает за локоть:

– Вы куда? Там никого нет, – и стаскивает с лестницы.

Я ему достаю бумагу:

– Как это никого нет? У меня мама работает библиотекарем в парткабинете при райкоме партии, там всегда есть дежурные! А в вашем заштатном обкоме что? Нет даже дежурного? Есть наверняка. Что я, на лестнице тут буду ночевать? Или возле вашего поста? Куда мне деваться? Я же в обком направлена.

И вдруг с лестницы какой-то голос мужской слышится:

– Пропустите.

Я вырвалась и скорее на лесенку. Стоит мужчина. Мы с ним поздоровались. Он задает вопрос:

– Что у вас?

Я ему протягиваю бумагу. Он читает:

– «Куркова Изабэлла Алексеевна направляется для работы на радио в обком партии». Ну, идемте. Поздно уже, но идемте. Небось голодная?

Я смотрю: два часа ночи по магаданскому времени. Есть хотелось, но спать хотелось больше всего. Мы поднимаемся в какой-то кабинет. Приносят чай и какие-то бутерброды. А он возле телефона ходит. Тогда были такие большие белые телефоны, с длинными проводами. Он ходит, с кем-то разговаривает. А я даже не обращаю на этот его разговор внимания. Я еще на лестнице ему сказала:

– В вашем Магадане я все равно работать не буду! Я уеду на Чукотку.

– На какую Чукотку, когда написано: Магаданское радио?

– Я на Чукотку хочу, понимаете? Не хочу я в вашем городке работать. Жуткий город. Некрасивый. В нем жить просто неинтересно.

– Ну вы даете!

Я ему успела рассказать, как добиралась до Магадана. Я допиваю свой чай. И он говорит:

– Все, едем. Я сейчас вас довезу до гостиницы.

– Меня поселят?

– Поселят.

– Хорошо, если меня поселят. А дальше что?

– Дальше в десять утра вы придете на радио, оно находится рядом с обкомом партии. Придете к руководству. Дальше все узнаете.

– Но я не буду на радио работать.

– Вот дальше все и узнаете.

Меня поселили в гостиницу. Утром я встала чуть свет, привела себя в порядок. Я стиляга была тогда, волосы у меня были зеленым цветом покрашены. Мне показали, где радио, и я прибежала туда. А там уже переполох. Меня схватили – и к начальству в кабинет. Я с порога говорю начальнику:

– Я у вас работать все равно не буду.

– Что вы себе позволяете? Врываетесь ночью к первому секретарю обкома Афанасьеву. Ночью! И устраиваете там шум! Он сегодня с утра из-за вас чуть не уволил директора Магаданского авиапредприятия.

– Правильно сделал. Таких гнать надо. Как люди могут столько терпеть?

– Золото открыли. Вы понимаете, золото открыли! А где самолеты взять, чтобы всех перевезти, кто едет сейчас на прииски работать?

– Все равно надо о людях думать.

Я тогда не понимала, что такое первый секретарь обкома, да еще Магаданского. Это был очень могущественный человек. Павел Яковлевич Афанасьев[1] его звали.

Радийщики мне говорят:

– Приступайте к работе.

– Да не буду я приступать к работе! Я пошла в обком.

Иван Дмитриевич Горющенко отвечал за печать. Поднимаюсь к нему, излагаю:

– Не буду работать на радио. Отправляйте на Чукотку.

Он говорит:

– Я ничего не решаю.

Уже становится холодно. А я еще из дома, из Перми, от мамы, все вещи теплые и пальто теплое отправила посылками в Певек, до востребования.

Конец 1950-х – всеобщее геологическое время. Было модно быть геологом. Песни были про геологов написаны. И ребят замечательных, умных, интересных привалила на Чукотку просто тьма. И все они были увлечены идеями находок. И я вот загорелась, что тоже чего-нибудь найду. И все у меня будет совершенно замечательно. Мне рассказали, что в Певеке живет пять тысяч человек, из них три с половиной – с высшим образованием. Это в основном молодежь. И что только туда надо ехать. Вот я и решила, что сумею как-нибудь договориться и оказаться в Певеке, на Чукотке.

Весь сентябрь я хожу каждый день в обком. У меня кончаются деньги, мне есть не на что. И тут я на лестнице сталкиваюсь с Афанасьевым. Он меня узнал. Говорит:

– Ну, как? Не улетела еще?

– Куда улетела? У вас тут улетишь!

Он снова привел меня к себе в кабинет. Вызвал кого-то. Быстро написали бумажку, что я направляюсь в окружную газету «Советская Чукотка» в распоряжение редактора, который решит, что со мной делать.

Афанасьев показался мне простым человеком. Он меня потом часто вызывал, чтобы получить информацию, что происходит на приисках Чаун-Чукотского района. Какое-то доверие между нами возникло.

И вот у меня в руках направление в газету «Советская Чукотка». Обком купил мне билет на последний вечерний самолет. А Афанасьев вручил какие-то книжечки про добычу золота.

Под грифом «секретно»

Золото всегда притягивает людей. Особенно большое золото. Сначала открыли промышленное золото в 1929–1930 годах в районе будущего Магадана. И город Магадан возник благодаря золоту. Юрий Билибин возглавил большую экспедицию и подтвердил наличие промышленного золота на Колыме. Причем большие золотые запасы. В 1939 году Магадан получил статус города. Железные дороги, дома, электростанции, чего только не строили!

Тогда же появилась специальная организация «Дальстрой», которую возглавили самые главные чекисты нашей страны. Их переписка сразу шла под грифом «секретно». И говорили, что был даже протокол заседания Политбюро, где речь шла о том, что работать на этих приисках будут только заключенные. Этот протокол Сталин изъял и хранил в личном сейфе. Почему? Потому что там было расписано все про то, как работают заключенные. И какие заключенные.

Когда Дальстрой начал работать, это была военизированная организация. И там начальник лагеря имел право принимать меры для устранения тех, кто не так работает. То есть по его приказу могли расстрелять, но могли и помиловать, и даже выпустить из заключения. Там жили по военным приказам. И все вольнонаемные люди становились тоже военными. Обычно они ходили в гражданской одежде, но по большим праздникам были в своих мундирах.

В 1941 году нужно было заключить договор по ленд-лизу на поставки самолетов и другого вооружения из Соединенных Штатов, чтобы помочь нам, пока второй фронт все обещали открыть. Американцы соглашались поставить оружие, но боялись, что СССР не расплатится. И тогда Сталин (не лично, а через кого-то) предложил президенту Соединенных Штатов Америки послать своего человека на Колыму – посмотреть несколько приисков, чтобы понять, каким огромным богатством золота мы располагаем.

Уильям Гарриман, представитель президента США, был послан специально через Аляску. (Потом Гарриман станет послом Америки в нашей стране. И, видимо, неплохим послом. Во всяком случае, по фотографиям судя, он встречался со Сталиным чуть не каждый день.) Летчик, трижды Герой Советского Союза, вел самолет с Гарриманом. Самолетик был маленький и не мог долететь до Магадана без дозаправки. В совершенно безлюдном месте построили маленькую полосу, где борт мог приземлиться. И деревянный туалет соорудили специально для Гарримана. Дозаправка состоялась. Дальше Магадан. И оттуда сразу же полетели на прииски.

Было три прииска, на которых решили показать месторождения. Отобрали наиболее здоровых зэков, которые более-менее прилично выглядели. Нашли охранников, что-то понимавших в добыче золота. Всех вымыли, причесали, постригли. Одели в новые рабочие костюмы. Поставили в бараках новые кровати с чистыми простынями и одеялами. Все как полагается.

Гарриман приехал. Увидел, сколько золота. А там его несметное количество было, потому что добывали на многих приисках, а свезли на эти три. Американский гость связался со своим президентом. И в этот же вечер в Москве и Вашингтоне был подписан договор о ленд-лизе.

Все это я узнала потом. Ничего подобного в книжечках, которые мне дали в Магаданском обкоме, не говорилось. Но в них я могла прочитать, что в 1950-м году открыли промышленное золото в Певеке. Рассыпное и рудное. На Чукотке были найдены целые огромные узлы, на которых строились прииски, рудники. Следом за первооткрывателями летели самолеты с оборудованием, с теми, кто будет добывать это золото, и теми, кто будет его охранять. Летело новое население Певека, Чаун-Чукотского района.

«Чукотка – кладовая безграничная. Там чего только нет: вольфрам, золото, ртуть, уран», – прочитала я в книжечках и благополучно оставила их в самолете, когда прилетела в Анадырь.

Фальшивые ноты

Мне надо из аэропорта попасть в Анадырь. Спрашиваю:

– Где взять такси?

– Какое такси?

– Ну, до центра города доехать.

– Ты по лиману поедешь на такси? Хотели бы мы на тебя посмотреть.

Все вокруг начали дружно смеяться.

– А что такое лиман? – Я слова-то этого не знала даже.

– Сейчас шуга. Сейчас местные нас разберут. Мы у них переночуем. А утром поплывем. Вот завтра через лиман переплывешь и окажешься в Анадыре.

И действительно, подходит ко мне какая-то женщина, говорит:

– Ну, пожалуйте ко мне. Сейчас попьете чаю, я вам постелю.

Постелила все чистенькое. Я спрашиваю:

– А деньги? – и полезла в сумочку.

Она меня остановила:

– Деточка, да ты что, какие деньги? Утром позавтракаем, я вас провожу на катер.

Утром меня разбудили. Волосы у меня были длинные, и я еще с вечера накрутила их на самодельные бигуди – бумажки с тряпочками, ничего другого у меня не было. Прихорошилась. Я же ехала на первую свою работу. Достала наряд, который мне из Польши привезла Света Каргинова, моя подруга по университету. Она вышла замуж за поляка и мне подарила такой салатовый свитерок и широкую вельветовую юбку – зеленую, а на ней два желтых кармана.

Вот я в зеленой юбке с желтыми карманами. Волосы покрашены зеленкой и завиты. Туфли на шпильках. Ресницы намазаны фиолетовой тушью, которую делали из мыла и пузырька чернил. Я оглядела себя в зеркало и себе понравилась. Я ехала во взрослую жизнь. На свою первую работу. Случилось это 1 октября 1959 года. И важно мне было не опоздать на работу. Иду садиться на катер. Много народу. Надо мной все смеются.

– Ты чего так вырядилась?

– Я же на первую работу еду.

Какая-то женщина говорит:

– Да отстаньте вы от нее! Ничего, как-нибудь доберется. Только тебе там по грязи идти трудно придется.

Поплыли. Я вышла на палубу катера, смотрю, горы, сопки кругом. Красиво. И тут я рассмотрела эту шугу – месиво изо льда, снега и воды. И все это колышется. Вдруг поднялся ветер, весь лиман взбудоражился. Нас стало относить в другую сторону. Я испугалась, прижалась к стойкам.

Мы причалили на противоположном конце Анадыря. Пристань махонькая. Грязь по колено. А нужно пройти огромное расстояние до «Советской Чукотки». А я в туфлях на шпильках. Причем нет никакой палки, и ее нигде не найти. Но я не растерялась. Ногу поднимаю, туфельку снимаю, переставляю вперед. И вот так, переставляя, ползла довольно долго. Пальто было все в грязи, ноги все в грязи. Чертов чемодан светлый – тоже в грязи, его никуда не деть, он тяжелый. И вдруг какая-то женщина выглядывает. Я говорю:

– А можно я у вас оставлю чемодан?

Она схватила мой чемодан, говорит:

– Давай, деточка, – и унесла.

Дальше я уже с туфельками только справлялась.

Добралась до деревянного здания. Там большая вывеска «Советская Чукотка». Открываю дверь. Женщина какая-то с порога кричит:

– Вы куда?

– Я здесь работаю.

– Вы кто такая?

– Я буду здесь работать.

Она закричала:

– Посмотрите, фифа явилась какая-то!

Сбежался народ. Я говорю:

– Достаньте у меня, пожалуйста, из кармана мой диплом и бумагу – направление в газету «Советская Чукотка».

Они достали. В это время открылась какая-то дверь. И они все притихли. Я поняла, что главный кто-то идет. И говорит им:

– А ну-ка, дайте мне бумагу.

Прочитал и приказывает:

– Всем разойтись по местам, а вы, – он обратился к двоим, – возьмите Изабэллу Куркову и приведите ее в порядок.

Я по дороге какое-то зеркало увидела. Близко подошла, посмотрела – ни одной кудряшки на голове. Вся тушь с глаз по лицу размазана. Нечто жуткое совершенно. Пальто в пятнах.

Меня завели в какую-то комнату. Сняли с меня юбку, дали другую. Принесли резиновые сапоги. Пальто отмыли. Унесли сушить. Я вся мокрая стою. Померк мой наряд желто-зеленый.

Мне говорят:

– Иди теперь к главному редактору, Борису Моисеевичу Рубину.

Я стучусь в дверь:

– Можно я войду?

– Заходи, становись сразу к печке, хоть высохнешь.

У него в кабинете топилась печка, я прислонилась к ней, стало тепло, хорошо. Рубин говорит:

– Ну, рассказывай.

– А что рассказывать?

– Где твои вещи?

– По дороге где-то оставила. Потому что мне их было не донести.

– Так, ну ладно, давай, выпей кофе, сейчас принесут тебе. Я из дома взял бутерброды. Потом я тебя провожу. У нас гостевой домик есть.

Мы пошли с ним. И он меня спрашивает:

– А где чемодан-то ты оставила?

– Не помню.

– Как «не помню»? В той стороне или в этой?

– Не знаю.

– Куда ты причалила?

– Вот мы плыли, а потом нас отнесло туда, где маленький пирс. Да бог с ним, с этим чемоданом, подумаешь, там тряпки какие-то пропадут. Не нужен он, я обойдусь без него. Что-нибудь придумаю.

Я шла уже в резиновых сапогах, все хорошо было. Я не знала тогда, что на Чукотке одежду не купить. И вдруг та самая женщина сама увидела нас и кричит:

– Девочка! Вот твой чемодан.

Рубин взял мой чемодан, уже вымытый заботливой рукой, и мы с ним пошли в гору. Сопки кругом. Дома на горушках.

– А почему меня фифой ваши назвали?

– Ну, пошутили.

– Наверное, из-за имени. Что за имя – Изабэлла. Я его терпеть не могу. Когда мы проходили в школе про Изабэллу и Фердинанда, мне придумали даже такое имя – Бэлла-Изабэлла Фердинандовна Куркова. И до самого конца школы так дразнили. Что за имя! Надо от него отказываться. Куркова не может быть Изабэллой. Помогите мне, пожалуйста. Лучше буду я просто Бэллой.

– Ладно, завтра утром поговорим, попробую помочь.

И помог. Он куда-то сходил с моим паспортом, и мне выдали новый с именем Бэлла. Но это я вперед забежала…

А тогда, в первый день мой в Анадыре, мы с Рубиным подходим к симпатичному домику.

– Вот гостевой дом, располагайся, приводи себя в порядок. А завтра утром, часов в десять, появляйся в газете. Все будем решать.

Я вошла, села. На столе для меня лежали свертки с едой. Чайник стоял, плитка. Все было. И тут я наконец поняла, как я оскандалилась. Я не знала, как завтра скажу такому хорошему человеку, как Рубин, что я его обманула, что не хочу работать в Анадыре. Что я хочу в Певек. Что все свои теплые вещи уже туда отправила. Что он подумает? Что я аферистка какая-то. И что теперь с этим делать? А если не захотят меня послать в Певек?

Было грустно. Потом что-то дико завыло. И какой-то ветер стал крутить. Боже мой, что происходит? Темень, крики. Только на следующий день Рубин мне объяснил, что рядом находится колхоз Ленина, и это там ездовые собаки выли. Они в это время воют обычно.

Кое-как я до утра дотянула. Умылась, привела себя в порядок. Хорошо, в чемодане нашлось, что надеть на себя попроще. Волосы косыночкой закрыла. И пошла в «Советскую Чукотку». Прихожу – пусто. Но одна дверь приоткрыта. Я поняла, что это кабинет Рубина. Я постучалась, он говорит:

– Входите.

Я вошла, поздоровалась, он в ответ:

– Ну, давай будем завтракать. Кофе или чай?

– Кофе.

– Рассказывай, кто родители, кто да что.

Я ему говорю все подряд. Слово за слово, и не заметила, как стала рассказывать про аферу, связанную с Певеком. Призналась, что обманула всех. И теперь не знаю, что делать, потому что я остаюсь без теплой одежды. Он говорит:

– Попила кофе, да? Давай договоримся с тобой так. Сейчас я покажу тебе твое рабочее место. Потом мы отправим тебя за каким-нибудь материалом и посмотрим, умеешь ли ты писать.

– Я умею. Я же на практиках была…

Меня отправили в музыкальную школу. Там были расстроенные пианино и рояли, на них детям трудно было учиться играть. Ребятишки анадырские оказались такими симпатичными. Они мне показали весь Анадырь. У всех у них дома побывали, с родителями поговорили. И 10 октября 1959 года в «Советской Чукотке» выходит большой проблемный материал под названием «Фальшивые ноты». Я пишу о том, как важна именно на Чукотке культура, музыка, которая начинается с первых аккордов.

После этого Рубин заходит ко мне и говорит:

– Молодец, написала не зарисовку, а проблемный материал. Умеешь писать. Поедешь в Певек. Я тебя отправляю. Но учти, ты будешь ездить в командировки по приискам. Ты будешь писать про ремонт техники горного оборудования, про промывку золота и олова. И про партийную жизнь – без этого газета не может выходить. А очерки и зарисовки – это в последнюю очередь. Ты будешь получать задания. Если с этим не справишься, соберешь свои вещички, приедешь сюда и будешь работать здесь.

– Я все сделаю, как вы говорите, я буду писать про все, и про партийную жизнь!

Вышла я от него и думаю: «Господи, а что про эту партийную жизнь писать-то?» Это не придумать даже. Комсомолкой я была. Но там с меня ничего не требовали. Пришла к себе, полистала несколько газет, впала в уныние.

Надо сказать, что Рубин был совершенно невероятный человек. Он был главным редактором окружной газеты, писал стихи. Был очень хорошим поэтом. Он в сорок первом году ушел добровольцем на фронт со второго курса Литературного института, хотя у него бронь была. У него отличные ребята работали в газете. И он им очень помогал, печатал их повести в газете. При нем девять человек сотрудников стали членами Союза писателей.

Рубин почему-то поверил мне. Я ему рассказала про Гиперборею. Он спросил:

– Почему ты считаешь, что Гиперборея на Чукотке?

– Она раскололась, континент раскололся на много частей. Большая часть на западе находится. В Белом море, еще где-то. Но хвост и голова – в районе Врангеля, в районе Певека. Это было потрясающее государство, судя по всему. Какое-то невероятное. Судя по легендам, люди, которые жили в Гиперборее, были как бы арийской расы. То есть белые. И вообще, человечество возникло гораздо раньше, чем предполагают ученые. И там сначала было бессмертие. Но они такие заманчивые, эти легенды!..

Рубин слушал-слушал и говорит:

– Чтобы не было ни одной зарисовки, ни одного очерка, пока не встанешь на ноги!

Гипербореец

Прилетаю в аэропорт Апапельгино. С полосы взлетной видна кромка океана. Иду со своим чемоданчиком, думаю: «Надо подыскать какую-нибудь грузовую машину, чтобы двадцать три километра до Певека доехать». Оглядываюсь по сторонам. Вокруг поля, ничего не растет, кроме маленьких цветочков и травы. Ни кустов, ни деревьев. Ничего нет. А главное, ничего не пахнет. Вот не пахнет, и все. Думаю: «Куда же ушел запах?» А он и не приходил туда.

Я долго потом пыталась найти что-нибудь пахнущее на Чукотке. Ничего. И я поняла, что такое запах, только тогда, когда улетела с Чукотки. Вот сели мы в Пермяцком округе. Вышли из самолета. И на тебя вдруг полыхнули запахи. Это было что-то невероятное. Пахло цветами, пахло елками. Мы начали рвать траву. Начали отрывать какие-то куски веточек, коры. В общем, самолет был весь в траве, весь в цветах и весь в березовых листьях. Вот тогда мы поняли, сколько мы потеряли на Чукотке. Вот такая особенность этого края.

Я доехала до Певека, самого северного города России. Кругом много маленьких домиков. Я не сразу поняла, что это бывшие лагерные бараки. Мне показали, где находится райком. Я очень удивилась, когда идти пришлось по каким-то сооружениям невероятным, нигде таких я не видела. Короба метра полтора над землей. В них уложены все электро– и тепловые магистрали, засыпаны опилками и обиты тесом. По ним и горячая вода была проведена в каждый барак. Везде лесенки, переходики всякие. Так приятно было бегать по ним. Это мое любимое потом стало занятие.

Райком оказался двухэтажным длинным зданием. Подхожу к порогу, а там двое медвежат. Я спрашиваю:

– А почему медвежата здесь?

– Мать убили, вот они пережидают у нас здесь, потом их отвезут в Магадан.

– А можно я их покормлю?

Мне дают бутылочку. И тут меня один медвежонок как тяпнет за палец – кровь полилась. Он тут же начал облизывать мой палец, сосать его.

Ребятам-геологам фотоаппараты выдавали только тогда, когда они отправлялись в партии. И вообще, это было время, когда не принято друг друга снимать. Надо смотреть и запоминать душой. Но кто-то в тот первый день и первый час моего пребывания в Певеке имел при себе фотоаппарат и сделал фотографию, которую потом мне подарил. На ней я, на мне шаль, пальтишко и двое медвежат, которых мы кормим.

Поднимаюсь на второй этаж. У меня написано: «К Архипову, первому секретарю райкома». Берусь за ручку двери, открываю. Передо мной высоченный человек. Невероятной красоты. В куртке китайской теплой, там все так ходили. И в пыжиковой шапке. Шапка надвинута на глаза, огромные, серые. Я таких красивых людей просто не видела. Я потеряла дар речи. И просто мгновенно в него влюбилась. Онемела, стою и смотрю. Если говорить по-честному, то для меня это «Алые паруса» были.

Я не буду называть настоящее имя этого человека, которого все называли в шутку Маршалом. А самая знаменитая чукчанка Анна Нутэтэгрынэ («Бегущая по тундре» переводится это имя на русский язык) звала его за высокий рост Большой Чукча. И не просто с симпатией к нему относилась, а была, как и я, в него влюблена. Я же для себя сразу назвала его гиперборейцем, потому что по описаниям гиперборейцы были такими: белокожие, высокие и с очень большими глазами. Я никогда еще не влюблялась, как-то ухитрилась так окончить университет. Никто мне не нравился, ждала какого-то, видимо, принца. И принца я увидела в Певеке. Это как вспышка на солнце. Такой красоты человек был, такого обаяния.

Он что-то спрашивал, а я все это пропустила мимо ушей. Наконец он взял меня за локоть и говорит:

– Вам к кому?

– К какому-то Архипову.

– Архипова нет, пойдемте ко мне в кабинет, я вас проведу к секретарю по идеологии Райкову.

Я дала ему прочитать бумагу, что я направляюсь от «Советской Чукотки» в Чаун-Чукотский район собкором. Мы с ним вошли к Райкову. Я невпопад отвечаю. Райков радушно мне говорит:

– Вы, видно, очень устали.

– Нет-нет, все нормально. Меня должна ждать машина, я хотела сразу поехать на прииск Комсомольский. А вы пока определите, где я буду жить.

Райков ответил:

– Комнату вы получите через два дня. Машина стоит внизу. Сейчас вас к ней отведет вот этот человек, – Райков показывает на моего нового знакомого. – Он – заведующий идеологическим отделом райкома, и он проинструктирует вас. А чемодан можете у нас оставить.

Чемодан я взяла с собой, даже не знаю почему. Может быть, я думала, что переодеться надо. Спускаюсь, и на коробе рядом с райкомом партии встречаю Стэлку Скляренку, с которой вместе училась в школе.

Я кричу от радости:

– Ты что здесь делаешь?

– Работаю. А ты что здесь делаешь?

– Я приехала работать. На Комсомольский еду.

Она забрала мой чемодан.

Дальше мне райкомовец по прозвищу Маршал говорит:

– Ваше дело – топить печку всю дорогу. Вмонтирована она в кабину. Вот дрова, ими надо топить печку. И петь песни.

– Да я не умею петь.

– А это никого не интересует. Водитель не должен заснуть. Потому что неизвестно, сколько вы будете ехать. По-разному складывается.

– Ну хорошо, я попробую.

Я вспомнила весь репертуар и хулиганских, и блатных песен. Во время войны мы с мамой на рынок часто ходили, там их пели какие-то дядьки безногие. И я почему-то запомнила эти их городские романсы. Вспомнила все студенческие песни, которые мы пели в университете. Едем, я подбрасываю дрова, чтобы не замерз двигатель и чтобы не замерзли мы оба. И если я вдруг на минуту замолкаю, водитель говорит:

– Ты замолчала.

Я опять петь начинаю. Там я узнала, что такое миражи. Когда едешь больше суток, миражи начинаются. Тебе видится Певек, что ты доехал, вот – фонари, вот – бараки. Я говорю:

– Ой, приехали, – и начинаю аплодировать.

Водитель мне:

– Закрой глаза на одну минуту. Потом увидишь дорогу.

А дороги-то не было. Одно бездорожье. Так я поехала в свою первую командировку.

Осенний слет

Когда я приехала на прииск Комсомольский, он только строился. Причем строилось со смыслом, учитывались все удобства. Новый промприбор промыл там чего-то. Промприборы – это такая техника, с ее помощью отвалы породы промываются водой. Все ненужное сбрасывается. А вот золото оказывается внизу, в воде. И его оттуда достают. Мне дали два камушка на выбор. И говорят:

– Как ты думаешь, что здесь – золото, а что – не золото?

Я выбрала тот, что блестит. Но это было совсем не золото, а порода, которая иногда сопровождает золото. Природный вид золота – непрезентабельный, это не золотые слитки, которые лежат в банках. Я сама нашла небольшие самородочки и сдала в весовой, когда покидала прииск.

Мне понравились два человека: Лаврентий Павлович Муляр, директор Комсомольского, и Геннадий Каиров – парторг этого прииска. Я ничего еще не знала, и, надо отдать должное Муляру, он сам провел меня по всем точкам прииска Комсомольский.

Я вызывала, наверное, чувство сострадания. Я была тощая до невозможности. Маленького роста. Не тянула даже на свой возраст. Два хвостика завязывала на голове или один большой хвост. И вряд ли сначала они думали, что из меня что-то получится. Но все помогали мне.

На Комсомольском мне очень понравилось, несмотря на то, что были очень далекие дороги от одного промприбора до другого, где мылось золото. Понравились лица ребят. Им устроили призыв по путевкам комсомола. Там было много молодых. Я даже на танцы там успела сходить. И с рабочими с промприборов танцевала.

Совершенно потрясенная приехала я с прииска Комсомольского: и золото в руках подержала, и все посмотрела. Кроме этого, в сердце у меня – алые паруса. Бывает, наверное, такое наваждение. Когда такое чувство на тебя сваливается. Да еще в райкоме партии!

Поскольку жилья своего у меня так и не было, пришлось мне ночевать у Стэллы Скляренко и ее родителей. Поселок замирал приблизительно к 12 ночи, когда все выключали свет. Когда бараки замирали, мне становилось одиноко. В один из первых дней я вышла поздно вечером и почувствовала, что еще не совсем, не до конца приклеилась к Певеку…

Через два дня отмечают окончание полевого сезона. Всегда оно в начале зимы праздновалось, в клубе собралось все местное начальство геологическое. И все остальные геологи. Это всегда был большой праздник. Я была приглашена, потому что я – корреспондент.

Я спрашиваю подругу:

– Стэлла, а как одеваться?

– Одевайся красиво, они все будут красиво одеты.

– А в другое время можно плохо?

– А ты не знаешь? В тундре они в грязи все время. Там они сами стирают в грязной воде со всякими глинами. Поэтому здесь уж они намываются. После бани приходят красавцами. Все самое лучшее надевают.

Тундра, вообще-то, вещь жуткая. Ходишь с головы до ног весь замотанный. Не знаешь, кто тебя там прокусит. На Чукотке комара можно убить только кулаком, иначе его не прихлопнуть, такой он здоровый. Ты идешь, весь мокрый. Тебе жарко. Солнце все время, оно вообще не заходит, дошло до горизонта – и никуда не исчезает. Не прячется. Краешек его все равно виден. Это уже закат перешел в рассвет. Вертолет сказал: через три часа буду. На шестнадцатый день вертолет так и не прибыл. Ребята наваливают все на себя. И тащатся с этим. Как они это все выносили, непонятно.

Я пришла в клуб. Клуб деревянный, простенький. Но там царит какой-то особенный дух. Собралась вся «знать» Певека, интеллигенция, учителя. Сидят красивые молодые девушки, молодые ребята. Отдельно большой стол – сидит начальство. А дальше Стэлка меня дергает так за рукав и говорит:

– Посмотри, твои райкомовцы пришли.

Действительно, все, начиная от первого секретаря, пришли сюда, в зал. И сели за тот же стол, где сидело руководство. В их числе и мой знакомый райкомовец. И вот он подходит ко мне и говорит:

– Вам чем-нибудь помочь здесь, вы впервые на таком вечере? Это главный сбор за весь год, даже Новый год не так празднуется. Танцы будут. Так что ждите, все впереди.

– Ну хорошо, тогда у меня к вам просьба. Пожалуйста, познакомьте меня с самым интересным, самым известным человеком среди геологов.

– Пожалуйста, идемте.

– Прямо сейчас? Но они там что-то едят и пьют.

– Прямо сейчас.

Он повел меня к Чемоданову. Это действительно был самый знаменитый человек Чукотки. Самый знаменитый золотарь. Подходим к симпатичному человеку, не совсем молодому, импозантному. «Мой райкомовец» говорит:

– Можно я познакомлю вас с Бэллой Алексеевной Курковой? Это новый корреспондент, собкор «Советской Чукотки», она вот только недавно приступила к своим обязанностям. И, естественно, ее интересует больше всего работа геологов. По-моему, она сама даже мечтала стать геологом.

Искать золото на Чукотке было трудно. И каждый пришедший в тот вечер в клуб подтвердил бы это. Ведь там вечная мерзлота, весной и летом она не растаивает до конца. Тот, кто ищет, – всегда в холоде. Я обвела глазами зал. Передо мной сидели геологи, которые буквально вчера вернулись из глухой тайги. Это были красивые сильные люди.

Я рассказала Чемоданову о замысле:

– Давайте регулярно делать материалы о новых открытиях. О геологах.

– Я согласен.

– А для начала… Вот тут какой-то юбилей у вас намечается. Давайте большую статью, на разворот. Я договорилась с редакцией. Можно я к вам приду?

– Давайте завтра. Сегодня вот отпразднуем, а завтра я вас жду.

Чемоданов мне показал нескольких лучших геологов. Среди них был Сергей Гулин, и бросалось в глаза, как он был красиво одет. «Пижон», – подумала я про себя.

Этот вечер был особенный. Меня познакомили в клубе практически со всей интеллигенцией Певека. И люди это были очень интересные.

Чемоданов

На следующий день мы сидели с Чемодановым над статьей. С Николаем Ильичом я как-то сразу нашла общий язык. Он так просто держался, хотя был самый главный человек в геологии. Его уважали и враги, и друзья. Существовало соперничество между первыми геологами, которые открывали Колыму, и теми, которые открыли золото на Чукотке.

Когда Чемоданов открывал золото на Чукотке, все возражали:

– Нет там никакого золота. Ничего там не будет.

А Николай Ильич настаивал:

– Там есть золото. Породы совершенно такие же, как на Колыме.

Николай Ильич Чемоданов работал в Тенькинском районе на протяжении десяти лет. Чукотка и Магадан тогда были едины, то есть считались одним районом. И однажды Чемоданов на одном из совещаний в Магадане заявляет, что хотел бы перевестись в Чаун-Чукотское РайГРУ (геологоразведывательное управление). Золото там искать. Его не сразу поняли. Место это считалось бедное, никудышное. Все колымские не воспринимали Чукотку, не верили, что там что-то будет. Все привыкли к тому, что Чукотка оловянная. Подумаешь, олово добывают. Хотя Чукотка во время войны очень выручила страну. Но ее как золотоносный район отвергали начисто. И вдруг Чемоданов, лауреат Сталинской премии за Колыму, сам просится туда.

Против него поднялась целая борьба. Совещание за совещанием. Надо или нет на эти поиски тратить народные деньги? Золото влияет на поведение человека. На совещании все золотари вальяжно себя вели, как великие. Причем у них у каждого была своя точка зрения на добычу рассыпного золота, на добычу рудного золота, где оно есть и где его нет. Но Николай Ильич имел друзей в министерстве, он всюду разослал записки, использовал все свои силы. Завертел все и стал первооткрывателем золота на Чукотке. Богатейшего узла золотоносного.

«Открыто промышленное золото на Чукотке», – пишет он в докладной записке начальнику Дальстроя.

Чемоданов, как и все, кто были на руководящих должностях в РайГРУ, получил генеральское звание. Но узнала я об этом буквально дней за десять до отъезда, когда покидала Чукотку. Я не думала, что больше не встречусь с Николаем Ильичом. Но он рано ушел из жизни. Почему-то все геологи рано уходили из жизни. Работа очень тяжелая была…

Николай Ильич был сложный человек, очень разборчиво подходил к геологам. И строгий был. Но с ним было интересно работать. Старинный большой стол у него в кабинете с зеленым сукном. Всегда абсолютно чистый, это, наверное, кагэбэшная привычка. Ни одной бумажки никогда, хотя он писал записки.

Тогда, зимой 1959 года, Чемоданов срежиссировал мою статью сам. Я гордилась тем, что получила благодарность от своей редакции за отличный материал. Но настояла, чтобы подпись в газете стояла Чемоданова. А потом мы с ним продолжили. Мы сделали статью «Вчера – лотки, сегодня – драги». Она занимала две полосы газеты. Целый проект публикаций о геологах был составлен на год вперед.

Все руководители РайГРУ спорили между собой, где познакомились Чемоданов и промывальщик Власенко. Они постоянно были вместе. Чемоданов обращался к Власенко исключительно по имени – Леша. Никогда ни один начальник хоть какого-нибудь ранга из дальстроевцев не называл заключенного по имени, да еще так тепло – Леша. И это удивляло всех. И никто не мог понять, где же они встретились, откуда они друг друга знают. Начальник, в общем-то, высшего ранга и простой зэк.

Самым удивительным было то, что они понимали друг друга без слов. Они очень мало разговаривали. Но все замечали, как они переглядываются. Причем ничего вроде бы особенного. Посмотрел Чемоданов, чуть дрогнул глаз у Власенко. И все, Власенко берет проходнушку, идет, моет в ручье и приносит золото. Вот вам и весь разговор.

Власенко был удивителен тем, что у него не было никакого геологического образования. Но он один из немногих «имел глаз» на золото. То есть он находил золото там, где мыли все уже до него, все знаменитые геологи, и не находили. Пустой ручей, кажется, нет тут золота никакого. Приходил Леша со своей проходнушкой, шуровал в ручье. Мыл. И намывал золото. «Имел фарт на золото», – говорили опытные добытчики. Было у Леши какое-то особое шестое геологическое чувство, которое дает возможность в пустыне в любой найти золото.

Сохранились воспоминания бывшего главного геолога Шмидтовской геологической экспедиции, который описывает все, что связано с Власенко. Интуицией обладал Власенко. «Пусто, все было пусто. Подходит Власенко, вскрывает дерн. И тут же у него в проходнушке лежат самородочки. Есть золото!»

Чемоданову нужно было добыть килограмм весового золота для того, чтобы доказать, что на Чукотке есть оно. Тогда месторождение признали бы промышленным, и можно было ставить прииск. И вот, в очередной раз переглянувшись, Власенко и Чемоданов начали свою работу. То есть Чемоданов пошел куда-то смотреть какие-то документы, а Леша начал мыть на глазах у всей изумленной геологической публики.

На Баранихе и до него мыли золото. И не находили, никто не находил. Проходили уже по пятьдесят раз эти места. А Власенко намыл за одни сутки целый килограмм золота. Это золото было сразу же отправлено в Москву, а дальше – в золотую кассу нашей страны. Доложили, соответственно, в Политбюро – выше органа не было. И с этого началось строительство прииска Комсомольский, потом и других приисков. Чукотка считалась оловянной, и вдруг она после этой промывки Власенко стала золотой.

Точка, на которой Власенко намыл первый килограмм золота, была очень важна для Чукотки. Ее впоследствии так и называли – «точка Власенко». Но, сколько я ни искала в свой последний приезд в архиве геологическом хоть что-нибудь о Власенко, хоть портретик, хотя бы какое-то напоминание о том, что вот он намыл золото, которое стало большим открытием для Чукотского национального округа и для страны, ничего подобного не нашла. Нигде ни одной бумаги. Мы просмотрели даже списки людей, которые были выдвинуты на Ленинскую премию. Там была хорошо знакомая фамилия – Чемоданов. Но он был последним в этом списке почему-то. А впереди идущие в списке фамилии вообще были никому не известны, не знали мы таких геологов, которые там числились главными.

Шестьдесят лет назад я работала с Чемодановым над большой статьей о геологах Чаун-Чукотского района. И там было целых два больших абзаца об Алексее Власенко. Приходит газета – этих абзацев нет, их вычеркнули. Я звоню Рубину, чтобы узнать, что произошло. Он говорит вполголоса:

– Потом, не спрашивай больше ни о чем, потом расскажу.

Я думаю: может, там что-то случилось? Проходит полгода – ни слуху ни духу. Тогда я уже собрала побольше материала об Алексее Константиновиче и написала очерк, посвященный Власенко. И вдруг мне отвечают из газеты по телефону:

– Очерк не принят, он не будет опубликован.

– Как не принят? Что, плохо написан?

– Нет, отлично написан, но не будет принят.

Я возмутилась жутко. Тут подозвали к телефону Рубина. И он говорит:

– Приезжай, как раз совещание с обкомом будет проходить. И я тебе все объясню.

Я приезжаю в Анадырь. После совещания Рубин зовет:

– Заходи ко мне.

Я зашла в его кабинет. Говорю:

– Я возмущена до предела.

Рубин мне шепотом начинает объяснять, что очерк не может появиться, потому что Власенко сидел в лагере. Доставлен был сюда на специальном пароходе. Отсидел полный срок. И они познакомились с Чемодановым в лагере. Но только один был сиделец, а другой – на много рангов выше.

Власенко прожил недолго. Он работал потом прорабом. Его обожали все. Олег Куваев[2] о нем написал очень хорошо в своем трехтомнике. Опубликовал. То есть все вспоминали о нем, как о невероятно красивом человеке. Очень молчаливом. За ним гонялись журналисты, а он убегал от них. И вдруг он заболел. А на мысе Шмидта была страшная пурга. И вертолет с врачом не мог сесть. Его отправили на вездеходе. А это очень тряское дело – доставить тяжелобольного человека на вездеходе. В больнице сделали операцию, у него что-то не в порядке было с желудком. Через два дня Власенко не стало. Он умер 13 августа 1962 года. Леше не было и сорока лет. Хоронили его с большим почетом. И это был почет не придуманный, а особый. Все знали, что Власенко был зэк. Все знали, что он был сверхталантливый человек. И очень скромный.

Лешу похоронили. Проходит несколько лет, кто-то приезжает. Хотели разыскать могилу, но она куда-то исчезла. Нет ее, и все тут. Не оставили места, куда люди, в благодарность за то, что он делал для своей родины, могли бы прийти и положить хотя бы иван-чай или великолепные незабудки чукотские. Как клеймо какое-то поставили на человека. Хотя все знали, что он невиновен, что зря отсидел. Что он сделал то, что не могли сделать самые знаменитые геологи: открыл большое золото Чукотки, которое много лет будет приносить большой доход нашей стране.

Я у вас всему учусь

В один из дней меня разыскал Маршал, мой новый друг, который опекал меня. Он повел меня к бараку, где располагалась редакция районной газеты «Чаунская правда». И говорит:

– Пока вы не устроены, вот этот столик, маленький столик можете занимать. И даже от нас можете звонить в Анадырь. Или Анадырь пусть вам звонит.

Я приехала работать в собкоровском пункте «Советской Чукотки». И делилась с «Чаунской правдой» информацией. У них не было денег на командировки, а я очень любила командировки. И поэтому, куда бы я ни ехала, я в запасе привозила и для них информацию. Сюжеты, которые не повторялись в «Советской Чукотке». И поэтому у нас сложились с «Чаунской правдой» теплые отношения.

Каждую неделю надо было три информации давать по телефону. Причем было ограничено время. Скажем, вот утром тебе давали один час. И в течение этого часа можно было передать информации и даже целые корреспонденции. Днем в три часа дня тебе давали время тоже в пределах часа. Ты мог продиктовать что-то свеженькое для газеты «Советская Чукотка». А уж дозвониться кому-то из родных в другие города – это последнее дело, это почти не получалось. Да вдобавок ничего не слышно было.

Когда ты разговариваешь, ты не можешь сказать: «Прииск Комсомольский», надо сказать: «Хозяйство Муляра». Как только ты говоришь: «Прииск Комсомольский», тебя обрывают:

– Вас предупреждали? Сейчас отключаем. Говорите как положено.

И несколько раз бывало, что меня отключали. Хотя вражьи голоса прекрасно ориентировались, где прииск Комсомольский, где хозяйство Муляра.

Ужас, какие задания мне присылали по всяким починам партийным. Писать приходилось про промприборы, про драги. Это действительно было очень сложно. Я ломала себя. Кроме этого, у нас были очень строгие правила в газете, нужно было 40 процентов штатных материалов, а 60 процентов материалов нештатных. И за этим следили всякие комиссии партийные. Что требовалось? Вот, скажем, я привезла с прииска Комсомольского несколько своих заметок и несколько материалов, которые написали сами рабочие: бригадир, горный мастер. Моя задача – подправить этот материал, что-то переделать, но сохранить первозданность текста авторского.

Я отправляла все телеграфом. По 30 копеек за слово платила, потом мне эти деньги возвращали. Я давала большой доход, потому что очень много писала. И, соответственно, много отправляла. А в конце месяца собирала все листочки внештатников в особые конверты и бандеролью отсылала в Анадырь, чтобы не было неприятностей у газеты. Потому что, если придет комиссия, надо предъявить листочки, которые были написаны внештатными авторами. Я это строго соблюдала. И потом всегда можно уговорить человека сделать доброе дело. Не знаю, может быть, потому, что я еще молоденькая тогда совсем была, я говорила:

– Вы мне помогайте. Я же только начинаю, я и у вас всему учусь.

Люди как-то хорошо откликались.

Мне давали спецодежду, сапоги, брюки ватные и ватную телогрейку. И я ходила, накинув шаль из пуха. Моя бабушка из козьего пуха связала ее. Специально обучилась этому, связала и прислала. Шаль простецкая такая, и я простецкая в ней. Но уж очень уютное тепло было. И шаль эта на многих фотоснимках моих есть, кто-то щелкал там по ходу дела.

А еще у меня был красный колпак с длинной-длинной кисточкой. Один раз волосы синим цветом были покрашены, другой раз – красным. За мной бежала стая мальчишек и кричала: «Стиляга!» А мне нравилось. Ну а потом мне кто-то, кого я уважала, посоветовал:

– Ты ведь журналист. Тебе надо следить за своим обликом. За своим поведением. И за тем окружением, которое с тобой рядом. Потому что от этого зависит твоя репутация. И доверие людей к тебе.

Мне это внушили довольно быстро, и я очень рада была, что этому мгновенно научилась.

Не с кем поговорить

Сижу как-то за своим столом в «Чаунской правде», пишу материал, вдруг входит райкомовец Маршал.

– Пошли, – говорит.

– Куда?

– Смотреть жилье.

Вот тут я и пригляделась, что такое Певек: поселок абсолютно одноэтажный, бараки зэковские. Мой райкомовский друг приводит меня в один из бараков. Коридорчик, по одну сторону двенадцать комнат и по другую – двенадцать. Рядом огромная, по самую крышу, помойка. Жуткая помойка. Туда все можно было выносить. И, собственно говоря, другого выбора не было. Сваливали все прямо под окнами.

Я сказала:

– И как я буду жить рядом с такой помойкой?

– Как все живут, – отвечает райкомовец. – Весной все бульдозерами скинем в Северный Ледовитый океан.

– Вам не стыдно океан засорять?

– А это, – говорит, – все утонет.

Я развела руками. Но потом выяснила, что помойка эта – Клондайк. Это замечательно. Потому что на помойке мне нашли раскладушку. Ее отмыли, починили, но часть тех штучек, на которые натягивают полотнища раскладушки, не смогли приделать. Говорят:

– Может, обойдетесь?

– Да. Обойдусь.

Простыни показали, где купить. А матрас был. На помойке нашли шкаф самодельный для платьев и для белья. Его красили прямо в комнатушке, которую мне дали. И предложили:

– Давайте мы вас пока на три дня поселим в барак геологов. Они сейчас все в отъезде. Вы там переночуете три ночи. Придете, а тут все будет чистенько, все будет хорошо.

Барак геологов был огромный. И назывался почему-то «Рахмановка». Он стоял на самом берегу пролива, где уже кончался Певек. Я не знаю, что там находилось в лагерное время, но барак был поистине гигантский. И это было неудивительно. РайГРУ громадное, партии большие. Шутили, что там даже тараканы были ориентированы на поиски и добычу золота. Временами там приходилось по семь человек на место, но в итоге потом находили, где всех расположить. Многие самые знаменитые геологи прошли через эту «Рахмановку». Это было настоящее жилище геологов. Посреди барака стояла железная печка, и на ней всегда кипел чайник.

Как-то раз меня пригласили как журналиста на комсомольское собрание в РайГРУ, где все геологи размещались. Это было большое двухэтажное здание. Над входом – череп какого-то доисторического животного. Строгая пропускная система.

В РайГРУ в тот день обсуждалось начало нового полевого сезона. Мы выходим оттуда с парторгом Травиным. Он такой весь застегнутый на все пуговицы комсомолец. Тут навстречу нам по коробам идут ребята. И Травин говорит одному:

– Куваев, а ты почему не был на комсомольском собрании?

Кто такой Куваев, я тогда не знала. Прогульщик отвечает:

– Забыл.

– Еще раз забудешь, мы тебя исключим из комсомола.

– Да делайте, что хотите. – И пошел дальше, даже не стал останавливаться.

Травин продолжает возмущаться:

– Вот талантливый геофизик, очень талантливый. Но абсолютно с ним не справиться. Делает что хочет, и вообще такой диссидент.

– А что он, диссидент, делает?

– Ну, он строптивый очень, дерзит начальству. На комсомольские собрания не ходит.

Я вздохнула, посмотрела на этого скучного Травина. Думаю: «С тобой все понятно, у тебя никто не будет ходить на комсомольские собрания».

А вечером я возвращаюсь с работы в геологический барак, а навстречу идет парень с большой дырой на свитере. Деревенщина по внешнему облику. Рыжий совершенно, и очень кудрявый. И издалека кричит мне:

– Ты кто такая?

Я тоже кричу:

– Не твое дело!

Он продолжает:

– А ты чего так намазалась темно-синим чем-то? В твои глаза страшно смотреть. Ты посмотри на себя в зеркало, где ты такое откопала?

Я ему в ответ:

– Ничего удивительного: в СССР тушь делается из мыла и пузырька чернил. Могу поделиться технологией. А потом, это не твое дело. Ты хам.

Он подошел поближе:

– Слушай, все куда-то разъехались, не с кем поговорить даже. Пойдем выпьем коньяка.

– Ты что, с ума сошел? Я вообще спиртного никогда не пила. Не пойду никуда.

– Давай тогда выпьем чаю, вот лавочка. Дневальный сейчас принесет. Ну, сядь, пожалуйста, хоть поговорим. Целый день ни с кем не разговаривал.

– Ты, – говорю, – только что разговаривал. Тебя из комсомола исключали.

– Да пусть исключают. Не обращай внимания.

Мы стали разговаривать. Куваев первый начал:

– Ты знаешь, я из деревни, но учился в самом престижном вузе Москвы. У меня мама – деревенская учительница, папа на полустанке работал. Когда я поступил в институт, все говорили: «Как это ты прошел по конкурсу, деревенщина?» Я скрыл, что у меня была золотая медаль. Сказал, что сдал все на пятерки, и меня приняли. В ответ все хохотали и говорили: «Деревенщину профессора любят, они хорошо к деревне относятся». Вот так, – говорит, – и ходил все время «деревней». Сдал первую сессию на «отлично», причем я учился в особой группе. Потом так же вторую, третью, четвертую – на «отлично». Но все равно я был для них «деревенщиной». Я читал книги, которых они даже в руках не держали, но все равно я был «деревенщиной». Пока я не стал побеждать на общем первенстве Москвы на соревнованиях по лыжам. Тут они удивились, что эта «деревенщина», оказывается, на лыжах великолепно катается. Долго выясняли, где, что и как. Я рассказал: «В лесу родился, и в лесу учился кататься». Стали получше относиться. Окончил вуз с красным дипломом.

Дальше он говорит:

– Мое имя скоро будет везде на картах.

– Хвастун.

– А ты чем можешь похвастаться?

– А я итальянский язык учила в Ленинградском университете. Вот потом после Чукотки поеду в Италию, буду там работать.

– А чего сразу-то туда не поехала?

– Кто бы меня пустил? Что ты, не понимаешь, что ли?

– Вот такие, как ты, пижоны надо мной издевались в институте. А потом стали в друзья напрашиваться. Ты знаешь, я ищу Гиперборею.

– А я вот мечтаю прокатиться на лодке внутри Гипербореи, и чтобы дождик шел. Так будет красиво.

– Ты знаешь про Гиперборею?

– Знаю. И знаю, кто первый рассказал об этом. И чьи карты были первые. Все знаю. Я для этого и приехала на Чукотку, чтобы увидеть Гиперборею.

– Так давай тогда в экспедицию поедем прямо весной на Врангеля. У меня прибор новый есть, я сам его сконструировал.

Я задумалась. Отпустит ли Рубин меня?

Куваев продолжал:

– Учти, там много секретов, потому что там много золота. Много всего прочего было на этом континенте. А про золотую бабу аримаспов знаешь?

– Знаю про золотую бабу аримаспов. То ли сибиряки ее сделали, то ли чукчи. Каждый себе присваивает. Ее никогда не найдешь, потому что непонятно, где географически надо ее искать.

– А я знаю. Я уже ходил со своим другом несколько раз и почти нашел. Она есть, мне чукчи рассказывали, а чукчам я верю.

И вдруг Куваев спрашивает:

– А ты о чем думаешь, что ты в себе носишь?

Я говорю:

– А я ношу в себе грех гордыни.

– Какой еще грех гордыни, что это такое?

– У меня был отец. У меня была фамилия другая. И я была другая. Отец звал меня Принцессой, очень любил меня. Он был летчиком и в Испании жил у какой-то хозяйки, которую звали Изабэлла. Имя ему это понравилось, и он меня так назвал. Я была кудрявая-кудрявая, белокурые длинные кудрявые волосы у меня были. Я помню, как он, вернувшись из Испании, где он воевал, привез мне много туфелек и много всяких платьев. Одни туфельки были лаковые. Ты видел лаковые туфли?

– Нет.

– Во время войны мы бы, наверное, погибли, если бы не было этих двух чемоданов с туфлями.

Куваев смотрел и не понимал, к чему я веду:

– Ну и что отец-то?

– Отец… Он – орденоносец, он весь особенный. Я почти его не видела, домой он не приходил, видно, где-то жил в другом месте. Мы все время были с мамой вдвоем. Мне исполнилось пять лет. Однажды приходят летчики к маме и говорят: «Давай ключи от квартиры! Твой муж тебя бросил, тайно развелся с тобой. Он сейчас все свое заберет. Он с другой женщиной уезжает на Дальний Восток, на Халхин-Гол». Они вытребовали у мамы ключи от квартиры. И ушли. А на следующий день мама мне говорит: «Папа уезжает от нас…» Я говорю: «А как же я?» – «Он хочет тебя украсть. Тогда ты больше никогда не увидишь меня». Я говорю: «Сегодня вечером у него спрошу». Вечером спрашиваю: «Папа, а ты что, уезжаешь от нас?» Он молчит. Я говорю: «А меня, принцессу, ты что, не берешь?» – «Нет, – говорит, – тебя беру». – «А маму?» – «А маму – нет». Я говорю: «Тогда я с тобой не поеду». И пошла заниматься своими делами, потому что не понимала, что происходит. Никто ни с кем не ссорился.

А потом мама мне говорит: «Сегодня вечером мы идем в гости к моей подруге, ты ее знаешь. Но у меня к тебе просьба. У нас безвыходное положение: отец нас бросает, уезжает от нас. Тебя, правда, он хочет выкрасть и увезти с собой. Тогда ты никогда не увидишь меня. Потому что меня он не берет. Может быть, я в чем-то перед ним провинилась. В этих гостях нас закроют в маленькой комнатке, и ты должна сидеть молча, если ты хочешь, чтобы я была с тобой. В противном случае он тебя увезет. Мне с ним невозможно бороться. Никто не станет меня слушать. Он делает что хочет, ссылаясь на свои ордена».

Мы отправились с мамой в гости. Нас с ней посадили в темную кладовку. И вскоре я услышала голос отца, который кричал: «Принцесса, где ты?» Я сжалась вся. А мама приложила к моим губам палец. Я хотела отозваться, но вспомнила, что я останусь тогда без мамы. И крепче к ней прижалась, у меня, видимо, текли слезы. Я понимала, что должна молчать. Вот в пять лет я это поняла, что решается что-то главное в моей жизни. И я молчала. Дальше отец покричал, покричал. Ему показывали, видимо, комнаты. А потом он исчез. Пришли хозяева этого дома, сказали, что все, он уже уехал. Мы вышли с мамой. И мама говорит: «Не надо плакать. Мы с тобой будем жить вместе. Нас же двое. Это не так плохо. Ну, может быть, он еще одумается и приедет к нам». Утешала, как могла. Но я поняла, что произошло что-то ужасное. И вот тогда, видимо, что-то переломилось в моем характере, в моей судьбе и во мне во всей. Все в дальнейшей жизни упиралось в этот момент. Я все время его вспоминала. И все время думала: может быть, он вернется? Мне поэтому нужно было как-то выделяться среди людей. То балериной думала стать, то еще кем-то, все хотелось какой-то знаменитой стать, чтобы об этом узнал мой родной отец. И вернулся бы к нам ради того, что вот у него такая замечательная дочь. Но этот фокус не получился. Ничего не вышло.

Он уехал, и даже денег не оставил, а мама не работала тогда… Я не помню даже лица его. Не осталось ни одной фотографии, ничего. Помню только, был мотоцикл.

Мотоцикл был большой, он купил его после того, как съездил на войну в Испанию и получил ордена. Возвращались они по двое, по трое, он ехал через Париж. Кроме туфель и тряпок он привез еще пластинки Петра Лещенко. Вот эти пластинки остались, и все школьные годы мы под них танцевали. Хотя родители категорически запрещали, говорили, что он запрещенный, белогвардеец. Но мы тайно собирались, когда они были где-то, и отплясывали.

Я шум мотоцикла помню, я цвет бензобака – темно-зеленый – помню. Мотоцикл стоял где-то у подъезда. Отец приходил с работы, спрашивал: «Хочешь прокатиться?» Помню яркий солнечный день, и я в таком красивом платьишке, с кудрями. Помню руку отца в гимнастерке, помню цвет его формы. Я сижу справа от него на баке. Он и меня придерживает, и держит руль. Мы вихрем мчимся. И он гордится мной. И больше я ничего о нем не помню. О человеке, который был моим родным отцом, я ничего больше не запомнила. Я даже отчества его не знаю. Звали его Федор, фамилию я называть не буду. Фамилия красивая. Может быть, я здесь, на Чукотке, что-нибудь открою, какое-нибудь месторождение… И отец захочет со мной наконец познакомиться…

Олег слушал. Мне показалось, что у него в глазах были слезы. Он погладил меня по спине и сказал:

– Да не нужен он тебе. Обойдешься без него. Знаешь, сколько ты тут друзей найдешь? Я сделаю все, чтобы тебе никогда плохо не было.

Вот с этого началась наша дружба с Олегом Куваевым.

Улановой не выйдет

Олег меня Белкой обычно звал. Иногда Люськой. Он знал, что я крещена была Людмилой. Годика два мне было, я без конца болела. И мама мучилась оттого, что я болела. И какая-то одна знакомая старушка маме говорит:

– А ты потихоньку свози ее в церковь, давай я тебе подскажу куда.

Было это недалеко от Брянска. И мама привезла меня в какую-то церквушку. Мне взрослые наказали:

– Все, что происходит сейчас, ты должна забыть. Не должна вспоминать и не должна никому рассказывать. И не должна ничего говорить отцу.

Вечером, когда мы приехали домой, та старушка маме сказала:

– Сними с нее крестик и зашей в подушечку, пусть она спит на этой подушечке.

И меня еще раз проинструктировали: ни в коем случае ничего не говорить отцу. Вот после вечерних полетов отец появляется на пороге. Только вошел, я бросилась к нему и потащила к своей подушечке. Взяла его руку, чтобы он нащупал крестик. Он разодрал подушку, увидел крест.

– Что это?

Я рано начала говорить – ну и, как умела, все успела рассказать про то, что происходило в церкви. Был это 37-й год – самый опасный для жизни. Самое посадочное время. Отец военный, член партии. Посмотрел на маму и говорит:

– Что ты наделала? Ты хочешь, чтобы меня расстреляли?

Если бы донесли, то его бы точно расстреляли. Никто не донес, слава Богу. А дальше он сам нас бросил.

Та жизнь, о которой я рассказывала Олегу, действительно поменяла меня. Все это произошло из-за отца. Мы с мамой остались одни. И конечно, это была уже совсем другая жизнь.

После отъезда отца я заболела и попала в больницу. Там детей стригли наголо, у кого вши были. У меня волосы были совершенно белокурые, до плеч опускались. Белокурые и кудрявые. Когда мне эти кудри расчесывали, я орала диким голосом, потому что больно было невероятно. Их много было, этих кудрей. И я всячески протестовала против их расчесывания. Стричь меня в больнице не собирались, но у меня была температура, и я кричала:

– Я хочу, чтобы мне остригли волосы!

Мама утром за мной пришла, ей меня вынесли, а она говорит:

– Была девочка, а вы мне принесли мальчика.

Какой крик я подняла там:

– Мама, ты что, это я!

Волосы уже белокурыми не выросли и никогда не стали кудрявыми. Приходилось прибегать к краскам. Но с красками я очень много экспериментировала. У меня были волосы зеленые, у меня были волосы бордовые. Зеленые волосы были зеленкой покрашены. Бордовые волосы – акварельными красками. Были волосы синие, сиреневые. В общем, почти все цвета я испробовала на своей голове.

Когда мы с мамой жили вдвоем, я все время с ней была в парткабинете. В войну у нее была карточка 400 граммов хлеба, и у меня карточка 400 граммов хлеба. Вот, собственно, весь наш доход. Хотя в райкоме партии, при котором существовал этот парткабинет, выдавали большие пайки, муку и все другое, но маме не полагалось. Она была простой библиотекарь и даже не член партии.

Жили бедно, война шла. Мама как-то достала из-под кровати два чемодана, которые отец привез из Испании. В одном чемодане лежало 20 пар моих туфелек. А во втором чемодане – мамины и мои платья. Все это было очень нарядное, и все ушло в разные деревни, где мама выменивала вещи на хлеб и картошку.

Был еще один замечательный чемоданчик из Испании. Из настоящей кожи, очень красивый. Косметический. Внутри были флакончики из хрусталя. Видимо, что-то там, в этих флакончиках-баночках, должно было храниться. Все эти флакончики и баночки я тайно вытаскивала и дарила своим подружкам. Что-то разбивала. Такая осталась память о том времени, когда мне было пять лет.

Потом я поступила в хореографическое училище. Жестоко с нами обращались там. Ты держишься за палку, опускаешь локоть – тебе бац! линейкой преподаватель. Мне надоели эти батманы, эти плие и прочее. Надоели до полусмерти. Я каталась на портфеле вместо того, чтобы делать уроки. И вышла из-под контроля полностью. В какой-то момент я поняла, что Улановой из меня не выйдет, и согласилась уйти из хореографического. Правда, это тоже была трагедия.

Мама вышла замуж за Алексея Ивановича Куркова. Он оказался очень хорошим человеком. Его фамилию я ношу и никогда не меняла. Даже выходя замуж, не меняла, потому что он дал мне только все самое хорошее. Отеческое. Мама не ходила на собрания в школу, когда меня там ругали. Отправлялся Курков, который всегда меня защищал.

Меня держали дома в строгости. В будние дни, когда никого не было дома, меня закрывали на ключ. И все мое общение происходило из форточки. Внизу работали пленные немцы, я им спускала на ниточке кусочки хлеба, посыпанные сахарным песком. Мне их было жалко, они ободранные – брали хлеб и благодарили. Потом я переходила на другую сторону, на кухню, там другая была форточка. Там я общалась с дворовыми ребятами, моими друзьями, с которыми мы бегали по крышам, по чердакам, прыгали с дровяных сараев в глубокий снег. В общем, была неплохая жизнь, и даже если сидишь взаперти, ты находишь выход из положения.

Мама работала библиотекарем. И однажды в дом к нам принесли большой такой портрет Сталина, нарисованный на стекле. И большой альбом красного цвета, толстый, с пластинками, где были все выступления Сталина. Маме сказали:

– Ольга Петровна, мы решили временно хранить это у вас.

– А мне некуда положить, это слишком ценно.

– Но вы обязаны это хранить. Сталина надо повесить на стенку. А альбом положить на видное место.

Мама, когда вечером пришел отец, спрашивает его:

– Что делать?

А он говорит:

– Оля, сделай так, как тебе сказано.

– Сейчас повесим на стенку.

Портрет этот висел долго. Я его боялась, этот портрет.

Уйдя из хореографического, я пошла в обычную школу. И в новом классе мне очень понравилась одна красивая девочка. Мы все какие-то были провинциальные, неинтересные. А у нее были другие манеры. Она умела себя держать. Она была невероятно хорошенькая. У нее всегда были красивые бантики, хотя она очень скромно была одета. Кто она, никто не знал. Знали, что зовут ее Диана, фамилия – Михайловская. Мне не разрешали с ней дружить, и это странно было, потому что больше никогда таких вмешательств в мою личную жизнь от родителей не было.

И вот, чтобы иметь свободное время, я сказала родителям, что буду заниматься в музыкальной школе. Мне наняли учителя. И на два часа законных я уходила с папкой из дома. А на самом деле шла туда, где жила Диана. Мы с ней подружились. Она всегда сидела у окна на третьем этаже, в обнимку с котом, целовала его и грызла ему усы.

Я кричала снизу:

– Диана, ну что? Пойдем гулять, или я поднимусь к тебе?

Чаще всего она говорила:

– Поднимись ко мне.

Она ждала меня у дверей, чтобы я только не встречалась с их соседями. Диане я приносила иногда какой-нибудь вкусный бутерброд, яблоко. Она всегда отказывалась. Я говорю:

– Диана, ты раздели пополам, и с мамой вечером съедите. Только не говори, что это я принесла. А просто скажи, что тебя угостили.

Когда я в первый раз вошла в ее комнату, меня поразила удивительно скромная обстановка. В комнате площадью метров семь-восемь, не больше, стоял маленький столик, за которым, видимо, обедали. Стояла кровать, на которой они вдвоем с мамой спали. Два стула. Тогда все жили приблизительно так. Тем более что это был маленький военный городок. И у нас тоже была скромная обстановка, но у нас было больше необходимых вещей. А тут такой минимум: две ложки, две чашки. Они даже не решались на кухню выходить готовить. Они на плиточке на окне варили себе еду.

Но вот что примечательно, у них стоял сундук, потрясающей красоты сундук. Он блестел, был высокий. Сундук завораживал. Такой зелененький. Такими штучками кожаными зелененькими был оклеен. Замочек на нем висел очень красивый. Меня он очень заинтересовал, но я не сразу рискнула приступить с расспросами про сундук.

Диана была скупа на рассказы. От своих одноклассниц я узнала, что дядя ее – первый секретарь райкома. Но он никогда у них не бывал, и вообще у них никогда никого не бывало. Мама ее, красавица, работала станочницей на заводе. У нее была приятельница, одна на все времена. Такого замкнутого образа жизни я больше в своей истории не встречала. Это страх, это был дикий страх перед всем тем, что впереди будет.

Как-то Дианина мама, тетя Анечка, мне говорит:

– Спасибо тебе, что ты дружишь с Дианой. Я видела, что она стала как-то повеселей.

Потом постепенно, когда мы с Дианой стали совсем близкими подружками и секретами делились, она потихоньку сказала, что дядя никогда у них не бывает, ему нельзя. И никто не знает, что они его родственники. Я спросила:

– А что такое могло случиться, что он от вас отказался? Он же паек, наверное, получает. Таким, как он, в райкоме дают муку, сахар. Я видела все это.

Диана как-то шепотом сказала:

– Нас увезли, чтобы мы остались живы с мамой. И мы не ходим никуда, мы ни с кем здесь не знакомы. Мы вот ничего о себе не рассказываем. Я тебе не скажу, в каком городе мы жили. Папу увели, и нам сообщили, что его расстреляли. И нас сразу же повезли сюда. Главное, чтобы мы ничего не рассказывали о том, кто был наш отец. И ничего не рассказывали, кем была мама. Ты учти, ты хранитель главного секрета, ты уже знаешь кое-что о нашей жизни. Только никому не рассказывай, потому что может пострадать твой отец, он военный.

Я поняла, что это какой-то опасный секрет, который она мне доверила. Я очень берегла его. И стала еще как-то с ней ласковее, что ли, внимательнее. Приносила ей всякие книжки. Родители мне в детстве давали деньги на них. Я сама ходила в книжный магазин и покупала все новинки. Я прочитала «Далеко от Москвы», «Кавалер Золотой Звезды» и много другой всякой мути подобной. Тогда не продавалась западноевропейская литература, не продавалась наша настоящая классика. Даже «В окопах Сталинграда» было невозможно купить.

И однажды Диана открыла мне тайну сундука. Он был ей подарен на день рождения вместе с содержимым. И был полон книг писательницы по фамилии Чарская. Никто из нас, школьников, тогда учившихся, не подозревал, что существует такая писательница. В сундуке были только эти книжки. Там больше ничего не лежало. Ни одной тряпочки. Мы до дна все вытащили. Мы проверили, пролистали все книжки. Ничего не лежало.

Книжки были с блеском оформлены, там были изумительной красоты рисунки, королевские. Там всякие принцессы, принцы, люди богатые и дети богатые. Это были своеобразные светские сказки, как я теперь понимаю, о детях и для детей того дореволюционного времени. Чарская, как я потом выяснила, была невероятно популярна перед революцией.

Я заранее спросила у родителей:

– А вот говорят, есть такая писательница, Чарская.

Папа не знал, кто это такая. Мама знала и сказала:

– Ее читать нельзя, она запрещена.

Диана дала мне одну книжку прочитать. Но как сделать так, чтобы родители не увидели? Две комнаты у нас было, тесно мы жили. Что делать? Мы с Дианкой обдумывали долго, как я буду читать.

В девять вечера меня укладывали спать. И не разрешалось ничего читать после девяти, это закон был, и перечить бесполезно. А мне хотелось читать книги. И тогда я придумала. Время от времени я простужалась, у меня болели уши. Мне купили синюю лампу. Она включается, греется ухо, и боль потихоньку уходит. И вот я достала эту синюю лампу. Укрылась одеялом с головой, лампой и книжкой. Конечно, темно было под одеялом, но к утру я закончила читать книжку Чарской.

Тогда я ничего не знала про наших императоров, императриц, про династию Романовых. Эти разговоры не велись. Целый мир открылся мне, яркий, блестящий. А вокруг нас все неинтересно. Еще со времен войны страшно – вдруг прилетит самолет вражеский. Разрушенный дом рядом – не достроили какой-то Дом культуры. Все говорили, что там живет банда Черной Кошки. Я в школу во вторую смену ходила, и мне надо было мимо этого дома проходить, и было страшно.

Книжку Диане я вернула перед школой. Мама ее уже ушла на работу, к своему станку. Диана открыла, говорит:

– Следующую книжку я дам тебе завтра.

Через день я снова кричала в окошко, еще до прихода Дианиной мамы с работы:

– Мне подняться к тебе?

– Поднимайся.

Я поднялась. Диана грызет усы у кота. Я говорю:

– Оставь хоть один ус коту, ну что ж ты так издеваешься?

Такой был серый облезлый кот. Но у меня было впечатление, что коту это даже нравилось. Диана открывает снова свой сундук. Выдает мне следующую книжку.

До середины я ее дочитала, когда моя мама увидела меня с синим светом. А надо сказать, что я под одеяло предусмотрительно укладывала еще две советских книги. Когда меня обнаружили, я ухитрилась быстренько, не выключая лампы, спиной лечь на томик Чарской. Мама вытащила у меня книжки советские. «Кавалер Золотой Звезды» и еще какую-то чепуху. Отругала, я поклялась, что больше никогда в жизни лампу включать не буду. И стала думать, что же мне делать. Кроме лампы ничего не выдумаешь. Деться некуда, квартирка маленькая. Все под надзором. Грустно, конечно.

Но книжку Чарской я дочитала другим способом. У нас в школе парты были с откидными крышками…

Надо сказать, что я была неспокойным учеником. Хлопот со мной было много. Скучно иногда на уроках было. Я возьму две косички учениц с разных рядов, свяжу потихоньку вместе. Они встают и обе падают. Потом вызывают моих родителей, про меня рассказывают. Я посылала всегда отца. Я просила, умоляла его, чтобы он пошел. Алексей Иванович человек мягкий был. И защищал меня все время. Говорит учителю:

– Вы сами-то что, ребенком не были? Ну, это же нормально все, она ничего такого криминального не делает. Ну, разбросала там что-то вокруг учительского стола. Плохо, конечно. Давайте я сейчас все это сам уберу.

Меня держали всегда на первой парте перед учительским столом, потому что я что-нибудь всегда придумывала. Всем сообщала, где точка кому поставлена, кого вызовут. И тут я приспособилась книжку Чарской класть внутрь парты. Чуть-чуть раскачала крышку. И у меня щель получилась большая. Я читала через эту щель. Учителя это тоже быстро заметили. Правда, не делали обыска, не смотрели, какая книжка.

На другой день Дианка говорит:

– Ты знаешь, я думаю, все-таки синяя лампа лучше. Только ты, может, ее платком каким-нибудь укроешь. Иначе как тебе все их прочесть? Книг-то много. Я просила родителей, чтобы мне побольше этих книг купили.

Это был подарок отца дочери на день рождения. Незадолго до того, как его расстреляли. Диана хотела, чтобы Чарской у нее было много. И отец выполнил ее желание. И я представила себе, как человека арестовали, увели на расстрел. Обыск в доме был, и Диана видела все это. Видимо, это была очень состоятельная семья, по некоторым вещам я это понимала. А дальше – дальше все оборвалось. Последнее, что я представляю: как в эту комнату внесли вот такие какие-то вещички примитивные. Примитивную железную кровать. Серого кота и сундук. И больше ничего. У Дианы даже платьица не было нового. Чарская – это были ее воспоминания об отце, о нормальной жизни, о совсем другом детстве. О людях, которые были с ними.

Я говорю:

– А как ты с этим подарком потом поступишь?

Она ответила:

– Может быть, ее потом когда-нибудь разрешат читать.

Книжки были безобидные. Они были красивые. Там всякие мальчишечьи и девчоночьи приключения. Нам, советским детям, видимо, вредна была сказка о красивой жизни. Я до дна прочитала все, что лежало в сундуке. Я тогда посчитала, что эти сказки очень важны именно в такой жизни, которая была тогда, после войны.

Я тогда сравнивала мир Чарской и мой мир. И казалось: как несправедливо, что в книжках этих запрещенных так все хорошо, а у нас дома на стене Сталин висит. Я вспоминаю Чарскую с большой благодарностью. Она подарила мне детский мир. Но еще она подарила мне то, чем я потом заинтересовалась. Я начала читать книжки по истории. И я уже не так боялась самолета немецкого и не так боялась дядьку, который висел на портрете из райкома партии.

Я стала чаще ходить в театр, мне давали деньги, я покупала билеты себе. Иногда Диану удавалось повести с собой. После хореографического училища я все думала: чем бы таким заняться королевским? И в один прекрасный день, когда меня в очередной раз закрыли на ключ, я срезала все шторы. Разобрала елочные игрушки. И сделала королевские плащи. А дальше мы ставили королевские спектакли. В подвале или прямо на улице. Приходили папы, мамы. Мы изображали исключительно королев и принцесс. Родители радовались, им даже не жалко было, что мы разрезали тюль и разбомбили елочные игрушки.

А дальше я думаю: может быть, попробовать самой писать? Сочинения домашние я писала большие, по четыре тетрадки сдавала. Учительнице трудно было читать. Она говорила:

– Куркова, больше одной тетрадки не пиши.

Я думаю: ладно. И купила тогда тетрадки в клеточку. И жутким почерком (он у меня всегда был, с детства, жуткий) в каждой клеточке я писала. Она сломала глаза на этом. Отец пришел после родительского собрания и мне сказал:

– Пиши сколько хочешь, не обращай внимания.

И учительница сдалась, сказала:

– Ладно, пиши.

Чукотки в списке нет

Я уже перестала думать о каком-то мифическом человеке, настоящем отце, который когда-то был в моей жизни, но мама вышла во второй раз замуж, я ей этого простить не могла, естественно. У мамы появилось двое детей. Родилась Наташа и родилась Ирина. А это уже вызвало у меня ревность. Мама все это, оказывается, понимала. Что у меня депрессия идет от этого удара, который я получила в пять лет. И никогда ни отчим, ни она меня не ругали. Ни за шторы, ни за что. И когда мама много-много лет спустя попыталась передо мной извиниться, даже на колени встать передо мной, что она виновата в том, что я выросла без родного отца, я ее подхватила почти у пола. Я говорю:

– Мам, ты чего? Я эту дурь давно выбросила из головы. Все у нас хорошо, все замечательно.

Маму я, конечно, очень любила. Отец, отчим мой Алексей Иванович Курков, был замечательный человек, он не разрешил маме тратить ни рубля из алиментов, которые присылали мне, не давал в хозяйство их употреблять. Их копили для меня. А я про алименты эти ничего не знала. Уже потом мне почтальон, которая приносила эти деньги, рассказала. Помню, всем шили к какому-то празднику платья, и я попросила, чтобы мне тоже сшили новое платье. А мама мне говорит:

– Денег нет.

А я ей дерзко:

– Но вы же на меня алименты получаете, большие деньги.

Мама молча ушла в другую комнату. Платье новое у меня появилось. И опять мама и отец ни слова мне не сказали.

И вот ситуация: я понимаю, что в аттестате зрелости придется поставить мою настоящую фамилию. В классе я была Бэллой Курковой. Мы переезжали с одного аэродрома на другой, и никто ничего не знал о нас. И потому мне было стыдно, что во время вручения аттестата откроется, что я неродная Алексею Ивановичу дочь.

Я раздобыла адрес (из квитанции об алиментах) и написала своему настоящему отцу: «Откажись от меня, мне нужно сменить фамилию. Потому что ты мной никогда не интересовался». В ответ пришло сухое письмо: «Я не откажусь. Ты боишься, что тебе придется в моей старости за мной ухаживать?» Я не боялась этого, мне такое и в голову не приходило, что нужно еще за ним ухаживать. Обидно мне было, что у всех родные отцы, а он никогда мной не интересовался. Так любил, и вдруг бросил нас. Это было для меня потрясение.

Я благодарна Алексею Ивановичу за все, что он для меня сделал. Он пошел к старшему военпреду, который еще и народным депутатом был. Рассказал историю, что будто бы потеряли мое метрическое свидетельство.

Меня послали по врачам, которые спрашивали:

– А когда ты родилась?

Я отвечала:

– Мама говорит, двадцать шестого декабря тридцать пятого года.

Так и написали. В общем, выдали мне новое свидетельство о рождении, согласно которому я Куркова Изабэлла Алексеевна. Отец у меня – Курков Алексей Иванович, и мама – Ольга Петровна.

Еще в школе, где-то в восьмом или десятом классе, я придумала себе «программу жизни». Я тогда была убеждена, что могу заранее спланировать всю свою жизнь. Я мечтала стать журналистом. И придумала, что вначале буду жить на Чукотке, потому что это самое отдаленное место нашей страны. Отработаю там столько, сколько надо после окончания университета, а потом – в Антарктиду. Это же тоже очень интересно! Лодку можно прицепить прямо к айсбергу и двинуться вместе с ним весной по узенькому какому-нибудь проливчику. Во всяком случае, мне так хотелось. А потом я приеду в Ленинград.

Дело в том, что я помню свою жизнь в военных городках. Полусельская школа при аэродроме. Мы все время жили в военных городках. И как-то удалось уговорить учителей, чтобы нас собрали после восьмого класса и повезли в Ленинград. А для меня этот город был мечтой.

Когда я в первый раз попала в Ленинград, я ахнула. Это было гораздо большее потрясение, чем когда я в первый раз увидела Париж или когда я увидела Венецию. В Ленинграде я в первый раз увидела купола. Я их видела только на открытках и в кино. Но кино тогда было черно-белым, и журналы были черно-белыми. А наяву все оказалось так изумительно красиво! Нас, целый класс, привезли на Петроградскую сторону, в какой-то школе на Большом проспекте мы спали. Номер ее не помню. Школа приняла нас как умела, тогда сложное время было. Спали мы на каких-то матрасах, даже белья не было. И до волдырей исхаживали ноги. Вот так же со мной было в первый раз в Париже. Когда я попала в Париж, ходила все ночи напролет, и подошвы ног были в огромных волдырях. То же самое случилось задолго до Парижа в Ленинграде.

Первым делом я полезла на Исаакиевский собор. Тогда можно было подняться на самую верхушку. Внутри по куполу шли две лесенки, перекладинки маленькие. Ты ползешь, не дай Господь оглянуться назад… Высота несусветная. Страшно до жути, но гораздо страшней было спускаться.

Что я еще помню о Ленинграде начала пятидесятых? Помню, что увидела разруху. Реставрация настоящая загородных дворцов началась в 1958 году. А когда я приехала, реставрации еще не было. И Екатерининский дворец в Царском Селе был с крышей, которая наполовину лежала на земле. Эти раны я чувствовала, как раны человека. Я поняла, что стоят раненые прекрасные дворцы, им нужно золото. А на Чукотке вот только что вроде открыли большое золото. Я поняла, что нужно мне быть на Чукотке. Что, может быть, я сумею что-то такое написать как журналист, чтобы побольше золота все-таки выделяли на купола и шпили Ленинграда. (Мне и в голову не приходило, что настанет время, и мы внесем изменения в Конституцию на Съезде народных депутатов, и этот город вернет свое первоначальное имя – Санкт-Петербург.)

Увидеть его и не влюбиться в этот город было просто невозможно. О жизни в этом городе можно было только мечтать, поэтому я и поехала учиться в Ленинградский университет.

Университет, филфак, где было отделение журналистики, – небольшой зелененький дворец на набережной Невы. Я поступила в ЛГУ в 1954 году. Нас 60 человек было на отделении журналистики. Мы получили прекрасное образование. На филфаке была лучшая профессура. Лучшая во всем Советском Союзе. Это Макогоненко, Бялый, Пропп. Первые три курса нам читают античную литературу, историю дипломатии, дают блестящее образование, а потом пошла какая-то ахинея про советскую печать, спецкурсы про экономику. Нам это было неинтересно, и мы, как правило, убегали с этих лекций. Когда родители присылали нам деньги, то мы шиковали – шли в «Лягушатник», шли в «Север», еще куда-то – мороженое есть, хотя я его терпеть не могла. Принцип был такой – гостей водить. А потом у тебя не оставалось денег. Купить винегрет и гречневую кашу – на это хватало всегда. Но иногда вечером есть очень хотелось.

Я жила в общежитии. Сорок человек в комнате было. Ужас просто. Придешь вечером – в столовой есть нечего. И ты робким голосом с порога спрашиваешь:

– У кого-нибудь корочка хлеба есть? Нет ли у кого-нибудь черствого кусочка хлеба?

Всегда у кого-нибудь находился. И у меня находился, я тоже давала. Ты брал воду. Ел корку, запивал водой, и хорошо. Потом на Чукотке, когда я возвращалась из командировки, я тоже входила в комнату и говорила:

– Нет ли у нас черствого кусочка?

Хотя в комнате кроме меня никого не было. Начинала искать в тумбочке, на которой стояли ведро с водой, плитка. Находился какой-нибудь засохший кусок. Я мазала его красной икрой, засовывала в рот и спокойно, съев этот кусок, ложилась спать. Это тоже было прекрасно. На самом деле, очень сытно оказывалось, хотя кусочек и был маленький.

Пятый курс университета, 1959 год. Заседает комиссия по распределению. Я прихожу и говорю:

– На четвертом курсе я просила, чтобы вы мне достали место на Чукотке.

Заветная Чукотка должна была дать мне очень хороший старт.

Но члены комиссии говорят:

– Нет, увы, Чукотки в списке нет.

– Как это нет?

Проверили несколько раз:

– Нет. Ну, не прислали запросы оттуда, нет Чукотки. Но есть Магадан. На радио.

Я начинаю спорить с комиссией. А мне говорят:

– Подумай, как же ты поедешь в Магадан там или на Чукотку? Ты посмотри на себя. Ты же сплошное самовычитание.

Я была очень тощей. Маленькая, худенькая… Я говорю:

– Я все выдержу. Давайте мне этот Магадан, я там разберусь, в Магадане.

В общем, с большим трудом я получаю Магадан. Я даже плакала на комиссии:

– Не отдавайте никому Магадан, дайте мне.

Дали мне Магадан. Стали меня собирать. Мама купила мне светленький чемодан, я туда все свое уложила, потом мама запаковала.

Впервые все эти откровения, связанные с семьей и моей жизнью, я рассказала Олегу Куваеву. Потому что и он мне все откровенно рассказывал.

Олег Куваев

Куваев незадолго до меня появился на Чукотке и еще недавно был студентом. Он начинал свою практику в поселке Эгвекинот. Когда практика закончилась, уехал в Магадан, в геологическое управление, но надеялся получить вызов для работы на Чукотке. Он работал в своих первых партиях. И был чрезвычайно талантливым геофизиком. Удивительный жизнелюб, очень веселый, радостный по натуре человек. Он мечтал о том, что проживет долгую жизнь, опустится на дно Северного Ледовитого океана. Верил, что найдет золотую бабу аримаспов и серебряную гору, где можно ножом отрезать от горы серебро чукчей.

Про Гиперборею я прочитала, еще когда училась в университете. И оказалось, что мы с Олегом Куваевым помешаны на этой мечте. Каждый по отдельности. Он узнал о ней, когда учился в Геологоразведочном институте в Москве.

Мы быстро подружились с Куваевым. Он был старше меня на один год. И вот как-то Олег собирается в длительную командировку в Магадан. Я попросила его, чтобы он зашел в библиотеку и посмотрел, что там есть по истории Чукотки.

Олег говорит:

– Самый лучший источник, если тебе нужно узнать о строительстве социализма в Певеке, это Наум Пугачев.

– Кто такой Наум Пугачев?

– Наум Пугачев был послан сюда в начале тридцатых годов. Чукотка тогда Хабаровскому краю подчинялась.

Он пообещал что-то узнать и написать мне. Когда Олег прислал свое первое письмо, напечатанное на машинке, я, не распечатывая, отправила его назад со словами: «Письма имеют ценность только тогда, когда они написаны самим человеком. Потому что я смотрю на твои буквы и понимаю, в каком ты настроении писал. Что с тобой происходит. Это чувствуешь через письма». Дальше все письма он мне писал от руки.

Как геофизик Куваев занимался специальными измерениями. И я понимала, что, действительно, это жуткая работа. Очень рискованная. Он и его команда садились на маленьких «аннушках» на дрейфующий лед. Асы-летчики и асы-геофизики. Измеряли приборами, что находится под дном Ледовитого океана. Причем это были такие короткие посадки и подъемы. Посидят, измерят, взлетают и опять садятся. Так продолжалось с утра и до ночи. А дальше они шли спать. И вот, когда он заканчивает письмо, обычно пишет: «Ты знаешь, летчики бунтуют, они устали, требуют, чтобы выключили свет». Они все вместе там в каком-то бараке спали, и наука, и летчики.

В одном из писем Олег мне писал: «Ты знаешь, за все прошлое лето я встретил одного-единственного комара, хотя объехал 600 километров по морю, лазал на горы, был на острове Врангеля и так далее. И комаров не было».

Столько в голове его рождалось мыслей. То под землю надо лезть, то нужно по какому-нибудь болоту вплавь переправляться. То он лодку гудроном поливал для путешествий по океану. И на этой утлой лодке, чтобы не видел портовый надзор, надо было выползти глубокой ночью. Потому что из Чаунской губы на таком суденышке не выпустили бы, там все-таки следили за порядком.

Я далеко с ним не плавала. Я боялась Олегу признаться, что не умею плавать. Могу по-собачьи только барахтаться возле берега. Я страшно боялась воды, потому что когда-то тонула в детстве, меня за волосы вытащили и едва откачали. И поэтому каждое плавание с ним было для меня на грани возможного. Выплывем – не выплывем. А он радовался жизни, греб и по Тихому океану, и по Северному Ледовитому. Где он только не плавал!

Однажды вечером я прихожу с работы в свой барак. Стук в дверь. Входит Олег и показывает телеграмму: «Умер отец». Ему нужно на похороны, а с билетами на Чукотке вечные проблемы. Я-то летала без билетов. Помашу самолету – меня сажают на рейс. И тут я говорю:

– Олег, я все-таки журналист. Хоть я еще новоиспеченный журналист, но я достану тебе билеты. Ты сиди здесь, в бараке, и жди. И я найду машину до Апапельгино, до аэропорта.

Я подняла на ноги райком партии. Достала ему бесплатные билеты. Но самое главное, я вырвала у кого-то машину, чтобы довезти вовремя до самолета.

Когда он забирал вещи, я увидела его комнату в «Рахмановке». Там были две кровати. Над одной висела фотография Куваева, над второй – другого человека, Сергея Гулина. Они делили комнату на двоих. Как это часто бывает, то дружили, то враждовали. На прощание он крикнул соседу:

– Серега, вот Бэлла, она только что приехала. Постарайся помочь ей там кой-что достать у наших хозяйственников. Потому что ей комнату дали, там надо обустроиться.

Им почему-то казалось, что жизнь моя была трудной. На самом деле все было наоборот. Это у них была очень сложная жизнь. А мое дело – достать машину и ехать на ней в какую-нибудь командировку, сделать репортаж, очерк, – это гораздо легче, чем искать золото. Сколько жизней положено было за это золото!

Так мы познакомились с Сергеем. Могу сказать, что на всю мою жизнь до конца, до самого последнего часа жизни в моей памяти останутся и Олег Куваев, и Сергей Гулин. Просто два совершенно удивительных человека. Я по-разному к каждому из них относилась. Это были люди, ни на кого не похожие. Настолько интересные, образованные. Они читали такие книги, о которых другие геологи даже не слышали. Знали работы зарубежных геологов. Они лезли во все самые невероятные экспедиции. Они тонули, проваливались в какие-то ущелья. С ними происходила масса каких-то вещей. И никогда никаких жалоб ни на что. И даже не вытащишь рассказа об этом ни из того, ни из другого. Настолько это были нестандартные люди. Им нравилась эта жизнь. Вся эта палитра жизни со всеми трудностями. Им нравилось это северное солнце, им нравились эти чертовы сыпучие сопки. Им нравился Северный Ледовитый океан.

Его величество Северный Ледовитый океан – он особенный. Подходишь к нему, и такое впечатление, что он дышит и разговаривает с тобой. И ты ощущаешь какое-то и свое величие, а не только этого океанища. Твое величие в том, что ты приехал сюда набираться мужества, всего самого лучшего, что может быть в мире. Земля эта так прекрасна!

Шефство

Я переселилась в свой барак. Он был на улице Сталина. Номер дома не помню, но номер телефона помню – 2-24.

Плитка – самое большое достижение цивилизации – была. Обыкновенная: четырехугольная, керамика. На ней я грела вилку и накручивала кудри. И у меня от этого всегда были обожженные руки.

У меня была раскладушка, она скрипела, буквально орала. Белье постельное я покупала каждую неделю, потому что не знала, где и как его стирать.

Мне все помогали устроиться на новом месте: и ребята из Гидрометцентра, и геологи. И, конечно, мой новый райкомовский друг.

На помойке нашли доски «сигнальные». Когда я работала, то плотно закрывала ими окна. Это был знак, что ко мне даже стучаться нельзя. А когда я не работаю, у меня два окна были нараспашку. Заходи – будет тебе кофе. На тумбочке стояли плитка и джезва. Чайник и ведро с водой. Каждый сам варил себе кофе.

– Хочешь строганину?

– Пожалуйста.

Залезай на один из подоконников. Там и оленина, и какая-нибудь рыба. Рыбу свежую я не ела никогда. Только соленую. Я и оленину полгода не ела. Я проехалась на оленях, и после этого просто не представляла, как я могу есть оленье мясо. Ела только красную икру, ее было много. Свежего засола.

А еще у меня стояла вазочка на тоненькой-тоненькой ножке. И каждый входящий приносил взятку – шоколадку небольшую. Я шоколад не ем теперь уже много лет, как уехала с Чукотки. 60 лет не ем шоколад, не выношу. На всю жизнь наелась.

У меня стоял столик такой маленький – столик-тумбочка. Я открывала дверцы и ноги туда вставляла в тапочках. И это у меня был рабочий стол.

Когда Олег уезжал и сказал Сергею Гулину: «Ты помоги Белке устроиться», – Гулин мне притащил чертежную доску. Положил на тумбочку, в которую я ноги засовывала. Так как она покато лежала, писать стало гораздо удобнее. Я не хотела брать. Зачем подношения? А Гулин говорит:

– А так удобно. Ты попробуй. Я тебя отведу к хозяйственнику, ты скажешь ему спасибо.

На том и договорились. Действительно было удобно.

Куваев и Гулин просто взяли опекунство надо мной. Вот приходят они с Сережей ко мне. Разговариваем. Они книги принесли. У Сергея кто-то в магазине работал, в книжном. И пришли бандероли с книгами. Сереге достались Джойс и Фицджеральд. Мне – два тома Хемингуэя, по тому Ремарка и Грина. Потом мы поменялись книгами.

У нас был свой мыс, совершенно замечательный, изумительный. Он справа был от основной горы, Певекской двуглавой толстой горы. Мы туда ходили. Олег, я и Сережа.

Обычно командовал Олег:

– Молчание!

Мы приземлялись. Бревно там лежало наше, мы приземлялись на него, и через пять минут вокруг нас – глаза. Это нерпы подплывали, близко-близко. И глазели на нас. Мы, замерев, просто сидели. Чем мы их привлекали? Что они там думали про нас, я не знаю.

Нерпы чрезвычайно любопытны. У них глазищи очень похожи на человеческие. А если учесть, что они всплывают не совсем, а всплывают глазами, ты сквозь воду видишь эти огромные глаза. Чтобы их не спугнуть, ты не должен шевелиться. Потому что ты слово скажешь шепотом, они тут же уплывают.

Мы очень часто гуляли на наш любимый мыс. Гулин любил читать Бунина, знал наизусть и прозу его, и поэзию. А Куваев любил рассказывать о своих экспедициях.

У Олега всегда в кармане были спички и чай. Он заходил в будочки, их строили себе ловцы гольца и там снасти оставляли. Куваев набирал там кружек, ставил какую-нибудь большую банку металлическую между камушков, разводил огонь и быстро заваривал чай. И дальше мы говорили о смысле жизни, о любви. Деликатно и красиво. Это какой-то был душевный отдых и растворение. И ощущение, что ты живешь на другой планете, совершенно точно возникало. Особенно когда закат с рассветом соединяются. Ярко-желтый цвет переходит в оранжевый с зеленым или с синим. А если вдруг небо потемнело, так с темно-синим. Бывают закаты с черными полосами. Яркое оранжевое солнце, синева, и вдруг идет поперек черная полоса. Откуда она берется? Откуда такие краски возникают?

Океан, небольшой такой галечный мыс и сопки – огромный плацдарм из сыпучего камня. И один цветочек какой-то, один-единственный, нежно-розового цвета. Растет себе и растет. Откуда он растет? Я попробовала разгрести и посмотреть, что там под ним. Никакой земли не видно, ничего подобного. Вот такие чудеса на Чукотке есть.

У океана магическое воздействие на человека. Я всегда гордилась, что жила на берегу Северного Ледовитого океана. И я рада, что моя молодость прошла не среди суеты какой-то, а в этом совершенном умиротворении. В этой невероятной красоте.

Таежный Байрон

Каждый по-разному попадал в Певек. Кого, как меня, манила романтика, кого звала геология. Работать на вечной мерзлоте тяжело, но интересно. Народу было не так много в поселке Певек. Правда, когда открыли золото, самолеты только и успевали везти народ на трактовую, в поселки, которые далеко от Певека располагались. Добыча золота началась полномасштабно. И поиски золота увеличились. И поэтому народу прибавилось. Но все равно мы все, живущие в Певеке, знали друг друга. Каждый день ты по этим коробам ходишь, встречаешься, сталкиваешься с кем-то. Даже был такой обычай: просто говорить «здравствуйте» человеку незнакомому, как это бывает в деревнях. Такая была обстановка. Кто-то выделялся для тебя из толпы, кто-то был такой, как все. Вот Сережа Гулин меня поразил сразу. Его в шутку дразнили Лордом Байроном. Он держался совершенно отстраненно от всяких коллективов. Ни с кем никаких тусовок.

Сергей был петрограф, специалист по гранитам. Он не любил беседовать с малознакомыми. Не делился никакими геологическими мыслями. У него были свои друзья, но они все, в основном, остались в Ленинграде. А в Певеке, по-моему, было 2–3 человека – не больше, с которыми он как-то общался.

Вот, скажем, геологический вечер. Первый большой сбор, на котором я была. В тот момент, когда что-то налили в рюмки, Гулин как-то аккуратненько с этой рюмочкой отправился от стола в какой-то самый дальний угол зала. Когда кто-то к нему подошел, он тут же поставил рюмку на окно. И заспешил куда-то. В общем, он всегда сторонился людей. Если ему начинали задавать вопросы, он находил причину для того, чтобы прервать беседу. Вопросов он вообще не любил. И подчеркнуто отдельно жил.

Поначалу, когда он приехал, места не было даже в геологическом бараке, и его поселили в красный уголок. И там он был самым счастливым человеком, потому что не надо было никого пускать к себе. Он просто закрывался на ключ и из-за двери всем отвечал:

– Пишу статью. Занимаюсь отчетом.

Потом, когда Гулину пришлось жить вдвоем в одной комнате с Куваевым, они прикрепили с помощью скрепок фотографии над кроватями: на одной – Гулин, на другой – кудрявый рыжий Олег, чтобы никто не перепутал кровати. Гости Гулина должны были садиться на кровать Гулина. А друзья Куваева, соответственно, на другую. Так они делили территорию.

Столько добра они сделали мне. Они определенным образом сформировали меня как человека. Такая, какая я есть, я стала благодаря тому, что жила рядом с двумя парнями, которые ничего не боялись. Которые любили работу. Которые, как казалось на первый взгляд, не совершали никаких подвигов. Но само их существование было и подвигом, и авантюрой, и романтикой. И ни на что не похожее житье-бытье.

Сергей Гулин не очень любил Певек, в том числе еще из-за того, что не довел до конца то, что было его удачей, его звездой. Он приехал в Певек через два года после окончания ленинградского Горного института уже маститым геологом. Ему было тогда двадцать четыре года. Он уже открыл знаменитое Томторское месторождение редкоземельных металлов, которые используются обычно при строительстве трубопроводов. На Земле их очень мало. Большая партия геологическая работала за год до Сереги и не заметила, а он открыл Томторское месторождение! Это большое по площади месторождение в Якутии. Богатейшее.

Все шло хорошо, Гулин успел провести лабораторные работы. Есть даже в каком-то геологическом журнале снимок, где он сидит за микроскопом, обрабатывает материалы вот этого Томторского месторождения. Но вдруг неожиданно он получил телеграмму из Ленинграда: там случилось большое несчастье, ему срочно пришлось покинуть Томтор. Причем он не доделал капельку буквально из того, что нужно было доделать, – какую-то пару таблиц. Сергей оставил вместо себя человека и умчался. А потом, когда дома все было улажено, он попросил, чтобы его вернули туда же, в Томтор. Но не тут-то было, его не пустили. Вот так он оказался в Певеке. В РайГРУ, где работал и Олег Куваев.

Министр землепользования позже рассказывал мне, что Гулин обладал невероятной наблюдательностью и умением складывать все факты – географические, геологические, делать анализ математический, физический. Иногда по одному камушку ему удавалось составить целую схему будущего месторождения. Вот таким он был геологом.

Гулин был всегда подчеркнуто красиво одет. Однажды мы с ним оказались вместе в клубе, на танцах. Туда нас притащила Стэлла Скляренко. Ей Сережка очень нравился. И она рассчитывала, что он первую ее пригласит, но он пригласил меня. Я рассмеялась, говорю:

– Ну что же вы, пришли со Стэллой, а зовете танцевать меня? И потом, что вы делаете на танцах, вы же Байроном вроде прикидываетесь?

– Ну, бывают же исключения.

Я продолжаю:

– Вы разодеты, как на бал, и вдруг опустились чуть ли не до народных танцев. А костюмчик-то, – говорю, – вы как, в Париже шили или где?

– На Петроградской стороне. У одного и того же портного, мама заказывает.

Потом как-то мы еще где-то встретились, я говорю:

– Ну как? Новый костюмчик еще не пришел от мамы?

Он разоткровенничался:

– Еще нет. Не время. Мама раз в два года всегда заказывает мне костюм. Она говорит: «У нас с тобой в семье много несчастий. Но мы не должны показывать, что нам плохо. Мы должны быть подчеркнуто всегда красиво одеты. И держаться так, как будто у нас все хорошо». Она так и приучила меня. И я иначе не мыслю своей жизни.

– Но вы такой наглаженный всегда, вам кто-то помогает?

– Я сам все умею. Я и стираю, и наглаживаю. И дырки могу зачинить.

Мы с ним шли по коробам, был уже вечер. И вдруг к нему подходит какой-то мужчина и говорит:

– Сергей Александрович, завтра зайдите в первый отдел.

– Хорошо.

Мы пошли дальше. Гулин прервал молчание:

– Видите, это первый отдел, они от меня никогда не отстают. То одно, то другое. То надо объяснения, то еще что-нибудь. А все из-за того, что отец мой был врагом народа. Значит, и я – враг народа. Поэтому к секретным документам меня не допускают. Вот вся моя жизнь. Поэтому мама меня и обучила такой обороне. Выглядеть всегда хорошо, и работать хорошо, что я и делаю.

Нет дорог

На Чукотке меня заставляли делать репортажи о ремонте горной техники, о бригадах коммунистического труда, о всяких райкомовских заморочках. Всем приходится выполнять какой-то труд, который не по вкусу. Ну что делать? Надо – значит, надо. Рубин считал, что газета не может без этого выходить. Я делала это для Рубина. Так было надо, чтоб газета эта существовала, чтоб ее не закрыли.

Я мало времени проводила в Певеке, все больше была в командировках. Мне говорили:

– Ну что ты носишься по этим командировкам? Зима же. Там сейчас не так много работы.

– Во-первых, интересно. А во-вторых, ну что сидеть на одном месте? Материалы-то нужны разнообразные.

Вначале я вообще боялась, что меня могут отозвать, если я не буду освещать партийную жизнь, горную промышленность и так далее. Поэтому из страха писала много. А потом это уже вошло в привычку. Да и интересно было каждый раз ездить на новое место.

Когда меня вызывали в Магадан к первому секретарю или к Чугуеву, который возглавлял Совнархоз, я без всякого блокнота любые цифры приисков наших – Комсомольского, Валькумея, Красноармейского и других предприятий – не заглядывая в блокнот, говорила. Такая память была. И когда кто-то из них пытался спорить со мной, что не так, я говорила упрямо:

– Звоните.

Они связывались с предприятием, и выяснялось, что в отчетах посылали неверные цифры. Иногда что-то прятали – исправляли. А я говорила верные цифры, сколько дал каждый промприбор.

Я работаю, мотаюсь по всем приискам, мне надо всюду побывать, познакомиться, скоро сезон промывки начнется. Лезу в рудник Валькумей, там олово рудное добывается, тоже очень интересно. Все довольно близко от Певека, но все равно каждый раз машину просить надо. На грузовиках только удавалось доехать. И помогал мне всегда в этом мой райкомовский друг.

Мчусь на Красноармейский. Надо в газету сдать повесть бригадира. Она печаталась с продолжением. И я ездила за ее частями несколько раз, благо это всего 50 километров. Гостиниц нигде не было. Останавливалась у знакомых, учителей или секретарей-машинисток. Мне какую-нибудь раскладушку выдавали, и я там ночевала.

Комсомольский был мой любимый прииск. Я всегда на воскресенье оставалась там. Танцы там очень хорошие были. Но довольно долго нужно было добираться до этого прииска, часто сутки ехать. Едешь в грузовой машине, если где-то застрял, как выберешься? Иногда через три дня поедет еще какая-нибудь машина. Может, тебя вытолкнет. Это кошмар был.

На Чукотке нет дорог. Сопки, распадки между ними – это условно обозначенная дорога. И едет, скажем, одна машина, у нее нет ни рации, ни радиотелефона. Никакой связи. Если ты застрял – ты застрял. Поэтому топилась печка, вделанная прямо в кабину машины, чтобы не замерз водитель, не замерз грузовик. А везли что? Везли еду, везли необходимое оборудование, горное оборудование, которое после ремонта доставлялось обратно. Самое страшное было, когда ты застревал зимой. Застрял грузовик, водитель, бедный, пытается что-то раскопать и надеется, что следом откуда-то появится машина.

Весной ситуация менялась. Тундра мгновенно покрывалась ручьями, речками, речушками, какими-то озерцами. Начиная с весны и все лето весь путь проходил по воде. Однажды мы застряли на дороге так, что вода уже лилась прямо внутрь кабины, почти наполовину покрывала руль. Что делать? Водитель берет меня в охапку, благо я тогда была худая, тоненькая. Идет по пояс в воде. Перетаскивает меня, на кусочек сопки усаживает. И размышляет, сколько дней мы будем здесь сидеть. Запаса продуктов у нас не было. Бутерброд – и все. И сообщить невозможно. Вдруг летит на наше счастье «аннушка» – самолет. Мы начали махать руками, кричать:

– Мы тут застряли!

Он пролетел и не посигналил нам крыльями, что увидел нас. Через два часа, на наше счастье, появились оленьи упряжки. Значит, летчик как-то сообщил, что увидел нас. Оленеводы общими усилиями нашу тяжелую машину выволокли из той ямы, в которую мы провалились, и мы поехали дальше. Мокрые все. Топили печурку. Потихоньку высыхали, пар шел.

На дорогах чукотских страшно. Зверей там хватало всяких. Вот в очередной раз мы застряли. Вижу: невысокая сопка, и на ней стоит зверь. Что за зверь, непонятно. А я как раз решила выйти, походить немножко. Водитель говорит:

– Это росомаха. Сиди и никуда не двигайся.

Часа четыре стояла эта росомаха на месте и никуда не двигалась, смотрела в нашу сторону.

А иногда по пути попадались бурые медведи. Они более злые на Чукотке, чем белые. Белые медведи ближе держатся к океану. На Сергея Гулина как-то напал бурый медведь. Гулин был в палатке, и медведь пришел промышлять. И Сережка все-таки сумел его обезвредить и остался жив.

Были и забавные зверушки. Летом, как ни придешь на какое-нибудь совещание, которое проводится на первом этаже здания, вдруг объявляется евражка. Это забавные очень зверьки. Желтенькие такие, желто-серенькие. Они безвредные. Он входит на четырех лапках, потом становится на две лапки. Двумя передними машет. И вдруг кто-то как кашлянул! И евражка тут же убежал.

Блокадная память

Как-то вечером я вышла из барака геологов и столкнулась с Сергеем Гулиным. Он говорит:

– Вы куда-нибудь торопитесь?

– Нет, я решила пройтись немного.

– Тогда предлагаю прогулку на Пахучую сопку.

– Как это: на Пахучую сопку?

– Вот эта двойная сопка, – он показал на нее, – называется Пахучей. Здесь давно-давно, очень давно, произошло сражение воинственных юкагиров и чукчей. Война была большая, погибло очень много людей и с той, и с другой стороны, и юкагиры, и чукчи. Но не принято было у древних племен хоронить покойных. Так они и лежали. Запах убитых людей сохранялся очень долго. Чукчи никогда не селились в этих местах.

Я обратила внимание, что Сергей все время как-то хромал. Мне было неловко спросить, мы только недавно познакомились, и неудобно было лезть со своими расспросами. Но потом он сильно споткнулся. И у него от боли скривилось лицо. Я говорю:

– Что-то случилось? У вас что-то с ногой?

– Ничего, это давняя история, она повторяется.

Потом мы залезли на какую-то часть сопки. Она пологая, туда подниматься было удобно. Мы присели. И он как-то опять ногу поджал, и чувствуется, что больно ему. Я говорю:

– Наверное, мы неправильно сделали, что отправились на эту прогулку. Давайте мы как-нибудь аккуратно спустимся. Что с вашей ногой?

– Вы знаете, я никогда никому эту историю не рассказывал.

– И все-таки поделитесь: может, чем-то помочь можно? Может, что-то можно сделать, а может, просто поговорить.

– Любопытно?

– Да нет, просто это по-человечески. Нормально.

И тогда он начал свой рассказ. Рассказ довольно печальный. Каждый год это все повторялось. Каждый год у него на ноге открывалась рана. Приходилось делать операцию. А для геолога ходьба – это главное. Он терпел эту боль и молчал, никогда никому об этом ничего не говорил. Боль – это была память о блокаде.

Сергей на год старше меня был. Мне было 23, ему 24. Что было в его жизни, он никогда никому не рассказывал. Я первая об этом узнала.

Мама Сергея в прошлом – польская графиня Руби Пронашко. Она не меняла фамилию на Гулину, когда вышла замуж за Сережиного отца. Сережиного отца как врага народа расстреляли. Пенсий, конечно, никаких не платили. А мама работала в школе на Петроградской стороне, сначала учителем биологии, а потом ее сделали завучем.

И тут подошла война. Сереже было 8 лет. Дед, отец его матери, умер в первые месяцы блокады от голода. В марте 1942 года мама приходит домой с талонами на эвакуацию. Руби как завучу поручают большую команду, человек 50 ленинградских детей, везти в Казахстан.

Они едут Ладогой. Детей везут в кузове полуторки. Ноги обуты в какие-то ботиночки. В кузове вода. У Сережи были обе ноги обморожены. Но особенно одна.

Дальше их сажают в поезд, и они оказываются в Вологде. Ночью мать, видимо, потеряла сознание. Какие-то от прабабушки, от бабушки небольшие драгоценности у нее были. Золотые часы деда, монеты. Она их вместе с документами спрятала во внутренних карманах своей одежды. Утром она пришла в себя, кто-то ее вынес, посадил возле поезда на землю. Сережа почти не мог идти, потому что ноги-то обморожены, распухли. Надо было добраться до эвакопункта. Они поползли, как говорится. Мама по дороге все время падала. И когда они пришли в эвакопункт, она кинулась искать документы. У нее при себе не оказалось ни драгоценностей, ни денег, ни документов. Их тут же выгнали из эвакопункта. Мальчика с распухшими ногами и умирающую женщину.

Сережа понимал, что мама умирает. Что он останется один, и следом умрет он. На второй день они снова пришли в этот эвакопункт. Руби просила забрать хотя бы сына в больницу. Ей ответили:

– Ходят тут всякие побирушки!

– Позвоните в Ленинград, в школе подтвердят, кто мы и откуда.

И снова, уже на третий день, их выгоняют на улицу. Руби упала и долго не вставала, Сережа пытался ее поднять. Идет мимо женщина, бросается к ним и говорит:

– Руби! Руби! Это ты?

Это оказалась учительница из их ленинградской школы. Она и засвидетельствовала, с помощью своих документов, что Руби Пронашко – завуч ленинградской школы на Введенской улице в Петроградском районе.

– Все законно, это ленинградцы. Убедились? Но как же вы ребенка могли оставить в таком состоянии?

– Тут много кто ходит. У всех дети.

Сережу вместе с матерью тут же увезли в какой-то стационар. Ноги ему решили ампутировать. Мать плакала, и Сережа лежал и плакал, понимая, что ему отрежут обе ноги.

И вдруг один старый доктор говорит хирургам:

– Что же такой хорошенький мальчишка останется без ног? Жалко. Я попытаюсь спасти его ноги.

Принесли ведро и кипяток с марганцем. Надо было делать постоянно ванны для ног. Сережа понял, что в этом его спасение. В 8 лет он повзрослел. Ноги должны были быть в очень горячей воде с марганцем. Это был долгий процесс лечения, и потом в Казахстане он продолжался. Сереже спасли ноги, но одну все же приходилось оперировать раз в год.

Мать в каком-то районе Казахстана сделали зав. РОНО. Она преподавала не только ботанику и биологию, но и другие предметы по необходимости. Она на лошадях сама, управляя ими, ездила от школы к школе. А там волки по дорогам бегали. Сережка привык к самостоятельности. Всегда был чистенький: беленькая рубашечка, галстучек, все как полагается.

А дальше они получают от няни Сережиной, которая осталась в блокадном Ленинграде, письмо, из которого узнают, что вышло постановление Ленгорисполкома: все деревянные дома на Крестовском острове отдать на дрова. Их дом пошел под снос, чтобы печки топить.

Сорок четвертый год: прорвана блокада, но возвратиться в Ленинград можно было только по вызову. И няня высылает на Сережу и на его маму вызов. Стали тогда собирать тех детей, которых мать Сергея привезла в эвакуацию в Казахстан. И тут столкнулись с такой проблемой: должен быть жив обязательно кто-то из родителей, хотя бы один, – тогда ребенок едет. Если нет – он остается в детском доме в Казахстане.

Набралось много детей, у которых погибли оба родителя, но были родственники в Ленинграде, готовые взять ребятишек в свои семьи. И мать Сергея пообещала всем этим родным, что привезет детей. Она принимает это решение несмотря на то, что ее могли за это посадить. Она оформила все справки, какие нужно. Кроме одной, что им разрешено ехать в Ленинград. Детей-сирот спрятали под нарами. И поскольку вагоны-теплушки проверяли, то детишкам, которых везли легально, сказали:

– Если вы выдадите кого-то из друзей, вы их оставите круглыми сиротами. Они никогда не вернутся домой.

Так они доехали до Ленинграда. Дальше подали машину, там, слава Богу, ничего не проверяли. Руби выгрузила ребят, привезла на Петроградскую сторону, в свою школу. И дальше ей нужно было дождаться, когда последнего ребенка заберут. Они с Сережей еще две недели жили в школе, пока последнего ребенка с благодарностью не забрали. Вот такой совершила подвиг бывшая графиня, Сережина мать.

Жить Сереже с матерью было негде. Их дом снесли в блокаду. Школа отвела им какую-то маленькую кладовку с окном, рядом со столовой. Там и поселилась небольшая семья Гулиных. Мама Сережина так больше и не вышла замуж. Она, наверное, втайне ждала, думала, вернется ее муж.

Отец Сережи был специалистом по бронепоездам. Был очень хорошим специалистом, за что его ценили. Во время Гражданской войны, почти мальчишкой, он воевал не на стороне красных, а на стороне белых. Говорил:

– Я служу батюшке-царю.

И потом твердо придерживался своих убеждений. Когда разгромили их батальон, его не расстреляли красные. Сжалились:

– Молоденький очень. Ладно, пусть живет. Исправится еще, станет красным.

Но он красным не стал. Он был дворянского рода, и взглядов своих не скрывал. А как дворянину было в красном Петрограде жить? Когда проходила знаменитая операция «лишние люди», когда по телефонной книге искали: князь, граф, барон… И шли по их адресам. Людей забирали и расстреливали без суда и следствия. Тройки работали, и очень «успешно» работали. Столько было расстреляно в Ленинграде, мало где было расстреляно столько людей. Однажды и Руби Пронашко получила извещение о том, что муж ее, Александр Гулин, расстрелян по решению тройки. За что, про что – непонятно. В этом извещении ничего не говорилось. И остались они вдвоем с Сережей.

Сережа с матерью бедно жили. На лето снимали махонькую какую-нибудь хибарочку, за которую можно было заплатить в пределах дозволенной суммы. Жизнь была трудной, но все равно Сережа благодаря маме получил хорошее образование и стал великолепным геологом.

Лыжник великолепный, мотоциклист великолепный, вечно на каких-то гонках. Сергею нравилось кататься, он был великолепный слаломист. Он побеждал на соревнованиях. И пижон был: лыжи у него пижонские, мотоциклы пижонские. В шикарных гонках он участвовал, и вел себя так, как будто он из очень богатой семьи.

Таймыр – это место, где Сергей провел большую часть своей жизни. В поле, на Уджинской складке. А она частично – на Чукотке, частично – на Таймыре, и там есть редкоземельные металлы. Когда начинался снег, самолетов не было, чтоб вывезти партию, и Сергей проводил снежное время, читая книги. Он знал, где на Таймыре лучшие библиотеки, и старался быть поближе к ним. Как ни странно, но в больших полевых стационарных партиях были великолепные библиотеки. Кто-то туда привозил книги, или кто-то где-то их собирал. Таких библиотек не было больше нигде. Там и на разных иностранных языках были книги, и лучшие произведения зарубежных и советских писателей.

Я рада, что встретила Сергея. Я поняла, что есть в нем что-то особенное. Он все время мне читал стихи, рассказывал о поэтах, писателях, много подробностей интересных о Бунине. Он так хорошо знал литературу, что я, филолог, пасовала перед ним. Так что вторым человеком по знакомству и по дружбе, которая постепенно сложилась на Чукотке, стал для меня Сергей Гулин.

Эпоха рыцарства

На Чукотке была какая-то аура надежных людей, аура рыцарства. Семей было мало, и много неустроенных. Еще предстояли у многих свадьбы. Поэтому, наверное, была атмосфера какой-то влюбленности, интереса друг к другу. Когда человеку небезразлично, кто идет по коробам. Кого хочется остановить и просто какой-нибудь пустяковый вопрос задать. Я вот не могла подойти в Ленинграде к кому-то и что-то такое сказать. А там все были свои. Там была своя атмосфера, и никого это не удивляло. Хочется тебе поговорить с кем угодно – ты подходишь и говоришь. И тебе отвечают. Это было, пожалуй, самое замечательное.

Когда геологи, которые работали в РайГРУ Чаун-Чукотского района, возвращались с полевых сезонов, начиналась эпоха рыцарства. Начинались танцы. Потому что ни одного мужчины летом не было – они все в поле. Начинались дуэли за то, кто с кем будет танцевать.

Дружинники разнимали эти дуэли. Это вроде бы и драка, но в то же время на это даже можно смотреть с интересом, как люди отбивают свое право. И называли это только дуэлями. Все, в общем, как-то элегантно проходило. И чтобы кто-то кому-то дал как следует по физиономии, такого не наблюдалось.

Еще на осеннем сборе меня предупредил мой райкомовский знакомый:

– Вы будьте только осторожней, когда начнутся танцы. Вы новенькая, из-за вас могут драки устраивать.

Я говорю:

– Зачем из-за меня драки устраивать?

– Ну, если вы там кому-то откажете, не пойдете танцевать, кто-то с кем-то подерется.

Дальше начались танцы. И вот тут я выяснила, что в танцах на Чукотке все не так просто. Если тебя пригласили, так ты будь любезна, иди и танцуй. А мое право выбора? Почему я должна со всеми танцевать, кто меня приглашает?

Тут же кто-то подошел, и началась потасовка. Один замахнулся, сказал:

– Отойди.

Другой ответил:

– Пойдем выйдем.

Дружинников позвали – это геологи дежурные были. Я, конечно, этого не ожидала, но драк было потом много. Сережа Гулин никому не давал танцевать со мной. Он без конца выяснял отношения и никого не подпускал ко мне. Иногда только кого-то, уж очень хорошего своего приятеля, друга, он мог подпустить.

Гулин держался очень независимо и отстраненно от других. С Олегом Куваевым у них то были очень хорошие отношения, то они в хлам ссорились. Олегу неприятно было, что как бы не он один ходит ко мне в гости. А мы с Сережей каждое воскресенье ходили на танцы. Я так любила танцевать! Не зря же поступала в хореографическое училище. Куваев танцевал только на маленьких вечеринках. Я, по-моему, с ним танцевала всего два раза. Хотя он без конца бывал гостем у меня.

А я никогда к ним не ходила в гости. Потому что есть какие-то вещи, которых не делают. Нравственность тогда была другая. И ходить в гости к мужчинам было неудобно. Ко мне всегда приходила сборная команда, и девушки, и молодые люди, это было даже удобнее. В то время очень серьезно следили за нравственностью. Люди как-то относились бережно друг к другу. Так чтобы крутить какие-то ненужные романы, всякие глупости – этого не было. Все было чище. Любили, конечно, свадьбы играли. И довольно счастливые семьи вырастали. Все было. Но была и еще какая-то особая нота. Может быть, суровые условия порождали чувства настоящие. Потому что люди связывали свою жизнь в этих краях, и потом всю жизнь жили вместе. Вот это тоже важно. Занимались одними и теми же делами, увлекались одними и теми же делами. И в этом была своя красота.

Я хотела бы здесь завершить историю, связанную с тем человеком, которого я встретила в райкоме. Я никогда никому не рассказывала, что я потеряла голову. Для меня это как бы вошло в сердце на всю оставшуюся жизнь. У него была семья. Я понимала, что не могу влезать в чужую жизнь – это нехорошо. Там еще вдобавок несчастья были с детьми. И поэтому я держалась очень осторожно. Никогда ему ничем не намекала. А он относился ко мне невероятно хорошо. Потому что понимал, что мне надо просто помочь на первых порах. Он мне помогал найти интересных людей. Он следил, чтобы, когда я на машине ехала, за рулем зэков не было бывших. Во всем помогал.

Он мне говорил:

– Знаешь, тут и житейски по-разному бывает. Я тебе всегда помогу. Не стесняйся, обращайся.

Знал бы он, как мне его общество дорого! Но я понимала, что должна держаться. Все это было такое чистое и светлое. И я сохранила это в себе.

Клубника в собственном соку

Я все время смотрела на закаты, на рассветы. Выходила поздно вечером погулять. Одна. Когда во всех бараках гасили свет.

Барак жил весь в звуках. Что такое барак? Двенадцать комнат здесь, двенадцать комнат там. Слышно, что говорят в первой комнате и что говорят в двенадцатой комнате. Про все. Весь барак все слушал. Кто-то читал стихи, кто-то еще что-то. Жили как в стеклянных комнатах. Каждый знал, кто к тебе приходит, кто от тебя уходит и во сколько от тебя ушли. Что ты ешь, что ты пьешь. С кем ты тихо беседуешь, во сколько ты спать ложишься, во сколько встаешь.

Телефон у меня стоял на полу всегда, рядом с оленьими шкурами. Можно было сидеть, разговаривать, информации передавать. Стульев не было. Были табуреточки только, целых три штуки, кем-то купленные и принесенные в подарок.

Я как-то пришла к Богдану Борисовичу Ковальчуку, он – строитель, заведовал большим строительным отделом тепловой электростанции. Смотрю, у него все выкрашено, как в иностранных журналах, в белый цвет. Белого цвета телефон. Белого цвета приемник. Ну, просто американский образ жизни в комнате. Я говорю:

– Богдан, а ты как это сделал?

Он отвечает:

– А я купил краски масляной и все выкрасил.

Я тут же прямиком от него отправилась в магазин, купила белой масляной краски. Но он-то умел это все делать. А я-то намалевала, как могла. А дальше у меня все залипло. Мне звонить в Анадырь, чтобы получить информацию, а я не могу, потому что к уху трубка прилипает. И кнопки телефона ушли вглубь. Ацетоном я потом это все отмывала. Была целая проблема. В общем, остался выкрашенным в белый цвет у меня только приемник «Рекорд». Все остальное пришлось отмывать. Не получилось Америки в моей отдельно взятой барачной квартире.

Жизнь на Чукотке была непроста в бытовом смысле. Три магазина. В них макароны, икра, сухое молоко были. Не продавали яиц, не продавали свежего молока, ничего этого не было. В Магадане было, на Чукотке – нет.

Однажды Куваев мне прислал десять куриных яиц, расписал их под страусиные. Приходит незнакомец и говорит:

– Вот, вам Олег прислал подарок.

– Какой подарок?

– Ну, у вас в Певеке нет яиц. Это страусиные.

Я выставила этого «почтальона» вместе со страусиными яйцами. И потом сказала Куваеву:

– Знаешь что, будь добр, не корми меня. Я как-нибудь прокормлюсь сама. Не надо мне из твоего Магадана этих «страусиных» яиц.

Главное мое пропитание были компоты. Я посещала абсолютно все собрания в Певеке. И не потому, что я журналист. Некоторые собрания не нужны были моей газете. Но во время собраний в клубе продавали компот китайский «Клубника в собственном соку». Остальное можно было купить в магазине, но вот клубнику – только на таких вот заседаниях. Ее не хватало, чтобы продавать в магазине. Я брала сразу десять стаканов. Компот я просто обожала: мандарины в дольках, ананасы, все что хотите. Даже были зеленые огурцы без соли в каком-то собственном соку. Разрезаешь, а там нормальный огурец. Тоже интересно было. Ну, это быстро кончалось, к сожалению.

Когда начиналась навигация, сразу запасались картошкой, яблоками. Они стояли прямо в комнатах. Насколько тебе хватит этого, сколько ты выдержишь, столько ты съешь. А дальше – жди следующего сезона.

Мне многие помогали устроиться в моем бараке. Помню, как мне вдруг привезли картошку в ящиках, на ней ростки уже какие-то. Ящики начали складывать друг на друга. Я ничего не понимаю, не знаю, откуда картошка, зачем ее привезли, кому платить за нее. И дяденька, который привез, говорит мне:

– В магазине расплатитесь.

– В каком магазине?

– А вот в этом, – показывает рукой куда-то в пространство. – Это вам до весны.

Я говорю:

– Вы что, считаете, что я с этим жить, что ли, буду?

– Так все живут.

– Как, с картошкой в одной комнате?

– С картошкой в одной комнате. Потому что на кухне растащат.

Так осталась у меня в комнате картошка. От нее вроде даже запах какой-то исходил, все остальное не пахло.

Последнее, что принесли, – это были ящики с яблоками, засыпанными рисовой шелухой. И я поинтересовалась:

– А зачем это сделано?

Мне сказали:

– Так яблоки сохранятся до весны.

Я успокоилась.

Как-то раз началось за окном северное сияние. И мы втроем, Сергей, Олег и я, быстро накинули пальтишки и отправились на океан. По океану идти очень трудно, нам пришлось крепко держать друг друга, потому что торосы. Лед застывает не гладко. Иногда легче по нему ползти, чем идти. Но мы были в приподнятом настроении, перед нами было такое красивое северное сияние. И мы пели песню:

– Мы идем по океану, ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает (нет, не знает), когда кончится пурга. / Ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает, как опасен в тундре путь…

У нас была такая любимая песня, ее обычно поют на мелодию известной песни «Мы идем по Уругваю». Но мы жили в более интересном месте, чем Уругвай, поэтому мы пели так: «Мы идем к Гиперборее. / Ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает, как опасен в тундре путь…»

Я шла, спотыкаясь, в таких не очень-то теплых ботиночках, и тут выяснилось, что я отморозила себе ноги. Мы помчались в первый стоящий рядом с океаном дом. Там жили наши друзья, муж и жена Подберезные. Ребята таскали снег, Нина Подберезная оттирала мои пальцы, а я плакала, потому что это такая боль, когда отходит заморозка с ног, что не передать. Так что уже в другой раз, когда я отправлялась на прогулку по океану, я надевала валенки.

Кожанка, рок-н-ролл и красные туфли

Как-то на коробе меня окликнула Стэлла Скляренко. Она откуда-то шла.

– Слушай, – говорит она, – а ты что, переехала?

Я говорю:

– Переехала к себе, у меня теперь картошка растет в комнате.

– Ага, переехала. А где новоселье? А потом, у тебя же день рождения через два дня? – спрашивает Стэлка. – Будем отмечать?

На первый свой день рождения на Чукотке, 26 декабря 1959 года, я надела вечернее черное платье, красивое. А сверху была черная кожаная курточка. Очень такая простецкая, но, как мне казалось, невероятно элегантная.

Я считала, что журналист должен ходить только в кожаной курточке. Я добывала ее с большим трудом. Как-то утром пришла женщина, ее привела Нина Подберезная, журналист из местной газеты, и говорит:

– Ты мечтала о кожаной курточке? Ты считаешь, что журналиста без этого не бывает?

Женщина отдала мне эту курточку, а потом даже отказалась от денег. Это была курточка ее сына, они уезжали навсегда с Чукотки. Она сказала мне на прощание:

– Дай бог, чтобы все было хорошо.

И с этой курточкой я не расставалась.

26 декабря рано утром мне принесли скатерть. Стола у меня не было, но был чемодан – все тот же, мамин. Я поставила на середину комнаты чемодан, накрыла его скатертью. Это стал стол. Выставила рюмки какие-то.

На день рождения я собрала всех у себя. Мальчики сидели на полу на шкурах и на своих куртках, а девочки – на раскладушке, которая чуть не сломалась. Там что-то было подложено для того, чтобы было устойчиво. Разнообразия особенного не было, тогда я еще оленину не ела, поэтому оленя я не подавала. Какая-то колбаса была. Икра была. Пить мы тогда не пили. По капельке чего-то. В общем, не было принято пить. Я даже помню марку: «КВВК». Не знаю, чей это коньяк, но почему-то запомнила, что именно он продавался в магазинах.

Мне принесли проигрыватель. Так как радио не было. Я решила сделать гостям сюрприз. На пятом курсе, собирая меня на Чукотку, мне притащили двенадцать пластинок на костях, двенадцать композиций рок-н-ролла.

– Тебе, – говорят друзья, – там пригодится.

Я достала пластинки и поставила рок-н-ролл. Боже мой, какими мы были счастливыми! Все повскакивали, куртки побросали на раскладушку. Это полное удовольствие было.

Наутро явилась делегация из клуба:

– Дай нам переписать музыку, чтоб все танцевали под твой рок!

Конечно, я дала. Я ж сама ходила в клуб. Если я в воскресенье находилась в Певеке, я знала, что в семь часов вечера придет Сережа Гулин и поведет меня на танцы.

Новый, 1960-й год встречали сразу после моего дня рождения. Стэлла Скляренко и я были приглашены в компанию геологическую. Мы танцевали там до самого утра. И Куваев без конца со мной там танцевал. Через день он пришел ко мне и спрашивает:

– А где красные туфельки?

– Какие красные туфельки? – удивилась я. – У меня никогда не было красных туфелек.

– Ну что ты! Я же танцевал с тобой, ты была в красных туфельках.

– Да у меня вот – черные! На шпильках. Рубин о них уже всем рассказал. В них я была.

Обуви в Певеке не продавали. Но однажды мне принесли красные туфельки. Предложили купить. Я померила – вроде да. Нормально на ноге сидит. Ногами поболтала – все хорошо. Но красные. Смущало это меня. А потом думаю: ладно, возьму, все равно нечего купить. Я взяла эти красные туфельки и положила их сверху на тумбочку, на которой писала. И в это время приходит Куваев.

– Ага, вот они, я ж тебе говорил, что ты в Новый год была в красных туфельках!

– Да не в них я была! Мне их недавно принесли. Я их и не носила еще.

А ему казалось, что и туфли на мне были красные, и чашечки, из которых у меня пили кофе, были с красными каемочками.

Южак

Особая примета Чукотки – южак. Это такой совершенно сумасшедший ветер. Как только над сопками начинали собираться кучевые облака, обволакивая их, сразу все бежали по магазинам. Закупали провизию и даже вино. Может, что и покрепче. Страшнее южака не было ничего, потому что летали крыши, летали столбы. Человек не мог на ногах удержаться. Выйти на улицу было невозможно. Могло это длиться и семь дней, и девять дней. «Актированные дни» – называлось это время. Нужно пережидать этот южак.

А потом, после ветра, как правило, небо становилось такое нежно-нежно зеленое. Цвет салатовый, такой красивый, с оборочками, – это северное сияние. И полная тишина. Все молчали почему-то при этом.

Мы собирались компанией у кого-нибудь. Вообще, когда наступала зима, большинство оставалось в Певеке, и было принято ходить в гости друг к другу. В гостях спорили о книгах, слушали музыку. Были надувные матрасы. Если кто-то захотел спать – засыпал. А так в основном мы разговаривали о смысле жизни. Вот, понимаете, мы были молоды, 24, 25, кому-то 30. И смысл жизни имел для нас большое значение. Ради чего мы здесь работаем? Ради чего мы живем?

Нам хотелось больше на себя навалить. Мало того, что у каждого из нас была своя работа, но хотелось помочь чукчам, другим народам. Обсуждали, как красные яранги организовывать, ездить по Чукотке, фильмы показывать, медикаменты возить. Читать что-то. Потом развлекать их каким-то образом. Ну что они кочуют и кочуют по этой тундре? Там же кино-то не увидишь. Ну, сопки увидишь. Так они с детства, только рождаются, глазенки открывают, первое, что видят, – тундру и сопки. А сопки большие, они до самого неба, как говорится. Вот такая жизнь.

В Певеке не было советского радио. Телевидения никакого не было. Мы знали наизусть уже все кинофильмы, что у нас были, и говорили:

– Показывай сзади…

И последний кусок крутился. Потом командовали:

– Давай из середины четвертый фрагмент по счету.

Так развлекались в кино, когда долго не привозили новых фильмов.

Мне подарили приемничек «Рекорд». Через него я какую-то музыку слышала. «Голоса» из-за океана и с островов каких-то. И никакой информации с большой земли. Ничего не доходило. Только газеты через три дня. Что «голоса» говорили, было не разобрать, потому что непонятен был язык. А по-русски вообще никакой информации. А нам очень важно было знать, что же происходит на материке. Чукотка – не остров. Но мы считали, что вся остальная страна – это материк, а мы – как бы остров. И мы всегда говорили:

– Интересно, а что там, на материке?

В этом было некое такое пижонство. Мы вот как бы островитяне здесь, на Чукотке, мы – в особых условиях. Северный Ледовитый океан рядом, да и Тихий за углом. А остальные живут на материке.

Мы организовали любительское радио. Называлось наше радио «Южак». Кто из нас был диктор, кто из нас писал, кто что. Были протянуты по всему Певеку провода из энергокомбината. Были у нас там две комнатки, их нам выделил Богдан Борисович Ковальчук, замначальника по строительству большого энергокомбината. Он и его жена Алла Семеновна тоже входили в нашу южаковскую компанию.

Они звали меня «моя прелесть». Потому что я была моложе их всех, и я всем восторгалась. Мне все нравилось на Чукотке. И они всегда, смеясь, говорили:

– Ну, моя прелесть!

Мы стали делать выпуски. Они были смешные, они были серьезные – разные.

Работает наше радио. И однажды приходят какие-то деньги. И Богдан Ковальчук говорит:

– Надо Бэлле сказать.

– Что вы там мне должны сказать? – откликаюсь я.

А оказывается, они мои репортажи с приисков отправляли на Магаданское радио. Говорили: «„Южак“ выпускает». И вот пришли первые деньги за это. И нам это было подспорье. Выбрали кассира, он получал деньги. Это нам помогало покупать запчасти какие-то. Не ходить, не клянчить нигде ничего.

Южаковское радио было очень популярно. Мы себя чувствовали там гораздо лучше с точки зрения моральной свободы. Нас никто не угнетал, никто ничего нам не приказывал.

Однажды случился такой сильный южак, что не успели завезти зарплату учителям. Мы сделали отчаянную передачу. Такого не было никогда, только в девяностые годы стало возможным. А здесь это ЧП, американцы сразу включились после нас, по-русски, и прокомментировали очень жестко эту ситуацию. Все, мы решили, что нас разгонят, – конец нашему «Южаку». И вдруг заходит первый секретарь райкома партии Николай Архипов. И говорит:

– Ребята, вы поосторожней, все-таки думайте, что говорить. Хотя бы не так хлестко разделывайте. Привезли же учителям деньги. Будьте поосторожнее, чтобы нас не комментировали чужие голоса.

Это все, что он нам сказал. Мы вздохнули с облегчением. И опять «Южак» наш пошел дальше. Так мы до конца и занимались «Южаком».

Мы дружили с начальником милиции, фамилия у него была Соловьев. Молодой лейтенант, симпатичный. Он приходил к нам на передачи «Южака», часто мы его записывали. Однажды он говорит:

– Ребята, давайте проведем рейд с вашим участием. Бэлла пусть соберет журналистов. А вы, остальные, войдете в бригаду, которая будет проверять, что находится в коробах.

В Певеке были бомжи, много лет отсидевшие и вышедшие на свободу после заключения.

Я в университете училась с 1954-го по 1959-й год. Это было время, когда возвращались из лагерей профессора. Они были судимы по наветам, которые шли от тех профессоров, которые продолжали работать там же, в университете. Я вот тогда впервые что-то услышала о лагерях, и толком не разобралась. Была какая-то такая непростая обстановка. Один профессор на другого донес, тот отсидел в лагере, вернулся. И вот теперь они преподают в университете одну и ту же дисциплину. И это были такие непонятные вещи. Но абсолютно никто ничего нам не разъяснял. И спрашивать об этом категорически было нельзя. Ни у кого. Тут же тебя били по рукам, что называется.

И вот Соловьев организовал рейд. Мы искали тех, кто прячется, вышел когда-то давно из лагеря и никуда не пристроился, потому что родных на материке нет. Чукотские они стали люди. Ехать им просто некуда. Жизнь оборвалась лагерем в свое время. Потом лагерь кончился, они никому не нужны. И работать уже не хотят. Вся тяжелая работа ими сделана, они просто в каком-то таком оторванном от жизни состоянии. И они ночевали вот в этих самых коробах. Там тепло было, там лазы были. Вот они туда залезали. И даже там гнали какой-то такой своеобразный самогон. В «Советской Чукотке» об этом рейде вышла целая моя полоса.

На Чукотке с меня взяли расписку о том, что я обязуюсь не выдавать вольно или невольно никаких секретов, которые есть на работе. Даже намеком не рассказывать, чем я занимаюсь. Золото было под секретом. А вдобавок там начинался атомный проект и развивали все связанное с атомной бомбой. Стали искать уран – и нашли его на Чукотке. Потребовались геофизики, чтобы найти с помощью приборов глубоко под землей находящийся уран, который добывали через шахты.

Была большая обогатительная фабрика, не очень далеко от Певека. И были четыре лагеря, где добывали уран. На уране работали, как правило, заключенные. Они все были смертниками. Они жили в бараках в жутких условиях, в свободное время из дерева или из чего-то другого пытались что-то мастерить. Их, видимо, тянуло к искусству. Потому что жизнь была настолько беспросветной, холодной и голодной, что это как-то сердца их отогревало. У них не было шансов долго жить. Но оставался шанс, отсидев свой срок, все-таки попасть на волю и пожить там какое-то время. На их костях добывались полезные ископаемые, которые так были нужны нашей стране. Могил не было, потому что земли не было. Были огромные какие-то камни, осыпи сопок. Человека умершего просто укладывали на землю. Огораживали чем-то металлическим и забрасывали камнями. И вот горы таких камней и по сей день говорят о том, что там погибали заключенные ГУЛАГа в Чаун-Чукотском районе.

Когда я приехала, рудники урана уже были закрыты, заключенные вывезены. Но какой же журналист не попытается прорваться туда? И я нашла водителя, который согласился меня подвезти, а это довольно далеко. Я поехала на эти урановые рудники. Там было все обмотано колючей проволокой, влезть туда никак нельзя было. Вообще, жуткое зрелище такое. Пришлось уехать. А потом я попыталась договориться с Куваевым. Я говорю:

– Олег, отвези меня, пожалуйста, вот давай как-нибудь чем-нибудь разрежем проволоку и пройдемся там, посмотрим.

Олег говорит:

– Даже не подумаю и тебе не советую.

– Что, струсил, что ли?

– Ну, если тебе так нравится, значит, струсил. Не поеду и тебе не советую.

Я не знала тогда, что Олег Куваев учился в группе номер один в Геологоразведочном институте. А группа номер один, сверхсекретная, – это поиск урана. Им тетради с лабораторными работами не разрешалось выносить и конспекты лекций. И Олег давал подписку о том, что он не будет разглашать никакие секреты.

А тут Олег, отвлекая мои мысли от уранового рудника, заводит другую пластинку:

– Вот, давайте в субботу и в воскресенье пойдем за розовыми чайками к Васе Тумлуку, они там уже будут. Это недалеко. Розовые чайки – это что-то особенное. Это, видимо, из того рая, который был когда-то на Чукотке во времена Гипербореи.

Я тут же соглашаюсь:

– Пойдем!

В это время вступает в разговор Серега, который говорит:

– Во-первых, насколько я вижу, у тебя подходящей обуви нет. А там ты по пояс провалишься в воду. Сапог нет. Куда ты пойдешь? Ты знаешь, что такое «тут недалеко» куваевское? Это может быть триста километров. Четыреста километров. Ты ходила на такие расстояния? Да ты не пройдешь никогда, даже если палатку брать и ставить по пути. Если уж хотите, оставляйте до весны.

Таракан Иванович

Куваев был мой лучший друг. Мы по натуре были авантюристы, и сколько авантюр мы в Певеке затевали, это не передать. Это приводило к экспедициям, к путешествиям, к каким-то смешным вещам, когда он приобрел, например, собачью упряжку и показывал, как ею верховодит. На самом деле Таракан Иванович – так звали вожака собак – верховодил Олегом.

У Олега в то лето 1960 года была очень трудная работа. Он должен был преодолеть огромное расстояние и пешком, и на тракторе. Плыть на каком-то утлом суденышке, причем с огромным количеством оборудования. Это было связано с тем, что ему нужно было обследовать с точки зрения геофизики район острова Айон. На наличие не только золота, но и всего того, что содержится из полезных ископаемых. Что поддается изучению с помощью электричества.

Когда выяснилось, что добраться туда на вертолете не удастся, РайГРУ выдает такую технику для перевозки, что это слезы просто и плач. Места не хватает. Остальное все тащи на себе. А оборудования очень много, и нужно измерять буквально каждый метр расстояния. Оставалось одно: найти собачью упряжку. И своими силами осваивать Север.

Но во всей округе все собачьи упряжки были заняты, причем ценились они на вес золота. Олегу посоветовали обратиться к Васе Тумлуку. Это был охотник на побережье. Рядом с Колымой жил.

Куваев приехал к Васе Тумлуку, посмотрел его собак, которых тот готов был дать для научной командировки, и впал в уныние. Собаки маленькие, далеко на них со всем необходимым оборудованием не уехать. Ну, что делать, других-то не было. И он начинает уговаривать Васю отдать его личную, маститую упряжку:

– Дай мне в аренду своих лучших собак.

Вася ни в какую:

– Мне на охоту надо.

Куваев настаивает. В общем, они торговались бог знает сколько времени. Кончилось тем, что Вася отдает Олегу своих собак. И сам садится обучать Куваева управлять упряжкой.

Что такое Айон, я хорошо знаю. Расстояния там немалые. Я один раз на этом острове просидела ровно месяц перед Новым годом. Мы поехали всего на 8 часов на этот остров Айон, а тут пурга, и хоть караул кричи. И день рождения свой я пролежала на тюфяке каком-то, потому что деваться было некуда. 30 дней стояла пурга. Хорошо, ребята наши, «южаковцы», уговорили одного полярного аса, и он сумел нас вытащить оттуда. Но это было с такой опасностью для жизни, для нас и для летчика, что дальше некуда. Но все-таки вытащили. А тут Олег добровольно лезет на Айон выполнять это задание. Причем прибор у него свой. Своя упряжка.

Олег садится на нарты и валится с них. Каюр из него никудышный. Олег кричит на собак, а они не очень-то его слушаются. Спасибо вожаку Таракану, он так умело поставил каждого в стае на место, что они без всяких команд Олега слушались. Куваев подумал, что звать такого вожака просто Таракан – как-то неприлично, и стал величать его Таракан Иванович. Так этот пес с его забавным именем вошел в нашу чукотскую жизнь.

Я ездила на собачьей упряжке. И обратила внимание, что у собак тоже, оказывается, свои есть лентяи. Вот вожак бежит первый, хорошо бежит. А сзади собака не маленькая, нормальная, и она понимает, что вожак сейчас увлечен дорогой. И она начинает едва плестись. Но не тут-то было. Вожак поворачивает голову. Кусает лодыря как следует за ухо. Тот собирается с силами и бежит. Но потом снова начинает лентяйничать. Было даже забавно наблюдать за всей этой историей. Кончилось тем, что вожак поддал лентяю, и тот понял, что с вожаком спорить нельзя.

А здесь Таракан Иванович тащил практически их всех. Два человека плюс упряжка, плюс оборудование. Причем нужно было останавливаться, подниматься в гору. В общем, очень сложная эпопея. Когда они закончили объезд первых точек и измерение всего, что нужно было, то замертво слегли. Куваев, новый каюр Таракан Иванович и вся его стая. В общем, они двое суток лежали и отдыхали, совершенно вымотанные. Но Олегу так понравились эти собачата, что он уговорил Васю:

– Ну заведи себе других собак, ты их легко дрессируешь. А эту упряжку мне продай.

Уговорил. И вот эта упряжка переходит от Васи к Олегу. Счастливый Куваев приезжает осенью и говорит:

– Ребята, поехали смотреть моих собак.

– Каких твоих собак? Откуда у тебя собаки?

– А у меня теперь своя упряжка.

Между сопок, недалеко от Певека, есть место. Приезжаем туда, там какое-то небольшое сооруженьице. Вбитые палки специальные, к которым привязаны собаки. Олег их накормил. Говорит:

– А теперь смотрите, как мы поедем.

Куваев пытается управлять собаками. А они слушают Таракана Ивановича. Мы все поаплодировали вожаку. А Олегу сказали:

– Ты еще не каюр, это упряжка не твоя, это упряжка Таракана Ивановича. Так что подари ему лучше эту упряжку.

Но Куваев не сдался. Он так и путешествовал на собаках частенько. Правда, чаще всего эта упряжка бывала у Васи Тумлука. Потому что, когда Олег уезжал в какую-то командировку или в Магадан, у него не было возможности этой упряжкой заниматься. Надо вовремя кормить. Поэтому он сдавал упряжку на временное поселение вместе с кормом к Васе.

Серебряная гора и золотая баба

Олег Куваев человек был особенный. И чукчи его очень любили. Они поведали ему массу легенд. И он в них свято верил. И тут же начинал строить планы, искать людей, которые подойдут для его экспедиции.

Куваев рассказывал:

– Легенда – это отзвук того, что было на божьем свете, может быть, много миллионов лет назад. Юкагиры – замечательно красивый народ, высокий. Чем-то они смахивали на высоких негров. И вот однажды они сели в свои ладьи, и все, весь народ этот покинул Чукотку. Они были охотники. Это было одно из самых умных племен. У северных народов легенд очень много. Цивилизация Гипербореи в чем-то была схожа с цивилизацией Атлантиды. По некоторым версиям, они были даже соединены своеобразным мостом, который тоже когда-то опрокинулся, тогда, когда погнулась ось Земли. Это явление было много тысяч лет тому назад. Что-то связывало две эти цивилизации. Почему так мгновенно они погибли? В материковых отложениях огромные богатства лежат. Какие нас ждут открытия! Мы опустимся на дно Северного Ледовитого океана и найдем входы. Есть карты, по которым видно, что можно зайти на этот континент – Гиперборею. Можно зайти и увидеть там какие-то невероятные чудеса. Потому что этот континент населяли необычные люди – гипербореи. Они были очень талантливы. Там, как рассказывали, было очень много золота. В Гиперборее были животные, которые охраняли золото. Они понимали язык гиперборейцев и мысленно читали все то, что те хотели передать, на расстоянии. В давние времена разбойников хватало, желавших захватить золото гиперборейцев. Но животные – строгая охрана, уничтожался любой, кто попытался покуситься на богатство гипербореев. И я думаю, что, может быть, если не мы, то следующие поколения найдут корабль, который вмерз в берег, разбился. И на нем было полно серебра, которое резалось ножом. А может быть, они найдут золотую бабу аримаспов с золотым чревом, где была масса золотых детишек. Это святилище находилось совсем недалеко от Певека.

Мы с Олегом искали золотую бабу аримаспов. И серебряную гору, где можно будет ножом отрезать подлинное серебро чукчей. И мы были убеждены, что Гиперборея – это тот континент, который сейчас лежит под островом Врангеля. Он станет нам доступен, потому что мы найдем входы. Прокатимся на лодочке по гиперборейской главной реке под теплым-теплым дождем.

Сергей Гулин скептически относился к нашему с Олегом увлечению и мечте – поплавать по реке Гипербореи. Слушал и всегда с усмешкой говорил:

– Да вы помешались на этой Гиперборее! Становитесь реалистами. Смотрите, что вокруг вас творится. Вот мои ребята, которые в разные партии ездят, – чуть не утонуло полпартии в Колыме.

Парижская косметика

В середине лета приезжаю я с Красноармейского (это оловянный рудник). К ручке двери моей комнаты привязан пакет. Открываю его: там расшитые тапочки из оленьей шкуры и письмо. Олег пишет, что «…вот в таких тапочках хорошо читать „Старика Хоттабыча“. Только жаль, что они не красные». У него было помешательство на красном, почему-то он все время хотел меня одеть во все красное.

Олег был человеком удивительным. Всякие диковинные камни, раковины привязывал к моей ручке. Однажды краба здоровенного привязал. Сырого. Я вернулась из какой-то командировки, тут же сварила, очень вкусно было. Как он это доставлял? С кем он доставлял? Мы никогда не сталкивались. Я в командировке, он где-то далеко в партии. И, кстати, никто никогда не трогал привязанное к ручке двери.

В другой раз приезжаешь – клык торчит моржовый. Берешь, смотришь – красивый клык.

Летом, вернувшись из какой-то командировки, подхожу к своей двери – опять какой-то пакет. Я отвязала его. Боже мой, роскошнейший подарок, какой только можно придумать, – американская косметика. Чего там только не было! Какие-то флакончики и коробочки, я даже не понимала, для чего они и куда их применять. Но одно я поняла совершенно точно – что это сделал Куваев. Только он был способен на такой поступок. Я думаю, он был в Анадырском районе, там близко к границе. Или в заливе Креста. Или еще где-то купил. Потому что он мне не сказал, где он это богатство достал. Косметику я эту забрала, потому что она была лучше нашей доморощенной. Но когда он зашел ко мне, я не стала его благодарить, а сказала:

– Нешто это косметика! Самая лучшая косметика – парижская.

Он пообещал:

– Подожди, я тебе и парижскую подарю.

Кстати говоря, как и обещал, он подарил потом на день рождения мне парижскую косметику. Я ему задаю вопрос:

– А что, ларек, что ли, открыли парижский на Врангеля?

Он оттуда, с острова Врангеля, приехал. Куваев отшутился:

– Да не один, а два. Так что жди, еще подарки будут.

Как-то Олег присылает мне письмо и с хвастовством пишет, что ему подарили удивительных божков – мужа и жену, которые сделаны из мамонта. Местные мужики, какое-то племя, даже не чукчи, а еще какое-то племя, делали такие фигурки.

Журналист, маленькая фигурка, которую я ему подарила, когда он уезжал в Магадан, у него на столе стоял и «охранял» рукописи. А меня, как он писал, будут охранять вот эти пришельцы, которых он потом пришлет… Я знала, что в ближайшее время придет каким-нибудь образом посылочка. Она, как правило, не через почту приходила. К ручке двери привязывался маленький пакетик. И действительно, через неделю я возвращаюсь из Анадыря (меня вызывали туда в газету на какое-то совещание), на ручке – маленький пакетик. Бумагой обернута коробочка. Распаковываю. Мама родная: он и она. Два божка.

Божки заняли у меня почетное место в конфетной вазе, охраняли шоколад. Олег, когда приезжал, всегда первым делом общался с ними. Наклонялся, что-то им рассказывал. Потом, видимо, к уху подносил, что-то они ему шептали. То есть это целый был ритуал.

На Чукотке ребята были все щедрые. И когда находили камни очень красивые или что-нибудь еще необыкновенное, то дарили с удовольствием, и у меня всяких этих дивных вещей на полочках было расставлено много. Я много потеряла из тех подарков, которые мне дарили. А божки сохранились.

Белая королева

Возвращаюсь в Певек после очередной командировки. Меня вызывают в райком партии. Там большое совещание. Я иду, и первый человек, которого я встречаю, это Чемоданов. Я говорю:

– А куда это вы идете?

Он отвечает:

– Давайте поговорим про оленей. Вы согласны с тем, что оленей надо все-таки в дальние края отправлять?

Я удивилась:

– А чего это вы вдруг оленями заинтересовались? У вас как бы золото еще толком не поставлено, только начинаете ставить прииск Комсомольский. Оловом занимаетесь. И вдруг вы начинаете говорить про оленей.

– Нет, олени – это очень важно. Вы даже не понимаете. Ну ладно, пошли быстрее в райком.

Прихожу в райком. Полно народу. В зале заседаний вдруг объявляют: «Чемоданов. Доклад об оленеводстве».

Я думаю: что, он сбрендил, что ли, вообще? Чемоданов и олени? Не будет он заниматься этим. Он любит недра, как не знаю что. И всем внушает, что самая главная профессия – это геология.

Геологи-то геологами, а он начинает доклад:

– Знаете, я долго думал и пришел к выводу, что самая главная отрасль – это не добыча золота, олова и так далее. А олени. Вот, понимаете, сейчас геологи работают за шестьсот километров от Певека, за семьсот километров. А как мне туда им доставлять необходимое? Транспорта нет, дорог нет, строить невозможно. Зимой это зимники, которые ну хоть как-то размечены, распадками между сопками. Там водитель ныряет, вертляет как может. При этом ни телефонов, ни раций нет. Попал в аварию – все! Жди, что какая-нибудь следующая машина будет направлена на какой-нибудь прииск или к какому-нибудь руднику. В общем, я решил уговорить вас всех перевести стойбища, которые рядом находятся, в дальние края. Олени – это мясо, значит, будет еда геологам. Будет теплая одежда. Одеяла можно делать и так далее.

В общем, целую программу нарисовал.

Олений мех хорошо греет, его выделывали так, что очень красивые кухлянки получались. Да еще расшивали их какими-то узорами женщины-чукчи. Я слушала Чемоданова, мне было любопытно. Я написала отчет в свою газету, что предложение Чемоданова приняли. Все проголосовали «за»: будем теперь оленьи стада располагать ближе к полевым партиям. И не надо ни машины, ни самолеты гнать туда с провизией, а пусть олени там рядом живут.

Самое страшное в моей работе было, когда начинался сезон забоя оленей. Я должна была, хочу я или не хочу, ехать на забой оленей. А смотреть на это было просто невозможно. Тем более – делать подробный репортаж об этом зверстве. Страшное зрелище, льется кровь, кричат олени.

Как-то мы поехали на этот забой втроем: Петр Подберезный, его жена Нина Подберезная и я. Мы пробовали ехать на собаках, но тут же вывалились на землю. Стали идти по торосам, вернее, ползти, чтобы выполнить задание. Я – для «Советской Чукотки», Петр писал для «Магаданской правды», а Нина – для районной газеты.

В общем, мы дошли до ближайшего стойбища. Первое, что мы видим: идут чукчи, несут живые глаза в руках и едят их. Ну, меня вывернуло просто здесь же. Я быстро куда-то в сторону отошла. Потом говорю:

– Петр, вы мне потом все расскажете.

Он говорит:

– Ладно, я тебя спасу.

Петр был охотником, очень любил охотиться на песца. И у него это здорово получалось.

Он и меня брал на охоту. Давал мне второе ружье. И у меня получалось стрелять. Каких-то зайцев, что ли, мы убивали. Правда, зверей мне жалко было убивать.

Но с оленями это была не охота, а бойня. И все это было ужасно. Чукчи считали, что самое вкусное – языки, они их тоже сырыми ели.

Вдруг появляется какой-то чукча с винчестером. Я вижу – американское ружье, там по-английски написано. Этот чукча недавно сходил через Берингов пролив в Америку, там купил себе все что надо. Он великолепно стрелял, поэтому ему добыть песца или морского зверя ничего не стоило. Он там все это продал, накупил себе оружия, патронов и еще что-то. И чувствовал себя суперменом.

Размахивая этим ружьем, он подошел ко мне. А у меня длинные волосы такие были, в этот раз совсем светлые. Он говорит:

– О, королева! Белая королева.

И начал всюду меня сопровождать. Тут Петр сказал:

– Это опасное явление. Он же может тебя украсть, куда-нибудь увезти, и ничего с этим не сделаешь.

Когда мы вернулись в Певек, Подберезный говорит:

– Слава Богу, что все обошлось!

Но не тут-то было. Чукча с винчестером выяснил, где живет Подберезный. И четырежды приходил к нему с тем, чтобы выяснить, а где находится белая королева с белыми волосами. Петр говорил, что уехала далеко-далеко. Чукча допытывался:

– Куда далеко-далеко? Я тоже могу уехать далеко.

И тогда даже райком партии в это дело вмешался, меня срочно отправили на десять дней в Магадан, чтобы нечаянно меня не выкрали. Я сидела в Магадане. Потом выяснилось, что у этого чукчи все родственники живут в Америке, и он перебрался со своей семьей на Аляску. Этот факт проверили, и только тогда мне разрешили вернуться.

На Чукотке были красные яранги, это для того, чтобы помогать чукчам безграмотным: учить русский язык, читать что-нибудь. Нас собралась большая компания, восемь человек. Мы придумали всю романтику этого дела, лекарства с собой возить, детей обучать грамоте и так далее. Олег Куваев договорился с руководством, что нам нужна небольшая яранга с оленями. Мы даже учителя себе наняли, чтобы по-чукотски разговаривать. Все сладилось. И вдруг через полгода обком партии закрывает этот проект, «Красные яранги». И яранги исчезли.

Как заботились о чукотском народе – я не видела никогда и нигде, чтоб за каким-то народом так ухаживали. Боже мой, чего только им не привозили в стойбища! Самолеты и вертолеты летали, чтобы ребенка вовремя отвезти в школу, потому что они не давали своих детей, считали, что пусть будет безграмотный, но сидит в яранге, учится всему, чему положено чукчам научиться. Метать из канатов сделанные приспособления, когда оленя или зверя какого-то надо заарканить. Охотиться на медведя.

Медведи там страшные. Там жили и белые медведи, и бурые. И бурые были очень большими и злыми. Говорили, что мясо их вкусное. Я один раз попробовала котлету из такого мяса. Сначала долго не решалась, очень подозрительно отнеслась, потом отломила кусочек и поняла, что отвратительнее запаха я просто никогда не ощущала. А наши все ели и говорили, что это уникально. Элитное мясо. Вот это элитное мясо мне по вкусу не пришлось. И на языки оленьи я долго смотреть не могла. Но потом научилась есть оленину, когда меня обманули Подберезные.

Как-то раз они позвонили мне.

– Слушай, прибегай, нам принесли баранину, и я рагу сделала, – Нина мне говорит. – Для тебя специально. Ты же сидишь на одной икре, с ума сойти можно.

Я бегу, благо рядом дом, тоже на улице Сталина. Я мясник по натуре, я очень люблю мясо. А рыбу не люблю. Пришла, навернула с картошкой это рагу. С таким удовольствием я ела первый раз за полгода мясо. Это было просто пиршество. Съели. Они спрашивают:

– Тебе понравилось?

Я говорю:

– Я не знаю, как вас благодарить. Что мне вам купить такое, особенное? Я собираюсь в Магадан в командировку.

Они говорят:

– Ничего не покупай. Но сегодня ты съела оленя.

– Как оленя?!

Я начала дергаться, а они – хохотать.

– Ну, – говорят, – мы тебя решили приучить к оленине.

И с тех пор у меня за окном всегда лежало бедро оленя.

Ледовая разведка

Вспоминаю аэропорт Апапельгино. Я часто оттуда улетала куда-то и прилетала. И работники аэропорта знали меня очень хорошо. Они понимали, как трудно всегда было выловить какую-нибудь машину, которая должна доставить меня в сам Певек. 23 километра пешком не пройдешь, дорога трудная. И, как правило, если они знали, что за кем-то послана из Певека машина, подходили сами и говорили:

– Вон там человек, за которым послали уже машину из Певека. Идите и договаривайтесь.

Так было и на этот раз. Я прилетела, по-моему, из Анадыря. Присела и задумалась на камушке, приглянувшемся мне возле аэропорта. Подошла девушка-дежурная и говорит:

– Вам машина, как всегда, нужна?

Я кивнула головой. Она указала:

– Вот там на бревнышке сидит молодой человек, который только что прилетел из Ленинграда. И за ним уже из Певека отправлена грузовая машина. Думаю, он вас довезет.

Я подошла к этому человеку. Он, конечно, тут же согласился посадить меня в машину.

– Но, – говорит, – кабина будет занята, потому что там поедет какой-то босс из Магадана. Я готов с вами ехать в кузове.

Подошла машина. Мы залезли с ним в кузов. По дороге разговорились. Его звали Анатолий Леонтьевич Соколов, он прилетел из Ленинграда, из Института Арктики и Антарктики. И отвечал за ледовую разведку. Подскакивая на перекладинке в кузове грузовика, он рассказал о себе. А я ему поведала, что собираюсь после Чукотки ехать в Антарктиду. Я забросила удочку:

– Поможете мне попасть в Антарктиду?

– Вот если будет возможность, постараюсь помочь. Завтра я лечу в ледовую разведку перед навигацией, хотите, я вас возьму с собой? Напишете статью.

Ну, какой же дурак от такого откажется? Я, конечно, согласилась.

Утром мы с ним отправились в путь. И вот я лечу на ледовую разведку перед весенним приходом кораблей. Это с шести утра и до десяти вечера надо летать. Садиться на лед, который всегда чуть-чуть дрейфует, качается. И ты не знаешь, то ли ты вот сейчас на дно пойдешь, то ли ты останешься на поверхности. Это – риск. Но ты можешь похвастаться, что ты был в такой интересной обстановке. Потрясающие ощущения. Бух вниз! Они тут с аппаратурой работают, все электричеством обвешаны. А я в лица им смотрю. Они переговариваются, поэтому я даже спрашивать не хочу и не могу. Потом бах – наверх, взлетаем. Потом опять – бух вниз! Там три-четыре минуты, меньше, может быть, покачаемся на льду, который почти уже становился шугой. И опять вверх. Я боялась шевельнуться, потому что они что-то считали. Видимо, специального оборудования не было, и приборы держались на каких-то проводочках. Поэтому я смирненько сидела. А у них какие-то диаграммы там шевелились.

Часов в десять, когда все кончилось, мы пошли поесть, где-то столовка у них какая-то была рядом с берегом. И я у летчика взяла интервью.

Впечатления были очень яркие. Я написала большой материал в своей «лагерной» комнатенке. Пошла на почту, отправила. Звонит Рубин, говорит:

– Какая ты молодец, вот такие репортажи надо присылать.

И присылает благодарность мне за ледовую разведку.

А через два дня – Восьмое марта. Все начальство и я со всеми южаковцами собираемся в клубе. Бал. Все нарядные, в красивой одежде. А у меня туфельки на шпильках. Я высокая. Тоненькая. Платье черное узенькое, в обтяжку рукава, юбка солнцем. Мне приносят мои десять стаканов компота с клубникой. Я упиваюсь ими. И вдруг слышу сзади голос:

– Разрешите вас пригласить на танец.

Я поворачиваюсь: стоит Соколов, с которым мы два дня назад летали в разведку. В это время Сашка Лобанов дергает меня за руку и говорит:

– Она приглашена.

Следом и наши заворчали:

– Она приглашена на все танцы.

И тащат меня на площадку. Я говорю:

– Сашка, ты чего, одурел? Это нормальный человек. А вы тут цирк развели.

Ну, мы станцевали с Сашкой, сели. Через танец опять подходит Соколов и представляется, кто он такой:

– Я Анатолий Леонтьевич, завсектором ленинградского Научно-исследовательского института Арктики и Антарктики. Позвольте мне с Бэллой Курковой станцевать хотя бы один танец.

Они разрешают. Я пошла с ним танцевать. Он говорит:

– Господи, как вы преобразились. Два дня назад гадкий утенок был. С хвостом, в куртке, в брюках. Как быстро гадкий утенок превратился в лебедя.

А у меня распущены волосы… Вилкой, нагрев ее на электрической плитке, я делала завивку. Чукотские мои друзья первое, что спросили после танца:

– Ты где этого хмыря отыскала?

Я отвечаю:

– Во-первых, он не хмырь, а хороший специалист, я в Гидрометцентре узнавала. Во-вторых, я с ним слетала на ледовую разведку, что же вы тогда не паниковали? Вы же знали, что я лечу на ледовую разведку?

– Мы думали, что ты с нашим Гидрометцентром. Ну, он вроде ничего, ладно. Но все равно хмырь.

Такая была корпоративная ревность. Дальше они подружились с Анатолием Леонтьевичем. А я рассказала, что он обещал мне помочь поехать в Антарктиду. Но с Антарктидой не получилось – женщин тогда туда не допускали.

«Корабли!»

Был такой купец Никита Шалауров – потрясающий географ, потрясающий путешественник. Он первым начертил карту этих мест. Он приехал сюда пушниной заниматься. А потом увлекся географическими открытиями. Он все время чертил берега, карты свои делал. Никита Шалауров твердо знал, что есть проход в Тихий океан. А Тихий океан, как говорится, за углом был. Но надо было туда пройти. Он так и не нашел этот выход в Тихий океан. Он умер зимой от голода в районе Северного Ледовитого океана, на мысе Шелагский. Рано пошел лед, и они как-то не смогли перебраться на материк. Судно было сломано льдом очень сильно. Они все погибли, но их тела Врангель нашел. И Врангель их похоронил как мог. Олег Куваев потом найдет могилу Шалаурова, там, где зимой он застрял и погиб от голода вместе с теми, кого с собой позвал.

И вот у Шалаурова любимыми были эти места рядом с Чаунской губой. Это очень своеобразно красивое место. Такой узкий Чаунский залив идет. Потом остров Роутан. Потом продолжается океан. А вокруг сопки. Какое-то пространство открыто. Смотришь с сопки на Северный Ледовитый океан, видишь – море небольшое. А это океан! Я этот восторг ощущала…

Когда начинается навигация – это зрелище невероятное. Ничто не может с этим сравниться. Из-за далекого поворота вдруг показываются белоснежные корабли. Море спокойное-спокойное. Такой зеленовато-оранжевый цвет. Ну точно – другая планета. Абсолютно. Ни с чем не сравнимо. Я часто ощущала себя там, как на Марсе. Так мне казалось, что так должно все выглядеть на Марсе. И вот, корабли скользят по этой воде. А вода – ни одной волны не видно, гладкая. Гладкий океан. Никакого звука нет, и нерпы всплывают. Это еще одна причина, почему невозможно забыть Чукотку.

Одна сопка привлекала меня тем, что была выше всех других. И чуть дальше по мысу. Там почти мыса не было, маленький кусочек земли от моря отделял эту сопку. Сопка черная. Явно сыпучая. И вот должна была начаться навигация, и я подговорила ребят подняться на эту сопку. Посмотреть на корабли. Согласились не все. Согласился Богдан, согласился Лобанов, согласился Юра Ковальчук, сын Богдана, я, естественно, как заводила, и кто-то еще из южаковцев.

Надо было лезть в четыре часа утра, потому что где-то в пять обычно появлялись корабли. Мы полезли на сопку. Но под нами не просто сыпалась галька, под нами просто град камнепада шел. Первый поднимался Юра, сын Богдана. Второй была я. За мной шел райкомовец. Затем Сашка Лобанов.

На этой сопке ничего не росло. Если травы хоть немного есть, то тогда можно уцепиться. Камни острые, за них уцепишься, и летит град этих камней. В общем, на середине пути я точно была уверена, что виновата, что всех их уговорила смотреть с сопки на корабли.

Я уже начала съезжать вниз, но Юрка меня подхватил за руки. И втянул на последних метрах на вершину. Мы добрались до верха, не упав в море, потому что у нас не было шансов упасть на землю, сорвавшись, мы бы сразу попадали в Певекский пролив.

Довольные, мы легли на землю. У кого царапины, у кого синяки. В общем, это что-то было страшное с нами. Лежали бездыханными. И вдруг Юрка кричит:

– Корабли!

Мы повскакивали и видим: белоснежные корабли. Целый караван. Они идут медленно. Впереди ледокол, хотя льда уже нет. И вот, когда они поравнялись с нашей сопкой, мы им помахали рукой. Нам тоже ответили. Так навигация началась.

Потом, когда мы пошли спускаться с другой стороны, потому что понимали, что здесь мы не сползем, та, другая сторона сопки оказалась совершенно нормальной, пологой, а я этого не знала. Я говорю:

– Вы же здесь все давно живете, какого черта вы не сказали, что вот сюда лезть нельзя?

А Богдан, усмехаясь, говорит:

– Интересно, моя прелесть, ты бы кого-нибудь послушалась?

Я подумала: и впрямь, я бы никого слушать не стала. Раз нельзя, так вдвойне интересно.

Ну, обратно мы нормально спустились. Когда мы появились, все были встревожены – Алла Семеновна, Инесса, все южаковцы уже собрались. Они решили, что что-то произошло, они не знали, на какую сопку мы полезли.

Потом нас очень долгое время обзывали скалолазами. Но мы гордились, что все-таки на эту самую сложную сопку забрались.

А потом выяснили у геологов, что к этой сопке лучше не прикасаться, потому что она может съехать вся.

Мы приходили потом туда и с моим райкомовским другом. Он мне показал причал с левой стороны. Там у меня была дополнительная «комната», как я говорила, для бесед, для очерков и зарисовок. Там бревна были положены для причала лодок. До воды достаточно далеко.

И вот, назначаешь встречу кому-то и сидишь с ним там, беседуешь. Иногда по шесть часов. Это как-то лучше, чем когда в помещении разговариваешь. Человек на природе расслабляется и начинает рассказывать необычные истории. А потом из этого очерк получается.

Значит, началась навигация. Красота несусветная. А самое главное, в магазинах появились компоты!

Во время навигации завозилось огромное количество книг. А соседка моя по бараку была заведующая книжным магазином. Мы ей помогали разгребать, выгружать книги, лучшее отбирали себе. Тут же расплачивались. Вся комнатка моя, маленькая, от низа до потолка уставлена была полками с книгами. Причем книги только лучшие. Тогда, в начале шестидесятых годов, вышло очень много западной литературы. Мы тогда собирали книги. И говорили: вот сейчас мы не все успеем прочесть. Но потом выйдем на пенсию и все прочитаем.

Эхо, шампанское и тюльпаны

Однажды (это было летом шестидесятого года) вдруг объявляется Гулин. Я была на записи на радиостанции «Южак». Он позвонил туда, потому что не нашел меня дома. И говорит:

– Я здесь. Мы можем ненадолго встретиться?

Мы встретились. Я спрашиваю:

– А чего ты тут? Лето, полевой сезон. Как ты попал сюда?

– Ну, как сказать тебе? Заболел простой рабочий. И заболел тяжело. Рации нет, телефонов никаких нет. Поселков близко нет. И я пошел…

Он шел, отдыхая по полчаса между переходами. Пройти по тундре – это не хухры-мухры, это ужас просто. Там без конца проваливаешься. Ты же не видишь, что под ногами. Все заросло какой-то травой, осокой, мхом. Есть яма или нет – не видно. А сколько воды в тундре летом – это с ума сойти можно. Ты можешь идти, идти и вдруг оказаться в воде. Караул можно кричать. Никто не услышит.

Сергей же даже не взял себе палатку, чтоб не ночевать. Торопился. Отдыхал полчаса, не больше. Прикрывал глаза, читал стихи и молился. Когда я с ним познакомилась, ничто не говорило о том, что он верующий человек. Мы говорили немного о религии. Где-то сознание наше понимало, что есть нечто высшее. Но не называли – Иисус Христос или Бог. А потом вдруг я услышала, как Сережа молится, и удивилась этому. Он никогда этого не делал в моем присутствии. Никогда. Я так думаю, что близость высших сил ощущаешь остро, когда бредешь по тундре в полном одиночестве. Жарит солнце или льет дождь, проваливаешься куда-то, отряхиваешься. И ты один, и не с кем словом перемолвиться, можно закричать, голос свой услышать. Но эхо – неверный собеседник.

Сергей прошел через тайгу и пришел к заместителю начальника. А начальника нет. Чемоданов, главный инженер, в какую-то партию умчался. Заместитель начальника Гулину сказал:

– Да не дам я тебе ни доктора, ни вертолета. У меня есть более важные дела.

Тогда Гулин пригрозил:

– Видите, вот прокуратура. Там сидит прокурор. Я сейчас иду к нему. Если он не поможет, я поеду в Магадан. Я достану вертолет. А вас на этом месте больше не будет.

И – о чудо! Испуганный зам сказал:

– Пиши быстро записку.

А у Сережи была уже написана служебная записка. И через час он летел назад. Гулин спас тогда жизнь тому рабочему. Его врач прямо в тайге оперировал. Вот так поступали надежные геологи.

За время моей жизни на Чукотке Сергей Гулин дважды уезжал в Ленинград. Поступал в аспирантуру. Занимался наукой. Мне он писал письма, звонил.

– Ау, Ленинград, это я! – кричу в трубку телефона. Ничего не слышно. Вот такой телефонный разговор.

Сережа из Ленинграда, когда ездил поступать в аспирантуру, мне привез тюльпаны, большой букет, и несколько пучков молодой морковки. И с этим шел по коробам. Когда это увидели, он стал самым популярным мужчиной, потому что цветов в Певеке не было. Не продавались нигде, никакие. Он вошел ко мне с этими цветами. Положил морковку. Я ему сделала кофе, мы даже толком переговорить не смогли, ему в поле надо было ехать, у него дела там какие-то были. А потом мне все время телефон звонил. Меня спрашивали:

– Нельзя ли прийти, на тюльпаны посмотреть?

– Можно.

Я помыла морковку, нарезала тоненькими пластинками, поставила в какой-то тарелочке симпатичной. Цветы расставила по всем углам. Все ели морковку, пили кофе, любовались тюльпанами. Тоска была по зелени, по всему этому. Летом некому было ходить в тайгу за цветами, все уезжали работать. То промывка, то поиски золота или еще чего-то. А женщинам цветочки нужны.

Сережа Гулин мне подарил очень красивую клетчатую сумку, стильную такую, большую. Сумка-рюкзак. На прииске дядя какой-то взял эту сумку и положил туда огромную рыбину под названием «нельма». Все говорили, что нельма – это какая-то особенная рыба:

– Это тебе подарок, вот, повезешь в Певек.

Я говорю:

– А что я дальше буду с ней делать?

– Позвони, чтобы встретили.

Я позвонила в райком и говорю:

– Ребята, мне подарили огромную нельму, вам хватит на всю зиму. Если хотите есть свою строганину, встречайте. Потому что я ее выброшу. Я не повезу в Певек эту длиннющую рыбину.

Я долетела, меня встречали, естественно, не одна, а две машины даже. Приехали в Певек, в подъезд Богдана Борисовича Ковальчука. Поставили рыбу в угол подъезда. И все ребята, которые работали на «Южаке», ходили в любое время дня, строгали строганинку. Соус какой-то делали из томата с чесноком. И вот в сыром виде ели. Я так и не попробовала никогда эту строганину, потому что смотреть на это было просто полное безумие. А им хватило этой нельмы ровно на целую зиму. Они еще даже угощали и своих соседей.

Потом как-то Сережа мне проспорил двенадцать бутылок шампанского. О чем был спор, я не помню. Но я выиграла. На следующий день – стук в дверь, причем у меня окна закрыты, заходить ко мне нельзя, я работаю. Я, разъяренная, открываю дверь. Огромный рюкзак входит в комнату. Сергей ставит его на середину моей комнаты, поворачивается и молча уходит. Ничего не понимаю. Рюкзак. Открываю: сплошное шампанское. А что делать с шампанским? Я его терпеть не могу. И тут я вспоминаю: а ведь в шампанском купались когда-то. Я в романах читала. Модно это было. Думаю: «Дай-ка я попробую». Открываю одну бутылку шампанского, выливаю в таз. Вторую. Третью сливаю. Звонит телефон. Я взяла трубку, звонит Нина Подберезная:

– Ты чего делаешь?

Я говорю:

– Выливаю в таз шампанское.

– Как в таз? В какой таз?

Я ей объясняю, что мне проспорили шампанское, и я решила умыться им и ноги вымыть. Потому что ванны у меня нет, но хотя бы в тазу чуть-чуть обмыться в шампанском. Вдруг это хорошо? Она говорит:

– Дура ты несчастная, мы сейчас прибежим. Шампанского в магазинах нет. Не лей ты его!

Третью бутылку я долила. Они ворвались, благо все рядом. Отобрали у меня рюкзак. Но я успела шампанским умыться, сижу вся липкая, руки липкие, лицо, хотя на шампанском написано – «брют». Я говорю:

– А что теперь делать? Надо как-то с меня это смывать.

Подберезная кричит:

– Столько перевела шампанского! Ты что! Ты дай нам, мы сейчас раздадим всем нашим.

– Да берите, сколько хотите. Только смойте с меня это.

Я поняла, что купание в шампанском – это выдумки авторов. И купаться в нем никому не надо. Не советую. В общем, унесли бутылки, и осталось, по-моему, четыре или три, которые очень пригодились на Новый год.

Во время навигации и во время промывки золота, олова, добычи полезных ископаемых вводился строгий запрет на питье. Я помню, полетел Юрий Гагарин. Мы об этом узнали через три дня после того, как вся страна уже успела встретить Гагарина и поздравить. И отликовать по поводу первого полета нашего космонавта в космос. Конечно, были все в восхищении. Но ребята очень горевали, что нечего даже выпить. Вот хоть чего-нибудь. Но наступал промывочный сезон. И под запретом была всякая выпивка. А вот осенью, когда все это заканчивалось, снова уходили корабли, которые привезли нам припасы на год, тогда можно было покупать любые вина, коньяки. Этого было в изобилии.

В Магадане мне приходилось бывать в компаниях журналистских и геологических, там принято было выпивать. А в Певеке в этом отношении как-то спокойно все было. Никто не увлекался выпивкой. Ну, иногда там полрюмочки. Ребята вечером собирались на кофейные вечеринки. Читали стихи, спорили о новых книжках. Жизнь интеллектуальная продолжалась. Пили мы очень много кофе. В неограниченных количествах. И я до сих пор не понимаю, как мы остались живы после того количества кофе, которое мы выпили за три года на Чукотке.

Крысы

Не сохранилось ни одного кинофильма, никакой хроники о старом Певеке. Это жаль, потому что вот так нельзя, чтобы исчезали города. А там прожили жизнь великолепные люди. И очень много хорошего сделали для страны. Они тоже как бы исчезли вместе с городом.

Мне был дорог и уютен лагерный Певек. Мне нравились эти короба, мне нравились эти лесенки на короба, мне нравились маленькие магазинчики, где стояли большие такие банки с икрой – не банки, а бочки. Икры было навалом. Что-то было в Певеке такое нежное и хорошее. Среди снега маленькие длинные домики. Иногда вдруг двухэтажные, где охрана жила или начальники.

Вот, скажем, я лечу в Магадан, прилетаю, мне там некомфортно. Лечу в Анадырь, и там мне некомфортно. Только приземляюсь в Певеке – и боже мой, как хорошо! Вот совершенно другое ощущение. Мчишься в свою избушку барачную. И сразу кто-то приходит, спрашивают:

– Ты чего-то привез?

Ждут гостинцев, потому что в магазинах Певека ничего не было, почти ничего не продавалось. Ни туфель, ни одежды никакой. Ничего не было. Ведра были, тазы были, что-то такое более-менее. И кое-какая еда. Это не мешало, потому что мы были сыты. А было здесь так интересно, что я не могла это место забыть. Я его очень любила. Но думаю, что, наверное, я виновата в том, что снесли тот уютный Певек. Потому что довольно быстро после моего отъезда лагерный Певек исчез. Южаком сдуло его. И настроили там какие-то пятиэтажки, да еще раскрасили в разные цвета.

Мне нравились эти бараки. Хотя говорили, что там заключенные жили. Я этого не ощущала. Нам разгородили на маленькие комнатки эти бараки, обили фанерой. Ощущение, что ты живешь в каком-то деревянном городке, довольно симпатичном. Баня была. С ведрами ходили за водой, из машины носили на кухню в огромные бочки, чтобы хватило на стирку, на готовку, на умывание. В общем, на все сразу.

Тихий океан. На берегу стоит двойная Пахучая сопка. Ниже – коса, очень небольшая, с озерцом. И два острова в океане. Они как какие-то крепостные стенки, два острова эти. Там зимой делали скважины и докапывались до пресной воды. Она подвозилась раз в неделю. На кухнях стояли большие бочки металлические. И жители барака должны были натаскать в эти бочки на неделю воды. У меня ведро персональное стояло в комнате на одной из тумбочек рядом с плиткой. Эта вода была прозрачная. А летом океан растаивал. Что делать? Не привезти с Роутана воду. И тогда вступали в обиход тундровые озера, они были коричневые. Коричневая вода, ничем не пахнущая. Привозили эту коричневую воду в тех же машинах для воды. И так же ведрами ее мы таскали. И надо было в этой коричневой воде варить еду. Суп был коричневый, каша тоже коричневая. И стирали в коричневой воде. Потом наступала зима. Все становилось белым, и вода становилась белой. Вот такие особенности.

Я не могла в своей крошечной комнате, метров двенадцать она была, устраивать стирку. А потом, где сушить это все? И я просто ходила каждую неделю, покупала. Был магазин, где простыни, наволочки, пододеяльники продавались. У меня их была тьма. Я каждую неделю меняла белье и грязное складывала. Пока мне не подсказали, что есть одна женщина, которая за деньги стирает, это ее заработок. Она брала одинаковые деньги за маленький носовой платочек и за огромную простыню. По пять рублей. У меня не было никаких проблем, потому что она мне все выстирает, выгладит, принесет. А деньги я не умела копить.

Стэлка Скляренко работала в сберкассе и рассказывала, что я была единственным человеком, который на Чукотке не имеет сберкнижки. Я говорю:

– А для чего сберкнижка?

– Ну, там копят деньги.

На Чукотке все заводили сберкнижки, старались накопить на дальнейшую жизнь. Чтобы построить где-то, может быть, на юге, где тепло, дом для всей семьи. Добыча золота и олова – очень тяжелые профессии, невероятно тяжелые. Они имели право копить эти деньги, заработанные тяжким трудом. Но они все-таки в чем-то себе отказывали. А я чувствовала себя свободной. Если я видела какую-то бирюльку в Магадане, я, конечно, ее покупала, не размышляя: дорого это, не дорого. Мне еще не на что было копить. В моих мозгах был еще полный раздрай. В каком городе я буду жить? Может быть, я останусь на Чукотке…

У меня был ящичек в стареньком столике. Я выдвигала его и совала туда деньги, когда мне приходили командировочные.

Один раз я сидела на Айоне 31 день. Пурга длилась столько. Это жуть, это вообще сдохнуть можно. Ни одной книжки нет. Оленина, правда, была, и чай был. А так просто заняться нечем. И пурга такая, что тебе не выйти. Валила сразу с ног. Только лапу протягиваешь из двери, чтобы снегу набрать немного, умыться. Потому что через месяц, когда приехали наконец после этой пурги на Чукотку, то есть в Певек, мы прямо, по-моему, грязь вместе с кожей смывали. Ко всему относились нормально.

Командировочные как выдавались? Я звонила и говорила:

– Я улетаю в командировку туда-то.

Когда приезжала, говорила:

– Я приехала из командировки такого-то.

Никаких документов. Мне тут же присылали командировочные, количество дней они сами вычисляли. Если был билет на самолет, то оплачивали и билет, в общем, все было без всяких формальностей, все – на доверии. Никому в голову не приходило, что кто-то может соврать, удлинить себе командировку или еще что-то. Я могла слетать, наверное, в Ленинград и вернуться, но это было как-то неудобно. Все было по-честному. Я пишу статьи, а их надо отправлять телеграфом. За каждое слово брали по 30 копеек, я расплачивалась. А потом в конце месяца мне приходили все эти деньги за отправленные телеграфом большие статьи. Целую полосу я иногда посылала. И все телеграфом. Для телеграфа это был большой доход.

Все было хорошо в Певеке, но меня донимали крысы. Они не откусили от меня ничего, но по мне они ходили. Ты просыпаешься ночью, а у тебя в ногах шевелится живая крыса и еще своими глазищами на тебя смотрит. Ты вскакиваешь и в 50-градусный мороз несешься как угорелая, босиком по снегу в одной ночной рубашке к соседям.

Крысы приходили и приходили. По две штуки иногда. Я кидалась в них книжками. Я даже не понимаю, чем им так понравилась моя комната. Или, может, остальные соседи просто не обращали на это внимания. Ночью они приходили, эти крысы. И днем иногда приходили, когда я тихо работала.

В один из дней было назначено совещание в райкоме, на которое приехал очередной магаданский босс. На этот раз – председатель Совнархоза Юрий Вениаминович Чугуев. Как раз накануне его визита очередная крыса заявилась ко мне в барак. Чугуев сам подошел ко мне познакомиться, прочитав какую-то статью в «Советской Чукотке» о ремонте горного оборудования. Он хотел поделиться мыслями по поводу этой статьи. Я говорю:

– Ладно, мысли-то мыслями. А вы поглядите, в каких условиях живут люди. Вот давайте, приходите вечером в мой барак.

Юмор заключается в том, что он согласился. И вечером целая толпа явилась. Они все высокие были, и я запомнила, как они сгибались, чтобы войти в коридорчик барака моего. Я для начала показала помойку, которая выше крыши уже была. И показала туалет, дверь которого была отдельно. Страшнее этого туалета я никогда ничего не видела. Вот во время войны на станциях были страшные туалеты, когда мы перемещались с мамой. Так вот, это выглядело еще страшнее. Чугуеву я рассказала, как ночью в ногах у меня ночевала крыса живая.

Он переночевал в Певеке. А с утра обошел все остальные бараки. Тогда был, наверное, поставлен вопрос о том, что надо здесь создавать другой город. Поэтому, я думаю, есть моя вина в том, что изменился Певек. Я заставила этого Чугуева, который крупный человек был по тем временам, занимал большой пост, пройтись по баракам. Может быть, они тогда и приняли это решение. Потому что довольно быстро после моего отъезда исчез лагерный Певек. Южаком сдуло его. И настроили там какие-то пятиэтажки, да еще раскрасили в разные цвета. Смотреть тошно. Но надеюсь, что мыс сохранился, сохранились сопки. Сопки-то не срыли, я надеюсь. И Ледовитый океан никуда не делся.

Шаман на лопатках

Пока в моем бараке боролись с крысами, я отправилась в командировку на Зеленый мыс. Барак стали чинить. Все мои пожитки забрали Подберезные. Все, кроме ящиков с картошкой. Картошку украли.

Зеленый мыс – это место на границе Чукотки и Якутии, где должны были очередной золотой прииск открывать мой любимый Муляр и мой любимый Гена.

Я застала их сидящих у костра, в телогрейках, в которых обычно зэки работали. На улице было прохладно. Котел висел. И они из осетра варили уху. Называлась «тройная уха». Какие-то куски они поварят, поварят, выбрасывают. Потом вторая порция кусков рангом пониже идет в котел. Ее поварят – и тоже выбрасывают. И только в последнюю очередь какие-то, видимо, совершенно роскошные куски отправляются в суп. И вот это потом вместе с картошечкой заправляется какой-то зеленью. Где они брали эту зелень? Непонятно. Уху они эту с удовольствием уплетали. Я же рыбу ела только соленую, свежую – никогда, ни в каком виде, ни в жареном, ни в вареном не ела. Поэтому меня не заинтересовала эта уха. Хотя они всячески уговаривали меня попробовать это особое блюдо.

Мы поговорили о том, что здесь будет, на новом месте. Муляр мне показал новое пространство, которое будет введено в строй как предприятие.

И тут Гена, парторг молодой, мне говорит:

– Бэла, вот, возьми большой пакет. Я на помойке в Певеке нашел, видимо, какой-то архив выбросили. Посмотрел, тут про Пугачева.

– Про Емельяна, что ли?

– Нет. Про другого Пугачева, который советскую власть устанавливал в Певеке.

– Ну да?

– Делай с этим архивом что знаешь. Здесь все протоколы от руки написаны Наумом Пугачевым. Он партийные собрания проводил прямо на берегу. И все, что происходило в его жизни, записывал. Там дневники, письма сохранились. Вот тебе целая пачка – пиши.

Я вернулась, написала то, что надо было: про промприборы, про ремонт горной техники. И села разбирать архив. У Наума Пугачева был жуткий почерк. Каракули страшные. Читаю и представляю себе: человек разводит костер на берегу Чаунской губы. Собирает людей… Наума Пугачева из Владивостока как посланца партии отправляют сначала в Анадырь. Устанавливать советскую власть на Чукотке. Он по морю добирается туда, потом через хребет Земной скачет на нартах со своей семьей. Трое детей, жена и отец пожилой. Третий младенец еще маленький, на руках у матери. Вот вся его семья. Наум Пугачев, тридцать с чем-то лет ему.

Мгновенно все становится известно. Телеграф какой-то сработал. Он, кстати, в тундре работает гораздо лучше, чем радио. Чукчи узнали, что едет коммунист, будут новые порядки. Шаман понимает, что хана ему придет. И он говорит Пугачеву:

– Значит, так. Давай поборемся, я тебя вызываю на борьбу. Я тебя не пущу в Чаунскую губу, на побережье Певека, если ты меня не поборешь. Поборемся, и если ты меня поборешь, то ты пойдешь в Певек. А если нет, возвращайся назад, дальше мы тебя не пустим.

Чукчи сидят, молчат, они боятся шамана. Шаман здоровый, а Наум Пугачев – низкорослый, худенький, щупленький. И вот Наум принимает вызов. Чукчи даже все заволновались. И вдруг с первого раза Пугачев укладывает шамана на лопатки. Чукчи обрадовались, зааплодировали, поняли, что появился спаситель.

«Спаситель» приехал на берег, вырыл землянку, начал из ящиков делать какую-то мебель. Собрания партийные проводил прямо на берегу, на самой кромке океана. На самом берегу Певекского пролива. Пошла жизнь по-другому. Шаманы постепенно удаляются подальше от больших населенных пунктов. А года через четыре или лет через пять Наум умирает от болезни. Лечить-то было некому.

Вот так создавалась советская власть. И о Пугачеве никто ничего не помнил. Мне советовал о нем написать Олег Куваев.

24 ноября 1960 года в «Советской Чукотке» появляется мой большой материал о Науме Пугачеве, зарисовка или очерк «Шаман на лопатках». Его потом перепечатали даже несколько чукотских районных газет.

Приезжает Олег из Магадана. Я показываю архив и говорю:

– Смотри, что у меня есть.

Куваев говорит:

– Дай мне.

В очередной раз мы с ним поссорились, потому что он заявил, что бросает геофизику и начинает писать рассказы.

«Партия сказала…»

При редакции не было комсомольцев, а я должна была в какой-то организации состоять. Меня хотели приписать к организации геологов. Но, вспомнив скучного парторга Травина, я сказала:

– Не пойду.

В общем, куда-то меня пристроили. По-моему, в райком комсомола. Мне даже предлагали стать первым секретарем райкома комсомола. Я говорю:

– Вы в своем уме? Я в этом ничего не смыслю, только мне комсомола не хватало. Я журналист. Все. Больше не разговаривайте со мной на эту тему.

И вдруг, когда я собиралась в очередную командировку, раздается звонок из райкома партии. Меня вызывают в идеологический отдел. Причем сказано было довольно строго:

– Пожалуйста, в пределах пятнадцати минут чтобы вы были здесь.

Ну, я отправилась. Думаю, наверное, что-то срочное. Прихожу. Разговор, который состоялся там, вызвал у меня большое удивление. Потому что мне вдруг говорят:

– Вы уже больше года работаете здесь. Мы вас пускаем на всякие закрытые партийные совещания, хотя не имеем права делать этого, потому что вы не член партии. А там зачитываются иногда секретные партийные документы. Значит, будьте любезны, соберите рекомендации. Вам пора уже вступать кандидатом в члены партии.

Я ничего не понимала тогда в партии. Насколько она важна, насколько она нужна. Да и нужна ли вообще. Как-то в университете не внушили это. Литературу и западную, и русскую мы знали хорошо. Фольклор знали хорошо. А вот по части партийной – как-то не очень.

И вот на Чукотке от меня требуют стать кандидатом в члены партии. Я спрашиваю:

– А как, как я могу в нее вступить?

– Для этого вам нужно собрать рекомендации. Ну, комсомольская рекомендация у вас будет, потому что вы же комсомолка. Вам райком комсомола ее выдаст. Еще где-то две найдите.

– Я же работаю дома, где я возьму эти рекомендации?

– Ищите, кто вам их даст. Вы же не просто надомница, вы же работаете в газете «Советская Чукотка» в Анадыре. И вас знают в Певеке. У вас много друзей, знакомых. Значит, давайте, пусть вам дадут рекомендации те, кто вам доверяет.

Странное ощущение: к кому-то идти, кого-то просить. Я пошла в райком, к своему другу, который помогал мне во всех случаях. Рассказываю ему весь этот разговор. Он говорит:

– Ты знаешь, здесь тебе не отвертеться, потому что все собкоры являются членами партии. Это обязательно. В противном случае тебя нельзя пускать на все партийные активы. Я первый дам тебе рекомендацию. И давай, обратись к Рубину или к кому-то еще. В районной газете ребята тебе дадут рекомендацию.

– Это что, так обязательно?

– Если ты хочешь быть журналистом, то обязательно.

Я поняла, что, видимо, деваться некуда. Мне дали рекомендации хорошие люди. И через месяц меня приняли кандидатом в члены партии. Так что я вошла в партячейку районной газеты «Чаунская правда». Особенных обязанностей никаких не было. Но если я критиковала что-то в Чаунском районе (а я имела право критиковать), то мне говорили:

– Вы поаккуратнее. Вы состоите в партийной ячейке Чаунского района. Подумайте, зачем вы вредите этому району.

Я возражала:

– Нет, газета – отдельно, а членство в партии – отдельно.

Человек, который со мной об этом разговаривал, на меня посмотрел хмуро и ничего не сказал. Пока обошлось. Ну ладно, думаю, обойдется и дальше. Я продолжала работать. И, собственно говоря, в жизни действительно ничего не изменилось.

Как-то вечером пришли ко мне Олег и Стэлла и Сергей. Зашел еще Богдан Борисович. Мы обсудили всю мою партийную ситуацию. Олег говорит:

– Слушай, а ты попробуй стать писателем, у тебя получится.

– Это еще зачем мне?

– Ну как зачем? Там вовсе не обязательно в партии быть.

– И что, снова выходить из партии?

– Ну и подумаешь, выйдешь.

Он вообще антипартийный был. Решили оставить пока все так, как есть.

И тут Олег опять стал говорить о писательстве. Я его оборвала:

– Ты что, решил стать писателем?

– Да, я хочу бросить геофизику и буду переходить в Союз писателей. Я хочу стать настоящим писателем.

Меня это крайне расстроило. Потому что он был одним из лучших геофизиков не только на Чукотке, но и во всей Магаданской области. Считался просто первоклассным специалистом. А писатели в Магадане всегда были под каким-то определенным присмотром. Среди них было много действительно талантливых людей, которые были членами Союза писателей СССР и писали хорошие книги. Но им не совсем доверяли.

Поговорили про писательство, я думала, это пройдет у Олега. Но оказалось, что на этом ничего не закончилось, а только все началось.

«Люська»

Из барака на улице Сталина меня перевели в двухэтажный дом. Номер телефона был 3-37. Я живу на втором этаже, крысы туда не попадают. Картошки у меня нет, ее украли. До весны мне предстояло питаться вермишелью и макаронами. Ничего не поделаешь. Но, на счастье, приехал Анатолий Леонтьевич Соколов, с которым я познакомилась на ледовой разведке. Он принес какие-то остатки картошки из Гидрометцентра. Она была похуже, но вполне съедобная. Картошка была главная еда. Консервы купишь какие-нибудь, и картошка.

Сижу, работаю, вдруг появляется Соколов с огромной картой Антарктиды. Повесил мне ее на стенку. Я читаю, там… Сейчас могу перепутать: «Берег Королевы Мод», «Берег Принцессы Елизаветы». И «Земля Мэри». Женскими именами все названо. В это время входит Куваев.

– Ты чем занимаешься?

Я говорю:

– Да вот, читаю женские имена, люди называли именами любимых земли и моря.

Он спрашивает:

– Откуда карту раздобыла?

Я ему сказала. Он так посмотрел на меня и говорит:

– Выходи за меня замуж.

Я ошалела. Ничто не предвещало такого поворота: мы дружили и ругались. Мы обсуждали многое. Я уже без него как-то и обходиться не могла, потому что всю романтику приносил он. И романтику осуществимую. Куда мы с ним только не забредали, чего не искали…

Куваев показывает газету «Чаунская правда» и говорит:

– Я принес тебе почитать.

Беру, смотрю. Рассказ, название не помню. «О. Михайлов» – стоит имя автора. Куваев – Михайлович по отчеству. Я прочитала статью, говорю:

– Графомания.

Разорвала газету и в корзину для бумаг бросила.

– Зачем? Ты талантливый геофизик, для чего ты пишешь какие-то рассказы?

Он говорит:

– А я не могу. Рассказы лезут из меня, вот я и пишу. Я уже несколько написал.

– Бросай ты эту ересь. Вот Сережа уехал, поступил в аспирантуру. Наукой занимается. Он мне пишет: «Скажи Куваеву, чтобы бросил ерунду и занимался лучше региональной гравикой».

Гравиразведка – это связано с очень секретными расчетами. Когда с помощью особых приборов ищут месторождения внутри Земли. Я сказала:

– Ты открой землю и назови моим именем, тогда выйду замуж.

Я думала, ради этого есть смысл выйти замуж. Земля будет моим именем называться. Все будут знать, что есть такая на земле девушка. Такая я была тщеславная. А он говорит:

– А ты иначе не можешь?

– Нет, иначе никак.

– Ну ладно, я что-нибудь придумаю.

Повернулся и ушел, хлопнув дверью. Через неделю приходит, дает какие-то бумажки. Что-то напечатано. Читаю: «Олег Куваев. Берег Принцессы Люськи».

Я читаю. А там все, что я ему рассказывала. Как я поехала в геологическую партию, набрала с собой кучу косметики, как я там пудрилась, красила ресницы. А геологи, рассевшись, все наблюдали за этой историей. Причем в подробностях была описана вся моя косметика.

Я прочитала, посмотрела на него. Он говорит:

– Ну, теперь выйдешь? Видишь, я открыл берег принцессы.

Он знал, что я была крещена Людмилой. Потому он и назвал рассказ «Берег Принцессы Люськи».

Я разодрала журнал и сказала:

– Занимался бы ты лучше континентами, которые находятся внутри Земли. А писатель из тебя – все равно графоман. Выброси.

– А я пишу и буду писать.

– Что, и бросишь геофизику?

– И брошу геофизику.

– Ну, все пропало, а как же путешествия?

– А путешествия будут, я же не отказываюсь от путешествий.

Дальше «Берег Принцессы Люськи» появляется в «Магаданской правде». Мы поссорились крепко. Я сказала:

– Или ты бросаешь писать, или больше никогда не появляйся.

Перед уходом он достал коробок спичек из кармана. И отчетливо произнес:

– Ну, подожди. Я напишу роман о коробке спичек. Такой роман, что наутро его будут читать все. И я стану великим. И меня будут знать все!

Я говорила, что он хвастун, ни на каких картах его имени не будет. А получилось, что его имя на карте есть. Есть улица в Певеке имени Куваева. В Магадане библиотеки его имя носят…

После этой ссоры с коробком спичек молчание длилось приблизительно месяца два-три. И вдруг навигация, я иду в магазин в курточке своей поверх платьица летнего. На улице жарко, в куртке жарко. Но надо держать фасон.

Иду в магазин, думаю, возьму хлеб и еще чего-нибудь. А тут роскошь – «выбросили» в магазине консервы фруктовые китайские. Я беру десять банок с клубникой. Потом добавляю еще пять. Мало. А у меня при себе не было никаких ни кульков, ни пакетов. На мне только куртка.

Я сняла куртку и продавщице говорю:

– Мне еще дольки мандаринные…

И еще что-то беру. Все собрала, что можно. Куртку свернула кульком, в нее все покупки сложила. И с этим скарбом, с добычей такой, отправляюсь, радостная.

Я спускаюсь по лесенкам от магазина. И на последней ступеньке вся добыча оказывается на земле. Поднимаю голову – стоит Куваев, откуда-то взявшийся.

– Ты же в Магадане был. Когда приехал?

Олег спокойно снимает рюкзак со спины, складывает все мои банки.

– Ты переехала? Сюда, поближе к магазину пристроилась? Ну, пойдем, я тебе донесу.

Мы пошли с ним, поднялись на второй этаж. Неудобно было не приглашать его. Мы с ним попили компотику. Потом кофе. Разговариваем. Я ему высказала все про «Люську». Он сказал:

– Я не хотел, но случайно оставил в «Магаданской правде» этот рассказ. Они, не спросив, бахнули его в печать. Ну, а дальше – сейчас «Люська» выйдет в альманахе.

Мы с Олегом ходили по сопкам, оглядывали Певек справа, слева, с высоты, снизу. На озерцо сплавали, на Роутан. Обошли все что можно. И все время говорили о будущем. А он все время говорил, какая у нас будет свадьба в подмосковном городе Королеве, где у него в коммуналке есть комната.

Я пыталась его убедить:

– Бросай ты свою писанину.

А он, как не слышал, говорил о своем:

– А ты насовсем уезжать с Чукотки собираешься?

– Я еще не решила. У меня месяц впереди, сейчас август.

– А ты видела, что мы строим лодку с Семейниковым Николаем Николаевичем?

Семейников работал главным пожарником Певека. Он был старше Олега и его опекал. Это «отец нашего племени» – так его называл Олег. Видимо, потребность у Олега была, чтобы кто-то из родственников был рядом. Они пели дуэтом песни военные, они рассказывали какие-то басни. В общем, какая-то своеобразная такая дружба у них была.

Мы пошли к пожарной охране, Николай Николаевич там шкурил лодку, мне дали щепки собрать.

Я спросила у Олега:

– А алые паруса будут?

Он сказал:

– Конечно, будут, – и выразительно на меня посмотрел. Я не стала продолжать этот разговор.

Я позвонила Рубину и спросила:

– Куваев вот делает лодку. Есть возможность проплыть до Колымы. Отпустите?

Рубин золотой человек был. Он говорит:

– А Мифтахутдинов Алик поехал к тебе. Он тоже поплывет. Давайте, пишите про ваше плавание, про все.

Этот Мифтахутдинов ко мне еще днем приходил. Мы с ним были коллегами по газете «Советская Чукотка». Алик приехал в тот же год в Магадан, когда приехала я. Мы встретились в обкоме партии. Он только что окончил Киевский университет. Однажды Алик приехал в Певек, и я познакомила его с Олегом. Они подружились. Подружились потому, что начиналось творчество Олега Куваева и творчество Алика Мифтахутдинова, который тоже стал известным северным писателем. Но я Алика не очень любила, и поэтому сказала:

– Если поедет с нами Мифтахутдинов, то я не поеду на этой лодке. Плывите одни.

Я еще стеснялась сказать, что плавать не умею. Меня однажды за волосы достали из реки, я тонула, это был такой тоже шок, что я только по-собачьи два-три метра могла проплыть. Но я не говорила об этом. Я думала, Олег спасет, все-таки он все умеет.

Мы пошли с Олегом на наш мыс, который справа от Певека. Океан мощный, стоят сопки, часть из них поднимается из воды, и разные они – фигурные, прямые, косые. Отступает сопка – это мыс, можно уже лодку на него вытянуть. Мыс каждый был наперечет, их называли именами полярных исследователей. Пришли на наш мыс. Там расстояние было метров десять.

Олег достает спички, варит чай. Мы пьем чай, говорим о смысле жизни. Он начинает:

– Хорошо, что мы будем дальше вместе путешествовать. Мы вообще на всю жизнь должны остаться вместе, потому что мы – двое таких одинаковых по составу крови… И потом, мы должны еще розовых чаек увидеть, я ж тебе обещал.

Я говорю:

– Конечно, розовые чайки обязательны, как это я поеду с Чукотки, не увидев розовых чаек? Стыдно будет сказать кому-нибудь это.

– Не волнуйся, ты увидишь и розовых чаек, и все остальное.

Все шло мирно, пока он не сказал:

– А давай вместе писать будем.

Тут я вздрогнула. Я не собиралась стать писателем, а в нем это уже сидело. Физика ему не нужна была уже. Он не понимал, что у меня вызывает это злость определенную. Я помоганцем Куваева стану? Я журналист! И не хочу я никакой писательской писаниной заниматься. Журналист – это человек, который каждый день узнает что-то новое, каждый день идет к читателю.

Олег говорит:

– Если хочешь, я поеду с тобой в Антарктиду. А потом мы будем путешествовать и писать.

Опять слово «вместе». Опять про писательство. Он рассказывал, что в «Вокруг света» ему предлагали штатную работу, а он отказался, объясняя:

– Никогда не буду на писательской штатной работе. И вообще, чем меньше общаться с писателями, тем лучше.

Мне было все понятно, я не хотела ссориться, но все-таки в конце концов мы разругались.

Утром после ссоры с Куваевым из-за литературы ко мне приходит соседка и говорит:

– К вам странный гость.

– Ну, пусть он войдет.

Вошел Николай Николаевич Семейников. И мне говорит:

– Девочка, ты еще молоденькая, и ты не понимаешь, какие у Олега неприятности.

Я интересуюсь:

– А какие у него неприятности? Пишет какую-то графоманию. Геологию забросил.

– Пишет он хорошо, ты не права. А самое главное, он вырвался сюда, он пригласил гостей, всех лучших друзей с Чукотки собрал, якобы плыть на лодке, а на самом деле – чтобы вот всем рассказать, что он женится на тебе, чтоб официально тебе предложение сделать.

– Да он что, с ума сошел, что ли?

– Я прошу тебя, не порть ему день рождения. У него куда-то исчезли секретные карты. То ли украли их, то ли что-то случилось с ними. У него украли секретную печать. Он оставил в РайГРУ на столе своем обычном, и это исчезло. А это уголовное дело. Он приехал в командировку на три дня, его разыскивают уже полмесяца по всем телефонам. Он не отвечает и не собирается ехать в Магадан. Поэтому приди, пожалуйста, на день рождения. Ты не можешь так издеваться над человеком.

Я махнула рукой, сказала:

– Я приду.

К тому же у меня было новое платье, нежно-голубое. Выяснилось, что в Певеке, оказывается, есть мастерская, где можно было сшить платье и все что угодно. Но я про это не знала. И материя продавалась. И я ухитрилась себе заказать платье на случай моего приезда в Ленинград.

Вечером опять приходит соседка и опять мне говорит:

– К вам гость.

Я выхожу. Стоит Куваев, и руки у него за спиной. Я говорю:

– Так заходи. Что ты?

И он достает огромный букет чукотских незабудок. Незабудки чукотские – это особенное чудо, даже в Голландии таких не выведут. Есть даже песня у геологов «Чукотские незабудки». Незабудки чукотские крупные, такие изящные по рисунку. И вот он их держит, и вдруг я вижу: глаза у него абсолютно один в один цвета незабудок. Я взяла эти незабудки, а что с ними делать? Ваз-то у меня нет. От соседки две банки принесла. Она говорит:

– Букеты от Бога.

Олег сварил нам кофе, выпили по полрюмочки коньяка с соседкой за незабудки. И я спрашиваю Куваева:

– Ты чего, ободрал всю тундру, что ли? – Потому что там местами растут цветы только. – Плантации у тебя, что ли, есть?

А он говорит:

– Это мой секрет. – Куваев выглядит счастливым, как солнышко светится. – Ну, пошли, посмотрим, что там. Надо помогать Николаевичу лодку строить, скоро отплывать.

Розовые чайки

Олег давно звал меня на остров Врангеля. Там евражки такие смешные. Они становятся на задние лапки. Там совы белые, замечательные. Там такие незабудки растут! А какие там птицы! Гуси огромные! Место какое-то совершенно особенное. Там родильный дом белых медведей. Олег меня звал туда за розовыми чайками, но у меня были свои командировки, поэтому я не успевала.

Я приехала из очередной командировки. Сидела дома, быстро писала с закрытыми окнами. Вдруг галька посыпалась в мое окно. Выглядываю – Олег стоит, машет:

– Быстрей!

Я накинула курточку, выбежала. Он говорит:

– Слушай, поехали.

– Куда поехали?

– Ну, неважно, поехали. Я выполню свое обещание.

Какая-то колымага стоит, машиной называется, разбитая совершенно. Парень какой-то молодой. Мы приезжаем в Апапельгино. Дальше он говорит:

– Нам бежать надо бегом, у нас всего два часа.

– Куда ты меня тянешь? Мне нужно писать, и вообще, у меня полно дел.

– Нет, все, вот, бежим.

Смотрю, он подбегает к ржавому, разваливающемуся вертолету. Где он это доисторическое ископаемое ржавое достал, я не знаю. Оттуда высовывается молоденький парень и говорит:

– Давайте быстрей, время идет.

Олег впрыгивает в нутро ржавое, хватает меня за руки, подтягивает, и я оказываюсь тоже в вертолете, который тут же взлетает. Я в ужасе, что эта ржавчина сейчас рухнет. Мы перелетаем через океан. Садимся. Олег говорит:

– Идем туда, где розовые чайки.

Нужно не идти, а бегом бежать, потому что летчик машет, что уже улетать пора. Мы несемся, как два угорелых. Подбегаем – перед нами купа деревьев. Деревья не очень высокие, и над ними крошечные создания, розово-голубые чайки. Они все облетают, все время друг с другом воркуют о чем-то. Зрелище несусветное. Они маленькие, они хорошенькие. И тут Олег говорит:

– Протяни руки и закрой глаза.

Я протягиваю руки, закрываю глаза. Он командует:

– Я скажу, когда открыть.

И вдруг мне что-то ложится на ладони, тяжеленькое. Я открываю глаза, смотрю – коробочка, очень симпатичная, и на ней лежит махонькое розовое перышко от розовых чаек. Цвет необъяснимый, и чуть вкрапления нежно-нежно голубого, где-то серенькое что-то. Я вообще не понимаю, как такие создания появляются. Господь Бог их создает. Это какая-то райская птица. И, не повидав их, можно сказать, ты не видел чуда на земле.

Уходить не хотелось совершенно, и вообще уезжать с Чукотки не хотелось. Не хотела я ни в Магадан, куда меня звал Куваев, не хотела я и в Ленинград. Никуда не хотела…

Мы с ним ворвались снова в этот вертолет, долетели до Апапельгино. Здесь нам надо было проститься. И он мне говорит:

– Ну, ты ведь…

Шум вертолета заглушил его последние слова.

12 августа у Олега был день рождения. Я долго думала, что же поднести ему в подарок. Взяла одну красную туфлю, которую ни разу не надевала, упаковала красиво. Сорвала пучок какой-то травы с одним цветочком и с этим явилась на день рождения.

Уже съехались ребята с разных концов Чукотки, друзья Куваева. Его все очень любили. Олег начал разворачивать мой подарок. Все столпились смотреть. И мне вдруг стало стыдно. Куваев развернул туфельку, обомлел. Он счастлив был, и потом писал мне письма об этой туфельке. Я не была коварной, это случайно получилось, что я стала коварной. В общем, мы праздновали…

До четырех часов утра мы с Олегом бродили по сопкам, по мысам, по каким-то дорожкам, по коробам. Это было прощание с Певеком. Он говорил:

– Я сделаю все для тебя. Только поклянись мне, что ты выйдешь за меня замуж.

Я понимала, что, если я скажу «нет», он неизвестно что сделает. Я уговорила его лететь в Магадан и разобраться со всем нормально. Он же хотел все бросить и просто уехать. Я говорю: нет, не порть себе жизнь, давай, сделай все по-человечески, разберись. Я ему обещала, что его поддержу, помогу ему. Я не хотела с ним ссориться, я хотела, чтобы он оставался как-то в моей жизни. Но замуж не хотела. И не могла. Я любила другого человека. И сказать не могла. Потому что это для него была бы трагедия. Я понимала, насколько это серьезно в нем. И я решила не ссориться. Он взял с меня клятву, что я выйду за него замуж. И я поклялась…

Трибунал

Мы простились. Олег отправился в Магадан, к своим неприятностям. Он написал мне письмо на обратной стороне телеграммы из Апапельгино 24-го сентября 1961 года. Это был день, когда Олег улетел в Магадан. Каждый день я получала от него письма, телеграммы. Целая стопка больших телеграмм – отчеты об этих неприятностях.

Он сам назвал все, что происходило с ним в Магадане, – «трибунал». Там была жуткая разборка, в лучших обкомовских традициях. Ему досталось тогда очень сильно. Речь шла, вообще, о том, чтобы уволить его, отовсюду выгнать, запретить печататься и так далее. Человека словами можно истерзать сильно. Олег человек веселый был и пережил тогда очень большие тяготы. На него полилось столько грязи. И завистников у него много оказалось.

Я назову главных героев, которые устроили судилище над Олегом Куваевым. Это был Израиль Ефимович Драбкин – человек, который возглавлял Северо-Восточное геологоразведывательное управление, где и работал Олег Куваев. И, естественно, первый секретарь обкома партии – Афанасьев Павел Яковлевич.

Друг Алик Мифтахутдинов тоже был против Олега в этом побоище под именем «трибунал». За что я осудила Алика, сказав ему, что так нельзя поступать с друзьями. Забегая вперед, скажу, что позже Олег возглавит писательскую организацию Магадана. Потом, когда соберется уезжать, передаст этот пост Алику Мифтахутдинову. У Алика случится инсульт, его разобьет паралич, и Олег будет преданно ухаживать за ним. Выходит его буквально. Олег простит Алику то предательство…

Почти каждый день от Олега в эти дни я получала или письмо, или телеграмму. Они были печальными, конечно. Письма, по-моему, очень интересные, они характеризуют и всю систему магаданскую того времени. А самое главное – что можно сделать с человеком. Олег это все выдержал. Но не понимал, почему я не пишу.

А я прощалась с Певеком. Я уже почти была в отпуске. То есть я могла бы слетать в Магадан спокойно, поддержать Олега там, чтобы он не был в таком одиночестве. Он писал, как он приходил домой, весь этот кошмар дневной переживал, все эти проработки, все эти объяснительные и прочее. Почему я не полетела сразу с ним? Не понимаю.

Олег без конца звонил. Я специально уходила из дома, чтобы не попасться на эти звонки. Он, как мог, себя утешал. И писал мне об этом в письмах. Все получилось по-предательски с моей стороны.

Я заканчивала какие-то дела в полной неясности, буду ли я в Ленинграде или все-таки вернусь обратно в Певек. У меня хлопоты были. Я что-то раздавала направо, налево. Что-то раздаривала. Я бумаги оформляла, заплатила за квартиру за полгода вперед, потому что отпуск у меня был полгода. Я не знала, вернусь – не вернусь, но на всякий случай заплатила. Душа моя жила в двух городах. Ленинград и Певек. И я никак не могла ее разъединить так, чтобы решить для себя, что важнее: Певек или Ленинград.

Мы дружбу увезли с собой

В разное время мы уезжали с Чукотки, кто раньше, кто позже, но мы увезли с собой все то хорошее, что нас соединяло.

Мы часто встречались с Маршалом не по райкомовским делам, а просто там какую-нибудь ситуацию обсудить. И договорились, что, когда мы уедем с Чукотки, мы навсегда сохраним нашу дружбу и будем всегда поддерживать друг друга во всем. И эту дружбу мы увезли с собой. Сначала уехала я, потом уехали они с женой. И мы стали встречаться постоянно. Никакой тени сомнения. Я с его женой была в очень хороших отношениях. Все это было такое чистое и светлое. Мне было не оторваться от этих людей. Мы все время гостевали друг у друга в Москве и в Питере. Но это было потом.

А незадолго до моего отъезда раздается телефонный звонок. Звонит Богдан.

– Приходи срочно.

Я пришла, там сидит вся наша компания. Причем геологи – отдельно, южаковцы – отдельно. И мой друг-райкомовец. Он говорит:

– Я подал заявление об уходе из райкома. И попросил перевести меня учеником слесаря работать на автобазе. Ну, надоело мне это все здесь, я и не хотел особенно.

Как зав. идеологическим отделом он нам очень много помогал. Мы тогда ему задали только один вопрос:

– Скажи, пожалуйста, а как Архипов отнесся к этому?

Он ответил:

– А папа Коля (так он называл первого секретаря) все понял и разрешил.

Я задаю вопрос:

– Как вас угораздило в райком-то попасть?

Он говорит:

– Да я работал в прокуратуре, а потом меня уговорили. Ну, а потом вот попросился – отпустили.

Забегая вперед, скажу, что в Москве Маршал придет в очень серьезное, солидное учреждение – Прокуратуру СССР. И там его спросят:

– А как это – принят на работу зав. идеологическим отделом райкома партии, а дальше – ученик какого-то там слесаря. Что произошло? Что вы такое натворили, что вас перевели?

Он попытается сказать, что просто попросил, и его отпустили. Но ему не поверят. Тогда он придет в другую организацию. Там его примут без разговоров. И он станет большим публичным человеком. Тут и в Прокуратуру придет с Чукотки на Маршала хорошая характеристика. И они его будут звать к себе. Но он уже не пойдет.

Маршал стал человеком, который мог сделать все. Вот открылась знаменитая выставка в Москве, «Москва – Париж»[3]. Боже мой, сколько ждали мы, русские, этот авангард смешанный, который показали нам наконец! На эту выставку можно было попасть только по билету особенному. И стояли такие дикие очереди. Я позвонила своему райкомовскому другу:

– Я хочу на выставку, но чтобы не в очереди стоять, а чтобы я могла пробыть там столько сеансов, сколько мне захочется. Потому что авангард я люблю.

И он достал мне билет на неделю. И сам со мной ходил. Хотя не поклонник этого искусства. Но сам со мной ходил.

Мы не могли долгое время быть друг без друга. То мы ехали в Москву к ним, то они ехали к нам в Питер. Что происходило при этом? Да ничего особенного. Мы встречались и у них, и у нас в семье. Я вышла замуж. Мы садились на кухне, чтобы никто нас не тревожил. Он говорил:

– Ну, начинай рассказывать ровно с того момента, когда мы с тобой расстались в последний раз. Что у тебя происходило? Все рассказывай.

Я ему все докладывала. Дальше он рассказывал, что у него происходило. Я никогда не просила его, даже в самые трагические моменты (а в моей журналистской жизни было много таких историй), вмешиваться. Он бы мог вмешаться и решить как надо. Я считала, что это нарушит наши удивительно теплые и хорошие отношения. Они были. И это была самой какой-то удивительной чистоты влюбленность.

Однажды, на его юбилее, мы сидели на кухне вдвоем поздно, разговаривали. И вдруг он мне говорит:

– Как же я тебя люблю. Как же я тебя люблю.

Я думаю: я ослышалась или нет? И говорю:

– Повтори!

Он говорит:

– Дурочка ты, дурочка.

Повторил.

И тогда я выложила ему все про алые паруса. Кажется, это банальная история, сколько этих алых парусов у каждого поколения. Но это так и было. И рассказала, как я в него влюбилась в райкоме. Просто в первый день пребывания в Певеке. Это ничего не изменило в наших отношениях, мы по-прежнему были друзьями, пока все существовало на Земле.

25 сентября 1961 года

Из письма Олега Куваева:

«У-у-у! А-а-а! Р-р-р! Ох! Бьют тамтамы, играют зурна и балалайка – Куваев пляшет Великий Танец Победителя. Сегодня день освобождения. Сегодня в три часа дня я поставил последнюю подпись на обходном листе. Увольнение – в порядке, командировка – в порядке, карты – списаны, печать – списана, отчеты – закончены… Слушай, ты уж там больше не засиживайся, дуй после 25 сразу в Москву… К 25 я в Москве при всех вариантах буду».

Олег ждал меня, очень ждал 25 сентября 1961 года. Но я не пришла, не приехала и не позвонила…

Я прилетела в Москву 25 сентября 1961 года и, как потом выяснилось, навсегда покинула тогда Чукотку. Я специально заплатила за полгода отпуска за квартиру, потому что все-таки оставляла маленький шанс, что вернусь в Певек. И оставила там номер телефона Олега. В нескольких письмах он просил меня, чтобы я дала ему знать, когда прилечу. Он будет меня встречать, если я дам телеграмму, в аэропорту. Или, если я возьму такси, он меня встретит возле своего дома.

Я остановилась у Центрального телеграфа. Потому что там я договорилась встретиться в этот же день с Олегом… Но к Олегу я не поехала. Хотя кошки скребли так по сердцу, что дальше некуда. И все вот на этом кончилось. Потом он приезжал ко мне в Ленинград в 1964 году. И после этого даже немножко мы переписывались. Но это уже было все по-другому.

Я и за Сережку Гулина не вышла сначала замуж, ничего не получилось. Хотя началось какое-то притяжение. Потому что был человек, в которого я без памяти влюбилась. Очень интересный, красивый и обаятельный. И до конца жизни мы сохранили очень высокого уровня отношения в человеческом плане. Он очень любил свою семью, но и я для него была очень родным человеком. По-своему. Но я понимала, что семья – это святое дело, потому что его жена была моей подругой. Все сложно переплеталось.

С Сережей Гулиным мы попробовали вместе жить, но съемная квартира оказалась никудышная. В ванную лишний раз зайти нельзя. Это ужас был после Чукотки, где тебя обеспечивало всем государство. Вот пусть барак, но он твой. Твоя комната, и ты в ней хозяин. Делаешь все так, как хочешь.

Я порушила все. Вернуться обратно на Чукотку мне было неловко. Я как бы ухарски осталась в Ленинграде.

Часть вторая

Ленинград

Когда я появилась в Ленинграде, то оглянулась вокруг себя и подумала: «Да, конечно, в Ленинграде я получу дополнительное образование». Я понимала, что мне его не хватает, несмотря на то, что я окончила филологический факультет. Сам город и люди этого города дадут мне его. Ведь для того, чтобы стать хорошим журналистом, нужно прежде всего быть человеком очень образованным.

Я заехала к той женщине, у которой на пятом курсе снимала комнату. Договорилась, что буду жить у нее. Одета я была не особенно хорошо, потому что в Певеке ничего не купить было из одежды. И поэтому в компании моих университетских друзей я поехала в Таллинн. Тогда все питерцы почему-то валом валили в Таллинн одеваться. Там действительно была очень красивая одежда, обувь, все, что полагается. Я накупила себе кучу тряпок, необходимое зимнее пальто, которого у меня не было. Еще там что-то. Старое все я оставила в Певеке.

Деньги как-то совсем быстро стали испаряться. Тут я вспомнила слова подруги, Стэллы Скляренко, которая работала в Певеке в сберкассе:

– Почему ты не заводишь сберегательную книжку?

– А зачем ее заводить?

– А ты понимаешь, что ты единственный человек в Певеке, у которого нет сберкнижки?

Я никогда не думала: что я покупаю, что мне можно купить – чего нельзя купить. Я приехала на Север не зарабатывать, а набраться ума-разума и попытаться стать нормальным журналистом.

Хотя все знали, что я с небольшими деньгами уехала из Певека, я ни к кому за помощью не обращалась. Одному только человеку я потом рассказала о своих трудностях, но и то после того, как я решила, как выйти из положения.

В Ленинграде на углу улицы Бродского, где Филармония, я нашла чудный магазин. Там продавали концентраты: кисель, завернутый в бумажку, гороховый суп, кашу гречневую. Причем стоило это копейки. И я ходила туда поесть, потому что это было дешево и сытно.

Потом, когда мне надо было платить за комнату, я стала с хозяйкой рассчитываться своими красивыми кофточками, юбками. Когда стало совсем плохо, я продала все свои вещи, которые купила в Таллинне. И все это потому, что никак было не устроиться на работу. А мне нужна была работа такая, чтобы я понимала, что там я получу что-то интересное…

Из «Правды» – в «Искры»

Не так просто было в Ленинграде устроиться на работу. Для журналиста это была целая эпопея. Это сейчас много компаний. А тогда – 1961 год. Самое партийное время. И без «мохнатой лапы» в нормальную газету не устроиться.

Почему-то я считала, что «Ленинградская правда» – газета всех ленинградцев. Как «Советская Чукотка», которая была газетой всех, кто жил на Чукотке.

Я пришла в «Ленинградскую правду». Меня записала на прием секретарь, даже толком не спросив, кто я.

Фамилия главного редактора была Куртынин[4], имени-отчества не помню. В определенный день (через три дня, по-моему) к определенному часу я прихожу на третий этаж Дома прессы[5], где помещались все газеты.

Меня впускают в кабинет Куртынина. Сидит полноватый мужчина, уже немолодой, который говорит:

– Что вам надо?

Я говорю:

– Здравствуйте.

Он молчит.

Я говорю:

– Вот, я пришла. Можно я сяду?

Он молчит. Тогда я сажусь, думаю: «Ну, как иначе?»

Мне надо достать все бумажки. Я достала свои лучшие статьи из «Советской Чукотки». Положила поверх его бумаг, говорю:

– Вот я… – и пытаюсь начать рассказывать, где я работала.

Он говорит:

– Уберите свою газетенку какую-то.

И как смахнет мои вырезки – все полетело на пол.

Я спрашиваю:

– Можно я буду работать у вас, внештатно хотя бы?

– Закройте дверь с той стороны.

Я растерялась. Мне пришлось встать, нагнуться и собирать с пола мои статьи. А он что-то кричал в таком же духе:

– Ходят тут всякие!

Я вышла оттуда потрясенная совершенно. Человек, возглавляющий главную газету в городе, даже если ему ненавистно мое лицо, мог бы проявить хотя бы какую-то вежливость. Закрывая дверь, я все-таки обернулась и сказала:

– Вы очень плохо воспитаны!

И хлопнула этой самой дверью.

Я ушла. А дальше, когда я уже работала в «Ленинских искрах», то, встречая его в Доме прессы, я всегда пристально смотрела на него. Он не сразу соображал, что это я, потом узнавал и опускал глаза. Но я никогда не здоровалась с ним… Но это все будет потом, а тогда моей главной заботой было найти хоть какую-то работу в Ленинграде.

У меня еще какие-то деньги оставались, и вечером мы с моими однокашниками по университету договорились встретиться в кафе «Север», где были очень аппетитные блинчики. Я им рассказала про мою беду, про то, как меня занесло в «Ленинградскую правду». Они долго смеялись и сказали:

– Ты вроде на Чукотке отработала какое-то время, вроде понимающий человек, и чего тебя туда занесло? В «Ленинградскую-то правду» просто так не ходят, туда кто-нибудь рекомендовать должен. Нашла к кому ходить – к Куртынину!

Я начала приходить в себя и понимать, что это не то, что было в Певеке. Это вам не Чукотка! На Чукотке за меня все было продумано. Университет подумал о моем распределении. На Чукотке теплая комната была мне предоставлена. Барак хоть и лагерный, но там было уютно жить. Транспорт мне тоже доставали. На многие вопросы, если что-то надо было, отвечал и помогал и райком партии. Действительно, заботились все. Рубин помогал, помогали друзья. Чего только не делали друг для друга, начиная от добывания картошки и кончая более глобальными вещами. И зарплата была большая. А здесь, в Ленинграде, когда я начала устраиваться на работу, одни шишки и булыжники посыпались на мою голову. Я даже пришла в полное отчаяние: не жить мне в этом городе. Но решила не сдаваться. Потому что город был такой красоты, это такая мечта неразгаданная до сих пор, что я прошла бы через ад, но не уступила своего места в Ленинграде.

Поначалу я как-то спасовала, съежилась. И вдруг Костя Беляков говорит:

– Слушай, ты ведь знаешь мою двоюродную сестру, Аллу Белякову[6]?

Я говорю:

– Да, я ее помню.

Алла была секретарем университетской комсомольской организации и однажды вытащила меня из беды, когда я написала письмо, карикатурно обрисовав некоторых своих коллег. Это письмо взяли и переслали, как донос на меня, в комитет комсомола. А Алла пришла туда и сказала:

– Читать чужие письма дурно и не по закону. И больше таких вещей не делайте.

Потом взяла это письмо, отдала мне в руки. И сказала:

– Бэлла Куркова, что же, ума-то у тебя не прибавилось? Ты же в университете учишься. Надо же соображать. Во-первых, в нашей стране опасно писать про других. Ты не видишь, что возвращаются люди из тюрем?

Я поступила в университет в пятьдесят четвертом году, когда профессора из лагерей и ссылок возвращались именно туда, где работали те, кто на них клеветал, доносил, из-за кого они попали в лагерь, в тюрьму. Я это видела, но как-то не очень осознавала, не принимая во внимание.

Алла мне сказала:

– Значит, так: постарайся, во-первых, не трогать коллег. Они гораздо старше тебя, из армии пришли, вне конкурса поступали. Не грызи их за то, что они не так начитаны, как ты и твои подруги. Эти люди много трудились. Подожди, они еще станут, может быть, хорошими, очень хорошими журналистами. Поэтому уважай, прежде всего, таких людей.

Как-то все это она хорошо мне объяснила. И потом мы с ней пересекались иногда, и все было нормально.

И вот Костя мне говорит:

– Аллу назначили редактором «Ленинских искр».

Я говорю:

– Ну и что? В детскую газету? Да что вы, я эту тематику терпеть не могу.

– Ну, во-первых, тебя еще никто не принял. Но ты подумай, Алла решила из «Искр» сделать маленькую «Литературную газету».

А тогда, в шестьдесят первом году, когда я вернулась с Чукотки, «Литературная» была самой лучшей газетой.

И вот через два дня я сижу у Аллы Беляковой, разговариваю, показываю ей то лучшее, что написала. Она читает, спрашивает:

– А почему ты выбрала Ленинград?

Тут я ей рассказала, что уже во дворцах везде побывала, перезнакомилась с реставрациями, с реставраторами. Объяснила, для чего мне нужен этот город. И еще сказала:

– На Чукотке приняли меня в партию кандидатом. Но я, когда уезжала в отпуск, не сообразила, что у меня остается не много времени до окончания кандидатского срока.

Кандидатский срок – один год. Мне надо уже совсем скоро вступать в партию. Для журналиста не вступить в положенный срок – хуже всего. Если бы меня не приняли вовремя в партию, мне никогда было бы не стать журналистом, ни за что, ни при каких условиях. Ни в одном городе. Это за мной следовало бы всюду. Говорить неправду бессмысленно, об этом все равно узнают. Как мне объяснил мой райкомовский друг: «Только не доводи дело до этого. Я тебе рекомендацию дам, имею право, но не подведи. Вступи в положенный срок».

Я все это рассказала Беляковой. Она сказала:

– Хорошо, что ты говоришь правду, это важно.

Я говорю:

– У меня пока трудовой книжки нет на руках, и вообще, у меня прописки нет, и ничего нет.

Алла куда-то звонит и кому-то говорит:

– Очень ценный сотрудник, я ее беру. В общежитии «Лениздата» давайте мы ее пропишем. Она жить там не будет, она будет снимать, но мне важна ее прописка.

Так разрешилось мое присутствие в Ленинграде. Белякова мне сказала:

– Выходи в понедельник на работу.

И я вышла.

Первая зарплата меня удивила – 69 рублей я получила. По сравнению с Чукоткой – гроши. Там совсем были другие деньги. Я страшно удивилась и думаю: а что я буду делать на эти деньги? Вспомнила, как в университете винегретами питалась и всякой такой ерундой, как-то приспособилась. Потом, через некоторое время, замуж вышла. Так, можно сказать, от отчаяния, что совсем одна оказалась… Я как-то сумела разбросать всех своих друзей и потом встретила очень хорошего человека, который уговорил меня выйти за него замуж[7].

Олег Куваев и старый вопрос

В 1964 году вдруг неожиданно (правда, в письмах он писал мне, что собирается приехать в Ленинград) в редакции, где я работала, появляется Олег Куваев.

Я ушла с работы. Был хороший день. Мы посидели возле Екатерины[8]. Потом зашли в ресторанчик, чтобы пообедать. А потом поехали на дачу, где я жила с мужем.

Олег был удивлен, что я вышла замуж. Я их познакомила. Куваев остался у нас, два дня мы провели вместе в Мельничном Ручье – это была лениздатовская дача.

Состоялся у нас такой разговор. Олег мне говорит:

– Ты что думаешь, я приехал в Ленинград, что ли, рассматривать его? Я приехал за тобой. Ну, ты решила все свои проблемы какие-то. Я думаю, что, судя по всему, замужество это твое просто так. Как ты смотришь на то, чтобы мы поехали в Москву, в Магадан, куда ты захочешь? Если хочешь, можем остаться в Ленинграде, но надо решить этот вопрос.

Я говорю:

– Олег, что ты от меня хочешь? Опять требовать клятву, чтобы я вышла за тебя замуж? Но я не люблю тебя. Я люблю тебя как друга, очень люблю как друга. И лучшего друга у меня нет на свете, но по-настоящему я люблю другого человека. Замуж я действительно случайно вышла, и я разойдусь скоро. Я уже давно решила это, но с тобой я не поеду. Давай договоримся, если будут у тебя интересные экспедиции, если я смогу вырваться с работы, я поеду. Мы по-прежнему будем переписываться, будем общаться. Кто его знает, что как в жизни повернется?

Олег сказал:

– Или ты становишься моей женой, или мы расходимся.

Мы попрощались.

Виктор Бузинов

А дальше я перехожу на радио, куда меня пригласили работать. А потом – на телевидение, в информацию. И вот здесь я потеряла интерес ко всякой другой журналистике. Я сочла, что телевидение – это самый лучший выбор в мире…

Я очень благодарна газете «Ленинские искры» и благодарна Алле Алексеевне Беляковой. Она и дети ее (сын и дочь) – журналисты отменные. Алла потом стала редактором «Смены». Она нашла дневник блокадного мальчишки Юры Рябинкина. Это редкая находка.

Алла Белякова также воспитала моего однокурсника Виктора Бузинова[9], который потом делал на радио блестящий цикл.

Радио – особая вещь в нашем городе. Оно вошло в быт питерцев во время блокады, это был тот голос, который помогал не умереть. Радио бессмертно в этом городе. Люди доверяют ему, особенно в спальных районах, где живут большие семьи, где есть пожилые люди.

Виктор на радио вел передачу «Прогулки по Петербургу». Он рассказывал об этом городе дом за домом, район за районом. И так замечательно рассказывал, брал ярких собеседников.

Бузинов был истинный ленинградец, родился на Васильевском острове и там же прожил всю жизнь. Алла его взяла за талант, он был очень одаренным человеком. Книжки писал великолепно, отличные очерки делал и замечательно рассказывал о Питере.

Виктор Бузинов умер не так давно, в 2006 году. И я не видела никогда такого количества народа на отпевании в Казанском соборе. Казалось, туда съехались все спальные районы Петербурга. Весь храм (а он большой!) был забит. Люди везде стояли. С Виктором прощался настоящий Ленинград. Истинные питерцы и те, кто приехали потом в этот город.

На его похоронах люди кидались ко мне:

– Нам бы на Бузинова посмотреть.

Гроб был окружен плотно, а люди-то никогда не видели его лица. Он же по радио вещал. Всем хотелось увидеть, каким был Виктор Бузинов. В первый и в последний раз на него посмотреть. И тогда я подошла к жене Виктора и говорю:

– Где фотографии Виктора можно взять?

Она тут же сообразила, послала за фотографиями Виктора на «Радио России», где он работал. Привезли много фотографий, и я попросила у настоятеля разрешения встать с фотографиями Виктора в Казанском соборе. Люди хотели попрощаться с человеком, которого они никогда не видели, но голос которого хорошо знали. Это тоже удивительно. Вот какой был журналист Виктор Бузинов.

Александр Шарымов

Когда я работала на радио, придешь, бывало, в семь часов утра, а из какого-нибудь уголка вдруг появляется Саша Шарымов[10] с дочкой. Жена его уехала на постоянное жительство в Америку и оставила дочку на Сашу. И Саша с дочкой так и жили на радио, можно сказать. Они там ели, они там учили уроки.

Саша был удивительный человек. Во-первых, очень обаятельный. Во-вторых, очень красивый. Любили его все. Но ему нелегко жилось, хотя он был талантливее, чем мы, учившиеся вместе с ним на одном курсе. Невероятно горько, что Саша не стал знаменитым.

Саша со мной учился на отделении журналистики филфака, тогда это было отделение. Нас было всего 60 человек, четыре группы языковых. Саша учился, по-моему, во второй группе. Мы с ним часто ездили на каникулы к его родным в Пермь.

В Перми главным режиссером драматического театра работал отец Саши Шарымова. Денег на самолеты у нас тогда не было. Поезд идет тихо, 38 часов. И мы разговариваем о всякой всячине, в том числе об истории. Но Саша мне ни слова не говорил о том, что пишет книгу о Петербурге и Приневье. О доисторических временах Петербурга. Он изучил историю всех этих мест. Этому цены просто нет.

Как всякий человек, наверное, не родившийся в Ленинграде, я понимаю Сашу. Я понимаю, почему он увлекся и сел за такой фундаментальный труд. Приехав в Ленинград, Саша влюбился в этот город.

Думаю, по сей день есть люди, которые считают, что не надо было здесь строить этот город. Я в какой-нибудь сильный дождь тоже говорю:

– Нашел же Петр Великий, где построить столицу!

Питер я обожаю, на него насмотреться не могу. Все дворцы знаю, кажется, почти наизусть. Город такой никто не мог больше придумать. Его строил Петр. Как же им не любоваться? Ведь придумать этакое чудо – как это могло возникнуть в какой-то одной голове? Кругом вода. Климат, прямо скажем, не ангельский, но такой неземной красоты я не видела ни в любимой Венеции, ни в любимой Италии, ни во Флоренции, ни в Париже. Нигде. Это все другое… Петербург – это наше. И можно сказать, что именно Петр Великий подарил нам, журналистам, возможность творить в этом городе любые красивые передачи.

До последнего часа своей жизни Саша набирал книгу о Петербурге. В ней почти тысяча страниц. Саша знал, что умирает, у него не было денег, чтобы заплатить за набор, он терял зрение, но все равно печатал. Шарымов умер 17 апреля 2003 года. Книга «Предыстория Санкт-Петербурга» вышла уже после его смерти.

Он завещал, чтобы мы собрались у ступенек филфаковских, которые ведут к Неве, и отправили его прах путешествовать по морям и океанам, чтобы Саша смог побывать на всем земном шаре прежде, чем уйти в вечность.

Борис Борисович Пиотровский

Вернусь в 1960-е. Трудность устройства на работу заставила меня думать о том, что я все еще неотесанная. Хоть на Чукотке было много воспитанных людей, но я не очень еще обтесалась. А в Ленинграде, я понимала, люди живут необыкновенные. И с этим я столкнулась довольно быстро…

Началось это открытие с того момента, когда я мчалась по лестницам Эрмитажа как сумасшедшая. Меня останавливает высокий человек:

– Куда вы так мчитесь? В Эрмитаже так не ходят.

Я говорю:

– А как ходят?

Он пошел медленно, не держась даже за перила. Высокий, уже немолодой мужчина.

Он говорит:

– А что вы видите, когда вы так несетесь по лестницам?

Я попыталась объяснить, что я вижу. Он мне в ответ:

– А что вам надо от Эрмитажа?

Эрмитаж тогда, в шестидесятых годах, еще наполовину или даже меньше был открыт. Залы многие были закрыты. Я не растерялась, отвечаю:

– Я увидела именно то, что мне было интересно. И посмотрела, как вы ходите.

– Мы с вами несколько раз сходим тогда по лестницам. Приезжайте по вторникам, у меня дверь всегда открыта. Прямо входите, и мы будем ходить сначала по лестницам, потом по Эрмитажу.

Я ему уже успела рассказать, что я с Чукотки приехала. Я говорю:

– Интересно. А у вас кабинет есть здесь?

– Да. А что?

– А где этот кабинет-то? И кто вы такой, вообще?

– Я директор Эрмитажа. Меня зовут Борис Борисович[11].

– Директор Эрмитажа? Вы – директор Эрмитажа?

– Ну да.

Долго шевелились мои мысли, очень долго. Я говорю:

– Ладно, я тогда приду к вам. А можно посмотреть сейчас, как выглядит ваш кабинет?

– Можно.

Должна сказать, что у Бориса Борисовича кабинет выглядел так же, как у его сына, нынешнего директора Эрмитажа Михаила Борисовича Пиотровского[12], которого мы все любим очень и уважаем. Тоже горы книг, столов не видно, шпалеры висят. И горы, горы, горы, горы книг. Их присылают разные издательства, нужно кого-то оценить, какие-то книги для библиотеки, что-то посмотреть. Разобрать это – адов труд. По-моему, невозможно. Я много раз пыталась самые большие поднять – они валятся из рук. Они еще и тяжелые.

Борис Борисович Пиотровский был очень добрый. Запомнился мне его благородный взгляд. Михаил Борисович унаследовал доброту и сердечность отца.

Когда я пришла на телевидение и стала снимать репортажи, то для Бориса Борисовича самое важное было, чтобы я приезжала на час раньше, чем съемки. Чтобы все посмотреть спокойно и подготовиться без журналистской суеты.

Выставки все время открывались. Я снимала много в Эрмитаже, но Борис Борисович мне всегда говорил:

– С нашим научным сотрудником Сусловым интервью снимите.

Или там еще с кем-нибудь. Я говорю:

– Почему с вами-то нельзя?

– Нельзя.

Потом я поняла почему. Он заикался немножко. Я его отвела как-то в сторонку и сказала:

– Давайте эксперимент. Я вам клянусь, что вы не будете заикаться. Мне нужно, чтобы именно вы давали интервью.

Кстати говоря, сейчас выложил Пятый канал сюжеты тех лет, и есть там выставка Тутанхамона, на которой я, молоденькая, беру интервью у Пиотровского Бориса Борисовича. И он прекрасно говорит.

Телевизионный журналист

Телевидение в шестидесятые годы считалось так себе. Радио уважаемо было еще со времен блокады. Когда мне предложили работу корреспондентом на телевидении в информации, я страшно удивилась и страшно обрадовалась.

У нас были распределены объекты. В мои объекты входили колхозы, совхозы и заводы. Благодаря этому я до сих пор очень хорошо знаю, где какие были заводы, как они работали. Где и что они выпускали.

Однажды я перепутала два завода. И вместо завода Свердлова оказалась совсем на другом… А везде была жуткая пропускная система. Только случайно нас пропустили по тем документам, которые выписывало бюро пропусков завода Свердлова.

В информации широчайшее поле деятельности. Сегодня ты едешь в Кириши, завтра ты – в совхозе, потом в колхозе имени Ленина. Послезавтра – на «Красном выборжце». Дальше едешь в Царское Село, в Лицей. Я мгновенно узнала весь город, познакомилась с массой интересных людей. Это было самое замечательное время.

На телевидении есть правило: когда разговариваешь с человеком, не важно, какой это человек. Просто рабочий, который с трудом, может быть, складывает фразы, или великий оратор, такой, как Анатолий Александрович Собчак, которого можно было слушать часами. Важно, чтобы ты внимателен был. Что у тебя на душе происходит, что происходит на работе, дома или где-то еще, это не должно никак проявляться. Ты должен смотреть человеку в глаза. Чтобы он понимал: он тебе крайне интересен. Тогда все получается. Получается репортаж, получается фильм.

Однажды я еду в Смольный – снимать короля Ливии, он прибыл в Ленинград с визитом. Из Смольного мы с королем отправились в Эрмитаж, где он хотел посмотреть импрессионистов. И тут выяснилось, что свет для съемок включать мы не можем, потому что у короля глаза очень болезненно реагируют на свет. Это маленький пример того, что во время съемок мы узнавали много еще каких-то таких подробностей о людях и, в том числе, о сильных мира сего.

Мне нравилось все в работе тележурналиста. С реставраторами я прошла все шаги реставрации. Дворцы стояли без крыш, особенно загородные. Когда начали восстанавливать, то не было архитектурных планов. Растрелли вообще все лепил и строил без планов. Строил, разрушал, потом опять строил. Я была знакома с Кедринским[13], который делал проект воссоздания, не имея старых чертежей.

Я считаю, что те, кто строили, и те, кто восстанавливали, – в равном положении. Когда пришлось воскрешать Екатерининский дворец, то анфиладу и залы сначала делали из фанеры. Так проверяли размеры.

Я видела воссоздание. Работали круглогодично. Там все было обтянуто холстами, холод был собачий, вечно реставраторы пили чай. Никаких столовых, конечно, не было. Никому в голову не приходило их организовать.

Я видела, как возрождают Янтарную комнату. Я видела те мозаики, которые Фридрих подарил. При мне показывали кусок янтаря, к нему подбирали фольгу цветную – подкладывали разноцветные подложки под эту фольгу. Тут же я вмешивалась во все это дело, тут же говорила:

– Это – дрянь, а вот это красиво светит.

А мне рассказывали, что это как раз плохо смотрится.

На телевидении было много интересного. Надо было постигать эту профессию. Потому что на телевидении редактор все равно в какой-то степени интересуется режиссерской работой. И глаза должны по-другому смотреть на все.

Как-то мы ехали на какую-то съемку, и один человек мне сказал:

– Давайте заедем на рынок, я домой капусты соленой куплю.

И ходит по рынку долго, выбирает. Я говорю:

– А как ты выбираешь капусту-то?

– А очень просто: по тому, как она смотрится на телевидении. Вот я так ее вижу. Я, понимаешь, так уже привык. Я смотрю, что хорошо будет выглядеть на съемке, а что – нет.

И я поняла: вот когда ты дойдешь до такого состояния, ты – настоящий телевизионный журналист. Я теперь могу сказать с точностью: я и на еду, и на одежду, и на жизнь, на все смотрю – как это будет выглядеть на телевидении. Когда я что-то вижу в пространстве, я рассматриваю это с точки зрения того, как это снять. И как это будет выглядеть на экране.

«Убрать члена Политбюро, убрать депутатку…»

Когда меня сделали главным редактором молодежной редакции, я рыдала, как сумасшедшая, категорически отказывалась, потому что хотела работать в информации. И тогда меня вызывают к председателю Комитета по телевидению и радиовещанию Ростиславу Васильевичу Николаеву[14], который говорит так:

– Значит, так: ты приказом назначена главным редактором молодежной редакции, я его подписал. Но если ты попробуешь отказаться, выкладывай прямо сразу партийный билет.

Я говорю:

– Как это – выкладывать билет?

– А очень просто. Ты журналистом в Ленинграде уже не будешь никогда работать.

Он ударил в самое мое больное место. Я пыталась умолять его оставить меня в информации хотя бы просто корреспондентом. Какое там…

В общем, мне пришлось согласиться и перейти в молодежную редакцию. Оказалось, что эта редакция тонула. И нужно было что-то придумать.

Это был сначала ужас. Я помирала с тоски. А потом вдруг ребята стали приносить сценарии. И оказалось, что в молодежке работают умные и интересные люди. А потом мы придумали, что будет у нас программа под названием «Пятое колесо»…

Люди мечтают о голубых городах, о полете в космос, может быть, еще о чем-то. А я в журналистике мечтала, чтобы было свободное телевидение. Когда не будут кромсать каждую фразу.

Были времена, когда на телевидении работать было очень трудно. Мы все пользовались эзоповым языком для того, чтобы сказать правду о нашей жизни. Знали этот язык и знали, как его употреблять. И начальство вроде бы знало, но что-то вынуждено было принимать и пропускать. Однако очень все-таки надоедали бесконечные окрики: «Это слово вычеркни!» Вычеркни то, вычеркни другое.

Я помню, как Сергей Курехин[15] и Сережа Шолохов[16] у нас в «Пятом колесе» играли, как в шахматы, в игру «Депутатка». Там фигурами были и секретари обкомов, и министры. Там можно было поменять одного члена Политбюро на двух депутаток. И вот они сидели и играли. Один другому говорит:

– На депутатку ставим члена Политбюро…

1988-й год. Депутаты и члены Политбюро меняются. Курехин-то человек с юмором был…

Естественно, меня вызвали к первому заму и говорят:

– Ты чего, с ума сошла? Как? Разве такое можно? Убрать члена Политбюро, убрать депутатку!

Что делать? Через слово убрать «депутатку», через слово убрать члена Политбюро, министра и так далее. Нарушалось все.

Удалось отвоевать. Нам сказали:

– Ладно, вырежете пять депутатов и трех членов Политбюро.

Но мы меньше вырезали. Хотя все кромсалось просто с подскоками. А как закрыть склейки? Тогда не хватало времени на съемки. Чем-то перекрывали. Лишние «перекрышки» мы не снимали. Телевидение было другим.

«Пятое колесо»

У меня была собака Найда, неблагородных кровей. Ее подобрал мой муж. Умирающего щенка с миллионом блох. Мы всех блох ликвидировали, и она так и осталась у нас.

Она – на одной из двух картин, которые в моем кабинете висят. Для первого «Пятого колеса» они были нарисованы, я их унесла с Пятого канала, чтобы не пропали.

Мы долго не могли придумать название новой программе. Рисовали Найду для заставки, потому что думали сделать кафе «Бродячая собака». Но не оказалось среди наших журналистов человека, который мог бы воссоздать кафе «Бродячая собака».

Потом Клара Фатова говорит:

– Ну что, остается про вашу собаку…

Я говорю:

– А что про мою собаку?.. Пятая нога у собаки…

И тут вылетели еще у кого-то слова:

– Пятое колесо.

Мимо окон квартиры Пушкина на Мойке, 12, мчалось пятое колесо само по себе. Это мы его запустили. А следом скакала упряжка из двух лошадей. Это была заставка для первого «Пятого колеса».

Самое трудное в журналистике, с моей точки зрения, – придумывать, чтобы ясна была режиссура, построение. Так было придумано «Пятое колесо». Было тоскливо, надоел эзопов язык. И началось уже движение, когда партия стала отступать. Мы поняли, что можем что-то сделать такое, особенное.

Собравшись группой из пяти человек, мы придумали, что можно делать. Мы сочинили видеоканал, в котором будет приблизительно пять передач. Мы придумали, как мы с эзопова языка тихонько слезем на нормальный язык. И будем говорить вслух то, что говорим на кухнях.

Придумать-то мы придумали, но для того, чтобы выйти в эфир, надо сдать заявку. Заявку поручили самому умному – Вадиму Коновалову, это муж Оксаны Пушкиной. Хотя он имел инженерное образование, но человек был невероятно талантливый во всем. Он написал заявку не о том, что мы на самом деле будем делать, а какую-то выдуманную. Так обтекаемо и так хорошо, что Ростислав Васильевич Николаев принял ее как новацию. И нам разрешили делать видеоканал.

Я очень благодарна Вадиму Коновалову, который стал потом заниматься бизнесом. Он был скромным человеком, никогда нигде не говорил о том, какую значительную роль в «Пятом колесе» он сыграл как журналист.

Мы решили сразу занять пространство два раза в неделю по два с половиной часа. Пять часов вещания в неделю!

Для начала мы решили делать сразу два «Колеса» по два с половиной часа, чтобы на приемке председатель и первый зам принимали сразу пять часов.

Одно «Колесо» начиналось со смерти Сталина и смерти Ахматовой – они умерли в один день[17].

А другое «Колесо» – джаз на Невском проспекте. Гаудасинского[18] команда играла, остановлено было движение, все были бритыми – абсолютно наголо бритые, в каких-то попсовых таких расписных рубахах. И наигрывали. Причем милиция нас поддерживала. Было нечто невероятное.

Мы монтируем, никто не знает, что́ мы монтируем, потому что сценарий мы сдали очень обтекаемый, общий. Под это нам дают часы ночных монтажей. Причем, естественно, не хорошие БЦНовские монтажки, а старые, с огромными бобинами.

Мы пришли «сдаваться» – показывать программы. На приемке сидят два члена Политбюро. Один – бывший помощник Романова, Юрков. А другой – бывший секретарь райкома партии, а до этого первый секретарь обкома комсомола.

Включаем. В кадре день смерти Сталина. Ахматова умерла. Мы достали материал у кагэбэшника, который снимал прилет гроба Ахматовой из Москвы. Он через пуговицу снимал. Его выгнали из КГБ, и он решил отомстить за это. Предложил мне эту пленку. Там Надя Мандельштам идет. И другие самые крутые люди, ненавистные советской власти.

А это уже был 1988-й год, уже все шатается, но партия еще прочно сидит. И никто не знает, как реагировать на то, что мы показываем. У нас Сахаров выступает, у нас Боннэр выступает, у нас там кого только нет. У нас там были такие люди, что мама не горюй для того времени. Выступали те, которых близко не подпускали к телевидению. Они вообще не знали, что такое экран телевидения. Актеры. Демидова, например. Очень многие.

В общем, это такой был переполох. Но все приняли, находясь в шоковом состоянии. Ну а после этого состоялся объединенный пленум обкома и горкома партии, где нас критиковали.

А мы целой группе социологов поручили обзвонить кучу телефонов. И говорить одно и то же:

– Что? Как? Вы не смотрели «Пятое колесо»? Вот завтра будет «Пятое колесо». Посмотрите, пожалуйста, его не успели объявить. Это суперпрограмма…

А его еще в эфире-то не было. В общем, все это у нас было поставлено очень хорошо. Вышло два первых «Колеса». И произошел взрыв.

Потом вышло «Пятое колесо», и в нем история Филонова, его биография настоящая, что с ним творили, как он умирал. И его картины: «Люди в городе», «Звери в городе», знаменитый «Пир королей», портреты какие-то необычные, все совершенно сногсшибательное.

Когда мы открыли Филонова в «Пятом колесе», это был взрыв. Всю программу пронизывал Павел Филонов, который никому не был известен. Это сейчас все знают, кто такой Филонов, а тогда никто не знал.

А история была такова. Улица Литераторов – маленькая улочка, там домик такой угловой. И там жил Филонов, там была его мастерская. К нему не раз приходил Исаак Бродский и говорил:

– Продай мне картины! Ко мне домой много народа ходит, а у тебя никого.

Филонов ответил:

– Но зато у меня будет музей… Не сейчас, попозже. Ничего не продам.

Филонов голодал с 1932-го года. Есть ему нечего было, но он не продавал ни одного рисунка, ни одной картины, ничего. Своеобразный художник. Он умер в начале декабря 1941-го года. Умер потому, что отдавал почти всю свою порцию еды жене. Блокада, голод. Умер и лежал на столе в доме на Литераторов. Семь дней его не хоронили. Не могли найти деревянных досок, потому что они на вес золота были в блокаду, печурки ими можно было топить. Но нашли наконец. Сделали гроб. И жена, которая сама едва ходила (ее везли на вторых саночках), настояла, чтобы похоронить Филонова на кладбище.

Часть картин после смерти Филонова висела у Глебовой – это родная сестра Филонова. Она жила на Невском проспекте, за Елисеевским магазином. Даниил Гранин мне рассказал, как однажды Глебова попросила его забрать у нее все картины Филонова. Она сказала:

– Брат умер, я могу умереть, и тогда все пропадет. Нельзя, чтобы это пропало, брат просил, чтобы это дошло до потомков.

На это Гранин ответил:

– Я к себе взять это не могу. Это слишком дорогое достояние.

Он помог ей свернуть работы. Снять с рам все картины и свернуть. И договорился с тогдашним директором Русского музея, потрясающим человеком[19] (я забыла его фамилию), что он спрячет эти картины. И директор спрятал. Поставил их в комнатку, где метлы, где всякие разные ведра были.

Повесили амбарный замок и, когда приходила комиссия, которая антиквариат и предметы искусства продавала на Запад, ей говорили:

– Тут только метлы и ведра.

Я захотела через некоторое время рассказать зрителям и эту историю. Я говорю:

– Давайте снимем вот эту комнатку, в которой хранились картины Филонова.

Владимир Гусев[20] говорит:

– Не помню. Не знаю, где это.

Кончилось все тем, что попался нам по пути Голдовский[21], замечательный хранитель живописи XVIII–XIX веков. Он говорит:

– Да, это у меня хранилось.

Открыл нам комнату. Мы сняли, рассказали про то, что вот здесь находилось хранилище картин Филонова.

Я никогда не забуду, как мы уговорили Владимира Гусева устроить выставку Филонова в Русском музее. Большую выставку. Все залы корпуса Бенуа отдать под нее.

В десять часов в эфир вышло «Пятое колесо», в котором развешивают выставку Филонова. Мы сами развешивали картины, помогали хранителям. Мы пригласили массу интересного народа на это развешивание.

С пяти часов утра тройным кольцом был окружен Михайловский сад, Русский музей. Людским тройным кольцом.

Разрывались телефоны, Гусев всерьез боялся, что все сожгут. Потому что были противники этого искусства. И Гусев мне говорит:

– Все. Если подожгут, вы будете отвечать за это!

Я говорю:

– Да мы готовы отвечать. Ладно, ответим!

Сотрудники каждый день, каждую ночь дежурили в течение трех месяцев. Пока не дали им дополнительную охрану.

Я сделала материал про Филонова в «Пятое колесо» вместе с человеком, сотрудником Русского музея, который потом вынужден был выброситься с балкона последнего этажа из-за травли, которую ему устроили.

Проверяла наши «Пятые колеса» цензура – Горлит. Долго ждешь ты этого горлитовского цензора. Тебе надо сдавать срочно микрофонную папку, иначе в эфир программа не пойдет, а ты не можешь сдать, потому что цензор не пришел, не подписал еще. Потом он приходил, и начиналось:

– Это выбросить… Это выбросить…

Красным все вычеркивалось.

А как можно по слову выбросить? Они же не понимают даже того, что там, где вырезаешь слово, надо какой-то кусок изображения вставлять, чтобы дрыжка не было. Вырезанное слово – это брак, это ужас. Просто так механически не вырежешь. Это сколько надо думать, как заменить это слово на другое, чтобы не поломать передачу. Цензорам это было неведомо.

По-моему, начиная с четвертой передачи «Пятого колеса» в сопроводительной документации была графа: «К эфиру». Подписывал всегда первый зампредседателя. А здесь подписываю я. То есть, если что-то не так (к примеру, передача не приглянулась обкому партии), то отвечаю я. Меня вышибут – и все проблемы решатся, а все начальники останутся на местах. Но я была согласна на это, лишь бы отстоять передачи.

И куча была таких передач, где я подписывалась за цензора. Это просто какой-то цирк. Я согласилась бы, чтобы вообще мне все дали подписывать, но на это они тоже не шли. Потому что они получали комплименты за «Пятое колесо», вся страна тянула сети по требованию граждан. И тогда власть отступила. Победили граждане, которые хотели видеть «Пятое колесо» из Ленинграда. Не Останкино, а именно «Пятое колесо» из Ленинграда. Люди сумели отстоять это.

Марк Захаров[22] говорил, что, если его в понедельник или в четверг в 10 часов вечера останавливали и просили задержаться зачем-то в театре, он отвечал:

– Нет. Не сегодня. Уже начинается «Пятое колесо».

Потом начали сдвигать наши эфиры. В 11 вечера мы выходили, а то и в 12 часов. Что только не придумывали.

Мы ночами монтировали, а днем снимали. А я еще и депутат. И это спасение для всех нас. Я мотаюсь из Москвы в Ленинград. Все для спасения, только чтобы мы выходили, чтобы нас не закрыли. Это непросто давалось.

Мы пользовались таким уважением в Ленинграде (и вообще во всей стране), что не передать.

Могу сказать, что, когда я шла на выборы в 1990 году, люди громче кричали «Бэлла Куркова», чем «Борис Ельцин». Борис Николаевич даже мне потом говорил:

– Ты не ходи за мной, а то, видишь, тебя все время призывают в сотоварищи.

Ни одна программа в нашем советском мире не имела такого успеха, как «Пятое колесо». Это было сумасшествие. Вот, скажем, мы поехали в Москву большой группой на съемки. Входим в троллейбус. Весь троллейбус встает, и все аплодируют. Потому что не только меня знали, но и других, тех, кто в «Пятом колесе» вели свои программы[23].

На самом деле это был бешеный успех. Я вела политику, все остальные сотрудники делали разное. Причем мы эпатировали публику еще съемками. То мы джаз усаживали посреди Невского проспекта, то попугай у нас ходил по Смольному в программе «Тот самый с попугаем». Короче говоря, «Пятое колесо» имело бешеный успех.

Потом, позже, мы делали цикл-сериал «С потолка». «С потолка» – это гримерка БДТ, в которой первым маршал Жуков на потолке автограф оставил. И там потом собралась масса автографов знаменитейших людей, которые приезжали на спектакли в БДТ.

Когда Шагал приехал, его попросили расписаться. Он говорит:

– Я обычно это делаю за деньги.

– Скажите, сколько?

Начали доставать свои рубли, у кого какие были. Все же бедные. Он говорит:

– Нет, эта валюта не годится.

Залез на стул, расписался. Ему говорят:

– Нарисуйте что-нибудь.

Он говорит:

– Вот это уже за другие купюры.

Не стал рисовать.

Мы в гримерку эту, где оставляли автографы, приводили ту или иную знаменитость и делали программы.

Я раз в неделю вела политическую программу по два с половиной часа без всяких телесуфлеров. Передо мной сидел Собчак, или Елена Боннэр, или Сахаров. Такие люди, что это просто не передать. Я на них смотрела, как на небожителей. Потому что эти люди у всех были на слуху. Неожиданно вот с этим нашим «Пятым колесом» и я взлетела.

Я не помню, чтобы город знал человека так, как знали меня. В лицо. Всех интересовало, что я купила в магазине: залезали, у меня смотрели в сумках. В очереди мне никогда не доводилось стоять, меня тут же ставили первой. Спрашивали:

– Что вам повкусней?

Я говорю:

– Давайте хоть чего-нибудь.

Это раз в жизни бывает такое. Вот был «Взгляд», очень популярная программа. Но популярность «Пятого колеса» – это что-то было невообразимое.

Мы шли сначала на Среднюю Россию, потом на Урал, потом дальше Урала. Ой, как это было хорошо. Уралмашевцы почему-то больше всех нам писали. Я вспоминаю огромные мешки писем. Почта просила:

– Нанимайте какую-нибудь машину, нам не донести.

Почта рядом была, на площади. Такие же мешки присылали на Старую площадь в Москве, где сидели кремлевские службы. Когда нужно было нас защищать, они посылали туда в таком же количестве письма.

Мы все не успевали читать. Нас горстка была. Нас было очень немного, нам бы успеть программу сделать. А там, в этих письмах, вся боль народная была, там все проблемы народные были.

А дальше нам начали претензии предъявлять:

– Как это так, в три часа ночи у вас идет передача «Пятое колесо».

Уралмашевцы, которые были постоянными нашими зрителями, говорили:

– Мы в три часа ночи заканчиваем, хотим смотреть вашу передачу.

А орбит не было. Незаконно какие-то протягивали сигналы. Каждый город протягивал себе их сам. Под давлением трудящихся, как ни странно, регионы проводили к себе ради «Пятого колеса» Ленинградское телевидение. Оно шло до Благовещенска. Я помню точно, что до Благовещенска успели довести. Я, когда уходила с Пятого канала на Российское телевидение, Олегу Руднову сказала:

– Олеженька, пожалуйста, береги самое дорогое – вот эти сети. Люди провели эти сети. Они заставили чиновников протянуть эти сети ради «Пятого колеса».

Я закрыла «Пятое колесо», не сказав коллективу ничего, сразу после первого путча.

Вот кончился первый путч, и я поняла, что дальше начнутся передачи, похожие на «Пятое колесо», только качеством хуже. Потом бы они набрали качество лучше, чем у нас. И я Попцову сказала:

– Олег, значит, так. Я сегодня выхожу в эфир в живой в конце «Пятого колеса». И я его закрываю.

– Почему?

Я говорю:

– Это я тебе потом объясню.

И вот я вышла в живой эфир Московской студии и сказала:

– Дорогие зрители… Мы сегодня вышли в последний раз. Разрешите мне поблагодарить вас за ваше терпение. За то, что вы нас так поддерживали, каждый раз выручали. Но сейчас на Политбюро решается вопрос о том, что нас надо всех уволить и что нас даже к профессии нельзя подпускать этой. А у всех дети, семьи и так далее. В общем, надо что-то делать с этим. Мы очень боимся, что кончится это плачевно для многих людей. Потому что телевидение состоит не только из тех, которые сидят в студии, а еще из тех, которые помогают нам делать то, о чем мы говорим.

Я очень нежно к ним обратилась, потому что они так нас поддерживали.

Наутро я прилетаю в Ленинград. Наши меня чуть не разорвали просто на куски. Это был такой скандал, которого в мире никогда не было.

– Какое право вы имели?..

Я сказала так:

– Пройдет время – вы поймете. Если вы хотите остаться в памяти интересными журналистами, интересными режиссерами, – то мой шаг правильный. А если хотите, чтобы тащилось наше «Пятое колесо», при наших-то возможностях, черт знает каких, мы упадем быстренько. Если сейчас появится пять сотен новых «Пятых колес», а может быть, кто-то сделает даже лучше, или будет худшее подобие нашего «Пятого колеса», мы потеряем то, что когда-то нашли. Мы сделали свое открытие в телевидении, нас знали все. Вы всегда гордились тем, что вы работаете в «Пятом колесе». Так давайте, пока его не сломали… Я для этого осталась в Москве, и не собиралась с вами согласовывать этот вопрос. Потому что я его открывала, я его и закрою. Не обижайтесь, я делаю правильно. «Пятое колесо» должно вовремя уйти с арены. И остаться в памяти людей.

И началось, конечно, страдание… Как это – нет «Пятого колеса»? Постепенно утихли, поразмыслили. Но до сих пор иногда меня узнают, останавливают и обращаются со словами:

– Как жаль, что нет вашего «Пятого колеса».

Действительно, жаль, было хорошее «Колесо». Но проходит время, появляются другие передачи. Вот так оно в жизни устроено.

Данте и Леонардо

Была такая воскресная программа – «Монитор», воскресное обозрение, которое смотрели все. Там мы давали всякие западные музыкальные клипы. И, может быть, именно это и послужило причиной его популярности.

Я человек строптивый, ко мне начальники плохо относились. Не жаловали. И тут вдруг неожиданно мне говорят, что я поеду с оператором и видеоинженером в Милан на празднование дня городов-побратимов – Ленинграда и Милана.

Мне сказали:

– Только скажи заранее, какие ты сюжеты будешь снимать.

Я засела в Публичке. Двадцать два сюжета я придумала и решила снять в Милане.

Мы поехали втроем. Сережа Дубровский – оператор, Саша – видеоинженер, и я. Мы в Италии были как одурелые. Весь день расписан. Встаешь в пять часов утра, в шесть ты уже едешь на съемку. Где-то часа в два ночи мы возвращаемся и садимся у монитора смотреть, что мы сняли. И глазам своим не верим: правда это или неправда, что мы в Италии. Мы впервые за границей. Да еще в Италии, о которой я мечтала с юности.

Мы забрались, по моей просьбе, в Миланский собор с нашей жуткой тяжелой аппаратурой. У нас мало времени для съемок, а смотритель говорит:

– Закрываемся. Крыша сейчас закроется, но идемте, я вам покажу трехликого Муссолини.

И показывает скульптуру: такой небольшой Муссолини на пъедестальчике круглом – три разных лика. Причем великолепно сделанный. Издалека видно. Мы успели это снять. Муссолини был и героем, и проклятым человеком в Милане – и так, и так.

Мы торопились, потому что много сюжетов, надо успеть туда-сюда. Мы старались не опаздывать. Все успели. Все двадцать два сюжета выполнили.

И наконец мы приезжаем в «Амброзиану». Это библиотека семнадцатого века. Папская библиотека. Глава библиотеки – какой-то большой священник. Он лично вышел нас встречать, хотя у нас сопровождающие были.

– Что вы хотите снять? – задает он мне вопрос.

Я ему рассказываю:

– Только что выставка была у нас в СССР, в Эрмитаже, где рукописи Леонардо да Винчи были выставлены. Я прочитала еще что-то про Леонардо. Вы знаете, что у вас есть еще редкие рукописи, которые не попали в эту экспозицию? Я хочу их снять. Хочу посмотреть велосипед, как он рисовал технические изобретения.

Итальянец спрашивает:

– Вы хотите снимать подлинники Леонардо да Винчи?

А я понимаю, что рисунки света боятся, а у нас был тогда жуткий свет, скверные лампы, мы с устаревшим барахлом приехали.

Я говорю:

– Я не могу себе это позволить. Мы будем снимать только, как вы их из сейфа достаете. Бумага не терпит света. Рисунки я буду снимать по факсимильным изданиям.

Он возразил:

– Нет. Вы будете снимать только оригиналы.

Я пытаюсь еще раз ему объяснить про вред для бумаги яркого света. Тут меня дергает итальянец, который за нас отвечал, и говорит:

– С ним спорить нельзя. Если он так решил, снимайте. Он сказал, что вы третья, кто просит велосипед показать.

Велосипед Леонардо очень был похож на современный. Все там было интересно. Я быстро сказала, что мне надо. Мне показали еще рукописи. Мы все это снимаем. А меня итальянцы торопят, потому что следующая съемка поджимает:

– Давай быстрей.

А библиотекарь показывает и показывает. Я говорю:

– Все, спасибо огромное.

А он мне в ответ:

– Нет, не все. Теперь будет мой сюрприз.

Я поняла, что мы ему понравились, и я не просто абы что, а подготовилась очень серьезно. Он мне говорит:

– Сюрприз! – И открывает маленький сейф в стене, достает небольшую книжку и кладет на столик. – Это Вергилий.

Потом открывает закладку, там написано: «Сегодня умерла Лаура». И день указан, и час. То есть именно эту книгу держал в руках Франческо Петрарка, когда пришла весть о смерти Лауры.

Мой собеседник поясняет:

– Это чтобы не было легенд о том, что Лауры никогда не было, что она – выдумка. Лаура была живая женщина.

Я говорю:

– А можно снять?

Он говорит:

– Можно. Снимайте. Я для этого ее и достал.

Мы сняли. Я была такая счастливая. А дальше он говорит:

– У нас есть шесть картин Леонардо да Винчи.

Я отвечаю:

– Время поджимает… Мы вам так благодарны! Но… время…

– Это я вам благодарен за то, что вы нормальные вопросы задаете… То есть с пониманием приехали сюда. Но давайте сейчас бегом к тем картинам… Успеем.

А он тучный. Я понимаю, что ему быстро идти тяжело, у него одышка. Мы побежали к этим шести большим полотнам Леонардо да Винчи. Бежим мимо Тициана не глядя, что называется. Бежим мимо Рафаэля. Тоже глаза отводим. А там картоны Рафаэля, и еще какой там только живописи нет. А мы мимо всего этого бежим. Библиотекарь наш говорит:

– Не останавливаемся здесь, не останавливаемся…

Наконец перед нами Леонардо да Винчи. Вот тут он остановился, он тяжело очень дышал. И говорит:

– Потом, если будет хоть полдня свободных, заходите. Я вам подробнее расскажу все.

Мы все сняли и помчались в другой музей.

Я такое невероятное наслаждение получила, что он ко мне как к хорошему журналисту отнесся. Я тогда поняла, что я чего-то уже умею благодаря Эрмитажу, благодаря Борису Борисовичу Пиотровскому. Мы и сейчас учимся в Эрмитаже.

А потом за нашу хорошую работу (так ее оценили итальянцы) нам предложили:

– Какой вы хотели бы получить подарок?

Даже не посоветовавшись ни с Сережей, ни с Сашей, я выпалила:

– Вот мы стоим на автостраде Солнца. В одну сторону двести шестьдесят пять километров – Венеция, в другую сторону – Флоренция, тоже двести шестьдесят пять километров. Хотя бы на полдня съездить во Флоренцию, а потом в Венецию…

Это мечта была, моя голубая мечта. Я Италию обожала просто, влюбилась по картинкам. Видела во снах.

Итальянцы говорят:

– Нет проблем.

Я говорю:

– Мы есть ничего не будем. Не надо нам обедов, не надо ничего, нам только надо увидеть!

Нам говорят:

– Тогда-то будьте готовы. Мы с вами, и часть музейщиков тоже берем. Но вы на первых местах в автобусе поедете.

Едем по автостраде Солнца. Сидим на первых местах, чтобы, если нам проезд какой-то понравится, мы могли снять. За мной сидела Людмила Лихачева – дочка Дмитрия Сергеевича Лихачева. Рядом – два молодых парня, сопровождающие. Они все время были при нас, и все время пьяные.

Я даже толком не поняла, с чего все началось. Слово за слово, они оскорбили музейщиков. Двух музейщиц особенно.

Я вскочила и говорю:

– Остановите автобус.

Переводчик спрашивает:

– Зачем?

Я повторяю:

– Остановите автобус!

И, обращаясь к пьяным, говорю:

– А вы двое сейчас будете извиняться перед каждым. Если не извинитесь, то мы вас вышвырнем вот здесь, на дороге, и добирайтесь, как хотите и куда хотите.

Те попытались мне ответить оскорблением. Я сказала:

– Не продолжайте, будет хуже. Я этого так не оставлю.

Автобус останавливается. Дверь еще не открыта. Я говорю:

– Дверь пока закрыта, извиняйтесь – или сейчас вылетите отсюда.

Итальянец переводит водителю автобуса, что я говорю. А сзади Людмила Лихачева мне шепчет:

– Бэлла, умоляю! У вас и так много неприятностей на телевидении. Они вас арестуют, они вас убьют, они что-нибудь с вами сделают, вам это просто так не обойдется.

Я же продолжаю настаивать:

– Извиняйтесь!

Они наконец понимают, что все серьезно, и уже начинает открываться дверь. И тогда они пошли вдоль автобусных рядов, извинялись перед всеми. Дальше я сказала:

– Садитесь сзади и сидите спокойно. Если только шевельнетесь, то не доедете до Венеции. Это я вам гарантирую.

Мы поехали дальше, они стали смирными. Не знаю, доложили они потом что-то начальнику, который сопровождал всю делегацию, или нет. Мы же, когда въехали в Венецию, о них забыли.

Я сказала оператору Сереже, когда мы на кораблик сели:

– Сережа, только не выключай камеру. Снимай все подряд, без всякой остановки.

А Сережка сам был обалдевший от этой красоты невиданной… Десять раз я была потом в Венеции, но того, первого впечатления, я никогда не забуду.

Мы снимали и снимали. И когда мы вернулись в два часа ночи в номер, включили монитор и начали смотреть. Мы не поверили, что видели это. Заново все отсматривали и понимали, что это какая-то сказка небесная.

Потом точно так же мы съездили во Флоренцию, и там нам дали возможность забраться на все башни, на все крыши. Нас привели в какое-то особое место, откуда все крыши Флоренции смотрятся как произведение искусства. Как картина какая-то невероятная, черепичная. Город совершенно потрясающий. Там башен много.

«Где-нибудь я найду правду»

Мы прилетаем в Ленинград. Наутро, никому ничего не сказав, я не на работу поехала, а отправилась в Ленгорисполком. К Ходыреву[24], который руководил Ленгорисполкомом. Он тоже был в Италии в этот момент, возглавлял нашу делегацию.

Я выяснила, где находится кабинет Ходырева. Тогда можно было без пропусков проходить к начальству спокойно. Я знала, что у секретарши не надо останавливаться, и потому мимо секретарши бегом побежала и прямо ворвалась в кабинет.

Ходырев был на месте. Секретарша побежала за мной, схватила за руку, но не тут-то было. Я уже была почти у стола, и Ходырев мне говорит:

– Садитесь.

Я села и рассказала всю ту историю с пьяными сопровождающими. Потом говорю:

– Кого оскорблять? Музейщиков! Как не стыдно вам отправлять таких соглядатаев? Я понимаю, что это чекисты. Но неужели вы после всего этого не уволите их? Это же позор для вас. Разве можно таких посылать в культурные места? Итальянцы все видели и слышали.

В общем, я изложила все, что считала нужным. И закончила словами:

– Если вы не примете меры, я полечу в ЦК, я не остановлюсь. Где-нибудь я найду правду.

Он говорит:

– Зачем вам ехать в ЦК? Сейчас я вызову…

Вызывает какого-то человека. Отошел с ним в сторонку, тихо разговаривает, а мне сказал:

– Сидите.

Я сижу. Через некоторое время Ходыреву приносят бумагу. Он мне говорит:

– Читайте.

Я читаю. А там приказ о том, что такие-то уволены как несоответствующие должности. И какая-то статья написана. Я уже не помню точные формулировки. Ходырев берет бумагу, спрашивает меня:

– Прочитали? – и подписывает бумагу. – Сейчас зарегистрируют приказ, потом разошлем, куда полагается.

Я говорю:

– Мне можно идти?

– Нет, сидите. Посмотрите, как оформляются документы в Ленгорисполкоме.

Я была потрясена. Я ожидала, что сейчас у меня будет битва не на жизнь, а на смерть. А тут человек спокойно все воспринял, задал несколько вопросов, что как происходило, кто что говорил и так далее. Я говорю:

– Вы знаете, что мне предрекали? Что меня убить должны за это.

Он говорит:

– Ну, прямо-таки убить. А за что вас убивать-то?

– Я, видно, со своим «Пятым колесом» так достала всех… Да не только «Пятое колесо», еще «Монитор», воскресное обозрение…

Тут приносят зарегистрированную бумагу. Какую-то папку открывают, подшивают туда. Ходырев мне показывает:

– Видите документы? Все сделано.

Я поблагодарила, не стала хвалить его за подвиги, а просто поблагодарила, сказав:

– Знаете, приятно, когда тебя понимают. И это достойно того, чтобы люди знали, что просто так это не осталось.

Дмитрий Сергеевич Лихачев

Прихожу домой. Раздается звонок от Дмитрия Сергеевича Лихачева. Мы были мало знакомы. Интервью какие-то я брала у него в музее-квартире Пушкина. О Пушкине мы с ним разговаривали. А тут он мне говорит:

– Бэллочка, вы что наделали? Они же вас арестуют.

Я не понимала, как это – бояться за себя. Дмитрий Сергеевич умолял меня быть осторожной, не выходить никуда одной. И сказал:

– Я прошу вас завтра утром приехать к нам в Комарово. Вы сможете?

– Конечно, смогу.

– Мы испечем пирог для вас специально и поговорим о жизни.

– Ой, спасибо. А можно я приеду с оператором? Мне надо снять программу «С кем вы, мастера культуры?». Выборы приближаются.

Он говорит:

– С удовольствием.

И вот я отправляюсь в Комарово, на дачу. Меня встречают Лихачев, его жена и внучка – Зина Курбатова. Начинаем разговаривать. Дмитрий Сергеевич говорит:

– Вы с ума сошли. Это не обойдется просто так. Они же мстительные. Что же вы не думаете о своих поступках? Пережили бы – ладно, что это, впервые такое?

Я говорю:

– А почему мы терпим? Не будем больше терпеть. Не будем ни за что.

Мы с ним как-то сразу подружились, и дальше я все время ездила к ним то на пироги, то просто погулять и поговорить с Дмитрием Сергеевичем.

И самое последнее большое интервью с ним незадолго до его смерти я записала.

…Открыта дверь из столовой в его кабинет, где все завалено книгами. И он сидит в этом проеме… Свет был хорошо поставлен, и такое получилось интервью – о всей жизни. Четыре часа я его мучила, потом спрашиваю:

– А что ваша внучка-то? Зина. Где она работает?

Он говорит:

– Да она художница, и как-то не получается у нее. Мать ее, как вы знаете, погибла. Грузовик сбил…

Это была совершенно жуткая трагедия. Зинина мама была продолжением в искусстве Дмитрия Сергеевича. И Лихачев о внучке говорит:

– Ну, не устроена у нее жизнь.

Я предложила:

– Так пусть идет к нам, в «Вести», – мы только вот организовались.

Он смутился:

– Что вы, она не умеет. Нет-нет-нет-нет, нет-нет, что вы!

Мы начали прощаться. Он опять стал говорить, что надо беречься:

– Я всей интеллигенции скажу, что надо нам как-то за вами присматривать.

Через неделю раздается звонок. Видно, в семье Лихачевых мое предложение обсудили. Дмитрий Сергеевич говорит:

– Бэлла Алексеевна, это неудобно, но, может быть, вы действительно попробуете Зину взять на телевидение?

Я говорю:

– Обучим, вы не бойтесь. Зайца можно научить на барабане играть, а Зина-то – умница, хорошо выглядит, в «Вестях» для нее – самое то.

И Зина пришла к нам в «Вести», теперь работает на канале «24». Так выросла, а начиналось все с небольшого разговора.

И до самого последнего дня жизни Дмитрия Сергеевича, пока его не увезли в больницу, где его не стало, мы общались. Он мне рассказывал истории, связанные с лагерем, что он перенес тогда, и что еще продолжается при теперешней его жизни.

Вот так я неожиданно подружилась с Лихачевым. Символом всего высшего и лучшего в петербургской интеллигенции.

Ленинград – не Ленинград

Мне предлагалась должность – стать председателем ВГТРК, Ельцин лично мне это предлагал. Я сказала:

– Нет. Это вы в Москву побежали из Свердловска. А из такого города, как Ленинград, не уезжают. Здесь живут и здесь умирают. Это город мой.

Разве можно было уехать из этого города? Невозможно. Я хотела как-то городу помогать. А журналист в состоянии это сделать. Не мытьем, так катаньем. Я же стала депутатом ради защиты своих и ради защиты прессы. Я о золоте писала много, для того чтобы в этом городе его хватало для реставрации. Писала в Верховный Совет, чтобы позолотить петергофского «Самсона».

Когда меня выбирали в народные депутаты России и Ленсовета, я сразу в два прошла. На выборах я всегда говорила так:

– Маму мою звали Ольга, фамилия Мордовина. Родилась она в семье председателя колхоза в Рязанской губернии. Папа мой, летчик, воевал в Испании. У него другая фамилия. И никакого родственного отношения к Анатолию Куркову[25] я не имею.

Отцеплялись.

В 1991 году мы, депутаты, внесли предложение о переименовании города Ленинграда в Санкт-Петербург[26]. И отправили на трибуну выступать по этому поводу Олега Басилашвили – как воплощение культуры, гордость БДТ, воплощение всех лучших человеческих качеств. Человек, говорящий так, как говорили лучшие русские люди, говорящий на великолепном русском языке. Он был нашей гордостью.

Нас, депутатов, было тридцать два человека, но пятеро наших не поддерживали это переименование.

Надо голосовать. Мы встали все, когда внесли эту поправку на голосование. Нажали кнопки. И вдруг – ужас. Квалифицированное большинство было против нашей поправки. Люди боялись. Те, кто пережили блокаду, боялись, что исчезнет слово «Ленинград».

Мы молча покинули зал, ни слова не говоря. Съезду объявили перерыв, потому что мы были слишком значимой депутацией. В курилке сидели. Басик без конца смолил свой «Беломорканал». Басилашвили Олег Валерьяныч – это мой самый большой друг. Его в театре звали Басик, и я его тоже Басиком звала. Или «народным достоянием», одно из двух.

Никита Толстой на шести языках рассказывал анекдоты и давал интервью направо и налево всем иностранцам. Наш Никита Толстой, сын Алексея Толстого, разговаривал спокойно с любым иностранным корреспондентом, его знание языков было совершенно невероятным. И он был человек с большим юмором, обожавший этот город. Это был настоящий наш питерский интеллигент.

Депутатская группа из Ленинграда пользовалась таким уважением, что нас встречали иконами, когда мы выходили из гостиницы «Россия». Путь лежал от гостиницы «Россия» до входа в Спасские ворота – там был проход на первый Съезд народных депутатов России. Среди этих людей были горожане, и не только из Москвы. И старушки в платочках – они меня по «Пятому колесу» знали. Я получала горы телеграмм и их на Съезд приносила. Я показывала с трибуны эти телеграммы, люди писали, требовали голосовать за Ельцина, за выбор его председателем парламента, потом за выбор его президентом. Коммунисты надо мной издевались по этому поводу.

А тут такая история – нам провалили голосование. Хотя референдум был проведен в Петербурге, и референдум показал: жители хотят вернуть городу его старое имя.

К нам три часа подряд ходили «уговорщики». Мы сидели, к нам выходили посланцы, потому что Съезд прервали, и непонятно было, что делать дальше. Нас уговаривали:

– Да придите, мы проголосуем потом за вас, ну что вы? – В таком духе.

Мы понимали, что это несерьезно. Потом пришел Хасбулатов и поклялся, что сейчас проголосуют, как только Съезд начнет работу.

Хасбулатова ругали за многое – в основном за то, что они с Ельциным не нашли общий язык. Но у Хасбулатова было такое качество: он был человек чести, он всегда держал слово. Всегда, даже если поперек горла что-то было. Это был его принцип, если он дал слово – он его сдержит.

Мы пошли на Съезд, и мы выиграли. И эту поправку теперь никто никогда из Конституции нашей не уберет. Я так думаю.

Путч

Я помню свой спор с Горбачевым. Мы столкнулись с ним в фойе Съезда. А мне нужно было, чтобы он помог Ленинграду, потому что в это время в Ленинграде оставался запас продуктов на восемь дней. Настолько сложными тогда были внутрипартийные отношения, что влияли, в том числе, и на это. И мне нужно было, чтобы он принял какие-то меры.

Я подошла к нему, протянула руку. Он жмет мне руку, а я говорю:

– Боже мой, какая у вас мягкая рука. Какая холеная рука…

Тут охрана на меня набросилась. Я говорю:

– Спокойно, я же хвалю руку. – И говорю Горбачеву: – Михаил Сергеевич, почему вы не разговариваете с Собчаком? Почему? Вы что, решили вторую блокаду в городе сделать? Почему?

Вокруг ходит народ. Кто-то пишет на маленький портативный магнитофончик наш с ним спор. Я нарочно громко стала говорить, требовательно спрашивать: в чем заключается продовольственная проблема в Ленинграде? Наступаю:

– Я знаю, что всегда все московские руководители из ревности, наверное, терпеть не могут Ленинград. Но люди-то причем здесь? Вы не любите город, но это же город, он должен жить.

Короче говоря, вытрясла из него обещание помочь, разобраться. Горбачев спрашивает:

– Вы в каком-то знакомом издании работаете?

– В «Пятом колесе».

Он говорит:

– Ну да, вот всякие запасные, пятые колеса тут ходят.

Я отвечаю:

– Кто вам сказал, что «Пятое колесо» – запасное? Вы ошиблись, как всегда, Михаил Сергеевич. Оно рулевое!

Тут все захохотали. Горбачев возразил:

– Какое рулевое? Куда оно зовет?

Я говорю:

– Оно зовет к правде!

Я была очень хорошо знакома с членом Политбюро Яковлевым, мы с ним просто были друзьями. Обком и все прочие (еще был тогда обком коммунистической партии), когда выходило наше «Пятое колесо», нас ненавидели просто. За то, что оно гремело, его смотрели, оно было любимым. И когда на Политбюро решался вопрос о закрытии «Пятого колеса», нашего детища любимого, Яковлев сказал нам:

– Я оставляю вам «Пятое колесо», делайте что угодно.

Так оно и шло в эфир: два раза в неделю по три часа, а я вела там политические дискуссии.

Я помню, во время путча, когда Горбачев был в Форосе, Александр Яковлев пришел к нам в Верховный Совет. Не сразу, а на третий день.

Кого только там, в Верховном Совете, не было, все политические деятели примчались. Я думала, рухнет балкон в Белом доме. Был огромный митинг. Море народу.

Мы всё снимали. До пяти часов утра я записывала Гришу Явлинского, он тогда был невероятно популярен.

Несколько человек уехало в Куйбышев. Ельцин там готовил правительство в изгнании на случай, если в Москве всех, кто находился в Белом доме, убьют.

И вот мы заканчиваем интервью с Явлинским, обсудили эту проблему. Я говорю:

– Гриша, я пойду. У Бурбулиса полно в холодильнике холодного боржоми, я пойду попью.

Он говорит:

– Ладно, потом встретимся.

И исчез…

Вдребезги разбиты все стекла в Белом доме. И вот я пришла на заседание Верховного Совета. Везде стекло разбитое лежит, везде дым, копотью покрыты стены. Таблички. На одной фамилия – Филатов. Кто-то выходит с какими-то пожитками, бывшие так называемые демократы.

Начинается Верховный Совет. Мы сидим в зале с Басиком, Басилашвили. Он прилетел утром. Звонил накануне: лететь, не лететь? Потому что в Питере надо было охранять Ленсовет. Басилашвили прилетел и сразу приехал в Белый дом. Мы сидим рядом. Близко к сцене.

Я – в первом ряду. Идет Александр Николаевич Яковлев, он прихрамывал чуть-чуть. Он в Мясном Бору, там, где армия Власова была, очень тяжело был ранен в ногу (на его счастье, наверное). Незадолго до окружения его отправили в госпиталь. Он был мальчишкой, молоденьким лейтенантом. Ногу надо было отрезать. Он плакал, что останется без ноги. И доктор сказал: «Никуда не отправляем его, я буду оперировать прямо здесь. И ногу я ему оставлю. Перестань рыдать! Все будет в порядке».

Яковлев сел в первый ряд. Он ногу держал на весу, палка рядом.

А Яковлев и Шеварнадзе до этого попросили меня, чтобы я задала неудобный вопрос Горбачеву: «Почему он подписал их отставку? Самых тогда демократически настроенных людей в Политбюро. Почему он их отпустил?»

Вот путч и случился потому, что таких выгонял, а другие оставались.

Шеварнадзе тогда был министром иностранных дел. У него и у Яковлева, видимо, накипело. Они подавали в отставку в расчете на то, что Михаил Сергеевич скажет: «Нет». И примет их предложения о переустройстве нашего общества. Но не тут-то было, Горбачев сразу подмахнул приказ об их отставке.

Я пообещала спросить.

Пришел Горбачев. Когда он сказал, что все республики поддержали его, я вскочила и говорю:

– Да вас кроме РСФСР, то есть нас, сидящих здесь, никто не поддержал. Вы вообще не были нужны. Это мы вас спасли.

Рядом сидящий юрист мне говорит:

– Бэлла, ну надо ж поинтеллигентней. Что ты так возмущаешься?

Я отвечаю:

– Давай так. Ты будешь интеллигентным, а я буду неинтеллигентом на этом Верховном Совете.

Горбачев что-то говорит Ельцину. Мне надо подняться на сцену. К микрофонам не пробиться. Все лестницы заняты. Я с помощью Коржакова и его охранников пробиваюсь к трибуне. Меня подсаживают. Я все-таки долезла. Но уже отключен главный микрофон, я не смогла подойти к другому микрофону, поэтому ору на весь зал.

Тут Ельцин стоит, Горбачев. И я ору на весь зал, чтобы всем было слышно. Ельцин мне прямо в ухо говорит:

– Чего ты так кричишь? Потише не можешь говорить?

Я кричу:

– Почему вы подписали отставку Шеварнадзе? Отчитывайтесь перед нами!

А Ельцин мне подмигивает одним глазом, а словами говорит так:

– Бэлла, президент устал, надо его отпустить.

Я снова на Горбачева наступаю, говорю:

– Вообще, вашу коммунистическую партию надо закрыть.

А Михаил Сергеевич говорит:

– А вы ж тоже коммунистом были.

Я говорю:

– Я уже давно сдала билет. Так что я вышла из вашей коммунистической партии. Я туда по молодости и по дурости вступила.

Громко говорю. Мне важно, чтобы слышали сидящие в зале. С балкона не слышно, только в зале. А зал-то большой перед балконом. Я требую ответа. Горбачев увиливает и так и сяк. Я говорю:

– Борис Николаич, наконец, подскажите президенту, как отвечать на вопросы депутатов. Коли он все-таки с большим опозданием пришел к нам. Не так, чтобы вот тогда, когда привезли из Фороса, явиться сразу сюда, в Верховный Совет, и повиниться перед нами, а пришел тогда, когда все уже позади.

Горбачев мне в ответ – про Яковлева и Шеварнадзе:

– Они же захотели, это было их горячее желание.

Я кричу:

– Это неправда!

Он говорит:

– Вот, я подписал.

И быстро-быстро нырнул в занавес. Там кулисы были.

Я развела руками.

Спрыгнула со сцены, кто-то меня там подловил. Я пошла, села к Басику, рядом, на свое место.

И в это время подсаживается ко мне Явлинский. Лица на нем нет. Он говорит:

– Бэлла, пошли, мне надо тебе что-то сказать…

Я говорю:

– Я с этого Верховного Совета не уйду. Рассказывай здесь. Вот откидное место, садись на него.

И вот что Гриша мне рассказывает. Когда мы с ним расстались в пять часов утра, я пошла пить боржоми к Бурбулису, а он – куда-то по своим делам. В это время организовывались люди, которые должны были сопровождать работников службы безопасности в качестве общественности. Это были особые депутаты, которым предложили присутствовать при аресте гэкачэпистов[27]. По квартирам ездить.

И к одному из гэкачэпистов поехал Гриша в качестве представителя общественности. Они долго звонили в звонок, никто не отвечал. Они продолжали звонить. Наконец дверь медленно открылась, и вышел очень-очень старый человек. Молча посторонился. Дал войти.

И тут они услышали какие-то дикие хрипы. И увидели, как в комнате ползает окровавленная жена того гэкачэписта[28]. Из горла льется кровь, все залито кровью. Гэкачэпист лежит, еще живой, но уже отходит. На их глазах оба умерли. Зрелище страшное. Гриша говорит:

– Вот вам я рассказал, облегчил себя немного, а что я скажу своим? К ним приду, что я им скажу? Зачем я поперся? Еще кого-то арестуют. Я должен был быть чище этого.

А у Явлинского на 27 этаже гостиницы был офис, где молодые ребята, которые стали потом министрами (Кудрин там был и много других), собирались.

Грише очень трудно пришлось. Его это где-то поломало тогда. Тех из участников ГКЧП, кого забрали, выпустили. Правда, они посидели неделю. Но кто-то выбросился из окна[29]. Но я называть фамилию не буду. Пока живы их семьи, это некорректно. Это действительно было очень страшно.

Лежачего не бьют

А теперь я закончу рассказ о Горбачеве.

Горбачев низложен, как говорится. Какую-то партию он создал, не помню ее названия. И вот – очередные выборы. И Михаил Сергеевич хочет избираться в президенты России. Зачем ему это надо было, я не понимала. Позвонил мне его помощник и говорит:

– Бэлла Алексеевна, вы можете предоставить Михаилу Сергеевичу небольшое время в эфире?

Я говорю:

– Да запросто. С радостью. Мы враждовали, когда был повод для вражды, а лежачего не бьют. Я знаю, что вам сегодня отказали.

Собчаку позвонил Ельцин и запретил принимать Горбачева в Смольном. Собчак звонит мне и говорит:

– Ни в коем случае! Ельцин сказал не давать эфирное время!

Я говорю:

– А кто вы такие? Ельцин возглавляет телевидение? Нет. А вам я вообще не подчиняюсь, я – федеральный канал. Я дам время!

– Ну смотрите, – сказал Собчак.

Я говорю:

– Это вы – трус.

Мы даже поссорились с ним на этой почве. Я понимаю, он подчинялся, он действительно не мог, наверное, не выполнить это указание, потому что и так были сложные отношения у Собчака с Ельциным.

Незадолго до этого был такой эпизод, который иллюстрирует специфику этих отношений. В городе продовольствия не хватало. Девяностые годы, пустые полки. Собчак жаловался:

– Звоню – не снимает трубку. Я ни до кого не могу достучаться, и что делать с городом, не знаю.

Я воспользовалась тем, что Ельцин сидит в президиуме Верховного Совета, забралась с трибуны в президиум и говорю:

– Вы что делаете? Блокаду, что ли, хотите устроить вторую Ленинграду? На восемь дней продовольствия осталось в городе. Борис Николаевич, вам это обойдется очень дорого. Сейчас уже собираются митинги против вас организовывать. Если вы не примете меры, то дело для вас кончится плохо.

Мы с ним шепчемся, а всех живо интересует, чего это я забралась в президиум и о чем разговариваю с Ельциным.

Борис Николаевич говорит:

– Ну а где твой Собчак? – Он всегда говорил «твой Собчак». – Что ты нашла в нем? Дружишь с ним.

Я отвечаю:

– Это мэр нашего города. А я возглавляю Пятый канал. Да, я дружу с ним. И вообще, он мне нравится. Я ему помогаю. Так же, как и вам помогала. Собчак сейчас здесь, в Москве. Вы можете его принять сразу после этого заседания?

А Собчак специально приехал в Москву и был недалеко.

Ельцин согласился его принять:

– В перерыве пусть поднимается и идет за мной.

Я спустилась с трибуны. Тут все начинают меня расспрашивать, о чем был разговор. Я отвечаю:

– Это мои дела.

Подхожу к Коржакову и говорю:

– Саша, дело касается того, что в Ленинграде с продуктами очень плохо. Я сейчас Собчака позову. Помоги ему там дальше, чтоб его кто-нибудь не оттолкнул. Ваши ребята хваткие.

Я побежала за Собчаком. Анатолия Александровича за руку довела до первого ряда. Он сел. Я села невдалеке.

Начался перерыв. Ельцин пошел в кулисы, и Собчак запрыгнул на сцену. Он такой спортивный был – запрыгнул на сцену и пошел за Ельциным.

Потом уже мне Собчак рассказывал:

– Я стал разговаривать с Ельциным. Борис Николаевич шел на какой-то юбилей, чей-то важный в правительстве, и ему тут же принесли стакан водки. Ельцин выпил стакан, и разговор потек. Так как все видели, что я пообщался с Ельциным, тут же ко мне председатель Совмина подошел. Сказал, что ситуация налаживается, продовольствие будет.

Вот такая была тогда ситуация. А тут Собчак мне указывает:

– Не пускайте Горбачева!

Я позвонила помощнику Горбачева, сказала:

– Вот такое-то время, во столько-то быть в эфире.

Он говорит:

– Хорошо. Мы тогда посидим на первом акте в БДТ и сразу приедем.

– Я вас встречу на «паперти».

«Паперть» – это лестница, ведущая на Чапыгина, 6, на Ленинградское телевидение. Я вышла навстречу Горбачеву в назначенное время.

Я никогда бы не пошла встречать никого, но здесь поверженный человек, истоптали его уже всего, уже столько грязи на него вылили. А он поступил благородно. Он же предотвратил гражданскую войну. Потому что, если бы он не отрекся, а принял сторону гэкачэпистов, неизвестно, какая бы война началась, и неизвестно, куда бы повернулась история России. А вот он собрал все свое мужество и перенес все оскорбления, которые шли в его адрес, а их было очень много. Например, его книжки из кабинета все выкинули. Это все было ужасно.

Я стояла на этой «паперти», и во мне боролись противоречивые чувства. До этого я все время Горбачева гнобила, но тогда было его за что гнобить. Это был враг. Но после того, как он совершил благородный поступок – сумел достойно уйти, сумел спасти страну от кровопролития… Зауважала его.

Я встретила Горбачева. С ним была Раиса Максимовна. Причем, когда мне говорили про время для Горбачева, мы думали, что она останется в БДТ спектакль досматривать. Михаил Сергеевич Горбачев дружил со Стржельчиком.

Я попросила Виталия Волкова (он был моим помощником тогда) сесть и вести интервью. Виталий вообще спокойный человек. Я говорю:

– Надо спокойно спрашивать, не задавать никаких провокационных вопросов. Он будет рассказывать о своей партии, он никого не собирается гнобить.

Я попросила заранее прямо в студии поставить столик и кресло для Раисы Максимовны. И Михаилу Сергеевичу принести чай с молоком. Раиса Максимовна мне объяснила, что чай с молоком ему лучше всего, когда он выступает. Я Горбачеву сказала:

– Ведущий очень хороший. Будьте спокойны. Никаких провокаций. Я вас встретила, потому что у вас сейчас трудные времена. А бить человека, которого уже били и долбили, не в моих правилах. Есть какие-то правила приличия. Поэтому, Михаил Сергеевич, вы можете рассчитывать на то, что чувство справедливости в нас живет. Вы – президент СССР. Поэтому в знак уважения к вам как бывшему президенту я всегда найду возможным, если это будет зависеть от меня, помочь вам в ваших выборах.

Раисе Максимовне я говорю:

– Раиса Максимовна, вы не переживайте. Может быть, в аппаратную подниметесь? Там лучше. Мне тоже придется быть в аппаратной.

Она говорит:

– Но здесь так уютно! И Мише будет легче.

Она худенькая такая была.

Я говорю:

– Как вы изящно выглядите. Вы не беспокойтесь. Очень хороший ведущий, спокойный. Поэтому вы в полной безопасности. Вы знаете, тех едких вопросов, которые я обычно задавала Михаилу Сергеевичу, не будет. Все будет по справедливости, и Михаил Сергеевич будет высказываться так, как он считает нужным.

Виталий провел это интервью очень достойно. Пожали они друг другу руки, поблагодарили меня. Я говорю:

– Вы извините, по протоколу я не могу сопровождать вас дальше. Потому что, понимаете, мне ведь это тоже трудно достается.

Горбачев говорит:

– Я даже не ожидал, что вы согласитесь. А впрочем, ожидал. И впрямь ваше «Пятое колесо» не запасное, а рулевое. Молодец, спасибо.

Они ушли, я на «паперть» не вышла, в студии осталась. Кто-то меня начал упрекать за то, что я Горбачева начинаю поднимать. А я просто поступила по справедливости. А дальше пошло всякое разное…

Миллионы

Наступил август… Как раз в первые дни августа это было. В девяносто третьем году. Ельцин и Полторанин проводили совещание. Я вышла и сказала:

– А сейчас я хочу обратиться к первому президенту нашей страны, Борису Николаевичу Ельцину. Вы первый нами избранный, нами поддержанный президент России. Давайте посмотрим, какое вы накопили богатство.

Я выразила недоверие, сказав Ельцину, что он напоминает мне попа Гапона, который позвал людей за собой для того, чтобы они погибли.

Я была в розовом костюмчике, на каблучках, все как полагается. Пока я первые слова произносила, Ельцин Мише Полторанину сказал:

– Что-то она такой цвет не носила раньше.

Потом замолчал и сделал попытку уйти, но Миша навалился на него.

Полторанин очень надежный мужик, все авантюры мы всегда задумывали с ним. Политические авантюры. Он много хорошего сделал для страны, но никогда его имя не упоминается. Он написал книгу «Власть в тротиловом эквиваленте», написал всю правду о девяностых годах. Правда, мало написал про хороших людей, больше про плохих, но так, может быть, и надо. И после этого его сына со свистом выгнали из пресс-секретарей. Позвонил самый главный в министерство и сказал:

– Полторанина-младшего через десять минут в штате быть не должно – и вообще, никуда не пускать.

Бедный Костя Полторанин, сколько он намаялся, прежде чем устроился на работу! Он, журналист, устроился не на журналистскую, на другую работу. Военные помогли Мише устроить Костю. Он хороший парень, настоящий.

Я иногда очень мешала, когда входила в команду Бориса Николаевича Ельцина, и тогда, когда входила в команду Анатолия Александровича Собчака. Это были две разные абсолютно, диаметрально противоположные команды. Но и там и там я мешала кому-то. Потому что были те, кто считал, что я дурно на них влияю, даю не те советы. И поэтому некоторым всячески хотелось меня убрать.

«Пятый канал» был замечательный канал. Я – председатель. Однажды ко мне вваливается ватага милиционеров и говорят:

– У вас есть золотая карта?

А я даже не знала, что это. Я говорю:

– Если вы покажете, как она выглядит, тогда я вам скажу – да или нет.

Они мне объяснили. Я говорю:

– Нет, у меня нет золотой карты. Хотите осмотреть – пожалуйста. Но вообще-то вы не имеете права врываться в мой кабинет.

Дальше – хуже. В газете публикуется сообщение о том, что я украла два с половиной миллиона долларов, заключив контракт…

Меня обвиняют в краже валюты. Это была дикая история. От меня отвернулись все те политики, которые с удовольствием ездили на мои эфиры.

Однажды мне звонит Собчак и говорит:

– Мне нужно срочно с вами переговорить. По телефону не могу.

Я отвечаю:

– Я не могу, у меня сейчас большое собрание.

– Как хотите. Но это настолько важно для вашей жизни, что вы просто обязаны приехать.

Я сорвалась, конечно, и поехала в Смольный. Собчак спустился на улицу, мы с ним отошли от Смольного, он говорит:

– Нельзя разговаривать внутри, там везде слышно. И даже по экранированным телефонам нельзя… Значит, так: мне сегодня принесли на подпись документ о назначении одного человека. Это страшный человек. Он столько людей хороших пересажал, и вообще, запрещал выставки всякие. Он давно работал в чекистской организации. Это потрясение для города.

Мэр города должен был подписать назначение, визу свою положить.

Собчаку сказали так:

– Или ты подписываешь назначение, или мы арестуем Куркову по делу о миллионах.

Он мне все это рассказывает. А я говорю:

– И чего делать? Я надеюсь, вы не подпишете?

– Да. Но вас посадят.

– Как посадят? А за что?

– Что, вы не знаете, как сажают? Это, Бэлла Алексеевна, очень серьезно. Немедленно просто уезжайте в Москву и идите к Наине, идите к Ельцину, к кому угодно идите. Иначе вас посадят. А что будет с вами после того, как они посадят? Может, вас и выпустят, но вы вряд ли будете здоровым человеком.

Я позвонила одному человеку посоветоваться. Мне сказали:

– Лети в Москву.

А дальше мой зам Никольский звонит мне и говорит:

– Мне срочно надо с вами встретиться на трамвайной остановке у нашего дома.

Никольский был моим замом по финансам. Он мне рассказал, что отвечающий за нас кагэбист (а к каждому средству массовой информации был чекист прикреплен, который знал все про нас) ворвался к нему, закрыл на ключ кабинет и сказал Никольскому:

– Гони сейчас же информацию, выдумывай какую хочешь, про то, как Куркова украла два с половиной миллиона долларов.

Никольский говорит:

– Что за чушь вы несете?

– Ты поговори так со мной! Мы тебя упечем, а внуков, которых ты обожаешь, мы перестреляем. Не будет у тебя внуков.

Никольский пришел на трамвайную остановку абсолютно не в себе. Он действительно очень любил внуков, а ситуация была такова, что он верил, что их запросто перестреляют. Никольский спрашивает:

– Что делать?

Я говорю:

– Вы летите со мной в Москву. А Виктор Правдюк полетит в Рыбинск на завод, делать материал вместо меня.

Мы полетели в Москву, остановились в гостинице ВГТРК. Я пошла к Олегу Попцову. Непричесанная, расстроенная. Понимаю, что это все серьезно.

Попцов говорит:

– Ты что такая смурная? Ты всегда так хорошо причесана, а сегодня чего-то с тобой не в порядке.

Я говорю:

– Вот так-то и так-то.

И все рассказала. Он говорит:

– Да… Пусть Собчак не подписывает. Ну подумаешь, тебя посадят. Что ты, испугалась, что ли? Ты выйдешь оттуда через три часа. Весь народ поднимется. И ты станешь нашей Жанной д'Арк.

Я говорю:

– Попцов, знаешь что? Я согласна, чтоб ты стал Жанной д'Арк. Просто вот немедленно. Хоть сию минуту. Но я не хочу в тюрьму. Меня так изуродуют, что я никогда не очнусь от этого.

Я прекрасно знала, что делают с людьми, которые не по вкусу главным во власти, и понимала, что меня ждет. Я не пошла ни к Наине, ни к Ельцину. Все знал только Филатов.

Нападение

Сентябрь 1994 года. Я шла к Басилашвили, чтобы обсудить, что делать с этим вымыслом о двух миллионах, с этим ужасом[30]. Мужа моего увезли с гипертоническим кризом в больницу. Это было рабочее время, перед юбилеем Олега Басилашвили. 26 сентября ему исполнялось шестьдесят.

Я прошла большое расстояние по двору Олега Валериановича, поднялась по лесенкам и не слышала шагов за спиной.

Не успела я нажать кнопку лифта, как мне заворачивают руки, сбрасывают с лица очки. А я тогда без очков ничего не видела.

Два парня, которые на меня напали, ударили меня какой-то трубой по голове так, что я оказалась вся залита кровью.

Они бросают меня на пол возле лифта и начинают ногами бить по голове. Я понимаю, что сейчас меня убьют, и кричу:

– Подонки, сволочи!

Ругаться сильнее я не могла. «Сволочи» – еще было в моем репертуаре такое слово. Я должна сказать, что потом, когда я вспоминала все это, я поблагодарила маму: она хорошо меня воспитала. Ни одного бранного нехорошего слова в моем репертуаре не было. Самые плохие слова, которые я произносила, – это «подонок» и «сволочь». Грубые слова я всегда ненавидела, особенно мат ненавидела.

У меня с собой была электрошоковая дубинка, выданная на ВГТРК, между прочим, всему руководству. Она в форме зонта была. В руках сумка была и дубинка, которая как зонтик болталась. У меня все это вырвали из рук. И по лицу заехали. Я руками закрывала глаза. Думаю: все, конец мне приходит.

Жизнь моя не промелькнула перед глазами. Даже любимое телевидение не промелькнуло. Никого я не клеймила. Вот только преступникам этим говорила, что они подонки. И пощады у них не просила.

Басик жил на третьем этаже. Я понимала, что никто мне на помощь не придет. Никто не услышит и не выйдет – все боятся. Уже наступило время, когда все боялись. Это было ужасно.

В одной квартире того дома на первом этаже жили глухонемые, а в другой квартире, напротив лифта, жила баба Дуся, которая не ходила. Но у нее было открыто окно, и мои крики через подъезд каким-то образом до нее донеслись. Она еще сильнее открыла это окно. И стала орать как резаная:

– Милиция, скорей, здесь убивают человека!

Баба Дуся, получается, спасла мне жизнь. Меня отпустили. Слышу только – топот ног. Я встаю – кровь льет из головы. Нажимаю кнопку лифта. Поднимаюсь на какой-то этаж, звоню в квартиру. Открывается дверь, там двое мужчин, они видят меня и говорят:

– Что с вами?

Я отвечаю:

– Да меня вот здесь, в подъезде… Напали… Я к Басилашвили…

– Басилашвили этажом ниже, – говорят мне и тут же захлопывают дверь. Это отец и сын были, потом они долго оправдывались перед Басилашвили, что они не узнали меня. Ну правильно, кровью залито лицо. Как узнать! А просто женщине, разве ей не надо помочь? Да Бог с ними.

Нападавшие унесли мою сумку[31]. А у меня там был кекс для Ксюшки, дочери Басика, паспорт, какие-то копейки денег и косметика.

Я спустилась на этаж ниже, звоню в квартиру Басилашвили. Он не сразу открывает.

– Кто? – спрашивает.

– Да открой, Олег! – И тут я расплакалась.

Рыдаю, с меня кровь льется. Тут начинают рыдать Галя и Басик.

Жена Басилашвили – Галя Мшанская. Ее мать была одной из лучших певиц Мариинской оперы еще при Дягилеве. Галька притаскивает какое-то полотенце, я говорю:

– Не надо, может быть, тут что-то не так, можно только чистое.

Пытаюсь объяснить, что произошло в подъезде.

Никто не ехал, когда Олег с Галей стали звонить по всем телефонам, чтобы милицию вызвать и скорую помощь. Никто не ехал, никто. Значит, знал в руководстве города кто-то, что произошло. Вдруг скорых машин не оказалось, вдруг не оказалось милицейских машин… Ничего не оказалось. Я реву и говорю:

– Звоните Филатову, он глава президентской администрации. Он поможет.

Набирают телефон Филатова, и Басик рассказывает, что произошло. Через пять минут уже было ФСБ. Филатов мгновенно отреагировал, но его после этого сняли с работы. Он перестал быть главой администрации президента. Потому что он встал на мою защиту.

Я сначала в больницу не поехала, сделала просто снимок сквозь все это месиво кровавое. Череп не разбит, просто рана. Думала дома отлежаться, но мне стало хуже.

Я сползла с дивана, на котором лежала дома, подползла к телефону на кухне. Набрала номер Лены Сокольниковой, управделами нашей компании, и говорю:

– Лена, пришли врача, только не скорую помощь. На меня напали. Пришли врача, который поймет, насколько это серьезно. Но только ты никому!.. Дай слово, что ты никому не скажешь.

Она дала слово.

Пришел врач. Говорит:

– Надо в больницу.

Меня положили в больницу. Когда прилетел из Америки Собчак, он пришел ко мне в эту самую больницу, в Американский госпиталь, который в 122-й медсанчасти тогда был, и говорит:

– Я измерил своими шагами длину двора Олега Валериановича. Это восемьдесят четыре метра. И возле лифта собрал все стекла из ваших очков.

Это все происходило в тот момент, когда Борис Николаевич Ельцин прибыл в Петербург на встречу с королевой Великобритании. Королева на яхте при нем пела, а я лежала с разбитой головой, которую мне разбили люди, нанятые покончить со мной.

В тот день, когда на меня напали, мы должны были против Ельцина писать бумагу[32] и призывать хороших людей отказать ему в доверии. Он нас предал[33]. И по телефону я все время это обсуждала.

Позже, когда у меня дома делали ремонт, пришел техник, он должен был снять с окон части сигнализации. Он стал вытаскивать из плинтусов какие-то провода. И на середине, когда намотал много, он остановился и говорит:

– Бэлла Алексеевна, я много чего перевидал, но такого – никогда.

Я говорю:

– А что, что это значит?

– Это прослушка, явная.

– Как прослушка? Какая прослушка?

Я уговорила этого парня-техника всю прослушку убрать. Я поклялась, что ни за что никому не расскажу, что это сделал он. Он намотал большой рулон проводов, которые обнаружил в двух комнатах, на кухне и в коридорах. Все прослушивалось.

Я лежу в больнице. Сергей Александрович Филатов один стоит на моей защите. И генеральному прокурору говорит:

– Только попробуйте, я все ваши дела открою. Через меня все бумаги шли. Я на всякий случай взял кое-что. Если вы только попробуете что-нибудь с ней сделать, будьте уверены, я опубликую такой компромат на вас, что вы полетите со всех постов. Лучше помогайте разобраться в этом во всем.

Это произошло на следующий день после убийства журналиста Холодова. 17 октября 1994 года его убили.

Дальше события развивались так… Я ничего не говорю мужу, никому ничего не говорю. Открываю окно на кухне. Не хожу на работу, сижу у открытого окна. Решила так: постучат в дверь – я выбрасываюсь в окно, кончаю жизнь самоубийством. Потому что я понимала, что в тюрьму мне нельзя попадать. Это ужас, который я пережила, я даже несколько рюмок водки выпила за это время. Но это не помогало. Это ожидание круглосуточное, потому что ты задремывал на какое-то время, но ждал стука, звонка в дверь…

Что делать? Наконец, до меня добирается Виктор Правдюк. То есть ему открыли дверь. Он входит и говорит:

– Вы чего сидите? Давайте я за вами буду приезжать, вместе будем ездить на работу. Так же нельзя.

– Витя, но они по дороге могут это сделать.

– Да уже предупреждены многие. Вас здесь уже народ охраняет.

– Но я же уволила Невзорова. И на доме вывесили даты моей жизни и смерти.

Невзоров сделал надпись и прилепил доску на моем доме: «Здесь жила Бэлла Куркова – тогда-то родилась, тогда-то умерла». Дата того дня, вот как раз, когда пришел Правдюк. Невзорова я уволила за прогулы, потому что он на втором путче выступал, за гэкачэпистов очередных.

Собчаку я не звоню, он тоже мне не звонит. И я не понимаю, что делать в этой ситуации. Потом, наконец, звонит Филатов, опять же, кому-то из наших, потому что впрямую нельзя было звонить. И говорит:

– Пусть Бэлла приезжает ко мне в Москву, лучше поездом, незаметно, и у меня на даче будет сидеть. Я за нее отвечаю.

Вот когда меня обнял на вокзале Сергей Александрович Филатов, я поняла, что в мире есть высшая справедливость. Я поняла, что я чего-то стою, если такой человек, которого лишили должности, но которого все любили за порядочность, замечательный человек, он до сих пор главный мой защитник. Он в сердце остался. Потому что все отвернулись, никому не нужно было меня спасать. Потом он устроил мне встречу с генеральным прокурором, на которую я принесла все бумаги.

Выяснилось, что некто Сыроежин (был такой человек, которого мне посоветовали взять на работу в отдел рекламы) оказался замешан в этой краже. На него у нас было заведено уголовное дело, его пытались достать из Америки, где он потом агентом ФБР стал.

Меня вызвали в следственный отдел. Каждый день выходили во всех газетах статьи: Куркова то-то, Куркова то-то. Это какой-то был ужас. А дальше Москвина, жена Сережи Шолохова, пишет в газете: «Не стреляйте в Бэллу Куркову, она руководит, как умеет». Блестящая статья в мою защиту, на первой полосе. Таня, которая не была моим другом, даже часто критиковала мои действия, написала потрясающую статью, где говорилось о том, чего я не умею, и о том, что я умею.

Острота этой ситуации спала, но потом были и другие ситуации. Телевидение – это дело очень опасное.

Карповка, 43

Я проработала на телевидении пятьдесят лет точно. А может быть, и больше. Я никогда не считала. Не подводила итогов. Я работаю и благодарю судьбу, благодарю тех людей, которые были рядом. И тех, которые продолжают давать мне эту работу. Потому что в моем возрасте уже никто не работает. Во всяком случае, так активно, как я. А это для меня – смысл жизни.

Вот сейчас мы нормально живем, без историй. А до этого всегда были жуткие истории. Сейчас можно говорить о порядочности или непорядочности. Вот когда много желтизны – лучше такой канал не смотреть. Зачем набирать рейтинги, копаясь в чужом грязном белье? Слава Богу, мы от этого спасены. Спасибо телевидению нашему, ВГТРК, спасибо телеканалу «Культура».

Мой кабинет на Карповке, 43, – он мне роднее, чем комната, в которой я живу. Тут собираются ребята, мои сотрудники. И мы, как дураки, спорим. К примеру, в чем Петр Первый был виноват, а в чем он был прав? Что происходило с тем древним морем, которое было на месте нынешнего Петербурга и выше Исаакия теперешнего.

Карповка, 43, – это место особенное. В пять часов вечера звонят колокола Иоанновского монастыря. Я всегда их слушаю. Они как бы из того времени звонят.

Здесь поблизости, прямо рядом, Иоанн Кронштадтский много лет назад проводил общие исповеди. Собиралась масса народу. Слезы лились рекой, потому что люди исповедовались от всего сердца, все хором. Он считал, что это то самое, что и надо. А потом на этом месте сделали монашеское кладбище. В блокаду люди, изнуренные голодом, подползали к окнам усыпальницы, где Иоанн Кронштадтский похоронен, чтобы только попросить о спасении. Они верили, что святой может отогнать врага от этого города.

Здание ГТРК – мой ровесник. Мы с ним родились в один год. 1935 года рождения, как и я. Здесь была школа.

В здании нашего ГТРК располагаются и «Вести», и полуфилиал нашего канала «Культура», и Радио России. Это здание многогранное.

Мы искали здание, которое поближе будет к телецентру, чтобы проще было тянуть коммуникации. Это было в то время, когда Ельцин одобрил мое решение создать филиал ВГТРК.

Мне поручили все ВГТРК. Борис Николаевич хотел, чтобы я его возглавила. Я сказала:

– Ни за что! Чтобы из Ленинграда уезжать? Откуда угодно, только не из Ленинграда.

Я ему круче сказала:

– В Москве сильная корневая система, там все настолько повязаны, и дети их повязаны. Так что эту корневую систему можно только вырубить и на новом месте начинать. Поэтому я туда не поеду. Вы же не перевезете всех моих сотрудников? Нет.

Мы подыскали это здание, здесь находился какой-то методический центр народного образования. Но надо было подписать у председателя Совета министров Силаева разрешение на выкуп. Собчак одобрил. Надо было ехать в Москву. Я говорю Собчаку:

– Пойдем вместе.

Приезжаем в Москву. С утра договорились встретиться прямо у Силаева. И вдруг утром мне звонят и говорят:

– А у вас там какой-то путч.

– Какой путч?

Я в гостинице «Россия», солнышко светит… Включаю телевизор, скрипочки играют. Понятно, что-то не то. Звоню Собчаку, он говорит:

– Мне тоже позвонили.

– Где встречаемся?

– Ну, – говорит, – у Ельцина лучше встретимся.

Между Белым домом и гостиницей «Россия», где депутаты жили, ходили специальные автобусы.

В пять часов утра Ельцина отозвали в Абрамцево, Собчака туда же отозвали. Город без всякого начальства, потому что часть в отпуске. Здесь ГКЧП торжествует.

А нам только-только подарили монтажку, супервэхаэску. Я скомандовала:

– Срочно разобрать и по домам унести. И весь архив унести, все «Пятое колесо»!

На Чапыгина нашлись люди, которые быстренько на дверях кабинетов написали: «Здесь не работает „Пятое колесо“, здесь детский отдел». Подготовились к смене власти – они чистенькие, беленькие.

Я в Москве, я не могу уехать, я депутат. Нас мало там, сидим в стекляшке, в этом здании. Чем кончится, никто не знает. Я присылаю какие-то материалы, бригады все время ко мне ездят. Их пропускают, вот настолько велика была популярность «Пятого колеса»…

Огромная толпа у стен Белого дома стояла… Ельцин залез на танк. Я посмотрела на здание, а там, где радио, есть «колокольчики». Я подзываю Гену Бурбулиса, он был госсекретарем при Ельцине. И говорю:

– Ген, надо всюду добавить «колокольчиков». И будем выходить прямо из приемной Бориса Николаевича.

– Из приемной Ельцина нельзя. Эти колокольчики ведут вниз, на подвальный этаж.

12 этажей внизу оказалось, под зданием Белого дома. Мы побывали во всех кабинетах. Быстро Гена все организовал, начали «колокольчики» вешать. И без четверти восемь мы с Хасбулатовым пошли открывать эфир. А Ельцин в это время возвращался из американского посольства.

Я не представлялась, мой голос знали все. Поэтому я сразу сказала:

– Будьте аккуратны, не поддавайтесь ни на какие провокации. Пусть как можно больше людей приходит. Старайтесь находить телефонные автоматы, по которым будете рассказывать то, что на самом деле происходит вокруг Белого дома. Это важно, потому что нас отключили от всех средств связи.

Телефоны в здании отключили, но у Ельцина в какой-то одной комнате остался включенным телефон, по которому я все время звонила Собчаку в Ленинград, диктовала указы. Мы диктовали все указы.

Где-то в пять утра я поднялась к Бурбулису, у него был весь холодильник забит холодным боржоми. А жарко было очень, хотелось пить. И я говорю:

– Гена, давай несколько бутылок, мы тоже пить хотим.

И потом спрашиваю:

– Что делать-то? Время утреннее. Люди сейчас на работу пойдут.

Высовываюсь из окошка. А снизу мне кричат:

– Бэлла! (Никто не звал меня там «Бэлла Алексеевна».) Бэлла, Бэлла, что делать? Нам на работу надо идти, метро сейчас откроется.

Я отвечаю:

– Подождите пять минут, я сейчас проконсультируюсь.

Побежала к Ельцину, говорю:

– Борис Николаевич, что делать? Людям что сказать?

Он говорит:

– Сейчас ты получишь указ, прочитаешь.

– Пойдемте, вы сами выступите.

Ельцин упирается:

– Нет, у меня дел полно. Иди, буди Силаева.

А Силаев спал уже. Тут я вспомнила про свою бумажку, что мне здание на Карповке купить надо. Иду в другое крыло Белого дома. Бужу Силаева, в прямом смысле этого слова. Он без пиджака спал. Я говорю:

– Быстро вставайте, потому что мне нужны две вещи. Вот эту бумагу подпишите, но сначала идем в студию.

Он ничего не понимает, ничего не соображает, но раз надо – идем. Мы с ним спустились в студию. Я говорю:

– Вот вам указ Ельцина. Лучше, чтобы прочитали вы. Так Борис Николаевич приказал. Читайте указ и потом говорите, что делать людям, чтобы они вместо себя кого-то присылали.

Я соврала ему, на самом деле Ельцин мне велел прочитать. Силаев все это выполнил. В это время вбежал один человек, который принес бобину с Высоцким. И говорит:

– Пока вы тут выясняете, что дальше делать, давайте поставим Высоцкого.

Мы поставили Высоцкого. Я сказала:

– Сейчас минутная пауза, вы послушайте Высоцкого. Это полезно.

Все, пошел Высоцкий. Я говорю Силаеву:

– Подписывайте бумагу.

Силаев спрашивает:

– А что писать на бумаге?

Он даже ее не читает. Я говорю:

– Пишите: «Разрешаю продать. К исполнению, Силаев».

Он подписывает. Я спрашиваю:

– Вы знаете, что вы подписали?

Он прочитал и говорит:

– Правильно я подписал. Ты же просишь.

Я говорю:

– А сегодня объявили, что я уволена. Вы, правда, тоже уволены.

– А зачем тебе это здание, раз больше не будет никакого вашего телевидения?

– Вы не волнуйтесь, мы что-нибудь придумаем.

– Хорошо, я пошел.

Я говорю:

– Нет. Не пошел. Ваши все здесь…

Я знала, что любой указ (а я много указов у Ельцина подписывала) должен быть подкреплен еще приблизительно десятью подписями. И мы с ним прошлись по всем его людям, которые имели право такой подписи. И дальше я его заставила вызвать фельдъегеря. Тут они засомневались:

– Фельдъегерь-то кремлевский. Как оно будет? Дойдет ли?

Все в порядке, письмо дошло. Таким образом, здание мы купили тогда всего за 28 тысяч. И это было первое здание, проданное в Санкт-Петербурге. Я приехала с победой, через четыре дня. Так что это большая удача.

Когда я уходила с Ленинградского телевидения, с Чапыгина, 6, я вышла в эфир… У нас был прямой эфир с Собчаком. Мы говорили о каких-то ленинградских проблемах, и уже заканчивалось наше время, но тут я говорю:

– Анатолий Александрович, теперь позвольте мне попрощаться с нашими ленинградскими зрителями. Сказать, что с завтрашнего дня они увидят «Пятое колесо» на новом телеканале, в котором мы тоже принимали участие. И вы принимали участие в его создании. Это канал ВГТРК. «Пятое колесо» выйдет уже не из этой студии, а из аппаратной филиала Российского телевидения, который теперь обосновался на Карповке, 43.

Собчак, который все знал, вдруг оборачивается:

– Куда это вы собрались уходить?

Я говорю:

– Анатолий Александрович, но мы же с вами договорились.

– Никуда вы не пойдете. Чего это вы надумали уходить?

Я говорю:

– Анатолий Александрович, дайте мне проститься со зрителями и поблагодарить их, ведь сколько они нас защищали.

– А то я вам не помогал?!

– Помогали.

Ну, в общем, прощание вышло комом.

Я толком-то даже не могла объяснить, что за филиал организую здесь, на Карповке. Меня спрашивали:

– А что там будет?

Я говорила:

– Будет все не так, как на «Пятом канале». Вы будете монтировать, пока не смонтируете. Если снимаем, а смена закончилась, мы продолжаем, пока мы съемку не закончили.

Я монтировала только ночами, потому что в остальное время мне приходилось мотаться в Москву, я тогда стала народным депутатом России и стала заместителем председателя компании. Для меня ночной монтаж – это само собой разумеющееся. Конечно, я засыпала за ночным монтажом. Но как это происходило? Мы только переехали в школьное здание на Карповке и Российское телевидение образовали. Я приходила всегда с расшифровками, со сценарием, все было в порядке. Монтажер Алла Куликова стучит. И тут я просыпаюсь оттого, что – бац головой о клавиши… Раздается определенный звук, да и голове больно. А деваться-то куда?

Никогда из этого дома не выходило желтизны, никогда. И никогда не выйдет. Это я гарантирую. Канал «Культура» – это вторая особенность нашей страны и нашего города, потому что он рождался в этом городе, благодаря Лихачеву. И вот, Дмитрия Сергеевича уже давно нет, а все-таки он жив. В нашем канале. Он там присутствует. Потому что все, что на «Культуре» происходит, это просто удивительно. Начиная от руководителя, Сергея Леонидовича Шумакова, удивительного руководителя, и кончая любым человеком, который работает там. Это особенные люди. И они воспитаны делать «Культуру» элегантной, глубокой и не опускаться до желтых разборок, которыми чреваты всякие истории на некоторых каналах. Нельзя о коллегах говорить дурно, поэтому не буду продолжать эту тему. Слава Богу, что нам довелось работать вот так. Так что мы стараемся, может, не все у нас получается, но мы очень стараемся.

Я каждую неделю хожу в церковь. Батюшки меня знают и подходят ко мне, говорят добрые слова. Они заводят со мной разговор о телевидении. Я говорю:

– Ну, вы-то не должны особенно телевидением интересоваться.

Они отвечают так:

– Канал «Культура» – это не телевидение. Это явление. Его самый верующий человек основывал. Лихачев. Лихачев ходил в церковь во время блокады, в Спасо-Владимирский собор.

Они других не знают основателей канала, а вот Лихачева знают. И говорят:

– Раз Лихачев основал, значит, канал хороший.

Съемки – это что-то особенное

В сложных ситуациях всегда выручает профессия. Если ты веришь в свою профессию, значит, все сладится. Для меня самое главное в жизни – профессия журналиста. И вот здесь мне очень повезло. Когда я начинала в газете «Советская Чукотка», мне очень помог и очень много доброго сделал для меня Борис Моисеевич Рубин.

А вот сейчас уже жизнь подходит к концу по-своему, а я собираюсь долго жить и долго работать. Но на всякий случай я хочу сказать, что канал «Культура» – это такая отдушина. И опять мне повезло с руководством. И с Сергеем Леонидовичем Шумаковым, и с Ксенией Валерьевной Костиной, и со многими людьми, с которыми я там сталкиваюсь. Мне помогать были готовы все, какая-то такая аура человеческой доброты царит на канале «Культура». В этой обстановке очень легко делать даже то, что ты никогда не делал.

Я люблю наше ВГТРК. Вот мы недавно 30 лет отмечали с момента выхода в эфир первой информационной программы «Вести» Государственного Российского телевидения.

Действительно, ворвались в нашу жизнь эти лошади замечательные. Что-то новое, светлое появилось, особенное. Арина Шарапова, Светлана Сорокина – замечательные ведущие.

Мы отмечали тридцатилетие «Вестей», и вот что было необычно: в эфир вышло 86 информационных программ одновременно. Они все, как звезды, как созвездия на небе возникали. Самые разные, 86. Это уже эпоха Олега Добродеева. Спасибо ему. Какая-то гордость возникла, что 86 региональных компаний имеют возможность рассказать о своем. О том, что болит, о том, что интересно. Чем интересен край, район. Это здорово. Этим стоит гордиться.

Так же делаются и «Новости культуры» на канале «Культура». Это немаловажно. Потому что это формирует нормальное отношение человека к жизни. И веру в силу своего государства. Можно быть чем-то недовольным, но ты живешь в стране, которая дает тебе шанс выбрать хорошую профессию, научиться многому. И стать человеком. Поэтому надо уметь еще и гордиться тем, что тебе дается в этой стране.

Последние 60 лет – это время, когда я уехала из Певека и осталась в Ленинграде. Я все это время задавала себе вопрос: а что там, на Чукотке? Я ловила изменения. Хорошо, что появились всякие приспособления, и мы теперь можем через Интернет видеть, что где происходит.

Я считаю, что замечательна эпоха Добродеева, который объединил все региональные компании. Это большое достижение, что появилась такая мощная государственная компания. Олегу Добродееву просто все в ножки поклониться должны. Потому что он человек, который, по-моему, болен информацией. Ему очень важно, чтобы люди знали о том, что происходит в любом конце нашего государства. И это правильно. Это объединяет нас всех. И горе общее, и радость общая. И вообще, телевидение, по-моему, – самое прекрасное, что есть в жизни на самом деле. Оно дает многое для каждого из нас.

Я люблю съемки. Съемки – это что-то особенное, это какая-то волшебная ситуация.

А если еще и талантливая бригада, ты можешь считать себя самым счастливым человеком на свете. Твой взгляд на красоту передается через телевидение миллионам людей. Мы для них это делаем, не для себя. Ну, в какой-то степени и для себя. Это очень важно.

Для меня самое трудное было – сделать большую передачу. Сделать большой фильм на полтора-два часа. Теперь я уже их сделала несколько, а ведь когда-то считала, что я этого не умею и этого никогда со мной не произойдет. Вот 26 минут, в крайнем случае 42 минуты – это мой потолок. А на самом деле потолок не тобой определяется, он определяется теми событиями, которые в городе происходят.

Благодаря нашему городу мы можем делать самые лучшие циклы. Наш режиссер Миша Трофимов – какие он снимает красивые передачи! «Энигму», например. Какие мы делали с ним фильмы об императрицах. С ним мы делали цикл «Поедем в Царское Село». Господи, какая там красота! Вот куда камеру ни поставишь – получается красота. Несмотря на то, что еще плохие были камеры.

В телевизионной профессии даже не журналист главный, а главные – операторы, главные – звуковики, главный – режиссер. Мы так, пишем что-то. А ведь как получится, зависит не от тебя. Это зависит ото всех, это коллективное творчество. И как свести это коллективное творчество, чтобы вместе мы сделали произведение, которое обрадует телезрителей… Вот задача!

Телевидение на первый взгляд казалось вкусным пряником, а на самом деле на телевидении очень много проблем, много неприятностей было. Одна из больших неприятностей грозила увольнением сотрудников, и у меня очень большие были сложности. И тогда я приезжаю на канал «Культура», а там у меня были две подруги: Наташа Приходько и Катя Андроникова, дочка Ираклия, знаменитого Ираклия Андроникова.

Катя – удивительный человек. Она похожа на человека серебряного века. Она умна, она образованна. Была блестящей балериной, окончив хореографическое училище. Но не захотела остаться в Большом театре, потому что от нее один из главных, худрук, потребовал, чтобы ее отец написал замечательную статью о нем как о балетмейстере.

Катя ответила отказом. После этого, естественно, ее жизнь в Большом театре стала просто невозможной. И она спокойно ушла оттуда. Причем родители даже не знали об этом. Она ушла и поступила на факультет журналистики. И когда она получила студенческий билет, этот билет показала отцу и рассказала всю историю. Ираклий Андроников сказал:

– Бедная Катя.

Ираклий Андроников был очень популярен. Его рассказы были потрясающими, особенно о нашем городе, о Ленинграде. Невский проспект, Большой зал Филармонии, Лермонтов в Ленинграде – это были замечательные фильмы.

Огромный пустой зал Филармонии – и один Ираклий Андроников ходит по этому залу и рассказывает. Но как он рассказывает! Ты слышишь музыку… Ты видишь дирижерскую палочку… И ты понимаешь, что это происходит что-то необыкновенное. И так в каждом фильме.

Когда я познакомилась с Катей, я решила, что мне повезло, по-человечески очень сильно повезло – познакомиться с дочерью такого человека! А потом выяснилось, что и Катя сама замечательный человек. Человек высочайшей нравственной позиции, человек очень образованный. И невероятной доброты, невероятной. Когда у меня произошли всякие несчастья, она, Катя, и Наташа Приходько сказали:

– Значит, так. Ты делай, как и делала, плановые передачи. Но вдобавок присылай нам немедленно заявки на спецпроекты. Спецпроекты – это большие заметные произведения. Давай, приступай к фильмам.

Я спрашиваю:

– Какие фильмы? Я не умею.

– Значит, так: ты хочешь стать настоящим журналистом? Ты хочешь, чтоб все было в твоей жизни так, как тебе бы хотелось? Как ты мечтала? Так давай, возьми самую трудную высоту, возьми самую трудную тему для Ленинграда. И сделай несколько фильмов. Мы поддержим твои проекты, поможем, чем сможем.

А ведь еще был важен процесс проталкивания, тем более что на канале «Культура» он был непростым. И вот две подружки помогли. А Катя вообще человек, который в самые трудные минуты помогает многим. А мне она – просто самый большой советчик.

Началась для меня мешанина в голове. Я стала рыться в истории города, причем в истории не старой, когда династия Романовых была (она сама по себе интересна, мы много таких передач делали), а стала рыться в истории недавней, когда была операция «Лишние люди», было дело Кирова. Когда были страшные репрессии. Чего стоили послеблокадные расстрелы всех руководителей этого города.

Пожалуй, ни один город в стране столько не вытерпел. Мало того, что блокада сама по себе трагедия. Я поняла, что в этой истории много несправедливого, много страшного. И вот с этого я начала свой новый виток журналистской жизни.

Мои кассеты, мои передачи – это как дети. Дороже детей. Я делала фильмы о самых горьких событиях. О всем том страшном, что пришлось вынести Ленинграду. О блокаде, о терроре. А террор в этом городе был страшнее, чем в любом другом. Многим говорили:

– Уезжайте в Москву.

И те, которые уехали в Москву, они многие уцелели. А тех, которые не уехали, расстреляли. А это – цвет интеллигенции.

Я сделала две передачи о расстрелянных. Все подробности очень трудно доставались, и документы – просто по крошкам. Но находились героические люди, которые говорили:

– Я тебе верю. Пожалуйста, дай мне только слово, что ты никогда не скажешь, кто тебе вручил этот документ.

Я просто говорила:

– Даю слово, что никогда не скажу, ни под какими пытками.

Это все, о чем меня просили, и я никогда не называла, каким образом и где взяла. И вот когда я сделала серию о Ленинградском деле, Катя Андроникова мне говорит:

– Видишь, ты преодолела высоту, ты вышла на совсем другой рубеж как журналист.

Она и Наташа мне говорят:

– Мы сидели и плакали, когда смотрели твой фильм. Давай, поднимай вот такие вопросы. Это тяжело, но мы поможем.

«На фоне Пушкина снимается семейство»

Есть у меня фотография – мама, нарядная. Росчерк на фотографии – 1937 год, март. Год столетия со дня смерти Пушкина. Год, когда начинается большой террор. Месяц, когда уже практически начали к этому террору готовиться.

Я уже к тому времени знала очень много о репрессиях, потому что делала одну за другой передачи, связанные с Ленинградскими делами, когда расстреливали «лишних» людей. Когда вся гвардия на Фонтанке в определенном месте сбрасывала все свое наградное оружие. Как говорили, «чтобы, найдя его при обыске, тебя не причислили к белым». Возле Шереметевского дворца почему-то сбрасывали оружие ночами. Оружие тонуло, но на ярком солнце отблеск шпаг просвечивал сквозь воду.

Хорошо, что мой взгляд упал на ту фотографию мамы. Я сделала большой цикл из двенадцати передач. Он шел по каналу «Культура». Назывался он «На фоне Пушкина снимается семейство». Там был щелчок фотоаппарата. Фрагмент песни Булата Окуджавы. Вот эта фотография и охранники в шапках.

Цикл шел двенадцать дней подряд, а потом мы отмечали какой-то юбилей канала «Культура». Я приехала в Москву. Прошел последний 26-минутный выпуск из этого сериала, и в эту ночь умерла моя мама.

Сестра Ирина мне позвонила, она рядом с мамой была. Плачет и говорит:

– Она замолчала. Она умирает.

Я рыдаю, кричу:

– Поднеси трубку. Пожалуйста, мама, не уходи только, я сейчас приеду, я… Я сейчас прилечу, только не уходи, пожалуйста…

Ирина говорит:

– Ее больше нет.

Я тут же утром вылетела.

Мама дожила до 93 лет. Она не хотела переезжать ко мне жить, потому что муж ее там, в Перми, похоронен. Отчим мой, очень хороший человек.

Маму мою все любили. Вот наши сотрудники, телевизионщики старые, все ее знали, они считали ее в высшей степени интеллигентным, хорошим, мягким человеком. Она действительно такой была. Доброй очень. Мама хорошо пела, и они с ней пели хором. Замечательно было.

Сейчас многие архивы открыты, я могла бы разузнать о судьбе моего родного отца, где он жил, что он делал потом, после лагеря. Но я искать не стала. По-моему, он военным так и оставался. Это тяжелая история, которая до 80-летия моей мамы меня по-своему глодала. Она заставляла меня все время совершать какие-то неверные поступки. Какая-то гордыня торчала в сердце. Я об этом когда-то давно первому Олегу Куваеву рассказала, он это понял очень хорошо. И всячески поддерживал меня, и говорил всегда:

– Ты стоишь большего. Он тебе не нужен, такой отец.

Но все равно этот поступок отца наложил печать на многое, что со мной происходило. Сначала он демонстрировал такую любовь, а потом предал, забыл. Может быть, я даже в отношениях со своими сотрудниками в чем-то бываю неправа, еще где-то неправа. А все идет от той пятилетней девочки.

Даниил Александрович Гранин

Гранин узнал, что я снимаю фильм под названием «Ленинградская трагедия», о Ленинградском деле. Он говорит:

– А я?

– А что вы?

– Я тоже хочу.

И мы с ним на съемки ездили. Он уже совсем, в общем-то, был немолодым. Я его потащила в шесть утра на дальнюю дачу Сталина. Мы там снимали. Нас допустили туда, где Хрущев собирал интеллигенцию. Нелегко было проникнуть в то место, где Хрущев клеймил писателей. В тот день там были собраны все новомировцы, все писатели. Была поставлена огромная палатка. Никита Сергеевич пил рюмку за рюмкой без перерыва. Поднимался, показывал на очередную жертву. Симонова разнес, просто унизил, распластал. Мариэтту Шагинян оскорбил. Кричал:

– Заткни горло этой своей Шагинянше, чего она тут возникает!

Это ужас был, что говорил Хрущев на дальней даче. Все писатели были собраны. Гранин был на этом сборе тоже. Он молодым тогда был, секретарем Союза писателей СССР.

Это был полный разгром литературы в начале правления Хрущева.

Гранин говорит:

– Я этого не могу забыть. Давайте, прорвитесь на эту дачу, потому что там наверняка что-то осталось.

И вот когда мы вошли на закрытую территорию госдачи, нашу машину, естественно, оставили за забором. И другая, специальная машина, которую нам дали, возила нас туда-сюда, в разные места.

Первое, что Гранин говорит:

– Едем, где стоял шалаш из металла.

Шалаш стоит, и ты все понимаешь, взглянув на место: где сидела Мариэтта Шагинян, где сидел Симонов, где сидел Виктор Некрасов. И кого за кем по порядку Хрущев уничтожал. А потом хлынул дождь, все промокло. Люди были растерзаны. А Хрущев напился так, что его едва держали. И он сказал, едва ворочая языком:

– Мне надо в Ленинград.

Вот такая история. Мы ходили по этим дорожкам, там все сохранилось, как при Сталине. К слову, Сталин там был всего один раз, на этой даче.

Тут в каком-то санатории узнали, что Гранин приехал сюда, на дачу. Нас уговорили заехать пообедать. Гранин поел котлету, я есть не стала. Ребята (оператор и инженер) тоже не стали есть. Выпили компот, встали и вышли. И тут подходит дяденька:

– Ну как, чекисты хорошо вас покормили?

– Какие чекисты?

– Так это же санаторий чекистов!

Тут Гранину стало плохо. Он говорит:

– Слушайте, мне нужен туалет.

Его рвало на самом деле. Мы его едва дотащили до этого туалета. Он говорит:

– Как я мог не понять, что это очередной маневр чекистов!

Он был взволнован. Вспомнил то, что происходило здесь много лет назад. Его тогда уничтожал Молотов за повесть «Надежда», говорил, что так писать нельзя, надо писать по-другому. Все это я успела в короткий период, когда можно было, выдать в эфир. Пытались что-то резать, но я сказала:

– Или пойдет все, или не пойдет ничего. А если не пойдет ничего – мы устроим митинг.

Боялись, потому и выдали в эфир по «Российским университетам» (тогда еще были «Российские университеты»), Останкино не дали.

Даниил Александрович Гранин – мой любимый друг. Какой он был человек! Были у него и достоинства, и недостатки, но дружить он умел. Это главное было его достоинство.

С ним интересно было ходить по городу. То на лебединое озеро приведет, я имею в виду то, которое на островах. То приведет на рынок и начнет торговаться.

Он любил печеные антоновские яблоки и обязательно меня тащил с собой на Сытный рынок. Я понимала, что там будет происходить.

Мы приходили на рынок, он начинал торговаться. Я не выдерживала, потому что так же, как его, все торговцы русские знали и меня. Начинали выяснять со мной какие-то отношения. Я убегала. Гранин меня отлавливал и говорил:

– Что, опять сбежали?

Я говорю:

– Даниил Александрович, как вам не стыдно торговаться?

– Так я для чего на рынок хожу? Думаешь, за яблоками, что ли? Поторговаться.

Когда он умер, я как-то пришла на Сытный рынок, и ко мне сбежались все наши русские люди, которые продавали на этом рынке ряженку, сметану, молоко, мясо – кто что. Все столпились. И все мне что-то рассказывали о том, что для них и для их родных сделал Гранин. Он, оказывается, вот этим простым людям еще и массу добрых дел сделал. Он действительно интересовался их жизнью. И потом некоторые из них даже увековечены в его произведениях. Вот что открывается.

А я думала, ему интересно поторговаться. Думала: «Ладно, пусть торгуется без меня». Вот так остаются люди в памяти. Гранин – один из хранителей этого города. Это сказал мне Михаил Борисович Пиотровский.

Даниил Александрович уже лежал в больнице, когда я снимала фильм, который вышел уже после его смерти. Да я, собственно, и понимала, что он выйдет после его смерти. Это фильм о всей жизни Даниила Александровича.

Гранин сражался в народном ополчении, он командовал полком в Пушкине, потому что всех поубивали. Он позвонил в руководство ополчения и говорит: что делать, всех поубивали? Ему отвечают:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Значит, вот и командуй. Тебе двадцать, Гайдару было восемнадцать, когда он стал большим командиром. Бери на себя командование.

Ну и Гранин взял на себя командование.

Конечно, как он сам говорил:

– Я махал, в основном, пистолетом, минометы отправил на передовую, потому что не было минометчиков. А пришли минометчики – минометов нет, они где-то на передовой. Вот так я командовал.

17 сентября 1941 года – это особый день в истории нашего города. 17 сентября Гранин прошел пешком от Пулковских высот до Ленинграда. Войска покидали ночью город Пушкин, потому что было распоряжение отступать и предупреждение, что немцы туда войдут уже точно.

С Пулковских высот он дошел до Литейного проспекта, до дома Мурузи, где он жил, где жила семья Граниных, пешком. Он не встретил ни наших войск, ни немецких войск. Вообще никого не было. Пустота. Вот об этом есть в фильме, который я сделала о Гранине. Назывался он «Жизнь слишком коротка, чтобы быть несчастным». Он так смотрел на эту жизнь.

Девять серий о блокаде

Под впечатлением от рассказов Сережи Гулина о блокаде и историй других блокадников мы сделали с Даниилом Александровичем Граниным девять фильмов о блокаде. О том, как люди выживали.

Это жуткий сериал, жуткий и очень человечный. Потому что один только герой фильма Юра Рябинкин со своим дневником, который нашла журналист Алла Белякова, – это такая сила человеческая! 14-летний мальчик предсказывает, что начнется война. Он анализирует обстановку. Он ходит во Дворец пионеров и все время ведет откровенный дневник. Записывает, что происходит на фронтах, что делается в Ленинграде. Как он ворует у мамы с сестрой кусочки хлеба и как его сгрызает совесть. Мать Юры без него уехала в эвакуацию с дочерью, потому что он не мог подняться с кровати. «Хочу еды!» – каракулями написано. Это были последние, размазанные буквы в дневнике Юры Рябинкина.

Он умирает от голода. Его сестра Ира смогла выжить. Алла Белякова с ней дружила. Этот дневник Юры она отдала нам с Граниным, и мы записывали эту историю в Балтийском банке, потому что в этом помещении[34] располагалась в блокаду квартира Рябинкиных.

Дневник Юры Рябинкина читать без слез, без того, чтобы твое дыхание замирало, было невозможно. И его тоже не публиковали. Алле Беляковой не разрешили в свое время в газете «Ленинские искры» его опубликовать, и в «Смене» тоже не разрешили.

Девять серий мы сделали с Граниным, этих серий еще можно делать девятьсот, тысячу и больше. Потому что существуют дневники, существуют самые разные истории, которые сохраняются у людей. И никогда не знаешь, какой ответ получишь на свой вопрос о блокаде. У всех она была разная, у всех.

Самый был страшный случай, когда женщина пришла к Гранину домой и просит:

– Примите меня у себя дома.

А Гранин с Алесем Адамовичем, когда они собирали материал для «Блокадной книги», завели комнатку, где печатали на машинке. Но женщина настаивала, хотела прийти именно домой к Гранину.

Даниил Саныч ее впустил. Она говорит:

– Мне нужно окно вот на ту сторону.

Это все происходило в Артиллерийском переулке, рядом с Литейным проспектом. Там была жуткая коммуналка на третьем этаже, где жил и Гранин. Они выглянули в окно. В окне стояла молодая женщина.

Гостья говорит Гранину:

– Это моя дочь. Она выжила в блокаду. Но какой ценой! Мой рассказ не для того, чтобы вы написали об этом. Мне надо исповедаться перед кем-то. У меня было двое детей. Двое детей, сын и дочка. Сын был маленький. Дети начали умирать от голода, не хватало того, что давалось. Не хватало. Эвакуироваться тоже было невозможно. Не так просто было отсюда уехать в эвакуацию. И я приняла решение, что надо спасти хотя бы одного ребенка. Стала чуть отбирать кусочков у мальчика и давать больше девочке. Потому что та… Ну, было ощущение, что та здоровее.

И мальчик умирает. Она кладет его за окно. Между окон. Мороз, батареи не топились. И начинает отрезать от мальчика, от своего сыночка, кусочки. И варит суп для дочери. День за днем, пока всего его не сварила. Дочка этим питалась и выжила.

В общем, она рассказала Гранину это и говорит:

– Делайте со мной что хотите. Ведите в прокуратуру. Дочка не знает об этом, ей не надо говорить. Потому что она же не сможет жить с этим.

Она плачет. Гранин обнял ее, сказал:

– Я не священник и не судья. Но я считаю, что вы имели право на тот поступок, который сделали. Так поступали не только вы.

Таких случаев было много в Ленинграде в блокаду. Но Гранин не мог ей сказать, что она была права или еще что-то. Как мог, он ее утешил. И очень завуалированно этот кусочек взял в «Блокадную книгу».

Каждый отдельно переживал эту блокаду. Каждый. Ради этих правдивых историй я начала работать с Граниным. Я тоже по коммуналкам ходила, у меня хранится мой «блокадный» блокнот, мои записи. Исходники все хранятся. Им цены нет. Потому что это рассказывали простые люди. Как люди умели держаться, как люди помогали друг другу.

«Запретная глава»

Вот Гранин и Алесь Адамович написали «Блокадную книгу», но сколько всего осталось за кадром, не опубликовано. Эту книгу печатал Твардовский в журнале, но она вышла без «Запретной главы». Мы ее так окрестили: «Запретная глава» – это глава, где говорилось о руководителях, о том, как они себя вели. Где говорилось о том, что делали с руководителями потом.

Эту главу вообще долго не печатали. Наш Ленинградский обком стоял на позициях Ленина и сор из избы не выносил. Естественно, все, наоборот, говорили, что во всем виноваты ленинградские руководители. Сталин тут ни при чем, Сталин в Москве. Вот они тут самоуправствовали и насамоуправствовали.

Все это было в «Запретной главе». И там было про московское бегство 17 октября, про то, как в город Ленинград немцы спокойно могли войти, но Гитлер не разрешил, потому что часть танков и соединений отправил брать Москву.

Во время блокады очень большое значение имел Косыгин. Он возглавлял ГКО – Государственный комитет обороны, курировал Ленинград. И курировал все. Вот никто не пишет о том, что Косыгин придумал Дорогу жизни.

Общепринятая версия была: придумала Дорогу жизни партия. Долго добивались того, чтобы Косыгин принял Гранина и Алеся Адамовича.

Косыгин сказал:

– Алеся Адамовича мне не надо, пусть в Белоруссии рассказывает, Гранина я приму.

Принял, и они начали разговаривать. Косыгин рассказывал о том, как 16, 17 и 18 октября 1941 года из Кремля все сбежали, он был практически один. Он бегал по разным кабинетам, снимал трубки, чтобы все понимали, что Кремль не пустой.

В Москве в этот день все руководство повело себя очень нехорошо. Не то что здесь, в Ленинграде, никто не бежал отсюда.

Гранин попросил рассказать о том, как проходила эвакуация, потому что эвакуировал город Косыгин. Гранин ему задал вопрос:

– А как вы эвакуировали людей и станки?

Он говорит:

– Так и эвакуировал. Людей и станки.

Дорогу жизни придумал он, а где прочитать про это? Где есть хоть один фильм о том, что придумал эту Дорогу жизни через Ладогу Косыгин?

Печатались брежневские подвиги, которых не было. Косыгин боялся, и он никогда ничего не рассказывал… Вот я, как журналист, каюсь. Я должна была рассказать до конца о Косыгине, когда больше о нем узнала.

Я приехала делать первый блокадный сериал в наш городской архив и говорю:

– Мне про блокаду.

Мне вытащили все документы, кипу бумаг в клеточку с разными постановлениями. И в том числе блокадное постановление о введении нормы в 125 граммов хлеба. Попков, будучи председателем Ленсовета, отказался его подписать.

Была такая история. Председатель Ленгорисполкома Петр Попков, казалось бы, такой человек, в общем, суровый, выходец из той партии, которая не такая простая была во время войны. И тем не менее он отказался подписать постановление о введении нормы в 125 граммов хлеба.

Он сказал:

– Мы должны достучаться до Сталина, город не должен переходить на 125 граммов. Мы не имеем права сажать ленинградцев на этот смертельный паек. Это издевательство над людьми, я этого не подпишу.

И он не подписал. А другие подписали, и документ вошел в действие. Попков настаивал, чтобы требовали у Сталина обеспечить город хоть какими-нибудь продуктами. Ему потом припомнили это. Он был среди первых шести расстрелянных по Ленинградскому делу.

Попков повторял и повторял:

– Мы должны у Сталина добиться, чтобы было снабжение хлебом. Не смертельным кусочком, а нормальным куском, чтобы люди не умирали в таком огромном количестве.

Это можно было сделать. Потому что возили и фрукты, и бананы в Смольный и в другие заведения. Что ж там про хлеб говорить.

Сталин мог дать приказ расстрелять Попкова тогда же, но расстрелял чуть позже.

Сталин звонил Попкову. Лично, без секретаря, без никого.

– Где вы находитесь?

– А мы кино смотрим.

– Ты один?

– Нет, Косыгин прилетел из Ленинграда.

И это знал Сталин. Он говорит:

– Тогда я тебя вызываю с нами встречать Новый год. Ну а Косыгин пусть поскучает.

Это сын Попкова рассказывал мне, не знаю, каким образом ему это стало известно, потому что Попков был молчаливый человек. Они все были молчаливы…

Попкова расстреливают, Кузнецова расстреливают, всех ленинградцев. Ректора университета нашего и министра просвещения тоже расстреливают.

Кузнецов был секретарем ЦК. Его из Ленинграда перевели в Москву. Однажды Сталин прислал письмо Кузнецову, оно было карандашом написано. Сталин писал: «Алексей, ты заменишь меня, когда меня не станет, на посту генерального секретаря партии. А Вознесенский, который руководит Госпланом, станет председателем Совмина».

И были уничтожены эти люди из-за вот этой записочки. Маленкову и Берии этого было достаточно для того, чтобы затеять Ленинградское дело.

Вот как описывают свидетели то, как шел процесс. Все подсудимые были битые-перебитые, а тут их начали кормить, говорить:

– Вас мы переводим на подпольную работу.

– На какую подпольную?

– На коммунистическую подпольную работу. Только вы должны на суде все признать…

В Доме офицеров состоялся суд, туда привезли Андрианова и Кузнецова того самого, которому Сталин написал, что он заменит его на посту генсека после его смерти.

Я думала, что прямо в Доме офицеров расстреляли блокадных руководителей. Нет, оказывается, довезли до Большого дома.

Существует документ, в котором написано: «В печах Литейного, 4, была сожжена одежда шести казненных». Холодно написано. Подробный отчет велся. Когда в мои руки попали эти документы, я их отсняла, потом отдала в наш Музей политической истории, потому что там таких документов не было.

Мне дали шесть расстрельных документов, которые я дала прочитать Гранину в блокадном фильме.

Обвиняемых пытали жестоко. Маршалы топтали их коваными сапогами. Им переламывали позвоночники.

Через час после суда случилась такая история: когда начали на них мешки набрасывать, с криком «Не может быть, дайте я позвоню товарищу Сталину!» пытался вырваться Вознесенский.

Вознесенский был начальником Госплана, до этого чуть ли не каждый день виделся со Сталиным, работал над новой программой партии, экономическую часть писал.

Сталин потом позвонил Маленкову, сидящему в Большом доме, и сказал:

– Вознесенского не трогайте.

Но уже поздно было. Из семьи Вознесенских уничтожено было 16 человек. Расстреляли и Вознесенского, и семью его, включая старую мать, которую из больницы на носилках на расстрел перевезли. Она едва живая была.

Остался, отсидев, сын Вознесенского, который был потом популярным политическим комментатором в Останкино. Я записала с ним и с детьми остальных расстрелянных интервью. Эти интервью у меня в архиве хранятся, так же как и гранинская «Блокада».

В 1950-м году расстреляли все блокадное руководство города, решив, что эти люди «отпочковываются» от коммунистической партии. Что они во время войны себя «нестандартно повели». Что Ленинград собирался отделяться от СССР. Что придумали гимн отдельный ленинградский, выставку достижений народного хозяйства устроили.

В 1944 году прямо с позиций привозили раненые танки, раненые машины, раненые пушки. Вот такой была первая блокадная выставка 1944 года. Потом это стало Блокадным музеем. Выставка была обыкновенная, выставка достижений народного хозяйства. Прислали грузины что-то, и что-то – другие республики. Было принято показывать хорошее. А из этого сделали целое дело.

Эти факты и цифры не вытравить из меня. Я их всегда буду помнить. Потому что страшнее этого трудно что-либо придумать.

В половине первого закончился так называемый «суд». В час ночи их расстреляли, довезя от Дома офицеров, где шел суд, до Большого дома.

А уже в четыре часа утра их тела привезли на Левашовскую пустошь. Это был особый объект, огороженный забором. Рядом стояла воинская часть, в которой не один раз бывал Юрий Гагарин. Летная часть великолепная была. И летчики ходили мимо этого объекта, не подозревая, что туда каждую ночь без всякого шума приезжают машины. Еще днем там вырывали котлованчики. И аккуратно раскладывали вдоль этих котлованов тела расстрелянных.

Когда я стала народным депутатом России, народным депутатом Ленсовета, нам, троим депутатам, удалось пробиться на эту Левашовскую пустошь. Это стоило очень большого труда. Нам открыли дверцу с маленьким звоночком. Мы увидели осевшую землю там, где проходили рвы, в которых хоронили. Я не рискнула ходить по той земле. Я просто как вкопанная стояла. Потому что мне казалось, что каждый метр здесь усеян трупами наших ленинградцев. А еще произвело огромное впечатление вот что: вдоль всего забора по кругу – две собачьи тропы. Причем собаки были вышколены так, что они не лаяли. Проходящие вдоль забора люди их не тревожили. Нельзя было только трогать эту дверь. Но никому и не приходило в голову ее трогать.

Это было потрясение. Я благодарна Анатолию Александровичу Собчаку за то, что он сделал хороший памятник, увековечил память погибших по Ленинградскому делу. Анатолий Собчак сделал мемориал в Донском монастыре в Москве возле невостребованных могил, отдельный – расстрелянным ленинградцам.

Ленинград всегда не любили партийные правители, они ненавидели его. Они не приезжали сюда. А если приезжали, то держались очень брезгливо.

И поэтому, в общем, все, что связано с блокадой, до конца не открыто. А когда будет открыто до конца, то мир вздрогнет вдвойне.

Мы первыми в средствах массовой информации сделали доступной «Запретную главу» из книги Гранина и Адамовича. Нам надо было снимать в Кремле. Путин нам разрешил снять в части его кабинета. А у меня паспорт выпал в гостинице. Меня пропустили без всяких документов в Кремль. Охранники меня, как бывшего депутата, знали.

Когда я сделала этот телевизионный сериал, мне его вернули, сказав:

– Это не в тренде, не нужно.

Поднялись тогда все писатели, поднялась общественность вся, городская интеллигенция, наши блокадники. Тут такое началось, что решили от греха подальше дать все серии в эфир.

«Поколение, уходящее в вечность»

Был у меня очень интересный будильник, он складывался, и получалась маленькая коробочка малинового цвета. Его отец мой до войны привез из Испании. Он весь сломанный был. Наверное, это мои руки поработали, я его сломала. Но меня никогда за это не ругали.

Мы делали фильм «Поколение, уходящее в вечность», о Николае Никулине – лучшем эрмитажнике. Он был в войну простым окопником.

На съемках нам встретились ребята-поисковики, которые поднимают из земли наших солдат, погибших во время войны. Такие хорошие ребята. И один из них говорит:

– Я собираю любые старые часы, нет ли у вас каких-нибудь часов?

Я говорю:

– Есть. У меня есть испанский складной дорожный будильник.

Так я нашла будильнику применение. Я отдала его, и нисколько не жалею. Когда видишь ребят, которые все по косточкам поднимают, раскладывают, потом разыскивают родных, этому благородному делу просто кланяешься.

Вот 106-й километр, Погостье. Страшнее трудно что-либо придумать. Поклонный крест теперь там стоит. Есть такой замечательный православный батюшка Вячеслав, он служит в церкви и с поисковиками работает. С ребятами, которые поднимают тела погибших. Они пытаются кого-то найти, пытаются похоронить.

Мне сказал один поисковик из Гатчины:

– Когда находишь медальон, смотришь на него – а там фамилия написана. И открывается черный занавес неизвестности. И у тебя есть надежда сообщить родным, что с честью воевал их сын, брат, муж.

Я провела восемь месяцев на Волховском фронте, делая фильм «Поколение, уходящее в вечность». И я видела, какой ценой досталась победа. Как стояли насмерть наши солдаты, чтобы не впустить в город фашистов. Настоящие цифры погибших не объявляют. Люди понимают, что, на самом деле, как и на Пискаревке больше лежит людей, чем названа цифра для Нюрнбергского процесса, так и в остальных местах. Блокада и Ленинград – они навечно связаны и навсегда останутся в памяти.

«Поколение, уходящее в вечность» – это по-настоящему первый мой большой фильм был. Даже не «Гранин», даже не «Дворцы взорвать и уходить».

Я до безумия боялась, когда мне сказали, что надо сделать о Гранине фильм, а потом – что надо сделать о Никулине фильм.

Никулина я живым никогда не видела, хотя снимала миллион раз в Эрмитаже. Снимала – и не встретилась с Никулиным. Он не любил сниматься. И от него ничего почти не осталось, чтобы можно было показать его говорящего.

Я подняла всех знакомых в городе в поисках хроники. А те по другим цепочкам передавали, что я ищу интервью с Никулиным.

В один из дней раздается звонок. Звонит режиссер, который живет в Израиле. Он говорит:

– Я приезжаю в Россию. Мне сказали, что вы ищете хоть что-нибудь, сказанное Никулиным.

Я говорю:

– Еще как ищу! Но ничего нет. Только фотографии, и те с трудом нашли у жены и сына…

Он говорит:

– Завтра я прилетаю. Я приеду к вам.

Входит в мой кабинет человек. Приносит жесткий диск и говорит:

– Это вам.

Я говорю:

– Мы вам должны оплатить это?

Он говорит:

– Не надо, и возвращать не надо. Это вам, у меня есть копия. Но вам трудно будет все собирать по кусочкам.

Я собирала по кадрам. Это какая-то мелкая-мелкая вязь была.

Как был снят этот материал? Никулину стало плохо, он сильно заболел и попросил, чтобы к нему привели священника, которого он учил много лет назад в Академии художеств. Он исповедоваться ему хотел. Тот священник взял с собой телевизионного режиссера, который после исповеди снимал их разговор. Никулин рассказывал какие-то эрмитажные истории. Минимально, что-то обрывками, – про войну.

С таким трудом мы с режиссером что-то подходящее выбрали. Скажем, крупно снимается Никулин, а говорит его собеседник в это время. Как нам это взять? Но кое-что из этой «Исповеди» собрали.

На Волховском фронте погибло очень много народу. Там масса трупов была, и немцев, и наших. Николай Николаевич Никулин навещал эти болота всегда. Он приезжал, проводил панихиды по всем погибшим.

За ночь «уходила» дивизия. Дивизия, тысяча человек. Если 150 осталось в живых – это считалось очень много.

А лежали там убитые слоями. Если в гимнастерках, то это осень 1941 года. Если лежали в куртках каких-то утепленных – это чуть позже. Лежали там и в тулупах, и в шинелях. Слоями лежали до конца 1980 года. Этот ужас.

И бесчеловечность заключалась не только в том, что не хоронили этих людей, а в том, что стали вдруг на этих бывших огневых позициях выдавать землю под огороды.

Люди плохо жили после войны, брали эти земли. Огораживали как-то. Погибшие валялись прямо между этими огородами. Странный народ. С одной стороны, великий народ. А с другой стороны – странный, беспамятный… Да ты отнеси этого бойца, которого ты нашел на своем огороде, на погост. Похорони. Крестик поставь. И память ему хорошая будет.

Потом, когда детишки стали взрываться на минах, придумали плуги. И вот этими плугами трактора болота проходили. Как этот ужас изобразить?

Мне попала в руки одна книга. Ее Эрмитаж выпустил. Замечательная книга, которую написал лучший эрмитажник страны, которого знал весь мир как великолепного искусствоведа, хранителя живописи XV–XVII веков Нидерландов и Германии. Там почти на всех картинах этой эпохи масса каких-то змей, чертей, каких-то гаденышей.

И что мы придумали тогда? Болота на Волховском фронте только-только растаяли, прозрачнейшая вода, глубокая, чистейшая. Мы ее сняли и на монтаже наложили вот этих чертей с картин Босха и Брейгеля-старшего. Почему я чертовщину эту придумала изобразить в болотах? Потому что плугами тракторы «Кировцы» тащили в эти болота и тела погибших, и снаряды, и бомбы. И все это там лежит до сих пор.

И вот фильм уже надо везти в Москву, сдавать. Фильм готов, вдруг позвонила женщина и говорит:

– Мне все говорят, что Бэлла Куркова ищет материал про Никулина. Знаете, мой отец был простым сапером, правда, потом стал полковником в разведке и Героем Советского Союза. Отец дружил с Никулиным. Они очень дружили. И вместе ездили к солдатам после войны в Погостье, где те лежали слоями. У меня есть кассета, отец мне ее оставил. Это фильм, который когда-то был снят с Никулиным…

Я говорю:

– Адрес. Можно мы приедем?

И Таня Малышева, режиссер наш, помчалась как угорелая на машине с моим водителем Витей Осиповым. По пути назад они завезли кассету к Владу Гришину, блестящему монтажеру, чтобы узнать, что там.

Влад мне звонит и говорит:

– Потрясающий материал. Давайте, приезжайте скорее и говорите, куда что вставлять.

– Как вставлять? Фильм готов, надо отправлять, у меня уже времени нет.

Он говорит:

– За ночь сделаем. Качество великолепное. Снято, судя по всему, во время показа фильма «Битва за Ленинград».

Перед нами были редчайшие хроникальные кадры, снятые в день, когда был назначен показ фильма «Битва за Ленинград». Это был особый фильм, там участвовало много людей, которые говорили правду о войне, страшную правду. Кто-то поставил в кинозале хорошую профессиональную видеокамеру и в черно-белом варианте снял семь синхронов Никулина. Первые его слова были: «Я был кровавым мясом на этой войне. Вот мое было предназначение». Никулин пошел на войну простым окопником.

С дочерью Героя Советского Союза мы записали интервью. Она рассказала про отца. С Никулиным они познакомились уже после войны. И вэхаэсную кассету с того показа он передал дочери со словами:

– Храни, пригодится тебе.

И пригодилась. Мы перемонтировали мой фильм, вставляя все синхроны Никулина. Все семь вместили. Плюс те, которые собрали раньше из «Исповеди». Фильм получился. Получился за счет той правды, которую рассказывал Никулин. И это совсем не было похоже на то, что было написано в «Кавалере Золотой Звезды».

Я сравнивала уже потом двух ленинградцев: Никулина и Сергея Гулина. Они чем-то были похожи по характеру – вот некоторой отстраненностью своей от этого мира…

Гулин. Вторая встреча

Однажды на Невском проспекте я сталкиваюсь с Серегой Гулиным, который хватает меня и говорит:

– Больше я тебя не отпущу. Хватит бегать.

А я и не собиралась отпускаться. Он меня держит, а я такая счастливая:

– Сережка! Господи! Вот надо же, встретились!

Мы сели, стали разговаривать. Он говорит:

– Все, идем в ЗАГС.

– Как идем в ЗАГС? Там же документы какие-то нужны.

– Я узнал, какие документы, я уже давно тебя ищу. Значит, так, садимся в такси, заезжаем к тебе, забираем документы. А мои у меня в кармане. И мы идем в ЗАГС.

– А кто нас распишет-то? Ведь там надо ждать месяц, или два, или три.

Он говорит:

– Нет, мы должны сегодня расписаться.

– Ладно, сейчас я позвоню.

Я позвонила Олегу Веряскину, он тоже со мной на телевидении, на Чапыгина работал.

Олег смог договориться, чтобы нас немедленно сделали мужем и женой. Выяснилось, что для этого нам нужно идти в Первый дворец бракосочетаний – наверное, один из самых красивых дворцов, который первым был открыт.

Мы помчались туда, заехав за всякими бумажками, паспортами. И примчались вчетвером: Олег, его жена Тамара Веряскина, я и Сережа. Мы какие-то подарки купили, деньги приготовили, все как полагается. Примчались, нам говорят:

– Идите к директору. И не обращайте внимания на уборку, там в какой-нибудь гостиной вас просто оформят. Вы немножко подождете.

Мы идем, а всюду что-то красят, стоят леса какие-то до самого верха белой лестницы. Идет какой-то грандиозный ремонт или реставрация. Директриса дворца бракосочетаний говорит:

– Не обращайте внимания, сидите вот здесь, в углу, в гостиной. Сейчас принесем ваши документы.

Я не могу назвать вам человека, очень масштабного и очень влиятельного, чья свадьба должна была быть на следующий день, вот для этого и мылся дворец.

Мы сидим. Полчаса проходит, никто не идет. Дальше идет время. Веряскины пошли выяснять, что случилось.

Открывается дверь, Веряскиных отталкивают. И выходят в рабочей одежде мужчины и женщины. У кого кисть с краской и ведро. У кого какие-то скребки. Части лесов металлические в руках. Все вооружены и очень опасны. Они обращаются ко мне:

– Нас заставили вымыть весь дворец, все вычистить, привести в порядок, потому что завтра будет сногсшибательная свадьба. Очень именитая. Но, Бэлла, ты же наша. Твоя свадьба для нас важнее. Мы сейчас для тебя все уберем! – И, обращаясь к директрисе, говорят: – Вы не бойтесь, мы ночью отработаем. Все сделаем, но Бэлла будет расписываться со своим мужем в парадном зале…

Потом говорят Сереже:

– Жених, а ты чего молчишь? Давай, веди невесту в Белый зал.

Сережка ошалел, он не привык к таким вещам. Да и я растерялась, спрашиваю:

– Сережа, что делать будем?

– Подчиняться. У тебя другой возможности нет. Они тебя не выпустят. Я лично – не против.

Получилось шествие. Все выстраиваются вдоль лестницы, мне и Сергею надо подняться в Белый зал. Там рабочие успели разобрать все леса. Мы идем по белоснежной лестнице. Поднимаемся. А мы даже цветов не купили, ничего. Все было настолько скоропалительно. Мы не переоделись даже во что-то новое, красивое. Не подготовились. Откуда-то вдруг нам тащат охапки цветов.

– Как без цветов будете замуж выходить?

Дали Сергею, говорят:

– Дари будущей жене.

В общем, мы поднялись наверх, в большой зал. Вся эта толпа входит за нами и говорит:

– А мы – свидетели.

Вот так всенародно я выходила замуж за Сергея Гулина. Мы были счастливы. Можно было такой смешной фильм снять, наверное.

А дальше у нас с Сережей начался странный разговор. Сережа принес какой-то очень красивый пакет. Упакован он был невероятно. Я решила, что это он принес мне какой-то подарок. И вдруг он спрашивает:

– Ты читала роман Куваева?

– Нет, не читала и читать не буду.

– Почему?

– Потому что я не хочу никаких воспоминаний, а там наверняка будет что-нибудь косвенно сказано. Не хочу я, не буду я читать. Потому что мне будет очень тяжело и будет очень трудно. Не буду читать!

Сережа молча разворачивает красивую упаковку и достает журнал «Роман-газета»:

– Сиди и слушай. В противном случае я уйду, и уйду навсегда.

– Но ты же понимаешь, что это тяжело?

– Но это замечательное произведение. Там, конечно, есть много про нас с тобой, он позаимствовал из нашей общей жизни какие-то эпизоды, но это не имеет значения. Он написал правду, поэтому все как сумасшедшие ринулись покупать эту «Роман-газету».

Когда в 1975 году в журнале «Роман-газета» трехмиллионным тиражом вышла «Территория» Куваева, он на самом деле стал общеизвестным писателем.

Одна я не читала этого романа и не интересовалась им. Я не хотела возвращаться к прошлому. Мы с Куваевым уже тогда не общались. Но я твердо была убеждена: что бы в моей жизни ни случилось, Олег меня вытащит из любой трясины, из любого несчастья. А несчастья хватало в журналистской жизни. Если ты работаешь нестандартно, ты вечно на свою голову найдешь какую-нибудь хворобу. Когда тебя увольняют, когда твой коллектив разгоняют или еще что-нибудь. Мне этого лиха хватило.

Я говорю Сергею:

– Ты знаешь, мы с ним давно не общались. Я не знаю, как-то я все думала, что вот случится что-то у меня плохое, я ему позвоню, он приедет, поможет мне. И мы снова будем как-то дружить, может быть, экспедицию какую-нибудь придумаем.

Сергей даже схватился за голову и говорит:

– Да ты что! Ты что, не знаешь, что его нет на земле?

– Как нет на земле? Как нет Олега на земле? Господи, я вспоминаю фразы из его писем: «Ой, как хорошо, еще лет сорок жить». Все время крутилось у него, что вот впереди целая жизнь, впереди там столько он напишет.

Олега не было! Я так горевала, что не сумела с ним найти общий язык, чтобы не навсегда расставаться, а просто дружить. Он так рано умер, на 41-м году жизни. Даже не дома, в гостях. Это я узнала от Сережи.

Куваев всего нескольких месяцев не дожил до выхода книги отдельным большим тиражом. Она несколько раз потом выходила. На нее был колоссальный спрос. За неделю смели все со всех полок во всех регионах. Выходят еще три миллиона – второй тираж. И это смели сразу. «Территория» шла нарасхват. Чукотку атаковало племя молодых, которые хотели стать геологами. Штурмовали институты, связанные с геологией. Все хотели знать, кто такой Куваев. А его уже не было в живых.

Он так и не устроил свою личную жизнь. Не женился, не родил детей. Ничего. Он все строчил свои рассказы. Писал он хорошо, стиль его был очень своеобразный.

«Территория» – странное, отторгающее название. Чужое какое-то слово, очень чужое. И в то же время там показаны люди высшей пробы. Вот это Куваев умел делать.

Романа я не читала, потому что боялась, что там он меня, как когда-то в «Люське», под каким-нибудь видом выведет. Но в «Территории» Сергей оказался главным героем после самого Олега. Фамилия Гулин, а в романе стала фамилией Гурин, всего лишь «л» буква на «р» изменена была. И очень часто ему геологи задавали вопрос:

– Это вы?

Сергей Гулин отвечал:

– Не знаю. Я не писатель. Кого имел в виду Олег Михайлович, я не знаю.

Никогда не говорил, что да, это он, с переломанными ногами.

Потом я этот роман перечитывала несколько раз. Там есть слова: «Делай или умри». Такой в Дальстрое (это организация военизированная, которая руководила всеми лагерями, добычей всех полезных ископаемых) у людей был лозунг. У простых, приехавших добровольно, не у заключенных, у нормальных ребят был лозунг: «Делай или умри». И они так и поступали. Такая профессия. Олег Куваев всегда исповедовал этот девиз. Когда я говорила:

– Ну а как, почему вы так?

– А потому, что такая профессия. Мы подписывались, что будем хранить секреты. Так вот, гибель – это самый большой секрет. Мы сами с этим разберемся, почему погиб наш человек. И накажем, если нужно, того, кого надо наказать.

И они делали это. Как – каждый раз по-разному.

Когда они возвращались, они рассказывали о красоте тундры. Об этом они с удовольствием говорили, но никогда ни один геолог не рассказал о гибели товарища. Никогда ни один геолог не рассказал, как голодала партия, потому что не сумели сбросить продукты или сбросили не там. Никогда ни один геолог не рассказал о трагедиях, когда погибала целая партия. Будто трагедий не было.

Мне удавалось разговорить даже самых неразговорчивых молодых чукчанок, а вот узнать у геолога о каких-то потерях, о том, как кто-то погиб, почему не вернулся, – не получалось. Не рассказывали они и о том, как приходилось тащить на себе невероятное количество оборудования, потому что вертолет передал: «Прилечу через три часа», – а потом исчезал на две недели. И ребята грузили все на себя. И не роптали, никогда не роптали.

«Моих путей, моей души никто не знает, кроме Бога…»

Работа геолога – это хождение. Сергей Гулин ходил хорошо и любил ходить. А я вот гулять не люблю, и это, пожалуй, было единственное, что нас не объединяло. Он все время звал меня куда-нибудь походить, а я предпочитала лежа почитать что-нибудь или пописать. Да и вообще, я занималась телевидением. Мне больше ничего не надо было.

К сожалению, наша жизнь с Сергеем тоже не была долгой для Сергея. Я сделала все для того, чтобы он успел, сняв гриф секретности, проехать со мной по многим городам Европы. Особенно мы любили ездить в Италию. Мне так хотелось все это ему показать, потому что у него на это не было ни денег, ни возможностей из-за секретности его работы.

И вот в очередной раз я сделала какой-то проект, и мы поехали на остров Искья в пятый раз подряд. Это небольшой остров, всего сорок шесть квадратных километров.

Поздно вечером прилетели в Неаполь. Доплыли до гостиницы, в которой останавливались уже пятый год подряд. Нас там все знали, и мы там всех знали.

Вечером какая-то непогода началась, немного дождичек. Хорошо, что Надя Коробенко с нами поехала, она никогда не была в Италии. Утром мы позавтракали и пошли к морю. Надя попросила, чтобы я показала ей источники. Там можно купаться, там джакузи. Сережа пошел прямо к морю, а мы с Надей – в бассейн.

И вдруг бежит какой-то человек, что-то кричит. Надя побежала за этим человеком. А я наблюдаю, что там какая-то толпа собирается. И стало беспокойно. Я тоже побежала к морю. И выяснилось, что умер Сережа. Стоя. Он не успел ступить в море. Просто камнем упал.

Мгновенно приехала реанимация. Реаниматолог-итальянец был среди отдыхающих, но он помочь не смог. Сережи уже не стало. И так у него все было не так уж сладко в этой жизни, и вдруг вот такая нелепая смерть, стоя. Ехали в рай, а попали в ад.

Я помню, когда мы уходили, он перекрестил дверь нашей квартиры в Петербурге. Он верующий человек был. Перекрестил дом, в который ему не суждено было уже вернуться…

Я, обняв Сергея, сидела три часа на пляже. Ждала. Потом тело Сергея увезли в какой-то госпиталь, меня не пустили туда. И даже не показали, куда его везут, сказали, что иначе мы увезем его совсем в другой город.

Италия очень бюрократическая страна, и я понимала, что не скоро увезу отсюда Сергея. Меня предупредили: «Вы полетите назад месяца через полтора». Я поняла, что полетят, видимо, два гроба. Я не выдержала бы этого всего. Я как невменяемая была. Я позвонила Добродееву. Но, слава Богу, вмешалась Ира Никитина, жена Сергея Леонидовича Шумакова. Шумаков позвонил мне и сказал:

– Сейчас вам позвонит Ирочка и все скажет. Не плачьте, подождите. Все поможем.

Ира Никитина сказала, что ее друг – первый помощник посла нашего в Италии. И все документы в самое ближайшее время будут сделаны для того, чтобы отправить нас в Россию.

Пришлось отвечать на множество вопросов в коммунарии, так называлось государственное учреждение острова. Спрашивали, где родились родители Сережи. На этот вопрос ни я, ни Саша (сын Сережи) ответить не могли. Все было нелепо, все было просто ужасно.

Какая-то комиссия решала, что делать с Сергеем. Наконец подошел, видимо, главный полицейский и сказал:

– Он твой. Суд вынес решение. Забирай его и делай с ним что хочешь. Но он должен лежать на кладбище вот в такой-то часовне, пока вы его не похороните.

Проходит несколько дней. Вроде все двигалось, мы должны были лететь домой. И вдруг все затихло.

Я звоню Сергею Леонидовичу и говорю:

– Сергей Леонидович, у меня к вам просьба. Похороните нас, пожалуйста, вот там в Питере, чтобы мы рядом были. Потому что мне уже не дождаться – видимо, это и на самом деле будет продолжаться полтора месяца.

Он говорит:

– Бэлла, подождите. Тут были выборы. В посольстве все было закрыто, потому что там был избирательный участок.

На следующий день все удалось. Мы с Надей Коробенко летели пассажирским самолетом, а Сережа – на самолете, где перевозят только гробы. Весь этот ужас не рассказать.

Наутро мы встретили гроб. Его было не открыть, потому что он был в цинковой крышке. Похоронили Сергея на Смоленском кладбище. Там часовня Ксении Блаженной, и каждую неделю мы с моей сестрой Ириной ходим туда на панихиду.

«Моих путей, моей души никто не знает, кроме Бога» – это любимые Сережины строчки стихов из Бунина. Действительно, никто не знает, кроме Бога, почему он так рано ушел.

Упал архив

После смерти Сергея остались воспоминания. И когда они совершенно сконцентрировались, я поняла: надо, чтобы память эта была увековечена. И тут свалился с антресолей архив…

Было жарко, мы с сестрой решили достать с антресолей вентилятор, и разорвался какой-то старый мешок. Нам на голову, на плечи посыпались фотографии, письма, вырезки из газет. Это был какой-то просто потоп сверху и впечатление, что потолок проломился.

Вспомнилось, как когда-то давно, в Певеке, мы лезли на сыпучую сопку и боялись, что она осыплется вместе с нами.

А тут высота потолка – 4,40, антресоли высоко. И все это шло и шло на нас. Вот когда все осыпалось, мы потихоньку с Ириной все это начали разбирать. Газеты, триста штук, телеграммы, письма. А фотографий уйма просто.

Мы поняли, что у нас в руках замечательные письма. Я не говорю про газеты, про записки. Я не говорю про телеграммы с приказами прислать материал о выполнении бригадой коммунистического труда такого-то плана и так далее. Смешные телеграммы, сейчас они выглядят просто какими-то несусветными. Как будто из какого-то научно-фантастического рассказа. Так вот, ценнее всего оказались письма геологов. И среди них были письма Олега Куваева.

Когда я уезжала с Чукотки, мы заказали на каком-то комбинате огромный ящик-контейнер, из досок сделанный. Тяжеленный ящик. Нагрузили туда все мои книги. Туда же я еще запихнула две оленьи шкуры и весь свой чукотский архив: газеты, фотографии, письма. Ящик из моего барака увезли в порт. Там подъемным краном опустили на корабль. И почти вокруг всей страны по Северному морскому пути этот ящик огромный шел в Ленинград.

Таким способом сохранился архив. И это богатство упало с антресолей. Я считаю, что любой архив – это действительно богатство, оно часто дороже золота бывает.

И вот мы поставили стол прямо в коридорчике. Разделили все на две большие кучи, кто что читает. Потом поменялись и обменялись информацией.

Письма Олега Куваева – это жизнь его молодая, рассказанная им самим. Он тогда думал о том, чтобы бросить геофизику и стать настоящим писателем. И это было мучительное становление. И весь этот процесс он выплеснул в письма, которые приходили ко мне, которые я читала и которые я критиковала, потому что я не принимала его версию с писательством. Мне казалось, что это не так интересно. А вот его роль блестящего геофизика, который умеет любую интересную экспедицию придумать, – она мне нравилась.

Письма Олега – вдоль, поперек по листу, везде написано, но ни в одном письме не стоит даты. Ни даты, ни года – ничего. Просто из какого-то внеземного пространства приходили эти письма.

Я ежедневно ходила на почту в Певеке. Потому что я то отправляла свои материалы, то получала телеграммы. Иногда это была целая пачка. Все отделы присылали «Советской Чукотке» свои задания. И от Куваева, который вечно в каких-то экспедициях и командировках был, приходили на почту письма. И от Сережи Гулина. Ну, и от родных, естественно.

Когда я получала письмо Куваева, я конверт разрывала и выбрасывала. А Олег никогда не подписывал никаких дат. Поэтому хронологию его писем, в какое время или в какой год из трех лет, которые я прожила на Чукотке, оно было написано, я могу устанавливать приблизительно, по событиям.

Олег везде с собой таскал маленькую машинку «Колибри», другим людям печатал на машинке, а мне – писал письма от руки.

Письма эти невозможно читать без улыбки, без какой-то сердечной радости. Без каких-то самых лучших человеческих эмоций, потому что они посвящены жизни. Всему самому лучшему, что есть в жизни. Этот человек так был устроен.

Одно письмо было с острова Врангеля. Он писал, как они с научной экспедицией садятся на дрейфующий лед на крошечном самолетике АН-2. И прибором измеряют то, что не просто на дне Северного Ледовитого океана, а то, что под дном океана. И веришь в это, и не веришь. В каких-то местах он пишет: «Тише, это секретно, здесь я молчу». Что там было секретного, я так и не знаю.

В этих же письмах – история о том, как он решил стать писателем. Это неожиданно. И, пожалуй, вот об этом никто никогда нигде не мог прочитать и не мог рассказать.

И вдруг я читаю в другом письме: «Был я в замечательном месте, где во время ледникового периода замерзло очень много мамонтов. Они были совершенно здоровые, но их было очень много».

Письма Олега – это абсолютно ни на что не похожее чтиво. Вне времени. Куваева иногда в шутку ребята называли Джеком Лондоном. Джек Лондон прожил сорок лет. Олег прожил на один год больше. Они чем-то похожи по манере поведения, по смелости. По бесстрашию какому-то человеческому.

Письма Сергея Гулина и Олега Куваева, даже когда я их не открывала, были со мной. Это был талисман, оберег. Они были всегда при мне. Я очень дорожила ими. Знала: в них таится огромная сила.

Я давно эти письма не брала в руки. Не думала о том, что в них написано. Я всегда помнила и Олега, и Сергея, это были самые близкие мои друзья, но вот содержание их писем как-то уплывало. Видимо, тогда, когда я их получала, я совершенно по-другому реагировала на эти письма.

И вот я вновь их прочитала 60 лет спустя. И вдруг поняла, что у меня в руках целая молодая жизнь. Почему-то они все рано уходили, а я живу. Я не имею права это нести только в себе.

Я говорю:

– Ирина, будем писать сценарий. Это надо срочно делать в память об Олеге, в память о Сереже, в память о всех тех, кто ушел уже. Я считаю, что просто обязана рассказать об этих изумительных людях. Я больше никогда не встречала таких людей, как Олег, Сергей и их друзья. Это люди были на вес золота, по-настоящему. Если считать, что золото – самый дорогой металл и самый важный металл, то такими были и люди, которые тогда его открыли на Чукотке. Такие были первооткрыватели.

Я говорю сестре:

– Ирина, мне одной не справиться. Я хочу сделать фильм памяти о тех людях, которые сделали Чукотку по-настоящему богатой.

Мы немедля сели за сценарий. Видимо, время торопило меня. Я поняла, что слишком долго откладывала то, что нельзя было откладывать. Я получила как бы знаки откуда-то, не могу сказать, из космоса или выше: что тебе дорого, никогда нельзя откладывать. И поняла, что мой фильм – это выход из положения.

После того как мы с сестрой Ириной прочитали все эти материалы, я стала жить на Чукотке по-настоящему.

Сценарий мы писали очень быстро. Ирина материалы подчитывала, потому что у меня с глазами не очень важно. Мне было никак не обойтись без ее помощи. Особенно то, что там не очень разборчивым почерком написано. Мне нужно было вычитать, посмотреть: хорошо ли сказано предложение. Прочитать несколько раз все письма моих коллег, журналистов, и письма геологов.

Вот этот кабинет, в котором я работаю, где бывает много разных людей, однажды стал чем-то особенным. Мы засели за дело. Другая работа идет параллельно, потому что хватает и ее. Сидим в моем кабинете за круглым столом, и вот, когда остается совсем немного, Ирина говорит:

– Поехали домой. Двенадцать ночи, пошли домой. Невозможно, мы уже сутки сидим.

Я говорю:

– Давай останемся до утра, допишем до конца сценарий. Мы должны закончить. Все, уже больше нельзя оставлять.

Сестра настаивает, говорит про здоровье, намекая на то, что я намного старше ее.

У нас даже произошла небольшая ссора на этой почве. И мы остались. Я сказала так:

– Хоть плачь, пока не закончим, не уйдем.

И она в первый раз здесь осталась ночевать. Я-то привыкла. Мы же ночами всегда монтировали.

Я сказала:

– Не выпущу.

Мы остались, чтобы дописать этот сценарий. По-моему, 230 страниц. Двое суток мы просидели, не выходя, какими-то сушками питались с чаем. В девять утра мы закончили сценарий. Пошатываясь, поехали домой.

И там Ирина включает телевизор, и мы слышим про какой-то вирус. Какой еще вирус? И выясняется, что в стране началась страшная история. Какой-то появился коронавирус. А как же Чукотка-то? На самом деле стало просто плохо. Я представила, что сейчас будет паника.

Я быстренько попросила отправить сценарий руководителю канала, Сергею Леонидовичу Шумакову.

И, несмотря на всю пандемию, на весь шум, который поднялся в связи с этим вирусом, сценарий был прочитан мгновенно. Через сутки он был принят Москвой. И мне сказали:

– Ты поедешь на Чукотку.

Я думала, что это так просто, как когда-то. В молодости я, бывало, приезжаю на аэродром певекский, Апапельгино, а самолет – на взлет. И я машу рукой, мне ни билета, ничего не надо. Самолет останавливается, вывешивается лесенка. Я поднимаюсь и лечу, потому что все понимали, что я журналист и еду я по делам. Потому что мне очень нужно. Потому что меня отправили в эту командировку.

А здесь мы столкнулись с тем, что мало того, что коронавирус, но вообще попасть на Чукотку очень трудно. Очень много запретов, а самое главное – это стоит огромных денег.

Началось хождение по мукам. Мы полтора года вымаливали. Мы действительно ходили в храм, в Преображенский храм, с тем чтобы просить Господа помочь нам, чтобы эта экспедиция состоялась. Мы обращались ко всем нашим друзьям, от которых зависела эта поездка.

Я предлагала упросить Шойгу, чтобы на остров Врангеля нас взяли. Мне говорят:

– Это непростая ситуация – остров Врангеля. Там болеют люди. Военные.

Но я мечту не оставила. Я верила, что поеду. Нашлись люди в нашей стране, которые знают меня как журналиста. Среди них Михаил Борисович Пиотровский, среди них Сергей Вадимович Степашин. Среди них чукотский губернатор и губернатор Магадана. Среди них Люда Фомичева, которая была тогда председателем Союза журналистов Санкт-Петербурга. И еще люди, которым я безмерно благодарна. Они написали письма поддержки, чтобы найти способ нас отправить на Чукотку. Это было непросто, очень непросто. Я понимала, что и дороги непростые, да еще этот ковид. В общем, обошлось нам это ожидание в два с половиной года.

И вот наконец все улажено. Решено. Мы летим на Чукотку. Собралась вся бригада. Мы все на грани счастья. Потому что нас ждут совершенно невероятные, марсианские закаты, юпитерианские рассветы. Когда закат превращается в рассвет. Цвета меняются. Это что-то невероятное.

Я понимала, что от той Чукотки, на которой открыли большое золото, вряд ли что-нибудь осталось. Во всяком случае, лагерного Певека нет. А он был такой уютный. Там жили такие люди в шестидесятых годах! Романтики. Просто обыкновенные люди там не сидели больше года.

Отправляясь на Чукотку, я надеялась, что застану там романтиков, похожих на тех, которые жили в ту пору, когда мы вместе с Олегом носились с экспедициями, ездили к розовым чайкам. Я надеялась, что дух Чукотки сохранился. Как мыс сохранился, сохранились сопки. И Ледовитый океан никуда не делся…

Королев

Мы полетели на Чукотку, но до того мы поехали в Королев. Это была трудная дорога. Королев – небольшой городок, почти Москва уже. Маленькое кладбище с небольшим камнем, который привезли люди с Чукотки на могилу, когда Олег умер[35]. Кладбище такое не очень красивое.

Я принесла на его могилу цветы… Олег всегда мне дарил незабудки, огромными охапками. Где он их собирал в тундре, я не знаю. Но если это был букет, это был огромный букет. Когда он держал у лица этот букет незабудок, то глаза у него были ровно такого же цвета, как незабудки. Абсолютно голубые красивые глаза.

Таких, как Олег, наверное, на свете по пальцам пересчитать, несколько человек среди всех народов и наций. Удивительный человек! Из очень простой семьи, мать – сельская учительница, отец – станционный смотритель. Что проще может быть? А такого парня хорошего воспитали. Он брался за любую, самую тяжелую работу. Такой был человек. Такой был веселый, отзывчивый. Он стольким людям помогал.

Мы с большим трудом нашли подъезд, откуда Олега проводили на кладбище. Где он писал, где он трудился над всеми своими последними произведениями.

Спустя шестьдесят лет в Королеве я увидела то, что могла увидеть двадцать пятого сентября шестьдесят первого года…

На четвертом этаже дверь. Я стояла, смотрела на нее и представляла, как Олег в этой квартире ждал моего звонка, моей телеграммы, меня на такси. Как он ходил там, по этой комнате. Он ждал меня, что я приеду, что мы встретимся и подумаем о том, что будем вместе делать. А я не хотела «вместе», ни с кем. Я хотела стать журналистом самостоятельно!

Я прижалась лбом к этой двери. Я понимала, что тогда потеряла друга. В мужья он мне не годился, у меня к нему были другие чувства. Друг он был настоящий. Папа, мама и все остальные хорошие родственники совмещались в этом человеке. И я знала, что, случись хоть капелька трудностей, он тут же прискачет, и все будет хорошо. А я тогда не приехала, я не позвонила. И, быть может, тогда пропустила что-то самое главное в своей жизни.

Он понимал, что я хоть и поклялась, по его настоятельной просьбе, выйти за него замуж, но всячески тормозила. Говорила:

– Еще успеется.

Я никак не могла выйти за него замуж, потому что любила другого человека. Надо было как-то сохранить дружбу, это зависело, конечно, от меня. А я вместо этого, как говорится, хлопнула башмачком по асфальту и поехала не в Королев, а в Ленинград.

Я помню, как он ломал спичечный коробок, как сказал:

– Однажды все узнают, какой я гениальный. Потому что я напишу гениальный роман о спичечном коробке.

Он говорил это с таким надрывом, что чувствовалось: это все из самого сердца идет. А я посмеялась над этим. Ну подумаешь, он напишет о спичечном коробке! А он создал «Территорию»…

Боже мой, страшно подумать, что столько времени я не приезжала сюда для того, чтобы увидеть книги Куваева, для того, чтобы зайти в его кабинет, где написан его знаменитый роман «Территория» и множество рассказов. И тот же рассказ «Берег Принцессы Люськи». Странное ощущение.

Как же я могла не поддержать его в начале его литературной деятельности? Даже если это мне не нравилось. Даже если мне казалось, что это будет плохо для него. Какое право я имела решать такие вещи за человека? И почему я прервала наши с ним такие теплые, такие замечательные отношения.

Я побывала в семье Олега. Нас хорошо встретили его родные. Для них Олег не ушел навсегда, он рядом. Они построили дом и перенесли туда вещи из комнаты в коммунальной квартире, в которой жили вчетвером – Олег, его сестра Галина, муж Галины и родившийся у Галины сын Дима, который тоже носит фамилию Куваев.

Этот дом открыт для людей. Сейчас приходят дети из школ туда, не как в музей, а как в настоящую комнатку писателя, посмотреть, как жил и где работал Олег Куваев. Где Олег писал свой роман «Территория».

Я села за стол, за которым Куваев работал. В его комнатке сохранена вся эта бедненькая мебель из простого ДСП. Такая же кровать небольшая, такой же шкафчик. Все сверхскромное, скромнее я не видела обстановки в комнате.

Он получал большие гонорары за свои произведения в богатом журнале «Вокруг света», в «Искателе». Но жил скромно. Его печатали с охотой все журналы Советского Союза. И в Италии его издали. Только в Италию не пустили, был большой скандал. Не пустили как диссидента, это тоже смешно.

Олег сидел и строчил, прячась от солнца под каким-то деревом. На очень красивом камне стояла его пишущая машинка. У него была одна «Колибри», с которой он всюду ездил. А вторая, большая, стояла на камне. Он обожал пишущие машинки. И его племянник Дима Куваев сумел все это сохранить.

Дима мне сказал:

– Блестящих геофизиков много, а писатель у советских геологов есть один. И его имя – Олег Куваев.

Действительно, Олег оказался замечательным писателем. Да он другим и не мог быть. Если Куваев что-то затевал, он делал это отлично.

Дима рассказывал, что Олег обычно молчал, когда они куда-то ходили. Молчал, когда нужно было время на то, чтобы что-то осмыслить. У него в голове было полно идей, которые нужно было как-то обработать. Довести до такого состояния, чтобы они легли на бумагу.

Олег был нестандартной личностью. Неутомимый путешественник. Неисправимый фантазер. Он столько изъездил, он столько всего открыл. Уму непостижимо, как у него хватало энергии. Поэтому, возможно, он так рано ушел – на сорок первом году. Он торопился жить. 41 год – очень короткая жизнь, но за этот срок он прожил две жизни.

В комнате Олега в Королеве стоят папки, которые хранит его племянник Дима. В этих папках – описание дневников полевых работ, неопубликованные произведения. Их много, рассказов начатых и незаконченных. Есть, видимо, и законченные произведения. Полно начатого, которое требует доделки, полно нерасшифрованного. Нужен был бы человек, который помог бы докончить эти литературные работы Олега. Но это трудно – влезать в лабораторию писателя, причем писателя талантливого, писателя особенного. Куваев настолько нестандартно писал, и это большая потеря для нашей литературы, что это лежит просто по папкам. Дар писательства в нем был с рождения заложен. Первый свой рассказ он, по-моему, в восьмом классе написал.

Он все время мне в письмах писал: «Надо набивать, набивать руку». И он ее набивал, но только времени у него было в запасе очень мало.

Я вернулась в Петербург и пришла в Дом книги на Невском проспекте. Прошу:

– Дайте что-нибудь куваевское.

Мне выдали последние три книжки «Территории» в бумажном переплете со словами:

– Вы знаете, когда Куваев поступает в Дом книги, его расхватывают в течение дня. Он никогда не лежит на полках. Мы даже заказы у вас на его какие-то книги принять не можем. Потому что это исчезает мгновенно.

Чукотка 60 лет спустя

Через 60 лет я приехала на Чукотку. Так хорошо на душе. Потому что ты увидел вечность. Это как будто другая планета.

Из современной телевизионной хроники я знала, что того Певека, в котором я жила, мне никогда не найти. Он как будто унесенный ветром, больше нет его. Но что делало для меня все равно привлекательной эту поездку на Чукотку? То, что океан-то не унесешь. И что нас ждут, несомненно, рассветы и закаты. На самом деле, вот откуда они взялись в северной, самой северной точке нашей страны, эти рассветы и закаты? Как будто ты плывешь среди южного океана. Что-то сверкает, что-то переливается, цвета: оранжевый, желтый, зеленый. Иногда что-то черненькое – тучка какая-то залетит. Это непередаваемо. Полное ощущение, что ты попал на другую планету.

Я могу сейчас объясняться в любви Чукотке – не знаю, сколько времени. Я влюбилась в нее заново. Когда ты видишь эти сопки, они все разного цвета. Едешь по бездорожью. Где-то грунтовая дорога, где-то распадки, где-то перевалы, через которые – чуть-чуть, и машина может скатиться вниз.

Наша любимая съемочная бригада позволила себе на одном колымском перевале отстать от нас. Жду. Полчаса, час. Ночь глубокая, а их нет. Мы испугались, ведь перевал. Он состоит из всяких загогулин, там сыпучка. Там сопки подступают прямо, иногда на короткое совсем расстояньице.

Мы испугались, что с ними что-то произошло. Вернулись. Вдруг среди ночи откуда-то выползает один-единственный лучик. И кого высвечивает этот лучик? Нашего режиссера и нашего оператора. Они сидят, ковыряются, какие-то шишечки нашли. Махонькие низкорослые деревья и маленький ледничок.

Я стала кричать:

– Как же можно так! Я за вас отвечаю! Здесь же свалиться можно!

Они мне помахали рукой и продолжили заниматься тем, чем занимались. Снимать березку в палец высотой. Ледничок изучать, что там у него. Что под ним лежит, что над ним стоит.

На Чукотке не перестаешь любоваться природой. Когда ты видишь чукотские цветы, это не какая-то огромная поляна. Они клочковатостью растут. Крупный иван-чай. Потом еще какие-то цветы, на флоксы похожие и на колокольчики. Такое разнообразие! Свой ковер у каждого цветка по отдельности. Но все невысокое.

Я рассказала уже, как когда-то в Магаданском обкоме я воевала с охранником. У меня был на руках диплом, только что полученный в Ленинградском университете, что я окончила филологический факультет, отделение журналистики, и направляюсь в Магадан на радио. Я же решила, что все равно прорвусь на Чукотку, приеду в Магадан и там разберусь. Поэтому, когда в гостинице в час ночи не оказалось места (хотя там много было таких же, как я, приезжих), я рванула в обком партии. Запомнила навсегда имя первого секретаря – Павла Яковлевича Афанасьева. Потому что нестандартным было наше знакомство почти в два часа ночи в обкоме партии.

Прошло 60 лет. То же здание. Партии нет. Где был раньше обком, сейчас сидит губернатор. Проходим мимо огромного храма, поставленного прямо как бы на въезде в Магадан, красивого очень. Приходим. Охранник на меня не посмотрел, мне даже было обидно. Ну что же такое? Сидит, охраняет губернатора и даже не смотрит. К нам подошел человек, который представился:

– Я пресс-секретарь губернатора, губернатор сейчас, через пять минут, прибудет. Пойдемте, я пока все вам покажу.

Я говорю:

– Я знаю эту лестницу, знаю все, что здесь есть на втором этаже. Это мне все знакомо. Поэтому я просто оглянусь по сторонам, посмотрю, какие произошли изменения.

Изменения произошли. Что-то по-другому покрашено. И картинки другие. Партийных лозунгов нет, а висят портреты героев, которые открывали золото, которые осваивали месторождения. В общем, совсем другой уклад.

Потом появился губернатор, молодой, невероятно красивый человек. Он – копия Бориса Николаевича Ельцина чисто внешне, молодая. Просто копия. Вот я и спрашиваю:

– А как на вас реагировал Борис Николаевич?

Он смеется:

– Ельцин сказал: «И что ты мне не попался раньше? Мы раньше бы познакомились, вместе бы на рыбалку, на охоту съездили».

В Магадане нас приняли очень хорошо…

Анадырь спустя 60 лет. Шикарный аэропорт построен. Впереди лиман. Теперь я это слово знала. Ширина этого лимана, над которым все время дует ветер, – шесть километров. Работает переправа, снуют баржи, на которых перевозят машины и пассажиров. Грузы перевозят, все перевозят.

Аэропорт находится в Угольных Копях – это поселок близ Анадыря, а весь остальной красивый город находится на другой стороне лимана.

Нам важен был геологический архив, который сейчас находится в Анадыре. Но, как и прежде, стоял вопрос переправы.

Раньше ты прилетал и добирался на катере. Катера ходили практически в любую погоду. Даже когда тебя относило очень далеко, почти к другому берегу. Но эти маленькие катера как-то гребли, гребли и догребали до берега. Выходили из положения. И никто не думал, что это какая-нибудь сложность.

А здесь ситуация складывается вот каким образом. Шторм. И не ходят, прячутся баржи. Для них есть специальные места, где они находятся под прикрытием. И вот это препятствие непреодолимо, если у тебя срочные дела и ты должен лететь через Анадырь.

Нигде в Анадыре я не нашла ни следов бывшего здания «Советской Чукотки», ни хоть одного портрета Рубина и тех, кто добывал чукотское и магаданское золото. Ни в музее, нигде.

«Советской Чукотки» давно нет. «Крайний Север» теперь есть газета. Не знаю, насколько она интересна, она выходит всего раз в неделю. А мы выпускали газету ежедневную.

Конечно, никто ничего не знал о моем замечательном редакторе Борисе Моисеевиче, хотя Рубин, вообще-то, был человеком ярким. Я знала, что Борис Моисеевич Рубин потом был отозван в Магадан. И он организовывал телевидение в Магадане. Рубин очень много лет проработал главным редактором «Советской Чукотки». Очень высокий уровень у этой газеты был, качественная журналистская работа была. Там даже повести печатали. Там элита собиралась. Поэты, писатели, художники хорошие, которые были геологами. Я там много чему научилась.

Я разговариваю с редактором «Крайнего Севера». Он, конечно, и Чемоданова не знает, и остальных не знает.

Я беру Чемоданова как эталонную фигуру. Могла бы назвать и других исследователей Арктики, других золотоискателей, их много. Я звоню в краеведческий музей и спрашиваю:

– А что у вас есть на Чемоданова?

Там с трудом вспоминают, кто такой Чемоданов. А он был одним из самых замечательных золотоискателей. Сейчас кто уже вспоминает о нем? Очень мало, к сожалению. Вот так пропадают не только города, но пропадают личности.

Боясь надвигающегося шторма, мы вынуждены были под дождем, под ветром переплыть назад лиман, не досняв в Анадыре всего, что мы хотели…

И непонятно, почему нельзя сделать так, как было 60 лет назад? Из Певека можно было улететь в Магадан, можно было улететь в Ленинград, в Москву, в Якутию, еще куда-то. Из Эгвекинота – в разные города. Сейчас все через Анадырь, только через Анадырь. Я думаю, что это стратегически неверное решение вопроса. Во-первых, эти штормы, которые бывают очень сильные. Во-вторых, это дополнительная перевалочная база через лиман. А значит, и эти ветры. И потом, и горючее тратится, и люди нервничают. Я не знаю, почему не решить все более толково.

Геологов теперь нет на Чукотке, только частным образом старателей компания нанимает. Работают вахтовым методом.

У меня было раньше такое впечатление, что прииск Комсомольский должен был приносить золото и давать доход в золотоносную кассу государства много-много лет. А прошло всего 60 лет, и сейчас там уже работают только частные маленькие поисковые компании. Значит, государство считает, что оно отмыло все, что возможно, в узле Комсомольского.

Частным работодателям гораздо удобнее держать людей на работе, на вахте. Человек заключает контракт на два месяца и по двенадцать часов каждый день без всяких выходных работает. Его хорошо кормят. Он живет в общежитии гостиничного типа. Спецодежда есть, на машинах подвозят. На самолете обратно через два месяца…

Два месяца работаешь, на два месяца потом уезжаешь отдыхать. Хочешь – возвращаешься, не хочешь – не возвращаешься. Но тебе забронировано место. А времени-то для общения у людей не остается. Вот он отработал 12 часов. Снял с себя грязную одежду из шахты. Принял душ, отмылся, поел. И все, он – никакой. Ему надо спать, чтобы утром выйти снова здоровым, бодрым, позавтракать и ехать работать.

А надо делать так, чтобы вахта не была тягостной. То, что делалось 60 лет назад. Ты три года работаешь, два часа у тебя перерыв на обед. Тебе артистов привозят и театры. А затем человек едет на полгода в отпуск, путешествует по тем местам, которые его интересуют.

Я помню, как после командировки из Магадана прилетала и неслась в свой барак, как в родную квартирку любимую. И так уютно в ней, и так хорошо в ней я чувствовала себя. Ты знаешь, что к тебе тут же придут твои друзья. Окно открыто, значит, ты дома, и к тебе придут…

Мы долетели до Певека. Я пошла по дороге своей памяти. Взлетная полоса и полоса Северного Ледовитого океана – идут две параллели. Ходить мимо этого интересно. Но еще нужно 23 километра доехать на машине до Певека.

Нас ждал автобус. Мы ехали вдоль сопки. Огромная сопка, которая чуть ли не из воды выходит, двуглавая. Такая большущая, толстая, как будто у нее еще и живот есть. Вздутая сопка называется. Там было в свое время дикое побоище юкагиров и чукчей. И тела они не хоронили, там стоял жуткий запах.

Певек – маленькое ожерелье в воде, это совсем немного земли и – сопки. Сопки как бы закрывают его от всяких штормов.

Это совершенно непередаваемые ощущения, когда ты въезжаешь в город. Он у тебя сидит в сердце один, а перед глазами – другой. Я помнила маленькие домики и короба, тесом крытые. Весь город они связывали, совершенно удивительно. Это создавало особую атмосферу, смесь города и деревеньки какой-то.

Спустя 60 лет передо мной совсем другой город. С высокими домами. Непривычная архитектура. Площадь очень изменилась. И магазинов двух рядом с райкомом не стало. Громадные здания. Дома раскрашены в разные цвета, чтобы не было однообразия. Весь Певек стоит на океанских сваях. Здания на сваях, как на подставках. Как детские конструкторы. В свое время Олег Куваев предсказал такую идею. Коробов теперь нет, а лежат панели из цемента. Набережная стала другой, почти как в Петербурге, только не гранитом отделана, а каким-то другим камнем.

Мне нужен был райком. Один дом был без свай. Как выяснилось, это и был райком партии. Он врос в вечную мерзлоту, старичок такой, осел. Такой старикашечка стоит. И осел, и покосился. А я там медведей кормила в первый час моего пребывания в Певеке! Я увидела тогда двух медвежат на первом этаже райисполкома. И райком такой красивый мне показался. Советский ампир. Там балкончик был, теперь балкончик обрушился.

Эта дорога воспоминаний была особой. Надо было в этот райком зайти, потому что он сыграл в моей жизни большую роль…

Спустя 60 лет я поднялась на второй этаж, где находился райком партии. На первом был райисполком. Я все время оглядывалась. Мне все время казалось, что вот сейчас выйдет Райков – секретарь по идеологии. И мы начнем обсуждать какие-то певекские проблемы. И потом войдет человек, который для меня был похож на главного героя «Алых парусов». Высоченный, в такой пыжиковой шапке и с огромными глазами…

На самом деле это был удивительной красоты человек, доброты, он относился ко мне, как к младшей сестренке. И эту дружбу мы пронесли до самых последних его дней на этом белом свете. Когда его не стало, ушло что-то большее, чем просто красивый человек. Ушло настоящее. Сердце большое, доброе. Широкая душа.

Естественно, когда мы оказались в Певеке, то среди первых зданий, которые нам хотелось бы увидеть, было РайГРУ, где работали все наши друзья-геологи.

Не было такого графика у этого дома, что уходишь утром и в 5–6 вечера приходишь. Летом геологи всегда были в поле. А зимой они ночами работали. Лабораторные работы были.

Это было удивительное РайГРУ, в которое каждый хотя бы маленькое открытие привозил. Не было геолога, который бы чего-то не открыл за полевой сезон. И свет в окнах всегда горел. Это здание исчезло. Когда я стала пытаться выяснить, что же произошло с РайГРУ, мне сказали:

– Его сожгли со всем имуществом. Специально подожгли.

В музее, куда мы пришли, мы нашли только одну вещь из этого здания – этажерку для книг. Такой шкаф своеобразный. Он Чемодановым назывался этажеркой. Это его была этажерка. Вот все, что осталось от РайГРУ. Все остальное сгорело. Горело долго, и почему-то плохо тушили. Но мало того, что сгорело здание со всем имуществом, сгорела и «Рахмановка», где жили когда-то Олег и Сергей.

Прошлый Певек остался жить только в моей памяти. Лагерный Певек, эти маленькие домики, бараки. В нем уютность какая-то была. Все друг друга знали. Все друг с другом здоровались. Все это вместе взятое составляло особое место, которого больше нигде не существует.

Певек – такой уголок земли, из него чище выходишь. Люди должны знать, что есть место, где можно проверить мужество, порядочность и массу других лучших человеческих качеств, верность своей Родине даже.

Вот ты приедешь туда, окунешься во все это, пообщаешься с людьми. Вспомнишь прошлое, посмотришь на то, что совершилось после того, как ты уехал. Что-то тебя обеспокоило, а что-то обрадовало. Меня, например, обрадовало, когда я увидела стоящую атомную станцию на таком кораблике, который на самом деле не кораблик, пристройка такая, прямо в океане. И так он украшает Певек!

В Певеке теперь оседло живут люди. Вот живут и живут. Я встретила массу людей, которые там лет шестьдесят, а то и больше. И не собираются никуда уезжать. Это их дом, это их родина. Они купили даже квартиры для себя.

Я назвала фамилию Чемоданов, и ко мне сразу кинулись навстречу люди, которые давно в Певеке. Они попросили, чтобы я встретилась с ними. Во время этого разговора наш режиссер Миша Трофимов читал письма Олега Куваева. А я просто рассказывала про быт, про то, как мы жили в 1959-м, в 1960-м, в 1961-м годах.

Люди боялись дышать, настолько им важна была вся эта история. Они знали Чемоданова, Власенко, Куваева… И детали, о которых ты им рассказываешь, им важны. Ведь почему нам хорошо в Ленинграде живется? Мы можем назвать любую фамилию. Дмитрий Лихачев. Даниил Гранин. Борис Борисович Пиотровский. Большинство людей ответит, кто это. А вот там теряется память. Во многих городах разводили руками, говорили:

– Извините, мы не знаем, кто это.

Как это может происходить? А это вахтовый метод так искореняет память. У людей нет времени ни на общение, ни на мечту.

Мы приехали в Певек в расчете на то, что начнется навигация и мы будем встречать корабли. Но все сложилось не так, как нам бы хотелось. Думали, что мы будем помирать от счастья, глядя на рассветы и закаты, когда солнце вот с этой стороны перекатывается туда, даже не заходя за горизонт. Оно просто прокатится, и лучи рассвета и заката одновременно выходят над океаном, встают над сопками. Но нам не повезло. Лето было плохое. Настолько было холодно, что батареи в домах не отключали. Вдобавок прилетели мы поздно. И уже было некогда искать себе сопку, на которую нужно залезть и смотреть, как корабль пойдет. Из-за холодины на Чукотке мы решили, что навигация начнется чуть позже, и не полезли ни на какую сопку. А пошли искать другие знакомые места, по которым я ходила, когда жила там в шестидесятых годах.

Как назло, корабль «Анисимов» пришел в тот день, когда мы приехали ночью. Под утро, вернее. Но зато мы сняли его разгрузку. Уже почти ничего не было в магазинах, чтобы поесть нормально. А тут в магазинах появились сразу какие-то товары, приехали электромобили, мы видели, как нагружали. Мы вообще видели всю выгрузку. И сразу веселей стало.

Раньше встречать корабли было праздником. Весь город выходил в порт, все аплодировали, встречали моряков. Сейчас это опасно. Зона безопасности для грузов есть, и зона безопасности для кораблей.

Вот пришел первый «Анисимов» при нас, но других кораблей не появилось. А мы там были несколько дней. Может быть, льды стояли в открытом океане, и через них не сумели пройти другие корабли. Задержалось лето.

Я надеюсь, что на будущий год поедут другие люди и обязательно насладятся этими закатами и рассветами. Зрелище это стоит того.

Лето на Чукотке – самая рабочая пора. Потому что промывка для золота очень важна, когда ручьи, реки разливаются. И вообще, лето – время многих открытий. Геологи вскрывают тундру, находят золото, вольфрам, еще какие-то материалы.

Так однажды летом, это было в начале семидесятых годов, была открыта сопка Майская. Золотая сопка – от вершины до уровня земли наполненная золотом. Жила золотая поднималась на самый верх. И пронизывала всю сопку, даже ниже земли. И под землей полно золота. Открывала сопку большая партия геологов. Называлась эта партия Майской. Так и назвали разработку. То ли по имени сопки, то ли по имени партии. Сопочки рядом все прильнули, как к матери, к этой большой сопке.

Майская осталась за горным предприятием, которое здесь образовалось. Стоит эта сопка высоченная. Больше 20 километров мы проехали по дорогам, которые находятся внутри этой сопки. Вверх, вниз, поперек. Там полная темнота и мгновенно зажигаются всюду сигналы.

Целое месторождение вокруг одной сопки, Майской. И в самое ближайшее время она перейдет на новый метод работы. Золотая руда будет поступать прямо с конвейера на обогатительную фабрику. Даже машины не нужны будут, чтобы вывозить руду. Вот что такое Майская сопка.

Мы проехали по выработкам. Меня поразила красота этих выработок. Это огромные высокие залы, и они сверкают. Там порода какая-то удивительная, сверкающая немного. И когда там еще вспыхивает свет, то это ощущение какого-то невероятного зала. Будто сейчас начнется балет в Мариинском театре. Или заиграет оркестр в Филармонии. Но ничего такого не происходит. Впереди нас ждут только повороты и наклоны машин.

Нам надо было возвращаться назад. В шесть часов вечера закрываются все аэропорты. И раньше восьми самолеты не вылетают.

Мы летим опять через Анадырь, но Анадырь по погодным условиям нас не принимает.

Мы сели в поселке Эгвекинот, это в заливе Креста. Как нам повезло туда попасть! У нас впереди вечер, ночь и утро. А там бери – не хочу время для съемок.

Нас привели на огромную сопку, где погибли летчики во время Второй мировой войны. Было так жалко этих ребят, они перегоняли через Аляску по ленд-лизу самолеты с золотом, которым наша страна платила Америке за военную помощь.

Вдруг глава администрации нам говорит:

– Посмотрите, какой там бугорочек.

Это сопка, 150–170 м высоты. Мы до какой-то части этой сопки доехали, а дальше пошли пешком. Это уже был конец Чукотки. Я забастовала. Поняла, что все: ноги отваливаются, колени все синие. Еще и ступенька в автомобиле начинается на высоком уровне, и мне не влезть в вахтовый автомобиль. Меня тащили за руки. И до сих пор еще эта синька с коленок не прошла. Вот так приходится обследовать Чукотку.

Глава администрации – чудный человек. В Эгвекиноте он подвел нас к пригорочку и показывает грибы. Маленькие красноголовики такие. Потом показывает ягоды из семейства голубичных. Вполне приличные.

И тут нам навстречу идут две женщины с мелкими грибами. И грибы, и ягоды там заготовляют на весь сезон, до следующей весны. Я не помню, чтобы на Чукотке 60 лет назад кто-то собирал грибы и ягоды. А тут тотальный сбор. Причем начиная от главы администрации до простых жителей.

Еще мы встретили на Чукотке очень много людей, которые в одиночку каким-то несусветным образом путешествуют. Это опасно: звери по всем территориям ходят, солидные звери. Росомахи, медведи. Медведи бурые большие. Вечером, когда мы по трассе возвращались, вдруг один несется, как угорелый, на двух лапах. Машины едут. Он вдруг становится на четыре лапы и бежит уже на четырех. Потом опять становится на две лапы. Это умора была сплошная. Ноль внимания на всю эту транспортную эпопею, которая вокруг него происходит. Видно, на свидание шел, иначе вообще трудно поверить, что у него какие-то другие дела. Очень он торопился.

Эгвекинот – это был большой сюрприз для нас. Эгвекинот – это город солнца. Так хорошо, что мы не сели в Анадыре, а оказались вдруг в Эгвекиноте, в заливе Креста. Это самое красивое место на Чукотке. Швейцарский курорт – иначе не назовешь. Какие там дома красивые, разрисованные рисунками. Дома с таким вкусом сделаны.

Два океана впадают в этот залив: Тихий и океан великий – Северный Ледовитый. Очень красиво все это. Нежно-розовый какой-то свет стоял. Сопки особые, они все почти прямоугольно идут и только к вершине сужаются. Очень красивые. И на них еще снег лежит долго, кусками. И цифрами.

Бытует там такая красивая традиция. Последний урок, последний экзамен, и весь выпуск поднимается на самую высокую сопку и выкладывает белыми камнями на темной сопке, какой их выпуск и какой это год.

Трасса Эгвекинот – Иультин проходила прямо через Северный полярный круг. Дальше этот Северный полярный круг соединялся со 180 меридианом. Этот меридиан большей частью своей проходит по океанам. Но в двух местах на земном шаре он проходит по суше. Одно место – это остров Фиджи, и второе место – на нашей Чукотке. На нашей земле, под нашими сопками, на дороге, которая ведет в сторону Иультина.

Иультин теперь – закрытый город, там перестали работать вольфрамовые шахты. И все горные предприятия закрылись. Остались только землянки – немые свидетели ушедших давно жизней заключенных, которые строили дорогу.

Нужно пройти пешком, чтобы дойти до тех сопок, которые скрывают под собой вот этот меридиан на суше. Ты пересекаешь его, и там происходит посвящение в полярники. Оно такое: девушки, женщины становятся «полярными лисами», а мальчики, мужчины становятся «полярными волками». Вот такое посвящение. И сертификат выдается, что ты стал тоже полярником.

Там реально находится переход с Востока на Запад и с Запада на Восток, в одном конкретном месте на Чукотке. Там можно увидеть день сегодняшний и день завтрашний. Одной ногой наступить на Восток, другой – на Запад.

Мыс Заветный прямо на самом бережку Северного Ледовитого океана лежит. Северный Ледовитый – это особый океан. В нем есть и какое-то мужество, и какое-то величавое спокойствие. Сопки, океан придают Чукотке ощущение, что это другая планета. Что это не просто часть нашей страны, это не просто Республика Чукотка. А это какая-то вечность.

Чем Чукотка хороша? Тем, что она взрастила Олега Куваева и таких, как он.

Мой сердечный поклон им всем за то, что они сделали для страны, которая прошла такую войну и пережила столько связанного с репрессиями. Сколько людей погибло в лагерях на той же Чукотке, чтобы добывать олово, золото, ртуть.

Время уходит, что-то забывается. Так же, как Чемоданова, уже не помнят многих. А Чемоданов написал книгу «В двух шагах от Северного полюса»[36]. А где вы ее найдете? Нигде не найдете. А это все очень важно. Это людская память. Это жизнь прошлых поколений. И это жизнь будущих поколений.

И самое, пожалуй, главное, о чем я хотела сказать в конце: у меня были замечательные друзья.

Собственно, ради их памяти я и решилась на этот рассказ. Они в невероятных условиях работали. Добыча золота, добыча олова, добыча урана – это что-то страшное. Раньше геологам приходилось гораздо труднее, чем теперь. Машины, трактора – все это делалось из очень тяжелого металла. Сейчас употребляются куда более легкие материалы, а тогда ребята все таскали на себе. И трактора вручную вытаскивали из всяких ям. Все это было невероятно трудно, а им – хоть бы что. Они знали, что кроме них этого сделать некому. Коль скоро они сюда приехали, они должны выполнить свою работу. И они выполняли. И, может быть, поэтому их жизни на земле продолжались недолго. Очень был тяжелый труд, очень.

Это были люди необыкновенной человеческой красоты. Мощные и прекрасные, как античные боги, как гиперборейцы. А совершали подвиги, будучи обыкновенными людьми – не богами. Вот такими они были – эти ребята, с которыми мне повезло подружиться, которые нянчились со мной, как с ребенком, стараясь, чтобы жизнь моя была легче. Хотя мне казалось, что моя жизнь была нетрудной…

Послесловие

Бэлла Куркова.

Она не пятое колесо (была такая живая, острая передача на Ленинградском ТВ).

Бэлка, как ее называли друзья, для меня осталась удивительно живой, подчас ранимой, обаятельной женщиной.

Блестящий журналист, умеющий ценить правду, политик, друг.

Она всегда была на грани срыва, борясь с несправедливостью. Ее любили и ненавидели. Она же терпела и никого не предавала.

Ее – увы, последние – письма о молодости, о любви, о Чукотке – это удивительное откровение, как и сама книга. А ее фильм о Данииле Гранине? Уверен, Даниил Александрович, с которым мы дружили, оценил бы его.

Нас с Бэллой связывали очень теплые отношения, и она всегда была рядом, когда я был при власти и особенно когда ее покинул.

Книга хорошая, честная, читаемая.

С. В. Степашин, президент Книжного союза России

Иллюстрации

Фотографии из книги «Последнее интервью»: www.limbuspress.ru/fotografii

Примечания

1

Павел Яковлевич Афанасьев (1905–1989), первый секретарь Магаданского обкома КПСС (1958–1968), автор книги «Здесь начинается Россия. Записки секретаря обкома» (1967).

2

Олег Михайлович Куваев (1934–1975), советский геофизик, писатель, выпускник Московского геологоразведочного института.

3

Выставка «Москва – Париж» в ГМИИ им. А. С. Пушкина в Москве 3 июня – 4 октября 1981 г.

4

Михаил Степанович Куртынин (1911–1976), главный редактор «Ленинградской правды».

5

«Лениздат», набережная реки Фонтанки, 56. «Вечерка» и «Смена» располагались на первом и втором этаже, «Ленинградская правда» – на третьем.

6

Алла Алексеевна Белякова (1932–2022), редактор газет «Ленинские искры» (1960–1966), «Смена» (1966–1972).

7

Вадим Михайлович Тареев.

8

Речь идет о памятнике Екатерине II в саду перед Александринским театром.

9

Виктор Михайлович Бузинов (1934–2006). За ежедневную радиопередачу «Прогулки по Петербургу» в 1999 году удостоен звания лауреата журналистской премии «Золотое перо» в номинации «Лучшая радиопередача года».

10

Александр Матвеевич Шарымов (1936–2003), поэт, переводчик, писатель-историк. Автор и ведущий радиопрограммы «Пестрая шкала». Ответственный секретарь журнала «Аврора». Автор книги «Предыстория Санкт-Петербурга». Его жена Наташа (Наталья Яковлевна) Шарымова (1946 г. р.) – одна из знаковых фигур русской эмиграции в США, была лишена родительских прав и в 1977 году вынуждена покинуть СССР.

11

Борис Борисович Пиотровский (1908–1990), доктор исторических наук, профессор, археолог, востоковед, директор Государственного Эрмитажа (1964–1990).

12

Михаил Борисович Пиотровский (1944 г. р.), доктор исторических наук, профессор, историк-востоковед, арабист, исламовед. С 1992 года – директор Государственного Эрмитажа.

13

Александр Александрович Кедринский (1917–2003), архитектор-реставратор. Автор более трехсот проектов реставрации памятников Санкт-Петербурга, Царского Села, Петергофа, Павловска, Гатчины.

14

Ростислав Васильевич Николаев (1938–1991), член КПСС, председатель Комитета по телевидению и радиовещанию Ленинграда и Ленобласти.

15

Сергей Анатольевич Курехин (1954–1996), советский и российский музыкант, композитор, актер.

16

Сергей Леонидович Шолохов (1958 г. р.), журналист, телеведущий.

17

5 марта.

18

Станислав Леонович Гаудасинский (1937–2020), советский и российский оперный режиссер, художественный руководитель и директор Государственного Малого театра оперы и балета (1980–2007).

19

Василий Алексеевич Пушкарев (1915–2002), директор Государственного Русского музея (1951–1977).

20

Владимир Александрович Гусев (1945 г. р.), директор Государственного Русского музея (1988–2023).

21

Григорий Наумович Голдовский (1944 г. р.), советский и российский искусствовед, заведующий отделом живописи XVIII – первой половины XIX века Государственного Русского музея.

22

Марк Анатольевич Захаров (1933–2019), художественный руководитель и главный режиссер Московского театра имени Ленинского комсомола («Ленкома»).

23

В эфире «Пятого колеса» выступали с часовыми монологами Дмитрий Лихачев, Даниил Гранин, Анатолий Собчак, Михаил Гефтер, Лидия Гинзбург и многие другие. Заместитель главного редактора – Виктор Правдюк. Автор идеи и режиссер – Н. Л. Серова. Она же стала знаменитым голосом за кадром. Название программы придумала режиссер Клара Фатова. Авторами и ведущими программы были также Сергей Шолохов, Ирина Михайлова, Ольга Байдина, Надежда Виноградова, Ирина Холмова, Наталия Беляева, Зоя Беляева, Валентин Куклев, Вадим Коновалов и другие.

24

Владимир Яковлевич Ходырев (1930–2024), советский партийный и государственный деятель. Председатель Ленгорисполкома (1983–1990).

25

Анатолий Алексеевич Курков (1930–1998), генерал-лейтенант КГБ СССР, начальник ГУВД (1983–1989).

26

12 июня 1991 года в Ленинграде одновременно с выборами мэра города прошел референдум, на котором горожане отвечали на вопрос о необходимости возвращения городу первоначального имени – Санкт-Петербург. Решение о проведении референдума приняли депутаты Ленсовета за месяц до этого.

27

ГКЧП – государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР, самопровозглашенный орган власти, существовавший с 18 по 21 августа 1991 года. События этих дней получили название «Августовский путч».

28

Описаны события 22 августа 1991 года. Попытка ареста министра внутренних дел Бориса Карловича Пуго.

29

26 августа 1991 года из окна своей квартиры в доме № 13 по Плотникову переулку в Москве выбросился 63-летний управляющий делами ЦК КПСС Николай Ефимович Кручина (1928–1991).

30

По воспоминаниям О. В. Басилашвили, целью встречи было написание открытого письма президенту Б. Н. Ельцину через газету «Известия» против бомбежек города Грозного и Дома Правительства, в подвалах которого сидели женщины, дети и старики.

31

По воспоминаниям О. В. Басилашвили, несмотря на тщательный милицейский осмотр места преступления, украденную сумку Б. А. Курковой несколько дней спустя обнаружил за батареей на лестничной площадке сосед.

32

Обращение по поводу событий в Чечне написано не было из-за свершившегося нападения на Б. А. Куркову.

33

Б. Н. Ельцин, несмотря на данное обещание, отказался принять и выслушать Б. А. Куркову по делу о хищении миллионов.

34

Санкт-Петербург, 7-я линия Васильевского острова, дом 54.

35

В подмосковном Королеве на его могиле лежат камень и корабельная цепь. Друзьям Куваева с большим трудом удалось переправить их на материк из Певека. На камне изображены геологический молоток и гусиное перо.

36

Николай Чемоданов, «В двух шагах от Северного полюса. Записки геолога». Магадан, 1968.

Content

Бэлла Куркова
Последнее интервью: воспоминания, эссе

Вместо предисловия

Часть первая

«Я на Чукотку хочу, понимаете?»

Под грифом «секретно»

Фальшивые ноты

Гипербореец

Осенний слет

Чемоданов

Я у вас всему учусь

Не с кем поговорить

Улановой не выйдет

Чукотки в списке нет

Олег Куваев

Шефство

Таежный Байрон

Нет дорог

Блокадная память

Эпоха рыцарства

Клубника в собственном соку

Кожанка, рок-н-ролл и красные туфли

Южак

Таракан Иванович

Серебряная гора и золотая баба

Парижская косметика

Белая королева

Ледовая разведка

«Корабли!»

Эхо, шампанское и тюльпаны

Крысы

Шаман на лопатках

«Партия сказала…»

«Люська»

Розовые чайки

Трибунал

Мы дружбу увезли с собой

25 сентября 1961 года

Часть вторая

Ленинград

Из «Правды» – в «Искры»

Олег Куваев и старый вопрос

Виктор Бузинов

Александр Шарымов

Борис Борисович Пиотровский

Телевизионный журналист

«Убрать члена Политбюро, убрать депутатку…»

«Пятое колесо»

Данте и Леонардо

«Где-нибудь я найду правду»

Дмитрий Сергеевич Лихачев

Ленинград – не Ленинград

Путч

Лежачего не бьют

Миллионы

Нападение

Карповка, 43

Съемки – это что-то особенное

«На фоне Пушкина снимается семейство»

Даниил Александрович Гранин

Девять серий о блокаде

«Запретная глава»

«Поколение, уходящее в вечность»

Гулин. Вторая встреча

«Моих путей, моей души никто не знает, кроме Бога…»

Упал архив

Королев

Чукотка 60 лет спустя

Послесловие

Иллюстрации

Примечания