Мария Данилова

Аня здесь и там

Иллюстрации Анны Подлипенцевой

© М. Данилова, текст, 2021

© А. Подлипенцева, иллюстрации, 2021

© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2022

* * *

Посвящаю маме и папе

Глава 1. Один прекрасный день

По кусту черники ползла божья коровка – желтая. Я подставила к листикам ладонь, и она переползла мне на руку. Коровка двигалась быстро, щекоча меня своими лапками, и я никак не могла подсчитать количество пятен у нее на спине – то ли пять, то ли шесть. Она расправила крылья и собралась улететь. Нет, нет, погоди, постой! Я собрала ладони в домик.

– Мам, смотри, божья коровка!

– Сейчас, подожди, не могу оставить такой куст. Соберу и приду. – Мамин голос отозвался эхом.

Сквозь деревья и густую траву я видела только мамину джинсовую панамку. Мама сидела на корточках неподалеку, посреди небольшой полянки. Лица ее было не разглядеть, но я-то знала, что вид у нее крайне сосредоточенный.

Мама – чемпион мира по сбору черники. Когда она была маленькая, каждое лето ее бабушка ходила с ней в походы в черничные леса. Они собирали там так много черники, что, когда вечером мама ложилась в палатке спать и закрывала глаза, перед собой она видела пышный зеленый куст, облепленный синими ягодами.

Вот и сейчас мама наверняка набрала уже целую корзину, но бросить хороший куст не может.

Я собирала чернику в небольшое пластмассовое ведерко, но у меня никогда не набиралось и половины. Да что там, даже горсти не набиралось, все каким-то образом оказывалось во рту. Поэтому, когда я возвращалась из леса, и лицо, и руки, и даже волосы у меня всегда были синие-красные, как будто произошло какое-то страшное преступление.

– Мам, ну ты идешь?

– Сейчас, сейчас. Ты Дедушку позови.

Дедушка к чернике равнодушен, гораздо больше его интересуют грибы. Но мы стали брать его с собой в лес с тех пор, как мама заблудилась и два часа не могла найти дорогу домой. А все потому, что в погоне за черникой мама впадает в такой азарт, что забывает обо всем на свете. Хорошо, что тогда она успела послать папе свои координаты, перед тем как в телефоне села батарейка, и он смог ее спасти. С того дня в качестве компаса и спасательного отряда мы брали с собой дедушку.

Дедушка делал все тщательно. Он срывал только самые крупные ягоды и аккуратно складывал их в корзинку, ягодка к ягодке, без единого зеленого листочка, сосновой иголки или случайного муравья. Зато набирал он раза в два меньше мамы, а после того, как его корзина попадала ко мне в руки, и от этой половины мало что оставалось.

– Де-ду-шка! – прокричала я изо всех сил.

Дедушка направился ко мне. Я услышала, как захрустели ветки под его резиновыми сапогами и зачавкал мох. Он подошел, достал из нагрудного кармана очки и наклонился посмотреть, кого же я там поймала.

– Ух ты, желтая! Это к удаче. Загадай желание, а потом сдуй ее с руки, и желание сбудется.

– Вот это да! – обрадовалась я. Только что же загадать?

У меня было много желаний. Во-первых, мне нужен был сачок, чтобы ловить на озере мелких рыбок. Во-вторых, я хотела новый велосипед, мой мне был уже мал. А в-третьих, я хотела, чтобы моего лучшего друга Андрюшу перевели в мою школу. В детский сад мы ходили вместе, а потом он с родителями переехал в новый район, и теперь школа была у каждого своя.

Я разомкнула руки, но пока я решала, какое из желаний выбрать, божья коровка расправила крылья и выстрелила вверх, унеся с собой мои желания.

Ну вот.

Дедушка торопил нас домой. Он говорил, что у бабушки уже наверняка стынет на столе обед и что она будет сердиться. Бабушка не любит, когда ребенку нарушают распорядок дня или, что еще хуже, портят аппетит. Ребенок – это я.

Дедушка забрал наш улов – мамину тяжелую корзину и мое пустое ведерко.

– Я пошел заводить машину, – сообщило нам Дедушкино эхо. – Приходите скорей.

– Идем, идем, – прокричала в ответ мама, а сама посмотрела на меня хитрым взглядом и прошептала:

– Давай полежим?

Мы с мамой любим лежать в лесу – просто валяться на траве и смотреть на небо. Дедушка с бабушкой такие наши действия не одобряют. Дедушка говорит, что нас искусают комары, муравьи и клещи, а может даже и змеи, а бабушка – что мох влажный, земля холодная и что ребенок простудится и заболеет.

Но разве нас это остановит?

Мы вышли на мамину полянку, где после нее, казалось, не осталось ни одной ягодки. Вот она, работа профессионала! Мама сняла свою толстовку, постелила на землю и легла. А я легла поперек нее, положив ей голову на живот, так что из нас получилась буква T.

Я смотрела на небо, и оно было зеленым. Деревья, растущие по краям нашей полянки, взмывали высоко-высоко и застилали небо своими кронами. Только небольшой кружок посредине оставался голубым.

Мама вытянула в сторону руку, пошуршала в траве и протянула мне горстку ягод.

– Я приберегла этот кустик для моего самого черничного друга, – улыбнулась она.

Я медленно отправляла в рот каждую ягодку, прижимала ее языком к небу, и она брызгала кисло-сладким соком. Мы с мамой смотрели вверх и наблюдали, как белые облака вплывали в маленький голубой кружок неба, а потом выплывали из него.

– Мам, божья коровка улетела, а я даже не успела загадать желание.

– Ничего страшного, она обязательно прилетит еще или пришлет подругу. А что ты хотела загадать?

– Сначала я хотела сачок. Потом новый велосипед. Но потом передумала.

– И что же ты хочешь теперь?

– Я хочу, чтобы мы с Андрюшей ходили в одну школу. Ты думаешь, божья коровка сможет помочь?

Мама положила руки под голову и вздохнула. Я почувствовала это, потому что моя голова, лежащая у нее на животе, сначала приподнялась вверх, навстречу зеленому небу, а потом опустилась.

– Знаешь, – наконец сказала она. – Иногда одни наши желания не сбываются или сбываются не сразу. Зато сбываются другие.

Мама протянула мне еще пару ягод.

– Мам, знаешь, о чем я сейчас думаю?

– О чем?

– Мне кажется, из нас получается классная буква Т.

После обеда мы с мамой затеяли готовку. Мы решили, что испечем к папиному приезду черничный пирог. Папы не было целую неделю, и мы очень соскучились.

Мама замесила тесто, а я раскатывала его скалкой – вперед, назад, вперед, назад, словно качалась на качелях. Мои синие руки, которые маме так и не удалось отмыть, блестели от масла. Я набрала в горсть муки, чтобы присыпать тесто, как вдруг услышала шум в прихожей.

– А что это вы меня не встречаете? – Папа стоял на пороге, такой красивый и такой родной. В одной руке у него был чемодан, а в другой – знаете что? Сачок! Спасибо, божья коровка!

Я побросала все, что было у меня в руках: и скалку, и тесто, и муку, и, оставив позади себя белое облако мучной пыли, понеслась к папе, визжа на весь дом.

– Папа! Озеро!

– Руки помой, – прокричала мне вслед мама.

Но было уже поздно. Я запрыгнула на папу, чуть не сбив его с ног, и хорошенько сдобрила его голубую рубашку мукой и маслом.

Папа еле успел чмокнуть маму, сбросил на пол свой рюкзак и чемодан, и вот мы уже неслись на велосипедах на озеро. Я чувствовала на лице ветер, солнце, дорожную пыль и лето. Из рюкзака у меня за спиной торчал сачок.

– Быстрей, – кричал папа и крутил педали. – У нас много дел!

Мы проносились мимо бревенчатых деревенских домов, уже изрядно покосившихся, мимо подсолнухов, которые подставляли солнцу свои желтые лица, мимо дачного поселка Завидное (хотя дедушка говорил, что завидовать там абсолютно нечему: дома как дома, а участки вообще крохотные), мимо двух старых тракторов, которые ржавели на краю поля, мимо фонарного столба, на котором свил гнездо аист, мимо продуктового магазина, где продавались очень вкусные ватрушки, мимо колодца. Но когда мы вылетели на асфальтовую дорогу, нам пришлось резко затормозить. Путь нам преградило стадо коров, которые возвращались домой с пастбища.

Коровы шли вразвалку – медленно, вальяжно. Они то и дело застревали у чьего-то забора, чтобы пощипать травку или похлебать из лужи воды, и пастуху приходилось подгонять то одну, то другую.

– Марта! – окрикнул он толстую рыжую корову во главе стада.

Но Марта не обращала на него никакого внимания и продолжала свою неспешную трапезу.

Вслед за Мартой остановились и другие коровы.

– Вот упрямая, – рассердился пастух. – А ну пошла!

Но Марта и не думала двигаться с места. Она лениво пережевывала траву, шлепая огромными губами, и ее хвост ходил из стороны в сторону словно маятник, отгоняя мух.

– Давай же! – Пастух тихонько стукнул Марту прутиком по жирному боку.

– Ах так! – промычала ему в ответ Марта. – Ах так!

Она наконец оторвала морду от травы и устремила на пастуха гордый и надменный взгляд. Сейчас она выскажет ему все, что накопилось в ее коровьей душе. Чинно, степенно Марта вышла на середину улицы Ленина, несколько раз встряхнула ушами, приподняла хвост, и на самую главную улицу нашей деревни одна за другой шлепнулись густые, дымящиеся лепешки.

– Папа, смотри, она какает! – прокричала я и от восторга чуть не выронила велосипед. – Вот это да!

Только ради этого стоило поехать на озеро!

Сделав свое дело, Марта, так уж и быть, двинулась в путь, увлекая за собой подруг.

Обычно мы с папой купаемся до посинения, то есть до того момента, пока я не посинею от холода и у меня не начнут клацать зубы.

Но под вечер вода на озере теплая, как компот, и посинение у меня никак не наступало. Папа поднимал меня высоко вверх и со всего размаху бросал в воду. Я пыталась сгруппироваться и занырнуть солдатиком, но вместо этого уходила под воду чем-то вроде мешка с картошкой. Брызги летели аж до другого берега. Конечно, таким своим поведением мы распугали всех рыб, особенно тех малявок у берега, которых мы собирались ловить в сачок.

Поэтому вместо рыбалки мы решили заняться раскопками. Мы вылезли из воды и стали копать на песчаном пригорке огромную яму, чтобы замуровать в ней меня. На озере никого уже не было, все разошлись по домам. Только на другом берегу виднелась пожилая дама в фиолетовом купальнике. Она зашла в воду и медленно поплыла в нашу сторону.

К тому времени, как женщина доплыла до нашего берега, папа уже так мастерски закопал меня в песок, что на поверхности торчала только моя голова. Женщина медленно вышла на берег.

– Вода просто парна́я! – блаженно сказала дама. Она щурилась, пытаясь разглядеть, что там лежало рядом с папой на песке. Видимо, очки она оставила на том берегу. – Какая благодать!

– Да, вода очень теплая! – ответила ей моя голова и мгновенно пожалела об этом.

Никогда я не думала, что пожилые фиолетовые дамы могут так визжать.

После чая с черничным пирогом мы втроем лежали на улице в гамаке – мама, папа, а посредине я. Вместе мы образовывали букву Ш, правда, снаружи ее не было видно, ведь мы были укрыты клетчатым пледом.

Уже почти стемнело, и бабушка безуспешно пыталась зазвать нас в дом.

– Ребенку пора спать! – кричала она через открытое окно кухни.

– Ребенку тут очень хорошо! – не сдавалась мама.

– Ребенок уснет здесь, а потом мы отнесем ее в детскую, – примирил всех папа.

От радости я зажмурилась: мне удастся избежать вечерней чистки зубов.

Под пледом было тепло и уютно, а с мамой и папой – вдвойне. Мама гладила меня по голове, а папа отталкивался рукой от земли, и мы тихонько качались из стороны в сторону и смотрели, как белый шар солнца скатывается за горизонт.

Мы лежали молча и слушали вечер: лай соседской собаки, стрекот кузнечиков в траве, струю воды, поливающую дедушкины помидоры. Пахло вечерней росой.

Я закрыла глаза и увидела перед собой черничный куст – так же, как и мама в детстве.

Сквозь сон я услышала скрип двери и бабушкины шаги. По вечерам, когда выпадает роса, она надевает калоши, и они хлюпают на мокрой траве.

– Спит? – спросила бабушка шепотом.

Я почувствовала, как мама кивнула в ответ головой.

– Ну что, вы сказали ей?

– Нет еще, завтра скажем, – шепнул папа, и мне показалось, что мама начала гладить меня по голове еще чаще и еще нежнее.

– Ясно, – вздохнула бабушка и ушлепала обратно в дом.

Еще несколько убаюкивающих качков в гамаке, и теперь я уже точно спала. Перед тем как я снова оказалась в черничном лесу, я успела подумать: интересно, о чем таком они хотят мне рассказать?

Глава 2. Наша веселая семейка

– Саша, поставь кофе!

– Саша, где мои носки?

Так начинается в нашем доме каждое утро. Моих маму и папу обоих зовут Сашами, представляете?

Моя мама маленькая и кудрявая, а папа – худой и такой высокий, что маме приходится вставать на цыпочки, чтобы его поцеловать.

Мои мама с папой из разных городов. Вы спросите, как так получилось? Мама с папой познакомились в интернете и сначала не знали, кто где живет. А потом, когда они решили сходить в кино, то поняли, что папе будет довольно сложно провожать маму домой после фильма – сначала полчаса на метро, а потом семь часов на поезде. Но было поздно: как выразилась мама, клиент был уже готов.

Моя мама – феминистка, она борется за равенство мужчин и женщин. Поэтому они с папой договорились по-честному: сначала мама пожила с папой, а потом папа переехал к ней в Москву.

А потом у них родилась я.

Трудно придумать двух более разных бабушек и дедушек, чем у меня.

Начнем с того, что одних, папиных родителей, так и зовут: Бабушка и Дедушка. А маминых – Оля и Леша.

Бабушка и Дедушка больше не работают, они пенсионеры. Они продали свою квартиру в городе и построили большой деревянный дом в деревне. Деревня называется Ласковое, лучшего названия и не придумаешь. Мы проводим у них каждое лето.

Оля с Лешей живут и работают в Москве, а выходные проводят на даче в Подмосковье. Дача находится в поселке, где когда-то жили известные писатели, и, видимо, поэтому там растут сосны (мама говорит, что под соснами писателям лучше пишется). Вот и она выросла под этими соснами и стала журналисткой – это почти то же самое, что писательница.

Сосны эти такие высокие, что, когда они качаются на ветру, у меня захватывает дух. Вдруг упадут?

На даче Леша носит красные штаны, хотя Оле они очень не нравятся. Штаны протертые и топорщатся на коленях. Оля жалуется, что в них Леша превращается в старого деда, а ей нужен энергичный красивый мужчина.

Однажды Оля припрятала эти штаны, а когда Леша уехал в командировку, отнесла их на помойку.

Леша очень огорчился, когда узнал об этом.

– Вот до чего доводит этот ваш феминизм! – негодовал он.

Оля думала, что может рассчитывать на мамину поддержку, ведь феминистки защищают права женщин. Но, как ни странно, мама встала на Лешину сторону и купила ему новую пару. В данном конкретном случае, объяснила мне мама, она выступила за справедливость. Потому что каждый человек, и женщина, и мужчина, имеет право выбирать себе штаны.

Оля с Лешей купили эту дачу, когда мама была маленькой. На участке тогда рос огромный малинник, и соседи рассказывали, что за лето с него можно было снять двадцать ведер малины. Но постепенно ягод становилось все меньше, зато крапивы все больше, и в конце концов малина исчезла. Оказалось, что ей нужно заниматься. А Леша и Оля занимались наукой, и на малину у них времени не было.

С тех пор вместо овощей и фруктов на нашей подмосковной даче росли только шишки на соснах.

Зато, когда я родилась, Оля посадила перед домом еще одну маленькую сосну. Ее назвали в мою честь – сосна Анюта.

Как вам описать Олю и Лешу? Про Лешины красные штаны я уже рассказала. Сам Леша высокий и громкий. Все, что он ни делает, – готовит ли завтрак, читает ли мне книгу или просто открывает или закрывает дверь, – все у него выходит очень громко. А уж если дома гости…

Обычно, когда к Оле с Лешей приезжают друзья, они накрывают стол на улице, едят суп из супницы и пьют Лешину домашнюю вишневую наливку. Так вот, если вы отойдете на самый дальний конец участка, к забору, туда, где раньше росли двадцать ведер малины, вы все равно услышите Лешин голос.

– Ну елки-палки! – будет раскатываться по участку. – Не может быть!

И елки-палки, ну то есть сосны, будут качаться в такт его смеху.

После ужина меня обычно укладывают спать, а взрослые садятся пить чай на веранде. Леша подливает всем вишневой наливки и рассказывает веселые истории из своей жизни. Например, как он сбежал с уроков в школе, а потом, когда его отвели к директору, молчал как партизан и ни в чем не сознавался. Или как он взял автограф у космонавта. Или о том, как, когда он отмечал свое двадцатипятилетие, гости устроили такой кавардак, что разбили люстру…

Мама в такие моменты очень нервничает и пытается угомонить Лешу.

– Папочка, ну пожалуйста, постарайся хоть чуть-чуть потише. Аня сейчас проснется.

– Ничего она не проснется! – восклицает Леша. – А если проснется, то даже к лучшему. Где еще она услышит такие интересные истории?

– Это уж точно, такого она не услышит больше нигде, – смеется мама.

Вот именно, думаю я. Поэтому лежу себе тихонечко в темноте и все внимательно слушаю.

У Оли темные кудрявые волосы, подстриженные в каре, как у мамы. На руках – маникюр, кольца и браслеты. Оля любит наряжаться и всегда носит с собой сумочку, даже когда выходит со мной на детскую площадку или идет гулять с Лялей.

Ляля – это наша собака. Такое имя придумала ей я, когда только училась говорить и ничего кроме «ля-ля» сказать не могла. Ляля – дворняжка, она забрела к нам на дачу несколько лет назад, и ей так понравилось, что она отказалась уходить. Но Оля с Лешей совершенно не собирались заводить собаку, ведь у них нет времени ни на что, кроме науки. (Вы же помните, что произошло с малиной?) Они отвезли Лялю в приют, чтобы там ей подыскали семью. Но Ляля сбежала из приюта и вернулась к нам на дачу, потому что сама уже подыскала себе семью – нас.

У Бабушки с Дедушкой все по-другому.

Дедушка невысокого роста и худой, волосы и борода у него седые-преседые, аж белые. А Бабушка на голову выше Дедушки и почти в два раза шире его. Дедушка говорит, что с такой Бабушкой, как наша, он чувствует себя как за каменной стеной. Но я не согласна. Каменная стена – твердая и холодная, а Бабушка мягкая и теплая.

Бабушку зовут Таня, Татьяна Борисовна, а Дедушку уже никто и не помнит, как зовут, потому что с тех пор, как они поженились уже почти сорок лет назад, все называют его Татьян Борисович. Знают, кто в доме за главного.

Дедушка любит помолчать. Часто за обедом и за ужином он вообще не произносит ни слова: сидит молча, сосредоточенно жует огурец со своей грядки и думает о чем-то. А если и скажет что-то, то только по делу. «Бабушка, а где соль?» «Бабушка, а где хлеб?» Бабушка сразу вскакивает из-за стола и бежит за солью и хлебом, а мама закатывает глаза и бурчит себе под нос, что мужчины тоже должны заниматься домашним хозяйством.

Даже когда Бабушка с Дедушкой играют вечером в нарды, от Дедушки по-прежнему не добиться ни слова, он только стучит фишками по деревянной доске.

Но если спросить Дедушку про его сад-огород, то тут его уже будет не остановить. Он станет восторженно объяснять вам, какие сорта винограда самые сладкие, что делать, если подмерзла клубника, ну и, конечно, самое главное – научит, как правильно раскидать по грядке навоз.

У Дедушки в саду растет все, что только можно придумать. Яблок – восемь сортов. Кукуруза – ростом выше папы. Помидоры – такие мясистые, что за рассадой к Дедушке ходит вся деревня. Даже арбузы, маленькие и сладкие, растут у него возле забора – там, где больше всего солнца.

А Бабушкина страсть – готовка. Ведь кто-то должен пустить в дело весь тот урожай, который собирает Дедушка. Она стоит у плиты с утра до вечера, снимая фартук только на время сна. Бабушка постоянно что-то жарит, режет и помешивает на плите, и ее спина, перетянутая тесемками от фартука, ходит ходуном, потому что Бабушка всегда все делает с азартом и страстью.

Я даже научилась по звуку определять, что сегодня будет на обед или на ужин.

– Вжик-вжик-вжик. – Это Бабушка режет капусту для капустного пирога.

– Пш-ш-ш-ш-ш. – Это Бабушка бросила котлеты на сковороду.

– Бульк. – Это она окунула фрикадельки в бульон.

А летом Бабушка еще и делает заготовки на зиму – засаливает огурцы и помидоры, варит варенье.

– Идите сюда, мои хорошие, – приговаривает она, заталкивая помидоры в банку.

Но когда какой-то особенно толстый Дедушкин помидор не пролезает в горлышко, пощады ему не видать.

– Ишь чего захотел! – негодует Бабушка. Она силой пропихивает несчастный помидор внутрь и заливает его кипятком. – Я тебе покажу!

Кроме стряпни Бабушка обожает телесериалы о любви. Она говорит, что там показывают настоящие чувства. А от Дедушки разве их дождешься? Он вечно в своих огурцах.

Однажды в одном таком сериале, который назывался то ли «Океан любви», то ли «Море страстей», одна красивая тетя вертелась около одного красивого дяди, хотя у красивого дяди уже была жена. Бабушке это очень не нравилось.

– В чужое просо не суй носа! – говорила Бабушка. У нее на любой случай найдется пословица или поговорка.

Видимо, как и я, тетя на экране не понимала смысла этой поговорки, поэтому она продолжала охмурять дядю – присела рядом с ним на диван, протянула ему бокал вина и принялась гладить его по голове.

Вытерпеть такое Бабушка не смогла. Она схватила Дедушкину газету, свернула ее в трубочку и обрушилась на тетю с такой же силой, с которой недавно обрушилась на нерадивый Дедушкин помидор.

– Ишь чего захотела! – лупила она газетой по экрану. – Я тебе покажу!

Я, конечно, была на стороне Бабушки, но все же надеялась, что она не станет поливать телевизор кипятком. Этого, слава богу, не понадобилось. Не выдержав наказания газетой, красивая тетя расплакалась и убежала с экрана.

Только вы не думайте, пожалуйста, что Бабушка строгая. На самом деле она очень ласковая и добрая. Просто ей хочется, чтобы все в мире были такими же добрыми, как она. А еще – чтобы я правильно питалась, много спала и не сидела на сквозняках.

Лешу больше заботит мое культурное воспитание – он все время тащит меня в Третьяковскую галерею. Я, честно говоря, не очень люблю ходить по музеям – мне бы лучше на батут или в парк аттракционов. Я пробую разжалобить Лешу – поныть, поскулить, даже поплакать, – чтобы остаться дома. Но с ним такие номера не проходят. Можете даже и не пробовать, уж поверьте моему горькому опыту.

– Анна Александровна, это ваше культурное наследие! Так что будьте любезны, – говорит Леша вроде строго, но при этом нежно берет меня за руку.

А потом добавляет:

– Ну хорошо, после Третьяковки пойдем в «Макдоналдс».

Вот такое окультуривание мне по душе!

А в музее, оказывается, очень даже интересно: там есть и богатыри, и грачи, и медведи в лесу, и нарядная тетя в карете.

А еще на одной картине нарисована молодая девушка, которую заставляют выйти замуж за мерзкого сухого старика. А любит она другого, молодого и красивого, который стоит сзади и чуть не плачет.

– Видишь, какая несправедливость! – возмущается Леша.

– Не переживай, – успокаиваю я его. – Для этого мама и стала феминисткой, чтобы в наше время такого не происходило.

А после окультуривания и обеда в «Макдоналдсе» меня забирает Оля, и мы идем с ней в «Детский мир» – огромный магазин в центре Москвы. Оля покупает мне кучу всего – кукол, лего, одежду, мороженое. Она говорит, что, когда мама была маленькая, в этом самом «Детском мире» было пусто и у мамы было всего два платья: одно красное, другое – тоже красное, но в желтый цветочек. Поэтому сейчас Оля очень хочет меня побаловать и купить мне все, что когда-то не смогла купить маме. После таких походов мы с Олей обычно возвращаемся домой ближе к вечеру, нагруженные коробками и пакетами, и сразу прячем их в шкаф, чтобы поберечь мамины нервы. Потому что если мама узнает, до какой степени меня разбаловала в тот день Оля, то очень расстроится.

У Дедушки другие развлечения. Он регулярно ходит к врачу, пьет витамины и занимается йогой.

Обычно это происходит утром, когда вся семья завтракает. Дедушка надевает спортивный костюм, становится посреди гостиной и принимает разные странные позы: то сгибается пополам и упирается в пол ладонями, будто он равнобедренный треугольник, то стоит на одной ноге, словно дерево, сомкнув руки над головой, то садится на невидимый стул. На самом деле, конечно, ни на какой стул он не садится, просто так он достигает единства со своим истинным «я» и обретает гармонию. Мама при этом качает головой и закатывает глаза.

Когда в конце лета мы с мамой и папой возвращаемся на поезде в Москву, Бабушка и Дедушка всегда провожают нас на вокзале. Я прилипаю носом к окну нашего купе, а они стоят на платформе и машут мне рукой. Дедушка машет едва заметно, а Бабушка – так рьяно, что ее большая грудь колышется из стороны в сторону.

A когда я просыпаюсь утром, наш поезд уже подъезжает к вокзалу в Москве, и в окне, на перроне, я вижу Лешу и Олю. Только здесь – все наоборот. Леша машет сразу обеими руками да еще и кричит «Ну наконец-то!», так что его слышно даже через толстое оконное стекло. А Оля стоит рядом, улыбается и придерживает свою сумочку, в которой наверняка лежит для меня подарок.

Получается, что от одних бабушки и дедушки я поступаю прямиком к другим. Они словно передают меня из рук в руки, из объятий в объятья, и ничего, ничего плохого никогда не сможет случиться ни со мной, ни с мамой и папой, потому что они не дадут.

Глава 3. Новость

Я проснулась от того, что за окном кричали. Кричащих было двое: соседский петух и Бабушка. Причем Бабушка кричала громче. Я выглянула в окно и увидела знакомую картину.

Бабушка стояла у забора и была похожа на римского легионера, который подошел к стенам врага. Для полной победы ей не хватало только доспехов. По другую сторону металлической изгороди стояла соседка Наташа, скрестив руки на груди. Из-за ее спины выглядывали две светлые головы ее старших мальчишек, Вовки и Антоши.

– Ваш петух не дает спать моему ребенку! – негодовала Бабушка. – Если вы не угомоните эту безумную птицу, я сама сварю из нее суп!

– Только попробуйте, – ответила ей Наташа ледяным голосом. – И от ваших яблонь не останется даже огрызка!

Моя Бабушка – самая добрая бабушка в мире. Но у нее есть один заклятый враг: соседский петух.

Все началось в прошлом году, когда пустовавший участок рядом с нашим домом выставили на продажу и у нас появился сосед.

Сосед сразу же принялся строить на этом участке дом. Причем строил он его под музыку. Мало нам было шума от его бензопилы и бетономешалки, так он еще включал радио на полную мощность. От такой музыкальной программы у мамы болела голова.

А когда дом был построен, сосед перевез в него всю свою большую семью: жену, четырех мальчишек, собаку, двух котов, кур и петуха.

С мальчиками я подружилась. Они звали меня погонять в салки на нашей улице, а я угощала их Дедушкиной малиной – просовывала им ягоды прямо через металлическую сетку забора. Соседская собака сидела на привязи и нам не мешала. Один из котов, правда, по вечерам забирался на дерево и начинал выть. Но довольно скоро собаке это надоедало, она поднимала лай, и кота будто ветром сдувало.

Но вот с петухом не могли справиться ни собака, ни коты, ни даже моя Бабушка.

Он просыпался раньше всех других петухов в Ласковом и орал так, как будто его сейчас пустят на жаркое. Дедушка говорил, что петухи реагируют на встроенные в них биологические часы, так вот часы этого петуха явно поломались. Иногда он начинал кукарекать, когда мы еще только ложились спать, иногда он голосил всю ночь напролет.

Больше всего из-за петуха переживала Бабушка. Она поднимала руки к небу и причитала:

– Этот петух будит мне ребенка!

– Так больше не может продолжаться!

– За какие грехи нам достались соседи с таким петухом?

Маме очень понравилось это Бабушкино высказывание, и она так и стала называть наших соседей – Грехами.

– У Грехов все еще горит свет?

– Грехи уехали рано утром.

– Когда уже Грехи сварят из этого петуха бульон?

И вот из-за этого петуха Бабушка в очередной раз ругалась с соседкой.

Ситуация накалялась. К забору прибежал Дедушка. Он был в спортивном костюме, потому что как раз занимался йогой. Дедушка попытался оттащить Бабушку с поля брани, но у ничего не вышло. Во-первых, Бабушка была гораздо крупнее Дедушки, а во-вторых, когда она входила в раж, то к ней и вовсе приходила исполинская сила.

Вскоре на улицу выбежала мама в ночной рубашке и со всклокоченными со сна волосами.

– Татьяна Борисовна, у вас сейчас опять подскочит давление. Вам нельзя волноваться.

– Конечно подскочит! – ничуть не успокоилась Бабушка. – Как тут не подскочить, когда ребенку не дают спать.

Наконец прискакал папа, пытаясь на бегу вдеть ногу в штанину джинсов. Спасти всех нас теперь мог только он.

– Мам, – сказал папа как ни в чем не бывало, как будто мы не стояли на пороге кровавой междоусобной войны. – Аня проснулась. Она очень голодная – вчера плохо поужинала. Просит оладушки.

– Боже мой! Бедняжка! – И Бабушку сдуло на кухню, так же как с дерева сдувало соседского кота.

В тот день мы ждали гостей – Рыжих. Марина, Дима и их сын Андрюша – наши лучшие друзья. Мы так называем их, потому что они и вправду рыжие – с головы до ног.

Мама училась с Мариной и Димой в институте, в одной группе. А потом мы с Андрюшей тоже учились в одной группе – в группе «Подсолнухи» детского сада номер 26.

Рыжие еще никогда не были в Ласковом, и мне не терпелось показать Андрюше все мое летнее царство: и лес, и озеро, и как какают коровы. А еще мы собирались построить из лего самую высокую башню в мире.

Поэтому после завтрака (ради спасения всех нас мне пришлось съесть очень много Бабушкиных оладий) я уселась на ковре в гостиной, чтобы разобрать к приезду Андрюши лего. На стене надо мной висели огромные оленьи рога, которые Дедушке с Бабушкой подарили друзья. Папе эти рога очень не нравятся, и он все порывается избавиться от них, как Оля от Лешиных красных штанов, но пока безуспешно.

Я взяла плетеную корзину, в которой хранился конструктор, и вывалила ее на ковер. Получилась огромная лужа из лего. Чего здесь только не было: кирпичики всех форм, цветов и размеров, машины, колеса, ковш от бульдозера, головы человечков и их головные уборы, железная дорога, рыбы, водоросли, пропеллер от вертолета. А также заколки, несколько монет, засохший яблочный огрызок и Дедушкина рулетка, которую он уже давно искал.

– Ничего себе. – Ко мне подошла мама. – Ты затеяла генеральную уборку?

– Затеяла, но что-то у меня пропало вдохновение.

Мама посмотрела на меня как-то странно.

– Анюта, нам нужно поговорить.

– Хорошо, ты говори, – а я буду складывать все это обратно в корзину, – по-деловому предложила я.

– Нет-нет, это важное дело, – сказала мама и покосилась на рога, как будто опасалась, что они станут подслушивать наш разговор. – Пошли на улицу, папа там.

Мы вышли во двор и сели на скамейку, которую недавно соорудил Дедушка. От нее еще пахло свежим деревом и лаком – это я помогала ему ее покрывать.

Мама с папой переглядывались и заметно нервничали. Мама все никак не могла выбрать удобной позы для разговора.

Сначала она посадила меня к себе на колени. Она обняла меня, поцеловала в макушку, потом наклонила голову и заглянула мне в лицо. Затем она зачем-то пересадила меня на колени к папе, а сама присела перед нами на траву и взяла меня за руку. Другую мою руку взял папа.

– Анюта, – сказала мама. – Мы с папой хотим сказать тебе что-то важное.

Та-а-а-а-ак… Вот тут уже занервничала я.

Последний раз, когда они хотели сказать мне что-то важное, ничем хорошим это не закончилось. У меня обнаружилось воспаление легких, и мы с мамой загремели на неделю в больницу. Приятного там было мало: капельницы, таблетки, белые халаты. Но сейчас-то у меня не было температуры и ничего не болело…

Тем временем мама продолжала. Она говорила про то, что в школе меня очень хвалят, что я очень способная и умная и все схватываю на лету. И что мама с папой тоже любят учиться, и, хотя они уже окончили университет, когда меня еще не было с ними, они бы хотели поучиться еще.

Пока что все выглядело не так уж и плохо. У меня складывалось впечатление, что в больницу мы не едем. И на том спасибо…

Так вот, говорила мама, они с папой поступили в один из самых лучших университетов на свете. Этот университет находится в Америке, в Нью-Йорке. Нью-Йорк – удивительный город, столица всего мира. В нем высокие здания и желтые такси. А еще – огромный Центральный парк, в котором очень много детских площадок. А еще нигде не отмечают Хэллоуин так, как в Америке. Дети наряжаются в маскарадные костюмы, стучатся в дом к незнакомым людям и получают от них конфеты!

И поэтому через несколько недель мы все сядем на самолет и полетим в Нью-Йорк.

– Вот, – выдохнула мама. Она была похожа на водолаза, который только что всплыл на поверхность воды после длительного погружения и наконец задышал.

Папа тоже облегченно улыбнулся.

Я смотрела на родителей с подозрением. Если все так хорошо, как они рекламируют, почему такая конспирация? Чего-то они недоговаривают…

– И мне тоже достанутся конфеты на Хэллоуин? – спросила я.

– Конечно, – улыбнулась мама и отпустила мою руку. – Целая корзина.

– И в Центральном парке я тоже буду гулять? И играть на детских площадках?

– Обязательно, – ответил папа и тоже отпустил мою руку.

Нет, все же что-то здесь не то…

– А где мы там будем жить?

– У нас будет большая квартира в высоком доме в одном из самых красивых районов Нью-Йорка.

– А я буду там ходить в школу?

– Да, ты станешь там лучшей ученицей.

В это время у Грехов опять закукарекал бешеный петух.

Я обвела взглядом наш участок. Около забора стоял Дедушка в своей серой «огородной» рубашке и колдовал с яблоней, «Белым наливом». В прошлом году она болела, и Дедушка так старательно лечил ее, израсходовал на нее бог знает сколько навоза, что в этом году она не выдерживала тяжести собственного урожая. Желто-зеленые яблоки облепляли дерево так густо, что веток вообще не было видно. Дедушка вкапывал в землю подпорки и подвязывал к ним самые тяжелые ветки. Рядом с могучей яблоней он казался еще более низким и худым.

Дедушка заметил на себе мой взгляд и просиял от гордости.

– Совсем скоро созреют! – закричал он.

Я перевела взгляд дальше.

Между двух берез висел наш гамак, в нем – клетчатый плед. Наверное, вчера вечером, когда мама с папой укладывали меня спать, они забыли занести его в дом. Хорошо, что ночью не было дождя.

Чуть поодаль росли кусты крыжовника. Красный крыжовник я уже почти весь обобрала, а из белого Бабушка собиралась сварить варенье – «Царское», так оно называлось.

Сама Бабушка стояла около клумбы с цветами. Она поливала гортензию из большой железной лейки и недовольно качала головой – видимо, опять сердилась на петуха.

И тут до меня дошло.

– Мам, – сказала я тихо. – А Бабушка с Дедушкой тоже поедут с нами в Нью-Йорк?

Мама молчала.

– А Оля с Лешей? А Ляля? А Рыжие?

Папа тоже молчал.

– А когда мы вернемся домой?

Мама притянула меня к себе и крепко обняла. И я поняла, что в Нью-Йорк мы отправляемся одни.

Глава 4. Нью-Йорк

Стюардесса поправила желтый шарфик, повязанный вокруг шеи, поднесла к лицу микрофон и затараторила на английском.

– Через двадцать минут мы приземлимся в аэропорту Джона Кеннеди в Нью-Йорке, – перевел мне папа. – Капитан корабля просит пассажиров пристегнуть ремни безопасности и приготовиться к посадке.

Вот уж кого не нужно об этом просить, так это меня! Я уже час как прилипла к иллюминатору и не могла дождаться, когда мы уже приземлимся. Наш полет длился девять часов, и хоть я и пересмотрела все мультфильмы, которые показывали на борту, мне казалось, что я сейчас лопну от нетерпения.

Ну когда уже, когда?

За окном стоял ясный, солнечный день. Небо было нежно-голубое, прозрачное, и только несколько небольших облачков повисли в воздухе то тут, то там, словно куски ваты. Я смотрела вниз, жевала кончик своей косички и пыталась разглядеть город, в котором мы теперь будем жить.

Как вам объяснить, что я чувствовала, глядя в окно…

Катались ли вы когда-нибудь на американских горках? Помните, как это бывает?

Поначалу, когда вы только садитесь в вагончик, вы бодры и полны решимости. А если и волнуетесь, то совсем чуть-чуть. А потом двери защелкиваются, вагончик начинает медленно ползти вверх, грохоча о рельсы, и ваше легкое волнение сменяется страхом. Вы уже не понимаете, зачем вы вообще пошли на этот аттракцион, как такая дурацкая идея могла прийти вам в голову и почему вы не послушали маму… А поезд все едет и едет и, добравшись до верхней точки, до самого неба, замедляет ход и зависает над пропастью. Пассажиры позади вас улюлюкают и визжат, папа делает вид, что ему не страшно, но вас не обмануть – ему страшно, очень страшно, так же как и вам. Вы вжимаетесь в сиденье, впиваетесь руками в поручни и скулите себе под нос – нет, пожалуйста, не надо, я передумала. Но уже поздно, назад пути нет. Еще пару метров, еще один – мама! – и поезд срывается вниз, и вы – вместе с ним.

А внизу – Нью-Йорк.

Из окна самолета Нью-Йорк показался мне похожим на лес – только каменный.

Весь город был расчерчен на идеально прямые улицы, которые пересекались, как клетки на папиной рубашке. И на каждой такой клетке, на каждом сантиметре, на каждом клочке земли высились, словно спички, небоскребы, густо липли один к другому дома. Здания стояли так близко, что люди из соседних домов наверняка могли без труда подсматривать друг за другом. Изредка попадались зеленые пятна парков.

– Смотри, вот Центральный парк, о котором мы тебе рассказывали! – воскликнул папа, наклонившись к окну.

– Вот этот? – разочарованно спросила я.

Мама с папой говорили, что Центральный парк – чуть ли не самый большой парк в мире, а из иллюминатора он выглядел как Дедушкина грядка с перцами, не больше.

Мы опускались все ниже и ниже, облака остались вверху. Солнце светило так ярко, что наш самолет сам отбрасывал тень в виде маленького, будто игрушечного самолетика, который летел под нами и норовил нас обогнать.

Дома, совсем недавно казавшиеся такими крохотными, с каждой секундой становились больше. Деревья тоже росли. Еще чуть-чуть – и мы стали различать машины, ехавшие по шоссе, щиты с объявлениями и флажки на взлетно-посадочной полосе. Наконец, крыло самолета полностью поравнялось с землей и, чуть подпрыгнув, наш самолет приземлился. Ура! Я приготовилась поаплодировать пилоту за удачную посадку, но никто из пассажиров почему-то не стал хлопать, а сама я постеснялась.

Я удивленно посмотрела на папу. Тот пожал плечами:

– Видимо, здесь нет такой традиции.

Ну вот, начинается.

Мама улетела в Нью-Йорк на неделю раньше, чтобы подготовить все к нашему приезду, и сейчас должна была встречать нас в аэропорту. Но когда мы погрузили наши чемоданы на тележку и вышли в зал прибытия, мамы нигде не было. Всех вокруг встречали – родственники, друзья, дети, таксисты с табличками. Даже маленькую собачку в клетке, которая летела нашим рейсом, и ту ждала хозяйка, полная женщина в большой соломенной шляпе. «Нюшенька, как я скучала по моей девочке!» – кудахтала она.

А нас никто не ждал.

В недоумении мы с папой озирались по сторонам и были уже готовы расстроиться, уж я-то точно. Ну как же так! Вот представьте: вы летите через океан в новую страну, новый город – к маме, а ее нигде нет…

Вдруг где-то впереди послышался шум, топот и недовольные возгласы. Толпа вокруг нас заколыхалась, расступилась, и на всей скорости, словно ракета, к нам подлетела мама, улыбаясь и тяжело дыша – видимо, она очень быстро бежала. В руках мама держала большой красный воздушный шар, на котором было написано «Welcome to New York». Добро пожаловать в Нью-Йорк.

– Любимые мои! – воскликнула она. – Ну наконец-то!

Из-за этого шара мама и опоздала. Она купила его для меня по дороге в аэропорт, но, когда спускалась в метро, шар улетел. Так что пришлось возвращаться в магазин за новым. Поэтому сейчас мама объявила, что шар пока останется у нее, чтобы он уж точно никуда не улетел, а мне она его отдаст, когда мы доберемся до дома.

Мы сели в то самое желтое такси, о котором говорили мама с папой, и поехали в наш новый дом. По дороге выяснилось, что наш таксист – смуглый мужчина с тюрбаном на голове и густой седой бородой, похожий на Старика Хоттабыча, – сам только недавно приехал в Нью-Йорк откуда-то издалека. Он почти не говорил по-английски и только приблизительно представлял, куда нужно ехать.

– Ну что ж, теперь-то мы уж точно в Нью-Йорке, – улыбнулся папа. – Нью-Йорк – город приезжих.

Пока мы ехали, мама рассказала, что Нью-Йорк делится на пять округов, которые называются боро. Самый главный боро – это Манхэттен, остров, расположенный на реке Гудзон. Он знаменит на весь мир своими небоскребами, красивыми улицами и музеями. И именно там мы будем жить.

Изрядно поплутав по городу, наше такси наконец остановилось перед высоким зданием из красного кирпича. Пока таксист выгружал из багажника чемоданы, мама с папой огляделись по сторонам и, очевидно, пришли в восторг.

– Нью-Йорк! Манхэттен! Не может быть!

Мама повисла на папе, они обнимались и целовались и не заметили, как во время очередного поцелуя мой шар выскользнул из маминых рук и улетел. Я задрала голову и молча смотрела, как он поднимался все выше и выше, и как дрожала, словно хвостик, на ветру его веревочка, и как шар становился все меньше и меньше, пока вовсе не превратился в красную точку на небе. Я очень старалась не расстраиваться, но у меня защипало в носу. Интересно, куда улетел мой воздушный шар? Может, домой?

Обняв меня и пообещав купить мне сто миллионов других шаров, мама повела нас в наш новый дом. Дверь в здание была необычная – вращающаяся. Чтобы войти в дом, нужно было как будто прокатиться на карусели и при этом не забыть в нужный момент изловчиться и спрыгнуть с нее. В вестибюле за столом сидел строгий усатый мужчина в темно-синей форме и фуражке. Мама улыбнулась ему и сказала что-то на английском, показав на нас. Мужчина молча кивнул в ответ.

Мама не обманула: наша квартира была просторная, гораздо больше той, в которой мы жили в Москве. Но при этом она была абсолютно пустая, я бы даже сказала, голая. Из мебели у нас был только скрученный в трубочку красный ковер, который достался маме от каких-то нью-йоркских знакомых, и большой надувной матрас в спальне.

И больше ничего: ни кроватей, ни стола, ни стульев. Бабушки и Дедушки тут тоже не было. А Оли, Леши и Ляли и подавно.

Я подошла к окну – передо мной простирался Нью-Йорк. Этажи, окна, пожарные лестницы, красный, коричневый и серый кирпич домов. И крыши, крыши, которые уходили лесенкой под горизонт, одна немного выше другой, следующая еще выше. В конце концов все эти здания упирались в тонкую полоску неба, такую тонкую, что кажется, дай им еще немного кирпича, и неба не осталось бы вовсе.

Здания и вправду стояли так близко друг от друга, что я отчетливо видела девушку в доме напротив. Она сидела за столом, уткнувшись в книги, и нас не замечала. Папа сказал, что девушка, наверное, тоже студентка Колумбийского университета, как и они с мамой.

Хотя я и знала, что мы в Нью-Йорке, мои глаза все равно непроизвольно искали то, что я привыкла видеть из окна нашей квартиры в Москве: шпиль Московского университета, где училась мама, круглый купол цирка, куда мы часто ходили с папой, трамвайные пути.

Ничего такого здесь не было. Я вздохнула.

– Так, так. – Мама подошла к окну и обняла меня. – Не раскисать. Сейчас будем обедать.

Пока мама хлопотала на кухне, папа расстелил посреди гостиной красный ковер и поставил на него картонную коробку. Теперь у нас был стол.

Я хорошо запомнила тот наш первый обед в Америке на картонном столе. Мы ели борщ, котлеты и пили яблочный компот.

Мама рассказала, что, как только она прилетела в Нью-Йорк, она первым делом побежала покупать кастрюли и сковородки, чтобы приготовить к нашему приезду домашний обед. Пусть у нас первое время не будет стола, решила она, зато будут котлеты. Потому что, как любит говорить Оля, в доме, где пахнет котлетами, хочется жить.

До котлет у меня, правда, дело не дошло. После борща я заснула прямо на красном ковре, ведь в Москве в тот момент уже была глубокая ночь. Родители перенесли меня в спальню и уложили на надувной матрас. Хорошо, что я уже спала, а то мне было бы слишком грустно.

На следующий день мы проснулись рано, потому что еще жили по московскому времени. Там была середина дня, и Оля с Лешей сейчас, наверное, капали что-нибудь в пробирки в лаборатории или изучали под микроскопом своих микробов. Дедушка, скорее всего, копался в огороде в своей серой рубашке, пока Бабушка готовила обед. А Нью-Йорк еще спал, даже девушки-соседки не было видно в окне.

Мама сварила овсяную кашу, и мы снова собрались за нашим картонным столом.

– Сегодня мы поедем за мебелью, – объявила она и принялась помешивать кашу в моей тарелке, чтобы остудить ее.

– Здорово. А куда?

– Чтобы ответить на этот вопрос, сначала я должна тебе кое-что рассказать.

И мама пустилась в длинный, запутанный рассказ.

– Давным-давно, когда Леша был молодой, такой, как сейчас мы с папой, – начала она и глотнула кофе, – у него был лучший друг, дядя Боря.

– Ага.

– У Оли тоже была лучшая подруга, – продолжила мама. – Звали ее тетя Лена. Тетя Лена была очень умная и красивая. Еще она играла на пианино, танцевала, ходила по музеям и театрам. В общем, дядя Боря потерял голову.

– Как потерял? – ужаснулась я.

– Ну то есть он влюбился в тетю Лену. Потом они поженились, родили детей и уехали в Америку, в Нью-Йорк.

– Неужели сейчас случится какая-то трагедия, как в Бабушкиных сериалах?

– Не переживай, – улыбнулся папа. – Эта история со счастливым концом.

Мама отхлебнула еще кофе и продолжила:

– Прошло много лет, дети дяди Бори и тети Лены выросли и уехали учиться в университеты в другие города. И сейчас тетя Лена с дядей Борей продают свой большой загородный дом под Нью-Йорком и переезжают в квартиру в центре города, чтобы тетя Лена могла ходить по театрам и музеям.

– Ну а мы-то тут при чем?

– При том, что в старом доме остается много мебели, которая им больше не нужна. И они отдают ее нам.

Вот уж действительно – история со счастливым концом.

Чтобы добраться до дома дяди Бори и тети Лены, мы долго-долго ехали на метро, а потом еще столько же на фургоне для перевозки мебели, который мы арендовали.

Метро в Нью-Йорке было совсем не похоже на московское метро: ни мраморных сводов, ни скульптур, ни огромных люстр. Вместо этого – низкие потолки, стальные колонны, выкрашенные в зеленый цвет, рекламные вывески, красные указатели со словом exit, выход. И линии метро здесь назывались не длинно и замысловато, как в Москве – Замоскворецкая, Арбатско-Покровская, Сокольническая, – а просто буквами английского алфавита.

Мама рассказала, что нью-йоркское метро – это одна из достопримечательностей города, наравне со статуей Свободы, Центральным парком и музеями, без которых не может жить тетя Лена. Метро здесь славится несколькими вещами: в нем столько линий, направлений и станций, что просто невозможно не запутаться; каждый день здесь ездят миллионы пассажиров (хотя в Москве – еще больше); а еще в вагонах метро постоянно выступают уличные артисты. Они поют, танцуют и стоят на голове. Некоторые просят пассажиров отблагодарить их деньгами. А другие – нет, потому что просто выступают в свое удовольствие.

И конечно, именно в тот день, в наш всего лишь второй день в Нью-Йорке, в нашу первую поездку в нью-йоркском метро, именно в наш поезд, именно в наш вагон вошел, вернее прокрался… ну как вам объяснить, кто это был… В общем, инопланетянин.

На нем был черный блестящий облегающий костюм. Пальцы его рук были в два раза длиннее человеческих, серая остроконечная голова вертелась из стороны в сторону, а коричневые глаза размером с грушу вылезали из орбит. Инопланетянин вращался вокруг шеста-поручня, подкрадывался к пассажирам и шевелил своими страшными пальцами у них перед носом.

Честно говоря, я не была до конца уверена, артист ли это в маскарадном костюме или настоящий инопланетянин – ну мало ли что у них тут в Нью-Йорке происходит. От страха я вцепилась в папину руку. Но никто из других пассажиров даже бровью не повел! Одни читали, другие смотрели в экраны своих телефонов, третьи слушали музыку в наушниках. На кривляния инопланетянина они не обращали ровно никакого внимания.

– Мам, а почему им не страшно? Ну или хотя бы не интересно?

– Это Нью-Йорк, – со знанием дела ответила мама. Она провела здесь на неделю больше нас и считала себя экспертом. – Чтобы удивить пассажира нью-йоркского метро, нужно очень постараться.

Не дождавшись достойной реакции от публики, инопланетянин вышел вместе с нами на конечной станции и пошел куда-то по своим делам.

А мы пошли по своим – нас уже ждали дядя Боря и тетя Лена, а нам еще нужно было арендовать фургон для перевозки мебели.

Дом дяди Бори и тети Лены был огромный, прямо как в Бабушкиных сериалах – с большим крыльцом, гостиной, столовой, несколькими спальнями и задним двориком, где бегала собака Молли, такса. Для полного сходства с Бабушкиными сериалами здесь не хватало только горничной в фартуке.

Тетя Лена и правда оказалась очень красивой. У нее были длинные светлые волосы и красное цветастое платье. Теперь мне стало понятно, почему дядя Боря потерял голову.

Дядя Боря носил очки, а его кудрявые волосы торчали в разные стороны. Если верить фотографиям, которые висели на стенах, когда-то дядя Боря был брюнетом, а сейчас он начал седеть и от этого казался еще добрее.

– Забирайте все, что вам нужно, – объявила тетя Лена. – Чем больше, тем лучше!

А нужно нам было много всего. Мы взяли коричневый диван, двуспальную кровать, половик для прихожей, обеденный стол и стулья, белые тарелки в синий цветочек, дуршлаг, столовые приборы, книжные полки, одеяла, подушки, маскарадное платье принцессы, которое когда-то давно носила дочка тети Лены и дяди Бори, и плюшевого мишку в смешном комбинезончике, который валялся в глубине шкафа в бывшей детской комнате. Я назвала его Штанишкин.

Вот чего не было у дяди Бори и тети Лены, так это детской кровати – потому что их дети уже давно выросли. Так что мою кровать мама заказала по интернету, ее должны были доставить вечером.

Пока мама с папой и тетей Леной носили оставшиеся коробки в фургон, мы с дядей Борей болтали на кухне. Он поставил на плиту кастрюльку с молоком, чтобы сварить нам какао.

– Знаешь, Анечка, было время, когда мы с твоим дедушкой Лешей были самыми веселыми ребятами во всем университете, а может даже, во всей Москве. Мы все время попадали в какие-то приключения.

– Да? – обрадовалась я. – Расскажите!

– Ну, например, однажды мы купили сгущенку и решили сварить ее. Потому что, Анечка, запомни – вареная сгущенка вдвое вкусней обычной.

– Запомнила.

– Мы налили в кастрюлю воды, положили туда банку со сгущенкой и пошли к еще одному нашему товарищу играть в преферанс. Преферанс – это такая карточная игра. Я думаю, со временем Леша научит тебя в нее играть. Так вот, мы думали, что сыграем одну быструю партию и вернемся на кухню. Но игра затянулась, вся вода в кастрюле выкипела, и наша банка взорвалась. Когда мы пришли на кухню, вареная сгущенка стекала со стен и с потолка. Мы оттирали ее весь вечер.

– Ничего себе!

– Так что запомни: когда варишь сгущенку, нужно следить, чтобы не выкипала вода.

– Запомнила.

Дядя Боря налил в две чашки горячего молока, размешал какао и подвинул одну из них мне. Потом достал из шкафа пакет, вынул из него несколько маленьких белых шариков, похожих на комочки ваты, и положил их мне в какао.

– А что это такое?

– Это маршмэллоу, что-то вроде зефира. Попробуй, очень вкусно. Его едят с какао, а еще поджаривают на костре.

Как мне нравился дядя Боря!

– А еще что-нибудь расскажите, – пробормотала я с полным маршмэллоу ртом.

– Когда твоему дедушке Леше исполнилось двадцать пять лет, он устроил такую вечеринку, о которой до сих пор, я думаю, помнит вся Москва. Сколько там было станцовано, сколько спето, сколько много еще чего! Между прочим, именно там я и познакомился с тетей Леной, – с придыханием рассказывал дядя Боря. – Правда, на этой вечеринке по моей вине произошло одно небольшое недоразумение. Вернее, если быть честным, довольно большое недоразумение. Мне потом было очень неловко перед Лешей.

– И что же вы такого сделали?

– Видишь ли, Анечка, мне очень понравилась тетя Лена, и я захотел произвести на нее впечатление. Я сказал, что смогу так лихо открыть бутылку шампанского, что пробка долетит до потолка.

– Ух ты!

– И пробка действительно долетела, только не до потолка…

– Так это вы? – выпалила я. – Это вы разбили Лешину люстру?

– Откуда ты знаешь?! – От неожиданности дядя Боря поперхнулся какао.

Я не верила своим ушам!

– Дядя Боря! Я столько раз слышала эту историю от Леши и вот наконец познакомилась с ее героем. Как я рада! Для меня это большая честь!

Родители набили наш фургон доверху, так что не поместившиеся коробки с тарелками в синий цветочек и вилками дребезжали с нами в водительской кабине всю дорогу домой. За рулем сидел довольный папа – ему было очень интересно управлять таким фургоном. Мама тоже была в приподнятом настроении: она сказала, что эти тарелки похожи на гжель, которую коллекционирует Оля, и что это хороший знак. Я сидела молча и просто смотрела по сторонам.

В тот вечер наша квартира перестала быть голой. Родители расставили мебель и разложили по полкам одежду, я вынула из чемодана свои игрушки, а на холодильник мы повесили магниты и фотографии, которые раньше висели у нас в Москве. Но мне все равно было грустно.

Я лежала на своей новой кровати из интернета, укрытая одеялом дяди Бори и тети Лены. Одеяло было теплое и уютное, хоть и старое. Видно было, что под ним спали и дядя Боря с тетей Леной, и их дети. А если принюхаться, то становилось понятно, что и такса Молли, наверное, тоже иногда лежала на нем.

Как же так, думала я, весь наш дом, моя кровать, все наши вещи, вид за окном, все-все осталось там, в Москве, – а мы теперь здесь. Почему? Зачем?

Но я закутывалась поуютнее в одеяло, и мне становилось немного легче от мысли, что и это одеяло, и вся мебель в нашей нью-йоркской квартире достались нам от Олиных и Лешиных друзей – как будто, проводив нас тогда на перроне, Оля с Лешей передали нас в другие заботливые руки.

Глава 5. Самый длинный день

Я стояла перед четырехэтажным зданием школы и что есть силы сжимала папину руку. Папа тянул меня вперед, но я не поддавалась.

Вокруг нас роилась пестрая, шумная толпа. Здесь были дети, родители, няни, коляски с орущими младшими братьями и сестрами. Перед глазами мелькали разноцветные рюкзаки, футболки с супергероями, кроссовки, сумки для ланча, заколки в волосах, мягкие игрушки и бутылки с водой.

У меня кружилась голова.

Первый день школы проходил в Нью-Йорке как-то странно. Никаких вам праздничных линеек, белых бантов, никаких песен и речей. Цветов тоже ни у кого не было. Родители просто подводили детей к входу в школу, обнимали, и те уходили внутрь через двойную дверь.

Только мы не двигались с места.

– Пап, как я там буду? Я ничего не понимаю по-английски.

Папа присел на корточки и обнял меня.

– Ты такая смелая, такая умная и талантливая, что не успеешь оглянуться, как будешь лучшей ученицей в этой школе, честное слово!

– Пап, я не хочу…

Уже прозвенел звонок, мимо нас прошмыгнуло еще несколько опоздавших детей, и возле входа в школу мы с папой остались одни. Через некоторое время к нам вышла молодая симпатичная женщина с длинными темными волосами и колечком в носу. Она улыбнулась и сказала папе что-то по-английски. Потом протянула руку в нашу сторону.

Нет, папа, пожалуйста, не надо… не отдавай меня ей…

Но папа передал женщине мою руку, и она потянула меня за собой.

Я уже приготовилась заплакать, но папа прокричал мне вслед:

– Не раскисать!

…Да, не раскисать. Эта драматическая история произошла прошлым летом на нашей подмосковной даче. В тот день Леша и Оля принимали на веранде гостей и, как водится, вели с ними скучные взрослые разговоры, а я от нечего делать забрела в наш знаменитый малинник. На самом деле он давно уже превратился в крапивник, но я все-таки надеялась отыскать там хоть пару ягодок.

Я долго плутала по крапивным джунглям, лавируя между жгучих зеленых кустов, и в конце концов все-таки нашла пару ягод. Именно так: две несчастные малинки. Я была так горда собой и так спешила похвастаться своей находкой, что не заметила могучий корень писательской сосны, который полз по земле. Я споткнулась об него и полетела – прямо в самую крапивную гущу.

Вообще-то обжечься крапивой – не такая уж и трагедия, с кем не бывало. Но на мне были только шорты и маечка, очередной подарок от Оли из «Детского мира», и поэтому на моем теле не осталось ни одного неужаленного места. Я заорала так, что если в малиннике еще и было несколько не обнаруженных мною ягод, то теперь они уж точно слетели от ужаса на землю.

Первым на место происшествия прибежал Леша, как водится, в своих красных штанах. Он поднял рыдающую меня на руки и вынес из крапивы. А потом поставил на землю и строго сказал:

– Не раскисать!

– Как это не раскисать? – От удивления я даже перестала плакать.

– А вот так – взять и не раскисать.

Тем временем к нам уже сбежались все: мама, папа, Оля, гости и Ляля.

– Бедная моя девочка, – застонала мама и бросилась обнимать меня и рассматривать ожоги.

– Ну зачем же ты туда пошла? – сокрушался папа.

– Несчастный ребенок, – запричитала Оля.

Ляля тоже хотела поучаствовать в этой семейной идиллии и поэтому принялась делать сразу все, что умеет: виляла хвостом, лаяла в голос, а потом легла на землю и раскинула в разные стороны все четыре лапы, требуя, чтобы ей почесали живот.

– Стоп, стоп, стоп. – Леша выставил перед собой ладонь, и все послушно замолчали. Даже Ляля прекратила елозить на земле. – Не мешайте нам, мы с Аней учимся не раскисать.

– Смотри на меня. – Леша набрал в легкие воздуха, задержал дыхание на несколько секунд, а потом выдохнул так сильно, что красные штаны вздулись у него на животе. – Ну давай! Теперь ты.

Я шмыгнула носом и тоже сделала глубокий вдох, затем выдох.

И вы представляете, у меня получилось! Я взяла и не раскисла!

…И вот теперь, когда незнакомая женщина в незнакомом городе и незнакомой стране уводила меня в незнакомую школу к незнакомым детям, чтобы учиться на незнакомом языке, я изо всех сил пыталась не раскисать. И, скажу я вам, хотя ни ноги, ни руки у меня не были обожжены крапивой, не раскиснуть было не очень-то легко.

Из школы меня забрала мама, и мне кажется, я никогда так не ждала ее, как в тот день. Так, наверное, устроены все люди: когда человеку грустно или страшно, он хочет к маме. Моя мама, например, уже совсем взрослая, но, когда идет к зубному врачу, всегда хочет к Оле. Так что уж говорить обо мне.

Мама спросила, как прошел мой первый день в школе, но я толком даже не смогла ничего ей рассказать. Я помню, что сначала повсюду стоял шум и гам, а потом я вдруг оглохла, перестала что-либо слышать, как будто в уши мне набили ваты. Или как будто я смотрела по телевизору фильм, в котором учительница и дети постоянно шевелили губами, что-то рассказывали и о чем-то расспрашивали меня, но я не понимала ни одного слова, потому что кто-то отключил у телевизора звук.

Мама обняла меня крепко-прекрепко и объявила, что сегодня намерена избаловать меня так, как нам с Олей и не снилось. Мы сели на метро и поехали в Центральный парк, тот самый, о котором мне столько рассказывали.

Вблизи он и правда оказался гигантским, с Дедушкиной грядкой я, конечно, погорячилась. И в нем действительно было столько детских площадок, что мы с мамой даже запутались считать. На одной из них бил фонтан, в котором плескались дети.

Фонтан то замирал, и тогда вода исчезала, то оживал и выпускал высокую, сильную струю, которая сначала била вверх, а потом распадалась на множество мелких струек и поливала детей с ног до головы, как из душа, – под их оглушительный визг.

– Смотри, как здорово! – сказала мама. – Хочешь тоже?

Я замотала головой. Мне не очень хотелось лезть в воду. Купальника у меня не было, а мочить одежду я не хотела, да и настроение, честно говоря, у меня было не ахти.

– А давай вместе? – подмигнула мне мама и принялась расстегивать свои босоножки. Такой хитрый вид у нее был всегда, когда она затевала что-то хулиганское, что наверняка не понравится Бабушке.

– Но у тебя же платье…

– Один раз живем! – Мама взмахнула рукой.

Это была любимая Лешина фраза и его жест. Леша говорил так, когда вел нас в какой-то дорогой ресторан или засиживался допоздна с гостями и, несмотря на косые взгляды Оли, все подливал и подливал всем наливки.

У меня сжалось сердце. Я видела, как мама старалась, как хотела поднять мне настроение, развеселить меня. Она даже не пожалела своего нового бежевого платья, которое ей подарила Оля перед самым отъездом. Маме было грустно за меня, и от этого мне было еще грустнее.

– Ну ладно, – сказала я и постаралась улыбнуться. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Это была еще одна Лешина фраза.

Я скинула обувь и побежала вслед за мамой под фонтанный душ.

Потом мы катались на карусели, залезали на огромные валуны, ели хот-доги, лежа на траве. Хот-доги в Нью-Йорке оказались такие же, как и в Москве, только кетчупа и горчицы здесь добавляли больше.

Напоследок мы с мамой решили покататься на лодке в знаменитом пруду в самом центре парка.

Мама гребла, ритмично разрезая веслами воду, а я сидела на корме лодки в оранжевом спасательном жилете, подставив лицо под солнце. Мимо нас проплывала семья уток: деловая мамаша с гордо вытянутой шеей, а за ней, семеня лапками и стараясь не отставать, – выводок утят.

С одной стороны пруд обрамляли густые зеленые деревья, и если очень постараться, то можно было представить, что мы находимся в Ласковом, плывем себе по озеру на дальний пляж, и скоро, за поворотом, увидим небольшой островок – все называют его пупком – и полянку из кувшинок.

Или, может, это парк Горького в Москве? Мы с Лешей крутим педали катамарана и едим мороженое в вафельном стаканчике. И Леша осторожно намекает, интересуется – не сходить ли нам после парка в Третьяковку? Она здесь как раз недалеко… А я и не возражаю, я согласна! Я даже не буду ныть!

Но стоило мне посмотреть на противоположный берег, и все это сразу исчезло. Вместо деревенских домов и луга, вместо набережной Москвы-реки я увидела сверкающие нью-йоркские небоскребы.

– Ну что, пошли домой? – спросила мама, когда мы причалили к берегу.

– Пошли, – ответила я. А потом добавила тихо: – Только это не наш дом.

Вечером мы с папой и мамой ужинали за дяди-Бориным и тети-Лениным столом. Папа пересказывал нам сегодняшнюю лекцию в университете. Ученые опасаются, говорил он, что в будущем компьютеры станут такими мощными и умными, что смогут восстать против людей. Но папа обещал этого не допустить – для этого он и пошел учиться на программиста. Мама описывала папе наше героическое купание в фонтане. А я сидела и молча наматывала макароны на вилку.

После ужина мама проверила свою электронную почту и обнаружила там письмо от моей учительницы мисс Джонсон, той женщины, которой папа передал меня утром. Мисс Джонсон хвалила меня и говорила, что я большой молодец. Она даже сфотографировала меня на перемене на школьной площадке и послала фотографию маме.

На этом снимке почти весь наш класс висит на турнике вниз головой, а я стою одна, вдали от всех, и тереблю свою юбку. На белой футболке у меня наклеен бейджик с именем Anna. (Они произносили его «Энна» – даже имя у меня теперь было другое.) А на руке у меня блестит россыпь наклеек: звездочки, цветочки и смайлики – эти наклейки учительница раздавала детям в награду за успехи. Судя по моей руке, успехов у меня хоть отбавляй, только мне от этого не легче. Я смотрю не на камеру, а куда-то сквозь нее, и в отличие от моей руки, на лице у меня грустный смайлик.

В ту ночь мне приснилось, что мы в Москве, в нашей маленькой квартире, что сейчас вечер и к нам вот-вот придут в гости Рыжие, и мы с Андрюшей, как всегда, будем строить из лего самую высокую башню в мире. Мы с папой накрывали на стол, а мама взбивала тесто для яблочного пирога, когда в дверь позвонили.

Я ринулась открывать – и проснулась.

Это был вовсе не звонок в дверь, а сирена проезжавшей где-то рядом пожарной машины. Я сразу поняла, что ни в какой я не в Москве, а в Нью-Йорке, потому что даже звук пожарной сирены здесь был другой.

За окном в оранжевом свете фонарей высились многоэтажные здания с окнами, лестницами и вывесками. Небоскребы, как им и полагалось, скребли ночное небо. Все здесь было неродное. Даже луна, которая застыла на небе, вроде такая же круглая и желтая, как и дома, и та была чужой.

Я хотела обратно в тот сон, в нашу квартиру в Москве, к Рыжим. Мне было так грустно и одиноко. Ну зачем, зачем мы уехали в этот Нью-Йорк?

Родители спали в обнимку на своей кровати, будто две ложки: папа – большая, а в ней – маленькая, мама. Интересно, снился ли им, как и мне, наш дом?

Я заплакала, и мама проснулась.

– Солнышко мое… Девочка моя. – Она взяла меня на руки и отнесла к ним с папой в постель. Она положила меня между ними, буквой Ш, как тогда в гамаке. Я плакала, а мама гладила меня по голове и шептала: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш». Папа тоже пытался меня успокоить, но мне было так грустно, что я захлебывалась в слезах.

– Мне приснилось, что мы дома и что к нам сейчас придут Рыжие, и мне было так хорошо. А потом я проснулась, – плакала я. – Я хочу домой.

– Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, девочка моя, ш-ш-ш-ш.

– Я хочу домой, мам, я хочу домой.

– Давай кое-что попробуем, – сказала мама. – Закрой глаза. Хорошо?

Я закивала сквозь слезы.

– Закрыла? А теперь представь, что мы дома, в Москве, в нашей квартире.

– Представила, – всхлипнула я.

– Сейчас день или вечер?

– Вечер.

– Да, вечер – за окном уже темно. Слышишь? Звонят в дверь, это гости. Кто к нам пришел?

– Рыжие.

– Точно. Смотри, они заходят: Андрюша в своей красной шапке, за ним Дима с Мариной. Марина принесла что-то сладкое к чаю – вафельные трубочки! А тебе в подарок от Андрюши – лего, новый набор.

– И вино они тоже принесли, – добавил сонным голосом папа. – Дима всегда приносит красное чилийское.

– Взрослые сидят за столом, разговаривают, – продолжала мама. – А вы что делаете с Андрюшей?

– Мы залезли на спинку дивана и пытаемся не свалиться вниз. Ой, свалились. – Я улыбалась с закрытыми глазами. – А теперь мы скачем на диване.

– Хулиганы, – сказала мама ласково. – На диване прыгать нельзя, он и так старый, развалится. Идите лучше к нам за стол пить чай. Что ты будешь – трубочки или яблочный пирог?

– А можно и трубочки, и пирог?

– Хорошо, положу вам с Андрюшей и того и другого, только чур хорошо почистить зубы!

– Обещаю!

Я успокоилась, и меня стало клонить ко сну. Мама и папа лежали по обе стороны, теплые и родные. Я залезла поглубже под одеяло, уткнулась в маму и уже собиралась заснуть, как вдруг услышала всхлип. Я выбралась из-под одеяла и открыла глаза.

Мама гладила папу по голове. Папа зарылся лицом в подушку и плакал.

Глава 6. Американская школа

Пип-пи-и-ип. Пип-пи-и-ип. Пип-пи-и-ип.

Будильник на мамином телефоне звонил в без десяти минут семь.

– Еще три минуточки, – пищала я сквозь сон и зарывалась вместе со Штанишкиным глубже под одеяло.

– А можно пять минуточек? – сопела мама.

– Давайте уже десять, – бурчал папа.

Мы снова проваливались в сладкий утренний сон, а несчастный будильник продолжал надрываться каждые три, пять и десять минут, пока кто-то из нас троих не выпрыгивал из постели, словно укушенный в попу, с криком:

– Опоздаем!

Так начиналось у нас каждое утро.

Представьте себе, когда в одной квартире живут три студента, точнее, два студента и один ученик, и никому нельзя опаздывать на учебу! Нам нужно съесть три тарелки каши, выпить три стакана апельсинового сока, а еще две чашечки крепкого кофе, принять душ, почистить три ряда зубов, хотя нет, что я говорю, не три, а шесть! Одеться, расчесать три головы, заплести на одной из них две косички, собрать три рюкзака, три пакета с ланчем, одну бутылку воды и два термоса с чаем, вылететь из квартиры, отвести меня в школу, а родителям – убежать на лекции. Вот такая веселая у нас была жизнь.

Школа в Нью-Йорке была нисколько не похожа на мою школу в Москве. Собственно говоря, она вообще не была похожа на школу, – иногда мне даже казалось, что мама с папой ошиблись зданием, когда привели меня сюда в первый раз. Для школы здесь было слишком ярко, слишком шумно и слишком мало правил.

В Москве в нашем классе было всего три цвета. Белый: стены, тюлевые шторы, банты у девочек по праздникам. Коричневый: пол, парты, пиджак Елены Геннадьевны. Зеленый: доска на всю стену, карта России и комнатные растения, которыми Елена Геннадьевна заставила учительский стол и подоконник.

А здесь у меня рябило в глазах.

Посреди класса лежал ковер, разлинованный на квадраты по цветам радуги: каждый – охотник – желает – знать – где – сидит – фазан. Интересно, в английском есть похожая запоминалка? Ярко-желтые стены были обклеены разноцветными плакатами. На оранжевом – названия месяцев и дней недели. На голубом – слова со сложным правописанием. На красном – детские лица: веселое, грустное, сердитое, озадаченное, – чтобы мы учились по этим картинкам понимать свои эмоции. На розовом плакате было нарисовано четыре мусорных бака: для стекла, пластика, металла и бумаги – так нас учили сортировать мусор и беречь планету. И все остальное, все, что было в классе – парты, шкафчики для одежды, стаканы для карандашей, папки с бумагой, – все было как в калейдоскопе.

Смотря на наш класс, я поражалась, какой большой и интересный, оказывается, мир, как много в нем людей, стран и культур. Здесь были дети с разным цветом кожи и волос, с разной формой глаз и разными прическами. Волосы у девочек рассыпались по плечам, лежали в тончайших косичках, прятались под черным платком. Бантов не было ни у кого. А вот мальчики были пострижены так, как это всегда бывает у мальчишек: ежиком или шапочкой.

Ну и одевались здесь все кому как вздумается: мелькали шорты, лосины, джинсы – с дырками и без, платья принцесс, летние сандалии и сапоги на меху.

Наша учительница мисс Джонсон тоже выглядела необычно. Ее длинные волосы были наспех собраны в пучок и закреплены простым карандашом с ластиком на конце. Несколько прядей в челке отливали фиолетовым, а на запястье красовалась татуировка: выпрыгивающий из воды дельфин.

Кроме дельфина в нашем классе было еще одно животное – маленькая сухопутная черепаха, мальчик. Его звали Джордж Вашингтон – в честь первого американского президента. Коротко – Джордж.

Он обитал в стеклянном террариуме на подоконнике около стола мисс Джонсон. Мы кормили его листьями салата, подливали ему воды и меняли опилки. Джордж жил в школе с понедельника по пятницу, а на выходные его забирала к себе домой мисс Джонсон или кто-то из учеников.

Учебный день начинался на полу. Мы рассаживались в круг на радужном ковре, скрестив ноги, как индийские йоги. Мисс Джонсон тоже сидела среди нас, и ее коленка весело просвечивала сквозь дырку на джинсах.

– Доброе утро, кометы! – говорила она.

Кометы – это символ нашей школы.

– Доброе утро, мисс Джонсон, – отвечали мы.

А потом вскидывали руки вверх и кричали хором:

– Up! Up! Up! Вверх, вверх, вверх!

Это был боевой клич комет, его придумали сами дети.

Вообще-то вверх летят ракеты, а кометы двигаются по орбите вокруг солнца, думала я. Но как им это втолковать…

Затем мы все приветствовали друг друга, двигаясь по часовой стрелке от одной кометы к другой. На зеленом плакате было нарисовано, как это можно сделать: столкнуться с соседом кулачком, fist bump, или ладошками, high five, пожать руку, hand shake, помахать, wave, или обнять того, кто сидит рядом, give a hug. А потом обязательно пожелать соседу хорошего дня.

– Good morning, Anna. Доброе утро, Энна, – говорила мне Райли, чернокожая девочка с копной тонких косичек, на которые были нанизаны разноцветные бусинки. Она хлопала своей ладошкой об мою, и ее косички весело стукались друг о друга: клик-клик-клак. – Have a good day. Хорошего тебе дня.

– Good morning, Charlie. – Я поворачивалась к Чарли, соседу слева, веселому, полному мальчику в очках. Потом делала глубокий вдох и еле слышно выдавливала из себя: – Have a good day.

– Молодец, Энна, как ты хорошо уже говоришь по-английски! – подбадривала меня мисс Джонсон. От улыбки колечко в ее носу поднималось вверх.

Только я не Энна, а Аня, отвечала я про себя. А вслух только жевала кончик своей косички.

После приветствия дети обменивались новостями – или просто тем, что вертелось у них в голове.

Рыжая Эмили объявила, что на выходных у нее родилась сестричка, little sister, ее назвали Даниэлой. А у Томми, хмурого худого мальчика с оттопыренными ушами, появились новые кроссовки с подсветкой. Он вытянул ноги на середину ковра, чтобы все увидели, как мигали на подошвах красные огоньки. Райан ездил с папой в зоопарк и видел там крокодила. Люси рассказала, что на выходных она с мамой испекла шоколадный торт, chocolate cake.

Я тоже! Я тоже недавно пекла с мамой пирог! Черничный! И чернику мы собирали с ней сами, в лесу, и я поймала там божью коровку – желтую! И мы лежали с ней на полянке и смотрели на зеленое небо. Представляете?

Сколько всего интересного я бы хотела рассказать ребятам, но не могла.

Поэтому я сидела молча, вжав голову в плечи, и подсчитывала количество квадратов на ковре. Четыре в каждом ряду, всего семь рядов, семь цветов радуги. Хотя нет, не семь – шесть: голубой они почему-то пропустили. Итого четыре на шесть – двадцать четыре квадрата.

Ну да, не удивляйтесь, подумала я и обвела класс взглядом, таблицу умножения мы с папой выучили почти всю.

Хотя они и не удивлялись, они же ничего не знали обо мне.

После обеда я шла на урок английского для иностранцев. Наш учитель мистер Эдвардс был высокий, худой, даже тоньше папы, и очень веселый, настоящий хулиган. Он носил подтяжки (без них ни одни штаны не удержались бы на нем), а еще каждый день надевал новый галстук: то с буквами английского алфавита, то с Микки-Маусами, то с дольками арбуза.

Все дети в нашей группе приехали в Америку из разных уголков Земли – из России, Китая, Мексики, Израиля, – и никто из нас не говорил по-английски. Мистер Эдвардс уж точно не говорил на всех наших языках. Что же нам оставалось? Только играть и дурачиться.

Со стороны наши занятия, наверное, можно было принять за цирковое представление.

В начале каждого урока мы занимались зарядкой, почти как Дедушка: прыгали (jump), скакали на одной ноге (skip), танцевали (dance), катались по полу (roll on the floor).

Потом мистер Эдвардс садился рядом с нами на ковер и корчил рожи: улыбка от уха до уха (счастливый, happy), глаза, полные скорби, и надутая губа (грустный, sad), вжатая в плечи голова, прикрытая ладонями (испуганный, scared), высунутый язык и сведенные к переносице глаза (смешной, funny).

Когда мы изучали части тела, мистер Эдвардс поднимал вверх одну ногу (leg), щипал себя за нос (nose), а потом поглаживал свой живот (stomach), показывая нам, что он проголодался (hungry).

В конце урока мы закрепляли пройденный материал.

– Hello, Yue! Здравствуй, Ю, – говорила я девочке из Китая, у которой, как и у меня, были две косички, только черные. – I like your ears. They are happy. Мне нравятся твои уши. Они счастливые.

Ю пожимала плечами и улыбалась. А что еще прикажете делать человеку, которому приходится выслушивать такие глупости?

– Здравствуй, Энна, – говорил мне Йони из Израиля. – I like your feet. They are funny. Мне нравятся твои ноги. Они смешные.

– Thank you, Yoni. Yours too! – отвечала я. – Спасибо, Йони. И твои тоже.

– Wonderful! Замечательно! – восклицал мистер Эдвардс и щелкал подтяжками. – I am so happy. Let’s dance. Я так счастлив. Давайте танцевать.

Бабушка очень переживала за мое образование в Америке. Каждую неделю она звонила нам по видеосвязи.

– Анечка, расскажи, что вы сейчас проходите в школе? – вопрошала она с экрана компьютера. Дедушка при этом ютился на краю кадра.

– Части тела.

– Какие такие части тела?

– Ну… stomach – это живот, а butt – это попа, – объясняла я.

– О боже. – Бабушка хваталась за голову и раскачивалась из стороны в сторону, окончательно вытесняя Дедушку из кадра. – А еще чем занимаетесь?

– Танцуем.

– Ясно… А таблица умножения? Вы учите таблицу умножения?

– Нет, мы катаемся по полу.

По пятницам мистер Эдвардс раздавал нам большие листы твердой белой бумаги и просил нарисовать то, что мы выучили за прошедшую неделю. Эти картины я потом приносила домой, и мама развешивала их в гостиной – вместо тех, что были у нас в московской квартире, а теперь хранились на даче.

По бумаге скрипели карандаши и фломастеры – дети рисовали вазы с фруктами (apples, oranges, bananas – яблоки, апельсины, бананы), животных (dogs, cats, rabbits – собак, кошек, кроликов), транспорт (cars, trains, planes – машины, поезда, самолеты), человека (hands, legs, face – руки, ноги, лицо).

Я честно пыталась нарисовать все это. Но как только я начинала водить карандашом по бумаге, вместо кошек и яблок у меня выходили совсем другие картины и совсем другие слова: корзина с черникой на лесной полянке, кусты малины и крапивы под высоченными соснами, дама в фиолетовом купальнике на берегу озера, коровы, которые возвращались с пастбища домой.

Я тоже хотела как они – вернуться домой.

Глава 7. Пижамный день

Через пару недель после начала учебного года мама достала из моего рюкзака синюю папку. Эта была своего рода школьная почта. Каждую пятницу учительница складывала эти папки в детские рюкзаки. В папках находилось все, что она хотела передать родителям: задания, выполненные детьми за прошедшую неделю, их рисунки, сочинения, объявления, дневники. А в понедельник дети возвращали эти папки учительнице – уже с подписанными дневниками.

На прошлой неделе, например, мисс Джонсон вложила в пятничную папку белый лист бумаги, на котором было написано несколько слов на английском: «I go Central Park» – «Я идти Центральный парк».

Это написала я. Печатные буквы разных размеров скакали по строке, а под конец и вообще срывались вниз, как будто хотели убежать с листа. Страшно подумать, что сказала бы моя московская учительница Елена Геннадьевна, увидев такое. Но мисс Джонсон приклеила к листку небольшую желтую записочку, где похвалила меня за то, что я уже так хорошо пишу на английском, и сказала, что очень гордится мной.

– Так-так-так, – улыбнулась мама, предвкушая, что сейчас меня снова будут хвалить. Она присела на кровать, закинула ногу на ногу и открыла папку. – Сейчас посмотрим.

Мама читала и переводила мне. Самым первым в папке лежало объявление о том, что в октябре в нашей школе будет проходить осенняя благотворительная ярмарка. Родителей просят помочь продавать билеты и проводить конкурсы.

На следующей странице мисс Джонсон напоминала, что надо мазать детей солнцезащитным кремом, потому что большую перемену они проводят на улице, а погода еще стоит жаркая.

Дальше в папке лежал желтый лист бумаги с фотографией Джорджа Вашингтона, нашей классной черепахи, а под ней – форма согласия. Если семья хочет взять черепаху к себе на выходные, необходимо заполнить эту форму: в ней ученик и его родители обязывались ухаживать за питомцем, кормить его и содержать в безопасности. Мы с мамой с радостью расписались.

Последним в папке лежал розовый лист. На нем было напечатано что-то ярким веселым шрифтом, а подписано «Мисс Джонсон». Вот оно! Наверняка что-то хорошее про меня.

Я внимательно смотрела на мамино лицо, пытаясь по нему определить, что же такого приятного мисс Джонсон скажет обо мне на этот раз.

Но почему-то мама выглядела не радостной, а удивленной. Она принялась наматывать себе на палец кудри – так она делает всегда, когда ей нужно подумать.

– Как-то странно, – проговорила она наконец. – Очень странно.

К нам подошел папа.

– Что случилось, Саш?

– Посмотри сам. – Мама протянула папе розовый листок. – Может, я что-то не так поняла…

Папа осторожно взял лист.

– Ничего себе! – рассмеялся он. – В школу – в пижаме!

Мама стала расхаживать по комнате, а папа перевел мне содержимое послания: в следующую пятницу в нашей школе объявлялся пижамный день, когда всех просят явиться в школу в пижаме.

– Все-таки это очень странно, – не унималась мама. – Может, это такая первоапрельская шутка?

Папа улыбнулся.

– Ну да, в сентябре…

Мама с папой много рассказывали мне про свое детство – оно у них было нелегким. Когда мама с папой были маленькими, не было ни мобильных телефонов, ни компьютеров, ни видеоигр. А в школе дети носили школьную форму строгих темных тонов. Девочки – коричневые платья с черным фартуком, мальчики – темно-синие брюки и пиджаки. Носить украшения – бусы, браслеты, сережки – девочкам не разрешалось. А мальчикам – никаких футболок с героями «Звездных войн» или мигающих кроссовок. Потому что школа – это место для учебы, а учеба – это серьезное дело.

В моей московской школе формы не было, но все равно стиль одежды был деловой.

А тут – пижама. Для моей культурной мамы это было чересчур.

Походив еще немного по комнате, она решила послать мисс Джонсон письмо по электронной почте. Может, все-таки произошла какая-то ошибка? Может, мы что-то не так поняли?

Мисс Джонсон ответила сразу же. Мама прочитала нам ее ответ:

«Дорогая Энна и ее родители! Спасибо за ваше письмо. В следующую пятницу действительно будет проходить пижамный день, и мы очень надеемся, что Энна сможет в нем поучаствовать. Мы хотим, чтобы детям было в нашей школе весело и радостно, чтобы они чувствовали себя частью нашей большой школьной семьи».

– А что? – пожал плечами папа. – Может, это не такая уж и плохая идея? Побаловаться один день в году.

– Одним днем дело не ограничится, – отозвалась мама. – Мисс Джонсон пишет, что кроме пижамного дня будут еще другие,

– Другие? – воскликнула я. – Какие?

– Вот послушайте. – И мама стала зачитывать: – Сrazy sock day – день безумных носков. Сrazy hat day – день безумных шапок. Inside out day – день шиворот-навыворот, когда всю одежду нужно носить наизнанку. One color day – день, когда весь наряд должен быть одного цвета. Ugly sweater day – день уродливых свитеров. Beach day – день, когда надевают шорты, майки и солнечные очки.

– Ну что ж, – подытожил папа. – Американское образование открывается нам с новой стороны.

На следующий день мама побежала в магазин и купила мне новую пижаму – пижаму на выход, как она выразилась, – красную в черную клетку, байковую.

– Надо же соблюсти хоть какие-то приличия, – сказала она.

Но, как оказалось, в пижамный день приличия были абсолютно лишними. Потому что в пятницу наш класс был похож на зоопарк, кондитерскую и планетарий одновременно.

У Эмили по пижаме скакали единороги, у Райана – разъезжали на велосипедах динозавры, у Грейс – летали планеты и звезды. Хэнк был в пижаме Супермена. Чарли пришел в плюшевой пижаме-комбинезоне тигровой расцветки: сзади у него болтался рыжий полосатый хвост, а из капюшона росли уши. У маленькой Норы поверх джинсов была надета белая ночная рубашка, усеянная пончиками – с шоколадной глазурью и сладкой посыпкой. У хмурого Томми на черной пижаме был нарисован белый скелет: на груди – ребра, на руках и ногах – кости рук и ног. Томми хвастался, что скелет светится в темноте и очень подходит к его мигающим кроссовкам. Мисс Джонсон встречала нас у входа в класс в розовом флисовом комбинезоне, который был очень похож на детские ползунки.

А директор школы мистер Левандовский, которого все называли просто мистер Л., поверх своих обычных брюк и рубашки с галстуком надел уютный красный халат с гамбургерами и перетянул его поясом на большом животе.

В общем, мама могла быть довольна: моя пижама была самой скучной из всех.

В тот день утреннее собрание было недолгим. Быстро поздоровались, быстро обсудили новости. Эмили показала фотографию своей маленькой сестры – крохотного младенца в розовой распашонке и с соской во рту.

– Какая симпатичная! – улыбнулась Райли. – У нее тоже пижамный день.

Затем мисс Джонсон объявила, что у нас будет сегодня необычное занятие – урок дружбы.

Урок дружбы? Как это?

Мисс Джонсон разделила нас на пять групп, по несколько человек в каждой, а потом положила на ковер пять обручей – конечно же разноцветных.

Она сказала, что каждый обруч – это остров, на который наша команда попала в результате кораблекрушения. Но остров такой маленький, что все смогут уместиться на нем, только если будут стоять на одной ноге. Если же кто-то из нас упадет, то всех сразу смоет в океан, объяснила мисс Джонсон. То есть и выиграть, и проиграть можно только всем вместе. Поэтому мы должны поддерживать друг друга.

Команда, которая простоит дольше всех, победит.

М-да, подумала я. Главное, чтобы Бабушка не узнала, чем мы тут занимаемся вместо того, чтобы учить таблицу умножения. У нее и без того высокое давление.

Итак, мы засучили свои пижамные штаны, встали в круг, подняли одну ногу и взялись за руки.

– One, two, three, go! – прокричала мисс Джонсон. – Раз, два, три, начали!

Сначала мне показалось, что эта игра слишком легкая, что так можно продержаться сколько угодно. Ну стоишь себе на одной ноге, делов-то. Тем более что, если устанешь, можешь опереться на одноклассников.

Но примерно на второй минуте ситуация начала проясняться. Оказалось, что стоять на одной ноге внутри небольшого круга очень даже непросто – особенно когда одноклассники вцепились в тебя мертвой хваткой и расшатывают в разные стороны. И при всем при этом категорически нельзя смеяться, потому что от смеха тебя, конечно, разболтает еще больше.

Первой сошла с дистанции команда во главе с Чарли. Во-первых, Чарли был довольно упитанным мальчиком и занимал значительную часть острова, так что всем остальным приходилось ютиться по краям. Во-вторых, в той команде была Люси, известная хохотушка. Даже пижама у нее была вся в смайликах.

Люси простояла молча минуты две, а потом не выдержала.

– Чарли, – сказала она. – Мне очень смешно, я не могу так больше. Скажи мне что-то грустное.

– Грустное? – переспросил Чарли и поправил очки на переносице. – Ну, например, я очень голоден. А еще только первый урок.

– Тогда, может, тебе съесть Нору с ее пончиками? Ты же тигр.

– Нет, давайте уж лучше мистера Л., – отозвалась Нора с соседнего острова. – У него на халате гамбургеры.

Люси прыснула со смеха и зашаталась, и смайлики на ее пижаме зашатались вместе с ней. Она принялась хватать рукой воздух, облокотилась со всей силой на Томми, но это не помогло, и они оба потеряли равновесие.

– Спасите! Тону! – прокричала Люси и плюхнулась на ковер, увлекая за собой по цепочке всех остальных.

– Все из-за тебя, Люси! – буркнул Томми. – Вечно твои глупые шутки.

– Томми, так говорить нехорошо, – подоспела мисс Джонсон, которая патрулировала прибрежные воды. – Вы все друзья, одна команда.

Следующей ушла под воду команда Хэнка. Сначала Хэнк стоял ровно, с гордой осанкой и серьезным выражением лица, как настоящий супермен – до тех пор, пока у него не зачесалось под лопаткой. Хэнк попробовал и так и сяк, но дотянуться сам не смог. Тогда он попросил помощи у друзей, разве не этому мы тут все учились? Ну а дальше пошло-поехало: щекотка, смех, и вот уже все валялись на полу.

Вот она, дружба!

Через некоторое время зашаталась и я.

– Энне нужна помощь! – воскликнула мисс Джонсон. – Друзья, помогите Энне!

С одной стороны меня подхватила Райли в ночной рубашке с Эльзой из мультфильма «Холодное сердце» на груди. С другой – мне подставил руку Райан. Рыжая Эмили и Грейс в космической пижаме стали подбадривать меня: Энна, мы с тобой, Энна, ты молодец, и все такое.

И знаете, как это бывает? Вот вы готовитесь, готовитесь сказать или сделать что-то очень важное. Вы репетируете перед зеркалом речь, повторяете ее про себя по несколько раз в день, словно заклинание. Но каждый раз, когда подворачивается удобный момент, вы упускаете его. Потому что стесняетесь, потому что не готовы, потому что не знаете какого-то важного слова, особенно если говорить вам придется на английском. Но зато когда наступает самое, казалось бы, неподходящее время, когда вы, задрав ногу, стоите в позе ласточки в приличной красной пижаме и еле-еле удерживаетесь на краешке круга, вот тут вы как раз и решаете объяснить учительнице и всему классу, что с самого первого учебного дня все они произносили ваше имя неправильно.

– Miss Johnson! Мисс Джонсон! – окликнула ее я.

– Yes, Anna. Да, Энна. – Она обернулась.

– I am not Anna, I am Anya. Я не Энна, я – Аня.

– Oh… Ой…

Мисс Джонсон стояла посреди класса в своих розовых ползунках и моргала. В этом наряде она была очень похожа на сестру Эмили, только без соски, зато с фиолетовой челкой и сережкой в носу.

– I am so sorry. Мне так жаль.

Мисс Джонсон протянула руки, чтобы обнять меня, но потом остановилась, видимо решив, что это будет расценено как помощь нашей команде. Тогда она просто наклонилась ко мне.

– So we have been saying your name wrong? – спросила она тихо. – То есть мы неправильно произносили твое имя?

Я пожала плечами. Выходит, что так.

– Class! Дети! – прокричала мисс Джонсон. – Our friend’s name is Anya, not Anna. Нашего друга зовут Анья, а не Энна.

– Анья? – зазвенела своими косичками Райли.

– Анья, – улыбнулся Райан.

– We are sorry. Нам очень жаль. – Мисс Джонсон все-таки положила мне руку на плечо, хоть и совсем легонько. – We will call you Anya. Мы будем называть тебя Анья.

– Анья! Анья! Анья! – послышалось с соседнего острова.

– Анья! Анья! Анья! – вторили им те, кто уже барахтался на полу.

И вдруг мне стало очень весело. Мне страшно захотелось смеяться – как всегда, в самый неподходящий момент. Я понимала, что вот именно сейчас надо стоять с серьезным лицом, подвесив в воздухе ногу, и ждать, пока соперники свалятся уже наконец в пучину морскую.

Но я ничего не могла с собой поделать.

Смех зародился у меня в животе, где-то в районе пупка, и, будто пузырь, щекоча меня изнутри, пробирался все выше и выше, пока не подступил к горлу. Один смешок мне удалось затолкать обратно, сделав вид, что я кашляю. Другой смешок (или это был все тот же?) вылетел из меня в виде икоты.

– Are you ok, Anya? Анья, с тобой все в порядке? – спросила Райли, видя, как я то кашляю, то икаю.

– Yes! – поперхнулась я. – Да!

И засмеялась, нет – захохотала!

И конечно же, моя смешинка тут же перелетела на Райли, потом на Райана, потом на Грейс и Эмили, и вот мы уже содрогались в хохоте, пока все дружно, в обнимку, как и предполагалось на уроке дружбы, не повалились на пол – в океан.

Вот так проходила моя учеба в нью-йоркской школе – только прошу вас, не рассказывайте Бабушке. Мы валялась с одноклассниками на полу в абсолютно неприличных пижамах (ну то есть все, кроме моей, были неприличные), хохотали, визжали и дрыгали ногами. И наконец-то одноклассники произносили мое имя правильно. Ну почти.

И знаете что? Это был не такой уж и плохой день.

Глава 8. Унылая пора, очей очарованье

Говорят, что в Нью-Йорке можно встретить разных знаменитостей – на улице, в кафе или в метро. Ведь если они здесь живут, надо же им где-то гулять? Папа вот однажды встретил в продуктовом магазине актера из сериала, который они смотрят с мамой на компьютере по вечерам. Мама потом долго сокрушалась, что не пошла с ним в тот день за продуктами, потому что этот актер ей очень нравился. Хотя, добавляла она, конечно, не так, как папа.

Я вот тоже, если помните, видела в метро инопланетянина. Чем не знаменитость?

Но знаете, кого в Нью-Йорке даже больше, чем знаменитостей и инопланетян? Людей, которые говорят по-русски.

Как-то воскресным утром мы с мамой и папой отправились на фермерский рынок в нескольких кварталах от нашего дома, чтобы купить свежих фруктов и овощей.

Я совершенно не представляла, каким судьбоносным станет для меня этот день.

Мы остановились около палатки с вывеской «Alex’s vegetable farm» («Овощная ферма Алекса»), и мама стала набирать в пакет капусту и свеклу, чтобы сварить борщ.

Рядом с нами стояла немолодая женщина в пальто и красном берете, хотя на улице было очень тепло и все вокруг были в шортах и футболках. Она держала под локоть седого мужчину в очках, видимо мужа, и пристально смотрела на нас. Мне она показалась знакомой.

Мама расплатилась за овощи и вручила папе пакет со свеклой.

– Пойдем. Теперь яблоки.

– Мам, давай купим что-нибудь вкусненькое. – Я потянула ее за руку туда, где продавалась выпечка. – Ты же обещала.

– Какая у вас очаровательная девочка! – вдруг обратилась к нам по-русски женщина в красном берете.

– Ой, спасибо, – просияла мама и прижала меня к себе.

– Такая нежная.

– Да, девочка у нас замечательная, – подтвердил папа и ласково потеребил мамину ладонь. Они всегда берутся за руки, когда происходит что-то радостное с моим участием.

– И такая умная, сразу видно! – сказала тетя.

Я вежливо улыбнулась, но про себя удивилась. Как, интересно, эта женщина могла знать, нежная я или нет, и уж тем более умная ли я. Ведь она видит меня в первый раз и слышала только, как я просила у мамы что-то вкусненькое. А на это много ума не требуется.

…И все-таки где же я ее встречала?

– Просто потрясающая девочка. – Женщина продолжала нахваливать меня, а ее муж молча кивал головой в знак согласия.

Мама упаковывала овощи в рюкзак и продолжала улыбаться, но уже довольно натянуто, потому что все это становилось немного странным. Мама застегнула рюкзак, взяла меня за руку, переглянулась с папой и собралась идти.

И тут – бабах.

– Только одного я не понимаю, – сказала тетя каким-то очень серьезным голосом.

Точно! Вспомнила! Это тетя Мотя!

Знаете, бывают такие с виду вроде бы милые женщины в берете и пальто. Сначала они приветливые, а потом ни с того ни с сего начинают воспитывать вас. Хотя вы и сами воспитанные и их об этом не просили. Я называю таких теть Тетямотями.

Мама нахмурилась, задвинула меня себе за спину, а сама шагнула вперед – на тетю Мотю.

Моя мама – самая нежная и ласковая в мире. Но если кто-то пытается обидеть меня или если маме только кажется, что кто-то даже подумывает о том, чтобы обидеть меня, мама бросается защищать меня еще более рьяно, чем Бабушка. В такие моменты важно, чтобы рядом с мамой был папа и не допускал обострения ситуации.

– И чего же вы не понимаете? – спросила мама ледяным тоном.

– Саша, все хорошо, не кипятись, – шепнул ей папа.

– Почему она у вас так хорошо говорит по-русски, – ответила тетя Мотя.

– А почему она должна плохо говорить по-русски? Это ее родной язык. Она говорит на нем всю жизнь. А английский она только учит.

– А-а-а-а-а, – сказала тетя Мотя с явным облегчением, словно детектив Эркюль Пуаро, который наконец разгадал тайну загадочного преступления. – Значит, вы приехали сюда совсем недавно. Тогда все понятно.

– И что же вам понятно? – не унималась мама. Ее кудрявые волосы вспушились сильнее обычного, а это было верным признаком надвигающегося скандала.

– Саш, успокойся. – Папа погладил маму по плечам. – Не надо так волноваться.

– Не хочу вас огорчать. – Тетя Мотя поправила на голове берет. – Но уже через несколько месяцев ваша девочка будет говорить по-английски не хуже американских сверстников.

– И что же в этом огорчительного?

– А то, что русский она начнет забывать. Помяните мое слово!

Сказав это, тетя Мотя решительно взяла за руку своего мужа, который за весь разговор не издал ни звука, и потянула его к прилавку с редиской.

А мама? Как вы думаете, что сделала мама?

Она побежала записывать меня в субботнюю русскую школу – чтобы я не забывала русский.

Удивительно, как в самом центре Нью-Йорка, в здании обычной американской школы, правда не моей, а другой, сумели создать островок России, как будто никто никуда не уезжал. За дверью шумел Нью-Йорк с его желтыми такси и небоскребами, а внутри все было как дома: прописи, падежи, окончания, «У лукоморья дуб зеленый» и подготовка к осеннему утреннику.

К учителям здесь все обращались по имени-отчеству, никаких мисс Наталья и мисс Светлана, и уж, конечно, никто не приходил в школу в пижаме и не катался по полу. Зато если у меня расплетались косички, что со мной случалось довольно часто, потому что я постоянно верчу головой в разные стороны, то учительница заплетала их мне заново – иногда даже лучше, чем это получалось у мамы, только вы ей не говорите.

Нас встретила директор школы Надежда Станиславовна, полная женщина со сверкающей брошью на большой груди. Я подумала, что ее длинное имя-отчество можно было сократить до миссис Н., как делают в американской школе, но предложить ей это не решилась.

Надежда Станиславовна очень обрадовалась нам с мамой.

– Замечательно! Ты будешь у нас звездой! Нам как раз нужен свежий ребенок.

– Что вы имеете в виду под словом «свежий»? – нахмурилась мама. – Остальные дети у вас что, прокисшие?

– Свежий – значит свежеприехавший, – со знанием дела ответила Надежда Станиславовна. – Значит, на переменах будет говорить по-русски, а за ней, может, и остальные подтянутся. А то вы себе не представляете, как мы бьемся с этими детьми! Твердим им, объясняем, что в русской школе разговаривать нужно по-русски. Но как только отвернемся, сразу слышим английскую речь.

– Ну, в таком случае Аня и правда очень свежая, – засмеялась мама. – Просто свежайшая.

Надежда Станиславовна вела нас по школьному коридору и вдруг резко остановилась.

– А кем же Аня будет у нас на осеннем утреннике? Концерт через неделю, все роли уже распределены.

– Ничего страшного, – сказала я. – Побуду зрителем.

– Да что ты, Анечка, как можно? – возмутилась директриса. – Мы обязательно придумаем для тебя дополнительную роль. Русская школа «Грамотей» гордится не только первоклассным педагогическим составом, но и сильной концертной программой!

Педагогический состав! Концертная программа! А я уже и забыла, что все это бывает на свете. Я невольно глянула в окно, чтобы убедиться, что там, на улице, по-прежнему был Нью-Йорк, потому что внутри все это уж слишком смахивало на Москву.

Надежда Станиславовна оказалась права: в русской школе я стала если не звездой, то уж точно знаменитостью. Дело в том, что большинство детей, которые ходили в эту школу, родились в Америке или приехали сюда уже давно и по-русски говорили не так хорошо, как я.

– Нина Дмитриевна, дети! У меня для вас сюрприз – новая ученица! – сказала Надежда Станиславовна, когда мы вошли в класс. А потом подошла к учительнице и заговорщически шепнула ей на ухо: – Свежая!

Затем Надежда Станиславовна представила меня классу:

– Знакомьтесь, дети, это Аня, она теперь будет учиться вместе с вами. Аня недавно приехала в Нью-Йорк из Москвы.

– Wow! – воскликнул мальчик с задней парты. – Прямо из Москвы?

– Только не wow, – покачала головой Нина Дмитриевна. – В русской школе мы говорим по-русски. И не разваливаемся на стуле. Гриша, держи спинку прямо.

– Анечка, – сказала Надежда Станиславовна. – Может, ты подскажешь нам, какими словами можно выразить удивление и восторг на языке Пушкина и Толстого? Как говорят твои сверстники в Москве?

Я стала перечислять и загибать пальцы:

– Можно сказать «Ну и ну!».

– Так, – довольно кивнула Надежда Станиславовна.

– Ух ты!

– Молодец.

– Надо же!

– Здорово. Еще?

Что же еще? Дайте подумать… А, вот! Я вспомнила, что обычно говорит Леша, когда сидит с гостями на веранде, попивает наливку, а те рассказывают ему какую-то интересную историю.

– Ни фига себе!

Дети засмеялись, и отовсюду послышалось:

– Ни фига себе!

– Ни фига себе!

– Ни фига себе!

– Так, так, так, – сказала Нина Дмитриевна – Давайте все-таки придерживаться литературного стиля.

– Я ж говорю, свежая! – улыбнулась Надежда Станиславовна и скрылась за дверью.

Меня посадили рядом с темноволосым мальчиком. Его звали Марк.

– Итак, сегодня мы будем изучать предлоги, – сказала Нина Дмитриевна.

Она подошла к доске, взяла маркер и стала рисовать кошку. Нина Дмитриевна была гораздо больше похожа на мисс Джонсон, чем на Надежду Станиславовну. На ней были джинсы с широкими штанинами, модные белые кеды, а в одном ухе сережек у нее было заметно больше, чем в другом.

Кошка получилась у Нины Дмитриевны маленькой, зато с большими усами. Рядом с кошкой учительница написала в столбик несколько предлогов: «под», «над», «между», «за» и так далее.

– Смотрите, это котенок Васька.

– Ни фига себе! – хихикнул мой сосед.

Нина Дмитриевна взглянула на Марка и покачала головой.

– Так вот, Васька спрятался, и нам нужно его найти – используя разные предлоги. Марк, скажи нам, куда мог деться наш кот?

– Он сел на стол, – промямлил Марк, съехав на бок и подперев подбородок рукой.

– Молодец, Марк. Только сядь, пожалуйста, ровно.

– Может, он залез под кровать? – предположила светлая девочка с соседней парты.

– Хорошо, Вика, – закивала Нина Дмитриевна. – Еще.

– Или забрался в шкаф, – продолжила Вика.

– Отлично. Кто еще?

Марк продолжал хихикать, Вика что-то записывала в тетради. Остальные уныло молчали. Искать котенка Васю больше никто не хотел.

– Анечка, может, ты поможешь нам найти котенка?

Я пожала плечами. Да что тут искать? Я прекрасно помню, как к нам на участок забрел соседский кот. Но его тут же заметила Бабушка, которая больше сквозняков боялась только микробов и бактерий и считала, что кошки – их самые главные разносчики. Бабушка бросила борщ на плите и принялась бегать за котом по всему участку, чтобы поймать его и вернуть соседям. А тот убежал от нее за сарай – туда, где у Дедушки аккуратными стопками лежали дрова для камина.

– Он спрятался за сараем, – сказала я со знанием дела.

– О боже! – воскликнула Нина Дмитриевна. – За сараем! За сараем! Какой у девочки словарный запас!

Обед проходил в школьной столовой, очень похожей на столовую в моей американской школе. Только вместо гамбургеров и пиццы здесь кормили пельменями, котлетами и ватрушками. Представляете? Ватрушками, прямо как в Ласковом! Это ж надо было лететь за тридевять земель, чтобы посреди Нью-Йорка налопаться ватрушек, да еще таких вкусных!

За обедом я поняла, что имела в виду Надежда Станиславовна. Между собой дети разговаривали на английском, лишь изредка вставляя в свою речь русские слова.

– Are you going to eat your sosiska? Ты будешь есть свою сосиску? – спросил Марк у Вики. Вика с аппетитом жевала макароны, но к сосиске не притронулась.

– I can trade it for your vatrushka, – ответила она. – Я могу поменяться на ватрушку.

– Что я слышу! – прогремела Надежда Станиславовна, которая прогуливалась по столовой, сверкая янтарной брошью на груди, и ловила всех нарушителей языкового порядка. – Это русская школа! Здесь мы говорим по-русски!

– Хорошо, хорошо, больше не будем! – пообещал Марк, немного картавя и произнося букву «р» на английский лад.

Но как только Надежда Станиславовна отошла на безопасное расстояние, Марк нагнулся к Вике и прошептал:

– Sure, let’s trade. Хорошо, давай поменяемся.

После обеда в помещении столовой проходила репетиция осеннего утренника.

У каждого класса был свой концертный номер. Подготовительный класс пел песенку «Проказница осень». Первоклассники танцевали вальс осенних листьев. Наш класс репетировал спектакль «Лесная сказка», в котором Баба-яга похитила из леса все краски осени и животные пытались их найти. Третьеклассники учили стишки-загадки, которые они должны были загадывать со сцены подготовительному классу, а потом вручать отгадавшим призы. «Утром мы во двор идем, листья сыплются дождем». Старшие классы готовили викторину.

Нина Дмитриевна и Надежда Станиславовна сидели со мной за столом в дальнем углу столовой и пытались придумать мне хоть какую-то роль в «Лесной сказке». Надежда Станиславовна листала папку со сценарием спектакля, а я жевала кончик своей косички.

– Может, лисенок или зайчонок? – предложила Нина Дмитриевна.

– Нет, зайчата закончились. – Надежда Станиславовна отлистала на несколько страниц назад. – Зайчата у нас Марк, Вика и близнецы Никитины. Больше зайчат нет.

– А разве у нас не было запасного лисенка? – спросила Нина Дмитриевна.

– Был, да. Но на прошлой репетиции близнецы оторвали ему хвост.

Я вынула косичку изо рта.

– Я без хвоста не согласна!

– А знаете что? – сказала Надежда Станиславовна. – У нас осталось много ромашек с прошлогоднего выпускного. Они такие красивые: зеленая юбочка из тюля, на шапочке лепестки.

– Нет, нет, нет. – Нина Дмитриевна замотала головой. – Где вы осенью видели хоть одну ромашку? Как мы вставим ее в осенний спектакль?

– Ну хорошо. А как насчет клоуна? Костюм у нас есть. Клоун – нейтральный персонаж, не зависит от времени года. Может быть, он подружится с Бабой-ягой, рассмешит ее и поможет ей стать добрее?

– Клоуном я не хочу, – насупилась я.

В этот момент из холла послышался шум, цокот каблуков и крики.

– Горим! Надежда Станиславовна, горим! – кричал женский голос.

– Боже! Что происходит? – Надежда Станиславовна побледнела, бросила на стол папку и ринулась туда, откуда раздавался крик. Ее могучая грудь колыхалась на бегу. – Пожар? Fire?

Навстречу Надежде Станиславовне в столовую влетела высокая черноволосая женщина в очках.

– Надежда Станиславовна! – Женщина схватилась за голову. – Что же делать? Боря заболел, мне только что позвонила его мама. Воспаление легких, постельный режим, до следующей субботы он точно не выздоровеет.

– Какой Боря, Светлана Игоревна? Вы же кричали, что пожар. Где пожар? Что горит?

– Как это что горит? – Светлана Игоревна всплеснула руками. – Весь наш концерт горит, вот что! Боря должен был быть конферансье. Боря Корчагин из второго класса, помните? После каждого номера он читал по отрывку из пушкинской «Осени». Мы с ним с сентября учили, еле выучили. А теперь что?

– Светлана Игоревна, ну нельзя же так пугать, – выдохнула Надежда Станиславовна. Голос у нее был раздраженный. – Я думала, что и правда пожар.

Светлана Игоревна обиделась.

– А чем это лучше пожара? Кто за неделю выучит мне всю «Осень» – двенадцать строф шестистопным ямбом? Да еще прочитает с хорошей дикцией и с выражением? Кто, я вас спрашиваю?

Светлана Игоревна села на ступеньки, которые вели на сцену, и уронила голову на руки. Мне казалось, что она сейчас расплачется.

– Ну, я могу, – сказал кто-то тихо.

Все почему-то обернулись на меня.

Неужели это сказала я?

– Ты? – обратилась ко мне Светлана Игоревна.

Выходит, что да.

Я, честно говоря, даже и не помню, как пересекла следом за Надеждой Станиславовной столовую и как оказалась около сцены, где уже толпились дети и родители, напуганные криками о пожаре. Я вовсе не собиралась нигде выступать, и уж тем более на праздничном концерте, который до моего появления готовили уже два месяца и где для меня не осталось никаких ролей. Просто мне стало безумно жаль эту Светлану Игоревну. Это ж надо – трудиться, стараться, а потом все коту насмарку. Нет, не насмарку – под хвост. Вот видите, права была тетя Мотя, я уже начинала забывать русский язык.

– Это Анечка, – опомнилась Надежда Станиславовна. – Тот самый свежий ребенок, о котором я вам говорила.

– И что, Анечка, ты правда выучишь за неделю такое длинное стихотворение?

Я пожала плечами.

– Мне не нужно его учить. Я его уже знаю.

– Да ты что! Какая молодец! – обрадовалась Светлана Игоревна.

– Попробовали бы вы у Елены Геннадьевны не выучить, – вздохнула я. – Это моя учительница в Москве. У нее все по струнке ходят, даже директор.

– Вы слышите, Нина Дмитриевна? – Надежда Станиславовна отыскала глазами мою учительницу. – По струнке ходят, по струнке! Какой у ребенка образный язык!

Через неделю я стояла на сцене в парадном белом платье, которое мне купила мама. Покупать платья для школьных концертов ей нравилось гораздо больше, чем пижаму на пижамный день.

– Октябрь уж наступил – уж роща отряхает…

В руке у меня был микрофон, а на голове – венок из оранжевых и красных осенних листьев, абсолютно такой же, какие на нас надевали в Москве на утренниках в детском саду и в первом классе. (Я не удивлюсь, если есть какая-то секретная фабрика, которая изготавливает костюмы для русских детских праздников по всему миру: венки из листьев, ступу для Бабы-яги и хвосты для лисичек.)

– Унылая пора, очей очарованье…

Это стихотворение я выучила в театральном кружке, который у нас вела Елена Геннадьевна. Елена Геннадьевна постоянно твердила нам – осанка, пластика, дикция, не сутулимся! «Карл у Клары украл кораллы» – и так тридцать раз. Руки расправить, держим сцену!

А здесь сцена держалась сама. За каждую строфу «Осени» я срывала бурные аплодисменты, даже когда зажевывала согласные…

– И забываю мир – и в сладкой тишине…

Надежда Станиславовна и Светлана Игоревна сидели в первом ряду и сияли: концертная программа, которой так гордилась школа «Грамотей», была спасена. Родители наслаждались стихами великого русского поэта. Но громче всего мне аплодировали зайчики и лисята, мои одноклассники, потому что благодаря мне никому из них не пришлось заучивать такое длинное стихотворение.

Вот как, оказывается, бывает. Пару дней назад я только и могла что выдавить из себя пару слов на английском да стоять на одной ноге на необитаемом острове. А потом вдруг раз – и все поменялось. В русской школе я нашла кота за сараем, научила одноклассников смешным словечкам и под бурные овации читала со сцены Пушкина.

Так что, тетя Мотя, если вы читаете эти строки, знайте, что хоть и нехорошо совать свой нос в чужие дела, но все равно – спасибо.

Глава 9. Шоколадка или жизнь

Каждый вечер, лежа на своей кровати из интернета, я перебирала в памяти новые английские слова, которые выучила за прошедший день. Я понимала все больше из того, что говорили дети и что объясняла на уроке мисс Джонсон. Правда, сама, за исключением нескольких несложных фраз, ничего пока не говорила.

Tooth Fairy. Зубная фея. Она приходила ко мне в Нью-Йорке уже несколько раз, потому что здесь у меня стали стремительно выпадать зубы. Видимо, они тоже испытывали стресс от переезда в другую страну.

Criss-cross applesauce. Стишок, с которым дети садились на ковер, скрестив ноги.

Birthday party. День рождения хмурого Томми. Он позвал на праздник почти весь класс, а меня – нет. Не знаю почему.

Recess. Большая перемена, обычно она проходила на детской школьной площадке.

I pledge allegiance to the flag. Клятва верности американскому флагу, которую произносили дети перед началом занятий. Для иностранцев, вроде меня, она была не обязательной.

French fries. Картошка фри – соленая, хрустящая. Ее давали в школьной столовой на ланч. Мама, правда, говорила, что борщ гораздо полезнее. Может, и полезней, но не вкусней.

Ice-cream truck. Фургон с мороженым, который приезжал к школе после окончания занятий и играл веселую мелодию, как шарманка.

Водитель парковал фургон у обочины, выключал двигатель, а сам перемещался в кузов машины, где стояла мороженица. Родители протягивали водителю деньги, а дети тянулись вверх на носочках и получали из окна кузова вафельные рожки с мороженым, посыпанные кондитерской стружкой или политые шоколадным кремом.

– Mister Softee! – кричали дети. – Мистер Софти! (Так назывался этот фургон.)

Ну и самое главное выражение: trick or treat.

В последний день октября в Америке отмечают Хэллоуин. В этот день дома и витрины магазинов украшают паутиной, тыквами и привидениями. Дети наряжаются в маскарадные костюмы, ходят от дома к дому, кричат «trick or treat» и выпрашивают сладости. Мне такой праздник был по душе!

Сложно подобрать точный перевод выражения «trick or treat» на русский язык, но вот вам несколько вариантов: угости или пожалеешь, сласти или страсти, сладость или гадость. А я придумала свой собственный перевод: шоколадка или жизнь.

Cамое главное на Хэллоуин – выбрать костюм. От этого зависит успех мероприятия.

Мама предложила мне надеть костюм принцессы, доставшийся нам от дочки тети Лены и дяди Бори и до сих пор валявшийся в коробке, которую мы еще не успели разобрать.

Я удивилась.

– Мам, а как же феминизм?

Моя мама к принцессам относится скептически. Она говорит, что в сказках принцессы только и делают, что сидят и ждут, когда к ним прискачет принц на белом коне и решит их проблемы. Разбудит поцелуем, наденет хрустальную туфельку, спасет от злой колдуньи. А на дворе все-таки уже двадцать первый век! Женщины и девочки сами могут взять судьбу в свои руки, преодолеть все препятствия, овладеть интересными профессиями и стать лидерами!

И что же? Получается, что сказки про принцесс мама не любит, но ради того, чтобы не покупать новый костюм, она готова пойти против своих принципов? И против моих?

Ну уж нет! Я не согласна! Разве кроме изнеженных принцесс в мире мало женщин, которым хотелось бы подражать?

Сначала я решила нарядиться в Валентину Терешкову, первую в мире женщину-космонавта. Но в интернете мы смогли найти только костюмы астронавтов, то есть американских космонавтов. А одеть Терешкову в американский скафандр было бы исторически неверно.

Потом я вспомнила про Марию Склодовскую-Кюри, выдающуюся ученую, первую женщину, удостоенную Нобелевской премии. Я примерила мамино черное платье, то, в котором она обычно ходит с папой в ресторан или кино. Оно было мне до пола, как раз так одевались женщины в начале двадцатого века. Но для полного сходства с Кюри не хватало пробирки или колбы, а их у нас не было.

А как насчет балерины Большого театра? Ведь русский балет известен на весь мир. Но Бабушка сказала, что на улице осень и в балетной пачке я простужусь.

В результате, пока мы думали и спорили, до Хэллоуина остался один день.

От безысходности мы все-таки решили примерить костюм принцессы. И какой же он оказался красивый! Это было темно-синее бархатное платье с белыми кружевными манжетами, расшитое золотыми бусинами, с пышной нижней юбкой и длинным шлейфом. Ну прямо настоящая принцесса!

– Мам, если честно, мне нравится это платье, – призналась я.

– Ну тогда надень его.

– Но как же профессиональные достижения, лидерство и все такое?

– Даже и не знаю…

– Может, кто-то из мира политики? – предложил папа. – Какая-нибудь женщина-президент, премьер-министр или королева, в конце концов?

– Точно! – воскликнула мама. – Королева! Королева – настоящий лидер! Она руководит целой страной! И главное, у тебя уже есть костюм. Ты будешь не принцессой, а королевой!

– Тогда нужно купить корону, – сказала я.

– Действительно, какая же королева без короны! – ответила мама.

– Ура-а-а-а-а!

А знаете ли вы, что такое Бродвей? Бродвей – это одна из самых знаменитых улиц Нью-Йорка. Это широкий проспект, который тянется через весь город. Здесь находятся театры, музеи, рестораны, Колумбийский университет, где учатся мама с папой.

Но с сегодняшнего дня Бродвей навсегда останется в истории еще и как место, где произошли драматические события. Такие драматические, что не удивлюсь, если о них будут теперь упоминать путеводители по Нью-Йорку.

Начнем с того, как мы вообще оказались на Бродвее. Обычно на Хэллоуин дети ходят от одного частного дома к другому, но в нашем районе Манхэттена люди жили в основном в многоэтажках, поэтому за сладостями мы пошли на Бродвей – в магазины, рестораны и кафе.

Мы – это королева в парадном синем платье и ее мама.

И это была очень хорошая идея, потому что в костюме принцессы я бы затерялась в толпе конкуренток. Мы с мамой насчитали на Бродвее пятнадцать принцесс – семерых Эльз из «Холодного сердца», трех Спящих красавиц, двух Белоснежек, двух Русалочек и одну Золушку. А также восьмерых Человеков-пауков, шестерых Суперменов, четырех Бэтменов и почему-то всего одного Робина, трех Черепашек-ниндзя, пятерых пиратов, трех борцов сумо в надувных костюмах, двух астронавтов (эх, Терешкова пришлась бы здесь кстати), парочку ведьм, целый выводок привидений, несколько смертей с косами, двух Гарри Поттеров в очках, черной мантии и с молнией на лбу, одного динозавра, одну мумию и даже одного спаниеля, одетого в попону в виде пожарной машины, которого вел на поводке хозяин.

Мумию я узнала сразу – по мигающим кроссовкам. Это был вредина Томми из моего класса, тот самый, который не пригласил меня на свой день рождения. Томми был с ног до головы обмотан бежевыми бинтами, лицо его было мертвецки белым, а вокруг глаз расходились черные круги, словно он и вправду только что вылез из саркофага и отправился прямиком на Бродвей.

Рядом с Томми шла его мама в костюме Клеопатры – белом платье с золотым воротником и в черном парике. Лишь одна деталь выбивалась из ее образа – вряд ли египетская царица Клеопатра носила очки.

Мы поравнялись с мумией Томми и его мамой. Я помахала ему рукой и поприветствовала его, как нас учил мистер Эдвардс.

– Привет, Томми! Я рада тебя видеть! Как дела?

– Нормально, – буркнул Томми и нахмурился.

– Анья, как хорошо, что мы вас встретили! – сказала Клеопатра в очках. – Давайте охотиться за сладостями вместе.

Да я-то не против, подумала я. Но ваша мумия что-то не настроена на общение. Уж лучше бы я встретила Райли или Чарли, например, но из нашего класса здесь никого больше не было.

Ну да ладно. На обиды сейчас нет времени. Вперед за сладостями. Шоколадка или жизнь!

Сначала мы с Томми зашли в книжный магазин. На витрине между книг стояли большие рыжие тыквы. В них были вырезаны страшные рожи, а внутри горели свечки. С потолка свисала белая паутина.

За прилавком стояла симпатичная молодая ведьма в черной остроконечной шляпе. Из-под шляпы у нее струились ярко-зеленые волосы, цвета щавеля на Дедушкиной грядке.

– Trick or treat, – сказала я и протянула ей свое оранжевое пластмассовое ведерко в виде тыквы.

– Happy Halloween! – Ведьма весело улыбнулась мне и положила на дно ведерка несколько конфет. – Счастливого Хэллоуина!

Такие ведьмы мне нравятся!

К прилавку подошел Томми.

– Какая страшная мумия, – задрожала ведьма, делая вид, что испугалась, и обхватила голову руками. – Спасите!

Но Томми ничего не сказал, лишь протянул ей свою корзину. Мне кажется, он слишком вжился в свой образ.

Мы перешли к следующей двери, это был салон связи. У входа стоял ковбой в вогнутой сверху шляпе, кожаных штанах и в сапогах с заостренными носами.

– Trick or treat!

– Какая красивая принцесса! – Ковбой снял передо мной шляпу и наклонил голову.

– Спасибо, – вежливо ответила я и выловила из корзины со сладостями, которую он держал, красный леденец на палочке. А потом, поправив на голове корону, гордо добавила: – Actually, I am a queen. Вообще-то я королева.

Неужели я это сама сказала? Вот это да!

– А я мумия, – хмыкнул Томми и запустил руку в конфеты.

Мы двинулись дальше – зашли в лавку с товарами для дома, в небольшой обувной магазин, в кафе-мороженое. Довольно скоро дно моего ведерка исчезло под конфетами.

– Мам, смотри, сколько я набрала! – Я показала свою тыкву маме, которая вместе с Клеопатрой шла за нами.

Следующим на нашем пути было небольшое кафе, в котором продавали свежевыжатые соки и салаты. «Только органическая пища» – сообщала вывеска при входе. Мы с Томми вошли внутрь.

За прилавком стояла веселая блондинка в светло-зеленом платье. На голове у нее красовалась корона с острыми шипами. Это была Статуя Свободы.

– Счастливого Хэллоуина. Вот, выбирайте. – Она придвинула к нам три корзины. В одной из них лежали наклейки, в другой – маленькие резиновые мячики, в третьей – браслеты, которые светятся в темноте.

– Что это? – удивилась я.

– Сахар вреден для здоровья, – вежливо объяснила Статуя. – Поэтому мы приготовили для вас полезные подарки.

Я понурилась. Нет, я, конечно, все понимаю, здоровый образ жизни и все такое. Но у человека первый настоящий американский Хэллоуин, а они со своими полезными наклейками… Но одну наклейку я все же взяла.

Томми не взял ничего. Он нахмурил свое и без того хмурое мертвецкое лицо, пробурчал что-то и вышел на улицу.

– А мне можно? – К прилавку подошел рыжий мальчик в костюме хот-дога. Его веснушчатое лицо выглядывало из сосиски, завернутой в пшеничную булочку. Сосиска была приправлена волнистой полоской горчицы.

– Конечно! – сказала Статуя Свободы. – Возьмите несколько.

Класс! Я взяла браслет, а Хот-дог – наклейку и шарик.

Мы переглянулись и улыбнулись друг другу.

Ой, к кому-то недавно приходила зубная фея, подумала я. У Хот-дога не хватало нескольких зубов.

Я вышла из магазина и пошла за Томми. Хот-дог последовал за мной. А к нашим мамам присоединился средневековый рыцарь в шлеме и доспехах. В одной руке у рыцаря был меч, а другой он держал возле уха мобильный телефон. Видимо, это был папа Хот-дога.

Закончилась вереница маленьких лавочек. Начались магазины побольше и рестораны. В них было много посетителей, продавцы и официанты были заняты, и поэтому вместо того, чтобы выдавать конфеты лично каждому Бэтмену и каждой Спящей красавице, при входе они оставили блюдо со сладостями и записку «Please take one».

Даже я уже знала, что «one» по-английски означает «один». То есть можно было взять по одной конфетке, не больше.

Но знаете, что сделал этот Томми?

Во французском ресторане он взял несколько конфет вместо одной. В продуктовом магазине – целую горсть. А в китайском ресторане высыпал себе в корзину почти все. На блюде осталась только одна маленькая шоколадка и пустой фантик.

«Томми, это нечестно! Тут же написано, что брать можно только по одной конфете. Ты что, собрался взять все эти сладости с собой в загробный мир?» – хотела сказать я. Но на английском у меня получилось только одно слово: – Томми!

Томми только ехидно улыбнулся, поправил бинтовую повязку на голове и вышел.

Мне стало немного грустно. Хотя, если быть честной, мне стало очень грустно.

С одной стороны, я понимала, что набрала уже полведра конфет и что впереди еще много магазинов и кафе и я наверняка наберу еще больше. Но то, что сделал Томми, было так несправедливо!

Это был мой первый Хэллоуин. Это практически то, ради чего мы поехали в Нью-Йорк! А тут такое…

Хот-дог подошел к пустому блюду. Постоял немного и взял последнюю шоколадку.

Ну вот…

А потом – повернулся ко мне и положил ее в мое ведерко.

Я посмотрела на него.

Правда?

Он улыбнулся в ответ и густо покраснел.

Правда!

Я просияла.

Какое-то время Хот-дог стоял молча, натягивая рукава своей кофты на руки и переминаясь с ноги на ногу. А потом сказал:

– Do you want to trick-or-treat together? Давай охотиться за конфетами вместе?

И хоть королевам положено вести себя очень чинно и степенно, я запрыгала от радости.

– Давай!

Вечером я выложила все содержимое своей тыквы на наш любимый красный ковер и, шелестя обертками и фантиками, стала подсчитывать добычу.

И знаете что? Мы с Хот-догом хорошо поработали! Особенно после того, как перешли на другую сторону Бродвея, подальше от Томми. У меня было тринадцать сникерсов, десять марсов, семь скиттлсов, семь твиксов (их я собирала для мамы), четыре леденца на палочке, одна наклейка и один неоновый браслет, полезный для здоровья. И еще много-много прочей дребедени вроде лакричных червяков и фруктового порошка, который взрывается у тебя на языке. Я чувствовала себя очень гордой, как Дедушка, когда тот собрал огромный урожай абрикосов – такой, что Бабушка потом угощала вареньем всю деревню.

Интересно, а что делал сейчас Хот-дог? Пил ли он так же, как и я, чай со своими родителями? Подсчитал ли он свои конфеты? Как его вообще зовут?

Через несколько дней, когда количество сладостей в моем тыквенном ведерке немного поубавилось… ну хорошо – значительно поубавилось… рано утром нас разбудил оглушительный вой. Как будто кто-то залез мне в самое ухо и пилил скрипичным смычком по барабанной перепонке.

Это ревела пожарная тревога.

Первая вскочила мама.

– Аня! Быстрей, быстрей! Вставай! Пожар! – Мама вытряхнула меня из постели. – Обувь в руки и бегом на улицу. Саша, а ты что лежишь? Пожар!

С самого раннего детства мама учила меня, как нужно вести себя в экстремальных ситуациях. Если ты в метро и так получилось, что ты уехал на поезде, а мама или папа не успели войти вслед за тобой в вагон, – выйди на следующей станции и жди родителей там. Если к тебе подошел незнакомый мужчина и утверждает, что его к тебе подослала мама и что ей очень нужна твоя помощь, ни в коем случае никуда с ним не иди! Потребуй у этого мужчины кодовое слово (которое вы заранее придумали с мамой и папой именно для таких случаев), чтобы убедиться, что это не преступник, который хочет тебя похитить.

У меня с родителями знаете какое кодовое слово? Птеродактиль. Попробуйте отгадать, господин преступник!

А если дома пожар, учила мама, бросай все и беги на улицу. Никаких ценностей с собой не бери, ни кошелек, ни паспорт, ни игрушки – на это нет времени. Главное – выбежать на улицу. Но только по пожарной лестнице! В лифт не заходи ни в коем случае. Обувь нужно взять в руки, но надевать уже снаружи, чтобы не тратить драгоценные секунды на то, чтобы завязывать шнурки.

Вот как получилось, что в одно прохладное осеннее утро все жильцы нашего дома высыпали толпой на улицу. Удивительно, что и студенты, и аспиранты, и профессора, и их дети выглядели очень похоже – сонные, со всклокоченными волосами, помятыми лицами, в пижамах и халатах.

Только усатый консьерж в своей темно-синей форме и фуражке был, как всегда, собран, подтянут и строг.

– Сохраняйте спокойствие! – объявил он, привстав на цыпочки, потому что был очень низкого роста. – Пожарные уже в пути.

– Дом сгорит, зато хоть с соседями познакомимся, – вздохнула мама, которая всегда пыталась найти в любой ситуации что-то позитивное. Так нас всех учил Леша.

Папа пошел к консьержу узнать, что же случилось. Вернулся он хмурый.

– Возгорание произошло на десятом этаже.

– На нашем? – воскликнула я.

– Да. Причем, насколько я понял, совсем близко от нас, может даже, у наших соседей.

– Ну все, теперь наша квартира точно сгорит – и мой компьютер со всеми статьями и рефератами. Надо было взять его, несмотря на правила… С другой стороны, будет повод написать что-то получше. – Мама все продолжала делать вид, что стакан наполовину полон.

Через пару минут послышался рев сирены, и к дому подъехала огромная красная пожарная машина с мигалками. Из нее, словно тридцать три богатыря, выпрыгнула команда пожарных. На них были шлемы, черные противопожарные костюмы с желтыми полосками, которые светятся в темноте, а за спиной у них висели баллоны с кислородом. Пожарные подсоединили свои шланги к гидранту и героически побежали внутрь.

От холода и волнения мы вчетвером вжались друг в друга: я в маму, мама – в папу, а Штанишкин, который прятался у меня под мышкой, – в меня. Я не смогла оставить его дома, в огне.

Я представляла, как пламя поглощает всю мебель в нашей квартире. Мою кровать из интернета, диван в гостиной, красный ковер от тети Лены и дяди Бори, мясорубку, в которой мама прокручивает фарш для котлет, все мои наборы лего… А отважные пожарные, с черными от копоти лицами, задыхаясь в ядовитом сером дыму, сражаются с пламенем, не жалея собственной жизни.

Что будет теперь с нами? А с ними?

В этот момент вращающаяся дверь нашего дома вдруг ожила, завращалась, и из нее один за другим стали выходить пожарные – абсолютно чистые, без копоти на лицах, ни разу не задыхающиеся от кашля, зато очень, очень сердитые.

Один из них, самый суровый, видимо, командир пожарного отряда, подошел к консьержу и что-то спросил. Консьерж всплеснул руками. Пожарный раздосадовано покачал головой.

Затем пожарный повернулся к жильцам, сложил руки рупором и что-то прокричал. Все облегченно вздохнули. Видимо, пожар отменялся.

Толпа хлынула к вращающейся двери – всем не терпелось вернуться в свои теплые квартиры. В результате образовалась длинная очередь.

Перед нами стояла семья из четырех человек: немолодой лысый мужчина с бородой, кого-то мне напоминавший, его жена, полная женщина с пышными рыжими волосами, укутанная в махровый халат, хмурая взрослая девочка с капюшоном на голове и рыжий мальчик моего возраста в оранжевой пижаме под цвет волос. Мальчик стоял ко мне спиной, но почему-то он показался мне знакомым – то, как он оттягивал рукава пижамной рубашки, то, как переминался с ноги на ногу…

– Пап, а что сказал этот пожарный?

– Он сказал, что пожар потушен.

– Слава богу.

– А еще он сказал, – добавила мама, – что миссис Хокинс, нашей соседке слева, с этого момента запрещено поджаривать тосты в тостере.

– Так это из-за нее? – воскликнула я.

Рыжий мальчик обернулся на мой возглас и открыл от изумления рот.

– You? Это ты?

Да, это была я, а это был он. И хотя на нем уже не было хэллоуинского костюма, я узнала его по веснушкам, рыжим кудрям и дыркам вместо зубов. Это был Хот-дог.

– You live here? – выпалила я и сама удивилась, как уверенно я это сказала на английском. – Ты живешь здесь?

– Да! – Хот-дог улыбнулся своим щербатым ртом и залился краской. – А ты?

– И я, – улыбнулась я.

– Yeah! Hurray! Woo-hoo!

И мы оба принялись скакать, прыгать и визжать от радости так же громко, как только что выла пожарная сирена.

Так в Нью-Йорке у меня появился друг – и снова рыжий.

Глава 10. Джордж Вашингтон

Если ехать на лифте, то с десятого до третьего этажа в нашем доме можно добраться за двадцать четыре секунды, я засекала. А если спускаться по лестнице – то за минуту. Правда, лифт еще нужно вызвать и дождаться, пока он приедет. Так что обычно я неслась вниз по лестнице, перелетая через ступеньки. А мама кричала мне вслед: «Возвращайся к ужину! И голову не сломай!»

На третьем этаже жил Хот-дог.

На самом деле Хот-дога звали Джимми, но для меня он всегда был просто Хот-догом.

Папа Хот-дога преподавал математику в мамином с папой университете. Мама Хот-дога была художницей, она иллюстрировала детские книги. Их семья тоже совсем недавно переехала в Нью-Йорк из другого штата и поселилась в нашем доме. Как и мне, Хот-догу и его старшей сестре Аннабель пришлось пойти в новую школу, но не в мою, а в другую, частную, и они тоже скучали по своим друзьям.

Хот-дог очень не хотел переезжать в Нью-Йорк, и, чтобы уговорить его, родители пообещали завести после переезда собаку. Но оказалось, что в нашем доме держать кошек и собак запрещено, и Хот-дог грустил – в новом городе, без друзей и без собаки. Поэтому он очень обрадовался, когда встретил меня.

Мне нравилось бывать у Хот-дога в гостях. Здесь все было так удивительно и непривычно, как будто, переступая порог его квартиры, я попадала в какой-то другой мир.

Во-первых, все в Хот-договой семье ходили по дому в уличной обуви. Вернее – просто в обуви, потому что они не делили обувь на уличную и домашнюю, и тапочек у них тоже не было.

Во-вторых, даже в самые холодные дни Хот-дог никогда не носил шапку и почти никогда не застегивал куртку, так что его, наверное, продували все сквозняки, которые только существовали на нашей планете. По-моему, самой теплой одеждой, которую я когда-либо видела на Хот-доге, был, собственно говоря, костюм хот-дога.

В-третьих, он не ел суп.

Все это было очень странно. Если верить Бабушке, то дети, которые не едят суп, не носят шапку и попадают под сквозняки, непременно заболевают. Но вот именно такой ребенок стоял передо мной, и он был абсолютно здоров!

Мы с Хот-догом прекрасно понимали друг друга без слов: ели мороженое из фургончика мистера Софти, висели вверх тормашками на турнике на площадке, прыгали на диване, пока мама с папой не видят.

Но на всякий случай мы все же обучили друг друга нескольким важным выражениям каждый на своем языке.

– Holy moly guacamole! Святое гуакамоле!

(Гуакамоле – это такой мексиканский соус из авокадо.)

– Flying frogs! Летающие лягушки!

– Holy cow! Святая корова!

И примерно то же самое по-русски.

– Елки-палки!

– Фу-ты ну-ты!

– Ешкин кот!

И очень скоро все эти слова нам понадобились.

А дело было так.

В начале ноября подошла моя очередь взять Джорджа Вашингтона, нашу классную черепаху, на выходные домой.

Мы с мамой принесли его из школы в стеклянном террариуме. А с ним – целый рюкзак с листьями салата, опилками и папкой с детальными инструкциями по уходу за черепахой от мисс Джонсон.

Мы поставили террариум в середину гостиной, на журнальный столик, чтобы Джордж мог изучать свое новое пристанище. Но он, кажется, не заметил перемены места жительства и продолжал сосредоточенно поедать зеленый лист салата.

– Мам, можно я позову Хот-дога?

– Только обещай, что вы не будете вынимать черепаху из террариума, а то он испачкает нам всю квартиру, – попросила мама. – А еще уползет куда-нибудь, не дай бог.

– Обещаю!

Мама ушла в спальню заниматься, а я побежала за Хот-догом, потому что не могла же я не поделиться со своим другом такой радостью. Конечно, черепаха – это не собака, но все равно!

Если быть объективным, тем вечером ничего такого криминального мы с Хот-догом не делали – просто играли. Ну хорошо – может, немного громче обычного.

Сперва мы повозились с Джорджем, но это нам быстро надоело, потому что листья салата были ему гораздо интересней, чем мы.

Потом мы прыгали на диване и визжали.

Потом я вытащила свою любимую игру «Голодные бегемотики». Мы лежали на животе на дяди-Борином красном ковре и долбили что есть мочи по рычажкам у бегемотов на спине. Бегемотики разевали пасти, а потом стучали ими по игровому полю, пытаясь ухватить добычу, и пластмассовые шарики, которые они должны были поймать, разлетались по всей комнате.

– Mine! Мое! – кричал Хот-дог и колотил ногами по полу.

– Give it back to me! Отдай мне! – визжала я, перекатываясь с одного бока на другой.

– Yolki-palki!

– No way! Даже и не думай!

А что вы хотите, это очень азартная игра!

Потом мы решили пригласить к нам в игру еще одного участника – Джорджа. Он же черепаха, наверняка ему будет интересно пообщаться с бегемотами.

– Только маме не говори, – шепнула я Хот-догу и поднесла палец ко рту. – Одну игру, и все.

Мы тихонечко вынули Джорджа из террариума и положили его на пол возле оранжевого бегемотика, самого голодного, того, который вечно съедал шариков больше всех.

В этот момент в дверь постучали. Мама сидела в спальне в наушниках – когда она готовилась к экзаменам, она всегда слушала классическую музыку – и ничего не слышала. Я оставила Хот-дога с бегемотиками и Джорджем и открыла дверь.

Передо мной стояла пожилая седая женщина в белой ночной рубашке и халате цыплячьего цвета. Из-под подола у нее выглядывали белые кроссовки и махровые носки. На носу сидели очки в толстой оправе, на шее на шнурке висела еще одна пара. Это была та самая миссис Хокинс, которая чуть не сожгла весь наш дом.

Несколько секунд миссис Хокинс стояла молча. Сначала она сняла те очки, которые были у нее на носу, и нацепила вторую пару, чтобы как следует разглядеть меня. Потом вернула на нос прежние и закричала:

– Что тут происходит?

На шум из гостиной прибежал Хот-дог.

– Добрый день, миссис Хокинс, – сказал он еле слышно и покраснел до кончиков ушей.

Он повернулся ко мне и округлил глаза так, что еще чуть-чуть, и они бы выпали из глазниц, приземлились на паркет и поскакали дальше по коридору.

– Это миссис Хокинс, она не в себе. Пойдем позовем твою маму, – шепнул он.

Мы постучались к маме, приоткрыли дверь, но мама нас не заметила. Она сидела за столом, уткнувшись в какой-то толстый учебник, и изредка покачивала головой, видимо, в такт Бетховену. Весь пол был устелен листами бумаги – мама готовила реферат.

– Ма-а-а-а-а-а-ам! – прокричала я.

Мама вздрогнула и подняла голову. Я поманила ее к себе ладонью.

Мама стянула с головы наушники и неохотно пошла за мной. Она, наверное, подумала, что я в очередной раз выманила ее, чтобы показать, сколько шариков съел мой бегемот. Но вместо бегемота она увидела на пороге миссис Хокинс в желтом халате.

Та уперлась руками в бока и принялась скандалить.

Я улавливала только отдельные слова, но и этого было достаточно: noise (шум), loud (громкий), jump (прыгать), sick old lady (старая больная женщина), husband (муж), professor (профессор), mathematics (математика), children (дети), impossible (невозможно). А под конец еще одно слово, которое мне совсем не понравилось, – police (полиция).

– Мне очень жаль, – скороговоркой пробормотала мама. – We will try to keep it down. Мы постараемся потише.

Миссис Хокинс гордо развернулась и направилась в свою квартиру, скрипя кроссовками по полу. Видимо, они были у нее совсем новые, чего нельзя было сказать о ее желтом халате.

– Ну вот вы допрыгались! – сказала мама, закрывая входную дверь. Она пыталась казаться рассерженной, но было видно, что ей самой очень смешно. – Пожалуйста, играйте тихо, дайте мне позаниматься. На следующей неделе мне сдавать реферат.

Мама с трудом натянула наушники на свои необъятные кудри и исчезла в спальне.

А мы вернулись в гостиную, чтобы сыграть – очень тихо – еще одну партию в бегемотики, на этот раз вместе с Джорджем.

Только Джорджа там не было.

Мы обыскали всю квартиру, мы залезли под стол и под каждый стул, мы проверили в холодильнике, в ванне, в унитазе и в раковине, в шкафу и кладовке, под ковром – везде.

Джордж исчез.

– Holy cow! – схватился за голову Хот-дог. – Святая корова!

– Holy turtle, – вздохнула я. – Святая черепаха.

Вы только подумайте: мне доверили взять на выходные классную черепаху, нашего любимого Джорджа, и он пропал! Что теперь скажет мама, которой я только что торжественно обещала, что ни при каких условиях не буду вынимать Джорджа из террариума? А мисс Джонсон? А ребята? Только представьте, сколько гадостей наговорит мне теперь Томми…

Версий у нас было две: или Джордж выполз в коридор, пока с нами скандалила миссис Хокинс. Или эта грымза похитила его.

В любом случае раскисать было нельзя – нужно было действовать. Мы с Хот-догом решили, что будем искать Джорджа сами, маме ничего не скажем. Все-таки это не мышь и не кролик, далеко убежать он не мог. Вся надежда теперь была на Бетховена, который играл у мамы в ушах.

Та-да-да-дам. Мы тихо вышли из квартиры. Та-да-да-дам. И прикрыли дверь.

Пробежавшись туда-сюда по коридору и не обнаружив Джорджа, мы принялись обходить квартиры на нашем этаже и спрашивать соседей, не нашел ли кто-то из них нашу беглую черепаху.

Мы постучались к соседям справа. Дверь открыл бородатый мужчина в уютном свитере.

– Здравствуйте, – сказала я робко. – Мы ищем…

Я запнулась. От волнения я вдруг забыла, как по-английски будет черепаха.

– Мы ищем Джорджа Вашингтона, – выдохнула я.

– Вы опоздали лет на двести пятьдесят, – засмеялся сосед.

– Это черепаха, она сбежала, – пояснил Хот-дог.

– Нет, Джордж Вашингтон ко мне не приходил. Но если придет, мне будет очень интересно с ним пообщаться, потому что я как раз преподаю американскую историю.

За следующей дверью жила Прия, студентка из Индии, с которой мы встречались по утрам в лифте. Но дверь открыла не она, а пожилая женщина в бордовом сари, индийской народной одежде – куске ткани, обмотанном вокруг тела. Видимо, это была мама Прии. У нее были седые убранные назад волосы и красная точка на лбу. А на обеих руках висели браслеты – так много, как никогда не было даже у Оли.

– Здравствуйте, мои дорогие. – Женщина расплылась в улыбке. – Какие вы милые!

– Добрый день, – сказала я гораздо уверенней, чем в прошлый раз. – Мы ищем Джорджа Вашингтона. Он не президент. Он черепаха.

– О боже! – Женщина всплеснула руками, и браслеты зазвенели у нее на запястьях.

– Вы что, нашли нашу черепаху? – с надеждой в голосе спросил Хот-дог.

– Только не это! – Женщина схватилась за голову, словно не слыша его. – Какое горе!

Она обернулась и прокричала что-то вглубь квартиры на непонятном языке.

На ее призыв вышла Прия, тоже в сари и с красной точкой на переносице. Только ее сари было оранжевое.

– Привет, Анья, – обрадовалась мне Прия. – Что у вас тут случилось?

– Мы ищем черепаху.

– У них пропала черепаха. Боже мой! – сокрушалась женщина.

Честно говоря, мы перестали понимать, что тут происходит.

– Все в порядке, – сказала Прия, приобняв маму за плечи. – Просто моя мама очень эмоциональный человек.

– Черепаха – это священное животное! – сказала женщина. – Ее нельзя терять! Это плохой знак!

И затараторила что-то на своем языке.

– Мама, не волнуйся, – сказала Прия и подмигнула нам. – Анья и ее друг обязательно найдут черепаху, правда ведь?

– Мы постараемся, она не могла далеко уползти, – ответила я.

И побежала вслед за Хот-догом по коридору.

Около лифта жили два студента. Это были самые настоящие хулиганы. По моим наблюдениям, они вообще никогда не учились, а только и делали, что устраивали вечеринки. Вот и сейчас у них в квартире гремела музыка – бум-бум-бум и тынц-тынц-тынц. Интересно, а на них миссис Хокинс приходит жаловаться?

Я постучала. Дверь открыл один из хулиганов, высокий блондин в джинсах, мятой футболке и кепке.

– Добрый день. У нас пропала черепаха. Вы не видели? – На этот раз я решила быть краткой, чтобы не спровоцировать еще одну драматическую сцену.

Студент был в прекрасном настроении и подтанцовывал в такт музыке.

– Про черепаху я ничего не знаю, – ответил он. – Но у меня есть вопрос к вам.

Он хитро улыбнулся и прищелкнул пальцами.

– Окей, – неуверенно ответил Хот-дог и сделал шаг назад.

– Как вы считаете, – сказал студент, – что появилось первым – яйцо или курица?

И засмеялся, прямо захохотал!

Мы с Хот-догом переглянулись. Хорошенький выдался вечерок.

– Пошли. – Я протянула ему руку. – Джорджа у него нет.

В следующих двух квартирах Джорджа тоже не оказалось. Из одной вместо черепахи выполз упитанный младенец в белых ползунках и соской во рту и, пока мы разговаривали с его мамой, почесал к лифту, так что нам пришлось отлавливать не только черепаху, но еще и чьего-то ребенка.

В другой квартире никого не было дома, значит, и Джорджа там точно не было, если, конечно, он не научился проползать сквозь двери.

Итак, на нашем этаже оставалось только одно место, где мы еще не побывали, – квартира миссис Хокинс.

Мы медленно побрели к ее двери, будто заключенные, которых ведут на казнь.

– Я туда не хочу, – пробормотал Хот-дог.

– Я тоже.

– И что же делать?

– Не знаю, – вздохнула я и принялась жевать кончик своей правой косички.

Это не помогло, и я перешла на левую. Я пожевала ее немного, и тут меня озарило. Все-таки левая косичка в таких случаях работает лучше, чем правая.

– Я знаю, кто может нам помочь! – воскликнула я. – Стой здесь, я скоро приду.

И я ринулась к лифту.

Кроме статуи Свободы и небоскребов в Нью-Йорке есть еще одна достопримечательность – консьержи-швейцары, которые дежурят в многоэтажных домах. Они носят темно-синюю форму и фуражки, открывают перед жильцами деверь, сортируют почту и следят за порядком в доме.

В нашем доме консьержа было два, они работали посменно. Один был высокий, с густыми и темными, с проседью, волосами. Другой – лысый, усатый и ровно в два раза ниже первого.

Высокий нравился мне гораздо больше. Его звали Исмаил, он приехал в Америку двадцать лет назад из Албании. Когда-то давно, в школе, он учил русский и сейчас помнил несколько слов.

Исмаил был веселый, улыбчивый и совсем не строгий, хотя в его обязанности входило охранять наш дом и не пускать посторонних людей. Его пиджак был вечно расстегнут, а фуражку он вообще почти никогда не надевал, она пылилась у него на столе. Исмаил называл меня прекрасной юной леди и, когда никого не было вокруг, разрешал крутиться во вращающейся входной двери, а еще помогать ему разбирать посылки и письма, которые приходили жильцам. Мама иногда даже оставляла меня в вестибюле под присмотром Исмаила, когда ей нужно было сбегать в магазин за хлебом или молоком.

Исмаил рассказывал, что всегда очень хотел дочку, но у него родилось двое сыновей. А потом он очень ждал внучку, но у него родилось трое внуков. Поэтому он очень любил играть со мной.

У Исмаила были такие сильные руки, что я могла сколько угодно висеть у него на локте, кряхтя и покачиваясь, пока сама не уставала и не спрыгивала на пол.

– Очень сильная прекрасная юная леди, – смеялся Исмаил, хотя в этот момент я больше была похожа на обезьянку, висящую на баобабе, чем на юную леди.

А низкий консьерж, Блейк, наоборот, был очень строгий. Про себя я так и звала его – Строгий. Мне казалось, что вся строгость кроется в его густых усах, которые он все время поглаживал и закручивал кончиками вверх. Если бы он сбрил их, я думаю, он сразу бы подобрел.

Но усы он не сбривал и все делал строго по правилам: носил фуражку, застегивал на все пуговицы пиджак. Синие брюки его были всегда отглажены, а лакированные черные ботинки блестели так ярко, что в них можно было увидеть свое отражение. Строгий называл меня юной леди – просто юной, не прекрасной. И когда я пыталась, улучив момент, прокатиться на дверной карусели, проводил пальцем сначала по правой половине усов, потом по левой и качал головой.

– Как нехорошо, юная леди.

Ну и пожалуйста. Только пусть потом не удивляется, что Исмаила я люблю гораздо больше.

Лифт ехал медленно, словно полз, как назло останавливаясь чуть ли не на каждом этаже. Быстрей, быстрей, ну сколько можно… Только бы сегодня дежурил Исмаил, только бы Исмаил, только бы он…

– Ура! – закричала я, когда двери лифта наконец разъехались, и за стойкой я увидела Исмаила, как всегда в распахнутом пиджаке и без фуражки.

Как же нам повезло! Потому что Строгий бы точно не ввязался в эту авантюру и не оставил бы свой пост, чтобы искать Джорджа Вашингтона – пусть даже это был бы настоящий Джордж, первый президент Соединенных Штатов Америки.

– Пойдем, пойдем, Исмаил! – закричала я. – Ты должен нам помочь!

– Куда? Зачем? Я не могу уйти, – неуверенно сказал Исмаил, оглядываясь по сторонам.

– Всего на минуту, всего на секунду, – затараторила я и уже отработанным движением напрыгнула ему на руку.

И вот мы с Хот-догом и Исмаилом уже стояли перед дверью миссис Хокинс. Ради такого важного дела Исмаил даже надел фуражку.

Он занес указательный палец над звонком, но потом передумал и постучал кулаком в дверь. Миссис Хокинс боялся весь дом, даже консьержи.

Мы с Хот-догом спрятались у Исмаила за спиной.

– Кто там? – из-за двери послышался недовольный голос миссис Хокинс.

– Это Исмаил, консьерж. Откройте, пожалуйста, я хочу у вас что-то спросить.

Миссис Хокинс сняла с крючка дверную цепочку, слегка приоткрыла дверь и просунула голову в узкий проем. Она была уже не в халате, а в свитере, видимо, куда-то собиралась. Все это было очень подозрительно.

– Добрый день, миссис Хокинс, – кашлянул Исмаил. – Вы, случайно, не видели черепаху? Дети не могут ее найти, она, наверное, выползла в коридор.

Миссис Хокинс юркнула обратно в свою квартиру, повозилась там несколько секунд, а потом снова высунулась к нам, теперь уже в других очках. Она сердито уставилась на Исмаила, оглядела его с ног до головы и заметила наши с Хот-догом головы, которые торчали у него из-за спины.

– Никакой черепахи я не видела, – отрезала миссис Хокинс и уже собралась закрыть дверь, но потом добавила в маленькую щелочку: – Эти дети ведут себя ужасно. Вы должны вызвать полицию!

И хлопнула дверью.

– Liar, liar, pants on fire! – зашептал Хот-дог. – Врунишка в огне штанишки!

– Да, Джордж точно у нее, – согласилась я.

– Yolki palki! – Хот-дог натянул себе на руки рукава.

– Она не отдаст его нам.

– Footy-nooty!

– Что же делать?

– Yoshkin kot!

Я стала дергать Исмаила за руку.

– Ты должен нам помочь.

– Так, дорогие мои, – нахмурился Исмаил. – Почему вы вообще уверены, что черепаха у миссис Хокинс? Как вообще черепаха могла убежать? Это же не лошадь и не заяц.

– Я сейчас расскажу, – сказала я.

Я мысленно перебирала все известные мне английские слова, чтобы объяснить, что произошло. Но получалось нечто очень похожее на речь миссис Хокинс в том виде, как услышала ее я: Хот-дог, диван, прыгали, играли, миссис Хокинс, мама, экзамен, Джордж…

– Нет, Хот-дог, лучше ты расскажи.

– Окей, – кивнул Хот-дог.

Но у него получилось немногим лучше.

– Мы хотели познакомить Джорджа с бегемотиками.

– С кем?!

– А потом пришла миссис Хокинс и чуть не вызвала полицию.

– Что?!

– А потом Джордж исчез.

В этот момент дверь нашей квартиры распахнулась и со всей силой шарахнулась о стену. На пороге стояла мама. В вытянутой руке она брезгливо держала Джорджа.

– Джордж! – хором воскликнули мы с Хот-догом.

– Аня, где ты была? И что ты тут делаешь? – выпалила мама.

Ее волосы были еще более кудрявые и взъерошенные, чем обычно, что, как мы знаем, являлось признаком надвигающегося скандала, а глаза блестели, как у Бабушки во время петушиных боев.

– Ты же дала мне обещание и нарушила его! – Мама показала на Джорджа, который судорожно шевелил в воздухе лапами, пытаясь убежать от ее гнева. – А теперь твоя черепаха напи́сала на мой реферат!

Через час, когда у Исмаила закончилось дежурство и его сменил Строгий, мы все сидели за столом у нас в гостиной: мама, вернувшийся из библиотеки папа, Исмаил, Хот-дог и я. Исмаил был уже не в рабочей форме, а в джинсах и свитере – и от этого он казался еще более добрым и уютным. Мы пили чай и говорили на смеси русского и английского – с албанским акцентом.

Рядом по террариуму ползал Джордж – молча.

– Ну вы даете, – вздыхала мама, разрезая яблочный пирог, который она испекла в честь удачного разрешения всей этой истории. – Убежать одним из квартиры! Стучаться к незнакомым людям! Это же так опасно, мало ли кто там живет!

– Мамочка, прости, мы все обыскали, но его нигде не было, – оправдывалась я. – Тогда мы решили, что он убежал в коридор, пока на нас ругалась миссис Хокинс, и подумали, что быстро разыщем его и вернемся. Мы не хотели тебя беспокоить, ты же сама сказала, что у тебя реферат…

– А где же все-таки был Джордж? – поинтересовался Хот-дог, поедая уже вторую порцию маминого пирога. От чая, правда, он отказался, предпочел просто воду – в Америке не так любят чай, как в России.

– Судя по всему, он закопался в куче грязного белья, которое Анин папа обещал постирать еще два дня назад, – ответила мама и грозно посмотрела на папу.

– Ну дело в том, что у нас закончился стиральный порошок… – пробормотал папа.

Я покачала головой. Нет, пап, это был неверный ход. Лучше было просто промолчать. А теперь мама распалится еще больше.

– Скажите, Исмаил, вы тоже так поступаете? – Мама подлила Исмаилу чаю. – Обещаете своей жене что-то убрать, а потом просто оставляете кучу одежды на полу в прихожей на несколько дней? Потому что, видите ли, у вас закончился стиральный порошок?

Исмаил покосился на папу и улыбнулся.

– Сам я так не считаю, – ответил он. – Но я думаю, что, если вы спросите об этом мою жену, она ответит «да».

Я попыталась исправить ситуацию.

– Но ничего плохого же не случилось, мам. И Исмаил был с нами.

Мама вдруг размякла, нежно взяла папу за руку и положила голову ему на плечо.

– Исмаил, большое вам спасибо. Мы с Сашей вам так благодарны!

Ура! Похоже, туча проплыла мимо.

– Да что вы, я всегда рад помочь этой прекрасной юной леди и ее другу. – Исмаил погладил меня по голове. – Только мне нужно вам кое-что сказать.

Исмаил отправил в рот остаток пирога со своего блюдца, запил его большим глотком чая и тщательно вытер руки салфеткой. Потом он подошел к террариуму, вынул из него Джорджа и поднес к нам.

– Вы видите, какой маленький у Джорджа хвост? И вот этот вот рисунок на панцире, видите?

– Да, – кивнул папа. – А что это значит?

– Неужели дети отломали ему хвост? – Мама схватилась за голову. – И разрисовали панцирь?

Мы все прыснули от смеха – папа, Исмаил, Хот-дог и я. Мне кажется, если бы Джордж мог, он тоже бы захохотал.

– Нет, нет, ничего дети с ним не сделали, – ответил Исмаил. – Видите ли, до того, как приехать в Америку, у себя на родине я преподавал в школе биологию. И я хочу вам сказать, что ваша черепаха никакой не Джордж Вашингтон. Это девочка.

Глава 11. Демократия

Мистер Л. склонился над террариумом и неодобрительно покачал головой. Рядом с ним, в очках и белом халате, стояла мисc Гиббс, учительница естествознания, и что-то записывала в небольшой блокнот на пружине. По другую руку от мистера Л. стоял мистер Эдвардс, преподаватель английского как иностранного языка. Он щелкал подтяжками и философски смотрел в окно с видом человека, который уже давно все понял. Мисс Джонсон нервно поглядывала то на черепаху, то на нас, сидящих на ковре.

У нас в классе проходил научный консилиум.

И как вы думаете, кто заварил всю эту кашу?

Да, вы правильно догадались.

Я примчалась в школу рано утром, еще до того, как начались занятия. Мисс Джонсон сидела за своим столом и что-то писала. Я запыхалась и тяжело дышала, оттого что бежала со всех ног, да еще и с террариумом в руках.

– Мисс Джонсон! Мисс Джонсон! – воскликнула я. – У меня очень важная новость!

– Что случилось? – Мисс Джонсон подняла голову.

Я поставила террариум ей на стол – рядом со стаканом кофе, из которого поднимался пар, и красной жестяной банкой кока-колы, которая стояла тут уже давно.

– Джордж Вашингтон – девочка!

– В каком смысле?

– Не президент, а черепаха.

– Анья, ты, главное, не переживай, объясни все спокойно. – Мисс Джонсон собрала свои волосы в пучок и проткнула его простым карандашом, которым только что писала. Она всегда так делала, когда ей нужно было сосредоточиться.

– Вы понимаете, президент Вашингтон – мальчик. – Я затрясла в воздухе руками, точь-в-точь как Леша, когда он сидит на веранде и рассказывает гостям о каком-то очень важном научном эксперименте. – Ну то есть, конечно, он не мальчик, а мужчина. Но наш Джордж – он не Джордж. Так сказал Исмаил.

– Так это не наш Джордж? Это что, другая черепаха? А что случилось с Джорджем? И кто такой Исмаил?

Боже, ну сколько можно!

Я вынула Джорджа, то есть не-Джорджа, из террариума.

– Вот, и вот. – Я показала мисс Джонсон на его хвост и окрас панциря. Черепаха осталась очень недовольна таким вторжением в ее личную жизнь и задвигала в воздухе лапками, будто крутила педали велосипеда.

– Мисс Джонсон, – сказала я наконец. – Вы девочка, я девочка, и наш Джордж Вашингтон тоже оказался девочкой.

– Holy moly.

И вот теперь лучшие умы нашей школы склонились над стеклянной коробкой, чтобы решить судьбу ничего не подозревающей черепахи, которая преспокойно ела зеленый лист салата.

Мисс Гиббс никогда не носила в школе белый халат, но сейчас надела – слишком важным был этот момент. Мистера Эдвардса пригласили на консилиум в качестве специалиста по международным отношениям, ведь Джордж был индийской черепахой. Мисс Джонсон была классным руководителем нашего класса, а значит, и черепахи тоже. Ну и, конечно, последнее слово было за мистером Л., который мало того, что был директором школы, так еще когда-то очень давно сам преподавал естествознание.

Мистер Л. так пристально рассматривал черепаху, что его оранжевый галстук попал в террариум, и Джордж, вернее Непонятно-Джордж-или-не-Джордж, попробовал его съесть.

Тогда мистер Л. вынул черепаху из террариума, повертел ее так и сяк и объявил о своем решении.

– Что я могу вам сказать, – вздохнул он. – Того продавца, который сказал мисс Джонсон, что это мальчик, следует уволить из зоомагазина. На самом деле это девочка.

– Вот это да! – послышалось с ковра.

– Ничего себе!

– Как же так?

– И что же нам теперь делать?

– Очень просто, – ответил мистер Л., заправляя надкусанный черепахой галстук себе под ремень. – Нужно выбрать ей новое имя.

Легко сказать – выбрать. В нашем классе училось двадцать человек, и каждый, я уверена, хотел предложить свое. Спасибо, что хоть сама черепаха ничего не понимала и в этом процессе не участвовала. А то бы и она подключилась к спорам.

Когда группа экспертов покинула наш класс, мисс Джонсон вышла на середину ковра.

– Итак, дети, сегодня нам предстоит выбрать новое имя для нашей черепахи.

Класс зашумел:

– А можно я придумаю?

– А можно я?

– Нет, я!

– Подождите, подождите. – Мисс Джонсон снова замотала волосы в пучок и зафиксировала карандашом, но на этот раз не простым, а красным. – Мы с вами живем в демократическом обществе. Это означает, что каждый человек имеет право на свое мнение и на свой голос.

– И что теперь? – спросила Райли. – У черепахи будет двадцать имен?

– Нет, имя будет одно. Мы проведем выборы.

Ого, как интересно! В моей школе в Москве никогда не было выборов – все всегда решала Елена Геннадьевна: что мы будем петь, что мы будем читать, что рисовать. Осенние листья – так осенние листья, варежку – так варежку.

А дома – была ли у нас дома свобода выбора? У Бабушки с Дедушкой ее точно не было.

Я помню, как-то Бабушка сварила большую кастрюлю борща и послала меня за Дедушкой в сарай. Дедушка строгал что-то под тусклым светом лампочки, насвистывал себе что-то веселое под нос и выглядел абсолютно счастливым.

– Дедушка, Бабушка сварила борщ. Иди обедать.

Дедушка обернулся.

– Анечка, спасибо, но я не голодный.

– А Бабушка сказала, что голодный.

– Да?

Дедушка вздохнул, положил рубанок на стол и покорно поплелся в дом.

– Ну раз Бабушка сказала, значит, так и есть.

Про выборы говорили только по телевизору, который мы смотрели, когда были у Бабушки с Дедушкой, но мама с папой почему-то всегда хмурились и сразу переключали на другой канал или вообще выключали телевизор.

– Давайте вы лучше научите меня играть в шахматы, чем это слушать, – говорила мама.

Мы с папой переглядывались, качали головой и в двадцать пятый раз начинали объяснять маме, что самая сильная фигура на поле – это королева, но самая главная – король.

– Вот и в жизни так, – возмущалась мама. – Женщина делает самую сложную работу, а все лавры достаются мужчине.

Мама умела практически все разговоры перевести на феминизм.

Обычно мамы хватало минуть на пять игры в шахматы, не больше.

– Что-то скучно, – вздыхала она. – Просто молча сидеть и думать. Даже поговорить не с кем.

И так до следующего раза, пока снова не начинали рассказывать про выборы.

Мисс Джонсон объяснила нам правила.

Каждый человек может предложить имя для черепахи. Но для этого недостаточно выкрикнуть это имя со своего квадрата на ковре, как это сразу же сделали несколько мальчишек. Нужно выйти в центр класса, произнести небольшую речь и объяснить, почему предлагаемое имя – самое лучшее.

Далее: имя не может быть грубым или оскорбительным и уж точно не должно иметь никакого отношения к туалету и к его содержимому. Ясно, Чарли, Лукас и Эрик?

– Имя, которое получит больше всего голосов, победит.

– Ура! – прокричали мы.

Мы сели в полукруг, освободив место на ковре для воображаемой трибуны.

– Итак, дорогие граждане, – объявила мисс Джонсон в микрофон. (На самом деле это были свернутые в трубочку несколько листов бумаги, которые она достала из корзины для переработки бумажного мусора.) – Каким именем нам следует назвать нашу черепаху?

Первым на трибуну вышел Чарли. Он поправил на носу очки и обратился к избирателям:

– Давайте назовем ее Мэри. По-моему, очень красивое имя. Так зовут мою маму.

– Спасибо, Чарли! Очень хорошее предложение! – Мисс Джонсон захлопала в ладоши, класс подхватил.

Следующим выступал Хэнк:

– Давайте назовем ее Элен, в честь мисс Джонсон!

– Я польщена, Хэнк, – улыбнулась мисс Джонсон. – Еще предложения?

На трибуну вышел Райан. Он подтянул вечно спадавшие с него джинсы и торжественно произнес:

– Мы живем в двадцать первом веке. Черепахе нужно какое-то современное имя. Как насчет Ниндзя?

Ничего себе современное имя! Воины ниндзя существовали в Японии много веков назад. Но никого это, похоже, не смутило, и все радостно захлопали.

Воодушевившись такой теплой реакцией зала, Райан добавил:

– А если вы проголосуете за мое предложение, я принесу завтра в школу большую коробку пончиков.

– Ура! – закричали мы. – Даешь пончики!

– А можно с шоколадным кремом? – спросила Эмили.

– С двойной порцией шоколадного крема! – пообещал Райан. – Главное, проголосуйте за Ниндзя!

Тут в демократический процесс вмешалась мисс Джонсон:

– К сожалению, Райан, это против правил. Нельзя обещать избирателям никаких подарков за их голоса – это будет подкуп. Так что внимание! За Ниндзя голосуем без пончиков, запомните это!

– Ну вот, – расстроились все.

– И вообще. – Мисс Джонсон поднесла ко рту свой бумажный микрофон. – Меня смущает, что пока что тут выступали одни мальчики. Неужели у девочек в нашем классе нет никаких предложений?

– Я хочу! Я! – вскочила со своего места Райли, и ее косички застучали «клик-клак».

Райли оказалась настоящим политиком. Она поблагодарила избирателей за то, что они уделили ей свое время и пришли на эту встречу. Она сказала, что ей близки проблемы всех детей в нашем классе. И она видит, как важно для нас выбрать нашей черепахе хорошее имя. Особенно после того недоразумения, которое произошло.

Райли сделала многозначительную паузу и улыбнулась белоснежной улыбкой. Класс зааплодировал.

На этом, правда, Райли запнулась. Такое впечатление, что начало своей речи она продумала хорошо, но имени для черепахи у нее не было.

Райли продолжала улыбаться, а мы продолжали аплодировать. Пауза затягивалась.

– Спасибо за такое яркое выступление, Райли, – сказала мисс Джонсон. – Так какое имя ты предлагаешь?

Райли судорожно обвела глазами класс – плакаты, доску, книги на полках, – пытаясь придумать имя на скорую руку. Тут ее взгляд зацепился за рабочее место учительницы.

– Посмотрите на то, что стоит на столе у мисс Джонсон, – банка кока-колы, – сказала Райли. – Я думаю, это то, что объединяет всех нас в нашем классе. Какой ребенок и какой учитель не любит кока-колу?

Я не очень люблю, подумала я. У нее колючие пузырьки.

– Давайте так и назовем нашу черепаху – Кока-Кола, – продолжила Райли. – Сокращенно – Кола.

И с этими словами Райли подняла в воздух руку, прямо как статуя Свободы, до которой мы пока так и не доехали, потому что мама с папой все время пропадали в библиотеке.

– Ко-ла! Ко-ла! – подхватили ребята. – Рай-ли! Рай-ли!

Затем выступила Эмили. Она сильно волновалась – теребила подол своего синего платья и переминалась с ноги на ногу. Потом наконец собралась с мыслями и сказала:

– Помните, я вам показывала фотографии моей сестры?

Мы закивали.

– Ты хочешь назвать черепаху в ее честь? – спросила Райли.

– Нет, – ответила Эмили. – Мои родители думали, что родится братик, и хотели назвать его Даниэлем. А когда родилась сестричка, они не стали менять имя, они просто добавили к нему одну букву, и получилось Даниэла. Может, мы тоже так сделаем и назовем нашу черепаху Джорджией?

– По-моему, это замечательная идея! – сказала мисс Джонсон. – И самой черепахе, мне кажется, так будет лучше, потому что ей не нужно будет привыкать к новому имени.

– По-моему, это идиотская идея, – буркнул Томми.

– Томми, может, у тебя есть идея получше? – нахмурилась мисс Джонсон. – Тогда выйди и расскажи нам о ней.

Томми нехотя поднялся с места и встал в центр ковра. Он принялся грызть ногти – сначала на правой руке, потом на левой. Затем повернулся к террариуму, где на этот раз черепаха грызла кусочек морковки.

– Давайте назовем ее Обжорой. Потому что она только и делает, что ест, – сказал Томми и засмеялся.

Несколько голосов засмеялись вслед за ним.

Мисс Джонсон покачала головой.

– К сожалению, это имя противоречит нашим правилам, Томми. Потому что это недоброе имя. У тебя есть еще какие-то варианты?

– Ну и ладно, – насупился Томми, сел на свой синий квадрат на ковре и надвинул капюшон толстовки на голову.

– Кто еще? Есть ли у нас еще претенденты? Есть ли еще девочки или мальчики, которые хотят выступить?

У меня, конечно, было много идей, но все на русском. Например, что-нибудь ироничное: Молния, Стрела или Антилопа. Или возвышенное: Клеопатра, Элеонора, Офелия. Или имя, которое давали коровам у Бабушки с Дедушкой в деревне: Дорогуша, Сметанка, Ежевика.

По-английски у меня был только один вариант: Lady, Леди. Но все равно неплохо, по-моему.

Я подняла было руку, но, встретившись глазами с мисс Джонсон, струсила, опустила ее и зажевала кончик косички. Хоть я понимала почти все из того, что говорили на английском дети и учительница, сама я молчала. И уж тем более произнести такую речь, как Райли, я не могла…

Мисс Джонсон подмигнула мне.

– Ну что ж, если ни у кого нет больше предложений, мы приступаем к голосованию, а потом к подсчету голосов. Для этого мне будет нужен помощник. Анья, ты поможешь мне?

И вы еще спрашиваете? Конечно, помогу!

– Итак, давайте подведем итоги наших дебатов. Вот какие у нас есть варианты. – Мисс Джонсон сжала руку в кулак, а потом стала разжимать палец за пальцем, произнося черепашьи имена: – Мэри. Элен. Ниндзя. Кока-Кола. Джорджия.

В Америке, когда считают, пальцы принято разгибать, а не загибать, как у нас.

– Хорошенько подумайте, прежде чем сделать свой выбор, – наставляла нас мисс Джонсон. – Избиратель должен быть очень ответственным.

– Мисс Джонсон, а пончиков точно не будет? – спросил Чарли, который, как мы все знали, к концу первого урока всегда был уже очень голодный.

– К сожалению, нет.

– А если без шоколадного крема?

Мисс Джонсон раздала каждому из нас по небольшому листку бумаги и попросила написать то черепашье имя, которое нам понравилось больше всего.

Подсчет голосов, правда, несколько затянулся, потому что Чарли умудрился пролить на наши избирательные бюллетени ту самую банку кока-колы со стола мисс Джонсон. Но когда мы все-таки разложили листочки на пять стопок и посчитали, сколько голосов было в каждой, мисс Джонсон торжественно вышла на середину ковра и объявила результаты.

С небольшим отрывом, как и полагается в демократическом обществе, победила Джорджия.

– Молодец, Эмили, поздравляю! – сказала мисс Джонсон. – И нас всех я тоже поздравляю. Дети, запомните: очень важно, чтобы голос каждого человека был услышан. И это у нас сегодня получилось.

Вечером, после ужина, мы с папой затеяли игру в шахматы. Мама сидела с нами за столом, пила чай и листала учебник. Папа показывал мне анпассан, такой хитрый ход, когда пешка вроде бы просто прогуливается по шахматной доске, а потом вдруг нападает и съедает пешку противника.

Первую партию выиграл папа. Вторую, применив этот самый анпассан, – я, хотя мне показалось, что папа мне немного поддался. Третья партия затянулась. Я нацелилась на папину ладью, а он ловко убегал от меня, съев по дороге моего коня, ладью и кучу пешек.

– Давайте уже заканчивайте, – сказала мама. – Завтра рано вставать.

– Ну вот так всегда, на самом интересном месте, – вздохнула я.

Нехотя я поднялась со стула и начала убирать фигуры в коробку.

А потом задумалась.

Что там говорила сегодня мисс Джонсон про демократическое общество? Про мнение и голос?

– Мам, я не хочу идти спать.

– Но уже почти девять часов.

– Ну и что, что девять.

– Анюта, ну ты же сама все знаешь, – ласково сказала мама. – Если ты ложишься поздно, утром тебя не добудиться.

– Ну и что…

– И потом целый день будешь ходить сонная и в плохом настроении. – Мама погладила меня по голове.

– Ну мам…

– И у нас с папой еще куча дел. Давай иди чистить зубы.

Но я никуда не пошла. Наоборот, я принялась заново расставлять фигуры на шахматном поле.

– Мам, – сказала я твердо. – Я решила, что не пойду спать.

– Как это?

– Не пойду, – повторила я, гордо подняв подбородок. – Это мой выбор, я имею на него полное право.

Я взглянула на свое отражение в окне, и оно мне очень понравилось. Я выглядела так же убедительно, как Райли сегодня утром, ну разве что без бумажного микрофона.

– Хм, – насупилась мама. – Выбор? Право?

– Ну да, – сказала я уже менее уверенно. – Нас так в школе учили. Каждый человек имеет свое мнение и свой голос. И его должны уважать. Разве справедливо, что взрослым все можно: и поздно ложиться, и сидеть сколько хочешь в интернете, – а детям ничего нельзя?

Мама сделала глубокий вдох и принялась помешивать чай в чашке.

Папа округлил глаза и покачал головой, давая мне понять, что сейчас что-то будет.

– Хорошо, – сказала наконец мама. – Ты хочешь получить права и свободу, как у взрослых?

– Да, – кивнула я.

– Тогда мы с папой прямо сейчас отправимся спать. А ты можешь засидеться допоздна.

– Что, правда? – От радости я заерзала на стуле.

– Правда. Только чтобы все было по-честному, нужно сначала сделать парочку взрослых дел.

– Хорошо. Каких?

– Ну смотри. – Мама принялась по-деловому загибать пальцы. – Убрать со стола, помыть посуду, приготовить на завтра котлеты для ланча, прибраться в гостиной.

– Хм… – промычала я.

– А еще хорошо бы сбегать за апельсиновым соком, у нас он закончился. Да и молока осталось на донышке…

– Но…

– И постирать ту груду белья, в которой потерялся Джордж, то есть Джорджия, – сказал папа. – У меня так и не дошли до него руки.

– И высушить, – добавила мама серьезным тоном, хотя было видно, что она еле сдерживает улыбку. – И погладить в принципе тоже будет не лишним.

– А как же…

– И решить очень сложную задачу по статистике, – продолжал папа.

– И дописать реферат.

– И знаешь еще что?

– Все, все, стоп! Я поняла! – Я замахала руками. – Я согласна идти спать!

Мы все засмеялись, и я стала убирать шахматные фигуры в коробку. А потом папа с мамой вдруг хитро переглянулись, и папа сказал:

– Ладно. Давай еще одну, последнюю партию. А потом сразу в кровать.

Да уж, непростая штука эта ваша демократия.

Глава 12. Лулу

Была середина ноября. Оля с Лешей присылали нам фотографии засыпанных снегом дачных сосен. Бабушка с Дедушкой укрывали на зиму виноград и кусты роз.

А в Нью-Йорке было тепло и солнечно, как будто снова вернулось лето. Зимой и не пахло.

По случаю такой хорошей погоды мы с классом поехали на экскурсию в зоопарк.

Утром мы собрались на площадке около школы. За оградой нас ждал желтый школьный автобус, такой, какие показывают в американских фильмах.

Мисс Джонсон раздала нам одинаковые оранжевые футболки с кометой на груди, эмблемой нашей школы, – чтобы ей было легче отличить нас от других детей в зоопарке, да и чтобы сами мы не отстали от группы. Футболки по размеру были рассчитаны скорее на пятиклассников, чем на нас, поэтому мы натянули их поверх одежды и теперь были похожи на выводок оранжевых гномов, а не на скопище комет в открытом космосе.

– Дорогие кометы! – прокричала мисс Джонсон. – У меня важное объявление!

Но кометы не слушали, гномы – тоже. Кто-то полез на турник, кто-то разговаривал о том о сем, а кто-то (а именно – Хэнк и Чарли) мутузили друг друга рюкзаками.

Тогда мисс Джонсон залезла в карман джинсов, извлекла оттуда небольшой свисток и засвистела так громко, что если бы мы и правда были кометами, то от ужаса мы бы точно слетели со своих орбит и шмякнулись на Землю.

– Вот так-то лучше, – сказала мисс Джонсон и сдула со лба свою фиолетовую челку. – У меня к вам вопрос. Как вы думаете, какая самая большая опасность поджидает нас сегодня в зоопарке?

– Нас съест лев? – радостно спросил Чарли.

– Или проглотит крокодил? – подхватил Райан.

– Или задушит удав? – улыбнулась Райли.

– Нет. – Мисс Джонсон покачала головой. – Самая большая опасность – это потеряться.

– Ну вот, – разочарованно вздохнули все. – Это неинтересно.

И снова перестали ее слушать.

Мисс Джонсон свистнула снова, на этот раз даже громче, так что у меня заложило уши.

– Нет, это как раз очень интересно и важно! – продолжила она. – Поэтому я прошу вас выбрать себе партнера. Это будет ваш zoo buddy, зоопарковый друг. Вы проведете весь сегодняшний день вместе: вместе будете ехать в автобусе, вместе гулять по зоопарку, вместе обедать, вместе ехать обратно домой. Так вы точно не останетесь одни. Все ясно?

Все ринулись искать себе пару.

Я направилась было к Райли, но потом остановилась на полпути и стала обдумывать, что я ей скажу. Я уже говорила по-английски простыми короткими предложениями, но часто важных слов мне все же не хватало. …«Привет, Райли, ты будешь моим зоопарковым другом?» Нет, это как-то глупо. …«Райли, поехали в зоопарк вместе?» А как будет по-английски «вместе»? … together… Точно, так и скажу.

Но когда я подняла голову, я увидела, что всех партнеров уже разобрали. Дети выстроились в очередь в автобус парами: Райли была с Эммой, Чарли – с Хэнком, Эмили – с Грейс, а некоторые уже сидели внутри и махали нам из окна.

– Анья, тебе не досталось партнера? – спросила мисс Джонсон.

Я кивнула.

Мисс Джонсон еще раз окинула взглядом кучку оранжевых гномов и заметила Томми, который так и продолжал висеть на турнике головой вниз. Его лица не было видно за оранжевой футболкой, которая была ему велика и обещала вот-вот слететь на землю. Но мисс Джонсон узнала его по мигающим кроссовкам.

– Томми, иди сюда, – крикнула она. – Ты будешь в паре с Аньей.

Ну вот, хорошенькое начало поездки.

Зоопарк был огромный, размером с Бабушкину и Дедушкину деревню, а может, даже больше.

Первой мы увидели носорожиху. Экскурсовод рассказала нам, что животное зовут Келли и ей тридцать два года. По носорожьим меркам Келли уже пожилая женщина, бабушка. Повернувшись к нам попой, Келли лежала в огромной луже – так она спасалась от насекомых, которых в эти теплые дни еще было много.

– Келли, мы тут!

– Келли, ау!

– Келли, как проходит твой день?

Но как мы ни звали ее, как ни улюлюкали из-за ограды, Келли не обратила на нас никакого внимания – даже попой не повела.

Дальше был слон, который посыпал себя из хобота песком – так он принимал душ. Из всего того, что говорила экскурсовод, я уловила только то, что слона зовут Хэппи, то есть Счастливчик, и что раз в месяц ему делают педикюр. Прямо как маме с Олей!

В детской энциклопедии, которую мы любили читать с Лешей, было написано, что в дикой природе слон постоянно странствует в поисках пищи и от этого его ногти стираются. А в зоопарке слона кормят и странствовать ему незачем, так что ногти приходится стачивать сотрудникам зоопарка.

За поворотом мы увидели оленя.

– Рога, смотрите, какие большие у него рога! – закричала Райли.

Если у оленя есть рога – значит, это мальчик. Рога нужны самцам, чтобы сражаться друг с другом за самок, за право стать отцом будущего потомства. У этого оленя рога были такие огромные, что на них, наверное, можно было бы сушить белье, уж папины носки – так точно. Еще один интересный факт из нашего с Лешей чтения: после завершения брачного периода, когда олень уже нашел себе подругу сердца, рога становятся ему больше не нужны и отпадают. А весной вырастают вновь.

Я вспомнила рога, которые висят в гостиной у Бабушки и Дедушки, и мне стало так тепло и радостно на душе!

А потом заговорил Томми. Он шел рядом со мной, как всегда неприветливый и хмурый, и мигал своими кроссовками.

– Ну что, Энна, тебе нравится в зоопарке?

– Да, мне нравится, – сказала я тихо. А потом сделала глубокий вдох и добавила: – Только мое имя Анья, а не Энна. Пожалуйста, называй меня Анья.

– Энна, Анья – не все ли равно, – сказал Томми и толкнул меня локтем в бок – вроде бы по-дружески, но на самом деле не очень.

После оленей нас повели на вечеринку, birthday party. Горилла Тиффани праздновала день рождения.

Тиффани и ее сородичи жили на большой лесной поляне, одна часть которой была огорожена стеклом, чтобы посетители могли наблюдать за животными. Мы тут же облепили стекло.

Сотрудники зоопарка вынесли на поляну большой поднос с капкейками, миниатюрными кексами, украшенными сверху кремом, и разложили их по поляне – на камнях, на траве, на стволе упавшего дерева. Когда они ушли, обезьяны ринулись за угощением, даже не дождавшись, пока именинница пригласит их к столу. Гориллы передвигались на четвереньках, смешно опираясь на согнутые в кулак пальцы рук, которые были у них заметно длиннее ног, – будто гребли веслами. Находя капкейки, самки-гориллы лакомились сами и кормили детей. И только огромный самец с серебристой шерстью на спине, вожак стаи, все съел сам.

Да, феминизмом тут у них не пахло.

Сама же именинница сидела на дереве и терпеливо кормила малыша, который висел у нее на груди. Когда же она все-таки спустилась на землю, неся малыша на голове, именинного угощения больше не осталось. Тогда другая самка, уже хорошенько перемазанная шоколадным кремом, подошла к Тиффани и протянула ей парочку оставшихся кексов.

– Посмотрите, как мило! – воскликнула мисс Джонсон. – Вот это настоящая дружба.

Да… Может, Томми стоит пожить пару недель на этой поляне, чтобы поучиться у горилл дружбе?

После того как все кексы были съедены, в вольер снова вошел сотрудник зоопарка. В руках у него была коробка, завернутая в красную оберточную бумагу и украшенная сверху блестящим серебряным бантом. Он поставил ее перед Тиффани. Подарок! Подарок на день рождения!

Тиффани схватила подарок. Она вмиг разорвала обертку своими огромными пальцами и принялась вертеть коробку, ища, как ее можно открыть. Ребенок так и продолжал сидеть у нее на голове.

Мы прилипли к стеклу. Всем было ужасно любопытно, что же спрятано внутри.

И Томми тоже.

Сначала он вообще стоял в стороне, вдалеке от всех нас, и безразлично грыз ногти. Но теперь, когда Тиффани разворачивала подарок, ему тоже захотелось посмотреть. Томми стал протискиваться ко мне. Я подвинулась, чтобы освободить ему место около ограждения. Но Томми тут же принялся отодвигать меня все дальше и дальше, пока полностью не оттеснил от стекла.

– Томми! – воскликнула я. – Я же так ничего не вижу.

Он даже не обернулся.

Я привстала на цыпочки, попрыгала на месте, но за головами детей и родителей ничего не было видно.

В этот момент все ахнули, а потом хором засмеялись.

– С днем рождения, Тиффани! – прокричал кто-то из детей.

Что же было в коробке, что?

Вскоре толпа стала расходиться, и у меня наконец получилось подойти к ограждению. Пустая коробка из-под подарка валялась на траве, с ней играл малыш. Сама Тиффани убежала в дальний угол вольера и рассматривала подарок, повернувшись к нам спиной. Что ей подарили, я так и не узнала.

Вечеринка закончилась.

Больше всего в зоопарке мне понравились жирафы – наверное, еще и потому, что мне удалось наконец незаметно отделиться от Томми.

Жирафов было пятеро, они гуляли на зеленой полянке, обнесенной высокой металлической изгородью. Четыре жирафа держались вместе – трое взрослых и один малыш, – а пятый стоял поодаль, все время один. Сотрудница зоопарка сказала, что это девочка-жираф, зовут ее Лулу. Лулу новенькая в этом зоопарке, недавно ее привезли сюда из другого штата, и она еще не привыкла ни к новому месту, ни к новым друзьям.

Прямо как я.

Что вам рассказать про жирафов? Жирафы – самые высокие животные в мире, и весят они около тонны. А язык у них черный, чуть ли не с полметра длиной, и такой гибкий, что жирафы могут срывать листья с колючих деревьев, не боясь шипов. И ходят жирафы причудливо – сначала шагают обе правые ноги, потом обе левые. Все это мы с Лешей вычитали в энциклопедии. Жалко только, что я не смогла рассказать обо всем этом одноклассникам. Может, если бы Томми понял, сколько всего интересного я на самом деле знаю, он бы перестал обижать меня?

Жирафы отличаются друг от друга окрасом. У той группы из четырех жирафов, которые держались вместе, шкура была коричневая, в тонкую белую сетку, как Бабушкин клетчатый плед, которым мы накрывались, лежа в гамаке. А у Лулу наоборот – белые полоски были такие широкие, что казалось, будто это на белой скатерти кто-то разбросал высохшие коричневые осенние листья. В общем, даже по ее шкуре было видно, что Лулу не такая, как все.

Весь наш оранжевый класс собрался у ограды возле веселой жирафьей компашки. Двое жирафов постоянно терлись друг о друга шеями, а малявка бегал под ногами у своей мамы, и та вылизывала ему спинку, причесывала.

– Какие милые! – восклицала Райли.

– Какие большие! – говорил Хэнк.

А я подошла поближе к Лулу. Она стояла на другом конце поляны и молча обгладывала листья с деревьев. С теми четырьмя она не разговаривала и не играла. Может, она не знала языка, на котором говорили жирафы в этом зоопарке? Мне казалось, что мы были с ней чем-то похожи, Лулу и я, и, если бы это было возможно, мы бы точно подружились.

После жирафов мы пошли обедать. Нас рассадили за деревянными столиками в кафетерии под открытым небом. Я достала из рюкзака свой ланч: бутерброд с колбасой, бутерброд с сыром, яблоко и бутылку воды. Наконец-то! Я была очень голодная.

Томми вынул из своего пакета бутерброд с арахисовым маслом и джемом, типичный американский ланч. Наши бутерброды лежали рядом и, по-моему, были рады знакомству.

Но Томми так не считал.

– Что это?

– Бутерброд.

– Какой-то странный бутерброд, – хмыкнул Томми. – У вас что, дома хлеба не хватило?

«Хватило, у нас хватило хлеба! – хотела ответить я. – Просто в русском бутерброде один кусок хлеба, а в американском сэндвиче два – один снизу, другой сверху. И если честно, русский мне нравится больше, потому что его легче запихнуть в рот. И вообще, Томми, какая тебе разница, что я ем на обед?»

Но ничего этого я, конечно, не сказала. Просто пожала плечами.

Я вынула свой бутерброд из пакета, открыла бутылку с водой и приготовилась есть.

– Ой, Анья! – воскликнул вдруг Томми и выставил вперед указательный палец, показывая на что-то, что происходило за моей спиной. – Смотри!

Я повернулась, но не увидела ничего необычного. Около фургончика с мороженым выстроилась небольшая очередь из мам с колясками. Рядом на газоне сидела группа детей в зеленых футболках, которые были им великоваты. Видимо, это тоже были школьники на экскурсии.

– А что там такое? – Я повернулась обратно к Томми.

Он сидел, подперев рукой подбородок, и улыбался. Но как-то странно, будто скалился. Что такого смешного случилось? Или радостного?

Я перевела взгляд на стол – и поняла. Моя голубая бутылка лежала на боку, и из нее, булькая, вытекала вода – прямо на мои бутерброды, которые кто-то аккуратно пододвинул к горлышку. Свой же сэндвич Томми предусмотрительно держал в руке.

– Упс. – Томми пожал плечами.

Это был весь мой обед и вся моя вода. Осталось одно лишь яблоко, которое мама утром так долго уговаривала меня взять, а я все отказывалась, почему – сама не знаю… У меня защипало в носу.

Не плакать, только не плакать, сказала я себе. Только не при нем. Я отвернулась и смахнула слезы с глаз.

В это время раздался голос мисс Джонсон:

– Дети, пора заканчивать! Нас уже ждет автобус!

Я выбросила свои мокрые бутерброды в мусорный бак, убрала пустую бутылку в рюкзак и, надкусив яблоко, пошла прочь.

Я брела к автобусу и как будто смотрела на себя со стороны. Мне было так жалко эту девочку с двумя косичками и с яблочным огрызком в руке, которую обижает Томми. А ведь этой девочке еще предстояло сидеть с ним рядом в автобусе всю дорогу домой.

За что Томми так невзлюбил меня? За то, что я не говорю по-английски? За то, что девочка? За то, что я из другой страны? Или просто так, потому что ему нравится обижать тех, кто не может за себя постоять?

Если бы я была дома, в Москве, я бы уж точно не дала себя в обиду. Я бы сказала Томми все, что я о нем думаю. (Хотя если бы это было в Москве, Томми, наверное, звали бы Васей или Петей.) Я бы объяснила ему, что никакие мигающие кроссовки не дают ему права обижать других людей, особенно тех, кто по какой-то причине не может ему ответить. А если бы это не помогло, я бы подошла к учительнице и сказала, что Томми обижает меня и что я отказываюсь ехать рядом с ним. Вот прямо так бы и сказала.

Но знаете, очень трудно постоять за себя, очень трудно дать отпор нахальному мальчишке, если дело происходит в Америке, а ты не знаешь английского. Что я могла сказать Томми? А мисс Джонсон? Ice-cream truck. My name is Anya. Roll on the floor. Pajama party. I pledge allegiance to the flag. Tooth Fairy. George Washington. Согласитесь, негусто.

Хоть Леша и говорит, что раскисать нельзя никогда, наверное, пару раз в жизни человеку все-таки можно чуть-чуть подкиснуть, и сейчас, мне казалось, был именно такой случай.

Мы выстроились в очередь и начали один за другим заходить в автобус, сдавая мисс Джонсон оранжевые футболки. Когда я дошла до своего места, Томми уже сидел у окна, грыз ногти и всем своим видом показывал, что эта поездка запомнится мне надолго.

И что мне было делать?

Мама учила меня, что, если мне грустно или я нахожусь в сложной ситуации, нужно закрыть глаза и мысленно перенестись в свое самое счастливое воспоминание, в то место и время, где тебе было так хорошо, как никогда. Там, говорила мама, можно набраться сил, чтобы справиться со своей проблемой.

Ну что ж. Я закрыла глаза и оказалась в лесу, на нашей с мамой черничной полянке. Я лежала у мамы на животе, буквой Т. Я смотрела на зеленое, с голубым кружочком, небо, и во рту у меня разливался кисло-сладкий черничный сок. Пахло хвоей и мхом. Где-то рядом стучал по стволу дятел: тук-тук, тук-тук.

И, словно напитавшись всем тем, что было здесь, вокруг меня, внутри меня, – черничным соком, и зеленым небом, и лесом, и мамой, – я вдруг вспомнила еще одно английское слово. Очень важное и нужное слово.

Конечно, как я могла его забыть!

– No! – закричала я на весь автобус. Я закричала так громко, что в окнах задрожали стекла и кожа чуть не лопнула на сиденьях. – No! No! No!

На мой крик прибежала мисс Джонсон, прижимая охапку футболок к груди. Она положила футболки на свободное сиденье и мягко взяла меня за плечи.

– Что тут происходит? – спросила она.

Томми вжался в кресло и еще глубже засунул себе пальцы в рот. Ага, испугался? Привыкай, Томми, больше я себя в обиду не дам.

Я посмотрела на учительницу и ответила спокойно, но твердо:

– Tommy – no.

Всю обратную дорогу я ехала рядом с мисс Джонсон – в первом ряду, позади водителя. Она деликатно молчала, у меня тоже не было желания разговаривать. Я сидела, прислонившись к окну, и смотрела на проплывающий мимо нас Нью-Йорк.

Это была не самая веселая экскурсия в зоопарк, что уж тут говорить. И не самый радостный день в моей жизни. Но грустно мне больше не было.

У меня было ощущение, как будто что-то мрачное, что-то плохое осталось в прошлом, позади нас, где-то там, в зоопарке – точно так же, как позади нас оставались многоквартирные дома, яркие вывески магазинов, зеленые дорожные указатели. Я твердо знала, что теперь ни одна мумия, ни один зоопарковый друг, ни один Томми больше не посмеет меня обидеть. А если посмеет, то я сумею за себя постоять.

Жалко только, что я не могла рассказать обо всем этом Лулу. Мне кажется, если бы мы еще когда-нибудь встретились с ней, она бы нагнула ко мне свою длинную шею и, шлепая огромными губами, сказала на своем жирафьем языке: «Анья, ты молодец».

Глава 13. Снежный день

В середине декабря в Нью-Йорке наконец-то выпал снег, и я выучила новое выражение: snow day.

Отдельно слова snow, снег, и day, день, я, конечно, уже знала. Но поставленные рядом, они приобретали новый смысл. Оказывается, если в Америке выпадает много снега, то объявляется снежный день и дети не идут в школу.

Вот дела!

Представляете, если бы такое правило ввели в России? Тогда к концу школы дети бы не умели ни читать, ни писать, ни складывать, потому что снежные дни были бы у нас с ноября по март.

Мама снежному дню не обрадовалась. Ей с папой нужно было идти на лекции, а потом в библиотеку, чтобы готовиться к экзаменам. А с кем теперь оставить меня?

Но вы же знаете мою маму: она обязательно что-нибудь придумает. Например, попросить Исмаила, чтобы тот посидел со мной часок-другой, пока они с папой будут на лекции.

Мы спустились с мамой в вестибюль в надежде на то, что сегодня дежурит Исмаил. Но, как назло, за стойкой возился Строгий. Он разбирал почту и делал записи в учетной книге. Вид у него был еще более строгий, чем обычно. Вот уж с кем с кем, а с этим букой я бы не согласилась остаться ни за какие коврижки. Уж лучше пойти с папой на лекцию по статистике.

Зато около лифта мы наткнулись на маму Хот-дога, которая шла с большой корзиной белья в руках. В нашем доме, как это часто бывает в Америке, в квартирах не было стиральных машин и жильцы стирали и сушили белье в прачечной на первом этаже.

На маме Хот-дога была застиранная толстовка, измазанная краской, в которой она обычно работала над своими иллюстрациями, и клетчатые пижамные штаны.

– Что вы здесь стоите такие несчастные? – спросила она.

– У Ани в школе объявили снежный день, а у нас с Сашей лекции и экзамены. Мы хотели попросить Исмаила присмотреть за ней, но сегодня не его смена.

– Так отдайте Аню нам, – предложила мама Хот-дога. – Мы с Джимми как раз собирались в Центральный парк – кататься на санках.

– А вы уверены? – Мама прижала руки к груди. – Я не хотела бы доставлять вам лишние хлопоты.

– Наоборот, вместе нам будет веселей!

– Ну, если вам это действительно несложно, то мы были бы вам очень признательны, – сказала мама, которая всегда старалась быть воспитанной и культурной.

Чего нельзя сказать обо мне. Потому что я запрыгала и завизжала от радости.

– Woo-hoo! Ура!

– Замечательно, – улыбнулась мама Хот-дога. – Тогда приводите Аню к нам. А в пять часов встретимся у статуи.

– Договорились.

В Центральный парк мы поехали на метро. Инопланетян в этот раз мы не встретили, зато весь вагон был набит детьми в зимних комбинезонах с санками и их угрюмыми родителями, которым из-за снежного дня пришлось пропустить работу.

Когда мы вышли на улицу, выяснилось, что моя шапка куда-то подевалась. Наверное, я забыла ее в метро.

– Ничего, – махнула рукой мама Хот-дога. – Мы с Джимми тоже без шапки. Сейчас не так уж и холодно, тридцать градусов.

В температуре я еще не очень разбиралась, но помнила, как Бабушка говорила, что тридцать шесть и шесть – это температура здорового человеческого организма. Значит, при тридцати градусах действительно должно быть тепло.

В Центральном парке, казалось, собрался весь Нью-Йорк – ну уж точно вся детская его часть. Все спешили покататься на санках и слепить снеговика.

Детские площадки и карусели были закрыты, зато весь остальной парк превратился в сказочный зимний лес. Все вокруг было белым: засыпанные снегом деревья, заснеженные аллеи, пруд, затянутый тонкой коркой льда. Белки и птицы прыгали с ветки на ветку, и на землю летела снежная пыль.

Пройдя немного вглубь парка, мы увидели небольшую горку и уже собрались было на нее залезть, но мама Хот-дога нас остановила. Она сказала, что выросла в Нью-Йорке, знает Центральный парк вдоль и поперек и с полной ответственностью заявляет, что на этой горе нам делать нечего.

– Fine, – насупился Хот-дог и поплелся за мамой. – Ладно.

Следующая горка, которая встретилась нам на пути, была заметно больше первой и плотно усыпана детьми. Издалека она напоминала белую скатерть, по которой двигались разноцветные пятна детских лыжных костюмов – красные, зеленые, голубые. Нам не терпелось присоединиться к ним.

– Ура, мы пришли! – обрадовался Хот-дог.

– Нет, еще не пришли, – замотала головой его мама.

– Ну мам, ну давай покатаемся здесь, – заныл Хот-дог. – Сколько уже можно идти?

Мама Хот-дога остановилась и повернулась к нам.

– Джеймс Роберт Томсон! – сказала она строго.

Я замерла. В Америке у большинства детей есть второе имя. Его обычно используют родители, когда ребенок не слушается или что-то натворил. Примерно как у нас, когда тебе говорят: «Анна Александровна, мы идем в Третьяковку, и точка!» И попробуй возразить.

– Я провела в этом парке все детство. Я знаю, куда я вас веду. Нам осталось совсем чуть-чуть.

Мы вздохнули и молча потопали за мамой Хот-дога, насупившись, опустив головы и волоча за собой санки, которые были у нас одни на двоих.

Я в этот спор не встревала, но полностью поддерживала Хот-дога. Хорошенькое дельце: ехать сюда через весь Манхэттен, трястись в метро в жарком лыжном костюме, а потом брести и брести по парку и смотреть, как другие дети несутся с визгом с горы, когда тебе кататься почему-то не дают. Еще чуть-чуть, и снег перестанет идти, выйдет солнце и все растает, или, наоборот, стемнеет, и нам придется возвращаться домой…

– Ну что, господа ворчуны, – окликнула нас мама Хот-дога. – Как вам такое?

Мы подняли головы. Мы стояли у подножья высокой, крутой горы, и навстречу нам летели дети, очень много детей. Они неслись вниз на чем только можно – на санках, ватрушках, на кусках картона, на подносах для еды, которые выдают в столовой, в корзинах для белья, а кто-то – даже на упаковках из-под пиццы. Посреди горы возвышался снежный горб, на котором санки – или что там у кого было под попой – с разгона подпрыгивали, пролетали несколько метров над землей, падали на снег и неслись дальше, а дети визжали от радости.

– Wow! – одновременно воскликнули мы с Хот-догом. – Вот это да!

Мама Хот-дога спустилась с горы первая – на одной из таких коробок из-под пиццы, а мы устроились вдвоем на Хот-договых санках – я впереди за вожжами, а Хот-дог сзади, выставив руки в стороны, чтобы тормозить, если понадобится. Мы очень здорово смотрелись с ним – желтая и красная фигуры на синих санках.

– Woo-hoo! – прокричал он и оттолкнулся руками о землю.

Наконец-то наступила зима, настоящая зима, такая, какой она и должна быть – со снегом, горкой и санками. А без шапки было еще веселей! Мои косички давно расплелись, волосы развевались на ветру, в ушах свистело.

Мы неслись вниз так быстро, что мне казалось, будто мой живот сейчас прилипнет к горлу. А когда, оторвавшись от трамплина, мы взмыли в воздух и полетели, я закричала во все горло – на русском, потому что, когда вам очень радостно, вам хочется кричать на своем родном языке:

– Ура!!!

Мне кажется, я никогда не каталась на санках так много, как в тот день – ни в Москве, ни на даче, ни в Ласковом. Мы с Хот-догом съезжали вниз и сразу же начинали вновь карабкаться на гору, чтобы побыстрей встать в очередь на спуск. Мы так долго ждали этот snow day, что теперь нельзя было упустить ни минуты.

Когда мы покрылись толстым слоем снега и льда, мама Хот-дога повела нас обедать в небольшую пиццерию недалеко от Центрального парка.

Мы долго стояли в очереди, чтобы попасть внутрь, потому что, как рассказала мама Хот-дога, это была одна из самых известных пиццерий Нью-Йорка. Потом она, правда, добавила, что в Нью-Йорке каждая вторая пиццерия считает себя самой лучшей в городе. А настоящий ньюйоркец – это тот, кто утверждает, что знает, где именно здесь продается самая вкусная пицца.

Мама Хот-дога заказала нам с ним по чашке горячего шоколада с маршмэллоу, чтобы согреться, и пиццу с двойной порцией сыра. Сыра в ней действительно было так много, что, когда я откусывала кусок, расплавившийся сыр растягивался, как жвачка.

Мы с Хот-догом сразу устроили соревнование. Нужно было откусить кусок пиццы и отодвинуться как можно дальше от стола, растягивая сырный трос.

Ничем хорошим, правда, это соревнование не закончилось – наша пицца оказалась на полу.

– Yoshkin kot, – засмеялся Хот-дог.

– Holy moly, – согласилась я.

Потом мы поехали к статуе.

В Колумбийском университете все назначают встречу у статуи – главного памятника университетского городка.

Мы с папой вычитали в интернете, что это бронзовая статуя Афины, греческой богини мудрости. Она сидит на троне, а трон стоит на ступеньках, которые ведут к главному зданию университета. На Афине – университетская мантия, ее руки подняты к небу, а на коленях лежит открытая книга.

Обычно эта статуя выглядит величественно и торжественно. Но сегодня был необычный день.

Снега в Нью-Йорке выпало столько, что замело дороги, и автобусы и метро ходили с перебоями, поэтому занятия отменили не только в школах, но и в университете. Главная площадь студенческого городка была запружена студентами. Они катались на санках и играли в снежки.

Лестница, на которой сидела статуя, была полностью засыпана снегом, и студенты садились на санки и ватрушки и ехали вниз прямо по ступенькам. А кто-то и вовсе притащил надувной матрас, посадил на него целую команду друзей, и матрас несся по лестнице, как корабль по волнам.

Среди людей, кидающихся снежками, я даже разглядела одного или двух профессоров. Конечно же, они были без шапок.

Как хорошо, что ничего этого не видела Бабушка…

Мы подошли поближе к статуе и сели возле нее на заснеженные ступеньки.

– Я хочу поделиться с вами одной важной тайной, – сказала мама Хот-дога, понизив голос. – Только никому не рассказывайте.

Она даже специально стянула с руки варежку и приложила указательный палец к губам.

– Давай, давай, расскажи тайну! – воскликнул Хот-дог.

– Посмотрите на эту статую. Ее называют Альма-матер, в переводе с латыни это означает «кормящая мать», то есть она как бы мама для всех студентов Колумбийского университета. Она следит, чтобы ее дети хорошо учились, – продолжала мама Хот-дога.

Снег все валил и валил, и толстые снежинки падали на ее рыжие волосы белым платком.

– Ну а тайна, тайна-то в чем? – не унимался Хот-дог. – Расскажи!

– Вечно ты торопишься, – улыбнулась его мама. – Тайна заключается в том, что где-то в этом памятнике спрятана сова. А сова, как вы, наверное, знаете, это символ мудрости. По легенде, тот студент, который найдет эту сову первым, станет лучшим учеником своего курса.

– Yolki palki! – закричал Хот-дог.

– No way! – воскликнула я. – Не может быть!

Продолжения рассказа мы не дослушали, потому что тут же полезли на Альма-матер искать сову.

Мы облазили всю статую – с ног до головы, слева направо, вдоль и поперек, и внутрь бы тоже залезли, если б было можно. Мы исследовали ее огромные пальцы ног, венок из лавровых листьев на голове, книгу на коленях, засыпанную снегом, но ничего не нашли.

Хот-дог даже полез на самый верх, чтобы рассмотреть скипетр, который статуя держала в правой руке, но поскользнулся и свалился вниз.

– Yoshkin kot! – заскулил Хот-дог, поднимаясь и стряхивая с себя снег. – Куда же она запрятала эту сову?

В этот момент кто-то из студентов пульнул в своего товарища снежком, но промахнулся и попал в ногу нашей статуе.

– Что это такое! – запротестовала я. – Как не стыдно!

Альма-матер сделана из камня и не может им ответить, разве справедливо закидывать ее снежками?

Я уцепилась за бронзовый факел, который стоял сбоку от трона, и принялась счищать с ног статуи вражеский снежок, как вдруг перед моими глазами что-то блеснуло. Я нагнулась и увидела, что около левой ноги, в складках мантии, спрятался маленький бронзовый совенок. Глаза его были закрыты – ему было тепло и уютно, он мирно спал.

– Вот она! – закричала я так громко, что студенты вокруг нас перестали пуляться снежками и замерли. – Я нашла!

– Flying frogs! Летающие лягушки! – воскликнул Хот-дог и полез ко мне наверх.

– Ну скорее летающие совы, – засмеялась его мама.

Когда подошел папа, уже стемнело. Университетский городок сверкал вечерними огнями: фонарями, светом в окнах аудиторий и гирляндами на деревьях, которые росли по обе стороны центральной аллеи.

– Анечка, а где твоя шапка? – спросил папа.

– Я потеряла ее в метро. Но мама Хот-дога сказала, что сегодня не очень холодно: тридцать градусов. Так что можно и без шапки.

Папа улыбнулся.

– В Америке градусы не такие, как у нас. Тридцать градусов по Фаренгейту – это примерно минус один по Цельсию, холодно. Так что лучше не рассказывай об этом Бабушке.

Папа стянул со своей головы шапку и, подвернув края, надел ее на меня.

Да уж, подумала я. Если собрать все вещи, которые не нужно рассказывать Бабушке, можно написать целую книгу.

Папа поблагодарил маму Хот-дога, пообещал, что в следующий снежный день с обоими детьми побудет или он, или наша мама, и повел меня в библиотеку – ему еще нужно было немного позаниматься.

– See you later, alligator! – крикнул мне на прощание Хот-дог. – Чао-какао!

– In a while, crocodile! – ответила я ему. – Покедова!

Мы с папой шли по университетскому городку. Мои варежки окончательно промокли, и я спрятала их в рюкзачок. Одну руку я засунула в карман куртки, чтобы согреться, а другой держала папу и удивлялась, какие же теплые у него всегда руки, даже зимой и без перчаток.

Папа шел своими гигантскими шагами, я едва поспевала за ним. На каждый папин шаг приходилось три моих. Снег сверкал в свете фонарей.

Мы пересекли центральную площадь и оказались около огромного здания с колоннами, похожего не то на театр, не то на дворец. Это была главная университетская библиотека.

Внутри тоже было очень красиво. Гигантские окна уходили под потолок. Зал освещали хрустальные люстры. Стены были уставлены полками, на которых книг было больше, чем черники на нашей с мамой черничной поляне. И сколько же умных мыслей, наверное, было в них написано! Мне тоже хотелось поучиться в этом университете.

Мама с папой часто брали меня сюда, когда им нужно было позаниматься. Мне нравилось бывать в библиотеке, я чувствовала себя очень взрослой посреди студентов и всех этих умных книг.

Обычно я садилась рядом с мамой или папой, и каждый занимался своим делом.

Если это была мама, она стучала по клавишам компьютера – писала очередной реферат или статью – или читала учебник. Если папа – он исписывал математическими формулами один за другим листы тетради. А я рисовала.

Единственное, что мне не нравилось в библиотеке, так это то, что здесь нельзя было шуметь. Даже водить фломастером по бумаге, и то нужно было тихо.

Есть в большинстве библиотечных залов тоже было нельзя. Но я все равно проносила в кармане печенье и ела его незаметно, стараясь надкусывать и жевать бесшумно, чтобы никто не заметил.

Только сегодня почему-то мне было не по себе.

Мы с папой еле нашли свободный стол – видимо, наигравшись в снежки, студенты дружно двинулись в библиотеку. Молодые люди и девушки сидели в полной тишине, уткнувшись в учебники и не замечая ничего вокруг. Эта библиотека работает круглые сутки, и папа рассказывал, что даже ночью здесь полно народу.

Папа вынул из своего рюкзака бумагу, карандаши и фломастеры и положил все это передо мной, а сам принялся решать какую-то свою математическую задачу. Судя по тому, сколько листов он уже исписал, а сколько исписал и потом перечеркнул, – задача была трудной.

Я попробовала нарисовать статую Альма-матер под снегом: набросала карандашом контур, но получилось совсем не похоже.

В кармане у меня лежал пакетик орехов с сухофруктами, мне его всегда давал с собой папа, чтобы можно было быстро перекусить, но сейчас у меня совсем не было аппетита. Мне было одновременно жарко и холодно, а еще хотелось спать.

Я отодвинула бумагу и фломастеры в сторону и положила голову на стол.

– Солнышко, что с тобой? – прошептал папа.

– Не знаю, – пробормотала я.

Папа положил мне руку на лоб.

– Бедная, да ты вся горишь! Идем домой – ты заболела.

Мама с Бабушкой потом очень долго спорили, что же послужило причиной моей болезни. Мама утверждала, что я заразилась вирусом, а Бабушка считала, что я заболела, потому что каталась на санках без шапки. Спор этот так и не был разрешен, и каждая из них осталась при своем мнении.

Утром мама повела меня к врачу. Вернее, правильней сказать, понесла. Мне было слишком плохо, чтобы самой идти, и я свернулась калачиком у мамы на груди, пытаясь таким образом облегчить ей ношу. Хорошо, что врач принимал в соседнем от нас доме.

Полная медсестра в приемной встретила нас дежурным вопросом:

– Hello! How are you? Добрый день! Как у вас дела?

«How are you?» – стандартное приветствие в Америке, формальность. Обычно на такой вопрос здесь принято отвечать, что у вас все хорошо. А рассказывать длинные истории из своей жизни тут не принято.

Но моя мама очень эмоциональный и искренний человек. К тому же мама – журналист, и ее работа – выведывать разные интересные истории и пересказывать их.

Поэтому она часто расспрашивает людей о том, как у них дела, и всегда внимательно выслушивает их. Однажды, например, мы с мамой опоздали в школу, потому что совершенно незнакомая женщина спросила у мамы, который час, а потом долго жаловалась на свое здоровье. Мама считает, что если уж вы спросили у человека, как у него дела, то должны выслушать его. А если вам до этого нет дела, тогда и спрашивать не нужно.

К тому моменту, как мама внесла меня в приемную врача, она была уже не в лучшей форме. Во-первых, все мамы переживают, когда их дети болеют, особенно если у детей высокая температура. Во-вторых, из-за того, что я заболела и не пойду в школу, маме с папой придется пропустить лекции в университете, а у них на носу экзамены. И в-третьих, я была довольно тяжелая, и маме было нелегко меня нести.

– Как у меня дела? – не выдержала мама. – Вы правда хотите знать, как у меня дела?

– Да… – Медсестра попятилась назад.

– А как вы сами думаете? Если я пришла к вам рано утром с больным ребенком, как у меня могут идти дела? У вас тут поликлиника или парк аттракционов?

С этими словами мама плюхнула меня в мягкое кресло в приемной. Видимо, для продолжения беседы с медсестрой ей нужно было освободить руки. Мама принялась пересказывать на английском то, о чем перед уходом жаловалась папе на русском (я поняла это по знакомым словам).

– Как у меня могут идти дела, если у меня заболел ребенок, если она вся горит и здесь, в отличие от России, я не могу купить ей ни одного лекарства без рецепта? – сказала она, тряся в воздухе руками. – А через несколько дней и у меня, и у мужа экзамены, а мы еще даже не начинали к ним готовиться, а наши родители находятся за океаном, и нам абсолютно некого попросить посидеть с больным ребенком!

Медсестра все больше и больше вжималась в стену.

– Так что дела у меня не ахти как, честно вам скажу, бывало и лучше. А если быть совсем откровенной, то дела у меня плохо!

Ситуация явно выходила из-под контроля, и мне пришлось спасать положение.

– Мам, на вопрос «How are you?» лучше просто отвечать «I am fine!» – прошептала я ей. Затем повернулась к медсестре и сказала так бодро, как могла:

– We are good. We are fine. У нас все хорошо. У нас все нормально, – просипела я с кресла. А потом добавила: – I am sorry. Извините.

– It’s okay, sweetie. Все нормально, дорогая, – с облегчением ответила медсестра.

Решив, что туча миновала, медсестра собралась уже отойти от стены, как вдруг мама двинулась ей навстречу.

Боже мой, что сейчас будет… Видите ли, когда моя мама спокойная, она очень воспитанная и культурная. Но когда она вспылит, то тогда спасайся кто может.

Перед глазами у меня замелькали сцены из фильма ужасов, одна другой страшнее. Вот в стене зияет громадная дыра, а несчастная медсестра пытается выбраться из-под груды кирпичей. Вот воет сирена, в приемную к врачу вбегает отряд полицейских, и маму уводят в наручниках. Вот мама томится в американской тюрьме, свой экзамен она, естественно, не сдала, а мы с папой живем одни и питаемся замороженной едой из магазина, что очень печалит Бабушку.

Но сцена, которая произошла на самом деле, гораздо больше подошла бы для Бабушкиного сериала, чем для фильма ужасов.

Мама приблизилась к медсестре, обняла ее большое и мягкое тело и принялась всхлипывать у нее на плече.

– It’s okay. Все нормально, – повторяла медсестра и гладила маму по спине. – It’s going to be fine. Все будет хорошо.

Когда мама утешилась, а медсестра оправилась от потрясения, нас пригласили в кабинет врача. Мама подняла меня на руки и понесла, крепко прижав к груди. Я обняла ее за шею и прошептала:

– Мам, не волнуйся, ты сдашь свой экзамен. Ты будешь лучшей студенткой на своем курсе. Потому что я нашла сову.

– Какую сову, Анечка? Бедная моя, ты бредишь?

– Сову, которая спрятана в статуе.

Глава 14. Новый год

Я проболела целую неделю – провалялась в постели с высокой температурой и больным горлом. Мама с папой по очереди бегали на занятия и в библиотеку, а все остальное время проводили со мной. В день, когда у них обоих были экзамены, ко мне приезжал дядя Боря и рассказывал смешные истории из их с Лешей юности.

Мисс Джонсон писала маме электронные письма, присылала фотографии и рассказывала школьные новости.

Во-первых, мисс Джонсон устроила в нашем классе праздничную вечеринку, holiday party. Она принесла большую коробку с печеньями, и дети украсили их сладостями – шоколадным кремом, посыпкой и мармеладными мишками, gummy bears, – а потом, естественно, все это съели. Черепаху Джорджию угостили кусочками яблока и дыни, а в террариум ей положили еловые ветки, которые она тут же принялась грызть.

Во-вторых, в последний день перед зимними каникулами в школе прошел концерт. Дети пели песни, которые исполняют на Рождество, на иудейскую Хануку и афроамериканский фестиваль Кванза, а также несколько мусульманских и индийских песен, чтобы праздник был общим для всех учеников нашей школы.

В-третьих, вместо мистера Л. концерт вел мистер Эдвардс – в праздничных красных подтяжках и бабочке вместо галстука. А все потому, что мистер Л. сломал ногу, когда на школьной площадке полез снимать с лестницы мальчика из подготовительного класса. Мистеру Л. наложили гипс, и теперь он передвигался по школе на специальном медицинском самокате: его сломанная нога лежала на подставке, а второй, здоровой, он отталкивался от пола.

И все это я пропустила.

А за несколько дней до Нового года мы с мамой вышли из дома и увидели страшную картину: на тротуаре возле подъездов лежали елки. Выброшенные елки.

Вы представляете?

Это были прекрасные, зеленые, густые елки, они еще пахли хвоей, и с ними можно было отпраздновать еще не один Новый год (ну уж один – это точно!), но они лежали на боку, отслужившие, отвергнутые и ненужные.

В Москве еще полным ходом шло приготовление к Новому году, витрины магазинов были украшены новогодними гирляндами и мишурой. Взрослые покупали зеленый горошек для оливье, дети писали письма Деду Морозу. Кто-то наряжал у себя дома елку, кто-то вообще только ехал на рынок, чтобы ее купить, а здесь, в Нью-Йорке, их выбрасывали на улицу!

Ну как так можно?

Для большинства американцев самый главный зимний праздник – это Рождество, его празднуют двадцать пятого декабря. А Новый год здесь отмечают не так торжественно, как в России, и второго января дети уже идут в школу, а родители – на работу. В общем, одно расстройство.

Хорошо хоть в русской школе устроили новогодний праздник.

И я позвала на него Хот-дога.

У входа в зал гостей встречала Надежда Станиславовна. Она была в нарядном платье, в туфлях на высоких каблуках, а вместо бус на ее большой груди висела серебряная мишура и создавала праздничное настроение. Вот это я понимаю – настоящий Новый год!

Когда все расселись, Надежда Станиславовна вышла на сцену. Мне всегда казалось, что она выбрала себе не ту профессию. Надежда Станиславовна должна была стать не директором школы, а оперной певицей. Потому что каждая речь, которую она произносила, пусть даже это было объявление о математическом конкурсе, напоминала оперную арию.

Вот и сейчас Надежда Станиславовна отводила в сторону то одну руку, то другую, ну прямо как Монсеррат Кабалье, и почти что пела. О том, как важно нам всем в новом году учиться еще лучше, чем в уходящем, помнить падежи, предлоги и окончания. Выводить буквы в прописях, обязательно с наклоном, учить таблицу умножения и великие произведения Александра Сергеевича Пушкина. Слушать старших, помогать младшим, уважать учителей, радовать родителей. А еще хорошо кушать, много спать, не забывать гулять на свежем воздухе, быть здоровыми и счастливыми. И так далее, и тому подобное, и еще много всего в том же духе.

– О чем она говорит? – спросил Хот-дог.

– Поздравляет всех с Новым годом, – отозвалась я. – Только очень долго.

– А теперь, дети, – продолжала Надежда Станиславовна, – что нам нужно сделать, чтобы начать праздник?

Дети молчали.

– Правильно, – ответила она сама себе. – Зажечь елку.

Надежда Станиславовна многозначительно посмотрела на папу Марка. Папа Марка был главным программистом в одной очень известной американской компании и поэтому отвечал в нашей школе за все технические вопросы. Он кивнул и полез под елку.

– Давайте все вместе! Раз, два, три – елочка…

– Гори! – крикнули дети.

– Та-а-а-а-ак, – покачала головой Надежда Станиславовна. – Сразу видно, кто утром не ел кашу. Давайте-ка погромче! Раз, два, три…

– Что они кричат? – поинтересовался Хот-дог.

– Просят, чтобы елочка зажглась.

– Так, может, надо просто включить гирлянду?

– Просто включить – неинтересно.

– Елочка, гори! – во второй раз прокричали дети.

Надежда Станиславовна взмахнула руками, будто дирижер Большого театра. Но елочка осталась стоять как стояла. Папа Марка ползал по полу, что-то дергал, прилаживал, но елка так и не зажглась.

– Я ж говорю, надо просто включить, – пожал плечами Хот-дог.

Зал зашелестел. Дети хихикали, взрослые нетерпеливо вздыхали.

– Так, так. Ничего страшного, дети! – провозгласила Надежда Станиславовна, которую сложно было сбить с намеченного курса. – Сейчас к нам придет наш главный гость. Я думаю, он поможет нам зажечь елочку. Как вы думаете, кто это?

– Дед Мороз? – предположил кто-то во втором ряду.

– Правильно! Дед Мороз! – просияла Надежда Станиславовна. – Но сначала его нужно позвать. Дед Мо-роз!

– Дед Мо-роз! – закричали дети.

– Нет, нет, так не пойдет! Громче!

– Дед Мо-роз!!

– Что же так тихо? Он старенький, не слышит, нужно громче.

– Дед Мо-роз!!! – Мы закричали так громко, что если раньше Дед Мороз просто плохо слышал, то сейчас он наверняка оглох.

– Ну что же это вы, Надежда Станиславовна, на меня наговариваете. – Из-за кулис послышался густой бас, и Дед Мороз торжественно вышел на сцену. – Не такой уж я и старый. Здравствуйте, дети!

– Здравствуйте! – ответила за всех Надежда Станиславовна.

Все сидели молча, ни у кого больше не было сил.

Дед Мороз был в ярко-красной шубе, отороченной мехом, и опирался на посох, обклеенный серебряной мишурой. На лоб у него была надвинута красная шапка, а белая борода с усами была такая густая и длинная, что из всего лица были видны только глаза.

Дед Мороз был в отличном расположении духа.

– Какую красивую елку вы нарядили для меня, ребята! – сказал он. (Надежда Станиславовна повесила на елку столько украшений, что еловых веток за ними практически не было видно.) – Ой, порадовали старика.

Хот-дог не понимал, что происходит, и все время задавал вопросы то мне, то маме.

– Какой у вас интересный Санта – в длинном халате. А как же он сможет пролезть по трубе в камине?

– Его зовут Дед Мороз, и он не лезет ни в какую трубу, – объяснила мама. – Он просто приезжает ночью на санях, тихонько заходит в дом и кладет под елку подарки.

– Ох, детки, – запричитал со сцены Дед Мороз. – Снегурочка-то моя припозднилась. Все трудилась, трудилась, вам подарки готовила. А без нее мне, старому, тяжело. Давайте-ка позовем ее.

– Сне-гу-ро-чка! – пробасил Дед Мороз и ударил жезлом об пол.

Дети вздрогнули, но остались сидеть молча. Видимо, все свои силы они потратили на неудачную попытку зажечь елку и вызов Деда Мороза.

Дед Мороз вопросительно посмотрел на Надежду Станиславовну.

– Неужели дети не хотят увидеть Снегурочку? – спросил он обиженным голосом.

– Конечно хотят! Правда, дети? А ну-ка давайте вместе: Сне-гу-ро-чка!

– Сне. Гу. Роч. Ка, – промямлили дети, так уж и быть.

– Еще! Еще!

– Сне.

– Гу.

– Ро.

«Ро» прозвучало совсем тихо. Очевидно было, что на «чка» никого уже не хватит.

– Чка! – закричала Надежда Станиславовна и на этот раз многозначительно посмотрела на Юлиного папу. Юля рассказывала, что ее папа работал в банке, но всю жизнь мечтал стать музыкантом, поэтому в нашей школе он отвечал за музыкальное оборудование.

Юлин папа нажал что-то на своем компьютере, и заиграла музыка.

Из-за кулис выпорхнула Снегурочка и принялась танцевать что-то наподобие русского народного танца. Она была одета в короткое ярко-синее платьице с меховым воротником и манжетами, на голове у нее красовался серебряный кокошник. Снегурочка плавно разводила руки в разные стороны, приставляла указательный палец к подбородку и, упершись кулаками себе в талию, выворачивала ногу в белом сапожке, касаясь пола то носком, то пяткой.

– С Новым годом, дети! – воскликнула она, когда закончила свой танец и встала возле Деда Мороза. – Как я рада всех вас видеть!

– Holy moly guacamole! – воскликнул Хот-дог. – Святые небеса!

Все оглянулись на Хот-дога. Он что, никогда не видел Снегурочку?

– Is this his girlfriend? – спросил Хот-дог маму. – Это его девушка?

– Girlfriend? Нет, нет! – улыбнулась мама. – Герлфренд! Саша, ты слышал?

– Тогда кто она? Эльф? Такой русский эльф?

– О боже, русский эльф. – Мама не выдержала и прыснула со смеха.

– Смотри, Джимми, – сказал папа. – Это Снегурочка, она внучка Деда Мороза. Она помогает ему разносить подарки.

– Вот это да! Мне нравится ваш русский Новый год!

Тем временем новогоднее представление было в самом разгаре. Кряхтя, Дед Мороз поднялся со своего стула и, опираясь на посох, спустился в зал.

– Ой, какая симпатичная! – Он остановился около девочки в пышном белом платье. – Как тебя зовут?

– Elizabeth, – громко ответила девочка.

– Элизабет? Значит, по-нашему Лиза. Ну расскажи, Лизочка, какой стишок ты выучила для Дедушки Мороза?

Лиза резво вскочила со стула и побежала на сцену, Дед Мороз еле поспевал за ней. Она встала около елки, изящным жестом расправила складки на платье и отчеканила на весь зал:

– V lesu rodilas yolochka. V lesu ona rosla.

Мама у Лизы была из России, а папа – американец, и в семье говорили в основном по-английски, поэтому русский у Лизы был с американским акцентом.

– Zimoy i letom stroynaya, zelyonaya byla.

– Ой молодец наша Лизочка, как постаралась! – похлопал ей Дед Мороз.

Он поблагодарил Лизу и вручил ей подарок.

– Так, кто еще у нас тут есть… – Дед Мороз снова спустился в зал.

Облокотившись о посох, он прошелcя вдоль первого ряда, внимательно всматриваясь в детей, но никто ему не приглянулся.

Мы сидели во втором ряду: мама, папа, я, а с самого края – Хот-дог.

О нет, только не это!

– Ух ты, какой милый рыжий мальчик! – пробасил Дед Мороз.

Хот-дог вжался в стул.

– Да не стесняйся ты! – Дед Мороз взял Хот-дога за руку и потащил за собой на сцену.

Мама побежала за ними.

– Я буду переводить, – объяснила она Деду Морозу. – Он не понимает по-русски.

– Так это американский мальчик? Ой, как интересно! – обрадовался Дед Мороз и зачем-то погладил себя круговым движением по животу, как будто собирался этого американского мальчика съесть.

Хот-дог так густо покраснел, что его лицо стало сливаться с шубой Деда Мороза. Бедный мой Хот-дожик, прости! Я просто хотела показать тебе настоящий русский Новый год…

– Как тебя зовут, американский мальчик? – прогремел Дед Мороз и снова торжественно стукнул посохом об пол.

Хот-дог вжал голову в плечи.

– What is your name? – перевела мама.

– Jimmy.

– Джимми? Замечательно, просто замечательно! И чем же ты, Джимми, можешь порадовать Дедушку Мороза?

– Ты знаешь какую-то песенку или стихотворение про зиму? – спросила мама.

– А зачем это? – удивился Хот-дог.

– Чтобы Дед Мороз подарил тебе подарок.

– А что, бесплатно он не дарит?

– Ну как сказать… Дарит. Но очень любит, когда дети тоже готовят для него какое-то поздравление.

– Но у меня нет никакого поздравления. – Хот-дог испуганно замотал головой. – Я не учил никаких стихов.

– Ну хоть что-нибудь! – взмолилась мама. – Что-нибудь веселое и праздничное.

Хот-дог посмотрел на меня глазами, полными отчаяния, как тогда перед дверью миссис Хокинс. Да, этот русский Новый год он запомнит на всю жизнь.

– Ну же, Джимми, давай! – ласково сказала Снегурочка и снова приставила указательный пальчик к подбородку. – Дедушка ждет.

О боже, что сейчас будет? Зачем я притащила его сюда, моего американского друга, моего стеснительного Хот-дога – в самое пекло русского Нового года?

– Окей, – вздохнул Хот-дог. Он набрал в легкие воздуха, отвел руку в сторону, как это недавно делала Надежда Станиславовна, и прокричал на весь зал:

– Yolki palki!

И в этот самый момент елка вдруг зажглась.

Зал взорвался хохотом и аплодисментами. Дед Мороз изо всех сил старался не засмеяться. Он покашливал, крепко сжимал посох и покачивался на стуле, как будто ему очень нужно в туалет, но все равно, видимо, тихонько посмеивался, потому что белая борода его ритмично подрагивала. Снегурочка прикрывала рот ладонью. А папа Марка наконец смог вылезти из-под елки.

– Горит! – закричала Надежда Станиславовна. – Ура!

Бедный Хот-дог смотрел на всех нас со сцены и совершенно не понимал, что тут происходит, как он вообще сюда попал и что за странные люди эти русские.

– Can I go now? – взмолился Хот-дог. – Мне можно уже идти?

К нему подошла Снегурочка.

– Спасибо, Джимми! – сказала она по-английски. – Ты помог нам зажечь елку. Замечательное выступление! Деду Морозу очень понравилось. Ты честно заслужил свой подарок.

С этими словами Снегурочка вынула из Дед-Морозового мешка набор конфет «Новогодний» (на нем правда так было написано русскими буквами!) и вручила Хот-догу. А потом притянула его к себе и обняла.

– Happy New Year, Jimmy! С Новым годом, Джимми!

Затерявшись в складках Снегурочкиного синего платья, где-то между мишурой и меховой оторочкой, Хот-дог снова залился краской. Но вид у него был абсолютно счастливый.

Новый год мы встретили дома, втроем.

Хот-дог уехал к своим бабушке и дедушке. Дядя Боря и тетя Лена катались на лыжах. Исмаил отмечал Новый год со своими детьми и внуками. Папины университетские друзья разъехались по городам и штатам, где жили их родители. А мамины однокурсники пошли праздновать Новый год в ресторанах и барах Нью-Йорка. Мама сказала, что они ищут приключения на свою голову.

– А ты не хочешь пойти с ними и тоже искать приключения? – удивилась я.

– Да зачем мне? Я уже нашла.

– Нашла?! Какие? Расскажи!

– Ну смотри, – улыбнулась мама. – Одно приключение – высокое и худое. Другое – с двумя косичками, очень говорливое. Оба любят играть в шахматы.

Елку мы купили заранее, на том рынке, где когда-то встретили тетю Мотю. А вот игрушки из-за моей болезни и из-за экзаменов мамы и папы пришлось покупать в последний момент, и получилось негусто: один набор шаров, одна гирлянда, несколько нитей мишуры, зато очень много полосатых карамельных тросточек, которые вешают здесь на елку, – они продавались в магазине за углом. В результате елка получилась какая-то невеселая. Наверное, потому, что все наши елочные игрушки остались в Москве.

Единственное, что мы привезли с собой, – это стеклянный серебряный шар, который на прошлый Новый год мне подарила Оля. На нем был нарисован мальчик, который катил по снегу белый ком – лепил снеговика. Я повесила этот шар на самое видное место.

В четыре часа дня мы позвонили Оле и Леше, чтобы поздравить их с Новым годом – у них он только что наступил, потому что Москва опережала Нью-Йорк на восемь часов. Оля с Лешей были на даче, Ляля уютно лежала на полу перед камином. Елку они покупать не стали, а нарядили на улице сосну Анюту. Анюта стояла в снегу и мигала разноцветными огоньками.

Я попыталась поговорить с Лялей через компьютер. Но собаки узнают людей по запаху, а моего запаха она не чувствовала, и как я ее ни звала, она даже не повернулась в мою сторону.

Потом мы позвонили Бабушке с Дедушкой. Они, наоборот, нарядили елку в гостиной, да еще и обмотали мишурой свои знаменитые оленьи рога. Мне очень понравились эти новогодние рога, папе – чуть меньше. Еще за их праздничным столом я разглядела кувшин с моим любимым сливовым компотом. Такой компот из Дедушкиных слив умеет варить только Бабушка, даже у мамы он не получается.

Потом мама резала овощи для салата оливье, а мы с папой играли в шахматы. С оливье у нас в семье очень строго: Оля говорит, что если на Новый год на столе не будет оливье, то Новый год просто не наступит.

Потом – поскольку все домашние обязанности мама с папой делят поровну – они поменялись ролями: мама пошла принимать ванну и готовиться к празднику, а мы с папой накрывали на стол и делали бутерброды с икрой из русского магазина.

Потом наконец наступил Новый год.

Мы чокнулись: мама с папой пили шампанское, я – апельсиновый сок.

На улице было тихо – ни фейерверка, ни музыки не было слышно. Такое впечатление, что Нью-Йорк вообще не заметил, как настал Новый год. Даже в квартире около лифта, где жили те два студента-хулигана, никто не гулял и не праздновал. Я специально вышла в коридор, чтобы послушать.

Салат оливье стоял на столе едва тронутый, украшенный веточкой петрушки, рядом с ним – недоеденные бутерброды с икрой. По праздникам родители привыкли готовить на большую семью, а сейчас нас было только трое.

Я хотела еще раз позвонить Оле с Лешей и Бабушке и Дедушке, но мама сказала, что у них сейчас раннее утро и они наверняка еще спят.

Я поцеловала маму с папой и пошла спать. Потушила свет в нашей комнате, накрылась дяди-Бориным одеялом, обняла Штанишкина и стала смотреть в окно. В доме напротив было темно, все спали, будто никакого Нового года и не было. Снега тоже не было – только дождь и ветер.

Как бы я хотела сейчас оказаться на даче с Олей, Лешей и Лялей, возле сосны Анюты, чтобы под ногами скрипел снег и пахло настоящей зимой. Или сидеть за столом у Бабушки с Дедушкой – под рогами, обмотанными мишурой, и пить сладкий сливовый компот.

Глава 15. Невероятное путешествие

Каждое воскресенье после завтрака нам звонила Оля. Она интересовалась нашей культурной жизнью в Нью-Йорке.

– Какие музеи вы уже посетили? – спрашивала она.

– Мамочка, мы посещаем только библиотеку. Ни на что другое у нас просто нет времени, – терпеливо отвечала мама.

– А мюзиклы на Бродвее?

– Вместо них мы ходим на детские площадки.

– Обязательно сходите на балет! В Нью-Йорк как раз приезжает Мариинский театр.

– Обязательно сходим, – обещала мама.

Потом звонила Бабушка – ее интересовали совершенно другие вопросы.

– Как питается ребенок?

– Ну как вам сказать, Татьяна Борисовна… готовлю борщ, но Аня его больше не любит. Ест то, что дают в школьной столовой.

– И что там дают? Суп? Котлеты?

– Бутерброд с арахисовым маслом и вареньем.

На том конце интернета у Бабушки, видимо, резко подскочило давление.

– Бутерброд? С вареньем? На обед? А как же суп?

– Супа там не дают.

– А еще говорят, что у них там демократия! – возмущалась Бабушка.

– Ну, демократия и суп – это немного разные вещи, – пыталась объяснить мама.

– А котлеты? Ты делаешь ребенку котлеты?

– Обязательно.

– Только ни в коем случае не из покупного фарша. Только домашний, через мясорубку!

Поэтому, когда в конце февраля у меня наступили каникулы, мы решили, что первым делом нужно выполнить обещания, данные Бабушке и Оле, – хорошо поесть и сходить в музей.

Бабушка, наверное, предпочла бы, чтобы мама наварила борща и нажарила котлет, но мы решили сходить в китайский ресторан. И, честно говоря, этот ресторан сам оказался чем-то похож на музей. В центре стола, за который нас посадили, находился вращающийся диск, на котором было легко передавать друг другу блюда с едой – повернул, и тарелка уже перед папой. Нам налили в пиалы зеленый чай, принесли на больших тарелках мясо, рис и лапшу, но ни вилок, ни ножей не дали. Есть нужно было двумя деревянными палочками, которые постоянно выпадали у меня из рук. А если после долгих попыток мне все-таки удавалось соединить их вместе и захватить немного риса, то рис непременно падал на стол на полпути к моему рту. В общем, то еще приключение.

Когда мы закончили есть, к нам подошел официант и принес нам на блюдечке счет и три небольших печенья, похожих на пельмени, каждое завернутое в маленький целлофановый пакетик.

– What is it? – спросила я. – Что это такое?

Официант, пожилой китаец с седеющими волосами, как оказалось, говорил по-английски еще хуже, чем я. Это меня очень порадовало. Он что-то объяснял нам на китайском, размахивал руками, а потом таинственно произнес:

– This is your future. Это ваше будущее.

Мама объяснила мне, что печенье следовало разломить на две части. Там внутри спрятана записка, в которой предсказывалось мое будущее. Все это напоминало сказку про Кащея Бессмертного, жизнь которого находилась на конце иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а заяц в ларце и так далее.

Я заерзала на стуле от нетерпения.

– Так. – Мама развернула свою записочку первой и прочитала: – Для любящего сердца нет ничего невозможного.

– Это точно про нашу маму, – улыбнулся папа и надломил свое печенье. – Пишут, что сегодня сбудется мое самое заветное желание. Ну что ж, замечательно.

А мне? Что же предскажут мне? От волнения я долго не могла вскрыть пакетик, и мне пришлось попросить папу, чтобы он надорвал краешек. Наконец я извлекла печенье из обертки, с хрустом разломила его на две части и вынула тоненькую бумажную полоску. Я протянула ее маме.

– Ну что там? Что?

– An unbelievable journey awaits you, – прочитала мама торжественным голосом. – Вас ожидает невероятное путешествие.

Если под невероятным путешествием имелось в виду посещение Нью-Йоркского музея современного искусства, то я хочу вам сказать, что китайская предсказательная машина явно поломалась. Потому что этот музей оказался сплошным разочарованием. Такое впечатление, что все художники, чьи картины не приняли в Третьяковскую галерею, отнесли их сюда.

На одной из картин, например, пять женщин водили хоровод на поляне, при этом они были абсолютно голые. На другой стояли мужчина с женщиной, и у каждого на голову зачем-то была нахлобучена наволочка. Они целовались, но я думаю, что через ткань у них это получалось плохо. Или вот вам произведение искусства: гигантский холст, забрызганный тонкими струйками белой, черной и коричневой краски. Да я и то нарисовала бы лучше!

А в еще одном зале аккуратными рядочками висели тридцать две маленькие картины, на каждой из которых была изображена консервная банка с супом – томатным, куриным, овощным. Как будто это был не музей, а продуктовый магазин.

– Да уж. – Я покачала головой. – Это вам не богатыри.

Мама с папой объяснили мне, что это – современное искусство и что оно действительно отличается от тех картин, которые я привыкла видеть в Третьяковке. Такое искусство пытается удивить зрителя, вызвать у него сильные эмоции.

– Пойдем, сейчас я покажу тебе один из самых известных экспонатов в этом музее, – сказала мама. – А ты постарайся не думать, а чувствовать.

Я кивнула, и мы с мамой двинулись дальше, оставив папу рассматривать банку с томатным супом.

Знаменитым экспонатом оказалась не картина, не скульптура, а я даже не знаю, как это правильно назвать. Это была белая кухонная табуретка, поставленная на постамент, а из сиденья у нее торчало велосипедное колесо.

Вот около этой табуретки все и произошло.

– Мне что-то не нравится, – насупилась я. – Ерунда какая-то.

– Но видишь, ты испытала сильные эмоции, хоть и отрицательные, значит, что-то в этом есть.

Я пожала плечами.

– А может, художник просто рассердился? Например, упал с велосипеда, разодрал коленки и от злости воткнул колесо в табуретку?

– А давай узнаем. Постой тут.

Мама направилась к сотруднице музея, которая стояла в углу зала, буквально в нескольких метрах от нас.

Я видела, как эта молодая девушка в очках что-то увлеченно рассказывала маме и чертила руками в воздухе круг, видимо изображая колесо. Мама внимательно слушала, улыбалась и кивала, вид у нее был очень довольный. От этой табуретки мама явно испытывала положительные эмоции.

А потом раз – и я вдруг потеряла маму из виду. В наш зал хлынула какая-то туристическая группа, и я больше не видела ни маму, ни девушку-экскурсовода – только лес брюк и платьев.

Я пыталась протиснуться между ними, пыталась объяснить, что мне нужно пробраться к маме: – Мама! Мама! Mom! Mom! – но они не слышали меня. В ушах у них были наушники, наверное, они слушали аудиоэкскурсию.

Что же делать?

Я подошла вплотную к табуретке, повернулась лицом к туристам и замахала руками, как Леша, когда он встречал нас на перроне. Может, они наконец обратят на меня внимание?

И они обратили.

Они заулыбались, сгустились вокруг меня и стали фотографировать на свои мобильные телефоны. Они вздыхали от умиления, переговаривались между собой, а некоторые принялись сюсюкать со мной на смеси английского и какого-то своего языка.

– So cute! Какая милашка! – говорили они, а потом лопотали что-то непонятное.

А какая-то назойливая тетя – небось еще одна тетя Мотя – даже присела на корточки и начала гладить меня по голове и щупать мои косички, которые, между прочим, мама переплетала мне утром несколько раз.

У меня в голове тотчас же завыла сирена и замелькали красные и синие огоньки, словно пожарная машина ехала на пожар.

Никто, никто, кроме моей семьи, моих близких друзей и моего врача, не имеет права трогать меня! Так учила меня мама. А то, что нельзя вступать в разговоры с посторонними, было известно всем детям еще со времен Красной Шапочки.

Почему бы этой второй тете Моте самой не отрастить косички, и пусть тогда щупает их сколько ее душе угодно, подумала я. Или пусть разглядывает табуретку с колесом, для этого ее сюда и поставили! Но зачем трогать незнакомого человека, ребенка? Они же не трогают незнакомых взрослых!

Все, мое терпение лопнуло.

Я воспользовалась тем, что тетя Мотя сидела на корточках, а значит, была в не очень устойчивом положении. Я силой протиснулась между ней и ее подругой. Тетя Мотя потеряла равновесие и завалилась на пол. Стоявшие рядом бросились ее поднимать. Образовалась суматоха, и я смогла вырваться на свободу!

Но ни мамы, ни сотрудницы музея в том углу уже не было.

Я выбежала в коридор, там была толпа народу. Вдалеке, около лестницы я увидела мамины кудри и ее красное пальто.

– Мама, мама! – закричала я, но мама не слышала.

Она неспешно спускалась по лестнице, а я бежала за ней, продираясь сквозь толпу, и удивлялась, почему это она так спокойна, если только что потеряла ребенка. И почему с ней рядом нет папы, и почему он тоже не ищет меня?

Мама спустилась на первый этаж. Слава богу, подумала я, сейчас она остановится, чтобы взять в гардеробе мою куртку, и я наконец-то догоню ее. Но мама направилась прямиком к выходу.

Я ринулась за ней, но от волнения застряла во вращающейся двери, и мне пришлось проехать лишний круг, перед тем как я смогла выбраться на волю.

К тому времени, как я выбежала на улицу, мама была уже далеко впереди, и я еле разглядела в толпе ее красное пальто. Я бежала за ней один, два, три квартала, обегая фонарные столбы и баки с мусором, врезаясь в ничего не понимающих прохожих и не забывая при этом останавливаться у светофора и ждать зеленого света, потому что я все-таки очень благоразумный человек.

На четвертом перекрестке я остановилась.

У меня больше не было сил ни бежать, ни протискиваться через толпу, у меня вообще не было сил. К тому же мне было очень холодно. Конечно, это не московская зима, но все же был февраль, а на мне не было верхней одежды.

А еще, чего уж скрывать, мне было довольно грустно. Вокруг меня был этот чужой каменный город с его небоскребами и желтыми такси, которые гудели почем зря. Вот, вот до чего все дошло! Вот он, этот ваш Нью-Йорк! Елки-палки!

И тогда я встала посреди Пятьдесят третьей улицы на Манхэттене и что есть мочи закричала:

– Мама!

Я кричала так долго и так громко, так широко открывая рот, а на улице было так холодно, что, если верить Бабушке, я наверняка подхватила ангину, бронхит и двустороннее воспаление легких одновременно.

И, как оказалось, – не зря. Мама наконец обернулась и в недоумении посмотрела на меня.

Только это была не мама.

То, что происходило дальше, я помню смутно. Ненастоящая мама подбежала ко мне и принялась задавать какие-то вопросы. Потом, когда она поняла, что по-английски я говорю с трудом, она взяла меня за руку и отвела к полицейскому, который дежурил на перекрестке неподалеку. Тот проговорил что-то в квакающую рацию, и вскоре за мной приехала настоящая полицейская машина – такая, которую показывают в американских фильмах и в которой перевозят преступников, честное слово! – и увезла меня в полицейский участок.

Однозначно, предсказание печенья из китайского ресторана сбывалось.

В участке мной занимались двое полицейских в темно-синей форме с золотой звездочкой на груди. Все как в кино.

Одного из них звали офицер Гомес. Он был небольшого роста, мускулистый и бритый налысо. Другую звали офицер Паркер, у нее была темная кожа, она была крупная, с огромной копной тонких косичек, которые едва влезали под ее фуражку. Косички были похожи на те, что у Райли, только без бусинок.

Офицеры Гомес и Паркер посадили меня на стул и накрыли пледом, хотя в участке было тепло и я уже согрелась.

– What is your name? Как тебя зовут?

– Анья, – ответила я. А потом добавила: – Анна, Анечка, Анюта, Аннушка.

Офицеры Гомес и Паркер переглянулись.

– А фамилия?

Я пожала плечами.

Они дали мне листок бумаги и попросили написать мою фамилию.

– Please write your full name.

Я подумала и написала «Anya M.». Так я подписываю в школе свои рисунки.

– И на том спасибо, – вздохнула офицер Паркер. – А где твой дом, Анья М.? Where is your home, Anya M.?

Я задумалась.

К этому моменту я была уже очень сильно рассержена всем происходящим. Тем, что в Нью-Йорке такие странные музеи, в которых нет нормальных картин с богатырями или медведями, а только табуретки. Тем, что мама сначала не замечала, как я ее звала, а потом оказалась не мамой, а совершенно незнакомой женщиной с мамиными кудрями, которая еще зачем-то напялила такое же, как у мамы, красное пальто. Тем, что я осталась совсем одна посреди этого чужого города. Ну и, конечно, тем, что родители вообще привезли меня сюда.

Итак, офицеры Гомес и Паркер хотели знать, где мой дом.

Я вспомнила все, чему меня учили мои самые близкие люди. Мама говорила, что нужно всегда оставаться верной себе и слушать свое сердце. Папа говорил, что, как и в игре в шахматы, в жизни иногда приходится пожертвовать чем-то сегодня ради выигрыша в будущем. Леша учил меня не раскисать и не сдаваться. А еще я вспомнила тот случай, когда его вызвали к директору школы и он молчал как партизан.

Оля говорила, что если ты надеваешь пеструю кофточку, то брюки или юбку к ней нужно подобрать обязательно однотонную. Бабушка учила меня никогда не обманывать. Дедушка говорил, что грибы можно срезать только ножом и никогда не выдирать с корнем…

Основываясь на всех этих советах, я приняла решение. Если говорить правду, а тем более если оставаться верной себе и слушать свое сердце, то мой дом – в Москве и в Ласковом и уж точно не здесь, в этих каменных джунглях.

А если ребенок потерялся, полицейские обязаны доставить его домой, разве нет? И даже если мой путь домой будет длинным и сложным, я готова принести эту жертву ради будущего успеха. И если мне будет грустно и страшно, я не буду раскисать и никогда не сдамся. И пусть они станут расспрашивать меня, пусть даже устроят мне настоящий допрос, но я буду молчать как партизан.

Вот какое я приняла решение. Тем более что китайское печенье предсказало мне невероятное путешествие. Наверное, это и имелось в виду.

– My home is Moscow, – сказала я твердым голосом. – Мой дом – Москва.

– Хорошо. А как зовут твою маму?

– Саша.

– А папу?

– Саша.

Офицеры Гомес и Паркер переглянулись еще раз, и офицер Паркер закатила глаза, прямо как моя мама.

– Ты ходишь в школу?

– Да.

– В Нью-Йорке?

– Да.

– И где твой дом?

– В Москве.

Я решила, что больше ничего им не скажу. Буду молчать как партизан.

Офицеры Гомес и Паркер не сразу поверили мне. Сначала они дали мне карту Нью-Йорка и попросили показать, где именно я живу. Но я только помотала головой и, расставив руки в стороны, показала, что мне нужна карта побольше. Они принесли карту Соединенных Штатов Америки, но я снова замотала головой. Тогда офицер Гомес вышел из кабинета и вернулся через несколько минут, неся в руках старый пыльный глобус.

– А они еще хотели его выбросить… – пробурчал он и торжественно протянул глобус мне.

Я посмотрела на офицера Гомеса немного свысока и мгновенно ткнула пальцем в Москву, а от нее уверенно прочертила пальцем путь до Ласкового. Чем вы тут хотели меня удивить, уважаемые офицеры полиции? Мы с мамой изучаем географию с моих четырех лет!

Я улавливала отдельные фразы из их разговора. Они совершенно не представляли, что со мной делать. Они думали сообщить в Россию, но куда именно? Россия ведь большая… С другой стороны, при чем здесь Россия, если девочка сама говорит, что живет в Нью-Йорке?

Они звонили куда-то по телефонам и рации, искали что-то в интернете, но так ничего не находили. А время шло, за окном уже темнело, и мне, если честно, становилось все грустней и грустней. Но я уговаривала себя не раскисать.

Это всего лишь временные трудности, вроде потери пешки или слона. Нужно подождать еще немного, и тогда офицер Паркер посадит меня на самолет и отправит в Москву к Оле и Леше. Мы поедем на дачу, и там будет снег, настоящий глубокий рыхлый снег, не то что в Нью-Йорке – февраль, и ни одной снежинки. Там на меня набросится Ляля, и мы будем валяться с ней в снегу возле сосны Анюты, и мне будет так хорошо.

А потом – ведь я сказала офицерам Гомесу и Паркер, что у меня два дома, – меня посадят на поезд, и я поеду в Ласковое. Бабушка спустится в погреб, достанет банку сливового компота, и мы будем играть в настольные игры и пить компот. А для папы Бабушка принесет абрикосовое варенье с косточками.

Так, подождите, подождите…

Я словно очнулась от прекрасного сна и замотала головой.

Мамы и папы не будет со мной – ни в Москве, ни у Дедушки с Бабушкой… Ведь только меня привезли в полицейский участок и, значит, только меня посадят на самолет, а потом на поезд. А мама с папой останутся здесь…

И я представила, как мама будет сидеть в библиотеке одна и грустно печатать что-то на компьютере, и никто не подбодрит ее и не поделится с ней орешками. А папа будет прокручивать в мясорубке фарш, а потом мама будет жарить котлеты в шипящем масле на сковородке, но только зачем маме с папой столько котлет, если меня нет с ними… А вечером папе не с кем будет сыграть в шахматы, потому что вы знаете, какой из мамы шахматист. И моя кровать из интернета будет стоять пустая в нашей комнате, и только Штанишкин будет одиноко сидеть на подушке в своих зеленых вельветовых штанах. А мама с папой будут спать рядом на своей кровати, обнявшись, как большая и маленькая ложка, и даже во сне они будут такие несчастные…

И я начала плакать – так горько, что офицеры Гомес и Паркер побросали свои телефоны, рации и компьютер и принялись, как умели, меня утешать.

Офицер Паркер предложила мне пончик, щедро посыпанный сахарной пудрой. И хоть в любой другой момент я бы не отказалась от такого лакомства, ведь мама никогда не покупает мне пончики, потому что в них слишком много сахара, сейчас у меня совершенно не было настроения есть.

А офицер Гомес хотел было предложить мне поиграть в какую-то игру на своем телефоне, но офицер Паркер одернула его, как Бабушка одергивает Дедушку:

– Чему ты учишь ребенка?

А я все плакала и плакала, потому что очень хотела к маме, даже больше, чем тогда, в первый день школы. А за окном уже стемнело, и мне было очень страшно: а вдруг она не найдет меня, вдруг нас разлучили навсегда, вдруг я больше никогда ее не увижу?

Ну зачем, зачем я все это придумала? Никакой я не партизан, а маленькая девочка. Что за глупая идея пришла мне в голову…

– Так, Анья. Давай попробуем еще раз. – Офицер Паркер села рядом со мной на стул. – Расскажи нам про своих родителей, про Сашу и Сашу. Где они работают?

– Они не работают, – всхлипнула я.

– Ну вот опять ты за свое.

– Они учатся.

– Где, где они учатся?

– В Колумбии.

– Они из Колумбии! – воскликнул офицер Гомес. – ¿Hablas Español? ¿Como te perdiste?

От того, что офицер Гомес начал говорить со мной на еще одном иностранном языке, который я не понимала, я разрыдалась еще сильнее.

– Ну ты и болван! – рассердилась офицер Паркер. – Какая Колумбия, если она тебе показывала на глобусе Россию. Колумбия – это Колумбийский университет.

– Да, Колумбийский университет! Columbia University! – воскликнула я.

– А вот это меняет дело! – воспрял духом офицер Гомес. – Что изучает твоя мама Саша?

– Она учится красиво писать.

– А папа Саша? Что изучает в Колумбийском университете твой папа?

– Компьютеры.

– Замечательно, – вздохнул офицер Гомес. – Теперь нам нужно найти двух студентов Колумбийского университета. Обоих зовут Сашами М. Один из них изучает компьютеры, другая – как красиво писать.

– Хорошенькое дельце, – подытожила офицер Паркер.

И тут – вы не поверите – меня прорвало. Словно не я, а какая-то другая девочка в розовой толстовке вдруг повернулась к офицерам Гомесу и Паркер и – заговорила! Не отдельными словами, а целыми предложениями – на английском! Как будто все то, что накопилось у меня внутри за эти месяцы, все думанное-передуманное, но не высказанное полилось сейчас мощным потоком на ничего не понимающих офицеров Гомеса и Паркер, и меня уже было не остановить.

– Where is my mom? I want my mom! I want to go home! I miss Olya and Lyosha and Grandma and Grandpa and Lyalya and Anyuta, the pine tree. New York is so big. Tommy was mean to me. Lulu the giraffe is lonely. Hotdog is my friend. The cookie said I am going on a trip. I don’t like museums in New York. – Где моя мама? Я хочу к маме! Я хочу домой! Я скучаю по Оле, Леше, Бабушке, Дедушке, Ляле и сосне Анюте. Нью-Йорк такой огромный. Томми обижал меня. Жирафе Лулу одиноко. Хот-дог – мой друг. Печенье сказало, что я отправляюсь в путешествие. Мне не нравятся нью-йоркские музеи.

Офицеры Гомес и Паркер стояли как громом пораженные.

– Что происходит?

– Что все это значит?

– Какой жираф? Какой хот-дог? Какое печенье? Оказывается, ты очень хорошо говоришь по-английски?

В этот момент у офицера Гомеса зашипела рация. Он посмотрел сначала на офицера Паркер, потом на меня. Он сделал глубокий вдох, поднес рацию к лицу, нажал на кнопку.

– Да, Анья, – закивал он. – Да, розовая толстовка. Да, две косички, правда, одна уже растрепалась. Да, это она!

Он отключил рацию, медленно положил на стол.

– Анья, похоже, ты нашлась.

Когда в дверном проеме появились мама с папой, я едва узнала их. Папино лицо было белым, как стены в нашей нью-йоркской квартире, пока мы не завесили их моими рисунками. А мамино лицо было красным и таким опухшим, что глаза превратились в черточки. Так бывает, когда человек очень долго плачет.

Мы втроем вцепились друг в друга и плакали навзрыд, так громко, что к нам сбежались полицейские со всего участка. А офицер Паркер держалась-держалась, но потом тоже зарыдала вместе с нами.

– Мамочка, прости, – всхлипывала я. – Сначала я потерялась в музее, а потом я хотела, чтобы меня отвезли в Москву.

Мы с мамой еще долго сидели в обнимку и всхлипывали, накрытые пледом офицера Паркер, пока папа с офицером Гомесом заполняли какие-то бумаги и подписывали документы.

На прощание офицер Паркер спросила маму:

– Почему она не хотела говорить нам ни своего имени, ни адреса?

– Она хотела, чтобы вы доставили ее домой к ее бабушкам и дедушкам, которые живут очень далеко, в России, – вздохнула мама.

– У вас уникальный ребенок, миссис М., – сказала офицер Паркер.

– Я знаю.

Из полицейского участка мы поехали домой на такси. Мы попали в знаменитые нью-йоркские пробки, когда машины не едут, а ползут, водители раздраженно гудят и воют полицейские сирены. Мы ехали так долго, что я заснула у мамы на плече. Она разбудила меня, когда мы уже подъехали к дому. Я открыла глаза и увидела, что пошел снег.

Как тогда, в первый день, мы вышли из желтого такси, прошли через крутящуюся дверь нашего здания, мимо консьержа (в тот вечер дежурил Строгий, но сейчас я была рада видеть и его) и поднялись на лифте.

Хотя Новый год давно прошел, на нашей двери до сих пор висел снеговик, которого мы с мамой склеили из бумажных тарелок. Правда, у него отвалился нос и левая рука. Под дверью лежал половик дяди Бори и тети Лены.

– Видишь, печенье не обмануло: сбылось мое самое заветное желание, – сказал папа. – Ты нашлась.

Он вытащил из кармана ключ и открыл дверь.

В углу гостиной стоял мой маленький стол, на нем сидел Штанишкин и ждал меня. На ковре валялась куча лего, которую я уже давно обещала разобрать. На стене над диваном висела моя любимая фотография: мы с мамой стоим в лесу на нашей черничной поляне, на маме джинсовая панамка, а у меня синее лицо. На столе, накрытая пластиковой крышкой, стояла тарелка с остатками маминого яблочного пирога.

Как говорит Оля, в этом доме хотелось жить.

В тот вечер мама с папой уложили меня спать к ним в кровать, буквой Ш, потому что боялись расстаться со мной даже на одну секунду. Мама с папой мгновенно заснули, потому что они очень переволновались и устали за этот день.

А я лежала между ними и смотрела в окно, как тогда ночью, вскоре после нашего приезда. В оранжевом свете фонарей медленно падал снег. Снежинки танцевали в воздухе, подпрыгивали и кружились. По-моему, они тоже были рады, что я нашлась.

Что-то изменилось – то ли в этом городе, то ли во мне. Свет фонарей больше не казался мне холодным, наоборот, он был нежный, убаюкивающий. На крышах Манхэттена уютно лежал снег, как будто весь город был накрыт теплым белым одеялом.

Перед тем как заснуть, я подумала, что наконец-то вернулась домой и что мой дом – это мама и папа, а моя самая любимая буква в алфавите – буква Ш.

Глава 16. Еще новости

В конце учебного года к нам прилетели Бабушка и Дедушка.

Чтобы добраться до нас, они провели в пути больше суток: сначала ехали на поезде до Москвы, потом летели к нам на самолете. Но они были бодры и полны энергии.

Бабушка сразу же выложила на подоконник свои коробочки, пакетики и скляночки. Потом надела фартук, выяснила у мамы, где у нас хранится мясорубка, и принялась готовить.

Дедушка же встал посреди гостиной на дяди-Борин красный ковер, приподнял одну ногу, скрестил руки на груди и отправился на встречу со своим истинным «я».

Ну а мама, как водится, закатила глаза.

Все было как раньше!

Следующие несколько дней, пока мама с папой готовились к выпускным экзаменам, я показывала Бабушке и Дедушке Нью-Йорк.

Мы наконец-то добрались до статуи Свободы. Она была зеленого цвета и такая огромная, что нам с Дедушкой пришлось подняться на триста пятьдесят четыре ступеньки, чтобы побывать у нее в голове. Бабушку мы оставили внизу, и правильно сделали, потому что к концу нашего подъема мы с Дедушкой еле волочили ноги. Зато изнутри короны открывался вид на весь Нью-Йорк, на мосты, которые соединяли его острова друг с другом, на бескрайний океан. А люди, которые прогуливались внизу по набережной, выглядели сверху микроскопическими, будто песчинки.

Мы сходили в Музей современного искусства, и на этот раз мне понравилось там чуть больше – конечно, не так, как в Третьяковке, но все же. Я показала Бабушке и Дедушке банки с супом и табуретку с колесом и объяснила, что здесь нужно не думать, а чувствовать. И даже не потерялась.

Мы прогулялись по Центральному парку, а потом я накормила Бабушку и Дедушку пиццей в самой известной пиццерии Нью-Йорка – той самой, где мы были с Хот-догом и его мамой.

А еще я позвала к нам в гости Хот-дога, чтобы познакомить его с Бабушкой и Дедушкой.

С Дедушкой Хот-дог сразу нашел общий язык. Ему очень понравилась Дедушкина йога. Хот-дог встал рядом с ним на красный ковер и принялся махать руками и обретать гармонию.

После гимнастики Бабушка усадила Хот-дога за стол и попыталась накормить борщом. Но Хот-дог вежливо отказался и попросил бутерброд с арахисовым маслом и джемом.

– Не поешь толком – будешь волком, – пробурчала Бабушка одну из своих любимых поговорок.

– Что она сказала? – спросил Хот-дог.

– Что детям необходимо здоровое питание, – дипломатично перевела я.

Но бутерброд Хот-догу Бабушка все-таки сделала. И намазала хлеб таким толстым слоем арахисового масла и варенья, что Хот-дог захлопал в ладоши от восторга. И даже накрыла сэндвич сверху вторым куском хлеба, как это принято в Америке.

– Кушай, кушай, рыжик-чижик ты мой, – сказала Бабушка и поцеловала Хот-дога в макушку.

Хот-дог покраснел, как тогда, на новогодней елке в русской школе. Но, надкусив свой огромный бутерброд, сказал:

– У тебя классные бабушка и дедушка.

Через несколько дней мы отправились ко мне в школу на праздник, посвященный окончанию учебного года. Исмаил поменялся сменами со Строгим и тоже пошел с нами, потому что, как он выразился, он очень подружился с одной прекрасной юной леди.

На Бабушке было нарядное бежевое платье, которое она купила специально для этой поездки. Мне кажется, я впервые видела ее без фартука.

Я, как могла, попыталась подготовить Бабушку к тому, что американская школа довольно сильно отличается от русской, но это не помогло. Хорошо, что Бабушка всегда носит с собой валокордин.

Первые пять капель она отсчитала, когда разглядела у мисс Джонсон колечко в носу и татуировку на запястье. (Слава богу, фиолетовая челка к тому времени уже смылась.) Вторые десять она накапала после того, как к ней подошел мистер Эдвардс в одном из своих любимых галстуков с черепами в солнечных очках. Ну а пятнадцать – когда взрослых посадили за детские парты, а сами дети расселись на полу.

Мне оставалось только порадоваться, что сегодня был не пижамный день.

Мисс Джонсон поприветствовала родителей, бабушек и дедушек. На ней была нарядная зеленая кофта, джинсы без дырок и пучок, перетянутый резинкой, а не закрепленный карандашом. Такой нарядной я ее еще никогда не видела.

Мисс Джонсон взяла со стола толстую стопку поздравительных грамот.

– Дорогие родители, бабушки, дедушки и друзья! Я так счастлива, что провела этот год с вашими замечательными детьми. Каждый из них уникален, каждый одарен чем-то особым. И сегодня я бы хотела отметить их таланты.

Все захлопали.

– Как вы думаете, кто из наших комет был в этом году самым внимательным слушателем? – спросила мисс Джонсон.

Она постучала пальцами по столу, изображая барабанную дробь.

– Райан!

Все снова захлопали. Райан встал с ковра, получил из рук мисс Джонсон грамоту и вернулся на свой оранжевый квадрат.

– А самым веселым другом?

– Чарли!

– А самой улыбающейся ученицей?

– Райли!

Мисс Джонсон вручала одну грамоту за другой: самой старательной помощнице учительницы, ученику, который всегда первым приходит на занятия, самому искусному рисовальщику пирамид, самому одаренному исполнителю песен в стиле ритм-энд-блюз и самому быстрому вырезателю аппликаций. А еще у нас в классе учился самый лучший сочинитель комиксов, самый лучший танцовщик брейк-данса, самый активный пользователь турника на школьной площадке, самая ловкая гимнастка и еще много других талантливых детей.

Мама с папой сидели в первом ряду и сияли. Исмаил подмигивал мне, а Бабушка что-то полушепотом втолковывала Дедушке – наверняка критическое.

Интересно, а кем же окажусь я?

Стопка в руке мисс Джонсон становилась все тоньше и тоньше, а меня все не вызывали. Даже самые отъявленные двоечники (хотя оценок здесь не ставят), даже самые прожженные хулиганы – и те получили грамоты. Томми, который после той истории в зоопарке обходил меня стороной, – за самые мигающие кроссовки (ну да, ни за что другое наградить его было нельзя), Хэнк – за самое быстрое поедание ланча.

В руке у мисс Джонсон осталась одна грамота. Он обвела взглядом класс, но как я ни старалась встретиться с ней глазами, искала она не меня. Последнюю награду она вручила Эмили как лучшей придумывательнице черепашьих имен.

Мне грамоты не досталось.

Как же так! Почему? Они забыли про меня? Или они считают, что я не достойна награды?

Дети зашевелились на ковре. Райли вопросительно посмотрела на меня и пожала плечами.

Взрослые стали подниматься со стульев. Праздник был окончен.

– Подождите, подождите! Пожалуйста, сядьте на свои места, – замахала руками мисс Джонсон. – Это еще не все!

Я сглотнула слезы.

В этот момент в дверях появился мистер Л. На нем был парадный бежевый пиджак со значком в виде кометы на лацкане и красный галстук. Он опирался на палку, а в руке держал что-то небольшое, завернутое в белую упаковочную бумагу. Мистер Л. встал на ковер.

– Здравствуйте, мои дорогие кометы и их родители, – сказал он. – Простите, я немного задержался – я все еще хромаю, поэтому хожу медленно. Как вы, наверное, уже знаете, в нашей школе есть традиция. В конце года один ученик из каждого класса получает от меня специальную награду. Эта награда вручается за смелость и упорство в преодолении трудностей, которые встретились этому ученику на пути.

Мое сердце заколотилось о ребра. Не может быть, не может быть…

А вдруг?

– Помните, под Новый год я сломал ногу и долго ходил в гипсе? Потом мне пришлось заново учиться ходить на правой ноге. И это, поверьте мне, очень нелегко – когда ты уже умеешь что-то делать, когда ты прочно овладел каким-то навыком, а потом он вдруг пропадает и тебе приходится учиться этому заново.

Дети и родители переглядывались. Никто не понимал, к чему клонит мистер Л.

– Может, кто-то еще сломал ногу? – шепнула мне на ухо Райли.

– В этом году одному из учеников вашего класса пришлось сложнее, чем остальным: ей пришлось заново учиться разговаривать, читать и писать. Потому что, когда она пришла к нам в школу, она не знала английского языка.

Я затаила дыхание.

Мистер Л. зашуршал оберточной бумагой и вынул из нее небольшую металлическую статуэтку в форме кометы, летящей посреди звезд.

– And this year, the Golden Comet goes to… В этом году Золотая комета достается… – Он сделал драматическую паузу, прямо как на церемонии вручения Оскаров. – To Anya! Анье!

Все захлопали.

Я поднялась с ковра и несмело подошла к мистеру Л. Я все еще не могла в это поверить. Всего лишь пару минут назад моя жизнь шла наперекосяк – да какое там наперекосяк, практически под откос – а потом раз! и все вдруг стало хорошо, даже замечательно.

– Cheese! Улыбочку! – Мисс Джонсон сфотографировала меня со статуэткой в руке рядом с мистером Л., и я почувствовала себя героиней светской хроники из Бабушкиных журналов. Все зааплодировали еще громче.

Вдруг раздался странный звук. Как будто кто-то то ли поперхнулся, то ли закашлялся. Затем еще раз, еще отрывистей и громче. Потом еще и еще, пока кашель не перешел во всхлипывание, в стон, а потом в плач: «Ой, моя девочка! Ой, моя хорошая!»

Конечно же, это была Бабушка.

Выпускная церемония – одна из самых важных традиций в мамином с папой университете. Выпускники облачаются в светло-голубые мантии и квадратные шапочки с кисточкой, а потом бросают эти шапочки в воздух в знак того, что они закончили студенческую жизнь.

А в нашей семье в этот день было целых два выпускника! Мамина и папина учеба длилась год, и поэтому они оба уже оканчивали университет.

С самого утра студенческий городок утопал в голубом: тысячи студентов разгуливали в своих мантиях, рядом с ними шли их гордые родители в праздничной одежде. А рядом с некоторыми – еще и очень гордая девочка в новом розовом платье!

День выдался такой жаркий, что повсюду стояли палатки, в которых можно было укрыться от солнца и попить воды.

Церемония началась с того, что двери главного университетского здания распахнулись и из них вышла торжественная процессия – профессора, ученые и руководители факультетов. Последний из них, одетый в яркую красную с белым мантию, нес университетский жезл.

У подножия статуи Альма-матер разместили небольшую сцену. Перед ней на трибунах сидели тысячи студентов, и издалека они были похожи на голубое море.

В руках они держали символы своих факультетов. Студенты-дипломаты махали флагами разных стран, стоматологи – гигантскими зубными щетками, журналисты – газетами, выпускники школы бизнеса – большими долларовыми купюрами, художественный факультет – бубнами, инженеры – надувными молотками, педагогический факультет – красными яблоками как символом знаний.

Один за другим на сцену выходили деканы, то есть руководители разных факультетов. Каждый из них вручал президенту университета свиток с именами своих студентов. А потом торжественно просил президента, чтобы тот наградил его студентов дипломами – вместе с правами и ответственностью, которые к этим дипломам прилагаются.

Президент, пожилой седой мужчина в очках, принимал эти свитки и под аплодисменты торжественно клал их в корзину.

В этот раз Бабушка накапала себе валокордина с самого утра, но все равно не обошлось без слез.

Еще до того, как декан папиного факультета взошла на трибуну в лиловой мантии и черном берете с золотой кисточкой, еще до того, как вслед за ней поднялись со своих мест студенты, и среди них папа, и замахали красными надувными молотками, Бабушка уже всхлипывала.

А уж когда дядя Боря стал переводить ей речь декана, она зарыдала в три ручья.

– Перед вами стоят невероятно умные, талантливые и одаренные студенты инженерного факультета, – говорила декан с огромного телевизионного экрана, по которому транслировалась церемония, и золотая кисточка на ее берете слегка покачивалась. – Эти прекрасные молодые люди, математики, инженеры и программисты, сделают нашу жизнь лучше. Они изменят мир!

– Что, она прямо так и сказала? Изменят мир? – ахнула Бабушка.

Дядя Боря кивнул.

Декан сошла с кафедры, ректор университета торжественно положил свиток с именами выпускников инженерного факультета в корзину, а Бабушка уткнулась в Дедушкину грудь.

– Помнишь, как ты укачивал его в кроватке, – всхлипывала она, и на Дедушкиной рубашке, которую Бабушка только что так тщательно выгладила, расплывалось мокрое пятно. – А теперь посмотри на него.

Через некоторое время на сцену взошел декан факультета журналистики в черной мантии и почему-то без берета, и группа студентов, которая находилась слева от сцены, замахала газетами. Где-то среди них была мама.

– В современном мире так много неправды, бесчестия и лжи, – перевел дядя Боря.

– О боже. – Бабушка схватилась за голову.

– Бабушка, пожалуйста, не волнуйся так. – Я взяла ее за руку.

– Но я спокоен за всех нас, леди и джентльмены, – продолжал дядя Боря, – потому что выпускники факультета журналистики, которые стоят сейчас перед вами, докопаются до правды, будут обличать несправедливость и воспевать добро. Ура!

На этом месте Бабушка расплакалась еще сильнее – и за себя, и за папу, у которого такая талантливая жена, которая будет спасать весь мир от неправды, и за Олю с Лешей, которые не смогли разделить этот день с мамой. И вообще за всех.

– Бедная твоя мама, ей нужно было остаться дома, – всхлипывала Бабушка. – А не стоять так долго на жаре.

– Почему? – удивилась я. – Я думала, что ты борешься против сквозняков, а солнце – это, наоборот, хорошо?

– Ой, да не слушай ты Бабушку, – сказал Дедушка. – Таня, тебя же просили молчать…

А потом Дедушка еле слышно пробурчал себе под нос одну из Бабушкиных пословиц:

– Язык без костей: что хочет, то и лопочет.

Когда все речи деканов были произнесены и корзина переполнилась свертками, перевязанными разноцветными тесемками, на кафедру вышел президент. Я думаю, он уже порядочно устал стоять под палящим солнцем в толстой мантии.

И почти как в Бабушкиных сериалах, где в последней серии священник сочетает браком красивую тетю и дядю после того, как они так долго преодолевали все мыслимые и немыслимые препятствия, ректор торжественно произнес, а дядя Боря не менее торжественно перевел:

– Дорогие студенты! Властью, данной мне этим университетом, я награждаю всех вас ученой степенью. Поздравляю вас, выпускники!

Толпа взорвалась радостными возгласами и аплодисментами, и тысячи голубых шапочек с кисточками полетели вверх.

После окончания церемонии все студенты разбрелись в разные стороны, и мы потеряли маму с папой.

Как нам было отыскать их в этой огромной голубой толпе? Выпускники заполонили весь студенческий городок. Они фотографировались возле статуй и фонтанов, обнимались, кидали в воздух свои шапочки.

Мы пробовали звонить маме с папой, но из-за такого скопления людей связь работала плохо.

– Куда они могли пойти? – спросил дядя Боря. – Анечка, подумай, какое у мамы и папы самое любимое место?

Точно! Как же я сразу не догадалась – библиотека! Сколько раз я ходила туда с ними: они занимались, а я рисовала. И сколько раз мама с папой встречались у входа в библиотеку, чтобы передать меня из рук в руки, а потом убежать на лекцию.

Я потянула всех за собой.

Вот она, наша любимая парочка!

Мама с папой стояли около колонн возле входа в библиотеку, две голубые фигуры – мама с кудрями, вылезающими из-под квадратной шапочки, и папа, такой высокий, что мантия была ему по колено. Они прижимались друг к другу, а папа вытянул руку вперед и вертел своим мобильным телефоном то так, то сяк, пытаясь сфотографировать их, но что-то все время не влезало в кадр. Наверняка мамины волосы.

Как я гордилась ими, мамой и папой, моими выпускниками, ведь им тоже, я знаю, пришлось нелегко в этом году. Какую награду я бы им вручила? Дайте подумать. Самые умные? Самые смелые? Самые любимые!

– Мама! Папа! – Я ринулась к ним. – Давайте я вас сфотографирую!

– Давайте лучше я сфотографирую вас всех вместе, – предложил Дедушка.

С недавнего времени Дедушка заинтересовался современными устройствами и купил себе новый мобильный телефон с хорошей камерой. Бабушке такое Дедушкино увлечение не нравилось. Она считала, что он для всего этого уже слишком стар.

– А вы давайте как все: бросьте вверх ваши шапочки еще раз. – Дедушка навел на нас телефон.

Ту фотографию, которую снял Дедушка, мы потом вставили в рамку и повесили на стену в гостиной. Она стала моей самой любимой фотографией, даже любимей той, на которой мы с мамой собираем в лесу чернику.

На снимке, немного кривом, потому что Дедушка еще не полностью овладел современными технологиями, мама вжала голову в голубую мантию и зажмурилась, ожидая, что шапочка, которую она только что бросила в небо, сейчас приземлится ей на голову. А папа задрал голову вверх, потому что запустил свою шапку так высоко, что уже и не знает, вернется ли она когда-нибудь обратно на Землю или улетит далеко-далеко в небо, как тогда мой шарик. А я стою между ними, розовое пятно на голубом, с двумя косичками. Прядь волос выбилась у меня из прически и прилипла ко лбу, потому что вы не представляете, как же жарко было в тот день. Я улыбаюсь во весь рот, так широко, что уголки моих губ вот-вот встретятся у меня на затылке.

Вечером, после ужина, Бабушка с Дедушкой отправились гулять по Бродвею, а мы с мамой и папой остались дома.

Я вертелась перед зеркалом и примеряла мамину голубую шапочку с кисточкой, но она была мне велика и сползала на глаза. Две голубые мантии лежали на диване – их я, конечно, уже примерила и чуть в них не утонула.

– Тебе очень идет, но нужно еще немного подрасти, – сказала мама, усаживая меня к себе на колени.

– Мам, а почему Бабушка говорила, что тебe лучше было бы сегодня остаться дома?

– Она волновалась, что мне будет очень жарко и что я устану.

– А почему? Папа же не устал?

Мама жестом поманила папу, тот сел рядом.

– Анечка, мы с папой хотели с тобой кое о чем поговорить, – сказала мама каким-то странным голосом.

Ну вот, начинается. Что же они придумали на этот раз?

Мама с папой сказали, что очень гордятся мной.

Где-то я это уже слышала.

Что за этот год я научилась говорить по-английски, получила от директора награду, а в русской школе так вообще была звездой.

Допустим.

Что я завела новых друзей и покорила Нью-Йорк.

К чему они клонят?

Мама с папой тоже очень старались весь этот год, продолжала мама. Прилежно учились, сдавали экзамены и получили дипломы.

Конечно! Я ими тоже очень горжусь!

А после того, как люди оканчивают университет, что они обычно делают?

Не знаю… Уезжают на каникулы? Поступают в еще один университет? Возвращаются в Москву?

После университета люди обычно устраиваются на работу.

Ясно.

Вот и папа устроился на работу.

Окей.

Но не в Москве.

Ох…

И не в Нью-Йорке. А в другом городе. В Бостоне.

Вы шутите?! Мы переезжаем?! Опять?!

– Это нечестно! – запротестовала я. – Я так не играю!

– Ш-ш-ш-ш, – обняла меня мама. – Ш-ш-ш-ш.

– Я не хочу! – Я дрыгала ногами и пыталась вырваться из маминых рук.

– Ш-ш-ш-ш. Ш-ш-ш-ш.

– Опять новый город?

– Ш-ш-ш-ш. Ты его снова покоришь.

– И новая школа?

– Ты станешь там звездой.

– Но моих друзей там не будет! Ни Хот-дога, ни Райли, ни Андрюши, никого!

– А вот в этом мы как раз можем тебе помочь. – Мама нежно зажала мое лицо между ладонями и посмотрела мне в самые-самые глаза. – Теперь, где бы ты ни оказалась, у тебя всегда будет лучший друг, вернее, подруга. У тебя будет сестричка.

Глава 17. Бэй-бэй

Ну что ж – в путь.

Мы снова арендовали грузовой фургон. Только теперь он был гораздо больше, чем тот, первый.

Кроме той мебели, которую нам отдали дядя Боря и тетя Лена, за этот год у нас появилось много других нужных вещей. Например: мясорубка, пылесос, пижама для пижамного дня, четыре набора лего и много чего другого.

К тому же одна только мама с сестричкой в животе занимала половину водительской кабины. Удивительно, как я раньше не замечала, что у нее там кто-то сидит. За последний месяц ее живот вырос так сильно, что теперь, когда она передвигалась по квартире, сначала в комнате появлялся мамин живот, а потом уже, следом за ним, и сама мама.

Пока папа с Исмаилом носили мебель и коробки в фургон, а мама разбирала морозилку в нашем холодильнике, мы с Хот-догом сидели на полу посреди гостиной – criss-cross apple sauce.

На прощание Хот-дог подарил мне еще один набор лего, получается, теперь у меня их было пять. Я обещала папе, что не буду открывать лего до приезда в Бостон, чтобы не растерять по дороге детали. И поэтому мы с Хот-догом только слегка потрясывали коробку, пытаясь отгадать, что же там звенит внутри.

А я подарила Хот-догу мягкую игрушку – большого серого кота.

– Вот, – сказала я, – теперь у тебя есть Yoshkin kot.

Нам очень не хотелось прощаться, и мы разговаривали на отстраненные темы.

– Если в Бостоне я снова потеряю черепаху, ты приедешь ко мне ее искать? – спросила я.

– Приеду, – кивнул Хот-дог.

– Pinky promise? Честно-пречестно?

– Да. И Исмаила с собой возьму.

– А кем ты будешь на Хэллоуин в следующем году?

– Русским Дедом Морозом. В длинной шубе и с посохом. А ты?

– Джорджем Вашингтоном.

– Президентом или черепахой?

– Еще не решила.

Когда из квартиры было вынесено все, включая мой новый набор лего, а содержимое морозилки мама отдала родителям Хот-дога (Бабушка говорит, что еду выбрасывать нельзя), мы все собрались у входа в дом, около вращающейся двери.

Исмаил заметно волновался, он застегнул свой синий пиджак на все пуговицы и надел фуражку. А Хот-дог делал вид, что совсем не волнуется. Он натянул себе на руки рукава толстовки и водил носком кеда по асфальту.

Папа пожал руку сначала Исмаилу, а потом Хот-догу – как взрослому. Хот-догу это очень понравилось. Мама обняла и поцеловала и того и другого и, всхлипывая, пошла за папой в машину.

Я медлила.

Все это было очень странно.

Сначала мне так не нравилось в Нью-Йорке, что я плакала по ночам и даже пыталась сбежать отсюда. А теперь, когда мы наконец уезжаем, у меня щиплет в носу…

– Аня, давай быстрей! – прокричал папа. – Фургон перегородил всю улицу. Сейчас нас оштрафуют.

– Иду, иду!

Я в последний раз прокатилась во вращающейся двери. Повисла на локте у Исмаила. Поворошила рыжую шевелюру Хот-дога.

– Приезжайте в гости, – сказала я наконец. – Я буду скучать!

И забралась в кабину.

Папа выкрутил руль, нажал на газ, и мы тронулись.

Наш дом остался позади. Вот и соседний дом, из которого после Рождества выбросили много елок, тоже остался за нами. Вот мы проехали наш маленький продуктовый магазинчик. Сейчас мы доедем до светофора, повернем, и все…

Я захотела еще раз посмотреть на наш дом, на Хот-дога и Исмаила. Я загадала, что, если они все еще стоят у входа, значит, они будут по мне скучать так же, как и я по ним. А если нет, – то на следующий Хэллоуин я оденусь мумией.

Я ловко отстегнула ремень и высунулась в окно. Мама даже не успела возмутиться.

Они так и стояли около вращающейся двери, рыжий мальчик и высокий мужчина в синей форме, и провожали меня в путь.

– Do svidanya! – прокричал Исмаил и помахал фуражкой.

– Yolki palki! – крикнул Хот-дог.

Утомленная сборами, мама сразу задремала в машине. Мы с папой тоже ехали молча: смотрели на Нью-Йорк и прощались.

Мы проезжали Бродвей, где я познакомилась с Хот-догом, Центральный парк, который тянулся целых пятьдесят кварталов, совершенно не как Дедушкина грядка с перцами, Музей современного искусства, в котором я потерялась, и полицейский участок, в котором потом нашлась. Мимо нас проплывали небоскребы, коричневые кирпичные дома и пожарные лестницы, пиццерии, все до одной самые лучшие в Нью-Йорке, кафе, где продавались пончики с шоколадным кремом и посыпкой. Около детской площадки стоял фургон с мороженым мистера Софти и играл свою веселую музыку.

Кто бы мог подумать, что я буду по всему этому скучать.

В Бостоне мы сняли новую квартиру. Она была похожа на нашу нью-йоркскую, тоже просторная, светлая и пустая, но в ней была еще одна комната – ведь нас скоро должно было стать больше.

Папа сразу вышел на новую работу, а мы с мамой остались дома, чтобы навести уют и подготовиться к появлению сестрички. Например, нам нужно было купить детскую кроватку – тоже по интернету, как и мне.

Чтобы наша новая гостиная не казалась пустой, я нарисовала много картин, и мы с мамой развесили их на стенах. В основном это были мои любимые темы: черничный лес, малинник, дама в фиолетовом купальнике, коровы. Но и несколько новых тоже добавилось: светловолосая девочка и рыжий мальчик, свисающие с турника вниз головой, высокий мужчина в темно-синем костюме с черепахой в руке, молодые мужчина и женщина в голубом.

Судя по тому, как ходуном ходил мамин живот, моей сестричке уже не терпелось появиться на свет. Но мы просили маму подождать, пока не прилетят Оля с Лешей. Они не хотели пропустить рождение внучки.

Каждое утро я прибегала к маме и папе в спальню. Посреди кровати возвышалась огромная гора, это был мамин живот. Наверное, именно так и выглядит Эльбрус, самая высокая горная вершина России, о которой нам рассказывала Елена Геннадьевна. Где-то у подножья Эльбруса на подушках лежали мама и папа.

– Мам, ты держишься?

– Держусь! – бодро отвечала мама.

– Ну хорошо, держись дальше.

А когда к нам наконец прилетели Оля с Лешей, по утрам я прибегала в родительскую спальню, чтобы поторопить маму. Мне не терпелось увидеть сестричку.

– Мам, ну давай уже скорей, постарайся.

– Стараюсь как могу, – улыбалась она.

Наконец как-то утром я вбежала в мамину с папой комнату, но Эльбруса в их кровати не увидела. Мамы с папой там тоже не было – все трое уехали в больницу.

Мы с Олей и Лешей позавтракали, помыли посуду, поиграли в лего, даже пропылесосили от нечего делать.

А новостей из больницы все не было.

Чтобы отвлечься, мы решили пойти в зоопарк. По радио рассказывали, что в местном зоопарке недавно родился детеныш-панда, его назвали Бэй-бэй.

Мы долго не могли найти панд и вместо этого набрели на жирафов.

Как и в нью-йоркском зоопарке, жирафы жили здесь на большой зеленой поляне, обнесенной высокой оградой. Но к ней была еще пристроена лестница с небольшой площадкой, стоя на которой можно было кормить животных.

Я вмиг взбежала по лестнице, Оля и Леша поднялись за мной.

Сотрудница зоопарка дала мне несколько листьев салата, и ко мне сразу потянулась огромная жирафья морда.

Мне почему-то сразу показалось, что это девочка – у нее были добрые и нежные глаза с длинными, густыми ресницами. Она высовывала свой огромный черный язык и осторожно брала с моей ладони салат.

Чем-то эта жирафа напоминала мне Лулу. У нее был такой же редкий окрас – белый в коричневую сетку, а не наоборот, как у других жирафов. Только в отличие от Лулу она не грустила, была в прекрасном настроении, и вокруг нее крутились друзья.

Интересно, как там поживает моя Лулу?

– Какая ты славная, – сказала я ей по-русски, потому что мне кажется, что животные не чувствуют разницу между русским и английским. Я думаю, для них мы все говорим на одном человеческом языке.

– Это наша новенькая девочка, она совсем недавно у нас, – рассказала сотрудница зоопарка. – До этого она была в другом зоопарке, но там не прижилась. Местные жирафы не приняли ее, ей было одиноко.

– Бедная. – Я погладила жирафью морду. – Как я тебя понимаю. Тяжело переезжать на новое место, тяжело без друзей.

– В том зоопарке она мало ела, мало двигалась и начала болеть, – продолжала сотрудница. – Зато у нас она быстро пошла на поправку. Правда, Лулу?

Я вздрогнула.

– Как вы ее назвали?

– Лулу.

У меня пересохло в горле.

– А из какого зоопарка она переехала к вам? – спросила я, затаив дыхание.

Хотя можно было уже не спрашивать. Я и так знала ответ.

– Из Нью-Йорка.

Я прижалась к ее теплой морде, и Лулу лизнула меня в лицо своим шершавым языком.

– Лулу! Дорогая моя Лулу! Неужели это ты?

И я рассказала Оле и Леше о том, как в Нью-Йорке мы с классом ездили в зоопарк, и я видела там одинокую жирафу, и как она стояла в стороне, а другие жирафы не дружили с ней. И мне тоже поначалу было одиноко, и мне тоже тяжело было общаться с одноклассниками, потому что я не знала английского, да еще и один мальчишка все время обижал меня. А потом я заговорила по-английски, и у меня появились друзья, и все наладилось. А теперь я в Бостоне, и Лулу, мой друг, тоже здесь, со мной!

– Лулу! Я так рада! – Я протянула ей еще один лист салата. – Я буду приходить сюда часто-часто, я буду навещать тебя вместе со своей сестричкой!

Я повернулась к Оле.

– Есть какие-то новости из больницы?

Оля достала из сумочки телефон, вздохнула и замотала головой. Она старалась казаться спокойной, но я видела, что она волнуется – постоянно перекладывает сумочку из одной руки в другую.

– Так-так, не раскисать! – строго сказал Леша и взял одной рукой меня, а другой – Олю. – Пойдем поищем панд.

Бэй-бэй оказался очень милым, но совсем не таким, каким я его себе представляла – не большой черно-белой пандой, а маленькой, красной. Он был размером с кота и походил скорее на енота, чем на медведя. Шерсть на спине Бэй-бэя была красно-рыжая, на животе и лапах – черная, а нос и щеки были белыми, как будто он угодил мордочкой в ведро с белой краской.

Пока мама Бэй-бэя лежала на бревне и сосредоточенно ела ветку бамбука (вы знаете, что панды тратят больше половины своего дня на то, чтобы жевать бамбук?), Бэй-бэй бегал по вольеру и то и дело попадал в разные истории.

Сначала он подошел к небольшому корытцу с водой, но вместо того, чтобы попить, заигрался и опрокинул его себе на голову.

Потом Бэй-бэй полез на дерево. Цепляясь когтями за ствол, он поднялся на пару веток, но оступился и шлепнулся на землю.

Бэй-бэй жалобно заскулил – будто заскрипел, – и маме пришлось бросить свой обед и поспешить на помощь сыну. Отряхнув и облизав его, она нежно взяла Бэй-бэя за шкирку и отнесла в другой конец вольера. Там они бегали и катались в обнимку по земле. Мама нежно трепала Бэй-бэя лапами, а он утыкался в нее мордочкой и терся носом.

Наигравшись, Бэй-бэй и его мама уютно пристроились возле забора. Бэй-бэй свернулся калачиком, закрыл мордочку пушистым хвостом, и скоро они оба уже сладко спали.

Мне тоже страшно захотелось уткнуться в маму, но моя мама была в больнице, и ей было немного не до того, чтобы я в нее утыкалась.

У меня защипало в носу, я всхлипнула, но в дело сразу же вмешался Леша.

– Так, а где счастливый отец? – спросил он. – Почему он не помогает своей жене ухаживать за ребенком?

– Ты о ком?

– Как это о ком? О муже этой панды. Вот смотри: твой папа сейчас с мамой. А этот где? Почему не учит сына лезть на дерево? Не укладывает его спать?

Я не верила своим ушам.

– Леша! Ты стал феминистом!

– Не говори глупостей, – смутился он. А потом добавил: – Ну если только совсем чуть-чуть…

В этот момент у Оли зазвонил телефон.

Прошлым летом мы с папой установили Оле разные звонки на каждого члена семьи, и теперь я точно знала, что это звонит папа, потому что из Олиного телефона доносился мой собственный голос и смех: «Это звонит папа. Это звонит папа. Это звонит папа».

От волнения Оля никак не могла вытащить телефон из сумки. Она искала его то в одном отделении, то в другом, то в наружном кармане, то в боковом, а телефон продолжал надрываться моим голосом и смеяться.

– Оля, может, тебе помочь? – осторожно спросил Леша, хоть и знал, что зря он это спросил.

– Никто не может мне помочь! Главное – не мешайте! Это не сумка, а какой-то Бермудский треугольник…

Наконец, докопавшись до самого дна и уронив при этом на асфальт ключи и косметичку, Оля выудила из сумки дребезжащий телефон и поднесла к уху.

– Ну слава богу! – просияла она.

А потом повернулась ко мне:

– Анечка, у тебя родилась сестричка.

Глава 18. Дом

Следующий год пролетел быстро.

Мою сестричку назвали Соней.

Родители говорили, что она похожа на меня как две капли воды, но я так не считала.

Первые полгода Соня вообще была похожа на кабачок. Она только и умела, что лежать в коляске или кроватке, пялиться в потолок, ну и, конечно, орать во весь голос. Потом ее пухлые ручки и ножки перетянулись складочками, и она стала походить на связку сарделек. А волосы – те, что были у Сони при рождении – выпали и вместо них вырос светлый пушок. Я надевала ей на голову красную ленточку с бантиком, и получалась очень симпатичная сарделька.

А потом Соня подросла еще и стала ползать по всей квартире, путаясь под ногами и оставляя за собой на полу ручеек слюны. Она постоянно норовила залезть именно туда, куда ей было нельзя: под мамину с папой кровать, в горячую духовку, пальцами – в электрическую розетку. Больше всех Соня любила играть со мной – наверное, потому, что я еще не забыла, как это – быть маленьким ребенком, и знала много смешных игр. А когда Соня научилась стоять, я протягивала ей два указательных пальца, она хваталась за них и делала несколько шагов.

Мне нравилось быть старшей сестрой.

В Бостоне я пошла в новую школу и очень быстро стала там одной из лучших учениц в классе. Дополнительные занятия по английскому мне были больше не нужны. Наоборот, теперь я сама помогала детям, которые не знают английского, освоиться в школе.

В бостонской школе тоже устраивали пижамный день, и мама купила мне новую пижаму – с жирафами.

Я записалась в школьную футбольную команду (да, в Америке девочки играют в футбол!) и по выходным ездила на соревнования. На футболе у меня появились подруги, Оливия и Софи, правда, не рыжие – видимо, всех положенных мне рыжих друзей я уже израсходовала.

Мама, конечно же, быстро нашла мне в Бостоне субботнюю русскую школу. К сожалению, в столовой там не давали ватрушек, обед нужно было приносить самим. Зато там был шахматный кружок. На нем у меня появился достойный соперник, а потом и друг – Даня. Оказывается, Данины родители тоже были из Москвы и до переезда в Америку жили недалеко от Олиного и Лешиного дома. Представляете, как тесен мир?

На Хэллоуин, как я и обещала Хот-догу, я нарядилась Джорджем Вашингтоном – черепахой. Я набрала огромную корзину конфет, но бо́льшую часть из них продала. Некоторые зубные врачи в Америке выкупают у детей конфеты за небольшую плату, чтобы те поберегли свои зубы. За килограмм конфет я получила четыре доллара и купила Соне погремушку, которую та сразу же засунула в рот, потому что у нее резались зубы. Вот такой зубной круговорот.

Я получала вести из Нью-Йорка – Исмаил и Хот-дог присылали мне открытки и письма. Семья Хот-дога переехала из нашего здания в отдельный дом. Хот-догу купили щенка, и угадайте, как он его назвал? Джорджем Вашингтоном. У Исмаила наконец-то родилась внучка, причем сразу две – близняшки. Он сказал, что это я принесла ему удачу. Мисс Джонсон тоже писала нам и присылала свои фотографии. Она проколола себе вторую ноздрю, а челку покрасила в зеленый цвет.

На день рождения мама с папой купили мне велосипед.

Вместо двух косичек я теперь носила распущенные волосы.

А на летние каникулы мы прилетели в Москву.

Я не была здесь два года и первые несколько дней чувствовала себя очень странно. Мама сказала, что для этого состояния есть специальное название – обратный культурный шок. Это когда ты возвращаешься домой после долгого пребывания в другой стране, но уже настолько отвык от всего, что первое время многие вещи тебя удивляют, даже шокируют.

Когда мы ехали из аэропорта, меня поразило то, что все вывески на магазинах и реклама были на русском: химчистка, салон красоты, шиномонтаж, скидки тридцать процентов, выступает Филипп Киркоров. Даже «Макдоналдс» было написано по-русски.

На улицах, в троллейбусе, в магазинах все тоже говорили на русском, и больше нельзя было шепнуть что-то смешное маме, чтобы вокруг никто не понял.

Да, троллейбусы! Я и забыла, что на свете есть такая вещь, как троллейбусы – рогатые автобусы, ну или усатые – кому как больше нравится. В троллейбусах теперь были установлены электронные табло с информацией о поездке, и температура там указывалась в привычных мне градусах. Тридцать градусов, наши тридцать градусов – это и правда очень тепло!

И еще много другого, о чем я забыла, – широченные улицы и проспекты, которые не перейти за один «зеленый», шпиль маминого Московского университета, купола церквей, подъемные краны, которые росли по всему городу буквами Г.

Но самое главное – это запах. Запах жары, нагретого асфальта, машин и тополиного пуха, который кружился в воздухе, как снег. Запах московского лета.

Наша московская квартира была уже не наша: теперь ее снимала какая-то другая семья, так что мы остановились у Оли и Леши.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошла к ним в квартиру, – это каким маленьким и тесным стало все – и комнаты, и двери, и мебель. Раньше я едва доставала до стола на кухне, а теперь он был мне по пояс.

На самом деле, конечно, квартира и мебель в ней не изменились, просто я выросла.

Но все остальное здесь было прежним – Олины портреты на стенах, книги, которые мне читал Леша, и шум проспекта за окном. Только на холодильнике прибавились новые магниты и фотографии из Нью-Йорка и Бостона.

Леша, разумеется, сразу же повел меня в Третьяковскую галерею (сначала он, правда, взял с меня обещание, что я не потеряюсь и не сбегу, как тогда в Нью-Йорке). А Оля – в «Детский мир». Мы вышли с ней оттуда, нагруженные снизу доверху пакетами с подарками, и, как раньше, спрятали их в прихожей, чтобы не расстраивать маму.

На даче нас ждала Ляля. Я волновалась, что она забудет меня, ведь прошло целых два года – по собачьему календарю это как два десятилетия. Если я забыла про московские троллейбусы и вывески на русском, может, и она не вспомнит, кто я такая?

Но Ляля бросилась ко мне со всех ног, повалила на землю и принялась лизать теплым языком.

– Как же я могла тебя забыть, – скулила она. – Я так ждала тебя!

Изнутри дачный дом тоже стал меньше и теснее. Окна будто сжались, стол на веранде уменьшился, а полки с Олиной гжелью, которые раньше ютились под самым потолком, теперь висели так низко, что я могла до них дотянуться.

А вот сосны на улице были все такие же гигантские и опять так сильно качались на ветру, что захватывало дух, а под ногами хрустели сосновые шишки. Между двух стволов колыхались мои зеленые качели, приглашая меня покататься. Я посадила на колени Соню, и мы с ней полетели.

Кое-где на участке все же произошли изменения. Вы не поверите, но у нас снова росла малина! Оля с Лешей выпололи всю крапиву, посадили новые кусты, наладили полив, и наш крапивник превратился обратно в малинник. Малины пока, правда, было не очень много, но мне удалось набрать горстку для нас с Соней.

А еще выросла сосна Анюта. Когда мы уезжали, мы были с ней одного роста, а теперь она была выше меня на несколько голов – или веток? – не знаю, как это измеряется у сосен.

На лужайке около сосны Анюты Соня сделала свои первые самостоятельные шаги.

Она сидела на траве в новом белом платье (вы, наверное, догадываетесь, кто ей его купил) и возилась с шишками, которые я собрала для нее в старое красное ведерко. А потом вдруг подалась вперед, облокотилась ручками о землю, подняла вверх попу и медленно встала на ноги.

– Смотрите! Смотрите! – воскликнула я.

Соня сделала первый несмелый шаг на толстых, в перетяжках, ногах.

– Она идет!

Второй. Она выставила в стороны пухлые ручки, чтобы удерживать равновесие.

– Саша, смотри! – крикнула мама папе.

Третий, четвертый – Соня выкидывала ножки в красных ботиночках не вперед, а вбок, и ее заносило то вправо, то влево, но все равно она шла.

Пятый шаг дался ей нелегко. Она огляделась вокруг и увидела, что мы все смотрим на нее затаив дыхание, даже Ляля сидела молча и не двигалась. Соня осознала всю важность момента и испугалась.

– Давай, Сонечка, – сказала я и протянула к ней руки.

Соня улыбнулась во весь свой слюнявый рот, двинулась мне навстречу, но потом зашаталась, затрясла в воздухе руками и плюхнулась на землю.

– Не раскисать! – громко скомандовал Леша, подтянув свои красные штаны. Он попытался применить свой известный педагогический прием, но Соня, конечно, до этого еще не доросла и заревела на весь участок.

Мы с мамой принялись хором утешать и обнимать ее, и Соня быстро успокоилась. Тогда Оля взяла ее на руки и понесла в дом.

– Бедная моя девочка. Пойдем, у меня для тебя есть подарочек.

– Мама, ты же вчера уже подарила детям кучу подарков, – попыталась возразить моя мама.

– Вот будут у тебя внуки, ты им ничего и не дари, – гордо ответила Оля. – А я своим – буду.

Папа улыбнулся, мама закатила глаза, а мы с Лешей пошли собирать малину.

Мой обратный культурный шок окончательно выветрился.

Через неделю мы сели на поезд и поехали к Бабушке и Дедушке.

За прошедший год Бабушка стала еще полнее, а Дедушка – еще суше, так что вместе они нисколько не изменились. Как и прежде, Бабушка стояла на перроне и махала могучей рукой, приветствуя нас, а Дедушка расположился чуть поодаль – видимо, чтобы его не задела Бабушка.

Бабушка бросилась обнимать меня.

– Как выросла, как вытянулась! И какая красавица!

Я молчала, зарытая в Бабушкину грудь. Здесь было так хорошо, так тепло и мягко, хоть и немного не хватало воздуха. Как же я скучала по ней!

– А худющая-то какая!

Бабушка наконец отстранилась от меня и повернулась к родителям. А я смогла отдышаться.

– Вы что там, в Америке, ее совсем не кормите? – Бабушка покачала головой. – Не ребенок, а кости одни.

И снова мама закатила глаза, а папа улыбнулся. А мы с Дедушкой принялись обниматься.

В деревне все было такое знакомое и родное! Запах свежескошенной травы, вкус крыжовника с куста, кисло-сладкого, с толстой, шершавой кожицей и хвостиком на конце, стрекот кузнечиков под вечер, Бабушкин сливовый компот, хлюпанье ее калош по росе.

Мне казалось, что за последние два года я отвыкла от всего этого, а теперь вдруг осознала, как мне этого не хватало.

Бабушка продолжала готовить с утра до вечера, а в перерывах между котлетами, супами и вареньем с упоением смотрела свои сериалы – теперь даже больше, чем раньше. А все потому, что кроме современного телефона Дедушка купил еще и компьютер, и оказалось, что смотреть на нем сериалы даже удобнее, чем по телевизору. Можно пересматривать особенно полюбившиеся и возвращаться к тем сериям, которые Бабушка пропустила.

Бабушка даже похвалила Дедушку за эту покупку. Но, конечно, в своем стиле.

– На всякую дурость и ум найдется, – сказала она, помешивая что-то булькающее на плите.

Бабушкины отношения с соседями, Грехами, по-прежнему были напряженными. Тот бешеный петух больше не кричал, из него все-таки сварили бульон. Его сменил спокойный, даже вялый петушок, который порой вообще забывал кукарекать по утрам.

Но Грехи все равно не давали Бабушке с Дедушкой скучать. Они завели козу Симку, которая блеяла круглые сутки.

Дедушка объяснил мне, что, когда Симка была маленькая, она вела себя тихо. Но теперь она выросла, и ей хочется замуж, а мужа в округе нет, потому что в нашей деревне коз никто больше не держит.

До нашего приезда Бабушка стоически переносила Симкины вопли, но теперь, когда у нее в доме было целых два ребенка, Бабушка снова возобновила свою революционную деятельность.

– Прекратите издеваться над животным, – кричала она соседке Наташе через забор. – Найдите ей уже какого-нибудь козла!

– Вам легко сказать! Мы возили ее на прошлой неделе на ферму, привели ей самца. А она его забодала – не понравился.

– Ей не понравился, а у меня дети не спят! – Бабушка указала в сторону мамы, которая прибежала на шум с Соней на руках. Соня выглядела бодрой, выспавшейся и нисколько не страдающей от проделок Симки и с большим интересом наблюдала за происходящим.

– И что же нам теперь делать? – Наташа все еще надеялась, что Бабушка войдет в ее нелегкое положение.

– Что хотите, то и делайте! Но если так будет продолжаться, то я собственноручно… – И Бабушка драматически подняла в воздух палец.

Тут можно было только догадываться, что грозилась сделать Бабушка. Но поскольку папы в тот момент рядом не было, действовать пришлось мне.

– Бабушка, Бабушка! – закричала я. – А мы скоро будем обедать? Я такая голодная.

Так коза Симка была спасена.

На следующий день после приезда мы сели на велосипеды и поехали на озеро. Соня ехала в специальном детском кресле, которое крепилось к багажнику папиного велосипеда. Мы с мамой – каждая на своем.

Озеро нисколько не изменилось. Все так же плескалась от ветра вода, все так же шелестела осока. На берегу в песке возились абсолютно шоколадные дети в одних трусах. Солнцезащитный крем еще не вошел здесь в моду.

Единственным нововведением был небольшой бак для мусора около пляжа. Рядом с ним стояла табличка, с которой хмуро смотрела большая свинья. Вверху таблички было написано «Не мусорить» – и три восклицательных знака. Теперь и в Ласковом занимались спасением планеты.

Мы с папой подошли к воде.

– А давай сплаваем на дальний пляж, на тот берег? – сказал он.

Я запрыгала от радости.

В Бостоне мы с папой ходили в бассейн, и я стала плавать гораздо лучше, чем раньше. Действительно, почему бы нам не переплыть речку, точно так же, как два года назад это сделала та крикливая тетя в фиолетовом купальнике?

Мама, конечно, сразу разволновалась.

– А вы уверены? А Аня сможет? А это безопасно?

Соня, которая копалась лопаткой в песке, тоже насторожилась. Она подняла голову и открыла рот, из которого тут же потекли слюни.

– Easy-peasy, – ответила я маме. Это было еще одно выраженьице Хот-дога. – Проще простого!

И мы с папой поплыли.

У берега плескались маленькие дети с мамами, и вода была мутной от песка, водорослей и всякой дребедени: спасательных кругов, формочек для песочных за́мков, сачков, масок для ныряния и ласт, так что нам с трудом удалось вклиниться между ними.

Но когда мы отплыли подальше, вода стала чистой, прозрачной, хоть и более прохладной, чем у берега. Мы плыли молча. Солнце приятно грело лицо. Где-то недалеко плескалась рыба.

Со стороны наше озеро всегда казалось мне небольшим и расстояние до другого берега – преодолимым. Но мы все плыли и плыли, а ни луг, ни камыши, росшие вдоль того берега, не становились больше, не приближались к нам. Даже пушистые облака, которые проплывали над нами, и те двигались быстрее.

Я начала уставать.

– Пап, долго еще?

– Уже половину проплыли.

– Только половину? – всполошилась я. – Не может быть. Мы так долго уже плывем…

Последнее слово я еле выговорила, потому что у меня окончательно сбилось дыхание, и мне пришлось усиленно бить ногами, чтобы замереть над водой и хоть чуть-чуть отдышаться.

И зачем я ввязалась в эту затею? Плескалась бы сейчас у берега с папой и прыгала бы в воду с его плеч. Или копалась в песке вместе с Соней.

– Пап, я больше не могу… Я устала…

Папа обернулся.

– Во-первых, не раскисать. Но ты это и так лучше меня знаешь. Во-вторых, включаем план Б. Плывем на островок, на пупок – туда, где кувшинки…

Пупок тоже был неблизко, метров пятьдесят вправо, целый бассейн, но все же ближе, чем тот берег.

Как там говорил Хот-дог? Go! Go! Go! Давай! Давай! Давай!

Я гребла изо всех сил, рассекая руками воду, ударяя ногами. Я старалась не думать ни о чем кроме следующего гребка, следующего маха рукой, следующего нырка под воду, а потом следующего, а потом еще одного.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

А потом – ой.

Я почувствовала что-то под ногами. Что это? Песок? Мы доплыли!

Мы с папой медленно вышли из воды и сели на теплый песок.

Теперь, когда нам не нужно было пыхтеть и плыть, мы могли насладиться видом, открывавшимся на тот берег с пупка: широкая полоса синеватой воды, тонкая полоска луга, посреди которого росло одно большое дерево, а потом до самого верха – голубое небо.

А вдоль пупка, у наших ног, цвели кувшинки: плоские, как тарелки, зеленые листья с треугольным вырезом у края, будто зеленые сердечки, а между ними белые пиалы распустившихся цветов.

– Как здесь красиво! – сказал папа, и капелька воды скатилась у него по лицу.

– Очень, – ответила я. – Даже лучше, чем на том берегу.

Мы молча смотрели вдаль, и я думала о том, что жизнь часто преподносит нам сюрпризы и что с этим, увы, ничего не поделаешь. Бывает так, что ты стремишься куда-то, но тебя вдруг уводит в сторону, и ты оказываешься совсем не там, куда шел – или плыл. Поначалу тебе может быть досадно и грустно: что такое? как же так? Но если с тобой твои близкие и если ты веришь в себя и стараешься не раскисать, то со временем все наладится. И там, в этом новом месте, окажется совсем не плохо, а может, и вовсе хорошо.

Вечером того дня мы лежали в гамаке: мама, папа, между ними я, а сверху по нам ползала Соня, утыкаясь в нас своими пухлыми ручками и кряхтя.

Я крепко обнимала папу и прижималась лицом к его колючей щеке – с тех пор как они с мамой окончили университет, он стал носить бороду. Через несколько дней папа должен был улететь обратно в Бостон, а мы оставались здесь на все лето – сначала у Бабушки с Дедушкой, затем возвращались на дачу к Оле и Леше.

А в конце августа нам тоже предстояло вернуться в Бостон – меня там ждала школа, мама выходила на новую работу, а Соня готовилась пойти в ясли. Мы теперь жили там.

Но я не грустила. Впереди у меня было целое лето, полное солнца, озера, черники, малины и Бабушкиного сливового компота. И куча планов.

Я собиралась ловить рыбок в сачок, ходить с мамой в лес за черникой и лежать на нашей с ней полянке, рассматривая небо. К нам должен был приехать Андрюша, и я решила, что мы с ним займемся поиском мужа для козы Симки. Ведь кто-то же должен позаботиться об этом!

А еще – Леша оборудовал на даче бадминтонную площадку и обещал научить меня играть в бадминтон.

Из распахнутого окна на кухне было слышно, как шипели сырники у Бабушки на сковородке. Или, может быть, котлеты? Нет, котлеты были на обед, значит, сейчас точно сырники.

– Идите в дом! Ужин! – крикнула Бабушка.

– Еще пару минут, мам, – отозвался папа. – Тут так хорошо.

Я задумалась – а где мой дом?

Здесь, в деревне, у Бабушки и Дедушки? Под соснами у Оли с Лешей? В нашей старой московской квартире? В Нью-Йорке – с Хот-догом и Исмаилом? В Бостоне – с Оливией, Софи, Даней и Лулу?

Солнце медленно съезжало вниз по оранжевому небу, пока не опустилось прямо на опору электропередач. И издалека казалось, что кто-то насадил на столб огромный белый шар.

Было тепло, лицо обдувал летний ветерок. В воздухе пахло травой и клевером. На соседском участке блеяла Симка, но совсем робко, видимо, боялась Бабушкиного гнева. Где-то рядом жужжала стрекоза.

Папа опустил руку на землю и стал тихонько раскачивать гамак.

Соне это очень понравилось, и при каждом качке она верещала от радости и вскидывала вверх руки.

– Кач-кач, – говорила мама. – Кач-кач.

А Соня смеялась и повторяла:

– Ка-ка. Ка-ка.

Вот он, мой дом – полосатый гамак, а в нем мама, папа, Соня и я.

Интересно, на какую букву мы теперь похожи?

Content

Мария Данилова
Аня здесь и там

Глава 1. Один прекрасный день

Глава 2. Наша веселая семейка

Глава 3. Новость

Глава 4. Нью-Йорк

Глава 5. Самый длинный день

Глава 6. Американская школа

Глава 7. Пижамный день

Глава 8. Унылая пора, очей очарованье

Глава 9. Шоколадка или жизнь

Глава 10. Джордж Вашингтон

Глава 11. Демократия

Глава 12. Лулу

Глава 13. Снежный день

Глава 14. Новый год

Глава 15. Невероятное путешествие

Глава 16. Еще новости

Глава 17. Бэй-бэй

Глава 18. Дом