Ребекка Розенберг

Мадам Поммери. Первая леди шампанского брют

Я поднимаю бокал за тех, кто пытается делать нечто, считающееся невозможным, в том числе за мадам Поммери.

Одним достается их золото

Литой чеканной монетой,

Другим посмертною славой.

А мне мое золото дайте

Веселыми пузырьками

И смех возьмите на сдачу!

Оливер Херфорд

Я неизбежно попадаю в сложные ситуации, где общепринятые правила либо не действуют, либо, хуже того, противоречат друг другу.

Жанна Александрин Луиза Мелен-Поммери

Rebecca Rosenberg

Madame Pommery: Creator of Brut Champagne (Champagne Widows Novels)

Перевод с английского Ирины Гиляровой

Original English language edition published by Lion Heart Publishing 8537 Sonoma Hwy., Kenwood California 95452, USA. Arranged via Licensor’s Agent: Drop Cap Inc. All rights reserved.

© 2023 Rebecca Rosenberg

© Гилярова И. Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025 Иностранка®

Часть I

1858–1862

Не подражайте никогда и никому, в том числе и себе.

Жанна Александрин Поммери

1

С тяжестью на сердце

Реймс, Шампань, Франция, 1858 год. Если бы не «Этикет для дам», массивный фолиант, придавивший мои колени, я бы уплыла в небо вслед за моим дорогим Луи, который, надеюсь и молюсь, уже стучится сейчас во врата Рая. Восковой труп передо мной – вовсе не мой Луи, он больше не пахнет ланолином после работы с шерстью. Его губы и щеки подкрашены бальзамировщиком и приобрели гротескное сходство с беспутными девицами из борделя «Дворец Альгамбры».

Мой супруг был простым человеком и, несомненно, предпочел бы, чтобы его нетронутое формалином тело лежало в простом сосновом гробу. Зачем я поддалась на уговоры Рейнара Вольфа? И вот моего Луи забальзамировали и положили в фешенебельный гроб из орехового капа, отделанный бронзой и оловом.

Вольф, банкир и душеприказчик Луи, воззвал к моему чувству общественного долга.

– Мадам Поммери, вы у нас столп общества. Несомненно, весь Реймс ожидает, что вы подтвердите достоинство Луи Поммери как уважаемого промышленника.

Тоже мне – достоинство! Луи размалеван и накачан, как молочный поросенок в ресторане! Не хватает только яблока во рту.

Нашу двухлетнюю дочку я оставила в детской с ее нянькой Люсиль. Не хочу, чтобы она запомнила своего папочку в таком неестественном виде. При мысли об этом я содрогаюсь, и мадам Дюбуа накрывает мои плечи шалью.

– Мерси. – Я легонько хлопаю ее по руке. Она была рядом со мной каждую минуту с тех пор, как я основала при аббатстве Сен-Реми приют для сирот. Другие дамы, помогающие мне в приюте, что-то бубнят про Луи – каким он был порядочным, верным и добрым – ни разу не упомянули, что он провалил шерстяное производство и винодельню. Я раздала им всем по экземпляру «Этикета для дам». Их слова плывут к потолку вместе с дымом от свечек, а мои пальцы трогают и сжимают подарок Луи на мой прошлогодний день рождения, когда мне стукнуло тридцать девять.

Я-то тогда мечтала и надеялась, что это будут холст и краски, а муж подарил мне шатлен, подвеску на пояс с зажимами.

– Все, что тебе требуется, будет висеть у тебя на поясе. – Он демонстрировал каждый предмет с такой гордостью, что я постаралась скрыть свое разочарование. – Наперсток, часы, ножницы и метр для твоего рукоделия, воронка для твоих масел, карандаш, ключ от кладовой, восковая печать и флакончик с ароматическими солями.

Открыв пробку флакончика, я подношу к носу камфору и вдыхаю едкие пары, пахнущие, как бальзамирующая жидкость.

– Пора, мадам Поммери. – Рейнар Вольф надевает на голову баварскую шляпу, которую привез со своей родины.

Мой сын, тезка Луи, сжимает мне руку. Он точная копия отца – нахмуренный лоб и широкие плечи. В мундире военной школы Луи выглядит солидно, но на его верхней губе выступили капельки пота. Все-таки он еще мальчишка в свои семнадцать лет.

Когда отец Питер накрывает гроб крышкой, я бросаю украдкой последний взгляд на человека, которого на самом деле тут нет.

– Подождите. – Я хватаю розу из вазы и кладу в его сложенные на груди руки, такие холодные на ощупь.

Мой сын помогает Нарциссу Грено надеть шубу. Партнер моего мужа мгновенно постарел. У него трясется голова. Толстые стекла гротескно увеличивают мутноватые старческие глаза. Из нагрудного кармана торчит слуховая трубка.

Остальные мужчины, которые понесут гроб, натягивают меховые перчатки и надевают черные плащи поверх черных траурных фраков. На Анри Васнье, молодом помощнике мужа, та же самая одежда, в какой он ходит каждое воскресенье в церковь. Под длинными бакенбардами я замечаю свежий порез, за ухом следы высохшей мыльной пены. У него нет жены, которая помогла бы ему исправлять такие вещи.

Рейнар Вольф ставит первыми мэра Верле и доктора Дюбуа. Вероятно, чтобы толпа на улице увидела этих достопочтенных мужей в нашей скорбной процессии.

Я вдова, мне запрещено этикетом идти в процессии. Эта горькая пилюля застряла у меня в горле. Мужчины поднимают гроб, я вскакиваю со стула. Увесистый «Этикет для дам» падает мне на ногу. Больно. Я хватаюсь за гроб, и он кренится под моей тяжестью.

– Я хочу пойти на кладбище, – заявляю я, превозмогая боль в ноге.

– Мадам Поммери, вам лучше всех на свете известно, что за катафалком идут только мужчины, – сердито напоминает Вольф. – Не сомневайтесь, месье Поммери будет похоронен достойно, я позабочусь об этом. А вы останетесь с вашими подругами, они составят вам компанию.

Дамы из приюта при Сен-Реми глядят на меня, разинув рот. Они в шоке от моей выходки, потому что никак не ожидали от меня такого нарушения этикета.

Я поворачиваю голову к баварцу.

– Пожалуйста, месье Вольф, я прошу вас. Я должна проводить моего супруга до его могилы.

– Вы должны служить всем образцовым примером, мадам, иначе все ваши уроки этикета окажутся напрасными.

Я скрежещу зубами от досады. Если я не буду жить по правилам, которым учу других, моя независимость будет утрачена.

– Хорошо, я остаюсь.

Мужчины выносят гроб на улицу, и старый Нарцисс Грено кряхтит от усилий. Луи старается ему помочь и взять тяжесть на себя.

Ковыляя следом за ними на больной ноге, я смотрю, как они грузят моего мужа на мрачный катафалк. Из груди вырывается тоскливый стон, и я кусаю сгиб большого пальца.

Приютские дамы окружают меня с жеманными ужимками и притворно хнычут. Процессия трогается с места, лошади в черных попонах поскальзываются на мокром булыжнике. Несмотря на снег, толпы горожан стоят по обеим сторонам улицы. Женщины машут проезжающему мимо них катафалку черными кружевными платочками. За ним, скрипя колесами, следуют по узкой улице дорогие кареты и кабриолеты.

Люсиль, нянька, выносит из дома мою заплаканную дочку.

– Папá? Папá? Где мой папá? – Малышка Луиза топает ко мне на пухлых ножках.

– Простите, мадам. Она все время спрашивает про него. – Люсиль заправляет под шарф темные кудри. Даже с покрытой головой юная красавица-еврейка притягивает к себе недовольные взгляды приютских дам. Огромные глаза, безупречный овал лица и орлиный нос не могут остаться незамеченными, и все же она никогда не козыряет своей красотой.

Луиза утыкается в мою грудь сморщенным красным личиком и завывает. У приютских дам выпячиваются глаза, словно у жаб, и они прикрывают неодобрительные взгляды черными шелковыми веерами.

Внутри меня лопается какая-то пружина.

– Милые дамы, я признательна вам за ваше сочувствие. Вы были для меня большим утешением. – Крепко прижимая к себе дочку, я пробираюсь сквозь их толпу и иду к каретному сараю.

– Этикет бывает коварным, доченька. – Я сажаю ее в кабриолет и привязываю к сиденью. – Ты неизбежно попадаешь в сложные ситуации, где общепринятые правила либо не действуют, либо, хуже того, противоречат друг другу. Когда такое случается, надо действовать по велению сердца. – Схватив вожжи Красавчика, я направляю его в сторону Сен-Реми. Я не допущу, чтобы моего супруга похоронили без меня.

2

Голова в тумане

Когда моя тетка получает от меня известие о безвременной кончине моего супруга, она посылает мне буклет «Заметки об элегантном трауре». Никаких слов сочувствия, никаких соболезнований. Правила коварны, словно волк в овечьем стаде. Я договариваюсь о встрече с Адольфом Юбине, коммерсантом, который торгует тканями и шьет модную одежду.

Юбине бренчит на пианино с такой энергией, что дрожат лепестки поздних роз в вазе, стоящей наверху. Мотивчик веселый, словно воркование сизых голубей в моей купальне для птиц. Юбине управляет модной лавкой брата, а тот взял на себя хлопоты со швейной мастерской. Лавка для меня – святилище с перелистыванием журналов La Mode, изысканными тканями, экзотическими перьями, фурнитурой с жемчугом и камнями. Юбине знает, чем соблазнить посетительниц, и они соблазняются и покупают. На конторке он держит толстую тетрадь в кожаном переплете с подробными мерками любой из клиенток, их любимыми расцветками, тонами и стилями, с их днем рождения.

Его узкие плечи вздымаются, а пальцы драматически бьют по клавишам – это финальный аккорд.

– Звучит как Гайдн, – говорю я.

– Вы почти угадали. Это его ученица, Марианна Мартинес. – Далее следует традиционный поцелуй, la bise, в обе щеки, и я вдыхаю его пряный запах ноготков. – Ох, моя драгоценная мадам Поммери, мы были потрясены вашей утратой. Ваша семья была маяком любви для всех нас.

Я плотно сжимаю губы. Каждый раз, встречая знакомых, которых не видела после смерти Луи, я теряю контроль. Конечно, я могу купить одежду, не задыхаясь от горя. Мои пальцы ласкают красочные рулоны тафты, шелка и шерсти, их цвета новые, современные – пурпурный, розовый, синий и желтый. Такие соблазнительные ткани обычно подстегивали мою творческую фантазию. Но сейчас они уже не радуют мой усталый взор.

Юбине наливает мне шампанское; он держит его охлажденным для клиенток. У него неизменно изысканные облик и манеры. Жилет из китайского бархата с подходящими по цвету карманным платком и галстуком. Булавка для галстука из морского ушка и такие же запонки. Рубашка с защипами и костюм «в елочку». На его кожаных ботинках я никогда не замечала уличной пыли.

Ледяная жидкость чуточек (как говорила в школе моя подружка) поднимает мне настроение.

– Я взял на себя смелость и заказал для вас платье. Посмотрите, как оно вам? – Он ведет меня в самую большую примерочную. Яркий свет огромной люстры умножается в больших напольных зеркалах, подчеркивая ужасные лиловые мешки у меня под глазами.

– Мне жаль, месье, но я не могу сегодня выносить эти зеркала. Я вижу себя в них такой, какой не хотел бы видеть меня Луи. Мне это неприятно. Он никогда не одобрял, когда я носила черное.

Юбине теребит кончик пышных усов.

– Моя оплошность, мадам. – Он ведет меня в гардеробную с шелковыми абажурами, стенами, обитыми шелковым муаром, и бархатными стульями. И там нет ни одного зеркала.

Брижит, веснушчатая сирота, которую я привела к нему на обучение швейному делу, помогает мне надеть платье. Я всегда так радуюсь, когда мне удается пристроить в хорошее место какую-нибудь из моих девочек. Лишь на несколько драгоценных мгновений я отвлекаюсь от меланхолии, глядя на элегантные полосы ткани, на лиф с защипами, присборенную талию, которую Брижит закалывает повыше, по моей фигуре. Меня ничто не радует после утраты Луи.

Без света и зеркала я не могу ничего сказать, вижу только, что платье темное. Как мое настроение. Как мое будущее.

Брижит отходит на шаг и оценивает свою работу.

– Вам нравится, мадам Поммери? – Ее голос дрожит от неуверенности.

А-а, понятно, это первое сшитое ею платье.

– Работа безупречная, Брижит. – Я разглаживаю лиф, роскошная тафта шуршит под пальцами.

Девушка распахивает дверь, и я выхожу на свет.

– Magnifique! Великолепно! – Юбине ахает и целует кончики пальцев.

– Изумительно, мадам Поммери, – говорит Брижит, сцепив ладони в замок.

Я кручусь перед большим зеркалом, свет люстры подчеркивает радужные пурпурные и зеленые отливы ткани. У меня сжимается сердце.

– Не тот цвет, – говорю я. – Платье не годится. Вдова должна носить черное как минимум шесть месяцев.

Юбине вскидывает брови.

– Траурное платье должно носиться в память об ушедших из жизни любимых. Месье Поммери очень не нравилось, когда вы надевали что-то черное, и теперь вы сделаете ему величайший комплимент, одевшись так, как он считал правильным. Он будет доволен, взирая на вас с небес.

– Теперь моему супругу ничего не может нравиться. – В голове пульсирует боль, глаза застилает туман.

Юбине помогает мне сесть на стул, Брижит наливает новую порцию шампанского. Я страшно огорчила бедняжку. Но правила никуда не денутся, а уж правила траурного этикета у нас особенно строгие.

– Вы свободны, Брижит, – говорит Юбине, и девушка возвращается в пошивочную. Он встает передо мной на колени, бледный и виноватый. – Мадам Поммери, я не хотел вас огорчить. Конечно, вы хотите носить черное, и это правильно. Мы начнем шить другое платье, которое отвечает вашему представлению об этикете.

Я пью глоточками шампанское, живые пузырьки успокаивают меня.

– Вы присоединитесь ко мне, месье? Неприлично пить одной.

Юбине наливает шампанское как сомелье – большой палец под дном бутылки, а сама она лежит, как в колыбели, на остальных четырех пальцах.

– A notre santé. Будем здоровы. – Он чокается с моим бокалом, и мы пьем.

В моем бокале всплывают пузырьки и лопаются, источая фруктовый аромат.

– Шампанское лечит всякое зло, не так ли? – Пожалуй, я слегка погорячилась с платьем.

– Вы раскрыли мой секрет, мадам. – Юбине накручивает кончик усов на свой мизинец. – Без шампанского я не продал бы ни одного платья.

– Прежде вы жили в Париже? – Я допиваю шампанское, и Юбине подливает мне еще.

– Я торговал там вином, – подтверждает он. – Теперь скучаю по суете большого города.

– А я в Париже оканчивала школу. Потом училась в Англии в университете Святой Марии.

– Теперь мне понятно, – говорит он. – Ваше чувство вкуса превосходит всех в Реймсе. Вероятно, поэтому я выбрал для вашего платья шелк с отливами. Изысканный, но не очень броский. В Париже вы определенно увидели бы вдов в таких платьях.

У меня горят щеки.

– Но ведь я не в Париже, не так ли?

– Я оскорбил вас. – Он вздыхает. – И теперь, когда вы переезжаете в ваш особняк в Шиньи, я понимаю, что это платье совершенно неуместно.

– Кто вам сказал, что я переезжаю? – Мои пальцы нежно гладят аметистовые пуговицы на запястьях.

Он хлопает себя по щеке.

– Кажется, я слышал об этом от месье Вольфа, когда встретил его в «Биргартене». А несколько наших клиенток упоминали, что вы покидаете приют при Сан-Реми и как это огорчит всех девочек, которых вы устроили на работу.

– Я привязана к моему приюту. Если я решу переехать, то ни за что не брошу приют на произвол судьбы.

– Конечно, нет, мадам. Вы посвятили ему жизнь. – Он сопровождает слова легким кивком.

Я возвращаюсь в гардеробную, чтобы переодеться. Пальцы легко скользят по фестончатому краю лифа. Изысканная работа. Жалко отказываться. Вообще-то в платье мне нравится все, особенно радужный отлив, как на павлиньих перьях. И я поворачиваюсь к Юбине.

– Я передумала и возьму платье. Буду носить его дома. Пожалуй, сделайте мне парочку платьев попроще для работы.

– Вы планируете работать? – Он упаковывает мое старое платье.

– Я жду, когда Вольф уладит дела с наследством. – Я фыркаю. – Но похоже, что мне придется как-то поддерживать семью. Мысль об этом меня тревожит.

– Я готов вложить свои деньги в любое дело, которым вы займетесь, мадам Поммери. – Он кладет старое платье в картонку и перевязывает лентой цвета индиго. – Я наблюдал, как вы основали приют, как обучали воспитанниц приличному ремеслу и даже как с нуля придумали ваш особняк в Шиньи.

– Как любезно, что вы поэтично лакируете мои таланты, но мой сад с розами и коллекция бабочек не приносят денег. – Взяв картонку, я бросаю взгляд в большое зеркало на новое платье, и у меня захватывает дыхание. – Платье просто чудо, месье.

– Это отражение женщины, которая его носит, мадам. – Он провожает меня к двери.

– Пожалуйста, передайте Брижит мои комплименты. – Я выхожу на оживленную улицу, и мне чуточку жаль покидать тепло его уютного салона.

* * *

Я стою на перроне вокзала, и у меня сжимается сердце от близкой разлуки с сыном. Кажется, Луи не терпится уехать, хотя мы, на мой взгляд, мало поговорили с ним о его отце, не поделились всем, чем могли бы. Паровоз выпускает пар и дрожит от переполняющей его жизненной энергии.

– Хорошо, что ты возвращаешься к учебе, – говорю я. – Твой отец так гордился тем, что ты поступил в академию.

Он покачивает на руках маленькую Луизу и поет:

– Le train, чу-чу-чу. Паровозик чу-чу-чу.

– Тю-тю-тю! – подпевает она и дергает за кисточку на его шако[1] и хихикает. – Тю-тю-тю!

Луи был дома в последние недели, и это стало для меня причиной вставать по утрам с постели. За завтраком всегда было шумно. Сын высказывал непререкаемое мнение насчет газетных статей или отвечал на мои вопросы о распорядке в военной школе и о друзьях. Он почти ничего не говорил о своей встрече с Бернаром Вольфом. Но я благодарна нашему финансисту, что он взял Луи под свое крыло и посоветовал ему продолжить учебу в военной академии, как хотел его отец.

Теперь Луи играет с Луизой в jeu de la barbichette, «в бороду» – они хватают друг друга за подбородок. Я счастлива, что, несмотря на разницу в пятнадцать лет, они стали прекрасно ладить. Прежде Луи вообще не замечал младшую сестренку. Я подозреваю, что он был больше всех поражен ее неожиданным появлением на свет.

– Все, ты выиграла, – говорит он и снова хватает ее за маленький подбородок. Она звонко хохочет.

– Всем пассажирам просьба занять ваши места! – кричит кондуктор в плоской серой фуражке сквозь клубы пара. Пронзительный свисток поезда звучит три раза. Луиза прижимает ладошки к ушам и хмурится.

– Ты лучше иди, Луи, – говорю я, кивнув на дверь вагона. – А то опоздаешь.

Луиза крепко обнимает его за шею и хнычет.

– Mon frere, mon frere. Мой братик.

– La bise, Mademoiselle. Поцелуйчик, мадемуазель. – Он целует ее в щечки. Глазки дочки радостно блестят. Сердце радуется любви между моими детьми.

Луи встает в очередь пассажиров, не прощаясь. Игнорируя его бездумный поступок, я подкатываю к нему детскую коляску, привстаю на цыпочки и целую в обе щеки.

– Спасибо, что ты так хорошо относишься к Луизе.

– Люсиль помогла мне понять, что Луиза не виновата в смерти папá.

– Ты говорил об этом с Люсиль? – Он говорил на такую тему с нянькой? – Никто не виноват, что умер твой отец.

Он фыркает.

– Папá вернулся на работу, потому что ты хотела второго ребенка.

Мои щеки вспыхивают, потом снова холодеют, как происходит часто в эти дни.

– Луи, ты все неправильно понял. – Но что я могу сказать? Луиза родилась случайно, по ошибке, но она принесла нам столько радости, когда наша жизнь катилась под уклон.

Луи заходит в вагон, и кондуктор закрывает за ним дверь. Он шлепается на сиденье у окна и машет Луизе. Ее глаза затуманиваются, как грозовая туча, готовая пролить дождь. Она испускает такой ужасный вопль, что от нас пятятся соседи по перрону.

Поезд срывается с места, словно сердитый бык, и с ужасным грохотом удаляется от платформы.

Мой сын обвиняет меня в смерти мужа. Подливает масла в огонь. Добавляет к душевной ране оскорбление.

* * *

Наша служанка Шанталь заходит в мой салон с визитной карточкой на серебряном подносе. Она прошла долгий путь от борделя «Альгамбра». Когда она забеременела, хозяйка борделя прислала ее ко мне, потому что я обучаю полезному ремеслу девушек в ее положении и устраиваю служанками в хорошие дома. Когда бедняжка потеряла ребенка, я предложила ей работу.

Луч света, просачивающийся сквозь черный креп гардин, очерчивает обильную фигуру посетительницы.

Щурясь, я читаю надпись на визитной карточке.

– «Мадам Барб-Николь Клико». Ах, боже мой! – Я гляжу на свое черное платье, проверяя, достаточно ли оно черное, чтобы принять такую гостью.

В последний раз я видела «мать шампанского», когда устраивала сироту из Сен-Реми в ее особняк. После этого она брала всех, кого я рекомендовала, так велика была ее потребность в обученных работницах.

– Пожалуйста, передайте Ивонне, чтобы она приготовила хороший чай и пирожные, – говорю я Шанталь. – Самые лучшие, какие у нас есть. Вдова Клико сладкоежка.

Встаю и подхожу к висящему на стене зеркалу. Но оно закрыто черной органди, как диктуют правила траура. Хочу слегка отодвинуть в сторону ткань, но резко останавливаюсь. Очевидно, закрытые тканью зеркала защищают от необходимости видеть горе и уныние на своем лице. Или от риска увидеть за своим плечом призрак любимого человека.

Повернувшись от зеркала, я чуть не вздрагиваю: гран-дама стоит в дверях салона с закрытой корзиной в руке. Ее величественная личность заряжает воздух магнетизмом.

– Простите, что не вышла к вам навстречу, мадам Клико. Я пока что не пришла в себя.

– Конечно, все понятно, моя дорогая. Никто и не ожидает этого от вас. – Она ковыляет ко мне. – Могу я сесть? Колени меня подводят.

– Конечно. – Я показываю жестом на столик перед очагом.

Она медленно опускается в кресло, расправив пышную серую юбку из тафты, шуршащую как листья на ветру. Накидка с бахромой украшает ее блузку из баттенбергского кружева. Ее волосы по-прежнему горят как медь, и это удивительно, ведь ей, должно быть, уже за восемьдесят. На девичьи кудри надет кружевной чепчик. Серые глаза молодо блестят, в них нет даже намека на старческое потускнение.

– Извините, что так поздно выражаю соболезнование, – говорит она. – Я находилась в Шато-де-Бурсо, когда услышала про кончину месье Поммери.

Я хлопаю ладонью по «Этикету для дам», который держу под рукой.

– Визиты соболезнования можно наносить в течение трех месяцев после похорон.

Она машет в сторону книги крепкой рукой.

– Я нахожу, что правила нередко сковывают внутренний голос человека, не так ли?

Я не могу ей возразить, поскольку хозяйка никогда не должна ставить гостя в неловкое положение.

Шанталь приносит многоярусный поднос и ставит его на стол. Ее прекрасные груди едва не выпадают из рубашки, когда она наливает чай.

Вдова Клико кладет в чай три куска сахара.

– Что вы планируете делать теперь, когда остались одна?

– Вообще-то, я пока не думала об этом. – Я беру чашку с блюдцем.

– Я всегда считала вас активной и деловой, – говорит она, разглядывая пирожные. – Вы никогда не обрастаете мхом. – Она выбирает эклер и лижет глазурь. – Разве нет чего-то, что вы всегда хотели делать, но не могли?

Ее вопросы раздражают меня.

– Я должна думать о семье. Моей дочке всего два года.

– Мне хочется взглянуть на нее. Я привезла ей подарок.

– Она спит. – Я подвигаю к ней поднос. – Хотите еще пирожных? Моя повариха делает свежие, но у меня нет аппетита.

Ее пухлые пальцы выбирают высокое, многослойное пирожное, из боков которого выглядывают крем и джем.

– Я люблю пирожные «Наполеон» с чаем. – Она откусывает от пирожного, закрывает глаза, на губах появляется блаженная улыбка.

Корзинка пищит. Вдова наливает сливки в блюдце и приподнимает полотняную ткань на корзинке. На стол прыгает черный котенок и опрокидывает сахарницу. Он шумно лакает сливки и вылизывает дочиста блюдце. Вдова подливает ему еще. Он не походит ни на одну из кошек, каких я знаю. На кончике тонкого хвоста кисточка, словно на волшебной палочке. Тело длинное и худое, ноги как у ягуара. Усы торчат на шесть дюймов. В диких глазах мерцают золотые точки.

– У нас аллергия на кошек, – говорю я ей непроизвольно, прежде чем вспоминаю про хорошие манеры.

– Но он не кот, моя милая. Он матагот. Вы, конечно же, слышали о таких магических существах? Матагота полезно иметь в друзьях в нелегкие времена.

Мне даже не нужно заглядывать в «Этикет для дам». Я и так знаю, что полагается говорить про нежелательный подарок.

– Очень любезно с вашей стороны, мадам Клико.

– Я настаиваю, чтобы для вас я была Барб-Николь. – Она прижимает указательный палец к подбородку. – Могу я звать вас по имени?

– Конечно, – отвечаю я.

Она наклоняет голову набок.

– Мне называть вас Луиза, как делал ваш супруг, или Александрин?

– Он звал меня Луиза в качестве семейной шутки. – Я вздыхаю. – Когда Луи назвал этим же именем нашего сына, он шутил, что мы семья Луи, Луи и Луизы. Нам это казалось милым. Когда родилась дочка, он назвал ее Луизой.

Ее проницательный взгляд отшелушивает мое притворство.

– Я предпочитаю имя Александрин. Вы не против?

Я нервно беру с блюдца чашку.

– После замужества меня называют мадам Поммери.

– Никто не вправе диктовать вам, как вас звать. Решать вам. – Она облизывает кончики пальцев. – Как насчет Алекс? Имя вам как-то подходит. Современно, оригинально, живо.

– Так называли меня подруги в школе, но Луи это имя никогда не нравилось, – признаюсь я.

Она цокает языком.

– Брак – прекрасная вещь, надо всегда уважать желания супруга и ставить их на первое место. Но теперь важно доверять голосу сердца. Вы стали вдовой, и мужчины выстроятся в очередь, чтобы учить вас жить дальше. Не слушайте никого. Доверяйте собственному суждению.

Матагот трется о мою руку и тихо мурлычет. Его шерсть мягче, чем я думала.

– Его имя Феликс. – Вдова Клико переводит взгляд на поднос, выискивая новую жертву.

– Чье имя? – У меня уже начинают чесаться запястья, и я незаметно их чешу.

– Матагота. – Она кладет в рот мадленку и радостно смеется. – О боже, как вкусно.

К тому времени, когда вдова Клико уходит, мои запястья уже распухли. Я приманиваю матагота кусочком сыра. Потом хватаю его, бегу к задней двери и выбрасываю на улицу.

– Bon chance, удачи тебе, Феликс!

* * *

Пробудившись до рассвета, я протягиваю руку к Луи, но место рядом со мной на перине холодное и пустое. Я ощущаю его присутствие в доме или, скорее, отсутствие присутствия. Наши незаконченные разговоры, мои редкие поцелуи, совместные трапезы, вино, которое Луи давал мне попробовать. Стены дома хранят эхо нашей совместной жизни.

Луиза спит в колыбельке рядом с моей кроватью, а не в детской. После ухода из жизни отца она очень много капризничает. Возле дочки я слышу какие-то странные звуки, и там что-то шевелится. Я заглядываю к ней. Жалобные звуки издает черный меховой комок. Длинные усы и золотые пятнышки в глазах. Я хватаю матагота, пока моя дочка не задохнулась от удушья. Как это существо проникло в дом?

Луиза потягивается и зевает.

– Bonjour, мамочка.

Матагот прыгает ей в руки.

– О, мамочка, какой он милый! – Она утыкается крошечным носиком в черную шерсть, и котенок мурлычет. – Как его зовут? – Она гладит пальцами белую звездочку на его груди.

– Кажется, он матагот, – говорю я.

– Правда? Как в сказке?

Я киваю.

– Его зовут Феликс.

– Феликс. Феликс. Феликс. – Она хихикает и обнимает его. Золотые глаза котенка неотрывно глядят на ее личико.

Тяжелый покров горя кажется мне чуть легче. Может, этот матагот все-таки волшебный.

3

Подлить масла в огонь

Пока Рейнар Вольф надзирает за инвентаризацией, которая решит судьбу нашей шерстопрядильной компании, я просматриваю корреспонденцию, лежащую в конторке Луи. Луиза сидит на обюссонском ковре и играет с моей шатленкой. Она разматывает мерную ленту, рисует карандашом и заводит часы. Подарок супруга в конце концов пригодился.

Пока дюжина мужчин считает тюки шерсти, партнер моего супруга Нарцисс Грено выкрикивает цифры дрожащим от старости голосом. Вольф заглядывает через плечо Анри Васнье, когда тот спокойно и сосредоточенно записывает количество. Я понимаю, почему Луи так полагался на этого надежного молодого человека.

Склад представляет собой хаос из ткацких станков и веретен, а также бутылок красного вина, которым Луи торговал в качестве побочной коммерции, поскольку продажи шерсти падают. Если бы я сама занималась организацией производства, дела, возможно, шли бы более эффективно. Но мой супруг не хотел никакой помощи, и я направила внимание на приют.

Грено наклоняется над катушками шпагата и тут же хватается за поясницу и стонет. Святой человек, он помогал Луи вновь открыть бизнес, когда я забеременела. Три года назад, когда доктор Дюбуа поставил диагноз, что у меня не менопауза, а беременность, я была поражена. Беременность в тридцать семь лет? Когда я пришла с такой новостью к Луи, он побледнел и выглядел на десяток лет старше своих пятидесяти пяти. После этого он отложил уход из компании и вернулся к работе.

Луи руководил производственным сектором компании «Поммери & Грено», а «старина Грено» занимался продажей, предпочитая поездки и общение с потребителями. Чего стоит компания без Луи? По мере продолжения инвентаризации осознание последствий смерти моего супруга доходит до всех так же неотвратимо, как отбивают время часы Реймсского собора.

Васнье проходит мимо конторки и в шутку натягивает чепчик на глаза Луизы. Она приподнимает поля, посмотрит, кто это сделал, и грозит ему крошечным пальчиком, как может сделать только двухлетняя кокетка. И тут же укол грусти – что Луи уже не с нами и не может поиграть с дочкой.

Я уверена, что Васнье так же гадает, что будет с компанией, как и все работники. Что означают эти подсчеты и пересчеты? Насколько я знаю, завтра все могут остаться без работы.

Работники спускаются из мезонина по скрипучей лестнице, снимают фригийские колпаки и кланяются, когда проходят мимо меня.

– Bonsoir, Madame, – говорят они перед тем, как уйти.

– Нам надо обсудить эти заказы вина. – Васнье вручает мне пачку бумаг.

– Уже поздно. Мы посмотрим их завтра, – говорю я. – Вы можете отнести Луизу к няньке перед уходом домой?

Васнье подхватывает Луизу на руки.

– Пойдем искать Люсиль, хорошо? – Перед тем как закрыть дверь, он глядит на Вольфа. Как и я, он тоже знает, что судьба компании лежит в руках банкира.

– Мне нелегко это говорить. – Вольф приглаживает имбирные волосы. – Но думаю, что если мы продадим оборудование, это только-только покроет долги.

Острая боль пронзает лоб. Старый Грено наклоняется со стула и фокусирует взгляд на развязавшемся шнурке.

Я барабаню пальцами по конторке.

– Про какие долги вы говорите?

Грено поджимает старческие губы.

Вольф останавливает мои пальцы, чтобы не барабанили.

– Не беспокойтесь, мадам Поммери. Я здесь, чтобы помочь вам справиться с трудностями.

Я выдергиваю руку.

– Пожалуйста, месье Вольф, приведите факты.

Зеленые глаза банкира жадно сверкают в свете фонаря, но голос звучит монотонно, как у священника, совершающего последний ритуал.

– Надо выплатить закладную за это здание.

– Вы что-то знаете про закладную? – спрашиваю я у Грено.

– А поскольку месье Грено владеет половиной бизнеса, – продолжает Вольф, – ему нужно заплатить первому.

Колокол на Реймсском соборе бьет снова, терзая мои барабанные перепонки.

– Мадам Поммери, позвольте мне сказать прямо. – Теперь Вольф говорит медленней и громче. – После того как мы заплатим месье Грено и выплатим закладную, у вас и детей останется очень мало средств. – Он вынимает из кармана часы. – А-а, время для Mittagessen, обеда. Я лучше думаю на полный желудок.

Ну и наглость! Он напрашивается на обед и будет на нем рассказывать про мою катастрофу с финансами. Но Луи доверял ему, значит, должна и я.

* * *

Соблазнительный аромат лукового супа плывет из кухни. Луи стал приглашать Вольфа на обед по средам, когда тот два года назад переехал в Реймс. «Это то немногое, что мы можем сделать для нового банкира, холостого и одинокого», – сказал он. Но я подозреваю, что Луи радовался бесплатным финансовым советам, которые изрекал молодой немец за хересом и уткой конфи.

– Месье Вольф, вероятно, вы хотите помыть руки после инвентаризации.

Я делаю жест в сторону туалета и говорю вполголоса Грено, чтобы не слышал Вольф.

– Правильное ли решение продавать оборудование и все остальное? Не лучше ли сохранить компанию и выплатить закладную?

Грено опускает голову, сквозь редеющие седые волосы блестит кожа головы.

– Я пытался сказать вам еще на похоронах, что ухожу. Мне уже тяжело вести дела. Моя сестра в Париже приготовила для меня комнаты.

Паника перехватывает мне горло.

– Месье Грено, вы не можете бросить меня сейчас. Когда я осталась без Луи.

– Перемены происходят, готовы мы к ним или нет. – Старик пожимает плечами. – Я работал всю жизнь и теперь с нетерпением жду, когда буду пить с друзьями по утрам кофе, а к вечеру вино. Музеи, выставки, концерты. Я хочу наслаждаться жизнью в оставшиеся годы. – Он прижимает кулак к сердцу. – Простите меня, мадам Поммери, вы молодая и привлекательная. Многие мужчины захотят позаботиться о вас. Можете не беспокоиться.

От его совета у меня встает шерсть дыбом.

– Месье, тело моего супруга еще не успело остыть в могиле. Неужели он так мало для вас значил?

Старик потирает подбородок.

– Луи значил для меня очень много, но дела нашей компании в последнее время шли не очень хорошо. – Он прислоняется к оштукатуренной стене.

– Но, если мы ликвидируем оборудование и все прочее, я останусь ни с чем.

– Пожалуй, вы правы, – говорит он. – Никому не нужны станки и веретена, когда французская шерсть не продается из-за понижения цен британцами. Может, мы переплавим железное оборудование на пушки.

К нам присоединяется Вольф и потирает руки.

– Что вы говорите насчет пушек?

В столовую заглядывает Ивонна, моя повариха.

– Вы готовы, мадам? Шанталь может подавать? – спрашивает она певучим голосом.

В первый раз мы садимся в таком составе за стол без Луи. Его стул затянут черным крепом. Прошедший месяц был полон моментов, когда мы делали что-то в первый раз без Луи, и это больно напоминало мне об утрате.

Шанталь приносит серебряную супницу. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я вдыхаю аромат супа.

– Нам повезло, месье. Ивонна сварила луковый суп.

Шанталь разливает аппетитный суп в мой лучший фарфор. Черные волосы выбиваются из-под чепчика, черная униформа облегает стройную фигуру. Она кладет в суп банкира поджаренные луковые тосты.

Он откусывает от тоста, закрывает глаза и откидывается на спинку стула, наслаждаясь вкусом.

– Ах, Шанталь. Du bist ein Engel. Ты ангел.

Она вспыхивает и перед возвращением на кухню делает низкий реверанс; ее ресницы трепещут, словно стрекозиные крылышки.

Обычно, когда я погружаю ложку в расплавленный сыр и карамелизованный лук, у меня текут слюнки, но на этот раз я не могу поднести ложку к губам. У меня так много вопросов насчет нашего оборудования, закладной и выплаты для Грено, однако этикет не позволяет обсуждать деловые проблемы во время трапезы.

Грено пробует суп.

– Magnifique. – Он целует кончики пальцев и растопыривает их; старые глаза прыгают. – Я буду скучать без ваших обедов, моя дорогая мадам Поммери.

– Вы всегда желанный гость за моим столом, месье. – Голос дрожит, я с усилием подавляю рыдания. – Простите, но на меня все обрушилось так внезапно.

Вольф накрывает мою руку широкой рукой.

– Я уже говорил вам, мадам Поммери, что позабочусь о вас. Впрочем, если я найду хорошего покупателя для компании, вы получите больше денег, чем от продажи оборудования.

– Если у компании дела так плохи, как вы говорите, кто же ее купит? – спрашиваю я. – Французы доведены до края всеми новыми налогами Наполеона.

Ложка Вольфа застывает в воздухе, роняя капли на льняную скатерть.

– Я никогда не слышал от вас разговоры о политике. – Он отправляет ложку в рот. – Или о фабрике.

– Возможно, вы знаете меня не очень хорошо, – отвечаю я, вытирая губы салфеткой. Мужчины считают нас скучными, потому что мы держим свое мнение при себе.

– Я не хотел вас обидеть, – говорит Вольф. – Вообще-то я часто поддразнивал вашего супруга, как такой простой коммерсант, как он, добился благосклонности такой образованной, культурной и модной женщины, как вы.

– Лестные слова не могут скрыть горькой правды, – говорю я. – Луи держал меня в неведении насчет наших финансов. Мне это ясно и очень грустно. – Ногти снова барабанят по дубовому столу.

Возвращается Шанталь и подает морские гребешки, пахнущие солью и морем. Их привозят каждый день поездом с Лазурного берега.

Сунув гребешок в рот, Вольф стонет от наслаждения.

– Насколько больше мы выручим, если продадим компанию, а не оборудование? – спрашиваю я.

Вольф гоняет вилкой гребешок по тарелке, потом прокалывает его.

– Как минимум вдвое.

Грено читает по его губам и широко раскрывает глаза.

– Вдвое? Мне пригодятся эти деньги на покое.

Вольф машет в воздухе вилкой.

– Минус двадцать процентов комиссии, – говорит он и отправляет в рот третий гребешок.

– Тогда нам нужно продать компанию. – Пятнистая от старости рука Грено поднимает бокал из матового стекла.

– Так, решено. – Вольф широко улыбается; между его зубов застряли лохмотья гребешков.

Я отодвигаю стул.

– Месье Вольф, извините, но мне хотелось бы обсудить это наедине с месье Грено.

– Но я еще не ел десерт. – В зеленых глазах Вольфа сверкает разочарование.

– Останьтесь и наслаждайтесь десертом, а мы погуляем с Луизой.

Сумма вдвое больше – это привлекательно, но, когда будут выплачены закладная и деньги Грено, достаточно ли средств останется для моей семьи?

* * *

Грено толкает коляску с Луизой. Мы идем к величественному Реймсскому собору. Вскоре дочка засыпает. Высокие шпили собора пронзают небо, на котором уже мерцают первые звезды.

– Я всегда верила, что Господь лучше слышит наши молитвы возле собора, – тихо замечаю я.

– Абсолютно верно, – соглашается Грено. – Но вы знаете почему?

Я поднимаю брови.

– Все дело в сизых голубях, – говорит Грено. – Они несут наши молитвы на крыльях прямо к Богу.

– А я-то думала, что это просто голуби с симпатичными радужными шеями, – смеюсь я.

Он показывает на стаю сизых голубей, которые кружатся над площадью.

– Божьи вестники. – Он машет пальцем. – Но проблема в том, что ответы Бога не всегда те, какие нам нужны.

Проходя мимо моего Улыбающегося Ангела на фасаде собора, я молча молюсь и прошу его вразумить меня.

– Расскажите мне про Париж и вашу сестру, – говорю я. – Где она живет? У нее действительно есть для вас комнаты?

– Валлери живет в первом округе, ma cherie. – Он грустно улыбается. – Она принадлежит к узкому кругу Наполеона и нуждается в надежном сопровождении.

– О боже. Должно быть, у нее большие связи.

Луиза что-то лепечет с закрытыми глазами; ее губки, похожие на розовый бутон, улыбаются.

– Валлери служит фрейлиной при королеве Евгении, – сообщает он.

– Какая великолепная жизнь, – говорю я, представляя себе искусство, музыку, архитектуру и сады Парижа. – Вы можете взять меня с собой?

– Можете приезжать в любое время, я всегда вам рад. – Он кивает на Луизу. – Ведь я должен видеться с моей крестницей. – Он берет меня под руку, и мы проходим через «Биргартен», где после работы мужчины пьют пиво и едят претцели. Официантки в зеленых немецких передничках несут к столам кувшины. – Апартаменты Валлери расположены на правом берегу между площадью Согласия и Лувром.

– Я училась в тех местах в школе Сент-Оноре для девочек, – говорю я.

– Правда, в Париже теперь творится невесть что. Наполеон и его архитектор Осман снесли весь центр города. Они строят тридцать шесть тысяч метров новых бульваров. Вы можете себе представить? – Он фыркает и тут же хватается за грудь от одышки.

– Давайте посидим минутку. – Я нахожу каменную скамью возле собора. Усевшись рядом с ним, расправляю безобразную юбку из черного крепа, постоянное напоминание о том, что я осталась без мужа и без привычной жизни.

– Так вы в самом деле думаете, что нам нужно продать компанию? – спрашиваю я Грено.

Он вздыхает.

– С теми дополнительными деньгами, которые мы выручим от продажи, вы можете уехать с дочкой в Шиньи и неплохо там жить. Вы заслуживаете жизни, которую Луи планировал для вас.

Я вздыхаю. Когда Луи отошел от дел, он купил немного земли в Шиньи, хотя мы не могли себе этого позволить. В воздухе пахло вспаханной землей, зреющим виноградом и розами, посаженными в конце рядов виноградных лоз. В тот вечер мы сидели на закате на холме и пили вино. Наша страсть привела к рождению Луизы.

– Вы сказали, что шерстопрядильное производство стало убыточным. Но как дела с вином, которое вы продавали? – спрашиваю я, хватаясь за соломинку. – Я могла бы заниматься вином.

– Сестра уже декорирует заново мои комнаты, – говорит он, хмурясь.

Реальность отрезвляет меня словно холодная вода.

– И ничто не убедит вас остаться?

Он гладит козлиную бородку и качает головой.

Я отворачиваюсь. Мальчишка с грязным лицом и взъерошенными волосами широко раскидывает руки; на ладонях лежат хлебные крошки. Дюжина сизых голубей садится ему на голову, плечи и руки. Другие дети визжат и бегают, но не он. Его лицо освещает чистая радость.

Колокол на Реймсском соборе бьет три раза.

– Вы готовы идти, месье? – Я помогаю Грено встать, а сама гляжу на мальчишку с голубями. Его длинные пальцы хватают голубя. Он запихивает его под куртку и быстро идет в сторону аббатства Сен-Реми.

Я удивлена. Возможно, мальчишка голоден. Голубь станет его обедом. То, что казалось актом доброты, может быть отчаянной попыткой утолить голод.

Грено хлопает меня по руке.

– Луи хотел, чтобы вы были счастливы.

Я с трудом сдерживаю слезы. Я была счастлива. У меня было все. Наша семья. Наш особняк. Наше будущее было ясным. Теперь оно темное и непонятное.

– Когда вы уезжаете? – спрашиваю я.

– Завтра утром. Светский сезон начался, и Валлери срочно необходим эскорт.

– Тогда езжайте к ней, но дайте мне время подумать, нужно ли нам продавать компанию. Я не хочу принимать неправильное решение.

– У меня хватит денег, чтобы прожить до весны, – говорит он. – Пожалуй, тогда будет самое подходящее время для продажи компании. С новым винтажом, готовым для рынка, винодельня будет выглядеть более привлекательно для потенциального покупателя. – Он целует меня и ковыляет к своему дому.

Еще один мужчина уходит из моей жизни.

* * *

Луна выглядывает из-за облаков, и на пустом краю кровати образуется крест. Я воспринимаю это как знак от Луи и осеняю себя крестом. В этом доме у нас всегда было больше лунного света, чем солнечного, из-за возвышающегося над нами собора. Я передвигаюсь на другой край постели и утыкаюсь лицом в подушку Луи. Но простыни менялись уже несколько раз, и от запаха мужа осталось только воспоминание.

Заснуть уже не получается; в голове толпятся все эти счета-фактуры, платежи, деловые письма и заказы. Надев платье, иду вниз к конторке Луи и привожу в порядок валяющиеся счета. Нет никакого оправдания Луи. Почему он не оплачивал счета?

Потом обнаруживаю заказы на вино и поражаюсь их количеству. Тем более что вино всегда было в компании на последнем месте. Осенью покупали виноград и давили его на вино.

– Легкие деньги, – говорил Луи.

Насколько трудным это может быть для меня?

4

Броситься волку в пасть

Прождав несколько недель, когда Вольф закончит юридическое оформление передачи наследства, я не выдерживаю и иду к нему в банк. За стойкой банковские клерки подсчитывают наполеондоры[2] и складывают их столбиками на длинных столах. Столько монет я не видела ни разу в жизни. С таким количеством золота они могли бы оплатить обнаруженные мной счета. Нет ничего позорней, чем месяцами не платить поставщикам. О чем только думал Луи?

Сгорбленный клерк в белой рубашке и жилете в мелкую клетку стоит за операционной стойкой.

– Я пришла к месье Вольфу, – говорю я ему, сжимая в руках папку со счетами.

Клерк, шаркая, идет в угловой кабинет. Через секунду из кабинета выглядывает Вольф, причесывая на ходу пятерней имбирные волосы, одергивая жилет и поправляя галстук, завязанный свободным узлом.

– Мадам Поммери. Какой сюрприз. – Он распахивает шире дверь. – Заходите ко мне, чтобы мы могли поговорить приватно.

Я колеблюсь, думая об этикете. Не слишком ли рискованно оставаться наедине с мужчиной в приватности его кабинета? Но если отказаться, он будет унижен на глазах служащих. Быстро сделав выбор, я иду за ним мимо всего этого золота, завороженная блеском, звоном и запахом драгоценного металла.

Он почти вталкивает меня в кабинет и закрывает дверь. Что вдвойне недопустимо. Панели из красного дерева гармонируют с большим письменным столом. Слишком большим для такого коротышки. Тяжелые кресла у стола, очевидно привезенные из Германии, украшены затейливой резьбой, из подлокотников и спинки кресел высовываются яростные горгульи.

Он снимает с меня накидку и вешает на одежную стойку.

– Вы выглядите прелестно. Вы носите темно-пурпурный? – Он цокает языком. – У вас уже полутраур?

Я расправляю плечи.

– Я пришла узнать об оформлении наследства мужа.

Вольф опирается на стол. Одет он слишком небрежно: жилет из ткани «в елочку» с кармашком для часов и рубашка с завернутыми на запястьях рукавами. Он упитанней, чем мне казалось. Вероятно, причиной все эти претцели в «Биргартене».

– Прошу прощения, потому что уклонился от своих обязанностей душеприказчика по завещанию Луи. – Прядь волос падает ему на лоб. – Надеялся, что смогу исправить вашу ситуацию прежде, чем возникнет необходимость сказать вам об этом.

– Какую ситуацию? – спрашиваю я, готовясь внутренне к худшему.

Он кривит рот, словно попробовал что-то кислое.

– Скажите прямо, месье. – Я сжимаю в пальцах сумочку. – Мне надо знать, что меня ждет.

Он поднимает к потолку маленькие глазки, словно спрашивает у Всевышнего ответ. Потом тяжело вздыхает и сыплет словами так поспешно, что я должна сосредоточиться, чтобы понять его.

– В прошлом году Луи признался мне, что не накопил достаточно денег для учебы вашего сына, и попросил меня вложить его накопления куда-нибудь, где можно быстро заработать. Мы вложили всю его корзину яиц в облигации Наполеона, уверенные, что это удвоит его деньги. Но, увы, облигации Наполеона не принесли вообще никаких доходов. – Он сжал зубами ноготь мизинца.

– Вы говорите мне, что все наши сбережения пропали?

– На данный момент да, – отвечает он. – Французская экономика сейчас в плачевном состоянии из-за всех этих грандиозных затей Наполеона. Основательная переделка Парижа. Железные дороги по всей стране. Расширение сети почт и телеграфа. Суэцкий канал. Слишком много всего, слишком быстро. – В складках его шеи появились капельки пота. – Я не могу рассчитывать, что вы, женщина, поймете такие вещи. – Вольф садится рядом со мной. – Но вы должны мне доверять.

– Доверие не оплачивает счета, месье.

Он берет мою руку в перчатке.

– Мне мучительно тяжело сообщать вам такую ужасную весть, тем более что вы выглядите сегодня ослепительно. Вот почему я ждал так долго и не говорил с вами о ваших финансах. Мне требовалось время на улучшение ситуации. – Он наклоняется, чтобы поцеловать мне руку, но я отдергиваю ее.

Он выпрямляется и сообщает другие неприятные новости.

– Закладная на ваше здание просрочена. Луи планировал продать здание, когда вы переедете в Шиньи.

В моем животе вспыхивает огонь. Я в ярости, что Луи не поделился этим со мной.

– Вам требуется, чтобы я объяснил вам все яснее? – медленнее и отчетливей спрашивает Вольф.

– Вы объяснили достаточно ясно. Я осталась без средств.

Он кивает двойным подбородком.

– Я вижу единственный выход – я выкупаю долю Грено, и мы вместе занимаемся компанией.

– Вы хотите стать моим партнером?

– Я подумал, что это ближе к жизни, чем бумаги, гроссбухи и подсчет денег. – Он затягивает узел на галстуке. – И вы выиграете, если у вас будет партнер, а вы сами будете растить Луизу.

При моей ситуации с финансами глупо не принять такое предложение. Но я уже сделала выбор.

– Я решила заняться виноделием. – От этой безумной мысли у меня все сжимается внутри.

– Виноделием? Мне это подходит еще больше. – Он сжимает кончики пальцев. – Как жалко, что женщина не может заниматься бизнесом.

– Если она не вдова. – Я цитирую мадам Клико. – Вдова может владеть бизнесом, заключать контракты, выступать в суде и платить налоги.

– Мадам, вы не должны пока что доверять своим суждениям. – Он гримасничает. – Вы только что пережили шок. И вы уже немолодая женщина. – Наклонив набок голову, он оценивает меня взглядом словно павлин.

У меня горят щеки.

– Неприлично обсуждать возраст дамы.

– Я всего лишь говорю правду, – возражает он и щурится, любуясь отполированными ногтями. – Если вы хотите заниматься бизнесом, вам нужен молодой партнер, который будет вести за вас дела.

Я выставляю свою затянутую в перчатку ладонь.

– Месье Вольф, пожалуйста, я хочу сейчас взять мою бухгалтерскую книгу.

– Мадам, подумайте о моем предложении. Луи сможет продолжать учебу. Вы и ваша дочь будете всем обеспечены. Иначе вы окажетесь одна в деле, в котором ничего не понимаете.

– Я справлюсь.

– Мое предложение остается в силе, мадам. Подумайте хорошенько, и я уверен, что вы поймете все преимущества. – Он напряженно улыбается и протягивает бухгалтерскую книгу.

По дороге домой я останавливаюсь перед Реймсским собором и гляжу на моего Улыбающегося Ангела. Его милый облик вселяет в меня спокойную уверенность. Я чувствую ее в душе.

* * *

Я прошу Анри Васнье отвезти нас с Луизой в Шиньи, чтобы проверить дом. Дело в том, что мне не хочется приезжать туда одной. Еще я хочу поговорить с парнем о моем решении. Я указываю, какую дорогу выбрать. Мы едем среди холмов и виноградников Шампани. Луиза сидит между нами и играет с Феликсом.

Васнье нахлобучивает котелок поплотнее, руки крепко держат вожжи. Я не сообразила сказать ему, чтобы он надел рабочую одежду перед трехчасовой поездкой по проселкам. Его воскресный костюм придется потом основательно чистить.

– Вы отправили все заказы на вино? – спрашиваю я.

– Да, мадам, но приходят новые. – Он глядит вперед на дорогу; так как серьезно относится к моему поручению, как и ко всему, что делает.

– Я решила оставить винодельню, – сообщаю я. – По-моему, там есть потенциал, да с ней и легче управляться, чем с шерстью.

Он хмурится, и его брови сходятся на переносице.

– Что такое? – спрашиваю я. – Там какая-то проблема, которую я не учитываю?

– Не обижайтесь, мадам, но всякое производство – обременительная вещь, даже когда вы разбираетесь в нем.

– Вполне справедливо, но я могу научиться всему, а вы уже знаете, что к чему.

Он поджимает губы, и я чувствую, что он колеблется.

– А-а, у вас уже есть другая работа. Конечно же, наверняка уже есть. – Я отвожу взгляд в сторону.

– Месье Вольф любезно предложил мне должность, – говорит он.

– Уж конечно, – фыркаю я.

– Но дело не в этом. – Он качает головой. – Ваш супруг был виноделом. Я был всего лишь подмастерьем и вел бухгалтерию. Но когда вино готово, вам будет нужно его продать, а Грено уехал.

– Это не такая трудная задача, не море выпить.

Он смеется и приглаживает указательным пальцем вандейковские усы, которые придают ему, в его двадцать пять лет, более зрелый и солидный вид.

Широкие копыта Красавчика цокают по мощеной кирпичом дороге, вдоль которой стоят дома Эперне. Моя самая любимая на свете улица. И все же мы едем не туда.

– Ой, нет, мы уже едем не туда. Должно быть, я не заметила поворот на Шиньи.

– Не беспокойтесь, мадам. Сейчас вернемся. – Он поворачивает Красавчика.

– Просто не знаю, как это я ухитрилась пропустить поворот. – Мои пальцы в перчатке прижимаются ко лбу, я закрываю глаза. За последние месяцы все так переменилось, что я даже не могу найти мой дом. А еще собираюсь начинать новое дело.

Он деликатно молчит, потом негромко кашляет.

– Какие потрясающие особняки. Кто в них живет?

– Да, они впечатляют, правда? – Я прихожу в себя. – Это дома шампанского, в них живут семьи и принимают клиентов. Перрье-Жуэ, Мумм, Моэт и Бойзель.

Высокие железные ограды, за ними мраморные особняки. Служанки метут дорожки, лакеи вычищают породистых лошадей, кучера моют кареты, садовники подравнивают зеленую изгородь. Я представляю себе, как хозяева и их гости садятся за обед из пяти блюд с белой спаржей, трюфелями и куропатками и запивают деликатесы лучшим кюве.

– Вы любите шампанское? – спрашиваю я Васнье.

– Я пил только креман[3] на свадьбе кузена. Шампанское на вкус другое?

– Как будто пьешь золото. – При воспоминании о шампанском у меня зудит нёбо. – Шампанское, которое подают за этими мраморными стенами, играет на языке. Когда глотаешь его, оно щекочет пищевод и насыщает все тело счастьем. – Тут меня озаряет. – О-о, вот наш поворот.

Луиза теребит длинные уши Феликса, а они шевелятся, прислушиваясь к звукам, даже когда у кота закрыты глаза.

Васнье глядит на них.

– Я никогда еще не видел такого кота. Как вы его называете, мадемуазель?

– Феликс – матагот. – Луиза поднимает кота за передние лапы, его долговязое тело болтается в воздухе.

Васнье хмыкает и хмурит брови.

– Как известно, матаготы – опасные существа, убийцы. Вам надо избавиться от него.

– Феликс – подарок от нашей подруги, – говорю я, вспомнив про мадам Клико.

– Подруги или врага? – Васнье встряхивает вожжи.

– Во всяком случае, он хорошо ловит мышей. – Я нервно смеюсь.

– Впереди черные тучи, – говорит он. – Долго мы пробудем в Шиньи?

– Нет, недолго. Мне просто нужно проверить, все ли в порядке.

* * *

Светлые рощи и густые леса окружают обширные виноградники Шампани. Красавчик переезжает через подгнивший деревянный мост, отчаянно нуждающийся в починке. Его копыта стучат по неровной дороге, которую нужно выровнять и засыпать гравием, если я не хочу, чтобы дорога превратилась в реку при первом же дожде. Кабриолет попадает колесом в яму, и Красавчик испуганно пятится и ржет. Луиза кричит; я прижимаю ее и Феликса к груди. Мне кажется, что у нас сломалось колесо. Но Васнье не теряет хладнокровия и хлопает Красавчика по крупу. Вскоре мерин уже карабкается с нашим кабриолетом на холм.

Сквозь кроны буков я вижу наш дом.

– Походит на шале, – говорит Васнье. – Высокие, крутые крыши, французские двери.

– Луи предоставил мне заниматься дизайном. – От бука отломился большой сук и разбил окно столовой. Луи моментально починил бы его, а теперь мне придется заниматься этим самой.

У меня сжимается сердце, когда Васнье останавливает кабриолет; в душе борются счастье и печаль. Я еще не была здесь без Луи. Невольно останавливаюсь и думаю: первый раз без Луи. Слишком много сердечной боли.

Васнье снимает с кабриолета Луизу и Феликса в корзинке. Я делаю несколько шагов к двойным ореховым дверям, вставляю ключ в замочную скважину, и дверь со скрипом открывается.

Луиза бежит мимо меня с Феликсом в руках.

– Папá, папá, ты где? – Она вбегает в большую прихожую и заглядывает в каждую дверь. Простодушный голосок терзает мне сердце.

– Луиза, иди сюда.

Она бежит ко мне; прелестная мордашка искажена горестной гримасой.

– Мамочка, где папá?

Справившись с эмоциями, я сажусь возле нее на корточки.

– Он на небесах, лапушка. Он в раю. – Я беру ее руки в свои и целую пухлые пальчики. – Ты ведь знаешь сама, правда?

– Но ведь папá называл раем Шиньи. – Она глядит по сторонам.

– Ах, mon ange, мой ангел. – Я беру в ладони ее личико. – Папá на небесах у Боженьки.

У нее выпячивается нижняя губа.

– Ты права, тут наш рай, и мы, если постараемся, можем почувствовать, что папочка рядом с нами.

Дочка наклоняет голову и размышляет над моими словами.

Я кладу ладонь на левую сторону ее груди, где сердце.

– Ты чувствуешь, что он тут?

Она живо кивает, и матагот выпрыгивает из корзинки.

– Феликс! – Она бежит за ним.

– Осторожно! Там разбитые стекла! – кричу я ей вдогонку.

Мы с Васнье идем за ними в длинный салон и видим там два разбитых окна, по одному с каждой стороны четырех французских дверей. Брезент, накрывающий всю мебель, весь в пятнах от воды и птиц. Мне даже не хочется смотреть на состояние мебели под ним.

Васнье подходит к французским дверям.

– Вид отсюда как картина. – Он глядит на зеленые виноградники, пасущихся овец и утиный пруд на склоне противоположного холма. – Полы – настоящий шедевр. – Он проводит ногой по узору. – Я даже не ожидал, что в деревне может быть такая красота.

– Мне хотелось сделать паркет елочкой, и Луи шутил, что полы – подарок к нашему двадцатилетнему юбилею. – Я засмеялась. – Я просила еще и фигурные плинтусы.

Его веселый смех проносится эхом по пустым комнатам, он смущенно прикрывает рот ладонью.

– Не волнуйтесь. Тут, в Шиньи, всегда звучал смех.

Он разглядывает потолки, винтовую кованую лестницу на второй этаж, гранитный камин.

– Потрясающая архитектура.

– Я делала рисунки каждой детали, а Луи находил мастеров.

– Здесь найдется что-нибудь, чем можно загородить окно? – спрашивает Анри.

– Возможно, в сарае остались куски брезента. – Я было отправляюсь за брезентом, но он выставляет ладонь.

– Позвольте мне. – Он выходит.

Не терпелось взглянуть, как розы пережили год небрежения. Я распахиваю французские двери, ведущие на террасу. Колючие стебли переросли и усеяны черными пятнами грибка и тли.

– Совершенно неприлично, – бормочу я. В последний наш приезд сюда годовалая Луиза лежала рядом в корзинке, когда я обрабатывала розы. Она гулила и смеялась, глядя на бабочек, порхавших с цветка на цветок.

Феликс трется о мою юбку и бежит на лужайку. Луиза гонится за ним на пухлых ножках.

– Не уходи далеко. Я должна всегда тебя видеть, – кричу я ей вслед.

Темная полоса туч накатывает на виноградники, как волна прилива. Реки Марна и Вель чернеют и бурлят в месте слияния, их очарование превращается в нечто зловещее. Порыв ветра чуть не сбивает меня с ног. Струи холодного дождя хлещут в лицо. Луизы нигде не видно.

– Луиза, нам пора уезжать, – кричу я, но ветер уносит мой голос в сторону. Дождь барабанит по террасе.

Из кустов доносится леденящий кровь пронзительный крик.

– Луиза! – Я бегу к кустам.

Она рыдает и показывает пальчиком на голый стебель розы, с которого свисают сотни куколок.

– Мамочка, это гробики, – воет она. Струи дождя текут по ее лицу.

В самом деле, прозрачные куколки напоминают ткань органди, накрывавшую Луи.

– Это куколки, они защищают гусениц в зимнее время, чтобы весной они превратились в бабочек. Ты помнишь бабочек?

Васнье бежит по саду, загораживая своим воскресным пиджаком голову от внезапного дождя.

– Нам надо ехать, иначе мы не проедем по такой дороге.

Разряд молнии раскалывает небо. Луиза плачет, и я хватаю ее. На головы обрушивается ледяной град, и ее плач переходит в крики.

Васнье накрывает нас пиджаком и ведет под градом. Когда мы заходим в дом, Луиза вся уже промокла и дрожит. Волосы свисают с головы сосульками, и я осторожно вытираю ее полотняным полотенцем. Разбитые окна уже загорожены брезентом. Васнье сделал все быстро.

– Мы все-таки не можем уезжать в таком виде, – говорит он. – Я разожгу огонь.

Положив дрова в очаг, он зажигает их фрикционной спичкой.

Я несу Луизу к огню и сажаю в одно из массивных кресел, накрытых брезентом. Васнье приносит из кухни кастрюли и подставляет под протечки.

Порывы ветра проникают в дом сквозь щели между брезентом и рамами. Луиза кричит снова.

– Фе-е-е-ликс! Где Феликс?

Васнье садится возле моих ног, лицом к лицу с Луизой.

– Ты знаешь, что матаготы очень ловкие? Они любят исчезать. Но если ты хорошо обращаешься с Феликсом, он всегда вернется к тебе. – Он вынимает носовой платок и вытирает ей щечки.

– Куда он ушел? – спрашивает дочка.

– Не знаю. – Он пожимает плечами.

Через час снова ярко светит солнце. Мы всюду ищем Феликса, зовем его, но он так и не показывается.

– Нам нужно вернуться домой до темноты, – говорю я.

– Я хочу Феликса. – Луиза снова плачет.

Васнье подхватывает ее на руки.

– Запомни, что я сказал тебе. Матагот никогда не бросит такую хорошую девочку, как ты.

Он сажает ее в кабриолет между нами и закутывает в одеяло. Когда мы подъезжает к Эперне, она уже спит.

– Думаю, что смогу продать ткацкие и прядильные станки в пошивочную мастерскую Юбине, – говорю я Васнье. – Это позволит нам начать винодельню. Вы ведь останетесь, месье? Поможете мне с винодельней?

– Я останусь, чтобы помочь с ликвидацией шерстяного бизнеса. Это даст вам время подумать, стоит ли браться за виноделие.

– Спасибо, месье. – Я сжимаю ему руку, прежде чем осознаю, что делаю.

5

Более важные дела

Я тихонько захожу в аббатство Сен-Реми на мессу для сирот, всегда утешающую мне душу. Сироты, склонив головы, стоят на коленях на скамьях, а отец Андре молится за них. Оставленные в младенчестве на ступенях храма, эти дети никогда не видели своих родителей. Многие поступили из борделя «Альгамбра». Там для детей не место. От некоторых отказались родители, которые не могли их прокормить. Некоторые из родителей умерли от болезней или погибли на войне. Оставшимся без родителей детям приходится учиться в приюте жизненным ценностям и силе. Эти правила будут служить им опорой всю жизнь.

– Ваша служанка сказала мне, что я смогу найти вас здесь. – Мадам Дюбуа садится рядом со мной. От нее пахнет лавандовой пудрой, которую я подарила ей на Рождество.

– Простите, что я не встречалась с вами. – Я виновато опускаю плечи. – Все это время я пыталась разобраться с делами компании. Я даже несколько недель не заглядывала в приют.

– Как раз ради этого я и пришла, чтобы сказать вам. – Она хлопает меня по руке. – Мадам Верле взяла на себя ваши обязанности по руководству приютом.

Удар мне в ребра. Причем вполне заслуженный.

– Ей всегда хотелось руководить, и теперь она получила свой шанс. Как насчет уроков этикета? И обучения обязанностям служанки?

– Не беспокойтесь об этом. Теперь вам пора сосредоточиться на ваших делах.

– Но как волонтеры узнают мою программу? – спрашиваю я. Сидящие перед нами монахини недовольно оглядываются на нас.

– Мадам, ведь мы помогали вам двадцать лет, – шепчет мадам Дюбуа.

Утренний свет льется сквозь розовое окно. Сироты поют гимн.

Я прижимаю пальцы к губам.

– А что будет с их уроками?

Она машет рукой.

– Молодой учитель из Парижа учит их читать и писать.

Я поднимаю в воздух палец.

– Им необходима и несложная арифметика для службы в богатых домах.

– Я скажу ему об этом. – Она снова хлопает меня по руке. – Теперь вам надо думать о вашей семье, мадам, а приют позаботится о сиротах.

Я с благодарностью хватаю руку мадам Дюбуа.

– Передайте дамам, что я постараюсь вернуться как можно скорее.

В конце мессы служка в длинном белом одеянии задувает свечи. Тот самый мальчик с птицами.

– Вы знаете что-нибудь про этого мальчика? – спрашиваю я у нее, когда мы выходим вместе.

– Вы имеете в виду того бледного мальчика? Я знаю только, что он живет у монахов. – На прощанье она целует меня в обе щеки. – Мы не подведем вас, мадам. Приют в хороших руках.

Двадцать лет назад я создала безопасное место для несчастных детей. Мне больно, что я не буду бывать там каждый день, но теперь мне нужно сосредоточиться на винодельне, если я действительно хочу сделать так, чтобы все стало как прежде.

Покинув священные чертоги, я быстрым шагом иду к отцу Питеру, чтобы предложить работу мальчишке из алтаря.

* * *

Как-то вечером я читаю Луизе книжку в детской, а Люсиль складывает белье. Мы слышим громкий стук внизу, и Люсиль бежит посмотреть, кто там. Вскоре до меня доносится чей-то бас, потом адский вопль.

Луиза, широко раскрыв глаза, сжимает мое запястье. Подхватив ее на руки, я на цыпочках спускаюсь по лестнице в халате и ночном чепчике. Пронзительные звуки слышатся за дверью кухни. Люсиль и мужчина о чем-то спорят, а из-за пронзительного вопля Луиза прижимает к ушам ладони. Я подношу палец к губам, чтобы она не ныла. Я не могу оставить Люсиль наедине с пришедшим и резко распахиваю дверь, чтобы застать их врасплох.

Люсиль наливает молоко в блюдце на столе, а Анри Васнье сжимает в руках извивающееся существо с крошечной треугольной мордой. Огромные, острые уши поворачиваются в нашу сторону. Существо широко раскрывает пасть с острыми как иглы зубами и издает ужасающий вопль.

– Феликс! – Луиза бежит к нему.

Матагот вырывается у Васнье, прыгает на стол и лакает молоко. Луиза протягивает к нему руку, а он шипит и выгибает спину.

– Феликс, это я.

Люсиль кладет рядом с блюдцем куриную ножку, и Феликс жадно набрасывается на нее.

– Откуда он взялся? – спрашиваю я у Васнье.

– Я собирался вернуться в Шиньи и найти его. Сегодня я наконец его поймал.

Матагот пожирает курятину, а его глаза с золотыми крапинками глядят на Луизу. Я удерживаю ее.

– Пока не подходи к нему, лапушка. Он одичал.

– Феликс, неужели ты не помнишь меня? – спрашивает Луиза.

Он крадется к краю стола и прыгает на нее. Я загораживаю ее лицо.

– Нет, нет, не обижай ее.

Она ловит его на руки, и Феликс утыкается мордочкой в ее шею.

– Он просто был голодный, мамочка. – Она обнимает кота. – Ему нужны только сливки и цыпленок, и он снова становится добрым.

– Лапушка, ты только не приближай к нему лицо. Он был диким, и сейчас невозможно сказать, чего от него ждать.

Но Феликс уже успокоился и мурлычет у нее на груди. Вся его ярость исчезла без следа. Луиза глядит круглыми глазами на Васнье.

– Спасибо, месье, что вы нашли его.

Я хмуро гляжу на него.

– Я провожу вас. – Мои тапки шлепают по полу, за моей спиной звучат его шаги. – Вы ездили в Шиньи и искали матагота?

– Пару раз, – смеется он.

– Не уверена, что мне надо благодарить вас. Лучше бы вы не привозили это исчадие.

– Луиза так привязана к нему, и я подумал, что это принесет ей радость и утешит. – Он опускает глаза на котелок, который держит в руках. – Простите, если ошибся. Я не очень много общался с детьми.

Конечно, он прав, и матагот утешает ее. Я открываю дверь, выхожу на ночной воздух и вдыхаю ночной аромат цветущего жасмина, который растет возле дома.

– Красивая полная луна сегодня, – говорит он, вздыхая.

Мы смотрим, как на востоке поднимается гигантский оранжевый шар.

– Итак, похоже, вы останетесь с нами на сбор винограда? – спрашиваю я.

– Я не мог оставить вас одну со всеми проблемами., – говорит он.

– Если все пройдет неплохо, я, возможно, получу достаточно денег, чтобы выкупить долю Грено.

Он крутит в руках свой котелок.

– Мы сделаем все возможное.

– Ну, пожалуй, мне пора посмотреть, что там натворил матагот, какой хаос. – Я подхожу к двери и оборачиваюсь. – Я верну его вам, если он опять набезобразничал.

– Я уже это понял. – Он надевает котелок на голову и машет мне на прощанье. – Bonne nuit, мадам. – Насвистывая веселый мотивчик, он шагает в сторону восходящей луны.

* * *

Анри Васнье и полдюжины мужчин пляшут в большом чане с виноградом, поют, высоко поднимая колени, затем погружают ноги в виноград. Пурпурный сок выплескивается на дощатый пол, словно краска у художников-импрессионистов. Мужчины толкают друг друга в плечо, прихлебывают вино и иногда плещут его друг на друга. Одним словом, вакхический ритуал, в котором никогда не участвуют женщины.

Злость вскипает в моей душе, словно гейзер.

– Месье Васнье, как понимать такое веселье? Ваш босс не успел остыть в могиле, а вы обращаетесь с ним с таким неуважением и пляшете в его вине?

Мужчины переглядываются, застигнутые врасплох. Никто из них не говорит ни слова.

– Вылезайте из чана и наведите чистоту, – говорю я им. – Мне следовало бы сразу уволить вас.

Васнье перекидывает пурпурную ногу через край чана и слезает вниз. Остальные мужчины глядят на меня, онемев, и не шевелятся. Спустившись на пол, Анри поворачивается к ним.

– Вы слышали, что сказала мадам Поммери? Вытрите пол.

Они тоже вылезают из чана.

– На пару слов, месье Васнье. – Я жестом показываю на контору Луи. Мне хочется схватить его за ухо и привести туда в назидание другим парням. Луи говорил мне, какой Васнье умный и трудолюбивый, надеясь, что его энтузиазм перейдет и на нашего сына. Не перешел. Луи решил стать юристом и бороться за права рабочего класса.

– Что там происходит? – Я встаю за конторку Луи. На ней лежат пачки бумаг, с которыми мне еще предстоит разобраться.

Васнье осторожно кашляет.

– Сбор винограда всегда начинается так – мужчины давят ногами первый виноград сезона. – Он вскидывает брови и ждет, когда его слова проникнут в мой мозг.

– С такой пляской?

– Мне тоже это казалось странным в первый раз, когда я увидел такой ритуал. Но он вдохновляет мужчин перед огромным объемом предстоящей работы. – Васнье сжимает губы и глядит на меня.

Моя рука взлетает ко лбу.

– Ох. Я должна пойти и извиниться.

– О нет, мадам. Нет нужды в извинениях. – Он машет рукой. – Мы слишком увлеклись. Когда вы продали все станки, парни страшно нервничали, не закроете ли вы и винодельню. Сейчас во Франции очень трудно найти работу.

Я выглядываю из двери конторы и вижу, что работники вытирают полы.

– Кто надзирает за изготовлением вина? Мне надо поговорить с тем человеком.

– Это делал ваш муж, мадам, больше никто. Он отдавал распоряжения.

Я чувствую себя беспомощной и глупой.

– И что Луи приказал бы вам сделать сейчас?

– То же самое, что и вы, – говорит с улыбкой Васнье. – Навести порядок и готовиться к следующей партии винограда.

Я медленно киваю. В голове складывается план.

– Идите за мной.

Стоя с Васнье в давильне, я собираюсь с духом, чтобы обратиться к нашим двадцати трем ouvriers – работникам. На их лицах я вижу страх, словно я палач, а они сейчас поднимутся на помост виселицы. После смерти Луи они живут в страхе, что потеряют работу.

– Пока я разбиралась в делах компании «Поммери», вы были верной командой, – говорю я. – Я признательна вам за ваше терпение и преданность компании все эти годы. Я понимаю, как это было трудно. Но многое переменилось. Луи умер. Месье Грено отошел от дел. – У меня перехватывает дыхание, легкие болят от слишком близких к поверхности эмоций. Я должна быть сильной. – А французская промышленность сейчас вялая, как угольная смола.

Работники вешают голову, словно подставляют шею под петлю. Некоторые начинают снимать фартуки.

– Постойте. – Я выставляю ладонь. – Я еще не договорила. Я не продаю винодельню, что бы там ни сплетничали на улицах. Но перемены будут. – Я показываю на Васнье, стоящего рядом. – Месье Васнье наш новый управляющий, а я буду заниматься продажами и перевозками.

Один из смотрителей винного подвала, Лео Тома, сдергивает с головы фригийский колпак и комкает его в руках.

– У Анри Васнье молоко на губах не обсохло, а вы вообще не имеете представления, как делать вино. Вся ваша прибыль будет съедена. Отправленные грузы будут потеряны или украдены. Фургоны будут опрокидываться. Во Франции большие налоги на экспорт, а каждая страна, куда мы двинемся, добавит свои налоги и сборы.

– Месье Васнье помогал моему мужу несколько лет. Я не сомневаюсь, что он справится с делом. – Я киваю на Тома. – Но, судя по вашим словам, у вас есть бесценный опыт в логистике.

– Не уверен насчет логистики, но я знаю, как перевозить вино.

– Вы умеете читать, месье Тома?

Его заросшие щетиной щеки краснеют.

– Нет, мадам.

– Мы можем переменить это, если хотите. – Я протягиваю руки к группе. – Если вы решите остаться, нам нужно будет поправить наши трудовые соглашения. И включить твердое правило: не пить на работе.

Работники переглядываются, что-то бурчат. В воздухе висит запах пота.

Я поднимаю кверху палец.

– Но я буду настаивать на дегустации вина каждую пятницу, чтобы мы учились делать вино и могли им гордиться.

– Вы думаете, мне нужны такие уроки? Я и так тридцать лет делаю вино. – Симон срывает фартук и бросает его на стол. Потом направляет мясистый палец на работников. – Женщина-босс вдвое жестче, чем любой мужик, и вдвое требовательней. Я ушел от вдовы Клико из-за ее неразумных требований и не хочу терпеть это снова. – Он топает мимо меня и выходит на улицу. Полдюжины мужчин следуют за ним. Остальные, похоже, колеблются.

– Вы можете уйти, если у вас есть сомнения. – Я делаю жест в сторону двери.

Еще около дюжины работников уходят, пряча глаза.

– Ладно, – говорю я тем, кто остался. – Будем работать. Будет нелегко, но я уверена, что мы сможем наладить успешное производство вина.

Мысленно произношу молитву Улыбающемуся Ангелу, чтобы он дал мне смелость и уверенность в себе.

6

Глаза на лоб лезут от проблем

1859 год. Весной я постоянно нахожусь в конторе Луи, откуда могу наблюдать, как наши работники приступают к купажированию вина и розливу по бутылкам. Воздух насыщен ароматами винограда. Я трогаю пальцем потертости на коже, где обычно лежали руки Луи. Оценивала ли я по достоинству все то, что он делал для нашей семьи? Не только торговал шерстью, но и делал вино, чтобы заработать больше денег? Он никогда не жаловался.

Взглянув на часы на моей шатленке, я вижу, что у меня еще есть пара часов. Пожалуй, Луи подарил мне шатленку в качестве комплимента – мол, у меня весь дом под контролем. Дом – единственное, чем может управлять женщина, поскольку Кодекс Наполеона запрещает женщинам владеть любым производством. Единственное исключение сделано для вдов. Я бы сказала, что это странное утешение после потери мужа.

Надеваю на указательный палец резиновый наперсток и зарываю его в счета. Знал ли Луи, как много их накопилось? Это существенная потеря денег, а ведь вино даже не разлито по бутылкам, не то что продано. Я благодарна брату Юбине, что он купил у нас оборудование фабрики, иначе мы никогда не смогли бы оплатить эти счета.

В открытую дверь я вижу, как Анри Васнье разливает по бутылкам бочонок красного вина с виноградников в Бузи. Каждую бутылку он передает по цепочке, хотя я совершенно не понимаю, почему на розливе работают семь человек. Наша производственная линия напоминает мне кукольное представление, которое я видела в Париже. Куклы были неуклюжими, механическими и медленными, но забавными. Около семи минут от начала до конца. Не удивительно, что вином много не заработаешь.

Рыжеусый мужчина берет из ящика пустую бутылку и отдает ее Васнье, тот ставит ее под кран бочонка, которым управляет вихрастый новичок Дамá, тот алтарный служка из аббатства Сен-Реми. Когда бутылка наполнена, другой работник вручает ее худому мужчине в порванном комбинезоне, который идет к коротышке в фригийском колпаке, и так далее.

Когда бутылка наконец достигает конца цепочки, коренастый мужчина с белой бородой кладет ее на стеллаж, непрестанно изрекая шутки.

– Один мужик говорит другому: «Я спал с моей женой до свадьбы, а ты?» Тот отвечает: «Не знаю, как ее девичья фамилия?»

Все хлопают по коленкам и гогочут, а белобородый прикладывается к кувшину с вином.

Так дело не пойдет. Я иду в подвал, мои каблуки стучат по каменному полу. Все глаза поворачиваются ко мне, смех затихает, и внезапно я чувствую себя нелепо, вторгаясь в их братство, которое определенно не включает женщину. Особенно женщину-босса.

– Доброе утро, месье.

Бородатый крепыш пятится к столу, чтобы спрятать за спиной кувшин. Вот только его кувшин падает с края стола на каменный пол. Осколки летят в разные стороны, а красное вино плещет на мое платье.

Анри Васнье заливается краской до кончиков ушей.

– Откуда взялся этот кувшин? – спрашивает он у работников.

Белобородый прячется за спинами других.

Васнье наклоняется и подбирает осколки.

– Кто пил на работе?

Бородатый выскальзывает в дверь.

– Что это такое? – спрашиваю я Дамá, алтарного служку. Моя рука лежит на выгнутой верхушке железной штуковины, похожей на пыточную машинку.

Он натягивает фригийский колпак чуть ли не на глаза. Он смущен, испуган или дерзит?

– Покажи, как это действует, – говорю я.

Васнье наклоняется, глядит ему в глаза и говорит медленно и внятно:

– Мадам Поммери хочет посмотреть, как ты затыкаешь бутылку пробкой.

Он по-прежнему не отвечает.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Мальчик глухонемой, мадам.

– Почему отец Питер не сообщил мне об этом, когда я предложила Дамá работу? – возмущаюсь я. – Как же он справляется?

– Мальчик умный. Взгляните, как он управляется с укупоривателем. – Васнье ставит наполненную вином бутылку на подставку и кивает. Дамá нажимает обеими руками на рычаг, и эта железная конструкция вдавливает пробку в горлышко. Мальчишка поднимает кверху закупоренную бутылку и улыбается мне гнилыми зубами.

– Молодец, – хвалю я его, но мальчишка не отвечает. Я поворачиваюсь к Васнье. – Я думала, что мы в основном продаем вино бочками.

– Средний француз при нынешнем плохом состоянии экономики может позволить себе лишь бутылку вина, а не бочонок.

– Что можно сделать для ускорения операции розлива? – спрашиваю я.

Он поворачивается к работникам.

– Вы слышали, что сказала мадам Поммери? Давайте покажем ей класс. – Бригада заработала проворнее, несколько бутылок на линии одновременно. Без шуточек, без смеха и в ускоренном ритме.

– Превосходно, месье Васнье. – Я показываю большой палец. – Вот и держите темп.

Он улыбается сквозь пышные усы, и я понимаю, что могу рассчитывать на него. Когда я возвращаюсь в свою контору, за моей спиной раздается странное, леденящее душу бульканье. Дамá отчаянно орет и держится за глаз. Я бегу к нему.

– Что такое? Что случилось?

В руке он держит сломанный рычаг укупоривателя. Но беда не в этом. Его пальцы, закрывшие глаз, раздвигаются, и я вижу в его глазнице пробку. Он визжит, словно попавшее в капкан дикое животное.

– Бегите за доктором! – кричу я Васнье.

– Мальчик сирота, – отвечает Васнье. – Он не может позволить себе этого.

– Я заплачу´. Приведите доктора Дюбуа.

* * *

К тому времени, когда мы усадили мальчишку на кухне возле окна, половина его лица распухла и покраснела. У него стучат зубы, а тело сотрясает дрожь. Я кутаю его в одеяло и подтыкаю края под подбородком.

Люсиль приводит на кухню Луизу, чтобы покормить ее. Разумеется, следом за ними бежит и Феликс.

Луиза видит Дамá и широко раскрывает глаза.

– Enfant oiseau! Мальчик с птицами!

Он слабо улыбается ей, держа лед у больного глаза.

Появляется доктор Дюбуа со своим потертым кожаным саквояжем. Его элегантный отложной воротничок и пестрый галстук подчеркивают безупречно сшитый костюм. Эти он отличается от большинства здешних докторов. После смерти Луи доктор Дюбуа ежедневно проверял у меня сердце. Он прописал мне в те недели «Парфе Амор»[4], ликер «Кюрасао», миндаль, померанцевую воду и лепестки роз, которые он смешивал с шампанским.

– Как тебя звать, сынок? – спрашивает Дюбуа пациента.

– Его зовут Дамá, – говорю я. – Кажется, он глухонемой.

– Дай-ка я взгляну, что там у тебя. – Дюбуа пытается убрать руку мальчишка с глаза, но тот скулит и хнычет.

Луиза приносит ему Феликса.

– Ты погладь его. – Она берет его руку и осторожно гладит ею матагота.

Я невольно вскрикиваю при виде багровой опухоли вокруг пробки. Но я не успеваю опомниться, как Дюбуа уверенной рукой выдергивает из глазницы пробку. Дамá по-прежнему гладит матагота.

– Люсиль, все в порядке. Можете оставить Луизу со мной.

Она заправляет под чепчик черную прядь волос.

– Я буду в детской, если понадоблюсь вам.

Доктор льет на ткань прозрачную жидкость с резким запахом лекарства.

– Сейчас я очищу кожу вокруг глаза, – говорит он Дамá. – Будет больно, но это надо сделать, чтобы избежать инфекции.

Я беру деревянную ложку, делаю вид, что прикусываю ее зубами, потом протягиваю ее Дамá.

– Зажми ее в зубах.

Дюбуа перевязывает глаз и обертывает бинт вокруг головы мальчика.

Луиза лепечет Дамá какую-то чепуху трехлетнего ребенка про волшебство матагота, а мальчишка глядит на нее так, словно слушает каждое ее слово.

– Я отведу его в аббатство Сен-Реми, – говорит доктор.

– Я сама отведу его после ужина. Я хочу поговорить с отцом Питером.

Доктор берет свой саквояж, и я провожаю его до дверей.

– Я должен сказать вам вот что, мадам Поммери. Скорее всего, мальчик потеряет глаз.

У меня опускаются плечи.

– Но мы должны что-то сделать, чтобы этого не случилось.

– Прикладывайте лед и молитесь. – Он тяжело вздыхает. – Виноделие – опасная вещь. Я предупреждал Луи об этом, когда у него начались проблемы с сердцем.

– Он никогда не жаловался мне на сердце.

Дюбуа качает головой.

– Он не хотел вас тревожить. Особенно во время вашей беременности. Возможно, если бы он послушался меня, то по-прежнему был бы с нами. – Он надевает модную шапку из бобрового меха и машет рукой.

– Я загляну завтра, чтобы сменить повязку.

Тяжесть его слов наваливается на мои плечи, когда я возвращаюсь к детям на кухню.

Мальчишка глядит на Луизу здоровым глазом как на волшебное существо.

* * *

Отец Питер открывает дверь аббатства, укрытую тенью карликового бука.

– Что с ним? – спрашивает он, беря Дамá за плечи.

– Сломалось устройство, укупоривающее бутылки, и пробка попала ему в глаз, – рассказываю я, оживляя в памяти ужасный инцидент. – Я невероятно сожалею, святой отец. – Я наклоняю голову набок. – Могу я поговорить с вами приватно?

Священник берет Дамá за плечи и медленно говорит ему:

– Иди спать, прочитай молитвы, а я зайду к тебе утром.

Мальчишка идет по коридору, потом поворачивается и машет на прощанье рукой.

– Доброй ночи, – говорю я, и он исчезает в тени.

– Боюсь, что у меня плохие новости. Доктор Дюбуа говорит, что он может остаться без глаза.

Отец Питер бледнеет.

– Господи помилуй, Господи помилуй, – бормочет он, подняв глаза к звездам.

– Мне очень жаль, святой отец. Конечно, я заплачу доктору. И сделаю для мальчика все, что смогу.

– Мальчишка боролся за жизнь с рождения, с тех пор как его оставили на ступенях аббатства. – Глаза отца Питера полны слез. – Ему не хватало только этой беды. Глухонемой да еще одноглазый – где он найдет работу? У него не будет никаких шансов.

Я сглатываю комок в горле.

– В компании «Поммери» для него всегда найдется работа. Всегда, когда он захочет.

7

Ваши друзья вам немножко помогут

1860 год. Несмотря на мои молитвы, Дамá теряет глаз. У меня разрывается сердце от сознания огромности его потери, ведь ему, глухонемому, и так тяжело жить. Доктор Дюбуа надевает повязку на поврежденный глаз и подносит к лицу мальчика зеркало. Я стою за спиной Дамá и кладу руки ему на плечи. Его тонкие пальцы ощупывают края повязки. Потом, к моему удивлению, уголки его губ загибаются кверху, словно ему даже нравится его новый драматический облик.

Анри Васнье принимает решение научить Дамá всему, что знает сам о виноделии – точнее, всему, что касается запаха и вкуса вина. Теперь он разумно держит Дамá подальше от бутилирования и укупоривания, чтобы избежать нечаянной травмы. В последующие месяцы Дамá учится использовать с выгодой для компании нос и язык при выполнении своих новых обязанностей.

В декабре я получаю письмо от Луи. Он не приедет домой. Товарищ пригласил его в Шотландию. Я роняю руки на колени и гляжу на его подпись, пока она не расплывается.

Вероятно, моя мать чувствовала такое же разочарование, такую же пустоту, когда я не приезжала домой на каникулы. Школьные подруги приглашали меня в старших классах школы в их шотландские замки с множеством слуг, элегантными обедами и балами, рождественскими ярмарками, катанием на санках и созданием снежных скульптур. После первой же поездки в Шотландию мне больше никогда не хотелось скучать в рождественские дни с матерью и тетками.

Канун Рождества мы с Луизой провели в аббатстве Сен-Реми с Дамá и другими сиротами. Украсили елку кукурузой и яблоками, чтобы угостить птиц. Вечером зажгли свечи и пели рождественские гимны, пока от всех свечек не остались лишь лужицы воска.

На следующий день я нарушаю свои правила и телеграфирую Нарциссу Грено, что на Новый год приеду к нему с визитом в Париж.

* * *

Грено живет в импозантном доме из бурого песчаника. Нас встречает мажордом с тонкими усами. Его ноздри подергиваются, словно от какого-то неприятного запаха.

– Месье Грено ждал вас час назад.

– Нам пришлось поехать на другом поезде, – объясняю я. – Первый был переполнен. – У нас не было никакой возможности сообщить Грено об этом, но я решила, что он все поймет.

Луиза хнычет и дергает меня за юбку. Просится на руки. Она еще не пришла в себя после пятичасовой дороги из Реймса и поездки в экипаже от la gare. Мажордом принимает нашу верхнюю одежду и уходит, чтобы доложить Нарциссу о нашем прибытии.

Я понимаю, почему ему нравится жить у сестры. Квартира в духе Старого Парижа – высокие потолки, кремовая штукатурка на стенах, слои лепнины в виде короны. Но картины на стенах свидетельствуют о его вкусе к авангарду.

Грено спускается по винтовой лестнице боком, щадя правое бедро, и хватается за поручни рукой с белыми от усилий костяшками. Он постарел на десять лет, хотя мы не виделись всего год. По заказам, которые он мне присылал, я заметила, что его почерк становился все мельче и мельче. А в последнее время заказы и вовсе не приходили. Я не сетую, потому что рада, что он не просит нас продать компанию.

Я трижды целую его в красные щеки.

– В Париже принято целовать два раза, Александрин, – говорит он слишком громко и холодно щурит глаза на Луизу. – Вы привезли дочку?

Я прижимаю руку к груди.

– Ох, Нарцисс, я думала, что вы будете рады повидать вашу крестницу. – Впрочем, мне уже ясно, что он не рад.

– Разве правила приличия не требуют извещать хозяина дома о том, что вы приводите с собой гостя?

Он гладит свою бородку.

Он прав. Ясно как день, я буквально вижу перед глазами эту страницу в книге об этикете. Что вселилось в меня в последнее время? Мне стыдно, что я не подумала об этом.

Грено наклоняется и теребит Луизу за нос согнутыми в суставах пальцами.

Она хватает кулачком его ус и дергает.

– Он настоящий?

– Какого дьявола? – Он отшатывается и хлопает пальцами по губе, поправляя усы.

– Луиза, ты помнишь, что мы говорили про твои ручки? – Я сажусь на корточки и переплетаю ее крошечные пальчики с моими. – Руки должны находиться возле юбочки и никого не беспокоить.

Грено разглядывает ее сверху сквозь очки-половинки.

– У нее глаза как у рыбы.

Я превращаю его критику в комплимент.

– Да, у нее большие глазки, правда? – говорю я, прижимая ее к себе.

Мажордом несет один из наших четырех сундуков наверх но узкой винтовой лестнице.

Грено тычет в него скрюченным пальцем.

– Перенесите комнату для мадам Поммери в апартаменты Синяя Птица возле детской.

– Да, месье, – кричит он и продолжает подниматься по лестнице, над которой возвышается витражный стеклянный купол.

Молодой лакей вносит десять ящиков красного вина «Поммери».

– Куда это поставить, месье? – кричит он Грено.

– Боже мой. Несите их в погреб. – Нарцисс скребет ногтями свои длинные бакенбарды. – Вы что, решили переехать сюда?

– Гость никогда не приезжает с пустыми руками. – Я говорю это веселым голосом, который приберегаю для больных детей и капризных старцев.

– Что я должен, по-вашему, делать со всем этим вином, которое вы привезли?

– Один ящик для вашей сестры, один вам, а остальное вино вы можете продать. Честно говоря, нам нужно увеличивать продажу.

Он что-то ворчит себе под нос и семенит в гостиную. Его экзотическая бамбуковая трость стучит по полу. Гостиная еще роскошнее, чем фойе. Мягкие диваны в стиле Людовика XV стоят вокруг овального стола, инкрустированного розовым мрамором и черным деревом. Полная драматизма пейзажная живопись возвышает французскую провинцию до немыслимой красоты. Некоторых художников я узнаю по прошлым парижским выставкам: Теодор Руссо, Эжен Делакруа, Эжен Гойе.

– Ваша сестра, вероятно, покровительница художеств, – говорю я. – Надо сказать, что я скучаю по нашим воскресеньям, когда мы с вами любовались картинами на Королевской площади Реймса, разговаривали с художниками.

– Все когда-то заканчивается. – Упав на диван, он достает слуховую трубку и вставляет в ухо.

Луиза сосет пальчики и таращит глаза на странного однорогого старика.

– Этот рог помогает ему лучше слышать, – шепчу я ей.

– Заберите то вино назад, когда будете уезжать, – громко говорит он. – Торговать сейчас вином все равно что продевать верблюда сквозь игольное ушко, с тех пор как Наполеон поднял налоги, чтобы заплатить за новый военный корабль – броненосец «Глуар».

– О, месье, так вот в чем суть нового акцизного налога? Ради военного корабля? – Смущенная чмоканьем, которое издает Луиза, я вынимаю у нее изо рта липкие пальчики и держу дочку за руку.

Грено не обращает на нас никакого внимания и тычет тонкой палочкой в трубку, а потом снова вставляет ее в ухо.

– Вольф представил налоговый счет на десять тысяч франков. – Я пытаюсь завязать разговор. – Можно как-то избежать платежа?

– Я боюсь, что это лишь начало новых налогов, – говорит старик. – Теперь, когда у Наполеона появился новый военный корабль, недалеко и до войны. – Он жестом показывает на запотевшее ведерко со льдом. – Не желаете ли шампанского?

– Ах, Нарцисс, как мило с вашей стороны! Вы помните, как я люблю шампанское. – Я достаю бутылку из серебряного ведра и выталкиваю большим пальцем пробку – пуфф! Из горлышка струится аромат фруктов.

– Почему вы так опоздали? – спрашивает он. – У вас всегда были безупречные манеры.

Глаза Луизы устремлены на его слуховую трубку, и я никак не могу незаметно ее отвлечь.

– Я извиняюсь за наше опоздание. – Я наливаю шаманское в гравированные бокалы. – Поезд был переполнен перед праздниками.

– Разве вы не говорили мне, что ваша мать прививала вам хорошие манеры? – Он берет у меня бокал.

– Под страхом смерти. – Я смеюсь и жду, когда он произнесет тост.

– Au santé, за здравие, – говорит он; его склеротические глаза встречаются с моими. – Пусть новый год будет лучше, чем старый.

Не самый солнечный из тостов. Он пьет, и я следую его примеру. Сладкое, ледяное шампанское возвращает меня к жизни после моей первой поездки на поезде, странной и почти сопоставимой с дилижансом.

Луиза отрывает взгляд от Грено и оглядывает комнату. Абажуры венецианской марки Fortuny, драпировки с элегантными подхватами, бархатные скамеечки для ног и глазурованный бронзовый павлин, раскрывший перья перед огнем. Я буквально вижу, как в ее мозгу крутятся колесики.

– У вашей сестры изумительный дом, – говорю я. – Она присоединится к нам?

– Она навещает в Альпах взрослых детей. Весь дом в нашем распоряжении. – Он снова делает глоток, держа в одной руке слуховую трубку, в другой бокал.

– Так вы были один и на Рождество, – говорю я. – Луи встретил Рождество в Шотландии. Честно признаться, эта поездка – как раз то, что нам нужно. – Я хлопаю Луизу по ножке, и ее нежные пальчики трогают орнамент из муранского стекла на чаше.

Грено хмурится.

– Она похожа на вашего супруга, особенно ее глаза. – Его собственные слезятся, когда он пьет шампанское.

Огромные глаза Луи были первым, что я заметила, когда моя мать познакомила меня с ним. Его теплые карие глаза и спокойная уверенность в себе так отличались от моих шотландских знакомых. Луи не нуждался в дворянском звании, не хвастался внушительным наследством или тем, сколько у него недвижимости. Он был преуспевающим торговцем шерстью из Реймса, другом маминых друзей. Подходящая партия, заверила меня мать, хотя я знала, что она пойдет на что угодно, лишь бы выдать меня замуж. Она рассчитывала, что я выйду за дворянина, а когда ничего не получилось, была задета. Репутация всегда была для нее важнее всего.

Луиза подходит к стеклянному зверинцу, стоящему на круглом столе. Грено опускает трубку, отталкивается от дивана и отодвигает поднос с животными за пределы ее досягаемости.

– Нельзя ничего трогать, Луиза, – строго говорю я.

Она показывает пальцем на каминную полку.

– Феликс?

Я смеюсь.

– У нее есть матагот Феликс, мы оставили его дома.

– Надо было оставить и Луизу, чтобы она ухаживала за матаготом, – усмехается он.

– Нарцисс, она ваша крестница, – с упреком напоминаю я.

Он игнорирует меня, возится со слуховой трубкой, крутит ее так и эдак.

В гостиной появляется веселая женщина в черном платье и накрахмаленном переднике и приседает в реверансе.

– Добрый вечер. Я мадам Лоран, экономка. Я пришла узнать – может, наша маленькая гостья хочет выпить чашечку горячего шоколада или съесть мадленки в столовой. После этого я могу приготовить ванну.

– Да, пожалуйста. Да, пожалуйста. – Луиза бежит к ней, не спрашивая разрешения. Она предпочитает действовать сразу.

Экономка глядит на меня.

– Да, хорошо. Благодарю вас, мадам Лоран.

– Она такая же энергичная, как и вы.

Я допиваю шампанское и не прочь снова наполнить бокал, но гость никогда не должен наливать себе.

– Можно я налью вам, месье? – Я иду к серебряному ведерку.

Привыкший к слугам, он протягивает свой бокал, и я наливаю.

– Вольф предлагал выкупить вашу долю в винодельне, – говорю я, контролируя себя меньше, чем мне кажется. – Но я отказалась.

– А я-то гадал, долго ли еще этот бош будет ходить кругами возле меня, – говорит Грено. – Вольф уже несколько лет пытается нас купить. Как всякий банкир, который сидит за столом и считает чужие деньги, он думает, что наша винодельня принесет ему оглушительный успех, если он возьмется за нее.

Меня удивляет его ворчливый тон.

– Сколько же Вольф предлагает? – Его мутноватые глаза смотрят на мои губы, хотя он и держит трубку возле уха.

– Он никогда не называл сумму. А что? – спрашиваю я.

Он смотрит на карманные часы.

– Через час у нас ужин. Вы сможете приготовиться, или я пошлю свои извинения?

Мне хочется лишь принять горячую ванну и лечь спать.

– Луиза может пойти туда со мной?

– Александрин, вы слишком долго жили в провинции. Париж не для детей, а для взрослых. С ней останется мадам Лоран.

Я слышу, как они вместе поют на кухне песенку «Алуэтт» про маленького жаворонка. Встаю и иду к лестнице.

– Тогда я переоденусь. Где моя комната?

– Вторая дверь справа. Поторопитесь, я не люблю опаздывать.

На середине лестницы я слышу его бормотанье.

– Проклятье! Все к черту!

Удар и треск. Новые проклятья.

Сбежав вниз, я вижу, как Грено запихивает железной кочергой под горящие поленья свою слуховую трубку.

* * *

Когда я возвращаюсь в гостиную, на Грено уже черное кашемировое пальто и шелковый цилиндр, а в руках трость из слоновой кости. Никакой слуховой трубки. Ни следа его недавнего гнева.

Он протягивает свободную руку.

– Вы выглядите ослепительно, Александрин. В самом деле. Для меня честь быть вашим спутником в этот вечер. Глаза всех мужчин будут направлены только на вас.

Мажордом открывает дверь. На улице нас ждет кабриолет винного цвета с позолотой.

– Это Париж, Александрин. Париж, – подчеркивает он с прежней лукавинкой в глазах. – Может, на сегодня мы забудем о правилах.

– Туше. – Я чувствую, как на моих губах появляется девичья улыбка.

* * *

Первая неделя проходит в мелькающей чреде обедов в самых престижных парижских ресторанах. «Лё Прокоп», «Ля Тур д’Аржан», «У Курящей Собаки». Грено там в своей стихии.

Сплетники шепчутся про новый Париж, задуманный Жоржем-Эженом Османом, архитектором Наполеона. Бедняков выселяют из многолюдного центра, а дома сносят. Новый Париж поднимается из руин, открывая дорогу для возрождения искусства, музыки и технических новинок.

Брызжущая энергия кружит мне голову. Мой разум напоминает вертушку, какие я покупаю Луизе у городских торговцев. Как мне применить таланты и образование, чтобы превратить компанию «Поммери» в нечто экстраординарное?

Стремясь найти новых заказчиков для «Поммери», я нарушаю еще одно правило этикета – никогда не приносить вино на званый обед, поскольку это оскорбительно для хозяина. Я обертываю бутылки моего красного вина «Поммери» в самую красивую бумагу, какую нахожу, и презентую их каждому хозяину дома или ресторана, куда мы приезжаем. Они спрашивают про «Поммери»: где у нас растет виноград, когда собран, как делается вино. Просят разрешения посетить «Поммери» – всего пять часов поездом от Парижа.

К концу недели я продаю пять привезенных мной ящиков вина и получаю заказы на доставку. Моя разбухшая от денег сумка позволит мне заплатить новый акцизный налог и очередную сумму по залоговому кредиту.

Грено поражается.

– На этой неделе вы продали больше вина, чем я за весь прошлый год.

– Мы с вами стали прекрасной командой, – улыбаюсь я. Его контакты для меня бесценны.

Он вручает мне приглашение, напечатанное на карточке с золотой пчелой наверху.

– Вы можете задержаться в Париже еще на какое-то время?

– Королевский прием в Тюильри по случаю Нового года? – У меня трепещет от восторга сердце. – Боже мой! Император Наполеон и императрица Евгения? Как вам удалось получить приглашение?

– Я играю в «фараон» с послом Казимиром Перье. Он познакомил меня с королевским сомелье. Они будут подавать на приеме вино «Поммери».

Я спохватываюсь и в отчаянии прижимаю ладонь ко лбу.

– Но я не привезла с собой ничего из платьев, в каких можно пойти в Тюильри, а сейчас уже нет времени на портного.

Грено устало вздыхает.

– Ничего страшного, cherie. Тогда я отдохну после этой недели. Праздники меня утомили.

– О нет, нет, месье Грено. Мы не можем отказываться от королевского приема. Где тут ближайшая галантерейная лавка с тканями и фурнитурой?

8

Расфуфыренная в пух и прах

Бесчисленные часы в Павильоне Орлоги[5] бьют разом, словно удар гонга, и от этого звука сотрясаются стены бального зала. Сотни гостей, и я в том числе, поворачиваются к дверям, где должны появиться императрица и император. Но когда я не слышу фанфар и не вижу ни гвардейцев, ни королевской процессии, испытываю ужасное разочарование.

Я стучу по вееру указательным пальцем, украшенным бриллиантовым кольцом.

– Они опаздывают на час, – говорю я Грено. – Высокие гости никогда не должны опаздывать.

– Вы хотите перекусить?

Ох, без его слуховой трубки вечер станет для меня невыносимо долгим. Я кричу ему на ухо.

– Я сказала, что Наполеон опаздывает.

– Королевская персона использует свои привилегии, моя дорогая.

Лакей подает нам бокалы с шампанским.

Наконец сотня горнов возвещает о прибытии королевской четы. Глашатай ревет в медную трубу:

– Ее императорское величество Императрица Евгения!

Гости бала тянут шеи и привстают на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть. При первом же взгляде на императрицу у меня бегут по спине мурашки. Императрица стоит наверху широкой лестницы, сверкает золотая тафта, отделанная бахромой и яркими черными бантами. Ее юбки и жесткие кринолины еще шире, чем у Марии-Антуанетты, отчего талия кажется буквально осиной. Низкий лиф открывает плечи, оливковый цвет кожи подчеркивается множеством сверкающих жемчужных нитей. Мелкий жемчуг обвивает черные пряди волос и струится по голой спине. Императрица единолично возрождает высокую моду и экстравагантность королевских дворов.

– Где же Наполеон? – кричу я на ухо Грено.

Императрица плавно движется в зал в сопровождении восьми фрейлин в платьях цвета утренней зари, от персикового до малинового.

Я тут же начинаю переживать, что одета не по протоколу. Платье императрицы сияет, как солнце, а мое творение – луна и звезды. Ведь я взяла с собой в Париж лишь платья, приличествующие полутрауру, но в галантерейной лавке я порылась в лентах, кружевах и других отделочных материалах, и мне попался пурпурный тюль, усеянный стразами, словно покрывало Шехеразады из «Тысячи и одной ночи». Взяв иголку с ниткой, я присборила тюль на плечах и спустила ее по спине, словно тонкие, как паутинка, крылья стрекозы. Потом вплела в темные пряди марказитовые бусинки и уложила волосы в затейливый шиньон. Ничего не скажу про императрицу, но на себе я ловила множество взглядов. Никогда нельзя затмевать хозяйку бала элегантностью и роскошью наряда.

– Императрица выглядит потрясающе, – говорю я Грено, прикрывая рот веером из павлиньих перьев.

– Неподобающе? – Он щурит глаза. – Ну, у нее действительно длинноват нос, но другие качества компенсируют этот недостаток. Императрица Евгения умна, образованна, и ее можно назвать адвокатом женщин. Вообще, у вас с ней много общего. Она тоже основала сиротский приют.

Снова звучат горны. Входит Наполеон, одетый в изумительный военный мундир. Его сопровождает гвардия. Король спотыкается на королевском ковре и падает в толпу гостей. Гвардейцы поднимают его и отряхивают. Он подходит к императрице и спотыкается о собственные туфли. Гвардейцы помогают ему встать рядом с ней. Она отворачивается от зала и приказывает им увести императора, что они и делают.

– Что с императором? – кричу я на ухо Грено.

– Вы обратили внимание на его расширенные зрачки? Я слышал, что император не расстается с опиумной трубкой.

– Удивительно, что она мирится с этим.

– Она серый кардинал, – говорит Грено. – И она ни за что не расстанется со своей властью.

Императрица как ни в чем не бывало приветствует гостей, обращаясь ко многим по имени и титулу. Ее трудно назвать классической красавицей из-за острого носа и длинного лица, но у нее все равно яркая внешность.

– Она ведь из Испании, не так ли? – спрашиваю я.

– Ее мать была испанской графиней, – говорит Грено. – Луи Наполеон увидел ее на балу в Тюильри. Он мог выбрать любую другую иностранную принцессу и закрепить выгодный для Франции союз, но выбрал ее.

Императрица подходит к нам, и я чувствую свежий, загадочный аромат ее духов. Лимон и бергамот?

Грено удивляет меня тем, что целует ей руку. Смело для простолюдина.

– Вы всегда такой обаятельный, месье Грено. – Императрица улыбается, и я замечаю у нее кривой глазной зуб. – Кажется, я еще не знакома с вашей изысканной гостьей. Это ваша дочь?

– Вы рады, что я привел ее? – Грено наклоняет набок голову, пытаясь понять ее слова.

Я делаю глубокий реверанс.

– Ваше императорское величество, какая честь для меня. – Я выпрямляюсь. – Я мадам Поммери. Месье Грено партнер в нашей винодельне.

– Партнер? – Она улыбается, обнажая тот кривой зуб. – Как интересно. Я знаю, что мы подаем сегодня к столу вино «Поммери».

– Вы хотите, чтобы мы сидели за столом рядом с вами? – с удивлением спрашивает Грено.

Я ахаю от его неловкости.

– Простите, ваше императорское величество. Месье Грено сегодня слышит не очень хорошо. Мы сидим рядом с послом Казимир-Перье.

Императрица вскидывает тонкие брови.

– Кажется, во главе стола будут пустые места. Мне будет приятно, если вы присоединитесь ко мне.

– Мы будем в восторге, – говорю я.

Когда королевские особы просят вас пообедать с ними, ответ, несомненно, должен быть утвердительным.

– Великолепно. – Императрица кивает мне, и мы свободны.

Грено берет с подноса лакея два бокала шампанского. Пузырьки колючие и крайне сладкие. Должно быть, «Вдова Клико». Кто способен переварить такой сироп? А если делать легкое, сухое шампанское?

К нам подходит сребровласый мужчина. На его груди орденская лента с медалью. Рука в белой перчатке тянется к руке Грено, но глаза не отрываются от меня.

– Посол Казимир-Перье, я рад снова вас видеть, – говорит Грено.

– Это ваша прелестная мадам Поммери? – Посол хватает мою руку в пурпурной перчатке и проводит губами по моим пальцам. Он делает это слишком долго. Целовать руку следует не дольше секунды.

– Позвольте представить – мой сын Жан-Поль Казимир-Перье, – говорит он.

У мальчика розовеют щеки. Он приблизительного одних лет с Луи, долговязый и неловкий.

– Здравствуйте, Жан-Поль. – Я пожимаю его руку и чувствую на ней мозоли, хотя он отнюдь не рабочий.

Мальчик прячет ее за спиной.

– Вы живете в Париже? – Я пытаюсь завязать с ним беседу.

– Мы живем в Лондоне, – отвечает за сына посол. – Я нахожусь в Париже, чтобы убедить императрицу, что эти бесконечные войны разрушают французскую экономику.

Молодой человек внимательно слушает отца. Я чувствую укол сожаления, что у Луи больше нет отца, чтобы тот направлял его. Посол глядит на меня.

– Тогда вы не согласны с австрийской войной, – говорю я.

– Наполеон Бонапарт сражался за благородное дело – за равенство, свободу и братство, – говорит посол. – Но Луи Наполеон воюет, чтобы оплатить реконструкцию Парижа.

Звучит гонг к обеду, и имперская партия направляется в зал Маршалов, увенчанный куполом из сусального золота. Портреты французских маршалов, генералов и адмиралов висят на стенах бального зала. Но меня больше всего поразили огромные каменные женские фигуры, поддерживающие небо и землю. Кариатиды изумляют силой и грацией. Я подумала, что архитектор видел параллель с императрицей Евгенией и всеми сильными женщинами Франции, проявившими себя во всех аспектах французского общества: композиторами, писательницами, художницами. Это дает мне надежду на будущее для моей дочери.

Королевский лакей приглашает идти за ним. Завистливые взгляды сопровождают нас, когда мы проходим через банкетный зал к столу, где ожидает императрица.

– Я поменяла вашу именную карточку, чтобы вы сидели рядом со мной. – Императрица подмигивает мне веком с позолотой. – Иногда этикет мешает, вы согласны?

– Этикет не позволяет мне не согласиться с вами, ваше императорское высочество. – Я смеюсь.

Императрица знает, что нарушила сразу три правила:

Правило № 1. Гости одного пола не сидят рядом.

Правило № 2. Самый важный гость должен сидеть слева от хозяина.

Правило № 3. Именные карточки никогда нельзя менять ради удобства.

Оказалось, что сын посла сидит рядом со мной. Грено сидит по другую сторону стола и беседует с бароном Османом, реформатором планировки Парижа, через обширный бюст его жены. Я не представляю, как Грено справляется без слуховой трубки и моей помощи. Стол такой широкий, что я не слышу, о чем они говорят, но предмет беседы явно волнует Грено.

– Я должна поблагодарить вас. Вы спасли меня от барона Османа, – говорит императрица, устремив взгляд на бальный зал. – Я не хочу быть втянутой в противоречия и конфликты, окружающие его. Не могу позволить себе это. А каково ваше мнение о реконструкции Парижа?

Никогда нельзя обсуждать за столом противоречивые предметы.

– Я за то, чтобы Париж стал красивее, ваше императорское величество. – Я осторожно иду по полю, избегая ловушек. – Вот только я чувствую, что не повезло парижанам, которые были выселены из города. Судя по газетам, это больше трехсот тысяч человек, разгневанные бедняки, страдающие оттого, что оказались вдалеке от своей работы и родных мест.

– Признаюсь, что были жертвы, – говорит она. – Но когда Париж будет перестроен, весь мир назовет его самым красивым городом на свете. – У нее трепещут ноздри, а ледяной взгляд требует согласия.

Лакеи наливают красное вино «Поммери & Грено», насыщенный купаж пино нуар и мёнье с виноградников в Бузи. Увы, я никогда не смогу пить красное вино, потому что жесткие танины в кожице красного винограда мгновенно вызывают у меня головную боль.

Рядом со мной Жан-Поль Казимир-Перье пьет вино из серебряного кубка. Я поднимаю пальцы и делаю ему знак.

– Мы должны подождать тост, – говорю я, спасая его от ужасного конфуза.

Он опускает кубок на парчовую скатерть, и я снова замечаю мозоли на его пальцах.

– У вас ястреб или орел? – спрашиваю я.

Он щурит глаза.

– Откуда вы знаете?

– Мой сын увлекается соколами. Я почувствовала ваши мозоли во время нашего рукопожатия. Ланолин смягчает кожу.

Он трет мозоль на пальце и морщится.

– Мой сокольничий заставляет меня работать с жалкой пустельгой.

– Кажется, вы не рады этому.

Он кривит рот.

– Мне нравится белый кречет. Самый крупный и красивый из соколов.

– Тренируйтесь, Жан-Поль, – говорю я ему. – И у вас будет белый кречет. Я уверена в этом.

Императрица Евгения встает, чтобы произнести тост. Звучат трубы. Шум разговоров умолкает. Все встают с бокалами в руках.

– За наших храбрых солдат, сражающихся за Францию, и за императора Наполеона, за его победы! Vive la France! – Она высоко поднимает бокал, делает глоток и садится.

Я подношу бокал к губам, но не пью, потом сажусь рядом с ней.

– Вам не нравится вино? – спрашивает императрица. – Я думала, вы будете довольны, что мы подаем «Поммери & Грено».

Поймана на обмане.

– К сожалению, у меня болит голова от красного вина.

Она вскидывает брови.

– Винодел, который не любит собственное вино? – Она машет лакею. – «Вдову Клико» для мадам Поммери.

Я подавляю стон, когда вынуждена пить эту патоку. Лакей наливает мне шампанское. Грено, подняв бокал, обращается ко мне через стол.

– Вы, должно быть, встречались с вдовой Клико, раз живете в Реймсе, – говорит императрица.

– Да, она нанесла мне визит, когда ушел из жизни мой супруг. Она легендарная женщина. – Я делаю второй глоток. – Ее управляющий Эдуард Верле присутствовал на похоронах моего мужа и нес вместе с другими его гроб.

Грено напрягается, пытаясь услышать наш разговор.

– Давно? – Императрица поднимает лорнет и разглядывает мое платье.

– Два года назад. – Я чувствую, как у меня горят щеки. – Я ношу полутраур. Я знаю, что это платье не соответствует правилам, но моему супругу не нравилось, когда я надевала что-то черное.

– У вас изысканное платье. В бальном зале все взоры были направлены на вас. Траурные платья – это так банально. Траур носят годами провинциалки и селянки.

Грено наклоняется вперед и кричит.

– Лесбиянка? Кто лесбиянка?

Все глаза устремляются на нас.

– Селянки, месье Грено, – говорю я. – Императрица сказала «селянки».

Грено багровеет от стыда.

– Пожалуйста, простите старика, ваше величество. Меня часто подводит слух.

– Ничего страшного, месье Грено. – Она милостиво кивает ему и поднимает бокал. Мы все тоже пьем с облегчением.

К императрице подходит ее мажордом и что-то шепчет ей на ухо. На ее лбу пульсирует жилка, накрашенные губы плотно сжимаются, ресницы трепещут. Она складывает салфетку и кладет на стол. Не говоря ни слова, подбирает юбку и выходит.

– Ее величество вызвана по срочному делу государственной важности, – с поклоном сообщает мажордом.

За столом все ахают; посол машет рукой гостям.

– Продолжайте трапезу, словно ничего не случилось. Мы должны продемонстрировать почтение к императрице и императору.

Сочувствуя императрице и ее постыдному уходу из-за стола, я опускаю шампанское. Его приторный вкус выворачивает мне желудок.

– Вам не нравится и это вино, – замечает Жан-Поль. – Пожалуй, вы не созданы для виноделия. Мой сокольничий сказал, что я никогда не смогу стать сокольником, если не люблю свою птицу.

– Возможно, вы пока еще не работали с птицей, которая заставляет ваше сердце замирать от восторга. – Я вожу пальцем по липкому ободку бокала. – А я, пожалуй, пока еще не создала вино на мой вкус. Но я не оставляю надежды. А вы?

* * *

Грено настаивает на том, что проводит нас в кабриолете на la gare, вокзал, но вид у него странный, и я не понимаю причину. Мы ведь продали много вина «Поммери» с помощью его контактов, и это хороший задел на новый год.

Луиза играет в «колыбель для кошки» с сидящим наискосок от нее Грено и с азартом перебирает нитки. Красная сумка с деньгами надежно лежит между нами. Деньги пройдут долгий путь к оплате расходов.

La gare стоит прямо за мостом. Мокрый снег тяжело лежит на листьях и шлепается на дорогу. Пальцы тумана обвиваются вокруг старинной арки над мостом, причудливых фонарных столбов, горгулий и затейливой кирпичной кладки.

– По-моему, жалко, что Наполеон разрушит все это, – жалуюсь я. – Неужели у него нет уважения к прошлому?

– Перемены неизбежны. – Грено вздыхает. – Будущее надо встречать мужественно.

– Я рада, что вы верите в перемены. Потому что я обдумываю планы на этот год и хочу сделать интересные перемены. «Поммери» перестанет делать красное вино и заменит его на шампанское.

Грено роняет нитки, натянутые на его пальцы, и садится на скамью, его синеватые губы дрожат.

– Александрин, вы хоть понимаете, как это глупо?

– Почему же, месье? – Я помогаю Луизе распутать нитки. – Что не так?

– Вы! – шипит он. – Вы и ваши нелепые идеи. Я терпел финансовые убытки из-за вашей блажи с винодельней. Но сейчас вам пора продать винодельню Вольфу и переехать в Шиньи.

Во мне факелом вспыхивает раздражение.

– Почему вы так решили? Или я способна лишь выращивать розы?

Он машет рукой.

– Я старый. У меня больше нет энергии на ваши безумные идеи. – Он хватается за грудь и хрипит.

Луиза сматывает нитку в клубок.

Грено нездоров. Ужасно нездоров. Какая я эгоистка.

– Все в порядке, месье. Делайте как хотите, вы свободны от всяких обязательств перед «Поммери».

Его старческие глаза полны стыда.

– Александрин, я продал Рейнару Вольфу мою половину бизнеса.

– Не может быть! – У меня пульсирует боль в висках. – Вы не могли так поступить. – Я вздыхаю. – Когда я предложила вам выкупить вашу долю, вы сказали, что винодельня ничего не стоит.

– Вольф сделал хорошее предложение. – Он слабо пожимает плечами. – Во всяком случае, с Вольфом в партнерах вам не придется думать о деньгах.

Я кручу прядь волос.

– Я отклоню его предложение.

Он морщится.

– Пожалуй, вы не сможете это сделать. К тому же я успел отправить контракт по почте.

Я разочарованно прижимаю ладонь ко лбу. Нет, я не позволю этим мужчинам украсть мою винодельню. Достав из сумочки носовой платок и ручку, я пишу на нем соглашение, аннулирующее предложение Вольфа.

– Подпишите это и продайте мне вашу долю, – говорю я.

– Мне жаль, Александрин, но мне сейчас нужны деньги. Я должен по кредитам всему городу, и в конце года пришел срок оплаты по моим счетам.

Я протягиваю ему сумку с деньгами, вырученными от продажи вина.

– Сейчас возьмите это, а остальное я отправлю вам, когда вернусь.

– Александрин, вам трудно отказать. – Грено качает головой. – Но я уже совершил сделку.

Луиза берет его за руки и заглядывает ему в лицо своими фиалковыми глазами.

– Дедушка Грено, пожалуйста, не забирайте у нас винодельню.

9

Птичка строит гнездышко веточка за веточкой

Открытие нового железнодорожного вокзала в Реймсе. Он занимает целый квартал: внизу три зала с арочными сводами, служебные помещения наверху, четыре платформы и девять путей. Я проталкиваюсь сквозь толпу, чтобы поздравить мэра Верле.

Рейнар Вольф бочком подходит ко мне.

– Я всегда считал вас этичной персоной.

– Благодарю вас, месье. Я стараюсь быть ею. – По его тону я понимаю, что мы стоим на грани публичного поединка. Это крайне неприятно.

– Вы пытались за моей спиной выкупить партнерскую долю Грено. – Он шмыгает мокрым носом.

– Забавно, но я считаю, что все обстоит как раз наоборот. – Я нарочно проталкиваюсь между людьми, надеясь, что он отстанет, но он протыривается следом за мной.

– Если я стану вашим партнером, у нас будет капитал на приобретение нового оборудования и мы сможем нанять опытного винодела, – бубнит он. – А с моими связями мы станем продавать наше вино во всех землях Германии.

– «Поммери» больше не будет делать вино, и мне не нужна ваша помощь. – Я ныряю в толпу, оставив Вольфа стоять с разинутым ртом.

Мэр Верле перерезает широкую голубую ленту, и толпа бросается поздравлять его. Я жду возле платформы, пока промышленники и политики жмут ему руку. У мэра поседела борода, а любовь к мучному расширила талию. Но все-таки он видный и элегантный мужчина в длинной норковой шубе и черном смокинге с кремовым бархатным жилетом и шелковым галстуком.

Когда Реймс нуждается в том, чтобы идти в ногу с прогрессом, мэр Верле быстро улучшает ситуацию. Вероятно, его упорство и энергия были теми чертами, которые вдова Клико увидела в своем молодом работнике тридцать лет назад, когда сделала его своим партнером. Теперь Верле управляет всем шампанским домом Клико. Кто лучше него научит меня, как делать шампанское?

Мэр спускается с платформы, видит меня и виновато улыбается.

– Мадам Поммери, простите, что я не навестил вас.

– Примите мои поздравления, месье Верле! Вы сделали нашему городу такой замечательный подарок.

– Северная железная дорога открывает для нашей промышленности всю Францию и другие страны. – Он глядит поверх моей головы на ждущих его «отцов города».

– Кстати о промышленности. Возможно, вы слышали, что я занимаюсь теперь винодельней «Поммери», – говорю я. – Мне очень важно научиться всему, что только можно. Могу ли я попросить вас об экскурсии на винодельни «Клико»?

– Но мы производим шампанское, – говорит он. – Это вдвое сложнее, чем вино.

– Вам будет удобно сделать это завтра пополудни? – спрашиваю я.

Он деликатно кашляет.

– Боюсь, что нет, мадам Поммери. Наши методы уникальны, и я не имею права делиться с кем бы то ни было технологиями изготовления шампанского, на разработку которых вдова Клико потратила всю жизнь. А теперь, извините, я должен встретиться с другими гостями. – Он проходит мимо меня и обменивается рукопожатием с Вольфом.

У меня не остается иного выбора, как взять все в собственные руки.

* * *

Мы подъезжаем к Шато де Бурсо с его башнями и башенками, высокой крышей, украшенной декоративными коваными решетками, отдельно стоящими флигелями, арками окон на узорчатых фронтонах. Все это отражается в обширном пруду. Луиза вне себя от восторга, оттого что побывает в настоящем замке.

Невысокий, коренастый мажордом ведет нас по широким коридорам, соперничающим с элегантными чертогами Версаля. Несколько черных матаготов пробегают по коридору словно суслики в виноградниках. Дворецкий игнорирует их и выходит через зимний сад под стеклянным куполом на веранду, окруженную желтыми форсинтиями и розоватой магнолией. Но мой взгляд привлекают не цветы, а золотые кудри вдовы Клико. Они сияют так, словно художник в последнюю минуту нанес на свою картину блики. Вдова не поднимается на ноги, как того требует этикет, а величественно восседает на диване из гнутого дерева. На ней простое серое платье и шаль с бахромой. Девочка с черными, как вороново крыло, волосами устроилась у ее ног и что-то ей читает.

– Анна, будь добра, поздоровайся, как полагается, с нашими гостьями, – говорит вдова Клико. – В последние дни я не очень доверяю моим коленям. Боюсь, что они не выдержат меня.

Девочка встает и с заученной грацией делает реверанс.

– Добро пожаловать, мадам и мадемуазель Поммери, – говорит она привычным тоном. – Я Анна де Рошешуар де Мортемар, правнучка мадам Клико.

Я отвечаю легким поклоном.

– Рада познакомиться с вами, мадемуазель.

– Почему бы тебе не показать мадемуазель Поммери перед чаем малышей? – предлагает вдова Клико.

Анна берет за руку Луизу, и девочки убегают через арку, увитую глицинией.

– Малышей? – спрашиваю я.

– Котят матагота. – Она жестом предлагает мне сесть за столик из гнутого дерева. – Как там ваш матагот?

Я весело смеюсь.

– Феликс каждый день съедает в винодельне столько мышей, сколько весит сам.

– Вот-вот, я же говорила, что он будет вам полезен.

– А еще он замечательный компаньон для Луизы.

Она кивает.

– Матагот – лучший друг, какие только бывают. – Она поднимает взгляд на лазурное небо, где нет ни облачка. – Какая ужасная погода.

– Вы не любите жару? – спрашиваю я.

Она морщит нос.

– Из-за жары виноградные почки распускаются слишком рано.

– И это влияет на качество винограда? – Я беру тетрадь, чтобы сделать запись.

– Вы не знаете, что бывает с виноградом, когда почки рано распускаются? – Она с недоверием разглядывает мою шляпу с плюмажем, перчатки с изящными пуговками, парижские башмачки.

– «Поммери» – компания-негоциант, – оправдываюсь я. – Мы не выращиваем виноград. Мы покупаем его, чтобы делать наше вино.

– Как я полагаю, вы не из тех, кто не боится запачкать свои руки.

Пытаясь пошутить, я записываю:

– Купить виноградники. Пачкать руки.

Она слабо улыбается.

Мажордом ставит ведерко со льдом возле стола.

– Правильно, Жив. Наша гостья страдает от жажды.

Он наливает нам шампанское и чай, положив в чашку вдовы Клико несколько кусков сахара. Я загораживаю свой чай ладонью, чтобы он не испортил его.

– И закажите несколько рабочих платьев. Предпочтительно винного цвета, чтобы на ткани не выделялись пятна. – Она поднимает свой бокал и говорит простой тост: – Au santé.

Я восхищаюсь прозрачностью и живыми пузырьками в ее шампанском. Но я никогда не видела такой восхитительный цвет.

– Это что – розовое шампанское?

– Первое розовое шампанское, какое когда-либо делалось, – хвастается она.

Я делаю второй глоток.

– Очень фруктовый аромат. По-моему, на вкус это менье.

– Да. Вы действительно знаете ваше вино.

– Но не так, как вы, мадам. – Я пожимаю плечами. Потом расспрашиваю ее, как делать шампанское, и тщательно записываю объяснения. Через некоторое время она перестает отвечать и хмурится.

– Что-то подсказывает мне, что это не светский визит. Пожалуй, вы должны сообщить мне, зачем вы приехали.

Для храбрости я делаю еще один глоток.

– Как вы, вероятно, помните, я получила после смерти мужа винодельню, но мне не по вкусу красное вино. Я всегда любила шампанское. – У меня ужасно горят щеки, а по шее текут капельки пота.

– С вами все в порядке, моя дорогая? Не слишком ли много солнца для вас?

– Короче говоря, я хочу делать шампанское. – У меня перехватывает дыхание. – И я хотела побывать на вашей винодельне, но месье Верне отказал мне. Теперь я поняла, как глупо звучала моя просьба.

– Да, глупо. Абсолютно. – Она протягивает мне платок. – Производство шампанского – самое дурацкое занятие. Вдвое больше работы, чем с вином, и вдвое больше вещей, которые могут пойти не так.

Ну. Все понятно. Она не поможет мне.

Возвращаются девочки, и Жив подает чай и пирожные.

– Пожалуйста, мне не нужно пирожное. – Я машу рукой.

– Как я понимаю, в Реймсе вы арбитр этикета, – говорит вдова Клико. – Но тут деревня, и вы моя гостья. Выберите пирожное и насладитесь им со всем удовольствием, какое может позволить ваша крошечная талия.

– Боюсь, что сладкое мне противопоказано.

– Попробуйте «релижьёз». Превосходное пирожное для верующей женщины вроде вас.

Жив подает мне «релижьёз» – два воздушных шарика, наполненные густым кремом и политые шоколадом. Крем тает во рту. Заварное тесто такое воздушное, что я плыву по воздуху. Или, может, это из-за шампанского, которым я запиваю пирожное.

– Ну, что я вам говорила? – спрашивает вдова Клико.

– Божественно. – Я улыбаюсь, а сама прикидываю, стоит ли мне снова заговорить о шампанском.

Девочки просят позволения и снова убегают к котятам.

– Итак, вы твердо решили делать шампанское? – Вдова Клико вонзает зубы во второе пирожное «Наполеон».

– Да, решила. – Я слизываю шоколад с губ.

– Vendangeurs, сборщики винограда, это сугубо мужской клуб, – говорит она. – Эти люди обмениваются между собой информацией о погоде, состоянии урожая, новых технологиях и текущих ценах на виноград. Вас они не допустят к себе, даю вам гарантию. «Поммери» будет страдать. Но ведь у вас есть взрослый сын, правильно?

Жив подливает мне шампанское.

– Луи получает юридическое образование. Его отец мечтал, чтобы он стал юристом. Я не могу просить у него помощи.

Она тяжело вздыхает, как человек, который знает, какая тяжелая дорога меня ждет. Потом чокается со мной.

– Берите вашу тетрадь.

Восхищаясь ее великодушием, я записываю подробное объяснение «метода champenoise».

– Шампанское – всегда купаж из трех сортов винограда, всегда. Шардоне, пино нуар и менье. Итак, вы собираете разные сорта винограда в разное время, когда созревают ягоды. Вы должны записывать на этикетке, наклеенной на бочку с соком, какой это сорт и с какого виноградника, чтобы знать, что вы будете смешивать весной.

– Точная запись критически важна для купажа, – повторяю я и записываю это в тетрадь.

– А черный виноград давить надо быстро, иначе вы получите красное шампанское.

– Как вы это делаете? – Я пью ее шампанское, отмечая нёбом текстуру, плотность, оттенки вкуса, словно передо мной палитра художника. Сравнение вызывает у меня улыбку.

– Вы должны немедленно слить сок и выбросить кожицу, – говорит она.

– Значит, все не так, как с красным вином, где мы для насыщенного цвета оставляем сок с кожицей.

– Красное вино не идет ни в какое сравнение с шампанским. – Она поднимает бокал на свет. – Шампанское – это изысканность, легкость, ясность, сладость. Добиться всего этого практически невозможно. – Она предлагает мне поднос с пирожными. – Возьмите еще, вам ведь хочется.

Из вежливости я беру еще одно «релижьёз».

Она читает мне лекцию еще час, пока ее голос не хрипит от усталости.

– И вот последний совет.

– Какой? – Я беру карандаш и тетрадь.

– Никогда не считайте слово «нет» за ответ. – Она поднимает палец. – Никогда не считайте «нет» за ответ, и все научатся вас уважать.

Я обдумываю ее совет и спрашиваю:

– Так когда мне можно будет взглянуть на ваш дом шампанского?

* * *

Палец мэра Верле сканирует каждую строку бухгалтерской книги винодельни с точностью ювелира, режущего алмаз. Мне трудно представить себе мэра в юности – немецкого сироту, полного решимости выучить французский. Мадам Клико сказала, что взяла его в подмастерья, и он завоевал ее доверие умом и трудолюбием. Более того, потом она сделала его партнером. Я почти вижу, как жернова за его широким лбом скрежещут и останавливаются, когда он видит мое присутствие.

Я делаю краткий реверанс, надеясь, что мое павлинье-синее дневное платье уместно для делового визита. Цвет кажется смелым после двух лет траура, но Юбине настаивает, что он подчеркивает цвет моих глаз.

– Как я вижу, мое мнение о вас оправдалось, – говорит он, убирая гроссбух в ящик стола. – Но, независимо от моего мнения, мадам Клико настояла, чтобы я показал вам нашу винодельню. Боже упаси, если я не выполню ее желание.

– Я признательна вам за то, что вы нашли для меня время, мэр Верле. Я знаю, как вы заняты.

– Вы хотя бы не взяли с собой дочку, и она не отнимет у нас время. – Он смотрит на золотые карманные часы. – Через полчаса у меня заседание городского совета.

– Я оставила ее в приюте с отцом Питером. – Мэр Верле – главный благотворитель Сен-Реми.

Он встает из-за стола.

– Моя жена говорит, что вы замечательно работаете с приютом.

– Священники учат мальчиков, – говорю я со вздохом, – а вот девочки не получают практически никакого образования. Мои помощницы помогают им научиться хотя бы читать и писать. Ваша супруга оказывает огромную помощь.

– Чтение и письмо не накормят их, – говорит он. – Девочки-сироты должны научиться мыть тряпкой и скрести щеткой, чтобы они могли найти себе работу не только в борделе. – Он надевает свою норковую шубу и обертывает вокруг шеи оранжевый шарф из шерсти мериноса. – Застегнитесь, мадам Поммери. В подвалах холодно.

Он ведет меня в холодное подземное хранилище Клико со знакомыми запахами ферментирующего вина и дубовых бочек. Пюпитры – стеллажи в форме «А» с вырезанными в них дырами – содержат тысячи бутылок, лежащих горлышком вниз. Кависты, «работники погреба», поворачивают бутылки на четверть оборота.

– Что они делают? – спрашиваю я.

У него напрягаются скулы.

– Мадам, конечно же, вы не рассчитываете, чтобы я делился с вами секретами производства.

– Но почему бутылки перевернуты? – спрашиваю я. – И почему они поворачивают их?

Он не отвечает.

– Я буду рада задать мои вопросы вдове Клико, – говорю я, рисую в тетради стеллаж и делаю записи.

Он шумно вздыхает.

– Мертвые дрожжи накапливаются в горлышке бутылки. – Больше никакой информации.

Он сворачивает в помещение, наполненное рядами бродильных чанов; они вдвое больше наших. Когда работники видят Верле, они ускоряют темп. Я отмечаю: надзор делает работу более производительной. Мы идем мимо пятидесяти или шестидесяти чанов с этикетками vins de reserve. От подвала отходят коридоры, наполненные бочками, на которых обозначены виноградник и год. Я пишу: посетить виноградники в Бузи, Верзене, Верзи.

– Здесь так много разных виноградников и так много винтажных вин. Откуда вы знаете, что нужно купажировать друг с другом?

– Чтобы делать выдающееся шампанское, нужен талант. – Он стучит пальцем по своей ноздре. – Мадам Клико – Le Nez.

– Нос? – спрашиваю я.

– У нее невероятное обоняние. Она может определить свойства винограда, почву, погоду после одного дуновения их букета. Она десятки лет работала с нашими виноделами.

– А этому можно научиться? Стать Le Nez? – Я дотрагиваюсь до моего необычайно обычного носа.

– Другой вдовы Клико никогда не будет, – усмехается он.

– Я и не намереваюсь занять ее место. – Но, может, появится какая-нибудь мадам Поммери?

Мы входим в пещеру, где работники вынимают пробки из горлышка бутылки и добавляют жидкость.

– Я полагаю, что они удаляют мертвые дрожжи, про которые вы говорили. Но что они наливают в бутылку?

Он плотнее кутает шарфом шею.

– Это называется le dosage, и рецепт меняется в зависимости от вина, которое мы разливаем по бутылкам, и от того, что нужно для достижения полного потенциала.

– Вы можете пояснить?

– Дозаж зависит от того, когда распустились листья винограда, сколько солнца получил виноградник, как были подрезаны виноградные лозы.

– Но что это конкретно?

– Мадам, вы испытываете мое терпение. Это все равно что спрашивать рецепт суфле. – Он хмурится и смотрит на золотые часы. – Я покажу вам наши les crayeres, крайеры, и потом должен уйти. – Он ведет меня через пещеры, где пахнет сырой землей, словно на поле после дождя. – Римляне добывали здесь мел в I веке нашей эры. Теперь это прекрасное хранилище для шампанского.

– Добывали мел? Он использовался в строительстве?

Он поднимает кусок мела и крошит его в руке.

– Мел слишком мягкий для этого. Мел использовали как удобрение, как чистящее средство, для дубления шкур животных и как раствор для кирпичной кладки.

Тысячи темно-зеленых бутылок лежат в стеллажах по обе стороны коридора.

– А бутылки обязательно зеленые? – спрашиваю я.

Он фыркает.

– Позвольте сказать вам прямо. Производство шампанского – вовсе не элегантное, гламурное занятие, приличествующее женщине вашего положения. Дело опасное, а заработать на нем невозможно. Ваш супруг жаловался, что ему трудно делать красное вино, а шампанское – другой, более высокий класс сложности и капиталовложений.

Его предостережение грызет мои кости, словно дубильная кислота.

– Я учту ваши слова, мэр Верле.

Внезапно взрыв сотрясает меловые стены и все помещение. Рядом со мной на стеллаже взрывается бутылка. Я ударяюсь плечом о твердую стену и защищаю ладонями сердце. Осколки стекла впиваются мне в руку, словно стрелы в глаз быка.

Верле толкает меня к лестнице. Когда мы выходим на улицу, кровь льется по моим суженным от запястья до локтя рукавам.

Верле перевязывает мне руку своим носовым платком с вышитым якорем вдовы Клико и завязывает узлом.

– Пойдемте. Я отведу вас к доктору Дюбуа, – говорит он и направляется на рю Клэр. Мы проходим мимо «Отель-де-Виль», где с ним здороваются несколько советников.

– Идите на совещание, мэр. Я сама дойду до доктора, – говорю я.

Он глядит на советников и снова на меня.

– Пусть доктор Дюбуа пришлет мне счет. – Он приподнимает шляпу и поднимается по ступенькам.

Внутренний голос подсказывает мне, что это мое последнее приглашение к вдове Клико. Факты, которые я узнала, крутятся в моей голове, словно листья в бурю. Там много аспектов; мне нужно учесть их все, а красное вино и так трудно делать. Зачем мне двойные трудности?

10

Как научить старую обезьяну кривляться

Другие виноделы тоже отказываются учить меня, как делать шампанское. Так что я сижу в библиотеке Реймса и поглощаю каждую книгу на эту тему, какую только могу найти. Отец Питер устраивает для меня визит в бенедиктинское аббатство Овиллер, где Дом Периньон когда-то первым сделал шампанское для Людовика XIV.

И все же, когда в винодельню приезжают повозки с виноградом, я теряюсь и чувствую себя как белка, собирающая грецкие орехи накануне урагана. Если мой первый сезон шампанского окажется неудачным – а это может случиться по дюжине причин, – я стану посмешищем для всего Реймса: вдова, вообразившая, что она умнее покойного мужа. Хуже того – возможно, тогда я буду вынуждена принять предложение Вольфа и сделать его партнером.

– Скорее, мамочка. – Моя маленькая молния, Луиза, тянет меня за руку к повозкам. – Месье Васнье нужна моя помощь. Он попросил меня пробовать виноград.

– Это очень важная работа, – говорю я дочке. – Ты у нас самый главный дегустатор винограда.

– Ты слышал, Феликс? – Она качает пальчиком перед котом, растянувшим узкое тело на солнечном пятачке. – У меня важная работа.

Я смеюсь, но вдруг вижу, как Рейнар Вольф, сунув кулаки в жилетку колбасного цвета, наблюдает за разгрузкой винограда.

Я наклоняюсь к Луизе.

– Иди же и помоги месье Васнье.

Она убегает в сопровождении Феликса, ее крошечные башмачки задевают длинную юбку.

Вольф гладит имбирную щетину на лоснящемся красном лице.

– Мадам, я отлично помню, как вы сказали мне, что больше не хотите делать вино и поэтому не нуждаетесь в моей помощи в винодельне. Вы лгали мне?

– Мы не делаем вино, месье Вольф. – Я прохожу мимо него в винодельню, где работники под надзором Васнье перегружают виноград из повозки на площадку. Луиза выбирает стебли и гнилые ягоды, а Дамá несет виноград к прессу. Меня охватывает гордость, оттого что все так слаженно работают вместе.

– Каким образом вы купили новый пресс? – Рыжие брови Вольфа сходятся на переносице.

– Вы только посмотрите на его производительность. – Я хлопаю по полированной клепке бочки и вовсе не намерена говорить ему, что новый виноградный пресс пока еще не оплачен и что мне требуется так много другого оборудования для купажа и розлива вина по бутылкам.

– Пресс вам не по бюджету, уверяю вас. – Губы Вольфа кривятся, словно он съел прокисшую квашеную капусту.

Васнье наклоняется и подбадривает Луизу. Его зеленые глаза озаряет улыбка. Ему надо чаще улыбаться.

Когда корзиночный пресс наполняется доверху, Жильбер, давильщик, поворачивает рукоятку; мускулы на его спине дергаются от усилий. Деревянная плита опускается на виноград, давит его, и сок льется сквозь щели между вертикальными клепками.

Я поднимаю руку и останавливаю его.

– Жильбер, не так сильно. Помягче. Я не хочу, чтобы кожица дала цвет.

– Но это ведь пино нуар, – сердится Жильбер. – Черный виноград. Чем больше цвета, тем лучше вино.

– Мы сейчас не делаем красное вино, – говорю я.

Все работники поворачиваются ко мне, словно я сказала, что Наполеон ходил голый.

– Мы делаем шампанское, – говорю я им.

Все глядят на меня разинув рот, за исключением Дамá – тот несет очередную корзину на давильную площадку.

Жильбер снимает фригийский колпак и чешет в затылке.

– Простите, мадам, но мы ничего не знаем о том, как делать шампанское.

– Требуются годы на то, чтобы освоить методы, – говорит другой работник. – А все шампанские дома держат их в секрете.

Утреннее солнце льется в двойные двери амбара. Я вижу недоверие и смущение на испачканных виноградным соком лицах работников.

Васнье останавливается на краю давильной площадки.

– Мадам Поммери, простите, что я так говорю, но зачем нам делать шампанское, когда на рынке уже доминируют «Вдова Клико» и «Моэт»?

– Вы правы, – соглашаюсь я. – Вы все правы.

Рейнар Вольф разражается смехом.

– Значит, все это шутка?

Мужчины с заметным облегчением присоединяются к нему.

– Хорошо пошутили, мадам Поммери.

– Подождите. Не так быстро. – Я выставляю перед собой ладони. – Месье Васнье, вы привели хороший довод. Но мы и не собираемся копировать «Вдову Клико» или «Моэт». Мы сделаем что-то абсолютно уникальное: шампанское «Поммери».

– «Поммери» обанкротится, а банк не может позволить себе убытки, – зло фыркает Вольф.

Подвальная крыса бежит по дощатому полу, и Феликс бросается к ней. Банкир отскакивает от крысы, но наступает на хвост Феликсу. Матагот широко раскрывает свои золотистые глаза, издает пронзительный кошачий вопль и впивается длинными когтями в ногу Вольфа. Сквозь брюки банкира брызжет кровь.

Вольф пинает Феликса ногой, а кот мгновенно взбирается по корпулентному телу немца и рвет на его голове волосы, словно пучки травы.

– Уберите этого адского кота от меня! – орет Вольф.

Луиза топает ножкой.

– Феликс, ко мне. – Матагот прыгает с Вольфа и бежит к ней.

Банкир поправляет волосы на поцарапанном лбу.

– Мадам Поммери, ваш залоговый кредит привязан к производству красного вина. Если вы делаете шампанское, вы берете на себя риск, и банк не может его поддержать. Мы аннулируем кредит и подадим на вас в суд за мошенничество. Ваша винодельня будет закрыта, а эти люди потеряют работу. – Он проверяет свои раны. – Вам это ясно?

Мои работники пронзают меня кинжалами взглядов, словно я тут главный злодей.

Звучит колокол Реймсского собора, звон вибрирует в моих костях. Если я сейчас проявлю слабость перед Вольфом, другого шанса у меня не будет.

– «Поммери» переходит на шампанское.

Вольф подходит к площадке и обращается к работникам.

– «Клико» набирает людей. Если кто-то из вас хочет получить рекомендацию, я дам ее.

– У нас есть заказчики на шампанское, мадам Поммери? – спрашивает бочар.

– Мы еще не сделали шампанское, – отвечаю я. – Но мы должны верить в себя.

– Простите, мадам, но я не могу так рисковать моей карьерой. – Он снимает фартук, кладет его на мешок свекловичного сахара и уходит с Вольфом и дюжиной других мужчин.

– Если вы передумаете, дверь для вас открыта, – кричу я им вслед, понимая, сколько отчаяния звучит в моем голосе. Разве я вправе их винить? Риск реален, я не могу это отрицать. Разве я думала об их благополучии, принимая свое решение? Честно признаться, не думала. И вот к чему привела моя самоуверенность.

* * *

Анри Васнье, Жильбер и Дамá остаются. Теперь ждут своей очереди уже три повозки, другие на подходе. Как мы вчетвером выполним работу двадцати человек?

Я закатываю рукава.

– Ваша верность будет вознаграждена. Эта страда будет тяжелой, но мы выдержим. Месье Васнье будет грузить виноград в пресс.

– Пожалуйста, зовите меня Анри, – просит он. Еще когда он был учеником, Луи всегда обращался к нему «месье Васнье», хотя других работников звал по имени.

– Как скажете, Анри. – Я киваю. – Жильбер будет давить сок – мягко. Только три раза. – Я наклоняюсь и гляжу в глаз Дамá, чтобы он читал мои слова по губам. – Твоя работа – переливать сок в бочки быстро, чтобы он не окрасился. Я буду писать на бочках сорт винограда и расположение виноградника. Итак, мы делаем шампанское!

– А я и теперь буду проверять виноград? – спрашивает Луиза.

Васнье подхватывает ее и ставит на площадку возле открытых дверей амбара.

– Конечно! Ты самый главный инспектор винограда.

Выжимка сока обычно бывает самым веселым временем для виноделов. Но без опытной команды у нас получилась гонка, мы работаем наперегонки с временем, чтобы успеть выжать сок, прежде чем виноград испортится.

В следующие две недели мы неустанно работаем. В амбаре потрескивает напряженность. Васнье, встревоженный и требовательный, хватается за те клочки знаний, которым он научился у моего мужа. Когда я задаю ему вопросы, он отвечает нервно и неуверенно. Дамá работает молча. Иногда он вглядывается в наши лица, вероятно, пытаясь понять, что происходит.

Вдобавок к нашему хаосу Люсиль, нянька Луизы, уезжает в Страсбург на похороны кого-то из родных, оставив на мое попечение энергичную пятилетнюю дочку. Ну, не только на мое. Дамá присматривает за ней, когда она бегает с Феликсом вокруг мешков сахара, которые я купила, чтобы добавлять в шампанское.

Работая в одиночку на прессе, Жильбер срывает спину. Я привожу к нему доктора Дюбуа. Он прописывает эвкалиптовую мазь и чередующиеся компрессы из горячего песка и льда – и неделю постельного режима, который мы не можем в данный момент себе позволить. Он настаивает на том, что должен надзирать за прессом, поэтому я приношу из дома перину, и он говорит Васнье и Дамá, что надо делать.

Я вынуждена отправить остальные повозки с виноградом назад.

– В этом году вы нарушили контракт, и мы к вам не вернемся, – заявляет мне перевозчик.

Эту проблему я решу потом. Сейчас мы должны выжать сок и разлить его по бочкам.

11

Нельзя быть сразу в двух местах

Апрель 1861 года. Адольф Юбине подхватывает меня за локти и целует в обе щеки.

– Ах, мадам Поммери, как я скучал без вас.

Молодой парень, незнакомый, протирает пыль на полках с модными безделушками – цветами из бархата, украшениями и чучелами птиц.

– Желаете шампанского? – Юбине показывает на запотевшее ведерко со льдом.

– Сейчас всего девять часов. Я даже кофе еще не пила, – смеюсь я.

Юбине хлопает в ладоши.

– Пьер, принеси мадам Поммери кофе с молоком, да молоко чтоб подогрели.

Гибкий и стройный Пьер бежит в заднюю комнату с тряпкой в руке. На ногах у него балетные тапочки.

– Как я вижу, у вас новый помощник, – говорю я. – А что случилось с Густавом?

У Юбине краснеют уши.

– Молодые бездельники. Нельзя на них положиться.

Юбине, обходительный и разговорчивый с клиентами, деспотически требователен к своим помощникам, которые днем работают в лавке, а вечером составляют ему компанию. Мальчишек он находит, вероятно, в «Ла Перль», гламурном убежище от враждебного общества.

Юбине предлагает мне мягкое кресло цвета фуксии возле столика.

– Как вам рабочие платья, которые мы сшили? – Он сидит напротив меня, сцепив пальцы на коленях. На его ногтях безупречный маникюр.

– Рабочие платья хорошие, но я обнаружила, что мне нужно что-то совсем другое.

Пьер возвращается, танцуя, и несет фарфоровую чашку горячего кофе с молоком, как раз то, что мне нужно в это утро.

Юбине небрежно машет ему.

– Виктор, продолжай уборку.

Пьер гримасничает.

– Вы ведь сказали, что его зовут Пьер, – шепчу я.

– Пьер, давай, давай! За уборку.

Пьер исчезает, и Юбине поворачивается ко мне.

– Скажите мне, что у вас в вашей прелестной головке.

Во мне бурлит восторг, я хочу поделиться моей новостью.

– Мы начали делать шампанское! Но не просто шампанское. Я хочу создать совершенно другое шампанское. Освежающее. Самое замечательное шампанское на свете!

Юбине хлопает в ладоши и сжимает руки.

– Конечно же вы создадите его, ma cherie.

– И мне требуется новый гардероб, такой, как я придумала. – Я лезу в сумочку за эскизами, над которыми я долго работала.

Юбине рассматривает мои рисунки.

– Мадам, ваши эскизы напоминают об утраченной элегантности. Но они в чем-то и современные. Позвольте, я принесу образцы ткани.

– Ничего черного. – Слова застревают у меня в глотке. Черная одежда вытягивала из меня жизнь.

Юбине залезает на передвижную библиотечную лестницу и выбирает ткани на верхней полке.

Мои пальцы гладят чувственные шелка, богатый бархат, пушистую шерсть. Меня завораживают сияющие оттенки синего: сапфир, индиго, лазурь, кобальт.

– Луи говорил, что он может определить мое настроение по цвету моих глаз.

– Я обратил внимание на ваши глаза сразу, как только мы познакомились, – они глубокие и турбулентные, как океан, – говорит Юбине. – Под спокойствием скрываются бунт и решительность.

– Да что вы говорите? – Я смеюсь, перебирая образцы.

– Превосходный выбор, мадам Поммери, – говорит он и приносит мне корзинку с отделочными материалами. Я перебираю блестящие шелковые ленты, затейливые кружева, многослойную кайму. Мое настроение поднимается, словно забродивший сок в бочках.

– Таков ваш секрет продаж? – спрашиваю я. – Соблазнять и возбуждать клиентку, пока она не поверит, что сама решила купить дюжины платьев, украшенных вашей самой дорогой отделкой?

Он привстает на цыпочках и расправляет плечи.

– Между прочим, я разработал кое-какие методы, когда был виноторговцем в Лондоне.

– Я забыла, что вы продавали вино. – Восторг бежит по позвоночнику, подавая мне сигнал.

– Я продавал только лучшие вина в самые престижные рестораны и бары, – говорит он, подкручивая мизинцем кончик уса. – Я скучаю по друзьям, по опере, симфоническим концертам, галереям, лондонскому театру.

Пьер возвращается с метелкой из перьев и небрежно смахивает пыль с безделушек. Но Юбине сидит, положив подбородок на руки, весь в тоске по Лондону.

Шаг получится дерзкий, но можно рискнуть.

– Знаете, «Поммери» очень сильно выиграет, если в Лондоне будет ее агент по продажам. Такой, кто может продавать предметы роскоши высочайшего качества.

– Какая блестящая мысль! – Он прижимает руку к груди и воздевает глаза к нему. Потом его подбородок падает на грудь. – Но увы, вы не можете позволить себе мою скромную персону. Мой брат платит мне процент с продаж. – Он шепчет абсурдную цифру. Я ахаю.

– Я никогда не смогла бы позволить такое жалованье. Мы пока только начинаем.

– Не жалованье, мадам. Комиссионные с продаж, которых у вас никогда и не будет без моей помощи. – Он пожинает плечами. – Я увеличил в три раза продажи моего брата.

– Боюсь, что «Поммери» в данное время не может позволить себе это, – разочарованно говорю я.

Он записывает мой заказ со своим обычным блестящим апломбом.

– Мадам Поммери, для меня всегда удовольствие быть вам полезным. – Он целует на прощанье меня в щеки.

Идя домой по многолюдным улицам, я не могу отделаться от навязчивого видения – экспансивный Юбине продает в Лондоне шампанское «Поммери». У своего порога я поворачиваюсь и иду назад в лавку. Весело звякает звонок, когда я толкаю дверь.

Юбине выходит из задней комнаты, раздвинув бархатные гардины.

– Что вас так долго задержало? Почему вы сразу не вернулись?

* * *

Каждый год в октябре мы празднуем День святого Ремигия в память о том, как святой епископ Ремигий крестил в 496 году первого короля франков Хлодвика священным миром, которое принес с небес ангел в виде голубя. Потрясенный таким чудом, король Хлодвик обратил в христианскую веру язычников Франции.

С нашей скамьи мы с Луизой смотрим на процессию голодных, калек, душевнобольных, изгоев и блудниц, которые стоят в очереди, чтобы получить у отца Питера миропомазание.

– Мамочка, почему они такие бедные? – спрашивает Луиза.

– Они не виноваты. Многие из них просто родились в бедной семье.

– А мы бедные, мамочка?

– Нет, моя милая, нам повезло, у нас есть работа и еда, и мы должны помогать тем, кому повезло меньше, чем нам. – Пока довольно объяснений. Со временем я объясню дочке сложную классовую систему, которая делит нас по праву рождения, роду занятий, благосостоянию, политическим и религиозным взглядам.

В храме душно, в воздухе витает запах отчаяния. По моей щеке катится слеза, но мне жалко не себя. Несмотря на новые расходы на лондонский офис для Юбине и необходимость нанять новых работников вместо ушедших, у нас все-таки есть мой особняк на городской площади и моя винодельня. Склонив голову, я стою на коленях, осеняю себя крестом и благодарю Всевышнего за все, особенно за моих детей. За умненькую Луизу, донимающую меня вопросами, и за самостоятельного и взрослого Луи.

Возле нашей скамьи возникает Рейнар Вольф. Он приподнимает серую баварскую шляпу с золотой отделкой и пером фазана.

– Бонжур, мадам и мадемуазель Поммери. Можно сесть с вами?

– Я думала, что вы протестант, месье.

Он лукаво улыбается.

– Я пришел сюда, чтобы передать ваше пожертвование отцу Питеру.

– Какое пожертвование?

– Которое «Поммери» передает аббатству Сен-Реми каждый год.

– Тысяча франков? – Мое сердце колотится о ребра. – Я нуждалась в этих деньгах, чтобы открыть наш лондонский офис продаж и нанять работников, которых вы увели у меня.

– Я должен забрать пожертвование у отца Питера? – Он грызет ноготь на мизинце, изображая беспокойство.

Беременная прачка в рваной одежде бредет к алтарю. За ней группа крестьян, оставшихся без работы, так как закончился сбор винограда. Я вздыхаю.

– Я не могу сделать это сейчас. Взгляните на эту толпу. Церковь должна кормить и одевать еще больше людей, чем прежде.

– Именно поэтому я и предположил, что вы захотите продолжать ваши ежегодные пожертвования. – Банкир наклоняется ко мне так близко, что я вижу его рыжие ресницы и веснушчатые веки. Запах гвоздики маскирует его кислое дыхание. – Конечно, если бы я был вашим партнером, я бы мог получить доступ ко всем средствам, которые вам нужны для винодельни и вашего щедрого сердца.

Пламя гнева лижет мое кожу. Я обмахиваюсь сборником гимнов. Луиза колотит ножками по скамье, и сидящий впереди нас старик сердито оглядывается.

– Месье Вольф, пожалуйста, в следующий раз консультируйтесь со мной по всяким изменениям моего капитала. Я должна платить новому торговому агенту, нанимать новых работников, и для созревания шампанского нам нужно увеличить площадь хранения в подвалах.

– Вот еще один довод, почему шампанское – ужасная идея. Оно зреет годами и все это время поедает деньги. Последуйте моему совету, пока не поздно. Шампанское – плохое капиталовложение. Конечно же, вы слышали, что шампанское требует вдвое больше усилий и вдвое больше времени, чтобы заработать деньги.

– Я слышала об этом пару раз, – отвечаю я, скрипя зубами.

Он хлопает по моей руке в перчатке.

– Мое предложение по-прежнему в силе. Возьмите меня в партнеры, и вы станете очень богатой. Вам не придется носить перчатки, чтоб прятать мозоли и сломанные ногти. – Он улыбается, и у него меж зубов, как всегда, застряла свиная щетина.

– Извините, месье. – Я хватаю Луизу за руку и иду по проходу, чтобы присоединиться к обездоленным мужчинам и женщинам. Они стоят в нефе, и их склоненные головы окружены ореолом от солнечного света, падающего сквозь витражные окна.

Небесное облачко голубей кружится над отцом Питером. Позади него Дамá держит золотое блюдо с хлебными крошками. Голуби слетают на блюдо, потом взмывают к потолку, освещенному расписными окнами с изображениями святых. Под стать святым и сам Дамá с его обращенным к небу лицом и улыбкой, полной невероятного благоговения и кротости.

– Мамочка, это наш Дамá, – говорит Луиза, показывая на него пальцем.

Я ласково опускаю ее пальчик.

– Пальцем показывать неприлично, доченька.

Когда отец Питер видит ее, он берет ее на руки, словно дедушка, которого она никогда не видела, и сажает на свое бедро.

– Мадам Поммери, благослови вас Бог, благослови вас Бог. – Он кладет ладонь мне на голову. – Ваше щедрое пожертвование и неустанный труд делают возможной эту миссию.

Мне уже делается стыдно, что я думала о собственных потребностях, когда вокруг такая бедность. Новая мысль прилетает в мою голову, словно голубь святого Ремигия. Что, если мы можем помочь друг другу?

– Святой отец, мне нужны работники в винодельню. Может, кто-нибудь из вашей паствы хочет найти работу?

Он хмурится.

– Никто из них не учился на винодела.

– Тогда у меня с ними много общего. Я возьму любого, кто хочет работать. Пришлите их ко мне завтра.

* * *

Мы берем десять новых работников, пришедших от отца Питера. Но к концу их первой недели я спускаюсь в винодельню и вижу спину Васнье. Он куда-то уходит.

– Анри, куда вы идете? – кричу я вслед ему.

Он оборачивается и разводит руками.

– Как я могу научить их чему-то, когда сам не знаю, что делать?

– Вы работали тут годами, – говорю я, подходя к нему. – Вы знаете больше, чем вам кажется.

– Я ничего не знаю о том, как делать шампанское, – возражает он.

– Не все сразу, Анри. – Я кладу руку ему на плечо. – Мы с вами команда. Мы выясним то, чего не знаем.

Он хмурится и качает головой.

– Вы ждете от меня, что я превращу пьяниц, попрошаек и проституток в виноделов? – Он пытается уйти, и я хватаю его за руку.

– Вы можете дать шанс новым работникам? Ведь прошла всего лишь неделя. – Он глядит на наши руки, и я убираю свою.

Он сердито хмурится и фыркает. Мы вместе заходим в винодельню, и я вдыхаю аромат нового вина.

– Анри, вы чувствуете запах? Это шампанское.

Он фыркает и качает головой.

– Месье Васнье, где вы будете хранить те бочки? – спрашивает высокий парень в рабочем комбинезоне.

Вся винодельня забита красным вином. Погреб тоже полон.

– Отправьте вино постарше в Лондон, тогда у нас освободится место, – говорю я Анри. – Мы открыли новый офис продаж во главе с месье Юбине. Он лучший коммерсант, каких я видела.

Васнье дергает за мою манжету на рукаве и смеется.

– У вас есть в рукаве еще что-нибудь?

– Дайте подумать. – Я прижимаю палец к губам и склоняю голову. – Вы поедете со мной следующим летом на Большую Лондонскую выставку?

– Я никогда не был в Лондоне. – Он улыбается под пышными усами.

– Тогда вам самое время там побывать.

Дома, отыскав Луизу, я беру ее с собой на телеграф. Она внимательно смотрит, как телеграфист печатает мое сообщение для Юбине: «Отправляю вино ТЧК Нужно освободить место ТЧК Продавайте продавайте продавайте ТЧК – М. Поммери».

12

Попасть как кур в ощип

Лондон, 1862 год. Огромные купола и шпили Всемирной выставки возвышаются, словно призраки на фоне грозового неба. Держа одной рукой зонтик над Луизой, а другой – ковровый саквояж с декором для нашего киоска, я осторожно иду по лужам, хотя мои кожаные туфли уже насквозь мокрые. Шляпка-котелок опасно кренится влево, отягощенная виноградными гроздьями.

Сквозь проливной дождь я с трудом различаю плечи Анри и Луи, толкающих тележку с шампанским. Накануне выставки Луи неожиданно согласился нам помочь, к моему удивлению, если учесть его недовольство, когда я начала делать шампанское.

На выставку мы отправились поздно. Очень поздно. Неважно, что это было из-за Луизы – она пролила кашу на платье, и мне пришлось ее переодеть. Она закапризничала. Мы все занервничали. И теперь опаздываем.

Юбине шагает рядом со мной, элегантный в лондонском прорезиненном макинтоше.

– Месье, мы не готовы к этому, – признаюсь я ему. – Это наш первый винтаж.

Он машет рукой.

– Мы не имеем права упустить такую возможность, сейчас у нас есть шанс попасть в число лучших домов шампанского.

– Но ведь наше шампанское пока еще недостаточно созрело, – возражаю я. – И мы неофиты. Мы затеряемся среди знаменитых домов шампанского.

– Никто не может не заметить вас, мадам Поммери. – Он усмехается и подкручивает ус. – Вы роза среди одуванчиков.

Луиза прыгает обеими ногами в лужу и окатывает меня грязью.

– Луиза, хватит! – Из моего рта звучит раздраженный голос моей матери.

Луи поворачивается и жестом показывает на толпу, ждущую у дверей.

– Ну, маман, это ваш большой шанс доказать, что ваша недопеченная затея с шампанским чего-то стоит. – Он идет дальше.

Юбине вскидывает брови.

– Ваш сын не одобряет вас?

– Боюсь, что да. Он предпочитает красное вино.

– Что ж, он хотя бы здесь, – говорит Юбине. – Он заботится о вас.

Тысячи черных зонтиков входят в Хрустальный дворец, который занимает почти три мили в центре Лондона.

– «Двадцать восемь тысяч участников из тридцати шести стран». – Юбине цитирует лондонскую «Таймс», которую я читала этим утром. – «Все самое лучшее в промышленности, технологии и искусстве».

Мысль о том, что сейчас мы будем угощать всех этих людей нашим незрелым шампанским, вызывает дрожь. Я ругаю себя за то, что позволила Юбине уговорить меня.

Яркая молния ударяет в какое-то дерево в парке, за грозной вспышкой следует оглушительный удар грома. Луиза визжит и обнимает мои ноги.

– Отведи меня домой, мамочка, – ревет она. Детей нужно видеть, но не слышать. Она бросается на меня. Если я что-то не предприму, она будет капризничать весь день.

Васнье и Луи ждут в дверях, дождь стекает с их шляп.

– Шампанское нужно поставить на лед, – говорит Юбине.

– Ступайте к нашему киоску, – говорю я. – А мы с Луизой скоро придем.

Мужчины понимают мой намек и толкают тележку в павильон шампанского.

– Я слышала, что на голландской площадке угощают восхитительным горячим шоколадом, – говорю я Луизе, а сама спохватываюсь, что забыла отдать моим помощникам ковровый саквояж.

Три моих просчета. Первый: я плохая мать, раз притащила сюда Луизу. Второй: наш киоск будет скучным и непривлекательным. Третий: я приду позднее позднего.

* * *

Если держаться подальше от площадок, посвященных промышленности, сельскому хозяйству и горному делу, Луизу будет притягивать всякий гламур: бриллианты и драгоценные камни, изумительная ювелирка, роскошный текстиль, расписной фарфор и золотые статуэтки. Но ничто не увлекает ее воображение так, как шоколадный павильон, куда мы заходим ради лучшего горячего шоколада, какой я пробовала в своей жизни, – темного, вкуснейшего.

Мы сидим перед шоколадной статуей высотой одиннадцать с лишним метров. Улыбающуюся женщину окружают кувшины с вином и виноградные гроздья. У ее ног табличка: Bona Dea, Благая богиня плодородия; я узнала о ней во время учебы. Одно из тех бесполезных знаний, которые дает школа.

– Мамочка, это Святая Дева Мария?

Я смеюсь, внезапно развеселившись.

– Это Бона Деа, древнеримская богиня доброты, которая защищает женщин, внося перемены в их жизнь. Она представляет такие женские качества, как честность, храбрость, здоровье и богатство.

Луиза пьет шоколад и разглядывает шоколадную богиню.

– Мамочка, а у Девы Марии есть шоколадная статуя? – Дочка наклоняет голову набок и лукаво улыбается.

Я щиплю ее за нос, она смеется.

– Нам надо спросить об этом отца Питера. Ты готова посмотреть на наш киоск шампанского?

– Да-да, мамочка, я готова, – улыбается она.

Я хватаю сумку с декором, которую забыла отдать моим мужчинам. Когда мы доберемся до нашего киоска, выставка вин уже откроется, и все мои изысканные придумки будут никому не нужны.

Толпа становится все гуще, и я с трудом проталкиваюсь сквозь нее. Меня поражает разнообразие шляп: блестящие шелковые цилиндры, экзотические меховые шапки, тюрбаны, фетровые шляпы «джон булль» с плоским верхом и узкими полями, котелки, фуражки «белл-кроун» с козырьком и широкой тульей, дерби, соломенные шляпы «гранде». Разнообразные женские шляпы с плюмажем, вуалью, лентами, цветами и птицами. Моя намокшая шляпка с виноградной лозой отяжелела и лишает меня остатков уверенности в себе. Когда я наконец вижу павильон шампанского, Луиза дергает меня за рукав.

– Мамочка, мне нужно в toilettes. – Она морщит носик.

– Ты можешь немножко потерпеть? Нам нужно дойти до киоска «Поммери».

Она уже приплясывает. Ей надо срочно.

– Кажется, я видела toilettes у входа. – Я веду ее назад через толпу, крепко сжимая сумку с декором и руку Луизы. Где же Благая богиня, когда она так мне нужна?

* * *

Стеклянная оранжерейная крыша павильона шампанского, по замыслу архитектора, должна была бы освещать выставочное пространство солнечным светом, но вместо этого, по-моему, несет сюда грозовой полумрак.

Посетители толпятся возле киосков в ожидании своей очереди пробовать шампанское, но я держусь центра и пробираюсь вперед. Я не знаю, где киоск «Поммери», но он где-то здесь. Грудь вздымается от эмоций при виде лучших домов шампанского и людей, которых я знаю двадцать пять лет, с тех пор как невестой приехала в Реймс. Мои земляки и друзья приехали сюда, на мировую сцену.

Но все же они могли бы больше постараться, чтобы произвести впечатление. Их столы скучные, словно они представляют банки или фабрики. Каждая винодельня выглядит так же, как и остальные – круглый дегустационный столик и люди в скучной одежде. Я машу им рукой, но они слишком заняты, чтобы обратить на меня внимание. Некоторые хмурятся, словно я не бывала у них дома или не занималась благотворительностью вместе с их женами. Мэр Верле небрежно дергает головой и возвращается к своим клиентам. Что вселилось в этих людей? Они такие мрачные, словно сидят в кресле дантиста, а не представляют свое шампанское на Всемирной выставке в Лондоне.

Столик «Поммери» стоит в самом конце, рядом с ним никого нет. Луи, Анри и Юбине растерянно глядят по сторонам. Возле них никакой очереди. Ни одного посетителя.

Анри протягивает мне фужер шампанского.

– Сделайте вид, что вы посетительница. – Холодное шампанское прекрасно освежает, но пока не дозрело, это точно.

– Неплохо, – говорю я. – Почему у нашего ларька никого нет?

– Все в восторге, что могут попробовать продукцию больших домов шампанского, – говорит Юбине. – О «Поммери» никто не слышал, ПОКА не слышал.

– Мы должны изменить ситуацию, верно? – Я раскрываю сумку, которую таскала с собой, и протягиваю Луи отрез ярко-голубого тюля со сверкающими слюдяными блестками. – Помоги мне украсить наш киоск. Повесь эту ткань над вывеской, чтоб было похоже на театральный занавес. Постарайся сделать аккуратно.

Юбине помогает ему повесить длинный кусок сверкающего тюля над вывеской. Вскоре наш киоск становится похожим на шатер. Мы с Анри накрываем стол радужной сапфировой тканью и завязываем углы серебряными ленточками. Луиза помогает мне наполнить льдом медную чашу для пунша и положить в нее бутылки «Поммери». Мы отходим на шаг и любуемся нашей работой.

К нашему столу направляется Верле в сопровождении других седовласых производителей шампанского. Как мило с их стороны, что они приветствуют меня.

– Мэр Верле, как я рада видеть вас снова. – Виноградины свисают с моей шляпки почти до щеки. – Выставка волшебная, правда? Весь мир хочет попробовать наше вино.

– Мадам Поммери, вероятно, тут какая-то ошибка. Здесь павильон шампанского, а вы делаете красное вино. – Он упирается кулаками в бока.

– Месье, теперь «Поммери» дом шампанского. – Взяв запотевшую бутылку, я наливаю шампанское в бокалы, стоящие на серебряном подносе. – Я буду польщена, если вы, месье, попробуете его.

Никто из виноделов не трогается с места, поэтому я протягиваю бокал мэру. Тогда у остальных не остается другого выбора, как попробовать мое шампанское.

Верле держит бокал подальше от лица, словно ему неприятен запах.

– Всемирная Лондонская выставка показывает все лучше, что есть на свете. А вы новичок.

– Я очень внимательно прочла правила выставки, – спокойно возражаю я, не показывая свое смятение. – В правилах ничего не сказано о том, как долго нужно делать шампанское.

– Вы лучше многих понимаете негласные правила, – возражает Верле.

– А-а, правила. – Теперь внутри меня все бурлит от негодования. – Вообще-то трудно сначала выучить много правил, чтобы потом рассуждать о негласных правилах. Вы согласны со мной, мэр?

Он нюхает шампанское, и его ноздри трепещут. Он делает глоток. Остальные следуют его примеру. Перекатывая жидкость во рту, он хмурится, потом морщится и втягивает воздух. Глотает шампанское и смеется.

– Мадам Поммери, моя дорогая. – Он поднимает кверху палец. – Вы забыли про дозаж и добавили мало сахара. Шампанское слишком кислое. – Он хмыкает и глядит на других виноделов. – Вы согласны, коллеги? Типичная ошибка начинающего. – Он выплескивает остальное шампанское в корзину для мусора.

– О нет, я не забыла про дозаж. – Я поднимаю бокал. – Я хотела сделать более сухое шампанское, поэтому добавила меньше сахара.

Мужчины посмеиваются и ставят бокалы на поднос.

Верле качает головой.

– Мадам, все пьют сладкое шампанское уже целое столетие. Вы не можете по своей прихоти изменить вкусы покупателей.

– Но если бы шампанское было не таким сладким, мы могли бы пить его за обедом, – возражаю я.

– Шампанское – не фривольная игра в ку-ку. Вы оскорбляете себя и нас, мадам Поммери. Вам не к лицу такая беспардонность. – Виноделы уходят.

Вот так мне публично сделали выговор отцы города. У меня шумит в ушах, сердце колотится о грудную клетку.

Луиза хватает меня за юбку.

– Мамочка, что такое «беспардонность»?

Я глажу ее по голове, заставляя себя дышать.

– Ничего особенного, доченька.

Луи сердито глядит на Анри.

– Я так и подозревал, что тут дело нечисто. Анри, зачем ты позволил ей заниматься этим?

– У твоей матери свой взгляд, и я думаю, что она чего-то добьется, – говорит Анри.

Юбине делает глоток, потом другой.

– Сухое, изысканное, словно пьешь воздух, – говорит он. – Английский рынок не любит сладкие напитки.

– Не потакайте ей, – говорит Луи. – Это действительно беспардонность, как сказал мэр.

– Можно мне попробовать? – Брови Луизы складываются домиком, угрожая новыми капризами, и я уступаю.

– Только глоточек.

Она пробует, морщит носик и кивает.

– Беспардонность. Слишком большая беспардонность.

– Теперь вы, маман, превратили род Поммери в посмешище. – Луи швыряет свой бокал о стенку. Летят осколки.

Луиза прячет лицо в моей юбке.

Луи уходит прочь под множеством взглядов.

Что мне делать, если очень важный для тебя человек называет тебя посмешищем?

* * *

Шотландцы в килтах и их жены в украшенных цветами шляпах пробуют шампанское у киоска «Вдова Клико». Я с ужасом узнаю моих школьных подруг и готова провалиться сквозь землю. Мы не виделись много лет, хотя они прислали соболезнования, когда скончался мой супруг. Как всегда, они богатые, яркие и красивые и мгновенно затмили всех остальных. Одеты по последней лондонской моде: тугой лиф с высоким горлом и цепочкой пуговиц спереди, белое кружево по вороту и на манжетах, юбки колоколом. Мое собственное платье все еще не просохло и забрызгано грязью.

Моя самая давняя подруга, Бетти, перекинув через руку палантин из рыжей лисы, тянет мужа к ларьку.

– Алекс! Неужели это ты? – говорит она с игривым акцентом. – Что ты здесь делаешь?

Внутренне ежась от моего старого прозвища, я растягиваю губы в ослепительной улыбке. Ее глаза затуманиваются слезами, когда она целует меня, как я ее учила. А я ну совершенно не могу сообразить, как же правильно обращаться к ней. Бетти – это уменьшительное имя от Элизабет Мюррей-Рид-Скотт-Ливсон-Мак-Дональд-Белнесси, 8-я герцогиня Абьелл. Ее супруг – герцог Джордж Белнесси из замка Белнесси.

Она любуется моим тщательно продуманным декором, баннером «Поммери», полотнами синего тюля, медной чашей для пунша и подносами.

– Почему ты не сообщила мне, что «Поммери» участвует во Всемирной Лондонской выставке? – говорит она с упреком.

– Дорогая Алекс, как восхитительно видеть вас! – говорит герцог с шотландским акцентом, наклоняется и лобызает мою руку, выставив при этом из килта бедро – это он потерял по дороге килтпин, булавку.

– А эта юная красотка, вероятно, Луиза, – говорит Бетти.

Луиза приседает в реверансе и едва не падает, потеряв равновесие. Но потом улыбается, демонстрируя прелестные ямочки.

– Боюсь, что мне придется взять назад свои слова. – Бетти проводит пальцем по голубой шелковой скатерти. – Помнишь, как я уверяла тебя, что глупо браться за дела компании после смерти мужа? Но теперь я вижу шампанское «Поммери» среди лучших и просто не нахожу слов. – Она промокает глаза платочком с вышитыми инициалами. – Хотя я не помню, была ли ты когда-то такой амбициозной, правда, Джордж?

Герцог моргает за своим моноклем.

– Скорее, Алекс была душой компании.

Я принужденно смеюсь – не очень хочется лакировать ностальгией мои юные годы. После ухода отца маман отправила меня в Великобританию, рассчитывая, что я окончу школу и познакомлюсь с верхами общества. Бетти пригрела меня на груди, сделала лучшей подругой и ввела в круг ее шотландских друзей с титулами, уходящими в прошлые столетия. Можно было бы ожидать, что они подвергнут остракизму француженку без знатного титула. Но все же при поддержке Элизабет Мюррей-Рид-Скотт-Ливсон Мак-Дональд они были очарованы жизнерадостной новой подружкой с французским акцентом и вниманием к стилю. Особенно им нравилась моя безоглядная активность, которая почти вошла у них в поговорку. Они приглашали меня в свои замки на Хогманай, шотландский праздник последнего дня перед Новым годом. Его празднуют с кострами, музыкой и поэзией. Гораздо увлекательней, чем встречать Новый год с маман и вдовыми тетками в моем безрадостном доме.

Теперь и вся остальная компания собирается возле ларька «Поммери». Целуют меня в щеки и с преувеличенным восторгом вспоминают прежние времена. Они все навеселе, и уровень шума возрастает на несколько децибел. Мои друзья-шотландцы пьют каждый день, чтобы защититься от чумы и прочей напасти, изгнать паразитов и прочее, и прочее. Короче, изобретают всевозможные отговорки.

– Мне нужен историк, чтобы вспомнить все ваши титулы, – шучу я. Они хохочут, словно я сказала что-то невероятно смешное.

Производители шампанского смотрят на них от своих столов с чем-то средним между шоком и благоговением, что существенно поднимает мое настроение.

Анри открывает бутылки с быстротой барабанной дроби. Юбине наливает свежее шампанское моим веселым шотландцам и изрекает:

– Ваша подруга, мадам Поммери, стала первой женщиной, которая изменит взгляд на шампанское. Вы действительно можете почувствовать в каждом пузырьке вкус разных сортов винограда.

Я поднимаю мой бокал.

– Lang may yer lum reek!

Луиза дергает меня за юбку.

– Что это значит, мамочка?

– Да здравствует дым из вашей трубы. – Я улыбаюсь. – Пожелание долгой, здоровой жизни.

Бетти пьет и морщится – кисло.

Изящным взмахом серебряных щипцов Юбине роняет в ее бокал кусок сахара, и она благодарит его. Юбине никогда не упускает шанс угодить потенциальному клиенту.

– Алекс, представь нас твоим молодым людям, – говорит Бетти, с любопытством разглядывая Анри.

– Анри Васнье, мой управляющий винодельней. – У меня краснеют щеки. – И месье Юбине, мой торговый агент.

Юбине подкручивает тонкие усы и отвешивает преувеличенный поклон.

– К вашим услугам. Я нахожусь здесь, в лондонской конторе. – Достав золотой футляр, он раздает мужчинам и женщинам визитные карточки с гравировкой. Разумно. Очень разумно.

– Значит, мы можем делать у вас заказы? – спрашивает герцог.

– Абсолютно, ваша светлость. – Юбине хватает книгу заказов в кожаной обложке. Герцог диктует огромный заказ, другие мужчины смотрят.

Мое измученное сердце пляшет от радости.

Следующий заказ делает Лахлан Бейл, 11-й граф из замка Стелларман, посланник королевы Виктории, член Палаты лордов и президент Королевского общества лучников. На нем новый килт, который каждый год шьется у лучших шотландских портных в паре со сделанным на заказ кашемировым жакетом с медными пуговицами, на которых выгравирован герб Стеллармана, чтобы никто не забывал, кто он такой. Я не могу сказать ничего о его манерах: он строго следует этикету, кланяется, целует мне руку и обращается ко мне по имени. Но все же его взгляд никогда не оживляется, глядя на меня. Я замечаю, что и с другими женщинами то же самое. Он предпочитает мужскую компанию.

Элен, его жена, графиня Уоллес-Гордон-Гибсон-Расселл-Хантер-Фергюсон-Стелларман, делает глоточек и трясет рыжими локонами, скрепленными золотой заколкой с гербом Стелларманов.

– О! О! Боже! Я не ожидала этого.

Подражая Юбине, Анри бросает в бокал Элен кусочек сахара и подливает ей шампанского.

– О, так гораздо лучше, – говорит она. – Почему ты не стала художницей, Алекс? Ты всегда мечтала стать художницей. Ты рассматривала в музеях каждую картину. Без тебя я никогда бы не изучила гуманитарные предметы.

Пока мы с шотландскими леди предаемся воспоминаниям, Анри вновь наполняет наши бокалы, используя технику, которой я его научила. Рука охватывает бутылку, а большой палец поддерживает ее под дно. При этом он обаятельно улыбается из-под пушистых усов. Леди собираются вокруг него, словно пчелы вокруг куста роз, чтобы посмотреть на такой элегантный способ. Он помогает каждой леди правильно держать бутылку. Его руки накрывают их пальчики. Они жеманничают и хихикают. Их чрезмерная суета раздражает меня, хотя я не понимаю причину.

– Алекс, раз уж ты в Британии, тебе действительно надо заглянуть в замок Стелларман, – говорит Элен. – Хм, второй бокал гораздо лучше первого.

– А третьи бокалы всегда еще лучше, – смеюсь я. – К сожалению, я не могу поехать в Стелларман. Я путешествую с дочкой.

– Замок, мамочка? – Луиза дергает меня за рукав. – Настоящий замок?

Графиня хмуро глядит на Луизу.

Бетти привстает на цыпочки и неистово машет рукой в перчатке высокому рыжеватому мужчине, стоящему чуть поодаль.

– Йо-ху, Шон! Шон! Иди сюда, поздоровайся с Алекс!

Она машет мне и жестом зовет его. И – вуаля! Барон Шон Мак-Нейл, он же Родерик Неистовый, идет ко мне, мелькая голыми коленками. Взгляд его голубых глаз пронзает меня, словно молния. Coup de foudre. Удар молнии.

Он целует меня в щеки, и я поражена запахом моря и вереска – сердце бьется возле горла. Чтобы прийти в себя, я отворачиваюсь и наливаю ему шампанское.

– Мое первое винтажное шампанское, – говорю я, протягивая бокал.

Он пьет, и его сильная челюсть шевелится. Она такая же крепкая, как двадцать шесть лет назад, когда мы лежали в объятьях друг друга в замке Кисимул. Шон повез меня туда, чтобы показать свое потерянное наследство. Глава клана Мак-Нейл был вынужден продать замок и весь остров Барра, оставив Шона ни с чем. Шон поклялся изменить свой несчастливый титул, чего бы это ни стоило. Я никогда не думала, что его амбиции разобьют мое сердце.

Бетти машет ему рукой, сверкая изумрудными кольцами.

– Уговори Алекс поехать в замок Стелларман.

Он наклоняется ко мне.

– Бетти не принимает «нет» за ответ. – Его хрипловатый голос пробуждает в моей душе воспоминания о том полном страсти лете. Но его голубые глаза потемнели от пережитой трагедии. Бетти писала мне, что его жена, баронесса Бенегал, собирала дикие цветы на утесе, когда внезапно обвалился край.

Шон допивает шампанское.

– Лучше, чем «Клико», но не такое хорошее, как «Моэт».

Я хмыкаю и улыбаюсь.

– Значит, мне надо постараться еще больше.

– Вам стоило бы поехать в Стелларман, – говорит Юбине, многозначительно взглянув на книгу заказов. – Вообще-то, я настаиваю, чтобы вы нашли время и обновили ваши дружеские связи. – Он смеется. – Особенно, раз они заказали столько шампанского.

– Вот-вот, – говорит Бетти.

– Я думаю, что мы могли бы отложить розлив на следующую неделю. – Я гляжу на Анри, чтобы он подтвердил, но он поджал губы и глядит куда-то в сторону. – Ой, верно. – Я хватаюсь за лоб. – Чуть не забыла. У нас билеты на выставку Камиля Коро в Музее изящных искусств. – Я поворачиваюсь к Бетти. – Мы давно запланировали это. Анри, когда будет эта выставка?

– Поезжайте в Стелларман, мадам, – мрачно говорит Анри. – Для вас это редкая возможность повидаться с друзьями.

– Тогда решено. – Шон протягивает Анри бокал. – В честь этого я выпью еще немного вашего шампанского.

Анри наполняет бокалы и кладет сахар в шампанское леди.

Я должна сделать это ради «Поммери», говорю я себе. Ради нашей винодельни. И это никак не связано с Шоном.

13

Молния ударяет дважды

Когда мы приезжаем в Стелларман, няньки уводят Луизу вместе с другими детьми в дальнее крыло замка. После ужина заглядываю к ней, мы молимся перед сном, и я лежу рядом, пока не слышу ее ровное дыхание.

Когда я возвращаюсь к моим друзьям, солнце уже низко висит над зелеными и лиловыми волнистыми холмами. Волынки заводят свою жалобную песню, когда лакеи зажигают вдоль тропы факелы. Розовый закат озаряет стены замка, и от такой красоты у меня захватывает дух. Вся цветовая палитра отражается в пруду. В девятнадцать лет я думала, что буду всю жизнь рисовать эти поразительные пейзажи. Я не стала бы подписывать их мужским псевдонимом, как вынуждены делать другие художницы, но моя собственная подпись, баронесса Александрин, была видна в глазах Шона, в их королевской синеве.

Какой непохожей была бы моя жизнь, если бы я провела ее с Шоном. Стоя возле замка, чтобы немного подышать свежим ночным воздухом, я гляжу на моих замечательных друзей. В курительном салоне Шон раздает сигары мужчинам, рядом, в отдельной гостиной, сплетничают женщины и пьют хайлендский ликер. По старинному обычаю они расходятся после ужина. Почему же у крестьян мужчинам и женщинам позволено собираться после ужина вместе и вести беседы у очага? И что заставляет высшие сословия разделять нас по гендерной принадлежности, богатству и исторической традиции?

После таких размышлений ловлю себя на том, что скучаю по моей подушке. Я смертельно устала после долгой дороги до замка, размещения в гостевой комнате, долгого коктейля и еще более долгого ужина. Устала изображать из себя ту остроумную девицу, которую они знали и которая развлекала их веселыми шутками, рисовала на них шаржи, затевала рискованные игры или водила при лунном свете на прогулку по вересковым пустошам.

Я уже не та девица. Теперь меня занимает другое – неясный процесс создания идеального шампанского. Идеального, по крайней мере, на мой вкус. Мой первый винтаж пока далек от идеала. Конечно, как же иначе? А следующий год будет другим из-за другой погоды и всего прочего. Однако, в отличие от вина, шампанское создается по уникальному рецепту, для этого смешивают разные сорта винограда, выросшие на разных почвах, собранные в разное время. Я наверняка пропустила какой-то этап этого процесса, иначе мой первый винтаж получился бы лучше. Но какой этап? Полночи думаю и гадаю, что же ускользнуло от меня.

* * *

Утром на завтрак приносят поднос с кеджери – копченой пикшей, рисом и яйцами. Потом я иду в игротеку за блокнотом и карандашами. В замке есть любые игры, всевозможный спортивный инвентарь, разные инструменты, а карандашей, красок и альбомов столько, что хватит на всю жизнь. Я иду к пруду, но рисовать буду не его. Гляжу на замок и хочу запечатлеть то ощущение вечности, которое испытала накануне вечером, нарисовать сооружение, которое стоит здесь много веков и простоит еще века. Хочу запечатлеть его незыблемость, элегантность, величие.

Шон выходит ко мне из замка. Выписывает круги вокруг меня и смотрит, как я рисую. Я пытаюсь расслабить плечи и заставить руку свободно двигаться над бумагой, рисую сначала контуры замка, потом детали, зубчатые стены, контрастную каменную кладку по углам и вокруг окон.

– Почему ты не занималась живописью? – спрашивает он. – Ты могла бы добиться успеха.

Его неуклюжий комплимент меня раздражает.

– Пожалуй, жизнь так сложилась. Дети, дом в Реймсе, наш коттедж в Шиньи. Много забот, много хлопот, времени на искусство не оставалось. Я и не вспоминала об этом. – Зачем я лгу ему? Мне отчаянно не хватало этого, хотелось рисовать, творить, создавать что-то прекрасное. – В свободное время я занимаюсь приютом при монастыре Сен-Реми. Читаю детям, учу девочек вязать, нахожу для них хорошую работу.

Он смотрит, как я рисую башни.

– А теперь ты делаешь шампанское. Ты любишь это занятие так же, как любила искусство?

Его вопрос бьет под дых.

– Некоторым людям приходится зарабатывать себе на жизнь. Я должна поддерживать свою семью, оплачивать учебу сына.

– Конечно, глупо с моей стороны спрашивать об этом. – Он дотрагивается до моего плеча.

Сжав карандаш, я дорисовываю статую Меркурия, возвышающуюся над замком.

– Когда умер муж, у меня не было никакого интереса к делам его компании, занимавшейся шерстью и красным вином. Но раз я люблю шампанское, я решила делать именно его.

– Браво, – говорит он. – Ты всегда что-нибудь затевала. – Он глядит куда-то мимо меня, погруженный в свои мысли. – Когда умерла жена, я продолжал жить той же жизнью, что и всегда.

Я начинаю рисовать его печальные глаза, благородные углы скул, морщины на лбу, которых не было раньше.

– Те же турниры поло, те же поездки на охоту, те же междусобойчики в конце недели наскучили мне за двадцать лет, понимаешь? Все знакомят меня с одними и теми «подходящими» женщинами вновь и вновь, словно стрелки часов целую вечность бегут через те же самые цифры. – Его пальцы погружаются в густые рыжеватые волосы, волнами падающие на лоб.

– Не шевелись, тут идеальный свет, – говорю я.

– Алекс, я не уверен, что хочу получить мой портрет. У меня сейчас не то настроение.

– Кто сказал, что я рисую его для тебя? – говорю я с улыбкой.

У него шевелятся кончики губ.

– Мне всегда нравился твой юмор.

У меня перехватывает дыхание, но я продолжаю рисовать.

– Хм-ммммм.

– Алекс, я одинок в чувстве между нами?

Я цитирую стихотворение, которое читала ему, когда он порвал со мной.

Люблю, говоришь, но голос тих,

Как у монахини он,

Что утром ранним молитву творит

Под колокольный звон.

О, люби меня!

Улыбка твоя холодней ноября,

Что стужу несет и тьму.

Будто уснул твой святой —

Купидон, и молишься ты ему.

О, люби меня!

Люблю, говорят твои губы, но

Так безучастен взгляд.

А губы твои, как морской коралл, —

Их целовать нельзя.

О, люби меня![6]

Он хмурится.

– Я раскрываю тебе душу, а ты цитируешь мне Джона Китса.

Я убираю карандаш в коробку.

– Мы живем в разных мирах, Шон. Когда-то я сделала ошибку, потому что не понимала этого.

Элен звонит на террасе в медный колокол, приглашая нас на дневные игры. Друзья собираются вокруг нее и машут нам сверху.

Взяв блокнот и карандаши, я хочу идти к дому.

Шон поворачивает меня и целует на виду у всех. Сначала я сопротивляюсь, но его нежные губы растворяют мое притворство. Для меня все исчезло, кроме трепетного тепла наших тел.

На террасе веселятся и аплодируют нам.

Я судорожно хватаю воздух.

– Нам надо идти.

Но он удерживает меня, его беспокойные глаза не отрываются от моего лица. Ничего не изменилось между нами за все эти годы. Но при этом изменилось все. Мы любили других людей, у нас есть дети, у каждого из нас была своя жизнь, и все же его прикосновение высвободило во мне глубинную страсть.

Когда мы поднимаемся на холм к замку, Шон держит меня за руку. На бриллиантово-голубом небе плывут пушистые облака. Никто не говорит ни слова, наши эмоции слишком сильны и не умещаются в слова.

* * *

На террасе нам приходится разойтись. Мужчины будут стрелять по тарелочкам, а леди – играть в крокет. Я разочарована, но это позволяет мне разобраться в противоречивых эмоциях. События разворачиваются слишком быстро.

Так странно смотреть на моих школьных подружек через двадцать шесть лет, их нежные, как розовые лепестки, лица немного поблекли. Сейчас на них белые платья для крокета с пышными рукавами и белые соломенные шляпы с белыми розами. Тщательно выбранные супруги с тщательно выбранными женами: Элизабет, Арамита, Беатрис, Гвендолин, Джессами, Мэйси, Тасмин и наша хозяйка, графиня Элен. Я рада, что они общаются между собой без титулов, иначе я оказалась бы белой вороной.

Виконтесса Мэйси взмахивает деревянным молотком и ударяет по шару. Шар катится по зеленейшей траве и останавливается прямо перед воротцами. Мэйси опережает всех на два удара с момента первого замаха.

– Мэйси поразительная, – говорю я Элен, которая лишь слегка толкает свой шар.

– Мой супруг тоже так считает. – Элен прижимает палец к губам.

– Граф предан тебе, – говорю я.

– Граф на публике совершенный джентльмен. Чем он занимается приватно – его собственное дело. – Но в ее голосе я слышу уязвленность. Я ее понимаю.

Она бьет мячом по мячу Мэйси и подбрасывает его вверх.

– Как проходила твоя семейная жизнь с романтичным французом? Стоило ради него бросать Шона? – Она заливается смехом, словно сказала смешную шутку.

– Вообще-то, все было наоборот. – Я бью по шару и промахиваюсь мимо воротца на километр.

Элен отводит меня в сторону, где нас не слышат.

– Не так, как мне рассказывали? Но расскажи мне про твоего мужа. У вас была страсть?

– Мы с Луи были две стороны одной монеты. Разные, но комплементарные. Когда он умер, я поняла, как мало знала про его дела на фабрике и в винодельне. – Я бью по шару, и он проталкивает ее шар через воротце.

– Спасибо тебе за это, – благодарит она, улыбаясь кривоватыми белыми зубами. – Граф тоже не докучает мне своими делами, но оставляет за мной дом, слуг, наш светский календарь и благотворительность. Слава богу, что мы изучали в Эдинбурге светский этикет, иначе я никогда бы не справилась с этим. – Она утирает пот со лба платочком с вышитым гербом. – Ты была одной из лучших на уроках этикета. Как жалко, что тебе негде было его использовать.

Удар под ребра.

– Да, простолюдинам этикет не нужен, верно?

Элен пронзительно смеется.

– Ты понимаешь, что я имела в виду, так ведь?

– Да, конечно. Хорошо понимаю.

Все это возвращает ко мне осознание: ты не можешь быть на равных с ними.

Маман отправила меня в Эдинбург с напутствием, что я должна стараться изо всех сил, чтобы меня все приняли. Она была в восторге, когда одноклассницы стали приглашать меня в свои замки. Сама она никогда не бывала в замках, не говоря уж о том, чтобы жить в них. Замки созданы для королевских особ и аристократии. Как обрадовались бы мои сиротки, если бы увидели такой замок. Сказка, которую я им читаю, ожила.

Мэйси делает последний удар, выигрывает, и мы все поздравляем ее.

Я чувствую себя среди них не в своей тарелке и хочу улизнуть до начала следующей игры. Мы больше не смотрим на вещи одинаково. Сегодня утром письмо Луи вернуло меня к реальности. Мне нужно время, чтобы подумать.

– Милые леди, увидимся вечером за дегустацией шампанского.

Посылаю им воздушный поцелуй, машу рукой и ухожу, пока кто-нибудь не прицепился ко мне.

Прогулка приводит меня на утес, где мужчины стреляют по «глиняным голубям» – тарелочкам. Спорт, которому Луи научил меня в Шиньи. Я села в галерее позади них. На джентльменах элегантные твидовые куртки с короткой талией. Широкие брюки сужены на щиколотках, чтобы заправлять их в высокие сапоги. У спортивных шляп маленькие поля. В отличие от женщин мужчины сосредоточены на состязании, никто не шутит и не сплетничает.

Шон оглядывается на галерею, где я сижу, и усмехается мне, словно я пришла ради него. Может, и так. Он впереди всех, граф и герцог делят второе место. Когда они стреляют последний раунд, их концентрация слабеет, и они часто мажут. Но граф и герцог попадают во все тарелочки. Шон стреляет последним.

– Минутку, джентльмены. – Он подходит ко мне. – Кажется, тебе очень не терпится пострелять. Хочешь заменить меня в последнем раунде?

Меня не нужно просить дважды. Он напоминает мне, как держать винтовку, и я не возражаю, хотя стреляла тысячу раз. Шон накрывает мою руку своей, показывая, как нажимать на спусковой крючок. Когда я ощущаю его прикосновение, по телу бегут мурашки.

– Крикни «раз», когда надо бросить тарелочку, – говорит он. – Не отрывай глаза от ружья, когда следишь за летящей целью. Поймаешь цель, нажми на спусковой крючок.

Он пятится назад, его волнистые рыжеватые волосы я вижу теперь периферическим зрением.

– Раз! – кричу я, и «глиняный голубь» взлетает в воздух. Следя за его дугой в прицел, я стреляю, и восторг пронзает мой позвоночник. Тарелка разлетается на миллион осколков.

– Где ты научилась так стрелять? – спрашивает герцог.

– Мы с мужем стреляли в Шиньи перепелов и рябчиков. – Голос дрожит от непрошеных эмоций. – Приезжайте ко мне в утиный сезон. Занятная штука.

– Мы охотно приедем в Шиньи, если ты обещаешь готовить дичь, – говорит Шон.

– Я стреляю, – смеюсь я. – Готовит моя кухарка.

Джентльмены отдают ружья слугам, и те чистят их специальными щеточками и замшей.

Мы возвращаемся в замок.

– Это мой последний вечер, и я приглашаю вас в пять часов на террасу на дегустацию шампанского.

Герцог смотрит на часы.

– У меня два часа на сон. Превосходно.

Шон удерживает меня, остальные уходят вперед.

– Почему ты уезжаешь? Ведь ты только что приехала.

– Я получила письмо от сына, – говорю я. – Он пишет, что бросает университет, чтобы помогать мне в винодельне.

– Разве он не вправе решать сам, что ему делать? – спрашивает Шон. – Кстати, сколько ему лет?

– Ему двадцать один.

Он трет подбородок.

– Достаточно взрослый, чтобы определить свое будущее.

– Он всегда планировал стать юристом. Я не могу позволить ему отказаться от мечты ради помощи мне. – Откуда-то налетает порыв ветра, и я кутаю горло шалью. – Вдруг придется продать винодельню или даже закрыть? Тогда он останется ни с чем.

– Он мужчина. Вот и относись к нему как к мужчине. Поставь во главе винодельни и посмотри, как он будет справляться. – Шон целует мне пальцы. – А сама возвращайся в Шотландию. – Он тянет меня прочь с тропы и прижимает спиной к дереву, когда остальные мужчины скрываются за поворотом. Наклоняется, и его губы, сначала нерешительные, впиваются в меня, пылая желанием. Былая страсть вспыхивает во мне вихрем самозабвения. Его запах, прикосновения, дыхание возле моего уха. Мои ладони гладят его шею, плечи, спину; кажется, я чуть не протерла ткань его куртки. Его пылающие поцелуи стирают сословную дистанцию между нами; мое тело до боли жаждет его.

– Возвращайся ко мне, Алекс. – У него прерывается дыхание, а голос сдавлен от страсти. – Тебе понравится замок Бенегал. Виды роскошные. Будешь рисовать их или писать картины сколько душа пожелает. Мы будем ездить верхом, стрелять, играть в криббедж – да что угодно. Главное, чтобы ты была со мной. Будем жить так, как и надо нам было с самого начала.

Жизнь без денежных проблем, без проблем с изготовлением шампанского, вообще без трудностей. Я беру в ладони его грубоватое лицо – наследие многих поколений рода Мак-Нейл, моряков и пиратов.

– Шон, я не та девочка, которую ты любил. У меня семья и винодельня, требующие моего внимания.

Он хватает меня за плечи.

– Ты не можешь так легко оттолкнуть меня, Алекс. Не в этот раз.

Поднырнув под его рукой, я выскакиваю на тропу и иду прочь.

– Увидимся вечером. Я должна убедиться, что шампанское охлаждают правильно.

– Для этого есть слуги, – кричит он мне вслед.

Я отмахиваюсь, не слишком понимая, зачем бегу от него. Шон предлагает все, о чем я когда-то мечтала. Не могу отрицать, что мое сердце и тело отзываются на него, и, если я приеду в Шотландию, меня ждут дружба и любовь. Он живет так, словно сошел со страниц сказки. Он богатый, и мне никогда не придется беспокоиться, где брать деньги.

Пока я одеваюсь к обеду, мозг бурлит, перебирая варианты. У меня не так много времени, чтобы решить, что делать, поскольку я планировала уехать утренним поездом.

* * *

Как только я заканчиваю инструктировать служанку Прю, как она должна подавать шампанское, в бальный зал входит Бетти, красивая и свежая, в бальном платье с открытыми плечами, источая аромат eau de toilette a la violette, фиалковой воды. Ее светлый шиньон заколот изумрудным гребнем, плечи сверкают белизной, словно она читала роман на диване, а не играла полдня в крокет.

– О, великолепно. – Она сжимает руки с идеальным маникюром. – Я хотела поймать тебя, пока не пришли остальные. Почему бы тебе с Луизой не остаться с герцогом и со мной? Мы можем пригласить и Шона.

– Играешь в сваху, да? – спрашиваю я. – Думаю, для разговора об этом нам понадобится шампанское. – Я киваю Прю, и она достает бутылку из серебряного ведерка с колотым льдом и водой.

– Просто я подумала, что ты будешь рада побыть с ним, – продолжает Бетти. – Мы получим возможность подольше общаться, а наш грум научит Луизу ездить на пони.

Прю обтирает бутылку салфеткой и наливает шампанское медленно, чтобы не лопались пузырьки. Молодец, девочка, быстро учится.

– Луиза без ума от лошадей, – призналась я. – Но мой сын прислал письмо, где сообщает, что хочет бросить учебу, и я должна немедленно пресечь эту глупость.

Прю подносит нам бокалы на деревянном подносе с гербом Стеллармана.

– Твой Луи всегда был упрямым ребенком. – Бетти пожимает ослепительным плечом.

Конечно, она намеревалась выразить сочувствие, но ее замечание задевает меня. Я поднимаю бокал.

– Au santé.

Бетти глядит на пузырьки.

– Знаешь, вам с Шоном еще не слишком поздно возобновить отношения.

Шон и остальные входят в бальный зал.

– Легок на помине, – говорю я.

Прю подает шампанское, и я произношу тост всей группе, поочередно глядя каждому и каждой из них в глаза, а Шона оставляю напоследок.

– Выпьем за то, чтобы мы умели оглянуться назад и понять, где мы были, умели заглянуть вперед, чтобы понять, куда мы идем, и умели взглянуть на настоящее, чтобы понять, когда мы зашли слишком далеко. – Я улыбаюсь и чокаюсь со всеми, а сама мысленно молюсь, чтобы Шон все понял и избавил меня от мучительных объяснений.

* * *

Но Шон не знает удержу и ведет себя так, словно у нас уже все решено; садится рядом со мной за обедом, шепчет мне на ухо интимные секреты, касается моих голых рук и плеч при любой возможности. После трапезы он ведет меня на середину зала, где играет оркестр, и мы танцуем один танец за другим, охваченные восторгом и романтикой. Танцуем игриво и рискованно, как когда-то, наши тела дразнят друг друга. Переводя дух, пьем шампанское, находим темный альков и ласкаем друг друга. Наши друзья отодвигаются куда-то далеко, и мы только вдвоем.

Эту ночь я провожу с Шоном, наслаждаясь его жадными руками, поочередно ласкающими чувственные места на моем теле, которые я так долго игнорировала.

После нашей первой неистовой страсти он замедляет ласки, позволяя телам вспомнить, как мы движемся вместе, утоляя то, к чему стремились. Мы оба изменились и делимся новыми способами доставить удовольствие друг другу. Шон был моим первым любовником и учил меня этому танцу. Испытывая это снова, я открываю важную часть себя, давно мной забытую.

Лежу, обессилев, у него на груди, он гладит мои плечи.

– Алекс, любимая, стань моей женой, – говорит он, целуя меня в темя.

Волнующее тепло его поцелуя струится вниз по шее и позвоночнику к сердцевине моего тела. Такой восторг беспокоит меня. Продлится ли он? Не успев на него ответить, я слышу ровное дыхание спящего Шона. А я лежу много часов без сна на пуховом матрасе, слишком мягком для моей спины, и размышляю, что все это значит.

Шон отыскал ту часть меня, про которую я забыла, и презентовал ее мне на бархатной подушке, словно бриллиантовое кольцо. Я чувствую себя невероятно живой, ведь рядом со мной тот, кто делит со мной эту магию. Тут такая красивая жизнь. Наша с Шоном любовь может перерасти в нечто, подходящее нам.

Но так ли это? Я провожу большим пальцем по ладони и трогаю мозоли, признаки той жизни, которую я веду после ухода из жизни Луи. Я уже скучаю по винодельне со всеми ее сложностями и хлопотами. Скучаю по Дамá и нашей команде. Скучаю по Анри и нашей с ним любви к искусству.

Встаю и одеваюсь.

– Убегаешь? – Шон опирается на локоть. Я застегиваю юбку.

– Обещала Анри вернуться к розливу вина по бутылкам.

– Может, после этого ты приедешь в замок Бенегал? – Его игривый тон удивляет меня. У меня возникает подозрение, что я нужна ему лишь, чтобы убедиться, что он добился своего.

– С удовольствием взгляну на твой замок. – Я целую свои пальцы и дотрагиваюсь ими до его губ.

Когда поезд трогается, даже веселое щебетанье Луизы не поднимает настроения. Почему я отвергла второй шанс на любовь? И ради чего? Ради мечты, слишком грандиозной для моего возраста и моих финансов. Как сказала бы маман, я откусываю больше, чем могу прожевать.

Часть II

1863–1869

Нам нужно вино как можно более сухое, но без жесткости.

Оно должно быть нежным и бархатным для нёба… Но самое главное, постарайся, чтобы оно было изысканным.

Жанна Александрин Поммери

14

Я – знаю – все

1865 год. Луи приезжает домой из школы, чтобы «помогать» на сборе винограда. Его аргументированные утверждения, на какие способен только юрист, нарушают наш ритм. Всякий раз, когда он изрекает свои дилетантские предложения, мое сердце трепещет, подобно кролику, и меня бросает в жар и холод.

Зато Анри проявляет ангельское терпение и уделяет Луи все нужное ему внимание, никогда не показывая разочарование. В благодарность я приглашаю его на обед. Один обед превращается в многие, мы обсуждаем искусство и музыку за бутылками отборного вина.

Погода в этом сентябре жаркая, под сорок градусов, на небе ни облачка, но Луи измеряет каждую партию винограда так, словно взвешивает алмазы, и долго смотрит на прыгающую стрелку весов.

– Лучше поторопитесь, – уговаривает его Анри. – А то виноград портится.

– Вот если бы вы купили новые весы, как я просил, дело бы шло быстрей, – огрызается Луи.

– Дайте мне этот виноград и взвешивайте другой. – Анри берет корзину и отдает ее Люсиль и Луизе на сортировку.

Возчики таращат глаза и смеются над Луи, но это лишь нервирует его еще сильнее.

Дамá поправляет повязку и ждет возле пресса партию винограда. От жуткой жары его белые волосы липнут к голове, словно у новорожденного лебедя. Благодаря сноровке он повышен в давильщики, и это его первый сезон. Мы с Анри научили его, какое нужно давление, чтобы получить насыщенный вкус вина и чтобы его не портили косточки, черенки и кожица. Мне очень хочется, чтобы у Луи хватило терпения, чтобы он учился у нас, а не настаивал на собственных методах.

Перед весами стоят уже три повозки, подъезжает четвертая. Возчик присоединяется к другим, и все с усмешкой наблюдают, как Луи уставился на прыгающую стрелку весов. Наконец она останавливается, и Луи пунктуально записывает вес.

– Теперь напишите ваше полное имя, виноградник и распишитесь, – говорит он.

Возчик ухмыляется.

– Я в школе не учился. Месье Вольф сказал, чтобы я подписывался крестиком.

Я слышала, что Вольф забрал себе несколько обанкротившихся виноградников, несмотря на сопротивление их владельцев.

– Мы не можем принять крестик в качестве подписи, – возражает Луи. – Вдруг вы потеряете деньги на обратном пути к винограднику? Что, если Вольф не согласится с весом? У нас не будет доказательства сделки.

Встав между ними, я протягиваю возчику бухгалтерскую книгу.

– Вашего крестика достаточно.

Его карандаш прорывает два листка бумаги и угольную копирку между ними, и он хватает деньги из рук Луи.

Сын отводит меня в сторону.

– Не вмешивайтесь, маман, иначе возникнет анархия.

– Единственная анархия будет, если ты соберешь очередь из повозок, – возражаю я.

– Нет-нет, пожалуйста, не торопитесь, – усмехается следующий возчик. – Чем дольше вы разговариваете, тем дольше прожариваете виноград. Нам все равно, вы нам платите.

– Ты ей говоришь, Жакоб, – гогочут остальные. – Женщины любят поговорить, верно?

Я сердито шепчу Луи:

– Взвешивай приблизительно и отправляй виноград в давильню. Пожалуй, это моя вина. Я всегда подчеркивала важность точной записи виноградников, даты, веса и сортов. Но никогда не упоминула о том, что нельзя позволять винограду портиться.

– Если я не буду аккуратным, мы слишком переплатим, – возражает Луи.

– Если виноград испортится, твоя точность будет уже не нужна. – Схватив другую бухгалтерскую книгу, я иду к следующей повозке и записываю все необходимые сведения, чтобы Луи мог просто взвешивать виноград и платить возчикам.

Подъезжают все новые повозки. Старые, важные возчики беспокоятся, что их обвинят в порче урожая на солнце. Анри уже рычит на Луи, требует, чтобы он работал быстрее, а вот Дамá с его безмолвным миром крутит колесо виноградного пресса с мастерской точностью. Три нажатия, не больше.

Сердитые возчики, хмурые работники и проклятая жара – атмосфера сгущается, как перед грозой. Но у нас нет времени на конфликты, мы должны давить виноград и наполнять бочки соком. Мне кажется, что в этом году урожай винограда вдвое больше, чем в прошлом.

Появляется месье Вольф с таким видом, словно винодельня принадлежит ему. Впрочем, так и будет, пока я не смогу выплатить залог.

– Мадам Поммери, вы не имеете права блокировать площадь Реймса вашими повозками.

– Мы работаем изо всех сил, месье, – отвечаю я певучим голосом, хотя готова выцарапать ему глаза. – Самый большой урожай, какой я видела за десять лет.

Вольф хмурится.

– Кислая бурда.

На платформе у виноградного пресса Дамá пошатывается от жары, а его веки опасно трепещут.

– Анри, вы можете помочь Дамá? Ему нужен отдых, – говорю я.

Анри катит покрытый винными пятнами бочонок к другим.

– У Дамá было бы все в порядке, если бы Луи работал быстрее. Он у нас бутылочное горлышко.

Я жестом подзываю Дамá к себе и говорю в его здоровый глаз:

– Посиди у ящика со льдом и остынь. Выпей воды. – Он кивает, а я иду на помост и берусь за колесо.

Я кручу колесо. Круглый пресс опускается вниз в бочонке. Сок спелого винограда брызжет на лицо и юбку, вызывая у меня улыбку. Мне тут нравится. Брызжущий сок, напряжение мускулов, роскошный запах винограда. Вскоре темп становится симфонией, где все инструменты звучат в гармонии.

К прессу поднимаются Луи и Вольф.

– Где вы держите деньги для возчиков винограда?

Я вытираю с лица сок основанием ладони.

– Если в сумке пусто, тогда все. Денег больше нет.

– Если вы не заплатите за виноград, виноградники больше не будет поставлять вам его, – заявляет Вольф.

– Вы можете взять деньги с моего счета? – спрашиваю я.

– У вас не осталось средств после того, как вы приобрели новый пресс, – фыркает Вольф.

Меня охватывает паника.

– Я не рассчитывала, что будет такой большой урожай.

– Она может использовать будущие заказы в качестве обеспечения по кредиту? – спрашивает Луи.

– Блестяще, Луи, – говорю я. Наконец-то его образование работает на нас, а не против.

– Заказы в качестве обеспечения по кредиту? Крайне необычно. – Вольф гладит свой двойной подбородок. – Тогда банк потребует двадцать процентов интереса за такой кредит.

– Это вымогательство, – говорит Луи.

Луиза бросает Феликсу клубок шерсти мимо плеча Вольфа, и матагот прыгает на него и карабкается по его спине, выпустив когти. Луиза со смехом бежит ко мне, словно это забавная игра.

– Уберите его, уберите! – Вольф прыгает на одной ноге, потом на другой.

Луиза пытается оторвать Феликса, но когти застряли в твидовом сюртуке банкира.

Вольф извивается и визжит.

– Снимите с меня этого адского кота!

– Десять процентов? – спрашивает Луи.

Феликс орет и выдергивает когти из ткани, разрывая тонкую шерсть, и хлещет банкира хвостом по щеке.

– Ладно, ладно, – говорит Вольф. – Десять процентов. Снимите с меня этого монстра.

Луи вынимает когти Феликса из ткани сюртука и отдает кота Луизе.

– Я добавлю к тому кредиту новый сюртук. – Вольф топает прочь, вырванный клочок ткани свисает с сюртука, словно собачий хвост.

– Подъезжают новые повозки, – говорит Анри. – Что мы им скажем?

– Принимайте виноград, а мы найдем, что с ними делать.

Анри сует руки в карманы.

– Извините, мадам, но виноград сейчас слишком спелый. Мы просто выбросим сок. Лучше поберечь деньги.

Я пробую перезрелый виноград Вкус изменился с зеленого и кислого до сладкого как джем. С таким виноградом нам не придется добавлять сахар.

– Поммери будет придерживаться соглашения, – говорю я. – Давайте виноградникам банковские расписки, и они будут оплачены из кредита.

* * *

После страды я даю всем такой нужный отдых. Люсиль, нянька Луизы, навещает родных в Лондоне, и Луи предлагает сопроводить ее – он хочет навестить своих университетских друзей. Как галантно с его стороны, ведь Люсиль стала для нас как родная.

Я еду с Луизой и Феликсом в Шиньи. В доме пыль, сад зарос, но я слишком устала, чтобы наводить сейчас порядок. Мне требуется время, чтобы расслабиться и подышать деревенским воздухом. Но все-таки я не выдерживаю и подрезаю розы. Феликс кровожадно охотится на полевых мышей, а я прошу Луизу подержать корзинку, куда собираю нежные, душистые лепестки, опадающие при первом же прикосновении.

– Мамочка, что там делают те люди? – Луиза показывает на лежащее к югу от нас пшеничное поле.

Я загораживаю глаза ладонью. Дюжины женщин и детей наклоняются и покачиваются взад-вперед, а их пальцы роются в стерне с мякиной.

– А-а, их прозвали «сборщиками». – После того как мужчины заканчивают жатву, женщины и дети подбирают зерна, пропущенные мужчинами.

– Почему мужчины этим не занимаются?

– Они не считают, что ради таких пустяков стоит работать.

– Но ведь стоит?

– Всю зиму женщины кормят свои семьи зерном, оставленным на поле, – говорю я. – Они растирают пшеницу на муку, пекут багеты и подают их горячими со свежим сливочным маслом.

Луиза поглядывает на сборщиков, а я заканчиваю последний розовый куст.

– Мамочка, куда мне положить розы? – Она нюхает содержимое корзинки, закрыв влажные веки. Носик погружается в лепестки.

– Давай мы сделаем ароматическую смесь из розовых лепестков и поможем сиротам делать сашетки? Как ты думаешь?

Ее улыбка обнажает новый постоянный зуб, выглянувший из розовой десны.

Смешиваем лепестки с тертой корицей и гвоздикой и выкладываем эту смесь на лист пергамента.

– Завтра они подсохнут на жарком осеннем солнце.

Мы сидим на невысокий каменной стенке, окружающей террасу, и смотрим, как последние лучи солнца роняют яркий свет на виноградники и пшеничные поля. Сборщики несут на голове корзинки, их силуэты движутся на фоне розового заката.

– Что мы будем делать с тем старым виноградом, про который Луи сказал, что он испортился? – спрашивает Луиза. – По-моему, ягоды очень вкусненькие.

Я глажу ее волосы, блестящие в лучах закатного солнца.

– Ну, мы посмотрим, какой будет вкус у сока, когда он забродит. Мне кажется, что из него получится восхитительное шампанское.

– Тогда получится, что мы тоже сборщики. – Она прижимается к моему плечу.

– Устами младенца глаголет истина, – говорю я, обнимая ее. Часто ли вы видите, как что-то, чему вы пытались научить ваших детей, дает свои плоды?

15

Если не одно, так другое

1869 год. В апреле забродивший сок готов для купажирования. Вино прошлогоднего урожая такое же обильное, как хлебы Иисуса. Я шепчу молитву благодарности Улыбающемуся Ангелу, когда моя команда выкатывает бочки с шардоне, менье и пино нуар. Мы держим сок последнего урожая отдельно, так как он слишком перестоял еще на лозе. Луи и Анри шутят, что они разольют его по бутылкам и отдадут священникам, которые неприхотливы к винам.

Я опускаю в кюве моего «винного воришку», как мы называем стеклянную пипетку-дроппер, и пробую.

– Нужно, чтобы был более фруктовый вкус, – говорю я Анри. – Добавь еще менье.

У него дергаются усы от беспокойства. Он хочет участвовать в купажировании, но я не могу позволить этого, пока не добьюсь нужного мне вкуса.

Дамá добавляет в купаж менье. Я снова берусь за капельницу, чтобы набрать новый купаж, потом держу ее на свет. Вино по-прежнему золотое, как солома. А я беспокоилась, что менье добавит вину из-за виноградной кожицы слишком много цвета. Подняв дроппер надо ртом, я нажимаю на резинку, и вино течет мне на язык и нёбо. Вкус кислой вишни, малины, клубники и чуточку розы – со временем он станет еще лучше. Я одобрительно киваю.

– Какую смесь мне использовать для тиража? – спрашивает Анри.

Я колеблюсь, потом отдаю команду:

– Добавьте нашу обычную тиражную смесь из дрожжей, вина и сахара, только сахара возьмите вдвое меньше.

Луи хмурится.

– Маман, вам следовало бы учесть ваши уроки. Люди не хотят пить кислое шампанское.

Я опускаю дроппер в бочонок с соком последнего урожая.

– Ты когда-нибудь пробовал такой золотой виноградный сок? Он как жидкий солнечный свет. – Я держу пипетку надо ртом сына и выливаю жидкость. Вот если бы я смогла удержать его от поспешных выводов и уговорить, чтобы он попробовал, по-настоящему попробовал вино, тогда, может, он понял бы мои намерения: сделать шампанское, которое будет выделяться среди всех остальных. Алхимия создания шампанского зависит от множества случайностей, это как прясть золото из соломы, мне часто приходит на ум такое сравнение.

Луи перекатывает вино во рту. Что ж, он хотя бы пробует его на этот раз, а не просто спорит со мной, как обычно. Мой сын смотрит на производство шампанского как на способ зарабатывать деньги, а не как на искусство.

Я предлагаю попробовать Анри, но он выставляет ладонь.

– Решайте сами, мадам Поммери. Но только поскорей, чтобы мы могли приступить к купажу.

– Ну, Луи, что ты думаешь? – спрашиваю я. – Нужно ли класть в тираж весь сахар?

– Юбине говорит, надо делать то, что продается. – Луи разводит руками. – Если сухое шампанское не будет продаваться, мы не сможем оплачивать залог, и Вольф тут же закроет нашу винодельню. Вы хотите рисковать всем по какой-то своей прихоти?

Взяв «воришкой» новую порцию вина, я различаю вкус роскошных абрикосов и золотых изюмин, пухлых и нежных.

– Это не прихоть. Я уже ощущаю вкус готового шампанского. Он как раз такой, к какому я стремилась. Легкий. Восхитительный. Изысканный.

– Уууррр! – Луи рычит и дергает себя за волосы. – Вы победили. Вы всегда побеждаете.

Анри и Дамá начинают смешивать сахар, дрожжи и вино по моему новому рецепту.

– Ваша мать видит открывающиеся возможности, и я, вообще-то, верю в ее оценку, – говорит Анри.

– Вы оба с луны свалились. – Луи недовольно разводит руками.

Анри подкатывает бочонок с тиражной смесью к линии розлива.

– Вы нашли где-нибудь место для этого винтажа? Как только мы разольем вино по бутылкам, мы положим их на повозку и отвезем туда.

Я тру заболевшую шею.

– Я просила мэра Верле помочь мне найти свободное место в каком-нибудь из шампанских домов. Но никто не хочет мне помогать.

Анри качает головой.

– А-а, все благородные господа сплотились в едином порыве. Им невыносимо смотреть, как вы растете. Их работники просятся к нам, потому что вы больше платите за работу и оплачиваете случаи травмы.

– В «Биргартене» говорят, что у вас, маман, не винодельня, а благотворительное заведение, – говорит Луи. – Теперь они вынуждены и сами идти на дополнительные расходы.

Мы повсюду ищем свободные места: в подвале, дегустационном салоне и даже в мезонине – всюду уже стоят бочки и бутылки.

Луи грозит мне пальцем.

– У нас не возникло бы такой проблемы, если бы вы не решили выдерживать наше шампанское четыре года вместо двух. Теперь наши запасы увеличились вдвое.

Я гляжу на него, ростом он уже перегнал отца.

– Эти два лишних года добавляют золота в каждую бутылку. Пузырьки станут мельче, вкус – более гладким, утонченным. Эти качества поставят шампанское «Поммери» выше всех остальных.

Анри выпячивает губы.

– Если не будет места для хранения бутылок, мы можем просто выливать шампанское в воды Марны.

Оба смотрят на меня и ждут ответа, а я лишь беспомощно качаю головой. Потом надеваю капор и иду в собор – молиться о чуде.

* * *

Улыбающийся Ангел терпеливо слушает, когда я изливаю мою горестную историю, и мне кажется, что он печально отвечает: у ангелов и Бога есть более важные проблемы, чем твоя. Но найти больше места для «Шампанского Поммери» – вопрос жизни и смерти, мысленно возражаю я. От его решения зависят моя семья и семьи моих работников. Бросив последний взгляд на безмятежное лицо, я ощущаю уверенность, что он поможет мне. Вера – самая важная часть молитвы, жизненно важная.

Осторожно ставя ноги, иду по мощеным булыжником улочкам Реймса. Повисшее над горизонтом солнце посылает на город розовые и оранжевые лучи, как на картинах Делакруа. На краю города выхожу через каменные крепостные стены к Бют-Сен-Никез. В месте с таким красивым названием находится отвратительная городская свалка, которую много лет безуспешно пытается закрыть мэр Верле. Но все же буржуазия и аристократы продолжают выбрасывать туда ненужный хлам, а бедняки роются в нем.

Горбатая старуха поет хриплым голосом старинную песню и тащит куда-то дырявую оловянную ванну. Крестьяне, слуги и размалеванные проститутки перебирают сломанную мебель и хозяйственный инвентарь, пришедший в полную негодность. Молодой парень вытаскивает на поверхность сломанный плуг для волов. Мать с одним ребенком на руках и другим, привязанным шалью к груди, достает из дымящихся обломков лысую куклу.

Увидев крестьянку, знакомую мне по Сен-Реми, я машу ей рукой.

– Bonsoir, мадам Оклер.

Она пригибается, но тут же понимает, что прятаться слишком поздно.

– Ой, мадам Поммери, вот уж не ожидала увидеть вас тут. – Ее дети, босоногие, с грязными пятками, роются в куче мусора. Она делает шаг ко мне, пытаясь загородить их.

– В последнее время я не вижу ваших детей в Сен-Реми, – говорю я. – После уроков мы читаем «Арабские сказки». Может, они придут тоже?

Мадам Оклер сердито вскидывает подбородок.

– С тех пор как их отец ушел в армию, у них нет времени на сказки. Они работают до восьми на шерстопрядильной фабрике.

Теперь уже стыдно мне самой. Конечно же, они работают. Женщина выбивается из сил и делает все, что может.

– Я не слышала, чтобы в армию призывали мужчин, – говорю я.

– Нет, не призывают. Муж записался туда, когда услышал, что там платят две сотни в месяц. Теперь мой Жед – старший мужчина в семье. – Она показывает пальцем на тощего сына, вытаскивающего с помощью сестер из кучи обломков ободранный стул.

– Я принесу вам несколько книг.

Она выставляет ладонь.

– Очень любезно с вашей стороны, мадам. Но мы не умеем читать.

Еще одна пропасть. Расстояние между сословиями шире, чем океан. Здесь, в одном и том же городе, мы фактически говорим на разных языках.

Я показываю на гребень холма.

– Я пришла, чтобы полюбоваться закатом с вершины.

– Полюбоваться закатом? – Она хмурится и глядит на бедняков, роющихся в хламе. – Мадам Поммери, здесь не место для такой женщины, как вы. Разве можно ходить тут одной? Разве вы не этому нас учили? – Она цокает языком с самодовольным видом.

Всю жизнь я жила по этим правилам и учила других. Теперь они звучат высокомерно и нелепо.

– А вы не хотите полюбоваться закатом вместе со мной?

Она пятится от меня, как от сумасшедшей, и трясет головой. Вероятно, она считает, что я схожу с ума от безделья и богатства, раз гуляю по городу и любуюсь закатом. И она в чем-то права.

Я обхожу стороной свалку и взбираюсь на вершину холма. Мои легкие хватают воздух, ноги болят от усталости, но звезды на темнеющем небе горят все ярче, и мне не жалко потраченных усилий. Перистые облака закручиваются, словно изящные ленточки в галантерейной лавке. Остатки вечернего солнца еще освещают купола Сен-Реми и шпили Реймсского собора, но город уже погружается в полумрак. За городом простирается Монтань-де-Реймс с волнами виноградников, овечьих пастбищ и вспаханных полей с новыми посадками. Шум ветра и целительный звон колоколов Реймсского собора несут покой моей душе, которого я не чувствовала давным-давно.

Я останавливаюсь под обглоданным и согнутым ветрами карликовым буком. Мимо меня пробегает какой-то зверь, вспугнув стаю желтогрудых птичек. Я не знаю, кто это – ласка, хорек или дикий кабан, и бегу прочь. Ноги тонут в мягком гравии и не могут остановиться. Потом нога попадает в яму и тянет за собой все тело.

Острый гравий царапает кожу сквозь чулки и панталоны, я скольжу все глубже и глубже в темноту. Судорожно хватаюсь за что попало, чтобы остановить падение, и острые камни терзают мои ладони. Я падаю и падаю в какую-то холодную шахту.

Наконец туфли натыкаются на твердый грунт, и мне кажется, что от страшного удара у меня оторвались ноги. На меня сыплется пришедший в движение гравий. Обнаруживаю, что не могу пошевелиться, потому что попала в щель. Вдобавок меня бьет по голове большой камень.

16

Когда ждешь этого меньше всего

Сколько проходит времени, часы или дни, я не знаю. Пробуждаюсь и хватаю ртом воздух. Думаю. Вокруг темно, я ничего не вижу. Реален только стук в голове. В воздухе висит меловая пыль, она уже покрывает язык и горло. По-прежнему не могу встать. Ноги засыпаны камнями. Отбрасываю их, ногти ломаются, посылая спазмы боли по рукам. Чем больше я пытаюсь встать на ноги, тем больше камней колотят меня по шее и плечам. Мне страшно, паника сдавливает грудную клетку.

Наконец вытаскиваю одну ногу и отгребаю пяткой камни с другой. Ползу по камням на руках и коленях, длинное платье путается между ног. Сверху падают все новые камни. Но надо выбираться, ничего не поделаешь. Когда ладони чувствуют гладкую поверхность, я сажусь на корточки и отталкиваюсь руками, чтобы встать. Но у меня распухла лодыжка, боль пронзает кости. Кое-как ковыляю по холодному, липкому полу. Меня окружает мрак. Я не вижу вообще ничего, даже свои руки, когда подношу их к лицу.

Черное безмолвие разрывают ужасный писк и хлопанье крыльев. Летучие мыши бьют меня по ушам, как боксеры. Поднимаю руку над головой, защищая лицо. Жуткие существа пищат и бурлят вокруг меня, щиплют меня за шею. Наконец шумно улетают прочь. Как ни странно, летучие мыши дают мне надежду. Раз они оказываются здесь, где бы это «здесь» ни находилось, значит, должен быть и выход отсюда.

Я пытаюсь идти на их писк. Ковыляю целую вечность на распухшей лодыжке, и наконец ладонь касается сырой стены. Тропа идет вниз, становится холоднее. Настолько, что мои руки и ноги покрываются гусиной кожей. Где-то впереди раздается писк летучих мышей. Иду на этот звук и вскоре дотрагиваюсь руками до стен по обе стороны туннеля. Он должен привести меня куда-нибудь.

Туннель ведет в другой и третий, воздух становится влажным. Тяжело дышать. Лодыжка отзывается болью, но выбора у меня нет. Надо идти.

Темнота смягчается, серые тени рождают во мне зернышко надежды. Я пробираюсь почти вслепую по неведомому пространству, но уже понимаю, что это какая-то огромная пещера вроде крайеров вдовы Клико. Высоко надо мной сияет в маленьком квадратном отверстии бледный свет и мерцают звезды. Я кричу во всю глотку, но мой голос растворяется в огромности пространства. Конечно, меня никто не слышит.

Я не раз слышала ужасные истории про эти каменоломни и карьеры, вырытые почти две тысячи лет назад римлянами и галлами. Бесчисленные поколения жителей Реймса находили в них свою гибель. Невозможно увидеть на поверхности холма провалы грунта, пока кто-то из спутников не исчезнет в одном из них.

В десятках метров надо мной летучие мыши вылетают через квадратное отверстие в ночное небо. От волнения у меня бьется сердце – там, наверху город, мой дом. Но у меня нет крыльев, и мне не добраться туда, наверх.

Сырость наполняет кожу. Болят лодыжка и колени. Я сажусь на землю и ощущаю запах чего-то сладкого и гниющего. Слышу шорохи и писк. Крысы пируют на дохлом олене. Прижав колени к груди, я поднимаю глаза к звездам и молюсь, молюсь, как не молилась ни разу в жизни.

* * *

Скелет усмехается мне сломанными зубами из-под тяжелой лобной кости – желанное отвлечение от жгучей боли, которую мне причиняют кончики пальцев доктора Дюбуа. У скелета отсутствует одно из ребер, но в остальном это превосходный образчик, висящий в углу его кабинета. На полках стоят банки с формальдегидом, а в них лягушки, белки, крысы. Доктор Дюбуа называет их своими питомцами.

– Полагаю, что у вас перелом лодыжки. – Дюбуа хмурится.

– Если бы не мадам Оклер, вы бы умерли с голоду, прежде чем кто-нибудь нашел вас, – сердится Анри.

– Я обязана ей жизнью, – говорю я. – Где же был Луи? Почему она не привела его на то место, где я провалилась в шахту?

– Я убирался в винодельне и слышал, как постучала мадам Оклер. – Его лицо подозрительно розовеет. Он явно покрывает моего сына.

Луи никогда не бывает дома вечерами. Он предпочитает всевозможные политические сборища, обычно полулегальные. Ему двадцать восемь, он вполне взрослый, и я ничего не могу ему сказать.

Анри поглаживает пальцем пышные усы и озабоченно наблюдает, как доктор промывает мои ссадины. Анри всегда оказывается рядом, когда мне нужна его помощь. Сжимаю ему руку, хотя это недопустимо по этикету. Кажется, он не против. Мне не нужно спрашивать, что он делал в винодельне в такой поздний час. Он всегда уходит последним, проверяет дневную работу и ставит задачи на новый день, проверяет бочки для брожения и сомнительные бутылки. Что бы я делала без него?

Анри собрал поисковую группу с фонарями, нашел ту дыру и прошел тем же путем, что и я, до пещеры. Прямо оттуда он привез меня к доктору Дюбуа. Мое платье разодрано в клочья, руки и лицо выглядят ужасно.

Пальцы доктора отражаются в его больших очках, когда он ощупывает мою распухшую лодыжку, заставляя меня морщиться от боли.

– Почему вам взбрело в голову ходить вечером по холму Бют-Сен-Никез? Это место опасно даже при свете дня.

– Я хотела полюбоваться закатом. – Сейчас мои слова звучат просто нелепо.

Доктор цокает языком.

– Вам повезло, перелома нет, просто серьезный вывих.

Его ловкие пальцы накладывают мне на лодыжку пахучий компресс из куркумы, чеснока, лука и касторового масла и бинтуют ее.

– Эту свалку давно надо запретить, – ворчит он. – Там слишком опасно. Люди все время падают в провалы. А когда ветер дует со стороны свалки, по всему городу пахнет, как в свинарнике.

– Почему город не перенесет свалку куда-нибудь подальше? – В моем мозгу возникает план. В шахтах было холодно. Идеальное место для хранения шампанского.

Доктор хмурится.

– Я пытался заручиться поддержкой городского совета, но они говорят, что у них нет права на это, поскольку свалка находится за городской стеной.

– Кто владелец той земли? – Я свешиваю со стола больную ногу.

Он наклоняет голову набок.

– Документы хранятся в суде.

Анри помогает мне слезть со стола, сбивая простыни, пахнущие лавандовой водой.

– Подождите, мадам. – Доктор протягивает руку за дверь и вручает мне буковую палку. – Пользуйтесь ею, пока лодыжка не заживет.

– Я не могу, – говорю я, имея в виду, что не буду ходить с палкой. Не хочу приближать старость.

Палку берет Анри.

– Мадам, только до тех пор, пока не заживет ваша лодыжка. Мы вернем ее, когда у вас отпадет в ней нужда.

Я провожу ладонью по гладкой ручке с вырезанными инициалами доктора.

– С палкой будет гораздо легче подняться на холм Бют-Сен-Никез, – смеюсь я.

– Как ваш доктор, я не могу рекомендовать вам любоваться закатами с холма.

– Вы не представляете, как там красиво. – Я разглаживаю простыни на операционном столе. – Как вы думаете, сколько стоит та земля?

– Триста акров свалки? – Доктор смеется. – Да город сам заплатит вам, чтобы вы расчистили там землю.

– Продано. – Я улыбаюсь и благодарю доктора.

Анри помогает мне подняться в экипаж.

– Моя дорогая мадам, если вы хотите полюбоваться закатом, я счастлив составить вам компанию. – Он вскакивает на сиденье рядом со мной.

– Анри, мы можем хранить в крайерах тысячи ящиков.

Он с тревогой морщит лоб.

– Вы могли получить серьезную травму. – Он дергает вожжи, и мы быстро едем по узкой улице. Рассвет приносит в город первые признаки жизни, лавочники метут улицу перед своими лавками, с полей приезжают на рынок повозки с овощами.

Анри молча правит кабриолетом, выпятив челюсть и глубоко задумавшись. У него взъерошены волосы. На лице щетина, которую я никогда не видела. Руки исцарапаны и кровоточат. Одежда пыльная и порвалась во многих местах. Я и не думала, что мое происшествие так повлияет на него.

– Где Луи был вечером? – спрашиваю я.

– Спросите его об этом сами, мадам. – Он тяжело вздыхает. – Скажите мне, что вы не серьезно сказали про эту свалку.

– Я не серьезно сказала про эту свалку, – повторяю я и упираюсь языком в щеку.

Он усмехается, и с его лица уходит мрачная озабоченность.

– Ох, мадам, что мне с вами делать?

– Я бы выпила кофе.

Он смеется.

– После такой бурно проведенной ночи кофе покажется особенно вкусным.

17

Еще не вечер

Как только чувствую себя лучше, еду на кабриолете в суд и вхожу в здание, опираясь на трость доктора. Сутулый клерк в очках, сползающих с пухлого носа, показывает на стенку из картотечных ящиков, потертую и затхлую. Грязные окна, выходящие в переулок, пропускают очень мало света, и я зажигаю фонарь. Ищу документы до вечера, но не нахожу никаких упоминаний о холме Бют-Сен-Никез. Наконец клерк говорит, что он закрывает контору.

В подавленном настроении еду в кабриолете на холм, чтобы попрощаться с дурацкой мечтой. Склон холма скрывает в своей тени выброшенный хлам, в лучах заходящего солнца Реймс кажется золотым словно райские врата. Если этой землей кто-то владеет, почему он позволил людям устроить тут свалку? Может, эта земля никому не принадлежит?

На следующий день я возвращаюсь в суд и прошу выдать мне Кодекс Наполеона. Недовольный клерк тычет кривым пальцем в длинный ряд переплетенных в кожу томов, их чуть ли не сотня. Я листаю книги сухими пальцами, и с каждой перевернутой страницей пальцы делаются все суше. Я понятия не имею, что хочу отыскать.

Книга 2 посвящена праву собственности: различиям между собственностью, узуфруктом, общим правом и правом на жилище, сервитутами или манориальными правами. Так проходит несколько часов, я листаю страницы и ничего не нахожу про брошенную собственность.

Я раскрываю следующий том. Книга 3 продолжает рассмотрение вопросов собственности, и я нахожу этот раздел в главе 5:

811. Когда по истечении сроков… никто не является с притязанием [215] на наследство, когда наследник неизвестен или когда наследники известные отреклись от наследства, то такое наследство считается вакантным.

812. Гражданский суд первой степени, в округе которого наследство открылось, назначает попечителя по просьбе заинтересованных лиц или по требованию прокурора.

Итак, я убиваю камнем двух птиц. Пока меня не опередил кто-нибудь другой.

* * *

Луи скептически относится к моей идее занять холм Бют-Сен-Никез, пока не находит в своих юридических справочниках положения о праве собственности на самовольно занятую землю, подтверждающие то, что я нашла в Кодексе Наполеона. Хотя идея не нравится ни Луи, ни Анри, они соглашаются, что выбора у нас нет. Наша винодельня исчерпала все свои площади хранения. Для гарантии Луи втихаря предъявляет права на собственность у городского клерка.

Анри находит старую, разбитую дорогу вокруг задней стороны холма, чтобы люди не видели наши повозки. Потом, на рассвете, пока не появились горожане, мы поручаем нашим работникам расчистить склон от осыпи. Мы стараемся не привлекать внимания, к тому же нас загораживает рощица карликовых буков на вершине холма.

К апрелю у нас уже построена временная лестница в сто шестнадцать ступеней, она ведет на тридцать метров вниз до дна пещеры. Потом переносим в крайеры наше самое старое вино и складываем бутылки горизонтально возле меловых стен, разделяя их деревянными планками.

Ко мне подходит Луи и просит увеличить плату работникам.

– Работа грязная и тяжелая, да они и работали вдвое дольше, чем договаривались.

– Луи, меня впечатляет твоя забота об обездоленных, – говорю я.

– Кошка никогда не станет собакой, – говорит он. – Как еще я могу думать, если живу рядом с вами всю жизнь?

– Мы вознаградим наших работников, но наши фонды держит Рейнар Вольф, а он не должен ничего знать про это место, пока оно не перейдет в нашу собственность.

Он опускает голову.

– Я знаю, что он вынуждает нас ежемесячно покрывать расходы и жалованье.

– И еще залоговый платеж, – добавляю я. – Вольф никогда не позволяет мне об этом забывать.

– Но, маман, эти работники кормят своих родителей, жен и детей. Они сохранили верность нам, когда другие перебежали к господам из шампанских домов.

– Я посмотрю, что мы можем сделать, – обещаю я, взяв сына за плечо.

Через пару дней, когда мы убираем в пещеры остатки выдержанного шампанского, я посылаю Луи и Анри за работниками. Все пятьдесят три человека приходят в большую галерею пещер. Я стою у подножья деревянной лестницы. Они выстраиваются передо мной и снимают жесткие шлемы, которые мы раздали им для защиты от осыпающихся камней и от низких сводов. Меловая пыль покрывает их одежды и лица, оседает в морщинках странными белыми полосами. Уверена, что во рту у них так же сухо и пыльно, как и у меня. У них напряженный вид, и они о чем-то перешептываются. Мне удается расслышать одно слово: уволены.

Я поднимаю кверху руки, и они затихают.

– Мы не смогли бы сделать этого без вас, – говорю я им.

Анри берет платежную ведомость и выкликает их поименно. Я жму каждому руку, благодарю за всю дополнительную работу и за верность «Поммери». Луи выдает им конверт с франками, недельный платеж. Из денег, которые я держала под матрасом на крайний случай.

Ликование наполняет галерею, они размахивают руками, сжимающими конверты.

Анри подносит ко рту бронзовый свисток, и работники снова затихают.

– Завтра мой день рождения, – сообщаю я. – Поэтому я даю вам свободный день с оплатой. – Я поворачиваюсь к Анри. – Даже вам, месье Васнье. Винодельня будет закрыта.

Работники ликуют и уходят, напевая «Поздравляем с днем рождения».

* * *

На следующее утро я слышу стук в дверь. Должно быть, это Анри. Он что-то говорил про прогулку.

Он стоит возле изящного ландо с наемным кучером. На крыльце пахнет весной – я вижу благоухающие корзины с желтой форсинтией, розовой магнолией, белыми ветками цветущих абрикосов, камелиями, желтыми и белыми нарциссами.

– Боже мой, – говорю я. – Что это?

– Наши работники решили как-то поздравить вас с днем рождения, – говорит Анри.

– А ландо? – спрашиваю я, подходя к красивому экипажу. – Мы ведь собирались взять мой кабриолет.

– Сегодня ваш день рождения, – усмехается Анри. – Я хочу, чтобы вы расслабились и наслаждались. И может быть, мы на этот раз не собьемся с дороги.

– Я не возражаю против этого, – смеюсь я. Хотя это слишком прямолинейно, слишком чрезмерно.

Звонкое цоканье конских копыт по булыжнику смягчается, когда мы сворачиваем на ровную проселочную дорогу между виноградниками. Апрельский воздух насыщен ароматом молодых виноградных листьев и дикой горчицы, растущей между рядов. У меня даже слегка кружится голова.

Я сжимаю руку Анри.

– Чудесно, правда?

– С днем рождения, Александрин. – Он целует меня в обе щеки с нежностью друга, но прикосновение его губ пробуждает в глубине моего тела желание чего-то большего. Я сдерживаю себя. В конце концов, Анри мой сотрудник, да еще моложе на пятнадцать лет. Я не знаю, чего я боюсь больше: что он отвергнет меня или что не отвергнет?

Глядя на плавные перекаты виноградников, я вдыхаю умопомрачительный аромат, чтобы успокоить учащенно бьющееся сердце. Мне бы гордиться моей сдержанностью, но вместо этого я глубоко разочарована, что не успела ухватиться за медное кольцо на карусели.

18

Где снега прошлых лет?

1869 год. Барон Шон Мак-Нейл Родерик Неистовый неожиданно приезжает в Шиньи на утиную охоту. Между тем мой дом и так будет полон, поскольку Анри пригласил Рейнара Вольфа, чтобы улучшить нашу банковскую ситуацию, а Луи – своего друга, молодого адвоката Эмиля Лубе, который бывает у нас уже много лет. Мне было неловко отговаривать Шона, поскольку несколько раз за последние годы приглашала его в письме.

Накануне я привезла Люсиль, Шанталь и Ивонну, чтобы приготовить коттедж к приезду барона на высшем уровне – никакой паутины на балках, свежее постельное белье, кристально-чистые французские двери, сады роз, цветущих как сумасшедшие.

Я так и не побывала в замке Бенегал. Эту тему мы больше не поднимали. Переписка была легкомысленной и шутливой. Ничего личного. В конце концов, в этом году нам обоим стукнет пятьдесят, и мы продолжаем жить каждый своей жизнью.

Короче, его приезд застает меня врасплох. Седина на висках подчеркивает сверкающий взгляд. Худощавая фигура приятно пополнилась парой фунтов. Он прикасается ко мне при любой возможности и вполголоса делится интимными наблюдениями, словно мы никогда не расставались.

Барон, как теперь называют его все, с его безупречными манерами, рафинированным английским и сшитой у дорогого портного одеждой сельского джентльмена, выглядит весьма органично в облицованной панелями столовой с окнами в сад.

Я сажаю его во главе стола рядом со мной. Что же пахнет морским бризом, его кожа или одеколон? Он хватает мою руку и осыпает комплиментами мое шампанское. Сколько еще он будет изображать из себя старого друга?

Люсиль помогает Шанталь подавать кассуле на мелких фаянсовых тарелках; оно пахнет беконом и луком-пореем. Вольф и Эмиль хвалят дымящееся блюдо, а Луи опускает руку и ласково гладит бедро Люсиль. Так вот где он проводит время.

Анри, сидящий наискосок от меня, пристально разглядывает барона. Что он хочет увидеть?

– Bon appetit всем, – говорю я, и мы чокаемся бокалами с красным «Поммери».

Эмиль и Вольф с большим аппетитом принимаются за кассуле.

– Милорд, позвольте спросить, откуда у вас появилось прозвище Неистовый? – спрашивает Анри.

– Э-э, моего прадеда звали Родерик Неистовый. Это был свирепый и ловкий пират, который держал в страхе все побережье, нападал на купеческие суда и так разбогател, что подковал своего коня золотыми подковами и декорировал замок Кисимул дорогими шелками и экзотической древесиной. На свою беду он ограбил корабль королевы Елизаветы. Королева назначила награду за его поимку, но никто не смог попасть в его замок.

– Значит, его так и не поймали? – интересуется Луи, отправляя в рот кусок колбасы.

– Все знали про большую любовь Родерика к вину. – В глазах Шона блестит лукавство. – И вот некий виноторговец приплыл к замку Кисимул и пригласил Родерика попробовать вина на его бригантине. Разумеется, мой прадед не смог отказаться от такого приглашения. Он пил вино в свое удовольствие, уснул – и пробудился уже закованный в цепи. Вот так был наконец пленен свирепый пират и отправлен в Эдинбург.

– Если он был пленен, тогда откуда у вас ваш титул? – спрашивает Анри.

Барон с озорной улыбкой поднимает палец.

– Ну, для этой истории нам надо выпить немного шотландского виски.

Мы переходим в гостиную, где Люсиль подкладывает поленья в большой очаг. Мужчины устраиваются в массивных кожаных креслах, а Шон открывает бутылку «Глентаррит» и наливает всем в стаканы. Я отказываюсь и прошу Люсиль принести мне кофе.

Сидящий рядом со мной Анри нюхает виски.

– Тонкие ароматы белого перца и костра.

– Ты все придумал, – смеюсь я и, наклонившись, нюхаю его стакан, но вместо виски ощущаю запах Анри. – Я заметила дуновение лакрицы.

Он улыбается и предлагает мне жестяную коробку с лакрицей. Шон хмурится.

– Что случилось потом с Родериком Неистовым? – спрашивает Эмиль.

– Его освободил король Яков. Он спросил прадеда, почему тот ограбил корабль королевы Елизаветы. Родерик ответил, что он сделал это из мести за убийство Марии, королевы Шотландии. После такого умного ответа король Яков помиловал Родерика и отправил его в Барру.

– Вы должны восхищаться мудростью Родерика. – Вольф предлагает коробку с сигарами. – Попробуете лучшие сигары, какие есть на свете? Их делает в Гаване немецкий банкир Упманн.

Мужчины зажигают сигары, пьют виски и спорят о выборах во французский парламент.

– Партия оппозиции получила семьдесят пять процентов в законодательном органе, обогнав Наполеона, – с волнением говорит Луи. – Бунтари пели запрещенную «Марсельезу», били витрины лавок и фонари.

– Я читал, что кавалерия и пехота арестовали больше тысячи человек.

– Попомните мои слова, господа, – говорит Вольф, выпуская из губ черные клубы дыма. – Теперь Германия видит трещину во власти Наполеона, и Франция не защищена от ее нападения.

Почему мужчины всегда говорят о политике, войне и спорте, а не о музыке, искусстве и литературе? Шон подливает всем виски, всем, кроме Анри, который накрывает ладонью свой стакан. Напольные часы бьют одиннадцать раз. От сигарного дыма и громких споров у меня стучит в висках. Пожелав мужчинам bonne nuit, я поднимаюсь по лестнице в будуар.

Услышав за спиной шаги, оглядываюсь.

Анри протягивает мне коробку с лакрицей.

– Вот – от головной боли.

Я беру коробку с его ладони.

– Спасибо, Анри. – Мне не нужно спрашивать, откуда он знает про мою головную боль: он видит все. Меня это успокаивает.

– Ваш барон рассказал какую-то невероятную историю, – говорит он.

– Да, невероятную, – соглашаюсь я. – Барон получил титул, замок и состояние от своей жены.

* * *

Кажется, барон еще спит. Рейнар Вольф пожирает глазами Ивонну, когда она подает шотландский завтрак – картофельные лепешки, колбасу Лорн, белый пудинг и порридж. Я заказала его специально для Шона. После завтрака мужчины нетерпеливо ждут его. Я говорю им, чтобы они шли на утиный пруд, а я приведу туда барона.

В долине уже рассеивается туман. Наконец барон спускается по лестнице, одетый, как на картинке из «Спортивного журнала» – куртка в мелкую клетку, бриджи и высокие ботинки на пуговицах.

– Кровать с периной проглотила меня. – Он разводит руками. – Что, остальные еще не проснулись? Мы сидели до глубокой ночи, пили виски и говорили о политике – это всегда нехорошая комбинация.

– Они ушли на пруд час назад. – Я наливаю ему кофе.

– Наконец-то мы одни. – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я подставляю щеку, потом другую для la bise. – Как я рад видеть тебя снова, Алекс.

От теплого тембра его голоса у меня бегут мурашки по декольте.

– Ты позавтракаешь? – Чтобы унять нервы, я снимаю с вешалки охотничий жакет и продеваю руки в рукава.

– Никакого завтрака. – Он допивает кофе, берет кофр с ружьем и жестом показывает на дверь. – После вас, моя дорогая мадам Поммери.

Я беру за дверью буковую трость и иду к утиному пруду. Шон рядом со мной. Вот уж никогда не думала, что в пятьдесят лет у меня будет учащенно колотиться сердце и трепетать все внутри. Вот такая чепуха. Возможно, это страх. Шон пугает меня. Вернее, не Шон, а сказочная жизнь, которую он представляет. Когда-то я так мечтала о ней.

Тогда я была настолько уверена в нашем будущем и написала маман, что жду от Шона предложения руки и сердца. Но потом, на большом обеде с нашими друзьями, его родители с гордостью объявили, что барон Шон Мак-Нейл Родерик Неистовый помолвлен с кузиной. Все наши друзья ахнули. Стыд, испытанный мной в тот вечер, жжет меня до сих пор, почти через тридцать лет.

Мы идем, я опираюсь на буковую трость. Пока еще я не вернула ее доктору, потому что лодыжка еще слаба.

– Что у тебя с ногой? – спрашивает он.

– Долгая история.

– Мне хотелось бы послушать ее.

– Может, потом, за виски.

Он стучит основанием ладони по виску.

– К сожалению, виски закончился. Твой банкир прожужжал мне уши про тебя и твою винодельню. Говорил так, словно владеет ее частью и что вы с ним очень близки. Тут есть что-то, что мне следует знать?

– Господи, нет. – Я смеюсь. – Я единственный собственник. Вольфа интересует все, что выдвигает его на первый план в империи банков. За прошедшие годы он ссужал нам очень много денег. Без его помощи я не могла бы ничего сделать.

– Значит, ты опираешься на его финансовое содействие, – говорит Шон.

– И он держит его над моей головой, как нож гильотины. – Я надуваю щеки. В лодыжке пульсирует боль, но утиный пруд уже виден. – Просто банк Вольфа держит закладную на винодельню, и в случае недостаточных доходов я буду вынуждена взять его в партнеры или все продать.

– Этого банкира нужно осадить, чтобы он умерил свои амбиции на пару делений. – Шон шумно вздыхает, адамово яблоко прыгает вверх-вниз.

– О нет, не говори ничего. – Я кладу ладонь ему на грудь. – Пожалуйста, Шон, это лишь ухудшит мое положение.

Он проводит пальцами по моему лбу, щекам и останавливает их под подбородком.

– Значит, с Вольфом чисто деловые отношения.

– Конечно.

– Тогда он не будет возражать, если я поцелую хозяйку дома. – Его губы приближаются ко мне, но они все еще далеко. Шон гладит пальцем мою нижнюю губу. Дразнит меня, и я не могу пошевелиться. Потом целует, и меня накрывает с головой волна желания.

* * *

– Где вы были? – с подозрением спрашивает Вольф, когда мы входим под навес.

Остальные охотники, замаскировавшись камышом и рогозом, не отрывают глаз от неба и поверхности пруда. Три утки лежат в корзине.

– Молодцы, вижу, что хорошо поработали. – Я хвалю подбежавших ко мне собак и чешу каждую за ухом.

– Спасибо Эмилю, сегодня у нас будет хороший обед. – Луи хлопает своего одноклассника по спине, и тот сияет.

Шон наклоняется и треплет собак по холке.

– Бретонцы?

– Французский брак, – отвечаю я, почесывая Харли. – Я купила щенков для мужа, когда он отошел от дел. Теперь соседи держат их для меня.

Шон открывает кофр и достает ружье, а в это время Вольф сыплет советами, как будто никто из присутствующих не охотился на уток ни разу в жизни. Игнорируя болтовню Вольфа, Шон вскидывает свое спортивное ружье и быстро стреляет. Несколько уток падают с неба.

Вольф опускает мушкет.

– Черт побери, это шотландский винчестер? Он лишает охоту спортивного азарта, не так ли?

Анри приказывает собакам принести упавших уток, и они с азартом мчатся через заросли тростника.

– Винтовка сделана в Шотландии самим Александром Генри. – Шон обтирает ствол ружья. – Красивая, прочная, надежная винтовка высочайшего качества и точности стрельбы.

Вольф соединяет ладони рупором у рта, вытягивает толстую шею и зовет пролетающих над головой уток. Его громкое и настойчивое кряканье больше походит на крик дикой индейки.

– Попробуйте не так резко и короче, – говорит Шон. – Утки любят спокойные звуки.

Вольф поворачивается с оскорбленным видом.

– Если хотите знать, я подзывал уток для великого герцога Мекленбург-Шверинского.

У меня встают дыбом волосы на загривке.

– Вероятно, это было на большом водном пространстве, – говорит Шон. – Но на прудах каждый аспект охоты полезно приводить в соответствие с их величиной.

Анри просматривает небо в бинокль, как всегда, неспешно и тщательно.

Вольф снова подносит ладони ко рту и издает ужасающий вопль.

– Пока что перестаньте кричать, – советует Шон. – Если утки почувствуют, что мы в отчаянии, они не опустятся на пруд.

Лицо Вольфа багровеет.

– Я проголодался. Что там будет на обед? Я люблю ваше утиное конфи.

– Ивонна готовит очень вкусную утиную грудку, – говорю я.

– Все понятно. Для высокого гостя только самое лучшее. – Вольф качает головой. – А как вы познакомились-то?

– Мы школьные друзья, – отвечает Шон. – Алекс внесла струю свежего воздуха в нашу скучную компанию с ее удушливыми шотландскими сантиментами. Она водила нас на полуночную охоту на мангуст, стреляла лучше всех и флиртовала, как Сара Бернар. – Его пылкий взгляд пробуждает во мне прежнюю, ничего не боявшуюся версию меня самой.

У Вольфа дрожат ноздри.

– Я знаю, что мадам Поммери установила в нашем городе четкие стандарты приличий. – Его лицо поворачивается ко мне. – Так кто же вы, мадам Поммери, отчаянная кокетка или опора общественной нравственности?

– Месье Вольф, вы знаете сами, что мадам Поммери неустанно работает на благо Реймса, – говорит Анри.

Вольф вскидывает подбородок.

– Это барон бросает тень на ее репутацию, а не я. Что вы скажете, мадам Поммери?

Ничего хорошего мой ответ не обещал. В старших классах школы я была бунтаркой, и моим друзьям это нравилось. Но когда я вышла замуж, с меня слетела вся бесшабашность, и двадцать пять лет я жила по правилам этикета.

– Каков ваш ответ, мадам? – не унимается Вольф.

Шон подходит к нему.

– Очевидно, у вас в Пруссии не учат в школе хорошим манерам, так что позвольте дать вам совет. Если дама не отвечает, значит, она не хочет отвечать вам.

Луи и остальные смеются.

Лицо Вольфа багровеет. Повернувшись к пруду, он снова яростно крякает по-утиному. Утки рассыпаются во все стороны. Шон достает из охотничьей куртки странную деревянную трубку.

– Ого! Что это за штуковина? – Луи разглядывает трубку, к нему присоединяется Эмиль Лубе, они ощупывают ствол, мундштук и язычок.

– Шотландский утиный манок. – Шон дует в манок и издает ноющий звук. Пять уток садятся среди деревянных приманок. Он дует снова, издав негромкие звуки, похожие на хохот. На пруд садится множество дичи – чирки, кряквы, свиязи, черные и серые утки.

– Наконец-то! – Вольф хватает винтовку Шона и прижимает приклад к ключице, что неправильно, а руки кладет на ствол. Он взводит курок, нажимает на спусковой крючок и палит по пруду, поворачивая ствол. Выстрелы морщат воду пруда. Приклад винтовки бьет в его ключицу, снова бьет и бьет, прижимая его тело к деревянной стенке.

– Verdammt, verdammt, verdammt. Проклятье! – Вытаращив глаза, он хватается за грудь. – Что это за оружие?

– Неужели все уроженцы Пруссии такие тупые, какими кажутся? – Шон поспешно поднимает винтовку с земли. – В уток надо стрелять, когда они летят, а не когда сидят на воде.

Я сажусь на корточки рядом с Вольфом, на его льняной рубашке выступили пятна крови.

– Луи, беги за доктором Лювелем.

Луи бежит по холму к домам. Анри, Эмиль и Шон подходят к Вольфу. Шон наклоняется к нему.

– Убери от меня руки, мерзавец, – рычит Вольф в лицо Шону. – Ты пытался меня убить.

На лице Шона вспыхивает ярость; задета его честь. Я поскорее даю ему уток, нанизанных на крюк.

– Пожалуйста, Шон, ради меня ты можешь отнести вот это Ивонне? А мы займемся месье Вольфом. – Хотя лично я с удовольствием макнула бы банкира в пруд.

* * *

Доктор мажет царапины и синяки Рейнара Вольфа какой-то вонючей мазью, чтобы успокоить разъяренного банкира.

Я отворачиваюсь, скрывая усмешку. Так ему и надо. Вел себя по-свински, вот и воняет, как свинья.

Вольф умоляет дать ему лауданум для облегчения боли, хотя его царапины не требуют такого лекарства. Он заявляет, что ему необходим постельный режим и что он остается в моем доме в Шиньи на несколько дней. Банкир ведет себя настырно и отвратительно.

Если Вольф думает, что я стану для него сиделкой, то он ошибается. Завтра я оставлю его здесь, а сама повезу Шона на прогулку в la montagne.

19

Вольф всех достал

Барон в дорогих спортивных шмотках пыхтит от усталости за моей спиной, когда мы взбираемся на la montagne через заросли карликовых берез. В их корявых ветвях щебечут птицы, нашедшие пристанище на этих склонах.

Раздвигаю выросшие на тропе молодые побеги.

– До вершины уже остается немного. Потерпи, это стоит того. – Вытерев пот со лба, я вглядываюсь сквозь ветки, отыскивая мостик, построенный мужем. Но не нахожу вокруг ничего знакомого. Юбка цепляется за куст с ярко-желтыми цветами, из него вылетают разгневанные дрозды и бьют меня крыльями по рукам.

– Ой! – Я пытаюсь отскочить от них, и колючки еще сильнее цепляются за меня.

Шон отгоняет птиц.

– Кусты утесника. У нас в Шотландии они служат кормом для овец.

Он подносит к моему носу трепещущий желтый цветок, запах похож на кокосовый.

– Я думала, что утесник цветет весной, – говорю я.

– Круглый год, – сообщает он с озорной улыбкой. – Когда утесник перестанет цвести, выйдут из моды поцелуи. – Его губы находят мои с такой же уверенностью, с какой его манок нашел уток. И это не торопливый чмок на глазах у друзей, а восхитительное познание друг друга. Я кладу ладони ему на грудь и чувствую, как стучит сердце.

У него урчит в желудке, он виновато трет живот.

– Hunger-heartit. Я зверски голоден.

– У нас будет ленч на вершине. – Я смеюсь и иду дальше. Но ленч – не то, что я хочу. Я хочу чувствовать тяжесть его тела. Хочу сбежать от повседневных забот, забыть про них – про сбор винограда, винодельню, непростую головоломку по обустройству крайеров в Бют-Сен-Никез для хранения шампанского.

– Я никогда не спрашивала про твое имя, – говорю я, перешагивая через скатившиеся с горы камни. – Я думала, что Шон – ирландское имя.

– Вообще-то, гэльское, – говорит он. – Мак-Нейлы ведут свое происхождение от Найла, первого главы клана Мак-Нейлов с острова Барра. Он умер в 1049 году. Но в 1838 году мой дед потерял замок Кисимул и весь наш остров. Вот почему мои родители женили меня на моей кузине из другой ветви Мак-Нейлов – чтобы вернуть наше наследие.

Он бросил меня ради своей семьи. Я останавливаюсь.

– Почему ты не объяснил мне это раньше?

Он виновато качает головой.

– Как мог я сказать тебе, что не могу на тебе жениться, потому что моя семья должна восстановить свой статус в клане Мак-Нейлов?

– Ты хоть немного понимаешь, что я чувствовала тогда? – У меня пересыхает во рту, когда я вспоминаю о том ужасном разочаровании.

Он хватает меня за руку и болезненно морщится, сожалея.

– Я страдал не меньше, чем ты. Но должен был сделать это ради семьи. Для меня это было делом чести.

– Это не извинение, – говорю я.

Он встает на одно колено и складывает ладони.

– Прости, что я бросил тебя без объяснений. Это было нечестно.

Я считаю, что глупо таить обиду столько лет, и помогаю ему подняться.

– Вон над той ложбиной мы устроим ленч. – Я показываю на старый веревочный мост, который Луи соорудил много лет назад. Он покрылся лишайником и обветшал. Проверяю ногой первую деревянную перекладину, держась за веревочные поручни, опасно качающиеся от моей хватки. Встав на мостик обеими ногами, оглядываюсь на Шона. – Ты идешь?

– Ты решила отомстить мне таким вот образом? – В уголках его губ таится шутливая улыбка.

– Держись крепче. – Я иду по мосту и чувствую за спиной нерешительные шаги Шона.

– Это глубокое ущелье? – Его голос дрожит.

– Гляди не вниз, а перед собой, и ты не успеешь опомниться, как будешь на той стороне.

Спрыгнув на площадку, я подаю ему руку. Он бежит ко мне и обхватывает меня руками.

– Не так плохо, да? – шепчу я ему на ухо.

– Очень даже неплохо. – Он целует меня в лоб, послав теплую волну по моему телу.

Мы выходим на каменный карниз, откуда открывается вид на широкую долину с виноградниками, меня охватывает восторг, как и в тот первый раз, когда мы с Луи купили дом в Шиньи и обследовали эту местность. Луи намеревался покончить с делами и уйти на отдых, когда наш сын поступит в университет. Нас ожидала тут новая жизнь. Шанс проводить время так, как хочется. Охота и рыбалка для Луи. Я растила бы розы и собирала коллекции бабочек. Но как только мы купили этот дом, я стала чувствовать по утрам дурноту. Оказалось, что я опять беременна. Все планы Луи на отдых развеялись как дым. Он продолжил работать, чтобы оплачивать две закладные, учебу нашего сына и нашу новую семью.

Глубинная боль и тоска стискивают мне грудную клетку. Муж не дожил до нынешних дней, не видел, как подрастала Луиза, как его сын окончил университет и получил ученую степень. Моргая и жмурясь, чтобы прогнать непрошеные слезы, я гляжу на мерцающие золотом и багрянцем виноградники и вспоминаю моего Улыбающегося Ангела. Иногда мне кажется, что я слышу его слова: «Думай о хорошем в жизни».

Шон стоит за мной, крепко обхватив меня руками.

– Скажи мне, что ты видишь, m’eudail, моя дорогая?

– Я вижу виноградарей – они работают круглый год, чтобы получить хороший урожай, удаляют мертвые стебли, вносят удобрения, подрезают листья, чтобы солнце могло целовать зреющие грозди.

Я расстилаю на скале шотландский плед с макнейловским узором, который Шон привез мне.

– Почему у тебя нет своих виноградников? – спрашивает он.

– Я хотела бы купить, но, во-первых, мужчины не продадут виноградники женщине, а во-вторых, я пока не могу себе это позволить. – Я выкладываю мягкий сыр Шаурс и багет. – Хватит о делах. – Встряхиваю бутылку шампанского, пробка вылетает из горлышка, и мы смеемся.

Он касается своим стаканом моего; синие-пресиние глаза пронзают мою душу.

– Пусть солнце светит тебе целый день, все идет хорошо, и никаких неприятностей. Пусть те, кого ты любишь, отвечают тебе любовью, и пусть исполнятся все твои желания.

Я пью роскошный нектар, щекочущий пузырьками язык; в нем совсем нет липкой приторности.

– Что ты думаешь об этом шампанском? Для сладости и тела вина мы взяли поздний виноград, но для вторичной ферментации добавили меньше сахара.

Он отрезает кусок Шаурса, кладет в рот и жует очень медленно, как делает всегда. Я жду, когда он дожует и поделится со мной своими мыслями, но он отрезает другой кусок сыра.

– Тебе не нравится шампанское, да? – спрашиваю я.

У него краснеет лоб.

– Нельзя же считать шампанское серьезным напитком, верно? Ведь это не виски.

– Ты купил двадцать ящиков «Поммери». – У меня слегка дрожит голос и трепещет сердце.

Он хватает меня за руку.

– Не обижайся, дорогая. Я хотел тебя поддержать. – Он запрокидывает стакан и пьет одним глотком. – Ах! Гораздо лучше «Вдовы Клико», прямо тебе скажу. – Он целует меня, и я чувствую запах шампанского на его языке.

Пытаюсь наслаждаться его ухоженными, с маникюром, руками, теплым дыханием на моей шее. Но не могу перебороть разочарование. Он унизил мое шампанское, мою мечту, которую я лелеяла десять лет. Нарезаю еще сыра. Мы долго едим и разговариваем.

– Александрин, пойми меня правильно. – Его лоб собирается в морщины. – Я восхищен твоими амбициями. У меня самого никогда таких не было.

Мы смеемся его шутке.

Что ж, он хотя бы трезво смотрит на вещи. Он жил привилегированной жизнью, никогда ни в чем не нуждался. Вероятно, он не может понять, что значат для меня основание дома шампанского, попытка создать что-то совершенно новое и прекрасное и что в конце концов я должна кормить мою семью.

Шон прижимает мои плечи к пледу.

– Мы так долго ждали и наконец-то снова вместе. Давай не будем это разрушать. – Он расстегивает мою блузку, и я не останавливаю его.

Но тут мы слышим чье-то топанье, и тут же из-за скалы появляется Анри. Он покраснел и тяжело дышит.

– А, вот вы где, мадам Поммери.

– Анри. – Я сажусь. – Что случилось?

Анри обводит взглядом расстеленный плед, мои расстегнутые пуговицы, неловкую позу Шона.

– Я беспокоился, что вы снова повредили лодыжку и поэтому так долго не возвращаетесь. – Он вытирает ладонью пот со лба.

Шон заправляет рубашку.

– Ох, приятель, ты ужасно напугал нас.

– У меня все в порядке, – говорю я. – Просто мы любуемся прекрасным видом и устроили тут пикник.

– Да, вид прекрасный. – Барон смотрит на себя, потом выставляет колено и опирается на него, словно позируя художнику.

– Ивонна встревожилась, потому что вы сказали, что скоро вернетесь и поможете с обедом, – говорит Анри.

Я гляжу на часы на моей шатленке.

– Боже мой, я потеряла счет времени. – Убираю в мешок шампанское и сыр.

– Пожалуй, я побуду тут немного, если вы не возражаете, – говорит Шон. Вижу, что он действительно не может встать в данный момент.

– Не торопитесь. – Я целую его в обе щеки. – Ужин будет не раньше восьми.

На обратном пути я следую за уверенным шагом Анри. Каблуки на его башмаках сильно сношены, но штаны все те же праздничные. Он заслуживает прибавку, когда я смогу позволить себе это.

– С вами точно все в порядке, мадам Поммери? – спрашивает он.

– Пожалуйста, Анри, вы согласились звать меня Александрин. А у меня сейчас все нормально. Спасибо, что вы присматриваете за мной. – Каждый вечер, когда я читаю Луизе, я вижу, как он проходит мимо нашего дома. – Вы всегда присматриваете за мной, Анри?

– Да, мадам.

– Александрин.

– Да, мадам Александрин. – Он смеется.

* * *

Моя гордость взыграла на la montagne. И напрасно. Зачем мне обижаться на Шона за то, что он не любит шампанское? Я тоже не очень люблю виски. Я должна дать ему второй шанс.

Вольф лечится сном в своей комнате. Луи, Эмиля и Анри я отправляю поесть в таверне. Это шанс для нас с Шоном насладиться интимным ужином на двоих.

Надеть без посторонней помощи пышное платье с открытыми плечами достаточно трудно. Когда я пытаюсь застегнуть жемчужное ожерелье, подарок мужа, у меня дрожат пальцы. Мир Шона сейчас не ближе мне, чем тогда, когда я встретилась с ним, но в этом отчасти и его привлекательность. Шон явно что-то думает о нашем будущем, раз приехал сюда из Шотландии один. Он знает, как много значит для меня винодельня. Интересно, согласится ли он жить здесь часть года?

Войдя в гостиную, я замечаю, что оконные стекла разрисованы морозным узором. На улице холодно, но в очаге потрескивают дрова.

Шон пьет двойной виски и рассматривает мою коллекцию бабочек, висящую в рамках на стене. Он одет формально в тартановый килт с макнейловским узором и короткую куртку с золотыми пуговицами на груди и манжетах. Мое сердце трепещет при виде него.

Поставив стакан на полку, он глядит на меня так, словно ничуть не разочарован после нашей прогулки.

– Ты прекрасна, Алекс. – Он берет мою руку и целует, послав заряд мурашек по моим венам.

Взяв шампанское, охлаждающееся в серебряном ведерке, я наливаю бокал.

– Шампанское брют из виноградников, которые мы видели с la montagne. – Потом я вспоминаю, что он не любит шампанское, и протягиваю ему виски.

– Каждому свое. – Я улыбаюсь и чокаюсь с его стаканом.

В столовой горят канделябры, стол накрыт фарфором ручной росписи, с фазанами. В вазе букет поздних роз – желтых; это цвет воспоминаний, нежности, дружбы – но не любви. Следуя этикету, я сажусь во главе стола, Шон по правую руку от меня. Мы видим гостиную и горящий очаг.

Шанталь, в черной униформе и чепце, подает прованский суп с тыквой, фенхелем, фасолью каннеллини и красным картофелем из нашего сада. От аромата у меня текут слюнки.

Шон зачерпывает ложку, и я жду его отзыв. Никто не делает такой вкусный прованский суп, как Ивонна.

– Ты пробовала когда-нибудь шотландский суп? – говорит он. – Баранья голень, дробленый горох, репа и лук-порей? Восхитительно. – Он ест еще одну ложку. – Мой повар варит его на ночь Гая Фокса[7]. – Его кустистые брови поднимаются кверху, и он направляет на меня ложку.

Никогда не направлять на собеседника ложку. Этикет для дам.

– Кстати, Гай Фокс будет пятого ноября, – говорит он. – Поедем со мной в замок. Это оглушительно веселое время. Все наши друзья соберутся там.

– Теперь страда закончилась, можно и поехать. Расскажи мне об этом.

Шанталь убирает наши суповые тарелки. Шон почти не тронул свою.

– Передайте Ивонне, что ее прованский суп был magnifique, – говорю я Шанталь и целую кончики пальцев.

Шон не поднимает глаз от скатерти, пока она не покидает комнату.

– Мы не хвалим слуг в замке Бенегал. – Он промокает губы салфеткой.

Если бы даже он ударил меня указкой по пальцам, как это водится в школе, я все равно бы не чувствовала себя более пристыженной.

– На чем я остановился? О, да. Ночь Гая Фокса восходит к 1605 году, когда группе английских католиков не удалось убить короля Якова и посадить вместо него на трон короля-католика. – Он хватает меня за руку. – Скажи, что ты приедешь. Там будут костры, пляски при луне, фейерверки. Все празднуют чистоту шотландских кровных линий.

Чистоту кровных линий.

Возвращается Шанталь и подает нам роскошные блюда с утиным конфи и салатом фризе. Я уже собираюсь сказать ей, как восхитительно это выглядит, но удерживаюсь из-за замечания Шона. Она наливает роскошное винтажное шардоне, которое я выбрала под утку.

Шон накрывает ладонью свой бокал.

– Я предпочитаю красное вино.

– Конечно. – Можно подумать, что я не научилась предполагать разные варианты. – Шанталь, пожалуйста, откройте для барона красное «Поммери». – А себе говорю, что для мужчины не грех предпочитать определенное вино.

– Я пришлю за тобой карету, – говорит Шон.

Я не понимаю, о чем он говорит. Я сбита с толку.

– Но я думаю, что такая современная женщина, как ты, захочет ехать поездом, раз он теперь ходит из Реймса. – Он вытирает нетронутые угощением губы салфеткой. Его лицо пылает. – Алекс, ты избаловала меня, и мне больше никто не нужен. Неужели ты не понимаешь?

Я глотаю шампанское, голова кружится, как гребное колесо.

Он достает из кармана куртки резную деревянную коробочку. Свет канделябров освещает его полное страсти лицо.

– Это тебе, моя дорогая.

У меня трепещет сердце. Я беру коробочку и разглядываю ее. Это скорее шкатулка, отделанная металлом, с гравировкой из кельтских символов.

– Она принадлежала моей матери. – Его брови сходятся на переносице.

Я возвращаю ему шкатулку.

– О нет, Шон. Слишком дорогой подарок.

Он открывает шкатулку и вынимает золотое ожерелье.

– Троичный узел означает три цикла жизни женщины. Дева, мать и мудрая старуха. Моя мать воплощала всех трех этих женщин одновременно, и ты тоже.

Мне тесно в груди.

– Шон, я…

– За тебя, Алекс. – Он чокается с моим бокалом. – И за всех женщин в тебе.

Я глотаю шампанское.

– Ожерелье твоей матери должно храниться в твоей семье.

– Вот именно. – Он усмехается, в его глазах пляшет веселая искорка.

Мое сердце прыгает, как рыба в садке.

– Пожалуй, мы можем обсудить это за коньяком.

– Превосходно. – Он нежно целует меня, и мои губы жаждут большего.

– Сейчас я вернусь, просто хочу освежиться, – шепчу я. Наверху я надеваю шикарное белье, заказанное в Париже. Защипы на лифе и тонкие кружевные оборки на манжетах, переливающиеся бусины по вырезу и пояс из органзы. Взглянув на себя в большое зеркало, я решаю оставить жемчуг, сияющий на моем декольте. Огонь свечей смягчает возрастные морщинки вокруг моих все еще темно-синих глаз. Фигура такая же стройная, как в юности. Он не будет разочарован.

Я приготовилась к этой ночи. Служанка сменила белье, наполнила лампы лавандовым маслом и убавила фитиль. Лепестки роз на подушках. Мы заслужили этот момент. Тогда почему мой желудок сжимается узлом? Я стараюсь оттолкнуть сомнения.

Но когда я спускаюсь по лестнице, внизу, словно мечи, звучат мужские голоса. Шон и Вольф орут друг на друга с красными лицами. Вольф в ночной рубашке, Шон в килте, волосатые ноги у обоих. Меня невольно разбирает смех.

Мужчины поворачиваются и с удивлением глядят на меня. Тут я осознаю, что выгляжу странно в парижском пеньюаре.

– Вам нельзя вставать, месье Вольф, – говорю я, взяв его за руку. – Вы приняли много лекарств.

– Я умираю с голода, – орет он. – Как я могу заснуть на пустой желудок?

Шон берет его за другую руку, чтобы поддержать.

Вольф вырывается.

– Руки прочь от меня, шотландский волынщик.

– Вы не должны разговаривать так с бароном. Я пришлю к вам в комнату поднос с едой, – говорю я.

– Ннееет, – бурчит он. – Я буду есть с вами в столовой.

Я вздыхаю.

– Месье, мы уже поужинали. Теперь мы готовимся ко сну.

Глаза Вольфа останавливаются на моих тапочках с перьями марабу и скользят кверху до моего полупрозрачного лифа. По подбородку течет крупная капля слюны. Он падает в кресло.

– Я сейчас объяснял барону, что Наполеон не такой умный, как принято считать. Его втянули в войну прусский король Вильгельм и канцлер Бисмарк.

– Зачем Франции воевать с Пруссией? – спрашивает Шон, садясь в кресло рядом с Вольфом.

Я наливаю себе шампанского. Зачем Шон затеял с ним разговор, когда я появилась в неглиже?

– Бисмарк намерен объединить земли Германии, а лучший способ для этого – война с другой страной.

– Это в вас говорит лауданум, – возражает Шон. – Немецкие аристократы слишком любят себя, чтобы объединять свои земли.

– Давайте пойдем спать, хорошо? – говорю я.

– Я даже не ужинал, а вам не хватает вежливости, чтобы предложить мне бокал вина! – орет Вольф. – Всего лишь бокал!

Шон наливает Вольфу виски.

– Вы объелись квашеной капустой, дружище. Наполеон не потерпит угроз от Пруссии. Он отличный шахматист. Вы ведь не играете в шахматы, нет, самодовольный нахал?

Я ахаю.

– Нахал? – Вольф со стуком ставит стакан на консоль. – После приезда вы только и знаете, что наносите мне оскорбления. Мне плевать, за каким вы прячетесь титулом; вы просто невыносимы. – Он отталкивается от кресла. – Давайте выйдем и поговорим как мужчина с мужчиной.

Я скрещиваю руки на груди, прикрывая неглиже.

– Сегодня вы не в том состоянии, месье Вольф.

Банкир стучит себя в грудь.

– Этот так называемый барон обозвал меня наглой обезьяной. Он оскорбил мою родину и мое достоинство. Задета моя честь, и я намерен защищать ее на дуэли.

– Я принимаю ваш вызов, – отвечает Шон. Он спокоен, словно берет чашку чая. – Мадам Поммери будет моим секундантом. – Он делает церемонный жест в мою сторону.

Я вскидываю руки.

– Какой абсурд! Перестаньте немедленно!

– Слишком поздно, раз он бросил перчатку, – говорит Шон. – Вы знаете правила, дорогая Алекс. – Каждого дуэлянта должен сопровождать секундант, чтобы гарантировать честное соблюдение правил и достойное завершение. Должен быть и распорядитель.

Распахивается входная дверь, и в нее вваливаются вернувшиеся из таверны мужчины, а с ними – наряженная в шелк Люсиль. Луи сразу идет к бару.

– Кто-нибудь будет крепенькое? – Он наливает несколько рюмок, а Эмиль разносит их.

Анри отмахивается от него и с удивлением глядит на меня. О, да, неглиже.

– Минутку. – Я увожу Люсиль в вестибюль. – Кто вам позволил идти с ними?

Ее лицо становится белее мела.

– Луи попросил меня. Я думала, он спросил у вас позволения.

Я фыркаю с досадой, но круглые черные глаза Люсиль – сама невинность.

– Идите спать. Сейчас же. – Я машу рукой на комнаты служанок за кладовой.

В гостиной Вольф сжимает в пухлых пальцах рюмку.

– Луи будет моим секундантом. – Он опрокидывает жидкость в глотку. – Тогда месье Лубе остается роль распорядителя.

Я нервно сжимаю в кулаке жемчуг.

– Пожалуйста, джентльмены. Давайте уладим это недоразумение. Не надо браться за шпаги. Пожмите друг другу руки.

– Алекс, вы лучше всех знаете – раз вызов принят, честь обязывает нас завершить дуэль, – рычит барон. – Дуэль должна состояться на рассвете.

Вольф вскидывает подбородок.

– Наши секунданты приготовят сабли.

Я с облегчением перевожу дух.

– Ах, месье. Увы, но в Шиньи нет сабель. Значит, дуэль следует отменить.

Луи вытаскивает из-за бара кожаный футляр, и у меня падает сердце.

– Луи, нет. – Я машу рукой. – Эти сабли предназначены для шампанского, а не для дуэли.

Он расстегивает бронзовые пряжки, поднимает кожаную крышку и показывает мужчинам две сверкающие сабли с витыми серебряными рукоятками.

– Вот такие подойдут?

Шон проводит пальцем по лезвию.

– Лезвие очень тонкое.

– Не пытайтесь увильнуть, шотландец, – ухмыляется Вольф. – Примите мой вызов или примите поражение.

– Я не позволю, – говорю я.

– Гребень холма на рассвете, – рычит Шон.

Вот и вся ночная романтика.

20

Заранее проигранный поединок

Всю ночь я ломала голову, как спасти их жизни и честь, и вспомнила про некий обычай, который играет мне на руку. Независимо от исхода дуэли она должна быть украшена шампанским. Раз я секундант, моя обязанность принести шампанское. На льду. И льда побольше. Важнейшая часть плана.

Мы выходим из дома перед рассветом в холодный туман. В руках мужчин качаются фонари; пахнет китовым жиром. Наша мрачная группа молча шагает вверх по холму, слышен лишь хруст камней под башмаками. У меня снова болит щиколотка.

Макнейловский тартановый шарф барона так туго обернут вокруг шеи, что может его задушить. Лоб наморщен, на лице тревога. Я не понимаю причину его беспокойства. Я видела, как он владеет саблей и шпагой; на полках его кабинета лежат многочисленные трофеи. Я не думаю, что он должен волноваться из-за дуэли с рыхлым Вольфом, который днем сидит за столом, а вечерами пьет пиво в «Биргартене».

Луи и Вольф сильно отстали. Вероятно, банкир пыхтит, одолевая подъем. Анри с Эмилем Лубе замыкают процессию; они тащат тележку с саблями и шампанским. Лубе невысокий и сильный, Анри высокий и стройный. Комичная парочка, хотя всем сейчас не до смеха.

– Нельзя ли вам как-нибудь с честью разойтись? – спрашиваю я Шона в тяжелом тумане. – Тогда мы просто устроим пикник с круассанами и шампанским.

Он криво усмехается.

– Тебе всегда хочется всем угодить, не так ли, Александрин? Восхитительная черта. Но время для этого прошло. – Его дыхание обдает теплом мое ухо. – Не бойся, дорогая. Я не проиграю.

– Я беспокоюсь не за тебя, – говорю я. – Месье Вольф самый уважаемый банкир в Реймсе, у него наша закладная. Позор проигрыша если не убьет его, то уж точно прихлопнет.

– Тогда ему не надо было вызывать меня на дуэль, – говорит Шон; ленточки дыхания вырываются из его ноздрей в ледяной воздух. – Дуэли не про то, чтобы убить противника; они устраиваются ради сатисфакции. Дуэлянт восстанавливает свою честь, демонстрируя готовность рисковать жизнью.

– Обещай мне, что не ранишь его. – Мы почти поднялись на холм.

При свете качающегося фонаря я вижу его раздувающиеся ноздри и углы лица, полного решимости. Я попросила невозможное; он не станет жертвовать ради меня честью. Порыв ледяного ветра вызывает у меня дрожь, и я туже запахиваю накидку. Как же вышло, что ситуация так накалилась?

Из-за горизонта выглядывает красный ободок солнца, бросая на дрейфующий туман жутковатый кровавый свет. Эмиль и Анри ставят тележку. Их голые руки покраснели от холода.

– Эмиль, вы раздадите сабли. Согласно правилам вы должны надеть перчатки, – лгу я ему. Взяв сабли голыми руками, он обнаружит, что сабли всю ночь лежали на льду.

Эмиль шарит по карманам и достает пистолет. Выстрел даст старт дуэли.

– У меня нет перчаток.

– Вот, возьмите мои. – Он маленький, и мои перчатки ему подойдут.

Хуууу. Хууу. Хуууууууу. Из густой листвы слышатся хриплые стоны. Сотни ярко-оранжевых глаз вспыхивают среди ветвей – сердитые совы хотят нас прогнать.

Подходят Луи и Вольф. Банкир тяжело дышит и наклоняется, упираясь руками в колени.

– Месье Вольф болен, – говорит Луи. – Он не может участвовать в дуэли.

Вольф выпрямляется.

– Ничто не удержит меня от стремления защитить мою честь. Вы должны позволить нам выполнить задуманное.

Груз чести сдавливает мне легкие.

– Месье Вольф, я прошу вас отказаться от дуэли, чтобы нам потом не страдать от последствий. Пожмите друг другу руки и разойдитесь как джентльмены.

Шон и Вольф глядят друг на друга без намека на примирение.

– Мадам, вы не должны вмешиваться в мужские дела, – говорит барон.

Его высокомерный тон действует на меня как холодный душ.

– Эмиль, представьте оружие. – Я слышу, как мой голос дрожит от злости.

Эмиль открывает крышку футляра. Из-под фетра поднимается пар. Я молюсь, чтобы никто не заметил лежащий под саблями лед.

Мы с Луи раздаем дуэлянтам замороженное оружие, и они расходятся на противоположные края хребта. Руками в перчатках сжимают кованые рукоятки и размахивают саблями в воздухе, готовясь к поединку. Восходящее солнце озаряет площадку оранжевым светом.

Эмиль Лубе мрачно выходит вперед.

– Джентльмены, встаньте спина к спине с вашим противником.

Барон встает в позицию, его благородное лицо стало твердым, как камень. Я ни за что не хочу снова увидеть такое выражение. Вольф с колебаниями следует его примеру и кивает мне, словно он защищает мою честь. Я недовольно трясу головой.

Полоса тумана заслоняет их от меня, но голос Лубе прорезается сквозь него, словно трубы небесного воинства.

– Позвольте напомнить вам, что вы сражаетесь за вашу честь. Помолитесь, ибо один из вас будет повержен.

Солнце уже поднялось над горизонтом, тучи клубятся над нами, словно болотная ряска. Солнечный свет спорадически пробивается сквозь них на дуэлянтов. Сцена становится еще более странной, когда из темной тучи начинает падать снег. Мокрые хлопья шлепаются мне на лицо – и это сигнал. Проснись. Останови эту трагедию, пока еще не поздно.

– Разойдитесь на пять шагов и повернитесь лицом к противнику, – командует сквозь снег Эмиль. Тени дуэлянтов отходят прочь друг от друга и поворачиваются.

– Луи, объяви правила нашего дома, – говорю я.

Он прочищает глотку, как когда-то делал его отец.

– Дом Поммери принял решение, что эта дуэль чести будет вестись не до смерти, а только до первой крови.

– Чушь, – говорит Вольф. – Тогда это не дуэль. Я требую полной сатисфакции.

– Согласен, – говорит Шон. – Честь не защищается каплей крови.

Луи в панике подходит ко мне.

– Маман, сделайте что-нибудь. Мы не можем допустить, чтобы они убили друг друга.

– Они не убьют, – тихо говорю я, сжав ему руку.

Эмиль Лубе поднимает пистолет в воздух, нажимает на спусковой крючок, и янтарный разряд летит через снежные хлопья.

Снег падает так густо, что я слышу только стук сабель. Не резкий звон металла о металл, как ожидаешь, нет, замороженные сабли звучат при ударах как барабанные палочки.

Барон кружит вокруг Вольфа, направляя на него саблю, как бы дразня его, так укротитель дразнит льва.

Вольф беспорядочно машет саблей, но Шон отскакивает в сторону. Они кружатся и кружатся, сабли рассекают воздух, чуть-чуть не достигая цели. Моя тревога возрастает с каждым взмахом сабли. Кровь пульсирует у меня в ушах. Я молюсь моему Улыбающемуся Ангелу. Если мой план не сработает, наша жизнь будет навсегда омрачена этим днем.

Взгляд барона твердеет; его сабля занесена над Вольфом, над его ключицей, и сейчас последует удар.

У меня все обрывается внутри.

– Шон, не надо. Ведь мы договорились, что дуэль продолжается до первой царапины. Только до царапины.

Шон наклоняет голову и поднимает брови, обдумывая мою мольбу.

Но Вольф тут же пользуется такой заминкой и ударяет саблей по шее барона.

Я кричу и бегу к ним.

– Александрин, стойте. – Анри удерживает меня.

Чудо из чудес. Сабля Вольфа ломается о шерстяной шарф Шона и звякает о камни. Вольф таращит глаза на разбитое лезвие, наклоняется и раскрывает рот. Его тошнит.

Я вырываюсь из рук Анри и бегу к Шону.

– Ты ранен?

Барон вытирает щеку, потом глядит на ладонь. Только царапина на щеке от сабли.

Я осеняю себя крестом и бормочу благодарственную молитву. Мой план сработал. Аллилуйя. Я промокаю щеку Шона моим носовым платком.

– У него кровь. У него кровь. – Вольф бьет по своим коленям, по бедрам, а подошвы его башмаков пляшут какую-то немецкую джигу. – Я победил. Я победил. Мадам Поммери, вы должны объявить меня победителем.

Я прижимаю платок к щеке Шона.

– У вас сломалась сабля. Это нельзя считать победой, – отвечаю я. – Луи, объяви ничью.

– Какая ничья? – орет Вольф. – Это издевательство. Я победил и требую это подтвердить.

Анри хватает его за руку и хочет увести прочь.

– Пожалуйста, уходите, месье Вольф. – Все закончилось.

– Я не уйду, пока вы не объявите меня победителем. – Вольф топает ногой.

Барон подходит к банкиру. Он выше него на целую голову.

– Вы правы, месье Вольф. – Он протягивает руку. – Вы победили в дуэли.

Вольф хватает руку барона обеими руками.

– Вы слышите, мадам? Ваш барон играет по правилам.

Я нерешительно открываю шампанское, но Шон уже идет, не оглядываясь, вниз по склону и исчезает в снежной мгле.

Моя лодыжка снова распухла, и Анри помогает мне спускаться, поддерживая под руку и за талию. Рейнар Вольф хвастается всю дорогу, остальные молчат.

Когда мы подходим к коттеджу, Шон уже собрал вещи и уехал. Его честь была задета, а для него это самое важное.

* * *

Я ничего не слышу от барона до моего дня рождения в апреле. Шон присылает изысканный музыкальный ящик с росписью: джентльмен и леди на пикнике на берегу пруда на фоне шотландского пейзажа и замка Бенегал. Сцена как раз из наших воспоминаний, а музыкальный ящик играет песню, которую часто пел мне Шон: «Приди туда, где милая моя лежит, мечтая».

Конечно, я тут же пишу ему письмо с благодарностью. Но ответа не получаю.

Часть III

1870–1871

Ты можешь излучать пассионарность, но без дисциплины и старания все равно не сумеешь добиться высшего результата.

Жанна Александрин Поммери

21

Нежданно, как волос в супе

1870 год. «Мадам Жанна Александрин Поммери произвела революцию в производстве шампанского, создав шампанское брют». Газета «Лондон Геральд» дрожит в моих пальцах. Кажется, популярность «Поммери» распространяется в Соединенном Королевстве с быстротой лесного пожара, и все это благодаря стараниям Адольфа Юбине, разместившего нашу рекламу во всех газетах и журналах. По сравнению с сухим, прозрачным и шипучим «Поммери» сладкое шампанское кажется теперь старомодным. Шампанское «Поммери» появляется в каждой винной карте Spiers & Pond и продается в сотнях лондонских отелей и элегантных баров. Юбине даже сумел устроить, чтобы шампанское «Поммери» было представлено в новом трансатлантическом круизе от Cunard.

Кажется, другие владельцы домов шампанских вин весьма огорчены нашим успехом. Когда я вижу их на улице, они переходят на другую сторону, избегая встречи со мной.

Меня это мало волнует, вместо этого я прилагаю все силы, чтобы соответствовать требованиям, выдвинутым Юбине. Мы вынуждены расширить наше хранилище в Бют-Сен-Никез для более длительного хранения бутылок.

Луи и Анри слишком заняты отправкой заказов, поэтому я беру Бют-Сен-Никез на себя и нанимаю братьев Нэр, чтобы они надзирали за французскими и бельгийскими горняками. Объем работ оказался гораздо более обширным, чем я думала, – восемнадцать километров туннелей.

Работы идут невероятно медленно. Проливные дожди наводняют пещеры и делают работу неприятной и опасной. Сама я командую артелью крестьян и нищих, которых привожу из Сен-Реми в помощь горнякам: мужчины носят тяжести и работают совковыми лопатами, женщины поднимают лебедками на поверхность холма ведра с щебнем и землей.

В качестве дополнительного стимула для моих работников я говорю им, что они могут оставлять себе все, что найдут под землей – сокровища из прошлых столетий. Некоторые из их находок весьма примечательные – серебряные канделябры, золотые чаши, фарфоровая посуда, куклы ручной росписи.

В тридцати метрах от поверхности холма Жером Нэр коренастый мужчина с черными от угольной пыли порами командует горняками, которые строят сложную сеть туннелей и больших подземных залов. Их кирки и ломы вонзаются в камень с оглушительным грохотом и скрежетом. Работники жалуются на угольную пыль, и я раздала всем банданы, чтобы они закрыли свои носы и рты.

Жером Нэр находит меня, когда я подношу к лебедке ведра с щебенкой.

– Ох, мадам Поммери, наверху, кажется, назревают неприятности. – Его мохнатые брови сходятся в сплошную линию. – Люди у ворот спрашивают, что мы тут делаем. Я не знаю, что им ответить.

Я вытираю пыльное лицо носовым платком, вышитым Луизой, она настоящая мастерица, и ее работы гораздо изящней, чем мои.

– Благодарю вас, Нэр. Я выйду к ним.

У меня все сжимается внутри. Если мы потеряем Бют-Сен-Никез, то останемся без наших хранилищ, не говоря уж о том, что эта тяжелая многомесячная работа окажется напрасной. Если даже я найду новое место для всего этого шампанского, нам придется переносить бутылки в разгар ферментации, а это губительно для вина.

Я придерживаю одной рукой юбки, мокрые башмаки скользят по замшелым деревянным ступенькам, с которых стекает вода после утреннего дождя. Гляжу на синий клочок неба и думаю, думаю. Мне надо сказать что-то такое, что позволит нам продолжать здесь работы.

Полдюжины мужчин толпятся возле роскошных карет. Я стряхиваю с юбок меловую пыль, тяжело вздыхаю и иду к ним. Машу рукой и улыбаюсь, собрав все свое самообладание.

Рейнар Вольф стоит впереди всех. Конечно же, без него не обошлось. Я узнаю почти всех: мэр Верле, доктор Дюбуа и доктор Анруа, владельцы шерстопрядильных фабрик, коммерсанты, несколько владельцев домов шампанского. Мы бываем вместе в церкви, на праздниках урожая, на похоронах и свадьбах. Я знаю их жен и детей. Я знаю их скелеты в шкафу, а не на кладбище. Несмотря на знакомые лица, у меня все переворачивается внутри, когда я приближаюсь к ним.

– Добрый день, месье, – говорю я самым певучим голосом. – Что привело вас сюда, за городские ворота?

Солнце светит прямо на растущее брюхо Вольфа, которое нависает над его клетчатыми брюками. Слишком много пива глотает в «Биргартене».

– Мадам Поммери, – произносит Вольф. – Городскому совету Реймса стало известно, что вы незаконно пользуетесь городской собственностью.

– Простите меня, если я ошибаюсь, месье, – возражаю я, – но, насколько мне помнится, совет утверждал, что город Реймс не ответственен за ликвидацию этой полной крыс свалки, потому что она находится за городскими стенами.

Мужчины хмуро переглядываются.

Доктор Дюбуа гладит свою бородку.

– При всем уважении, мадам Поммери, это не дает вам право занимать землю.

Вперед выходит мэр Верле.

– Мы вынуждены настаивать, чтобы вы немедленно освободили территорию.

Я расправляю плечи и собираю остатки сил.

– Насколько я помню, жители Реймса много раз просили совет расчистить Бют-Сен-Никез. Ужасная вонь достигает города всякий раз, когда ветер дует со стороны свалки. Горожан беспокоит распространение крыс, которые разносят болезни. Люди, забирающиеся на этот холм, часто падают в провалы и получают травмы. Доктор Дюбуа может подтвердить, что я тоже провалилась в крайеры и растянула лодыжку. И все же мэр и городской совет до сих пор ничего не делают и не расчищают свалку.

Мэр выпячивает грудь.

– У нас нет на это средств.

– Но вы тем не менее обложили горожан налогом, который пошел на перестройку Наполеоном Парижа, – возражаю я, обводя взглядом их недовольные лица. – Неужели горожане не вправе решать, как совет должен распорядиться их деньгами?

– Что делает совет – не ваша забота, мадам Поммери, – заявляет мэр. Десять членов совета сердито сверкают глазами.

Моя мысль формируется за секунду до того, как слова слетают с моих губ.

– Мэр, я предлагаю вам сделку. Я очищу этот участок и поставлю это в заслугу городскому совету, если вы захотите устроить свалку подальше от города в безопасном месте.

– Она пытается украсть у нас из-под носа городскую собственность, – говорит доктор Анруа. – Надо положить конец этому.

Мужчины сгрудились и переговариваются жестким шепотом.

Вольф отводит меня в сторону.

– Мадам Поммери, вы ведь не хотите выступить против отцов города. Вы испортите вашу репутацию – личную, деловую и семейную.

– Просто мне требуется место для хранения моего шампанского. Неужели это преступление?

– Вы – столп приличий в этом городе, – говорит Вольф. – Я заклинаю вас – остановитесь и принесите извинения перед городским советом. Спасите себя от дальнейшего конфуза.

Он возвращается к отцам города.

– Мадам Поммери, – кричит мэр. – Вы рискуете навлечь серьезные последствия для вашей винодельни и лично для вас, если немедленно не освободите Бют-Сен-Никез. – Отцы города подкрепляют его слова важными кивками. – Мы вернемся через неделю, чтобы убедиться, что вы покинули это место.

Я провожаю взглядом их кареты, движущиеся в сторону города.

– А если я не подчинюсь?

* * *

Мэр Верле и городской совет возвращаются, как и намеревались.

– Ты уверен в этом, Луи? – спрашиваю я, когда мы идем к ним.

– Я готов поспорить на мою ученую степень, маман. – Он берет меня под руку, и это придает мне уверенности.

Позади нас на холме наши работники сваливают камни, поднятые на лебедке, в растущую груду.

Отцы города кудахчут, словно курицы-наседки:

– Неслыханно. Неподобающе. Возмутительно.

Вольф подходит к нам, загораживая от мужей из городского совета.

– Луи, сделайте, как я говорю, и мы избежим насилия. Отвезите вашу мать домой и оставайтесь там до моего приезда.

– Как это понимать, Вольф? – кричит мэр Верле. – Вы сказали, что все уладили с ними.

– Мы никуда не уйдем, – заявляю я, отмахнувшись от Вольфа. – Отойдите в сторону.

– Вы нарочно это делаете, чтобы досадить мне, – ворчит он.

– Не думайте, что мы будем снисходительными, потому что вы женщина, – говорит мэр.

Я проталкиваюсь мимо Вольфа.

– Уважаемые господа, позвольте представить моего сына, месье Поммери. – Луи бледнеет от волнения, но я продолжаю. – Объясни, что дает Поммери право на Бют-Сен-Никез.

Мой сын достает документ и протягивает его мэру.

– Последний владелец Бют-Сен-Никез умер больше ста лет назад, и после этого холм оставался ничейным.

– Поэтому мы пошли к городскому клерку и немного заплатили ему, – добавляю я.

– Вы так просто не отделаетесь, – горячится Вольф. – Правда, мэр?

– Сделка представляется мне действительной, но метод, каким она достигнута, весьма сомнительный, – говорит Верле.

– Если вы сумеете найти какой-нибудь изъян в нашей сделке, можете обратиться к моему адвокату, – говорю я.

Мэр Верле поднимает глаза от бумаги.

– Кто ваш адвокат, мадам?

Я хлопаю Луи по плечу.

– Мой сын, месье Поммери.

Луи выхватывает документ из рук мэра.

– Копию вы найдете у городского клерка.

– Мы с удовольствием побыли бы с вами, но нам нужно работать, – говорим мы и поднимаемся на холм, а отцы города так и стоят с разинутыми ртами.

– Вы были полны злорадства, маман, – говорит Луи. – А ведь вы сами учили нас, что злорадствовать грешно.

– Я знаю. Но я не смогла удержаться. – Я хлопаю его по руке. – Ты был великолепен.

* * *

В следующий раз, когда я встретилась с мэром Верле, ситуация изменилась, и не в нашу пользу. По сути, вся страна сошла с ума.

В семь часов утра тревожные колокола ратуши Отель-де-Виль созывают всех горожан Реймса. Люсиль остается с Луизой, а мы с Луи бежим узнать новости. К нам присоединяется Анри Васнье, потому что он уже был в винодельне и готовился к работе. Прибавку к жалованью он неплохо использовал – теперь на нем новые сюртук и панталоны, и они ему весьма идут. Что ж, он заслуживает поощрения.

Мы заходим во двор ратуши, и нам вручают маленькие французские флажки. Мы теряемся в догадках. Может, императрица Евгения снова беременна? Или умер кто-то из государственных мужей?

Городские глашатаи в красно-серой униформе дуют в охотничий рог, успокаивая толпу. Мэр Верле поднимает мегафон и читает письмо императора Луи Наполеона, обращенное к гражданам Франции.

«Французы, бывают торжественные моменты, когда национальное чувство чести яростно встает с неодолимой силой, доминируя над всеми частными интересами, и определяет судьбу страны. Для Франции наступил один из таких решающих моментов. Пруссия вступила на тропу агрессии, провоцирует недоверие, вынуждает нас повышать боеготовность, усиливает неопределенность и страх. Наша страна восприняла такое обращение с огромным раздражением, во Франции со всех сторон звучат призывы к войне. Я встаю во главе нашей доблестной армии из любви к долгу и стране. Франция призывает всех наших мужчин взяться за оружие и выступить против врага. Да благословит Бог наши усилия!»

Собравшаяся толпа взрывается яростными протестами, ее охватывает паника.

– Не может быть и речи о том, чтобы Испания выбрала прусскую королеву, правда? – шепчу я на ухо Луи.

Ярость в его глазах пугает меня.

– Вот как раз поэтому война и началась, – говорит он. – Одержимый властью правитель не боится жертвовать своими гражданами, чтобы добиться своего. Французы для него не более чем оловянные солдатики.

– Но он так много сделал для Франции, – возражаю я. – Школы второй ступени для мальчиков, улучшение дорог и систем канализации. Париж стал при нем самым красивым в мире городом.

Луи раздраженно фыркает.

– Ценой выселения трехсот пятидесяти тысяч парижан из центра города подальше от его дворца. Люди лишились своих домов и работы.

Снова звучит охотничий рог, и городской глашатай кричит с портала ратуши.

– Нижеследующие граждане должны явиться сюда для прохождения обязательной службы в 9 часов утра в субботу.

Я хватаю Луи за руку.

– Наполеон набирает людей в армию?

– Вот я и говорю тебе, – отвечает он. – Мы для него не более чем оловянные солдатики.

У меня звенит в ушах от охотничьего рога. Нет, не может быть такого.

Глашатаи начинают выкрикивать имена из моих знакомых семей, и каждое для меня словно удар под дых. Недавнее ликование толпы уже сменилось отчаянными рыданиями. Как можно по прихоти Наполеона забирать наших мужчин и оставлять семьи без кормильца? Все мужчины с восемнадцати и до сорока должны уехать через два дня. Многие ли из них вернутся домой?

Когда глашатаи называют Анри Васнье, резкая боль сжимает мне ребра. Но он не единственный из моих работников. Звучат и другие имена, и каждый раз иглы пронзают нутро. Только глухой и немой Дамá остается со мной, больше никого, а ведь стремительно приближается время сбора винограда.

Но когда звучит имя Луи, у меня меняется зрение. Я вижу младенца Луи у меня на руках, первые шажки моего сына, пухлые ручки, обнимающие меня за шею, мокрый младенческий поцелуй на моей щеке.

– Мадам Поммери. Александрин, – слышу я, но ничего не вижу. Дуновение аммиака, и я вижу лица Анри и Луи, склонившихся надо мной как ангелы.

– Маман, все будет хорошо, – говорит Луи. – Давайте мы отведем вас домой. – Анри берет меня под руку, Луи с другой стороны, и они ведут меня домой, обсуждая по дороге, как подготовиться к сбору урожая, который они пропустят.

Я останавливаюсь и высвобождаюсь из их рук.

– Они не имеют права забирать вас обоих из винодельни перед сбором урожая. Я не потерплю этого. Я сейчас вернусь и поговорю с мэром Верле.

Но у мэра связаны руки. Согласно приказам Наполеона список новых рекрутов не подлежит изменению. Если кто-то не явится, его ждет тюрьма. А этого я не пожелаю никому, после того как я навестила там мать одной из моих девочек. Мертвый холод тех серых стен много дней отдавался болью в моих костях. По грязному полу бегали крысы и выгрызали с оловянных тарелок крошки пищи. Бедная мать худыми, как у скелета, пальцами протянула мне что-то сквозь прутья. Ожерелье с крестом, чтобы я передала его дочери. Она умерла от голода или чего-то похуже. Я до сих пор вздрагиваю от ужаса при воспоминании об этом.

* * *

Через два дня Анри, Луи, Луиза, Люсиль и я садимся в экипаж и едем на вокзал железной дороги. Угрюмый проливной дождь, стучащий по крыше, не идет ни в какое сравнение с нашим подавленным настроением. На вокзале мы стоим под зонтами вместе с другими семьями, обнимаемся, плачем и говорим последнее прости.

Луи целует сестренку, и она прикусывает нижнюю губу, прогоняя слезы. Когда приходит моя очередь, я крепко обнимаю его и кладу ему в ладонь медаль Святого Христофора.

– Маман, мы вернемся домой, как только сможем, – говорит он дрожащими губами.

– Я буду ждать тебя с распростертыми объятьями, – повторяю я слова, которые говорила ему в детстве.

Когда кондуктор дует в свисток, Луи нежно обнимает Люсиль, и на его красивом лице я вижу тревогу и тоску.

Молодая женщина в отчаянии, ее хрупкие плечи трясутся от рыданий, когда она прижимается к нему.

Я одновременно тронута и шокирована. Шокирована тем, что не замечала этого раньше. Тринадцать лет назад Люсиль появилась в Сен-Реми с еврейскими беженцами, и я привела ее домой, чтобы она нянчила Луизу. Мне нравились ее доброта и веселый нрав. Когда Луиза подросла, Люсиль стала в моем доме экономкой. Она наша служанка. Она еврейка. И она любит моего сына?

Кто-то берет меня за руку.

– Простите, Александрин, – говорит Анри. – Но кто я такой, чтобы говорить вам о них?

Нас окутывает теплое облако пара, оставляет на его лице росу. Я привстаю на цыпочках, чтобы поцеловать, но он не поворачивает голову, и я целую его в губы, целую, не хочу останавливаться. Плотина эмоций прорывается во мне, я вытираю мокрые щеки.

– Я… я хочу, чтобы вы остались в живых, Анри. Возвращайтесь скорее домой.

– Все по местам! – орет кондуктор и дает три долгих свистка.

Пронзительный звук сверлит мне уши.

Анри крепко прижимает меня к груди, придавив мои руки. Его полные страсти глаза говорят обо всем без слов. Губы требуют еще одного поцелуя. На этот раз не случайного, не печального прощания. Этот поцелуй мог бы пережить самую темную ночь.

– Я сберегу Луи для вас. – Он подносит мои пальцы к губам и отходит, оставив во мне отчаянное желание вернуть его.

Анри и Луи прыгают в поезд, когда большие железные колеса скрежещут, набирая скорость.

Откуда ни возьмись появляется Дамá. В руке у него крошечная клетка с голубем. Дамá проскальзывает мимо меня и протягивает клетку Луи. Луи берет ее и, взглянув на нас в последний раз, уходит в вагон.

Локомотив пыхтит и сипит, железные колеса крутятся. Солдаты прижимают руки и носы к стеклам. Жены и любовницы воют и рыдают, вытирая влажные глаза белыми платочками. Дети бегут вслед за поездом до конца платформы.

– Когда они вернутся, мадам? – спрашивает Люсиль. Ее рука прижата к животу, и ко мне приходит понимание, что она носит ребенка Луи.

Тут мне становятся кристально ясной незначительность человеческих конструкций в виде классов и религий. Любовь и уважение растворяют их.

Я беру ее руку и сжимаю.

– Они уезжают ненадолго, Люсиль. Просто Наполеон хочет показать Пруссии свои военные мускулы. Как только он это сделает, наши мужчины вернутся домой.

Наши мужчины? Только теперь я понимаю, что прятала чувства к Анри за незначительными соображениями о возрасте и положении, и вот теперь, когда его увозят прочь, они со всей страстью появились на поверхности. Теперь, когда его нет, тоска растет и растет.

* * *

Небо свинцово-серое, но дождь перестал, и булыжник на опустевших улицах Реймса странно блестит. С вокзала идут только женщины, дети и старики. Возле нашей двери останавливается карета; из нее выходит месье Вольф в блестящем цилиндре и костюме-тройке.

– Ах, мадам Поммери. – Он приподнимает шляпу. – Я не увидел вас на вокзале. Так много народу.

– Почему вы не поехали на войну? – Мой голос звучит жестко.

Лицо Вольфа краснеет за рыжей бородой.

– Я прусский гражданин, мадам. Здесь, в Реймсе, много мужчин из Пруссии и других земель Германии – никто из нас, конечно, не призван в армию.

– Вы живете здесь столько лет и все еще гражданин Пруссии? – Я пытаюсь открыть дверь. Ключ не подходит, и я пробую другой. – Вы извините нас, месье Вольф, или мне следует называть вас герр Вольф? – Ключ наконец поворачивается, и я жестом велю Луизе и Люсиль зайти внутрь.

– Постойте, мадам. – Вольф выставляет перед собой ладонь. – Я хочу предложить мою помощь, пока ваши мужчины на войне. Я могу вам чем-то помочь?

Зернышко надежды.

– Пожалуй, вы можете кое-что сделать, месье. Вы могли бы не брать с меня залоговую плату до окончания войны.

Он морщится.

– Ооооо, боюсь, что только не это. Мои прусские патроны объявят меня предателем, если я дам врагу какую-либо отсрочку от платежа.

– Так мы враги? – Мой желудок наполняется льдом.

– Конечно же, не вы лично, мадам. Просто Германия и Франция. Если я могу сделать что-то именно для вас, я к вашим услугам.

Энергия покидает мое тело.

– Без работников не будет никакой страды. Если вы не собираетесь рвать виноград, больше вы ничем мне не поможете.

22

Держа сердце в руке

Луиза уже спит, а я сижу в салоне возле очага. Меня окружают пустые кресла и диван. Пламя бросает мрачные тени на стены с лепниной под потолком. Я чувствую себя одинокой и безутешной.

Феликс прыгает мне на колени.

– Что нам теперь делать, Феликс? – Я глажу нашего домашнего матагота, но его мурлыканье лишь усиливает невеселые раздумья. Мужчины ушли на бессмысленную войну. Люсиль носит в животе моего внука? Скоро уборка винограда. Залоговый платеж Вольфу всегда висит надо мной, как петля виселицы.

На ковре «савоньери» слышатся легкие шаги.

– Можно присоединиться к вам?

Люсиль несет поднос с изысканной бутылкой ручной росписи и двумя бокалами.

– Что это?

– Извините, мадам. – Она наливает рубиновую жидкость в маленькие, деликатные рюмочки. – Ликер де Фрамбуаз из Эльзаса.

Она протягивает мне рюмочку. Я жестом показываю на кресло рядом со мной и потихоньку пью ликер.

– Хммм, как свежая малина с перечным послевкусием.

Она робко улыбается.

– Мой отец трудился в винодельне, где делали такой ликер, пока его не бросили в тюрьму.

– В тюрьму? – Новый шок.

– Они узнали, что он еврей, и обвинили его в краже. Он умер в тюрьме. – Она держит рюмку на свет.

– Я думала, что в Страсбурге лучше с антисемитизмом.

– После революции евреям позволили жить в Страсбурге, но это не значит, что их там приняли. Там до сих пор для них действуют дополнительные налоги и правила. Люди находят много поводов для ненависти к евреям. Бьют окна, жгут лавки и мастерские, наносят побои. Случаются даже убийства. – Она содрогается. – Антисемитизм – неизлечимая болезнь.

За все годы, что Люсиль работала в моем доме, она никогда не разговаривала со мной так долго. После работы она всегда уходила к себе. И я тоже не расспрашивала ее ни о чем.

Подливаю нам ликер.

– Сколько времени у вас с Луи были эти… эти тайные отношения?

Она складывает тонкие пальцы в молитве.

– Мы с Луи живем в браке, мадам Поммери. – На ее пальце я вижу кольцо, впервые вижу. Овальный гранат, вокруг мелкие бриллианты. Это кольцо моя маман подарила перед смертью Луи.

Шок и стыд пронзают мою грудь.

– Давно? – Я гляжу на кольцо, не решаясь поднять глаза.

– Примерно через год после того как Луи стал помогать вам в винодельне.

– Значит, три года? И вы держали все в секрете?

Люсиль опускает голову.

– Луи сказал, вы не одобрите, что он женился на служанке, тем более на еврейке. Он пытался найти подходящий момент для разговора с вами, но так и не нашел. А потом нам уже было стыдно признаваться, стыдно, что мы так долго утаивали это от вас.

Пламя умирает, кислород высосан из комнаты. Мой родной сын не доверяет мне свои истинные чувства. Сняв с коленей Феликса, я шевелю угли и подкладываю парочку поленьев.

– Луи должен бы знать, что у меня никогда не было предубеждения против евреев.

Она смотрит на меня, и ее лицо светится, как луна.

– Я приняла католичество. – Достав из-за ворота деликатный крестик, она показывает его мне.

– Но, Люсиль, вы были такой благочестивой в вашей вере.

Феликс прыгает к ней на колени, и она гладит его по спине.

– Бог все-таки слышит мои молитвы.

Оживший огонь бросает золотой свет, словно благословение, на эту молодую женщину, мою постоянную компаньонку. А теперь мою невестку.

Мое сердце переполняется нежностью. Я протягиваю к ней руку.

– Добро пожаловать в нашу семью, Люсиль. Я очень счастлива, что вы с нами.

– Я говорила Луи, что у вас большое и доброе сердце, мадам. – Люсиль улыбается. Я качаю головой.

– Больше не зовите меня «мадам».

Она заглядывает мне в глаза.

– Можно звать вас la belle-mère? – Звучит так мило, когда она произносит это.

Я обнимаю ее и чувствую, как бьется сердце. Люсиль и ее ребенок – моя семья. Мы вместе пробьемся через эту ужасную войну.

* * *

Мои надежды на быстрое завершение войны не сбываются, когда Отто Бисмарк, прусский канцлер, объединяет все двадцать пять земель Германии для борьбы с Францией. Как говорит на воскресной проповеди отец Питер, Самсон сражается с Голиафом, но Господь на нашей стороне, и Франция победит.

Но ведь Бог – он Бог для всего человечества, и я искренне сомневаюсь, что он выбирает чью-то сторону.

Виноград не будет ждать конца войны. Самый жаркий август, какой только все помнят, заставляет грозди созревать раньше обычного. Без наших мужчин, без их помощи мы потеряем весь урожай этого года. Люсиль уговаривает меня нанести визит в некое место. Я никогда не думала, что когда-нибудь пойду туда.

Затейливая железная решетка стонет и со звяканьем закрывается за нами. Я иду, полная сомнений. Дворец «Альгамбра», в отличие от других зданий Реймса, построен в мавританском стиле. Три этажа, узкие арки на фасаде, возле каждого окна таинственно горят медные луковицы фонарей.

Куртизанки позируют в арках окон, глядя на прохожих. Но почти все наши мужчины на войне, и занята только одна девушка – ее занавеска задвинута. Остальные накрашенные дамы машут нам из окон, когда мы проходим через мозаичную арку, в которой блестят кварц и слюда.

– Вы знаете их? – спрашиваю я.

– Близко. – Люсиль робко улыбается. – Я стираю их белье в обмен на аренду их каретного сарая.

– Умница, – говорю я.

Куртизанки наряжены в экзотические костюмы: рыжая гейша с алебастровой кожей и россыпью веснушек в бирюзовом кимоно со стрекозами. Я вижу даже индейскую скво с блестящими черными волосами, в куртке из оленьей кожи с бахромой, на лбу – расшитая бисером лента.

– Как же мадам Шахерезада находит девиц со всего света? – спрашиваю я.

– У них внизу находится большая костюмерная. Девушки надевают каждый день что-то новое, – объясняет Люсиль и дергает за веревку. Оглушительно звучит гонг.

Дверь открывает пышная женщина в тонких шароварах и расшитом бисером корсаже, подчеркивающем пышную грудь, посыпанную мерцающей слюдяной пудрой.

– Мадам Поммери, позвольте вам представить мадам Шахерезаду.

Шахерезада удивляет меня реверансом.

– Для меня большая честь познакомиться с вами лично, мадам Поммери. Я вижу вас только в Сен-Реми.

Я удивленно поднимаю брови.

– В церкви я закрываю лицо мантильей, чтобы меня не узнали. – Ее рука загораживает нижнюю половину лица, оставив лишь огромные глаза цвета барвинка, подведенные углем.

– Да, конечно. Теперь я припоминаю. Я видела, как вы молились Улыбающемуся Ангелу, – говорю я.

– Мой святой покровитель, – говорит она. Из ее дома веет голубоватый дымок, приторно-сладкий.

– Мой тоже. – Я прижимаю ладонь к груди, стараясь не кашлять.

– Вы зайдете в дом? – Она поворачивается и жестом приглашает меня в салон. Наряженные в шифон женщины, полуприкрыв веки, сосут трубку наргиле, вздыхают, хихикают и выпускают клубы дыма. Черные кошки бродят по салону и трутся об их ноги. Босой евнух берет уд, и я вздрагиваю от пронзительных звуков.

– Если вы не возражаете, мы останемся за порогом. – Люсиль сжимает мою руку, подбадривая меня. – У мадам Поммери к вам просьба.

Шахерезада выставляет ладонь, на которой видны полоски хны.

– Мы и так каждый месяц жертвуем деньги на приют – спросите отца Питера. Мы высоко ценим все, что вы делаете там для наших детей.

– Я знаю о ваших щедрых пожертвованиях, – отвечаю я, страдая от некомфортного прилива. – Вообще-то, я пришла к вам с предложением, которое может быть выгодно нам обеим. На виноградниках достаточно крестьян, чтобы собрать урожай, но винодельня «Поммери» нуждается в помощи для изготовления вина. Иначе мы потеряем весь урожай.

– Вы хотите, чтобы мои девочки делали физическую работу? – Она морщится.

Я хмыкаю.

– Разве они не этим занимаются постоянно?

– Сколько? – Она щурит глаза.

– Я заплачу им столько же, сколько получали мои мужчины.

Она выпячивает нижнюю губу.

– Девочки ничего не знают о реальной работе.

За занавеской визжит куртизанка.

– Ты-ты-ты извращенец! – После этого она швыряет мужские туфли, и они кувыркаются вниз по лестнице.

Клиент бежит за ними в исподнем, поскальзывается на ступеньках и кубарем падает вниз, рыча и ругаясь. Это Вольф собственной персоной. Куртизанка швыряет вслед ему сюртук, панталоны, рубашку и жилет, и они падают на него.

Мне надо поскорее уйти отсюда, пока он меня не увидел, и я торопливо говорю на ухо Шахерезаде:

– Пришлите девочек в «Поммери» утром в понедельник к девяти часам.

* * *

Наши старые амбарные двери распахнуты настежь под нескончаемым дождем, который последовал за месяцем палящего солнца. Повозка за повозкой, груженые виноградом, приезжают с виноградников в ужасном состоянии. Такого я еще не видела. Гроздья покрыты плесенью и пятнами гнили, а для вина это катастрофа.

Я записываю прибывающие повозки в бухгалтерскую книгу и выдаю платежный чек, который будет оплачен в банке. Ивонна и Шанталь предлагают возчикам горячий сидр из кухни и полотенца, чтобы они вытерли перед обратной дорогой промокшую одежду.

На этот раз возчики – не те давно знакомые нам мужчины, а молодые крестьянки. Вместо того чтобы взбивать масло, собирать яйца, стирать белье, они помогают нам с уборкой.

Куртизанок мы тоже не знаем. Они явились, одетые в свои старые платья и с банданами на голове. Тринадцатилетняя Луиза вернулась домой из монастырской школы и учит их сортировать виноград. Девицы не сразу берут в толк, что от них хотят, медленно работают, и этот участок работы тормозит. Тогда для ускорения темпа Луиза запевает песенку «Братец Жак» и каждый следующий куплет поет быстрее предыдущего. Поют все вместе, и их руки теперь движутся в ритме песни.

Старшие дети из приюта относят гнилые ягоды в компост на удобрение, которое мы используем в следующем сезоне.

Когда куртизанки наконец наполняют тачку хорошим виноградом, Люсиль везет ее к виноградному прессу, где ее ждет Дамá.

Наш парнишка с лохматыми белыми космами, выбившимися из-под фригийского колпака, орудует прессом так, словно делал это всю жизнь. Он старается не нажимать слишком сильно, иначе колесо раздавит зернышки и гребни и высвободит горькие танины.

Жгучий комок возникает где-то в середине моей головы, растет и воспламеняет мое лицо. Снова эти приливы. Я обмахиваю лицо ладонью.

Старательный Дамá переливает новое вино в бочки для первой ферментации. На каждой бочке он аккуратно записывает дату, виноградник, сорт винограда и заметки о качестве. Он умеет читать и писать и понимает сложные задачи; меня поражает его прогресс. Этот парнишка рос на моих глазах, но я никогда по-настоящему не понимала его способности. Теперь я вижу, что без Дамá я бы пропала.

* * *

В конце изнурительной недели куртизанки выстраиваются в очередь у моего стола, и я плачу им столько же, сколько заплатила бы моим работникам, хотя мы получили после давильни только половину вина. Они не замена опытной команде. Пока я раздаю деньги последним девушкам, Дамá чистит пресс и готовит его к новой неделе. Нам предстоит нелегкая задача – приготовить и перевезти гигантские бочки, в которых будет идти брожение в зимние месяцы.

Дамá машет мне рукой возле двери, прощаясь.

– Не забудьте свою плату. – Я подзываю его жестом к себе и вручаю заработанные деньги. – Вот для вас, Дамá, пять франков сверх обычной платы. Вы будете получать их и дальше. Вы безропотно взяли на себя работу, которую обычно делали Анри и Луи. – Я жму ему руку, стараясь заглянуть в его здоровый глаз, но он, как всегда, глядит в сторону, краснеет, отрывисто кивает и выскакивает на улицу. А я гадаю, что он сделает с лишними деньгами, если живет у монахов в Сен-Реми. Возможно, купит хлеб и будет кормить голубей на площади.

Тут я слышу, что кто-то входит в боковую дверь, и запираю бухгалтерскую книгу. Может, Дамá что-нибудь забыл? По дощатому полу стучат каблуки.

– Мадам Поммери, вы здесь? – Из-за угла моей конторы высовывается голова Вольфа. – А-а, я надеялся застать вас до ужина. – Он принюхивается к соблазнительному аромату, доносящемуся из соседней кухни. – Похоже, у вас говядина по-бургундски. Угадал? – Он роняет широкую задницу в кожаное кресло, стоящее по другую сторону моего рабочего стола. На нем панталоны в клетку и жилет с поясом; он гладко выбрит и причесан, словно сейчас утро понедельника.

– У вас срочное дело, месье Вольф? Его можно отложить? У меня была очень тяжелая неделя, и я смертельно устала.

– Как я догадываюсь, вы были слишком заняты и не читали газеты. – Он протягивает мне сложенную газету с ухмылкой, и мне страшно хочется ударить ладонью по его пухлой физиономии. – Наполеон капитулировал.

Выхватив газету из его рук, я просматриваю первую полосу, не веря своим глазам. 3 сентября Наполеон направил французскую армию прямиком в прусскую западню. Тысячи французов были убиты.

– Луи и Анри. – Желчь поднимается из моего желудка. – Там вся моя команда.

– Хуже того, – говорит Вольф. – Наполеон и сам попал в плен вместе с сотней тысяч французских солдат. Трус отрекся от трона. Он больше не император Франции.

Я роняю руки на колени.

– Теперь трон займет императрица Евгения?

Вольф фыркает.

– Когда сдался Наполеон, императрица наняла яхту, чтобы та увезла ее в Англию.

– Она предала свою страну, чтобы спасти себя?

– Разве можно ее обвинять? – Вольф пожимает плечами. – Отто фон Бисмарк объединил все немецкие земли против Франции. Более грозной армии никогда не существовало.

– Что они теперь сделают? – спрашиваю я. – Без армии и императора мы беззащитны.

Он теребит бороду и размышляет.

– Бисмарк беспощадный и коварный. Немецкое войско ничто не остановит. Франция будет завоевана. Но не беспокойтесь, мадам. Я гражданин Пруссии. Со мной вы будете в безопасности.

Щупальца страха шевелятся внутри меня.

– Месье Вольф, заходите в дом и поужинайте с нами. Мне надо еще кое-что сделать. – Схватив с крючка мою накидку, я торопливо бегу к собору. Когда страх грозит завладеть тобой, остается только одна вещь.

Молитва.

23

Попасть в западню

1870 год. Я нанимаю обоз и хочу отправить Юбине в Лондон как можно больше шампанского из крайеров. Когда куртизанки из «Альгамбры» и сироты под командой Луизы возят тележки вверх по рампе, потолок и стены внезапно начинают дрожать, куски мела падают нам на голову. Дрожит земля, словно над нами маршируют тысячи башмаков. В моей крови бурлит паника.

Прусское войско? Прошло всего два дня после капитуляции нашей армии. Женщины из «Альгамбры» обнимают сирот, успокаивая их. Никто не плачет и не кричит из страха, что нас услышат. Мы как крысы.

Проходят час за часом, а земля все сотрясается: это огромная армия движется над нашей головой к городу. Моя первая мысль – остаться тут в крайерах. Но тут нет ни еды, ни воды. И температура стремительно падает.

Никто не смеет сказать и слово, когда мы карабкаемся вверх по грубо сколоченной лестнице. Но когда мы подходим на вершине холма к карликовому буку, наше безмолвие нарушается криками, треском, звоном разбитого стекла. Начался грабеж города.

Наши повозки с лошадьми, стоявшие под горой, пропали. Мы крадемся по боковым переулкам и видим, как пьяные солдаты сидят в кафе и тавернах, швыряют пустые бутылки на мощенные булыжником улицы.

Луиза крепко вцепилась в меня одной рукой и грызет ногти на другой.

Инстинктивно я убираю ее руку подальше ото рта.

– Приличные девушки не кусают ногти.

– Мамочка, сейчас не время для этикета, – возражает она. – Нам нужно выбираться отсюда. Поедем в Шиньи.

– И оставим винодельню немцам? Я не могу оставить все, что мы тут построили.

Она яростно трясет головой.

– Я тоже читаю газеты. Прусская армия не знает пощады. Они устраивают огненные кольца вокруг французских отрядов и убивают их. А выживших отправляют в трудовые лагеря.

Я содрогаюсь, думая об Анри и Луи. Ну, и об остальных.

У меня перехватывает дыхание, но я не должна показывать свой страх.

– Возьми женщин из «Альгамбры» и ступайте в Сен-Реми. Там вы будете в безопасности.

– Нет, мамочка, я останусь с вами. – Луиза цепляется за мою руку.

Я глажу ее по голове, убираю волосы от лица.

– Люсиль нужна твоя помощь, в аббатстве надо заниматься с детьми. Ты должна быть храброй. Можешь это сделать?

Она надувает губы и утыкается лицом мне в грудь, как делала это в детстве.

Мы приходим в Сен-Реми; сироты и куртизанки укрываются в стенах аббатства.

Я обнимаю Луизу и Люсиль и жестом приказываю им присоединиться к остальным.

– Я должна найти Дамá и запереть винодельню и дом. Потом мы вернемся сюда.

* * *

Добираюсь до Реймсского собора. Разграбление города нарастает. При виде орущих, шатающихся пьяных солдат у меня ползут мурашки по спине.

Еще один квартал. Я с облегчением замечаю месье Вольфа, стоящего возле двойных дверей моей винодельни.

Но тут же вижу, что солдаты выносят из нее ящики с шампанским.

– Что вы делаете, месье Вольф? – спрашиваю я. – Куда они несут мое шампанское?

– Подождите, мадам Поммери. – Он отводит меня в сторону. – Не мешайте солдатам.

Они грузят шампанское в повозку, которую тоже украли у нас, и возвращаются за другими ящиками.

Вольф говорит спокойно, едва шевеля губами.

– Они берут по десять ящиков из каждой винодельни на празднование победы, которое состоится сегодня вечером во дворце То.

– Как великодушно с вашей стороны помогать им, – фыркаю я.

Он выпячивает грудь.

– Мэр Верле направил меня к солдатам, чтобы не было нежелательных инцидентов. А то прусские солдаты способны взять все, что захотят. – Он косится на меня. – Если вы понимаете мой намек.

Похоть победивших солдат – худший из кошмаров всех женщин.

– Генералу Францу нужны официантки на их пир победы, – говорит Вольф. – Я предложил ваших дам из приюта Сен-Реми.

Я возмущенно фыркаю.

– И не думайте. Дамы из приюта не могут стать официантками, и уж тем более на банкете вражеской армии.

– Генерал Франц не просит, а приказывает, – говорит Вольф.

Меня захлестывает жар.

– Генералу хватает бесстыдства заставлять наших женщин прислуживать на банкете этим бандитам?

Краска покидает лицо Вольфа, когда он глядит куда-то за мое плечо.

Высокий офицер с рыжей бородой стоит в дверях, занимая весь проем. Его высокий шлем, украшенный золотым орлом, делает его еще выше. Сбоку на шлеме видна вмятина от пули. Под подбородком я вижу мальтийский крест на черной муаровой ленте.

– Для этого дома достаточно, господин Вольф. – Кроме мальтийского креста, мундир генерала украшен медалями и золотыми эполетами, через грудь идет белая перевязь, на поясе – потертые ножны.

Вольф расправляет плечи.

– Мадам Поммери, позвольте представить – Фридрих Франц II, великий герцог Мекленбург-Шверинский. Великий герцог теперь наш генерал-губернатор.

Великий герцог? Я машинально приседаю в реверансе и ненавижу себя за это. Проклятье! Проклятье! Проклятье!

– Мы заняли ваш прелестный город, – говорит генерал. – Месье Вольф рекомендовал мне ваш дом в качестве резиденции. Он большой и находится рядом с собором.

Меня снова бросает в жар.

– Месье Вольф ошибся. Это мой дом, и он не имеет права занимать его.

– Тридцать тысяч солдат реквизируют дома в Реймсе, – говорит Вольф. – В ваших интересах, чтобы здесь жили генерал-губернатор и его помощники.

– Я уверена, что месье Вольф найдет вам что-нибудь более подходящее, – говорю я.

– Мадам Поммери, давайте говорить начистоту, – говорит генерал. – Франции, как вам известно, больше нет. Соединенные силы Германии завладеют Парижем, и вся Франция будет нашей. – Он пристально глядит мне в лицо. – А теперь я хочу осмотреть дом.

Я прикидываю, как мне отвергнуть его бесцеремонное требование, но последствия будут, скорее всего, мрачными.

– Вот сюда. – Я веду генерала через вестибюль. Вольф следует за нами, как верный песик. Как шнауцер?.. Какие там у них в Пруссии породы собак?..

– Для чего тут столько маленьких комнат? – спрашивает генерал Франц.

– Когда-то прошлом в этом доме жили монахи Сен-Реми, – говорю я. – Теперь дом и винодельня размещаются в одном здании. Три этажа над поверхностью и два под ней, погреба находятся под улицей. Чердак под крышей и два подземных помещения. Дегустационный салон и контора на уровне улицы.

Мы заходим в винодельню. Запах виноградного брожения ударяет мне в нос.

– Ах, восхитительный запах. – Генерал останавливается и обводит взглядом большое открытое пространство, окруженное мезонином.

Я показываю дробильное оборудование и дегустационный салон. У меня перехватывает горло, когда я прохожу мимо пустых столов Луи и Анри, стоящих рядом. Я даже не знаю, живы ли наши мужчины.

Наклоняюсь над столом Луи и дотрагиваюсь до аккуратной стопки бумаг, до которых дотрагивался и он.

– Мой сын управляет винодельней и помогает делать вино.

– Ее сын и все работники были призваны на войну, – говорит Вольф.

Генерал поворачивается ко мне.

– И вы ничего о них не слышали?

Я качаю головой.

Генерал проходит мимо меня, обдав меня запахом пороха.

– Где погреба?

Мы спускаемся вниз по деревянным ступенькам; температура понижается с каждым шагом. Бутылки хранятся в стеллажах у каменных стен. Мы обходим подвал. Время от времени генерал вытаскивает бутылки и читает наклейки.

– Когда вы начали делать шампанское? – Он берет бутылку из треугольного пюпитра для ремюажа и встряхивает собравшиеся в горлышке мертвые дрожжи.

– Двенадцать лет назад, после смерти мужа.

Он возвращает бутылку в пюпитр.

– Какой у вас лучший винтаж?

– К сожалению, он весь распродан. – Я надеюсь убедить его, но на самом деле он хранится в Бют-Сен-Никез. – 1865 год был очень удачный. После винтажа Великой кометы 1811 года виноград никогда не был таким спелым и вкусным. В том году нам повезло с погодой.

– Я хотел бы попробовать то шампанское. – Он щурит глаза, словно видит меня насквозь. – Если вы сможете найти бутылку.

От холода в подвалах меня бросает в дрожь.

– У меня есть похожий винтаж, и я подам его вам, когда мы вернемся в дом.

Мы поднимаемся наверх. Генерал говорит, что вернется к нам, когда проверит своих офицеров.

Вольф идет за мной.

– Вы действовали безупречно, мадам. Его пребывание здесь должно пройти хорошо, иначе это неблагоприятно отразится на нас с вами.

В дверях я загораживаю ему вход в дом.

– Я пригласила генерала в качестве моего гостя, ну а вы просто предатель. Вы привели его в мой дом.

У Вольфа отвисает челюсть, потом резко захлопывается.

– Зря вы грубите мне, мадам. Неразумно поступаете. Я лично осуществляю связь между генералом Францем и Реймсом. И учтите – приютские дамы должны явиться в дворец То и подавать блюда и напитки на банкете победы.

Я хмурю брови.

– Но ведь вы не хотите, чтобы наши гости поняли, что их присутствие в Реймсе нежелательно?

* * *

Я привожу себя в порядок и попутно уговариваю. Добавочная напряженность не принесет нам ничего хорошего. Я должна защитить Луизу и Люсиль да и всю нашу прислугу.

Когда ко мне присоединяется генерал Франц, у него хватает любезности снять остроконечный шлем, и лысеющая голова придает ему более человеческий вид. Пока я открываю бутылку, генерал ходит от картины к картине. Местные художники, чьи картины я собирала много лет, желая их поддержать. Впрочем, также картины с улиц Парижа и Лондона.

– Моя жена любила искусство. – Его гранитные глаза блестят, когда я протягиваю ему узкий бокал.

– За вашу жену. – Я чокаюсь с ним.

Он пригубливает шампанское и делает глоток, кадык подпрыгивает. Веки крепко сжимаются.

– Вам не нравится это шампанское? – Я нюхаю мой бокал; букет свежий и необычный.

Он качает головой.

– Нет.

Я удивленно поднимаю брови.

– Нет-нет. – Он машет рукой. – Шампанское неплохое. Ваш тост заставил меня вспомнить моих жен.

Жен?

Он опирается о мраморную каминную полку, его плечи поникли.

– Моя первая жена умерла от чахотки, вторая при родах. Моей третьей жене повезет, если она не умрет из-за наших шестерых детей. – Он хохотнул.

– Шестеро детей? Мне тоже было бы нелегко. – Я делаю глоточек шампанского и удивляюсь про себя, что в такой ситуации мы говорим о семье и детях.

– Вообще-то, у меня восемь детей, а моей третьей жене только что исполнилось двадцать, поэтому я сомневаюсь, что она при смерти. – Он с лукавой улыбкой поднимает бокал. – Вас удивляет, что я выбрал военную стезю?

Я тоже улыбаюсь.

– Как я поняла, вы великий герцог? А где ваше герцогство?

– Мекленбургский дом находится в Шверине на Балтийском море, в окружении других немецких земель. Мой долг – защитить мое герцогство, чтобы его не поглотил Северогерманский союз.

Он глядит, как я наполняю его пустой бокал. У меня такое чувство, что от него ничего не ускользает.

– Почему вы не вышли замуж повторно, мадам Поммери? – Он садится на диван возле очага.

– Долгая история. – Барон появляется в моем сознании вместе с немалым сожалением.

– Я люблю истории. – Он небрежно кладет руки на спинку дивана, словно он уже хозяин дома.

Сидя рядом с диваном в мягком кресле, я потихоньку пью шампанское.

– После смерти мужа моя жизнь протянулась передо мной словно новая дорога. Я увидела возможность сделать что-то совершенно другое, что-то, что я люблю.

– Но это еще не объясняет, почему вы не вышли замуж, – говорит он.

– Тушé. – Я поднимаю указательный палец. – Замужняя женщина не может заниматься предпринимательством. А вдове это позволено.

– Амбициозная женщина. – Он пьет шампанское и слегка морщится. – Но если вы хотите продавать шампанское в Германии, кладите в него больше сахара.

– Мне говорят об этом, – отвечаю я с легкой досадой.

– Немцы любят «Вдову Клико». Следуйте ее примеру, держите цены ниже, чем у нее, и вы заберете у нее продажи. – Он гладит рыжую бороду. – Вообще, если вы измените ваше название на «Вдова Поммери», люди даже не поймут разницу.

У меня встает шерсть дыбом на загривке.

– Мне совершенно не интересно копировать чье-то шампанское, даже собственное. Шампанское «Поммери» становится лучше с каждым годом. Моя цель – сделать самое восхитительное на свете шампанское.

– Ну, у вас просто огненный нрав. – Он протягивает пустой бокал за добавкой, что недопустимо по этикету. Я подливаю ему, и он опускает нос в бокал.

– Да, определенно нужно больше сахара.

– Германия собирается завоевать Францию?

– От меня это не зависит, к сожалению. – Он вскидывает брови. – Но пока я здесь, я намерен жить во Франции как бог.

Расхожая немецкая поговорка. Немцы считают, что мы гедонисты с нашим вином и изысканной кухней. Я наливаю все оставшееся в бутылке шампанское в его бокал до самых краев, нарушив еще одно правило.

– Вам нужно еще что-нибудь от меня? Или я могу уйти?

– А-а, да. В шесть утра мне нужны крепкий кофе и свежие круассаны, днем вкусный французский обед с вином, а вечером ужин в столовой для моих офицеров.

– Вы хотите, чтобы я обеспечивала вас питанием?

– И я требую вашего общества за обедом, когда сочту это нужным. – Он смотрит на огонь. – Женщины умеют смягчать тяготы войны. – Он выливает в глотку шампанское.

Я могу лишь догадываться, что он имеет в виду.

– Простите, что не могу обедать с вами. Я должна обедать с дочерью и невесткой.

– Вы будете обедать со мной. – Его голос меняется и звучит уже строго. – И позаботитесь о том, чтобы ваши дамы подавали блюда на сегодняшнем офицерском банкете.

– Эти дамы принадлежат к верхнему слою общества в Реймсе, – возражаю я. – Они совершенно не умеют подавать блюда. Их обслуживают служанки, которые были обучены этому в нашем приюте.

– Dumme Frau! Глупая женщина! – Он с раздражением ставит бокал и ломает ножку. Осколок впивается в ладонь, кровь капает на пол.

– Ой господи! – Схватив с кресла кружевную накидку, я туго перевязываю его руку. – Вот. Сейчас кровотечение остановится.

Он отдергивает руку.

– Вы не понимаете, что происходит. Вы моя пленница и будете делать то, что я прикажу, без разговоров. Verstehen Sie? Понятно вам? – Вся его любезность исчезла.

Я его пленница. Эта мысль парализует меня. Мои друзья и соседи столкнулись с такой же ужасающей реальностью.

Он встает и поворачивается спиной ко мне.

– Вы должны найти женщин, которые будут прислуживать на сегодняшнем банкете. Пятидесяти будет достаточно.

Подойдя к двери, я выхватываю из гардероба накидку. Пятьдесят, сказал он. Это невозможно. Я не знаю ни одной, кто согласится прислуживать нашим врагам.

На площади Реймса орды солдат роятся словно шмели, обнявшись за плечи, плюют на булыжник, орут, завывают, горланят немецкие песни, размахивая украденными бутылками шампанского.

Накинув на голову капюшон, я торопливо бегу боковыми улочками к дворцу «Альгамбра».

24

Кормить мармеладом свиней

Во дворце То жарко пылает огонь в огромном камине. Роскошные залы мгновенно наполнились новыми запахами – вонью от перегара, немытых ног и застарелого пота прусских офицеров. Они козыряют пятнами крови и грязи на своих мундирах, хвастаются убийствами и грабежами перед своими командирами и генералом Францем. И перед Рейнаром Вольфом. Что тут делает банкир? Он сидит рядом с генералом Францем и беседует с ним так, словно они старые друзья.

Ирония этого вечера давит на меня. Прусские захватчики празднуют победу над Францией во дворце То, где в течение многих столетий короновались французские монархи. Оглушительные вопли ликования несутся к готическим сводам, отскакивают от них, разжигая общий настрой.

Гигантские бочки разрезаны пополам и наполнены сотнями бутылок шампанского и вина, украденных из каждой винодельни в Реймсе. Солдаты не заморачиваются со стаканами, а хватают бутылки и срезают горлышко саблей, как это ввел в моду Наполеон. Еще одна ирония этого вечера.

Звучит гонг, отдаваясь эхом в большом вестибюле. Солдаты пробираются к длинным столам.

Звуки фанфар прорезаются сквозь их болтовню. Генерал Франц вскидывает кулак и торжественно потрясает им в воздухе. Он запевает, и солдаты присоединяются к нему.

Победа, победа, победа, победа!

Германия с вами, отчизны сыны!

Пусть смерть своей сенью мне сердце укроет,

О Рейн, твои воды навеки сильны,

Такая же кровь у германских героев![8]

Генерал Франц подает мне сигнал, и я открываю двойные двери кухни. Шахерезада и ее куртизанки несут над головой подносы и огибают столы. Солдаты ликуют и свистят. Я уверена, они не ожидали, что им будут подавать блюда такие экзотические шлюхи в пестрых гаремных шароварах и бюстье.

Мне бы возмутиться, но разве я могу жаловаться? «Альгамбра» выручила меня, когда приютские дамы отказались покидать свои дома и послали вместо себя прислугу. Их я тоже не могу винить. Наших мужчин нет в городе, они в плену или убиты, и враг занял наши дома. Да поможет нам Господь. Я крещусь и вздыхаю.

Люсиль и Луиза, скромно одетые, разносят к столам свежие багеты. Какой-то солдат хватает Люсиль и сажает себе на колени; ее ноги в украшенных гладкими пуговицами панталонах болтаются в воздухе, как у танцовщицы канкана. Другой солдат рядом с ним хватает Луизу и впивается губами в ее губки. Их дружки весело гогочут.

Подхватив юбки, я бегу туда и вырываю девушек из хватки солдат. Потом сопровождаю их, когда они идут к следующему ряду.

– Не улыбайтесь. Не глядите им в глаза и держитесь вместе; я буду ждать вас в конце стола, – наставляю я.

Девицы из «Альгамбры» не боятся солдат, подмигивают им и посылают воздушные поцелуи. Подходящие женщины для такой работы.

Солдаты запевают новую песню.

Deutschland, Deutschland über alles,

Über alles in der Welt.

Германия, Германия превыше всего,

Превыше всего на свете.

Люсиль и Луиза с трудом пробираются вдоль столов. Солдат хватает Луизу за талию, распевая: «Германия, Германия превыше всего…»

Я пытаюсь пробиться к ним, но ряд блокируют поющие парни. «Превыше всего на свете».

Луиза напряженно идет через толпу, скрестив руки на своих юных грудках.

– Германия, Германия превыше всего. Превыше всего на свете.

Луизу уносит от меня волна похоти, солдаты лапают ее, щиплют, обжимают. Я бегаю по периметру, ору на них, требую прекратить это, как будто они могут слышать меня в общем пьяном гвалте. Солдаты перебрасывают девушек от стола к столу, их гортанный гогот терзает мой слух. Выставив плечо, я пробиваюсь через обезумевшую толпу, отталкивая грубые руки от моего тела. Кажется, солдат не волнует, что я гожусь им в матери.

Трубят горны, и все взоры обращаются к главному столу. Генерал стоит, подняв руки, и властным кивком приказывает привести к нему Луизу.

Я бегу к ней. Луиза прижимается ко мне, дрожа и рыдая.

– Вы варвары, – кричу я генералу.

– Если тут нужно кого-то обвинить, то только вас, – говорит генерал. – О чем вы думали, приведя ваших дочерей к солдатам, которые месяцами не видели женщин? – Он поворачивается к Вольфу. – Отвезите их домой.

– Солдаты должны быть наказаны.

– Какая вы наивная, мадам, – говорит он сквозь зубы. – Мы завоеватели, а вы покоренные. С того момента, когда Наполеон капитулировал, все ваше принадлежит нам. Ваш дом, ваше вино, даже ваши жизни.

Снова раздается гогот. Теперь солдаты перебрасывают от стола к столу Люсиль, лапая ее. Она загораживает руками живот, а они щиплют ее за груди.

– Немедленно остановите их, – ору я генералу. – Эта женщина носит ребенка.

Генерал приказывает ординарцам забрать Люсиль. Она стонет и тяжело дышит, словно умирающий зверек. На лице застыла маска ужаса.

Что-то с ней не так. Ужасно не так.

– Немедленно отвезите их домой, – приказывает генерал Вольфу.

* * *

На улицах солдат еще больше, чем было во дворце, – самое отребье, подобранное из всех сточных канав для прусской армии. Они таращатся на нас, что-то орут, явно вульгарное, и делают непристойные жесты. Луиза и Люсиль жмутся ко мне, и я накрываю их своей накидкой. Вольф тащится позади нас, ему явно не по душе, что он уходит из дворца.

Люсиль стонет и что-то бормочет. Она маленькая, но мне все равно трудно вести обеих девушек.

– Помогите мне, – кричу я Вольфу. – Я не могу справиться с обеими. Люсиль еле идет.

Он хватает ее за талию и поддерживает рукой ее голову.

Я беру Луизу под мышку, и мы уходим прочь от пьяной, вонючей солдатни.

– Что будет сегодня с девицами из «Альгамбры»? – спрашиваю я.

– За них можете не беспокоиться, – отвечает Вольф. – Мадам Шахерезада умная женщина. Сегодня они разожгут аппетит солдат, а завтра возьмут двойную плату за свой товар.

– Но генерал, конечно, защитит наших женщин. Все-таки ведь он великий герцог, а не варвар.

– Не заблуждайтесь насчет генерала Франца, – говорит Вольф. – Он славится своей жестокостью. Многие города в ужасе от него. Он не щадит никого, когда надо выполнить поставленную задачу, иначе канцлер Бисмарк не направил бы его во Францию.

– Пруссаки не смогут оккупировать Францию, – говорю я.

– Они уже заняли восемнадцать департаментов. – Вольф поддерживает Люсиль. Она еле идет и, кажется, теряет сознание. На ее лице неподвижная маска боли.

Я строго гляжу на него.

– Вы на чьей стороне?

– На стороне победителя, – отвечает он с усмешкой. – Чего и вам желаю, иначе ждите беды. Пруссаки самые жестокие из всех немцев.

Пронзительный ветер носится по пустым улицам. Луиза дрожит. Люсиль кричит от боли и держится за живот.

– О Господи. – Я отыскиваю на своей шатленке ключ от дома и вставляю в замок. – Приведите доктора Дюбуа.

– Вы, женщины, всегда поднимаете панику, – фыркает Вольф. – Утром она забудет обо всем.

– Я приведу доктора, мамочка. – Луиза бежит в переулок, прежде чем я успеваю ее остановить.

– Почему вы не могли это сделать? Моя дочь и так напугана сегодня до конца жизни.

– Вы преувеличиваете, – бурчит Вольф, поддерживая Люсиль под мышки, и глядит по сторонам. – Куда ее отвести?

Все двери распахнуты, в каждой комнате валяются армейские ранцы и скатки. Вольф тащит Люсиль по коридору, а я ищу для нее место.

– Давайте положим ее в комнате Луизы, – решаю я. Мы кладем ее на кровать. Подол платья пропитался кровью.

– Что с ней случилось? – спрашивает Вольф.

– Ваша солдатня постаралась, вот что. – Люсиль стонет и мечется. Я начинаю расстегивать пуговицы на ее платье. – Зажгите-ка лампу!

Он зажигает керосиновую лампу, стоящую на ночном столике.

– Так что же с ней?

– Она беременная, – говорю я, умолчав, что Люсиль моя невестка, а ребенок мой внук.

Вольф глядит на золотое ожерелье со звездами на ее нежной шее.

– Она еврейка. В Пруссии евреев по-прежнему сжигают на костре. Генерал Франц не потерпит в доме еврейку.

– Она приняла католичество. – Я расстегиваю ожерелье и убираю в ящик.

– Все евреи лгут. Неужели вы не знаете, мадам Поммери? – Вольф фыркает. – Я не хочу, чтобы меня наказали из-за вашей еврейки.

Я хватаю его за галстук и тяну к себе – так близко, что вижу рыжие волоски на носу.

– Вы сами привели в мой дом этого прусского монстра. И вы будете виноваты, если кто-то из нас пострадает.

Люсиль стонет, по ее лбу течет пот. Я беру кувшин и наливаю воды в таз.

– Вы должны благодарить меня, мадам, – говорит Вольф. – Я привез генерала в ваш дом, чтобы вы и ваша семья были в безопасности.

Люсиль скрежещет зубами, рвет на себе одежду и вдруг издает пронзительный вой – такой инфернальный, что у меня стынет в жилах кровь. Это начались роды. Она снова кричит, ее лицо покрылось красными и белыми пятнами. Ногти вонзаются в живот.

Я хватаю пальто Вольфа.

– Ступайте и выясните, что случилось с Луизой и доктором.

Люсиль кричит, стонет и мечется, я вытираю влажным полотенцем ее искаженное от боли лицо. Из нее течет и течет кровь, пропитывает постель и капает на пол. Мои руки и платье тоже покрылись ее кровью. Мне кажется, что прошли целые сутки.

Когда наконец приходит доктор Дюбуа, я отправляю Луизу в мою комнату, чтобы избавить ее от страшного зрелища.

К этому времени Люсиль уже давно затихла. Обессиленная и бледная, она лежит в луже слизи, а на ее груди розовый плод.

Доктор Дюбуа объявляет, что мать и ребенок мертвы.

* * *

Шахерезада и ее куртизанки не возвращаются в винодельню ни на следующий день, ни позже.

Когда я жду Луизу, чтобы ехать с ней на похороны, Вольф, в цилиндре и сшитой на заказ одежде, приезжает в новенькой карете, входя в свою роль генеральского атташе.

– Я обдумал ситуацию и считаю, что вам с Луизой разумнее всего уехать в Шиньи. Я приехал за вами.

– Я не оставлю винодельню пруссакам, – заявляю я, надевая перчатки. – Но мне нужно увезти отсюда Луизу. Я пошлю телеграмму Грено, чтобы он забрал ее в Париж. Вы можете отвезти нас сегодня днем на вокзал?

– Слишком поздно, мадам, – хмуро отвечает Вольф. – Как только армия отдохнет, она пойдет на Париж, чтобы поставить там свое временное правительство.

Я прижимаю пальцы к губам.

– Париж тоже займут? Тогда Луиза должна вернуться в монастырскую школу. Что угодно, лишь бы уберечь ее от солдат. Я кричу наверх:

– Луиза, доченька! Спускайся вниз, а то мы уже опаздываем на службу.

– Куда вы идете? – спрашивает Вольф. – Генерал хочет знать.

– Я пленница в собственном доме?

– Боюсь, что так. – Он кривит губы. Ему нравится смотреть, как я нервничаю.

– Ладно. – Я повышаю голос. – Скажите генералу Францу, что я иду в Сен-Реми на панихиду по моим невестке и внуку, которых вчера вечером убили его солдаты.

– Вашей невестке?

– Люсиль была женой Луи. – Я опускаю голову – мне слишком тяжело держать ее.

Он хватается за грудь.

– Мадам, вы шутите?

– Луи не говорил мне, что они поженились, потому что был уверен, что я не приму еврейку в нашу семью, – говорю я. – Но теперь я отдала бы все, чтобы они остались с нами.

Луи, Люсиль и их сын… Никого уже нет со мной. Анри тоже нет. Моя семья – Луиза.

Она спускается по лестнице с покрасневшими глазами и опухшим от слез лицом, печальная, в черном платье. Умерла Люсиль, ее нянька, подруга и невестка. Ее мир рухнул, а в ее родном доме поселились прусские солдаты.

Я должна придумать, как защитить Луизу от новых трагедий. Взявшись за руки, мы идем мимо Вольфа в аббатство Сен-Реми.

25

Свет в конце туннеля

Поскольку Ивонна и Шанталь заняты до предела приготовлением блюд для генерала и офицеров, я беру на себя их ежедневный поход в булочную. Откусив кончик теплого багета, прохожу мимо Реймсского собора к моему Улыбающемуся Ангелу. Восход окрашивает его нежные щеки светом покоя и надежды. Какой бы расстроенной и встревоженной я ни чувствовала себя, он всегда улыбается и дарит мне обещание лучших дней. Он уже пережил Французскую революцию, дюжины королей и войн, но все еще улыбается. Встав перед ним на колени, я молюсь за Люсиль и ребенка. Пускай они найдут утешение в руках Божиих. Я молюсь за Луи, Анри и наших парней, надеясь вопреки всему, что они живы и когда-нибудь вернутся домой. Я с мольбой прошу дать мне силы и смелость, чтобы сохранить в безопасности при прусской оккупации наш дом и приют, а также женщин Реймса.

Щупальца страха и неуверенности медленно покидают мое сердце, во всяком случае настолько, что я снова могу ощущать прилив сил и надежды.

Вернувшись, я отдаю багеты Ивонне и Шанталь. Они стряпают завтрак на случай, если кто-то его потребует. От запаха мясных субпродуктов у меня все переворачивается внутри.

– Да поможет нам небо. – Я демонстративно зажимаю нос. Шанталь смеется. Генерал требует себе багет с ливерной колбасой и маринованными луковицами.

– Где Луиза? – спрашиваю я. Дочка помогает им по утрам на кухне, ведь кормить приходится так много народу.

– Она ушла в винодельню, – отвечает Шанталь.

– Так рано? – Я смотрю на мои часы, висящие на шатленке, и иду по коридору в винодельню. Сейчас только семь утра. Поскольку девицы из «Альгамбры» теперь развлекают прусских солдат, трудимся мы втроем. Что ж, по крайней мере зимой у нас будет меньше работы, когда новое вино будет проходить первую ферментацию и виноградный сок превратится в вино.

Я дрожу от холодного воздуха. Луиза и Дамá глядят в маленькую деревянную клетку с проволочными прутьями. Феликс сидит с ними и шевелит хвостом, словно метроном.

– Что это? – спрашиваю я.

Луиза подбегает ко мне и тянет меня к клетке.

– Мамочка, вы помните, как Дамá на вокзале дал Луи клетку с голубем? – взволнованно говорит она. – Голубь прилетел назад.

У меня трепещет сердце. Значит, Луи жив?

– Откуда ты знаешь, что это тот самый голубь?

– По красным носочкам, которые я надела на него.

Я крещусь и бормочу благодарственную молитву. Присев на корточки рядом с Луизой, я чувствую запах лаванды – дочка приняла ванну с лавандой. Голубь воркует и топорщит перья на радужной шее, словно гордится красивыми носочками на тонких лапках.

– Луи с Дамá всегда переписывались с помощью голубиной почты, – говорит она. – Вот я и связала носочки, чтобы в них можно было класть записку.

– Какая ты умница! – Я обнимаю дочку.

Дамá лезет в клетку и хватает голубя за крыло длинными пальцами. Луиза достает бумажку из носочка. Тонкая и маленькая, как папиросная бумажка, она сложена много раз. Написано так мелко, что она подносит бумажку к глазам.

Дамá, дружище. Если ты получишь это письмо, покажи его моей маман. Мы с Анри и еще несколько наших убежали из трудового лагеря. Если нам удастся пройти через Германию, мы вернемся домой. Луи.

Дамá улыбается, сажает голубя в клетку и запирает. Он все еще улыбается, когда залезает по лестнице на новую большую бочку и осаживает забродившее виноградное сусло.

Луиза вытирает слезы, я глажу ее по спине.

– Они обязательно вернутся, – говорю я.

– Он не знает, что Люсиль и ребенок умерли. – Дочка подавляет рыдание. – Он не знает, что мы пленники.

Ее боль пронзает мне ребра. Я вытираю пальцами слезы с ее щек.

– Они живы, доченька. Анри и Луи живы. Давай радоваться этому.

Но Луиза права. Наши мужчины не знают, что Реймс оккупирован пруссаками и, более того, что резиденция генерал-губернатора находится в нашем доме. Если генерал Франц узнает, что они сбежали из немецкого трудового лагеря, разве он не покарает их, чтобы держать город в страхе?

* * *

Генерал занял комнаты полуэтажа рядом с моей винодельней. К несчастью, у его комнат общая стена с моей спальней. В последние две недели голоса немцев доносятся до меня даже среди ночи. Я накрываю голову подушкой, но голоса все равно рокочут сквозь мои кошмары, в которых Луи и Анри лежат мертвые где-то на поле или умирают от голода в немецкой тюрьме.

Я просыпаюсь от громкого стука в дверь дома. Выглядываю в окно и вижу на ступеньках Вольфа и двух офицеров. К ним выходит генерал с адъютантом.

Вчера вечером после ужина генерал сказал, что хочет встретиться с братьями Мумм; это одна из многих встреч с выходцами из Германии, которые устраивал Вольф. Все это старые дома шампанских вин, такие как Мюллер-Рюинар, Боллингер, Круг и Шарль Хайдсик. Отрекутся ли они от Франции и станут помогать Германии? Самая важная встреча будет с нашим мэром Верле, который стал наследником «Вдовы Клико» и изменил название на «Верле et Cie, преемники Вдовы Клико». Тело вдовы не успело остыть, а он уже умаляет ее наследие.

Но по крайней мере все эти встречи генерала дают мне возможность незаметно ускользнуть в Бют-Сен-Никез. Я торопливо одеваюсь, хватаю блокнот и свежий круассан у Ивонны на кухне. Иду в противоположную сторону от генерала и Вольфа. Ночной мрак начинает светлеть, и я ощущаю на щеках утреннюю росу.

Возле садов Сен-Реми вдыхаю аромат клематиса. Воркующие голуби за оградой аббатства успокаивают мой слух. Какое чудо, что природа живет своей жизнью несмотря на ненависть и разрушения, которые несут люди.

Откуда ни возьмись на перекрестке двух улиц появляются генерал, Вольф и офицеры. У меня все холодеет внутри.

– Доброе утро, господа.

Вольф сердито сверкает глазами.

– Вы должны отдавать салют генералу, когда встречаете его вне дома, мадам.

Мои вспотевшие пальцы касаются лба.

– Я не ожидал встретить вас так рано, – говорит генерал.

– Я иду на мессу.

– Она святая покровительница сирот в Сен-Реми, – говорит Вольф.

Меня удивила его фраза.

– С блокнотом для рисования? – спрашивает генерал.

– Я люблю рисовать свет, падающий в окна, – говорю я.

Генерал пристально смотрит на меня, потом кратко кивает.

– Идите, мадам Поммери.

Вздохнув с облегчением, я иду в аббатство Сен-Реми, а оттуда из боковой двери в Бют-Сен-Никез. Зачем останавливать расчистку крайеров, если можно продолжить ее и дать работу мужчинам, которых не забрали на войну? Мы занимаемся этим уже два года и соорудили много коридоров между залами. Я рассчитываю через несколько лет все закончить. Мне остается только надеяться, что у мэра Верле и Вольфа хватит порядочности не поделиться моим секретом с генералом, иначе пруссаки украдут мои лучшие вина.

Поднявшись на холм к потайному входу под карликовым буком, я слышу звяканье металла о камень и эхо голосов. Если прусские солдаты случайно забредут туда, они тоже услышат эти звуки и захотят выяснить, что происходит под землей.

Жером Нэр, надзирающий за работами, машет мне рукой, когда я прохожу мимо горняков. С длинными жесткими волосами и бородой он напоминает библейского Голиафа. Его супруга, одна из моих приютских дам, предана сиротам так же, как он своей работе.

Когда большинство мужчин взяли на войну, Нэр нанял стариков, и те работают упорно и размеренно. Они уже вырыли сотню крайеров, а когда мы закончим, будут рыть другие. Тайный мир шампанского «Поммери», тем более удивительный, потому что наверху свирепствует война.

Когда мы добираемся до древнеримских крайеров, у меня захватывает дух от их потрясающей красоты. Я уже мечтаю о том, какое незабываемое впечатление крайеры произведут на моих будущих покупателей, и такие мечты ненадолго освобождают мой мозг от гложущей тревоги из-за поселившихся в моем доме прусских солдат.

Раскрыв блокнот, я зарисовываю новые идеи об обустройстве крайеров. В каждом коридоре будет стоять деревянный знак с названием каждого города, с которым у «Поммери» ведется торговля. Юбине это понравится. Интересно, получил ли он в Лондоне мое письмо, дошло ли оно до закрытия почтовой службы? Конечно, теперь весь мир знает, что Франция оккупирована. Ну и ладно. Пруссаки могут контролировать мою жизнь, но не мои мысли.

Я присоединяюсь к горнякам, когда они садятся завтракать в самом большом зале. Они ведут себя тихо, зная, что наверху таится опасность. При свете фонарей белые меловые стены поднимаются ввысь на десятки метров, и размеры зала поражают не хуже Лувра. Пожалуй, мы можем поставить здесь красивые скульптуры. А если на стене вырезать барельеф?

После трапезы я начинаю зарисовывать идеи барельефа. Дионис, греческий бог вина, на празднике урожая с другими богами.

Я увлеклась и рисую, рисую, пока Нэр не говорит мне, что они закончили работу и уходят.

– Ой, правда? – Я смотрю на часы. – Неужели уже так поздно? Я только закончу рисунок и уйду.

Он оставляет мне фонарь, и они задувают остальные перед уходом.

Возвращаюсь к моим херувимам, девам, корзинам с виноградом и льющемуся из кувшинов вину.

Потом слышу голоса, эхом проносящиеся по пещере. Может, кто-то из горняков что-то забыл? Но когда люди приближаются, я узнаю голос Вольфа. Тело каменеет от страха.

* * *

Свет фонарей мелькает на неровностях стен. Люди подходят ближе.

– Вероятно, она тайком перенесла сюда шампанское без моего ведома, – говорит кому-то Вольф. – Это тот коридор, в который мы вошли? Тут все выглядит одинаково.

Я задуваю фонарь и прячусь за стеллажом с бутылками, прижав руку к груди, чтобы из нее ненароком не выскочило сердце.

Вольф проходит мимо, высоко держа фонарь. За ним следует генерал. Еще одно предательство, неужели у этого человека совсем нет чести?

– По-моему, я чувствую свежий воздух, – говорит Вольф. – Тут где-то должен быть выход.

– Выведите меня отсюда, – говорит генерал Франц. – Я не могу дышать этой меловой пылью. Зачем она решила соорудить погреб под городской свалкой?

Вольф качает головой.

– Ей требовалось больше пространства для хранения вина.

Я чихаю. Проклятье!

Вольф взмахивает фонарем; пламя бросает адские тени на их лица.

– Кто здесь?

Я выхожу из-за стеллажа.

– Что вы тут делаете?

– Меня заинтересовал ваш блокнот, – говорит генерал. – После нашей встречи с Муммом я спросил у Вольфа, что вы рисуете.

Я раскидываю руки.

– Вот здесь я выдерживаю шампанское. Вообще-то, я планирую перенести сюда всю мою винодельню, но для этого понадобится несколько лет подготовки.

Генерал всматривается в пещеры с винными стеллажами у стен.

– Тут очень много шампанского.

– Да. Но если ваши солдаты проведают про мои крайеры, все шампанское будет выпито за пару недель.

– Вы не должны были держать это в секрете от меня, – говорит Вольф, вытирая платком испарину с лица.

– Вы знаете, что у меня есть право на эту собственность, – возражаю я. – Об этом знает весь городской совет.

– Мэр не одобрил ваше право, – говорит Вольф.

– Господа, в лампе осталось мало керосина, – напоминаю я. – Я предлагаю поскорее выйти отсюда, пока она горит.

– Куда идти? – спрашивает генерал. – Я тут задыхаюсь. – Он побледнел, а его дыхание сделалось слабым и частым.

Я беру у Вольфа фонарь и иду вперед.

– Коридоры соединяются в большие залы.

Генерал спотыкается и теряет равновесие. Я поддерживаю его под локоть и веду их по следующему коридору, узкому, где еще меньше воздуха.

– У меня горят легкие, – говорит он и прислоняется к стене.

Фитиль фонаря потрескивает и гаснет. Вокруг нас смыкается тьма. Генерал в панике куда-то бежит и ударяется головой. Стонет и с криком падает. Грохочут рухнувшие строительные леса. Глухой удар и вопль боли. Похоже, он упал куда-то.

– Генерал Франц? – зовет Вольф.

– Дайте мне руку. – Я хватаю Вольфа и медленно веду через обломки. – Осторожней, тут спуск на полметра, не меньше.

Генерал слабо стонет, но этого достаточно, чтобы найти его.

Я трясу его за плечо.

– Генерал Франц, проснитесь. – Никакой реакции.

Мы пытаемся поднять его, но он слишком тяжелый.

– Сами мы не справимся, – говорю я. – Сейчас пойду за помощью. – Встаю и нащупываю стену.

– Не оставляйте меня здесь, – ноет Вольф. – Тут холодно.

– Он скоро придет в себя. Лучше, если вы будете рядом.

Над головой слышится шорох крыльев летучих мышей.

– Я пойду с вами, – заявляет Вольф.

– Тогда я останусь с генералом, пока вы не приведете помощь.

– Офицеры убьют меня, если я появлюсь без генерала. Нас нет уже несколько часов, и они подумают, что я в чем-то виноват. Это вы все придумали, не так ли? Вы заманили нас сюда, чтобы мы погибли в этих пещерах. Хитрый план, ничего не скажешь.

– Опомнитесь, Вольф, – возражаю я. – И вообще, перед тем как вести сюда генерала, мы могли бы спросить, как он чувствует себя под землей.

– Значит, это я во всем виноват?

– Хватит спорить, – говорю я. – Оставайтесь с генералом и следите, чтобы он не переохладился.

* * *

Все окна в моем доме темные. Возле входной двери стоят два человека, и я узнаю доктора Дюбуа и доктора Анруа. Я с облегчением перевожу дух. Они помогут мне оказать помощь генералу.

На другой стороне площади солдаты выходят из дворца То, разбиваются на группы и барабанят в двери.

– Скорее заходим в дом. Они никогда не станут искать тут, – приказывает Дюбуа таким голосом, каким всегда говорил о болезнях, травмах, рождении и смерти.

Я веду их в комнату Луизы, справа от боковой двери, там мы не столкнемся с находящимися в доме офицерами. Зажигаю лампу и беззвучно прикрываю дверь. Доктор Анруа падает на кровать и морщится. Кровь расползается на его брюках, испачканных золой; маленькая комната густо наполняется запахом дыма.

Доктор Дюбуа хватает меня за плечо.

– Принесите самый острый нож, какой найдете, и иглу с крепкой ниткой. И крепкое спиртное, если есть.

Я иду на цыпочках по темным коридорам, прислушиваясь, но в доме все тихо, никаких солдат. Ивонна и Шанталь, должно быть, в своей части дома за кладовкой. На кухне я беру острый разделочный нож и иду в салон за спиртным и чистыми полотенцами. Порывшись в моей корзинке с рукоделием, нахожу пяльцы с незаконченной вышивкой, а в них иголку с красной ниткой.

Когда я возвращаюсь в комнату дочки, Анруа лежит, опираясь на локоть, по его лбу течет пот. Его штанина разорвана до бедра, обнажив длинную рану на бедре с запекшейся кровью и черным порошком, глубоко в мышцах застряла пуля. Анруа морщится и побелевшими от напряжения пальцами вцепился в спинку кровати.

Я промокаю полотенцем его лоб.

Дюбуа льет бренди на свои руки, нож и рану, потом отдает бутылку Анруа. Тот выпивает половину бутылки.

Вынув иголку с красной ниткой из вышивки, я протягиваю Анруа деревянные пяльцы.

– Вот, прикусите.

Его зубы сжимают деревянный обод, а глаза выпячиваются от страха.

– Глядите в сторону. – Дюбуа вставляет острие ножа возле металлической пули и пытается вытолкнуть ее. Но она не подается. Он пытается под другим углом, подсовывает нож под пулю. Анруа теряет сознание и падает на подушку; это позволяет Дюбуа вонзить нож глубже и вытащить пулю пальцами.

Я вытираю полотенцем его окровавленные руки. Дюбуа снова льет бренди на разрез, потом берет иглу и зашивает рану мелкими красными стежками. Анруа дрожит во сне, и я накрываю его полотенцем.

– Он проспит до утра. – Дюбуа выливает остатки спиртного в свой рот.

– Здесь он будет в безопасности, – заверяю я. – Это комната моей дочки, и генерал запретил солдатам заходить в нее. – Ох, я совсем забыла про генерала. – Проклятье!

– Что случилось? – спрашивает Дюбуа.

– Мне нужна ваша помощь. – Я хватаю его за локоть. – Я бы не попросила, если бы это было не так важно.

* * *

Мы стараемся не попасться на глаза солдатам, которые барабанят в каждую дверь и вытаскивают мужчин из домов.

– Что они ищут? – Я ныряю в темный переулок.

– Виновных, – отвечает запыхавшийся доктор. – Недавно кто-то обстрелял «Биргартен».

– В вас стреляли солдаты? – спрашиваю я.

– Мы подожгли их казарму.

– Не может быть! – ахаю я.

– Мы вынуждены защищаться, – говорит он.

– Кто это «мы»?

– Francs-tireurs. Вольные стрелки. Любой мужчина с винтовкой.

– Зачем такое безрассудство? – Лунный свет освещает его резкие скулы, тонкие усы, серебро на висках. – Пруссаки превратят нашу жизнь в ад.

– Вы ведете меня к свалке? – спрашивает он, когда мы поднимаемся на холм.

– Генерал получил травму в моих крайерах.

– Мне генерала не хватало! – Он поворачивает назад, но я тяну его за собой.

– Пожалуйста, сама я не смогу вывести его из подвалов. – Я зажигаю фонарь и протягиваю ему. – Вы можете подержать? – Мне трудно одновременно держать его и юбки. Зайдя за небольшой холмик, я ныряю под истерзанный ветрами карликовый бук и ставлю ногу на временную деревянную стремянку. Одна нога, другая, одна, другая, и так до пола пещеры. Внизу я жду доктора; свет фонаря падает на его встревоженное лицо.

– Идите за мной. – Когда я веду его по лабиринту вырубленных пещер, мне ударяет в нос запах перебродившего вина. Такой бывает весной, когда мы открываем бочки и приступаем к купажированию.

– Месье Вольф, где вы? – Мой голос рикошетит от стен. Никакого ответа. Наша обувь пропиталась вином, чем ниже мы спускаемся, тем глубже лужи. Вскоре мы уже бредем по винной реке. Я поднимаю фонарь. Бочки упали вниз, откупорились, вино вылилось из них. Пропали годы тяжелой работы. Для уборки нужны невероятные, Геркулесовы усилия, а у меня нет работников.

– Должно быть, они налетели на пирамиду из бочек и повалили ее.

Вольфа и генерала нет нигде.

26

Как огнем победить огонь

Генерал Франц завтракает и читает газету. Его голова завязана, а кожа на лице туго натянутая и бледная, как у змеи после линьки. Его охраняет адъютант – высокий, широкоплечий блондин с голубыми глазами, такой же, как большинство солдат в прусской армии.

Генерал складывает газету.

– Вы хитрая особа, мадам Поммери. Заманили нас на свалку, а в это время ваши «вольные стрелки» подожгли казарму. Они убили как минимум дюжину солдат.

– Какой ужас, генерал. Я ничего не знала о пожаре.

Я изображаю испуг и удивление, одновременно ужасаясь, с какой легкостью ложь скатывается с моего языка.

– Вы оставили нас гнить в ваших погребах, спотыкаться о старые, пыльные бочки и налетать на стеллажи. Омерзительная вонь плесени и крыс. Эта дыра – смертельная ловушка, и я настаиваю, чтобы вы немедленно закрыли ее, чтобы там больше никто не пострадал.

– Сегодня я прикажу забить ее досками. – Конечно же, в темноте он не смог разглядеть, сколько там хранится шампанского.

– Вот уж постарайтесь это сделать. – Он сердито хмурится. – Если бы не Вольф, я до сих пор сидел бы там.

– Простите, генерал, – возражаю я. – Я побежала за доктором, но, когда мы вернулись, вы уже ушли.

– Вот именно эту историю рассказал этим утром доктор Дюбуа, когда мы арестовали его и восьмерку других так называемых «вольных стрелков», включая вашего сына и помощника по винодельне. Они прятались в вашем каретном сарае.

У меня сжимается сердце. Значит, они добрались до дома?

– Не может этого быть. Они не вернулись домой с войны.

– Жалкая ложь! – фыркает генерал. – Вы знали, что ваш сын дома. И вы знали, что доктор Дюбуа главный у «вольных стрелков». – Он небрежно машет пальцами адъютанту. – Бумагу и чернила.

Генерал двигает их ко мне.

– Я хочу видеть имена, мадам. Имена всех «вольных стрелков», которые подожгли казармы.

Я медленно отодвигаю от себя бумагу и гляжу прямо ему в глаза.

– Я ничего не знаю про поджог. Но могу вам сказать, что доктор Дюбуа в этом не участвовал. Он пошел со мной, чтобы помочь вам. – Тут мне приходит в голову совсем другая мысль. – А вы не задумывались над тем, почему месье Вольф решил именно вчера вечером показать вам мое хранилище вина? Пожалуй, вам стоит спросить его об этом.

Генерал морщит свой широкий лоб.

– Вольф немец. Он никогда не предаст свое отечество. – Его глаза обводят от угла до угла лепнину под потолком, и он приказывает адъютанту. – Найдите Рейнара Вольфа и приведите ко мне.

Адъютант отдает честь и выходит.

– Я должна увидеть моего сына, – говорю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Он не в таком виде, чтобы показывать его матери. – Генерал качает головой. – Мои дознаватели постарались наказать тех, кто убил их товарищей.

– Пожалуйста, генерал. Я должна сказать сыну, что его жена и ребенок умерли. Он не знает этого.

– Пожалуй, ему лучше этого не знать. – Его лицо расслабляется, на нем видна усталость, но он расправляет плечи. – Вам следовало бы подумать о последствиях, прежде чем помогать «вольным стрелкам».

Набравшись смелости, я хватаю его руку и говорю от всего сердца:

– Генерал, я клянусь вам, что я никогда бы не стала участвовать в нападении на ваших солдат.

Мне казалось, что я растрогала его, когда он сжал мою руку. Но его пальцы больно сдавливают мои хрупкие пальцы. Я вскрикиваю и выдергиваю руку.

– Мадам Поммери, вы ошиблись, если решили, что я попадусь на ваши женские уловки. Король Вильгельм сделал ясные ставки в этой войне. Суверенитет моей земли Мекленбург-Шверин зависит от моих успехов на этом участке боевых действий.

– Пожалуйста, генерал Франц. – Мой голос дрожит. – Мне нужны мой сын и смотритель винодельни, чтобы делать шампанское. Без них я не справлюсь.

Он показывает на дверь и орет.

– Немедленно уйдите. Иначе я брошу вас в тюрьму к вашим заговорщикам.

– Да, генерал. – С убитым видом я пячусь из столовой. Я сокрушена, раздавлена. Луи и Анри дома, но в руках у захватчиков.

* * *

Напряженность все нарастает и нарастает. Каждую ночь наши «вольные стрелки» нападают на прусских солдат в темных переулках, стреляют с крыш по их пьяным застольям в «Биргартене», грабят их склады с провизией, одним словом, не дают им расслабиться.

Для контроля за ситуацией генерал Франц вводит каждый день все новые ограничения. Теперь с наступлением темноты граждане Реймса не должны выходить из дома. Всякий, кого задержат после комендантского часа, будет отправлен в тюрьму. Это становится проблемой для «вольных стрелков»; им нужно тайное убежище.

Я предлагаю доктору Анруа использовать Бют-Сен-Никез. Генерал больше никогда не сунется туда, а там много крайеров не пострадали от нанесенного ущерба.

Каждый вечер я прижимаю ухо к стене, отделяющей мою спальню от покоев генерала, и слушаю новости, чтобы потом поделиться ими с «вольными стрелками». Кажется, прусские и немецкие войска уже окружили Париж. Они отрезали поступление в город продовольствия и других припасов.

Нашу единственную искорку надежды мы получаем из смятой парижской газеты, которую передают из рук в руки «вольные стрелки». Леон Гамбетта, наш министр внутренних дел, вылетел из окруженного немцами Парижа на воздушном шаре. Он прилетел в долину Луары и создал пять армий численностью более половины миллиона солдат.

Мы с Луизой пришли в собор молиться об окончании войны. Передние скамьи занимают немецкие военные. Странно думать, что они молятся тому же Богу, что и мы. Как же Всевышний выберет победителя?

Мы сидим почти в самом конце. За спиной скрипят скамьи для коленопреклонения. Тут же на нас обрушивается удушающий запах гардении. Это мадам Шахерезада. Я не видела ее с самого первого дня оккупации – так она занята в «Альгамбре».

Внезапно она шепчет мне на ухо:

– Вечером в субботу «Альгамбра» празднует день рождения генерала Франца. Я открою бутылку абсента, который берегла для особых случаев.

Зачем она сообщает мне о том, как угостит врагов? Я собираюсь отмахнуться от нее, но она уже уходит из храма, покачивая лиловым турнюром.

До меня медленно доходит значение ее слов.

– Мамочка, это была мадам Шахерезада? – шепчет Луиза, когда мы раскрываем сборник гимнов.

– Это был ангел, доченька. – Я сжимаю ее руку. – Настоящий ангел.

После мессы я наношу визит к доктору Анруа и сообщаю эту информацию.

* * *

Рейнар Вольф, в клетчатых панталонах, легком сюртуке, сшитом на заказ, и галстуке «аскот» сидит, нога на ногу, на деревянном ящике и наблюдает, как я упаковываю партию шампанского.

– Что с вашей рукой? – спрашивает Вольф. – Вы ударились?

– Можно сказать и так. – Я пытаюсь что-то делать пострадавшей рукой, но она все еще болит.

– Что случилось? – Он вскакивает и осматривает ее.

– Генерал зол на меня за свое падение в крайерах.

Вольф медленно кивает, обдумывая мои слова.

– Упав, он выглядел слабым и не может этого простить.

– А вообще, зачем вы привели его туда? – спрашиваю я.

– У меня не было выбора. – Вольф неправильно кладет бутылку в ящик. – Генерал решил пойти за вами и потребовал, чтобы я отвел его.

– Вы неправильно делаете. – Я поправляю бутылку. – Кладите больше соломы.

Тогда он сам упаковывает бутылки в другой ящик и улыбается, когда я одобрительно киваю.

– Генерал очень интересуется вами, мадам Поммери. Он не привык к независимым женщинам, управляющим собственным делом. Вы завораживаете его.

– Это смешно. – Я поворачиваюсь к нему. – Что вы пытаетесь сказать? Говорите прямо.

– Я советую быть поласковей с генералом, и тогда вам будет легче жить. Будьте практичной, мадам Поммери. Война может продлиться долго, либо Франция может завтра стать еще одной немецкой землей.

До сих пор я молилась лишь о скором окончании войны, но вот Вольф говорит, что Германия может победить. Такая мысль приводит меня в ужас.

– Мне надо проверить, что там с обедом. – Я иду к двери. – Вы тут сами разберетесь.

– Пригласите меня на обед в честь именин генерала. – Вольф стряхивает с коленей солому. – Я попробую разгладить взъерошенные перышки генерала и устроить так, чтобы вам позволили повидаться с Луи.

Что ж, стоит попытаться.

* * *

Анруа говорит мне, чтобы я продлила именинный обед генерала до восьми часов и подала к столу побольше вина.

Свечи в канделябрах, хризантемы на столе, пять бутылок шампанского стоят на льду в серебряных ведерках, сверкающие чистотой бокалы подаются к каждой перемене блюд. Жаркое – гвоздь программы. В углу скрипач играет «Немецкий реквием» Брамса. Ивонна и Шанталь приготовили столовую в точности так, как я просила.

Шанталь подает на закуску hors d’oeuvres — перепелиные яйца с икрой, а я наливаю шампанское «Поммери» генералу и Вольфу. Заодно хвастаюсь моей новой этикеткой: «Круизная компания Кунард подает на своих пароходах это кюве Поммери».

Он лижет мизинец и разглаживает свой угрюмый лоб.

– Как вы торгуете отсюда с «Кунард»?

– Мой торговый агент Адольф Юбине находится в Лондоне, – говорю я. – Не думаю, что там найдутся ресторан, винная лавка или пароход, куда он не звонил.

– Мадам способна делать шелковые кошельки из свиных ушей, – говорит Вольф и тут же бросает в рот перепелиное яйцо и проглатывает. – Мужчина был портным, а она сделала его своим торговым агентом.

Я игнорирую его сомнительный комментарий и поднимаю бокал.

– Чтобы нам жить как бог во Франции.

Генерал улыбается, прищурив глаза, и пьет шампанское.

– Аххх. – Он ест яйцо с икрой, потом снова пьет.

Я снова наливаю мое «Поммери», а в чистые бокалы – шампанское «Рюинар».

– Сравните эти шампанские и скажите мне, что вы думаете.

Они не спеша пьют одно, потом другое, полощут во рту, пробуя шампанское нёбом.

– Одно насыщенное, там чувствуются дрожжи, а другое легкое и освежающее, – говорит генерал. – Но какое лучше?

Вольф приканчивает оба бокала. Приходит Шанталь и забирает тарелки. Он таращится на нее с сальной ухмылкой, а она пытается это игнорировать.

– Вы предпочитаете Бетховена или Моцарта? – спрашиваю я.

– Что? – Вольф краснеет.

– В зависимости от настроения, – отвечает генерал. – Бетховен – огненная натура, а Моцарт чистый и точный.

– Тушé, генерал. – Поднимаю бокал и гляжу сквозь него на свет, отмечая размер пузырьков и цвет. –  Композитор использует разные ключи, мелодии, ритмы. – Пригубливаю «Поммери» и «Рюинар». – Винодел тоже использует разные сорта винограда, выросшие на разных почвах и в разную погоду. Я смешиваю разный виноградный сок, чтобы он дополнял друг друга. Как композитор.

Наливаю мужчинам полные бокалы, как велел Анруа.

– Вы научились этому у вашего мужа? – интересуется генерал.

– Ее муж никогда не делал шампанское, – говорит Вольф. – Он владел шерстопрядильной фабрикой и вдобавок делал немного красного вина.

Я увожу разговор от моего мужа.

– Какие ароматы вы различаете в этом шампанском?

– Мой нос обоняет вино. – Вольф хохочет.

Генерал нюхает свой бокал.

– А вы что различаете? – спрашивает он.

– Первое дуновение походит на спелый лимон и ананас. – Я нюхаю снова. – Но когда я вдыхаю палитру глубже, я ощущаю цветочные нотки липы и персика.

Вольф сует в бокал свой тупой нос.

– Это как слушать симфонию, – говорю я генералу. – Все вкусовые оттенки перекатываются по языку и по горлу. Вы замечаете неожиданный миндальный финал? В музыке Бетховена полно сюрпризов. Он наращивает драматизм музыки, словно ведя ее к крещендо, но внезапно все смягчает. Рюинар тоже мастер неожиданного финала.

Шанталь, Ивонна и Луиза несут на поднятых кверху руках маленькие серебряные купола. Ставят их перед нами и одновременно поднимают крышки. Соблазнительные запахи поджаренной на гриле форели из Марны, обжаренного миндаля, зеленой фасоли из сада, и все полито бурым сливочным маслом.

Вольф только всплеснул руками.

– О, господи. Как я скучаю по вашим блюдам, Ивонна.

– Приятного аппетита, господа.

Шанталь наполняет до краев бокалы красным и белым вином. И в течение следующего часа мы едим, пьем и смеемся, словно мы не враги, а друзья.

– Это был лучший именинный обед, какой я только могу вспомнить. – Генерал барабанит ухоженными ногтями по животу. – Теперь я уж точно знаю, что такое жить как бог во Франции.

Я смотрю на свои часы.

– Кажется, вы сказали, что у вас встреча в восемь часов? – спрашиваю я Вольфа.

Он вытирает рот и откидывается на спинку кресла.

– Пора идти, генерал. Не стоит опаздывать на офицерское собрание.

Генерал надевает остроконечный шлем.

– После такого обеда мне кажется, что я умер и попал на небеса.

Последние блюда всегда самые вкусные, думаю я про себя.

Провожаю их до дверей и гляжу, как они, пошатываясь, идут по улице к дворцу «Альгамбра».

* * *

На следующее утро мы наклеиваем в винодельне этикетки на бутылки. Луиза смешивает муку с водой до нужной консистенции. Старательный Дамá наносит клей на этикетки, а я аккуратно прикладываю их к бутылкам и прижимаю, пока они не пристанут. Такая простая работа отвлекает меня от полуночного скандала. Сердитые голоса, топот солдатских ног по ступенькам полуэтажа не давали мне спать всю ночь. Хорошо еще, что комнатка Луизы находится в другом крыле дома, иначе и она бы не выспалась.

Генерал и Вольф заходят в винодельню с серыми лицами. Мы продолжаем работать, а они смотрят на нас. Вольф кашляет и говорит самым официальным тоном:

– Мадам Поммери, генерал хочет поговорить с вами.

– Зайдите внутрь, – говорю я Дамá и Луизе. Вытираю руки о полотенце и подхожу к страдающим от похмелья мужчинам.

– Где вы были вчера вечером? – Генерал моргает налитыми кровью глазами.

– Сидела с вами за столом. – Я наклоняю голову и улыбаюсь. – Надеюсь, что вы запомнили хотя бы форель, раз не помните мое присутствие.

Он морщится от головной боли.

– У меня нет настроения играть в ваши игры, мадам. Где вы были, когда на меня и моих солдат было совершено нападение во дворце «Альгамбра»?

Я выпрямляюсь.

– После вашего ухода мы с Луизой играли в карты. В фараона. В девять часов мы молились. Что-то случилось?

– Расскажите ей. – Генерал вяло машет рукой Вольфу, наблюдая за моей реакцией.

– «Альгамбра» устроила вечеринку для генерала и его офицеров. Девочки нарядились в экзотические костюмы и танцевали. Потом, в качестве особенного угощения, мадам Шахерезада подала нам абсент, который почти никто из нас до сих пор не пробовал. И все мы сосредоточились на полагающемся ритуале – ложке для абсента с кубиком сахара. Разумеется, все офицеры выпили за здоровье генерала. Потом за германскую коалицию. И третью за мадам Шахерезаду.

Он тяжело вздыхает, его толстый живот колышется.

– А потом – зип-зап-зуум. Три пули пробивают окно и попадают в висок трем офицерам. Девочки визжат и бегут наверх. Я бросился на генерала и повалил его на пол.

– Какой ужас. – Меня терзает чувство вины, ведь это я передала доктору Анруа слова Шахерезады.

Стальные глаза генерала не отрываются от моего лица.

– Продолжайте, Вольф.

– Офицеры выбегают на улицу. Пули летят с обеих сторон, стреляющих не видно, просто пули свистят в воздухе и кричат раненые солдаты. – Голос Вольфа дрожит от напряжения. – Тринадцать офицеров погибли, даже не зная отчего.

Содержимое желудка рвется наружу, и я подбегаю к ведру. Меня тошнит, у меня все горит внутри. Опираясь на колени, я поднимаю голову, чтобы она не кружилась.

– Нет, нет, нет, так нельзя. – Чувствуя новый приступ тошноты, я прижимаю к губам кулак.

– Вы в самом деле не знали, да? – спрашивает генерал.

– Да поможет всем нам Господь! – отвечаю я. Лицо генерала смягчается.

– Ступайте и отдохните, мадам Поммери. Такие женщины, как вы, слишком нежные для войны. – Он уходит к себе, и Вольф следует за ним.

Я качаю воду и мою липкие руки лавандовым мылом, но никакое мыло не может смыть кровь с моих рук. Меня уже тошнит от наших умных планов. Война представляется мне такой хитроумной игрой амбиций и воли нескольких человек, которая продолжается, пока люди не погибнут ради чьей-то победы.

27

Поднять большой шум

Сердитые голоса, звучащие из покоев генерала, заставляют меня сидеть несколько ночей, прижав ухо к стене. Я записываю немецкие слова, чтобы потом перевести их и понять смысл. Когда у меня появляется уверенность, что я более-менее все поняла, меня охватывает паника. Morgen. Завтра.

Мне нужно предупредить доктора Анруа и «вольных стрелков». Я тайком выхожу из дома в морозную ночь.

Прохожу мимо мелких могил на склоне холма Бют-Сен-Никез, мрачном напоминании о моих грехах, в которых я исповедалась отцу Питеру. Зимние дожди скоро покроют холмики молодой травой. Отыскиваю карликовый бук и поднимаю куст, прикрывающий вход. Но в крайерах я не вижу света и не слышу голосов. Значит, «вольных стрелков» внизу нет.

Торопливо возвращаясь в город, я обдумываю ситуацию. «Вольные стрелки» могут быть в конюшнях или возле обоза с провиантом либо поджигают солдатские палатки или казармы.

Впереди меня в длинных курятниках, переоборудованных под казармы, в окнах ярко горят фонари. Я гляжу на часы и вижу, что уже давно за полночь, но сотни немецких голосов терзают мой слух.

Два солдата охраняют распахнутые двери. За ними я вижу доктора Дюбуа, который был арестован три недели назад. Кажется, он перевязывает солдатам раны. Какая ирония – ему приходится лечить то, что наносим мы сами.

Глотнув для храбрости холодный ночной воздух, я при ярком лунном свете иду к курятникам. Солдаты вскидывают на меня ружья. Halt, стой – единственное слово, какое я различаю.

Доктор Дюбуа бежит ко мне и кричит:

– Sie ist meine Krankenschwester. Она моя медсестра.

Солдаты машут мне винтовками, чтобы я зашла внутрь. В казармах пахнет потом и едким запахом гниющей плоти. Но я не вижу ран, просто сотни солдат в синих, зеленых и серых мундирах с закатанными рукавами выстроились между коек в линию до дальнего конца курятника, где работает еще один доктор в белом халате.

Дюбуа шаркает впереди меня, еле поднимая ноги. Его плечи поникли, и это так не похоже на него.

– Мне просто не верится, что вы здесь. – Хриплым голосом он объясняет мне, что лежит на тележке. – Наполните цилиндр лекарством, затем вставьте поршень и навинтите иглу.

Он поворачивается к следующему солдату и протирает спиртом его руку. Хватает приготовленный шприц и вонзает иглу.

– Der Nächste, следующий.

– Они не понимают по-французски?

– Они с севера. – Он качает головой.

– От чего это лекарство? – Я осторожно наполняю стеклянные шприцы и кладу на поднос.

– От оспы. – Он жестом подзывает следующего солдата. – Генерал Франц обнаружил случаи заболевания и телеграфировал в Пруссию, чтобы прислали вакцину.

– А как же мы? – Я наполняю последние шприцы на первом подносе.

Он качает головой.

– Тут даже для них не хватит. – Он протирает руку следующего солдата.

– Там доктор Анруа? – Я начинаю навинчивать новые шприцы. – Где же прусские доктора?

– Погибли при нападении на «Альгамбру». – Он смачивает спиртом вату. – Немцы оставят тут и вас, раз уж вы попали сюда. Зачем вы пришли?

Я тянусь к его уху.

– Завтра генерал конфискует во всех домах оружие. Мы должны предупредить всех, чтобы они успели спрятать его.

Лицо и руки следующего солдата покрыты красными пятнами, наполненными молочной жидкостью. Дюбуа прижигает их спиртом и делает укол. Я отшатываюсь, когда солдат проходит мимо.

– Скорее уходите отсюда, иначе они вас не выпустят, – шепчет Дюбуа. – Я отвлеку их, а вы бегите.

Он поднимает шприц кверху, к свету фонаря, и стучит по нему пальцем. Затем, кивнув мне на дверь, с силой вонзает иглу в плечо следующего солдата. Тот орет, хватается за больное место и бьет Дюбуа.

Охранники бегут разнимать драку, а я ныряю в ночь, с ужасом ожидая, что за мной будет погоня.

* * *

Я стучу в окно, и мадам Дюбуа отодвигает занавеску. Ее ночной чепец сбился набок. Через мгновение она появляется в дверях в ночной рубашке.

– Мадам Поммери, что вы делаете на улице так поздно? – Ее круглое лицо сияет в лунном свете. Как я скучаю по этому лицу, но для сантиментов нет времени. Я подробно объясняю нашу задачу.

Сначала мы обходим наших приютских дам и говорим, чтобы они спрятали подальше все ружья, оставив лишь одно-два, какие не жалко отдать солдатам, иначе у тех возникнут подозрения. Мы просим их сообщить об этом соседям и родственникам. Все понимают важность сказанного, и никто не отказывается.

Утренний туман окрашивается лучами восходящего солнца, когда я обнимаю на прощание мадам Дюбуа у дверей ее дома.

– Не забудьте спрятать ваши собственные ружья, – напоминает она мне.

Через несколько минут я отпираю ключом с шатленки боковую дверь и тихонько прохожу в салон. Взяв из ружейного ящика два охотничьих ружья Луи вместе с патронами, я иду на цыпочках вверх по задней лестнице; она скрипит и стонет, а мое сердце трепещет. Если меня сейчас застукают, то сразу поймут, что я шпионила за ними.

В моей комнате звук ритмичного дыхания и запах лаванды успокаивают нервы. Луиза спит в моей постели вместе с Феликсом, свернувшимся возле ее локтя. Я чувствую укол вины, потому что дочка беспокоилась за меня.

Как можно тише я засовываю ружья между матрасом из конского волоса и перьевой периной.

Посмотрев сквозь кружевные занавески, я мало что вижу сквозь рассветный туман. Повозки с солдатами громыхают по улицам, кулаки барабанят в двери, раздаются гортанные немецкие команды, горожане кричат и плачут, звякают ружья о днища повозок. Задернув тяжелые бархатные шторы, я залезаю в постель полностью одетая и обнимаю Луизу.

Должно быть, я заснула, потому что следующее, что помню – стук в дверь.

– Да? – отвечаю я сквозь сон, в котором бегаю над морем по шотландскому вереску.

– Кто это, мамочка? – спрашивает проснувшаяся Луиза и натягивает на голову одеяло.

Снова стук.

– Откройте, мадам.

Генерал Франц. У меня тревожно стучит сердце. Он никогда не заходил в мои приватные комнаты. Торопливо достаю из гардероба халат и надеваю поверх платья. Зажигаю керосиновую лампу и открываю дверь. Генерал и его адъютант в ореоле кудрей проходят мимо меня. Высоко подняв фонари, они оглядывают комнату.

Адъютант замечает бугорок на моей кровати и срывает одеяло. На него прыгает Феликс, и немец отскакивает. Луиза садится и, испуганно вытаращив глаза, прижимает кулаки к губам.

Я встаю между ней и адъютантом.

– Что вы себе позволяете? Почему вы вломились сюда? Разве я не имею права на приватность? Уходите. – Я показываю рукой на дверь.

– Что вы делаете в комнате вашей матери? – спрашивает генерал.

Глаза дочки устремляются на меня, прося помощи.

– Я спрашиваю вас, а не мадам Поммери, – рычит генерал.

Дочка видит лежащие на столе игральные карты.

– Я играла в карты и заснула. – Ее голос дрожит. – Мамочка положила меня спать здесь.

Генерал кивает адъютанту.

– Обыскать комнату.

Адъютант выдвигает ящик комода и роется в моем нижнем белье.

– Что вы ищете? – спрашиваю я.

– Мы конфисковали оружие во всем городе, чтобы остановить «вольных стрелков». – Генерал щурит глаза, словно прицеливается. – Скажите мне, мадам, почему все спрятали ружья?

– Я не знаю.

Адъютант выдвигает ящичек ночного столика и извлекает пистолет моего супруга. Луи так гордился гравировкой по серебру и резными накладками из черного дерева. Адъютант отдает его генералу и хватает меня за плечо.

– Отвести ее к остальным?

Луиза вскрикивает и хватает меня за ноги.

Генерал ласково поглаживает пистолет.

– Ваш, мадам?

– Он принадлежал моему супругу. – Я резким движением выдергиваю плечо из пальцев адъютанта.

– Где другие ваши ружья?

Адъютант заглядывает под кровать. Меня бросает в жар, сердце бешено колотится. Но я стараюсь говорить спокойно.

– Только охотничьи ружья в салоне.

Адъютант, выпрямляясь, опирается на кровать. Если он почувствует под рукой ружья, мой гусь зажарен, а песенка спета.

Феликс прыгает на его руку и вонзает когти.

– Teufel! Дьявол! – Немец отскакивает от кровати и вытирает кровоточащие царапины на руке.

– Лейтенант, возьмите ружья мадам Поммери, – приказывает генерал. – И отпустите повозки, стоящие возле дома.

Адъютант козыряет, и его каблуки стучат по ступенькам.

Генерал разглядывает револьвер, ласково поглаживает рукоятку и рассматривает надпись: «Лефоше».

– Зачем шерстопрядильному фабриканту такой серьезный револьвер?

– Револьвер отдал мужу его отец, – отвечаю я. – А я просто забыла, что он лежит здесь.

– Тогда вы не будете скучать без него. – Он сует револьвер за пояс.

– Вы не можете забрать у меня память о муже, – говорю я.

– Мы отправили за решетку сорок ваших горожан за то, что они прятали оружие, мадам Поммери. Если я позволю вам оставить у себя этот револьвер, как это будет выглядеть?

* * *

Несмотря на конфискацию оружия, «вольные стрелки» продолжают ночные вылазки. Они поджигают казармы, взрывают железнодорожные пути, крадут армейскую провизию. Генерал Франц пребывает в постоянной ярости, и все больше мужчин попадают в тюрьму.

Я договариваюсь с приютскими дамами, что мы будем готовить еду для узников. Для нас это шанс повидать наших близких. Жидкий куриный бульон мы заправляем картофелем и морковью с наших грядок.

Подсунув кашу под временный забор вокруг бывших курятников, я ищу глазами Луи и Анри. Мне ударяет в нос запах аммиака и немытых тел заключенных. Мне кажется, что я вижу Луи, мужчина в грязном и рваном военном мундире, лежащий на соломенной подстилке, походит на моего сына, но меня смущают его свалявшиеся волосы и длинная борода.

– Луи, это ты?

– Маман? – Он приподнимается на локте. – Что вы здесь делаете?

Он встает через силу и подходит к зарешеченному окну.

Протягиваю ему тарелку, он берет ее, наши пальцы соприкасаются. Я хочу обнять его, но мне не позволяют стены.

– Луи, я должна тебе что-то сообщить.

Его голова падает на грудь.

– Доктор Дюбуа уже сообщил мне про Люсиль. – Его голос делается жестче. – Вы никогда не любили ее.

– Неправда, Луи. Я любила Люсиль. Она всегда была частью нашей семьи.

– В роли няньки, не более того.

Я тяну к нему руки, но он выставляет перед собой ладонь.

– Не надо. Возможно, у меня оспа.

– Ой, не может быть, Луи!

Он машет рукой на курятники.

– Тут все уже заразились.

– Где Анри? – Я шарю глазами по площадке, но не нахожу его.

– Я не видел его с Седана.

– Разве он не вернулся с тобой? – У меня все обрывается внутри, а душа наполняется тоской. – Думаешь, его нет в живых?

– Вероятнее всего. – Он крепко зажмуривается. – Прусская армия обстреливала нас со всех сторон. Они назвали это аннигиляцией, уничтожением, потому что уничтожили всю нашу боеспособность. По нашим оценкам, тридцать две тысячи солдат погибли, а четырнадцать тысяч получили ранения. Еще сто тысяч были взяты в плен, и мы шли под проливным дождем в немецкий трудовой лагерь. Там они морили нас голодом и холодом. Выживших послали работать на немецкие фермы, фабрики и в рудники и шахты.

– Как тебе удалось вернуться в Реймс? – спрашиваю я.

Он машет рукой.

– Маленькую группу, где я был, направили на железную дорогу. Мы вскочили в поезд и сбежали. Приехав сюда, мы присоединились к «вольным стрелкам». – В его покрасневших глазах сверкнула злость. – Мы должны оказать сопротивление, маман. Они безумно жаждут власти. Мы не имеем права им покориться. – Он бьет кулаком по доске и сбивает костяшки. – Маман, вы должны вытащить меня отсюда.

– Слушай меня внимательно. – Я понижаю голос. – Генерал готовится к сражению, которое произойдет в Кулмьере. Когда пруссаки выдвинутся туда, мы попробуем вытащить тебя отсюда. – Я показываю на его нетронутую тарелку. – А теперь ешь кашу. Тебе понадобятся силы.

С тяжелым сердцем я думаю об Анри, но не хочу верить, что его нет в живых.

28

Спать с врагом

Когда генерал приказывает подать ужин в его покои, – что необычно, поскольку он всегда ужинает в офицерами, – я прошу Ивонну приготовить что-то особенное, а она лишь цокает языком и неодобрительно морщится.

– Они прожорливые, как крокодилы.

Не одна она так считает. Приютские дамы ворчат, что у пруссаков аппетит вдвое больше, чем у французов. Наши сады стоят голые, а загоны для кур почти пустые.

– Попросите Дамá, чтобы он принес вам утку из Сен-Реми, – говорю я ей. – Желудок мужчины должен быть полным перед тем, как я скажу ему мою просьбу. – А я хочу, чтобы он отпустил Луи. Мне нужно вылечить сына.

Я тщательно одеваюсь, укладываю волосы в шиньон и наношу Crème Céleste, чтобы смягчить морщинки тревоги, прорезавшие мое лицо. Надеваю одно из платьев для особых случаев, которые придумал для меня Юбине, – с пышным турнюром из сапфирного шелка и слоями плиссированных оборок. Никакого сравнения с обыденными платьями, в которых я работаю.

В семь часов Шанталь несет поднос с ужином, а я – шампанское «Поммери» в ведерке со льдом. Стучу в дверь генеральских покоев.

– Генерал Франц, мы принесли вам ужин. – От восхитительного аромата у меня урчит в животе, но эта утка не для нас. Наша еда – только луковый суп и хлеб, городской рынок опустел, все сжирают прусские солдаты, а их двести тысяч.

Генерал открывает дверь и отступает в сторону, пропуская нас. Он в рубашке и панталонах. Я мельком оглядываю комнату – она изменилась. Высокие сапоги генерала стоят возле гардероба, на ночном столике стопка немецких книг, на каминной полке семейные фото в рамках – как будто он здесь живет, а я его служанка. Большая карта Франции, помеченная крестиками южнее Парижа, лежит на столе.

– О, сейчас я уберу. – Он переносит карту на консольный столик. – Я совсем забыл про ужин, но он пахнет так соблазнительно, что у меня текут слюнки.

Шанталь сервирует стол – блюдо с выпуклой крышкой, лиможский фарфор и столовое серебро. Сегодня мне ничего не жалко для генерала. Шанталь приседает в реверансе и уходит.

– Почему бы вам не поужинать со мной? – Он заглядывает под крышку.

– Благодарю вас, но я ужинаю с дочкой. Она на карантине, потому что многие сироты болеют оспой. – Я кручу бутылку и со вздохом удаляю пробку. Мои ноздри ловят фруктовый аромат. – Это шампанское пахнет как после завершения сбора урожая, когда птицы клюют оставшиеся на лозе ягоды, словно женщины, собирающие на поле зерно после уборки.

– Я всегда думал, что те женщины сумасшедшие.

– О нет, – говорю я, наливая ему бокал. – Тем оставшимся на поле зерном они кормят зимой свои семьи. По-моему, это благородное дело – не дать пропасть тому, что даровал Господь. – Я подаю ему бокал.

– Выпейте со мной бокал шампанского. – Он показывает жестом на стул возле стола.

– Это приказ? – шучу я, хотя тут же раскаиваюсь в этом, глядя на его нахмуренные брови.

– Просьба. – Он гладит длинную бороду.

Я наливаю себе и говорю тост.

– À la paix. За мир.

– Zum Sieg. За победу. – Он пьет шампанское.

На его письменном столе я замечаю фотографию в рамке.

– У вас очень красивая дочь.

– Моя жена. – Он тяжело вздыхает. – Принцесса Мария Шварцбург-Рудольштадтская. Ей только что исполнилось двадцать лет, и она сейчас одна дома с нашим новорожденным сыном и моими другими детьми. – Он допивает остатки шампанского. – Конечно, не совсем одна. В замке полно слуг. Но она не такая, как вы.

– Да, конечно, не такая. Я не молодая принцесса и не богатая.

– Одни люди рождаются с титулами, другие создают их сами, – говорит он.

Я снимаю крышку и кладу на его тарелку хрустящие ломтики утки и крошечные жареные картофелины с гарниром из красных ягод.

– Утка аль-оранж, утка с апельсином, плод с апельсинового дерева в Сен-Реми.

Глаза генерала влюбленно глядят на тарелку, глубокие морщины возле усов слегка разглаживаются. Потом он фыркает.

– Что такое, генерал?

– Французы готовят лучшие в мире блюда. Зачем мы враждуем? – Он кладет в рот кусочек утки и улыбается, глаза сияют от удовольствия.

– Вот именно. – Время высказать ему мою просьбу. – Генерал, я хочу попросить об одолжении. Среди заключенных распространяется оспа. Кажется, Луи еще здоров. Мне хотелось бы сделать ему прививку.

Он медленно жует, берет еще кусочек. Я наливаю ему шампанского, набравшись терпения. Но когда он берет новый кусок, я не выдерживаю.

– Пожалуйста, генерал. Луи мой единственный сын. Если он умрет, мы с Луизой останемся одни.

– Никакой вакцины не осталось, мадам Поммери. Мы не успели оглянуться, как она закончилась. – Генерал пьет шампанское.

Надежда покидает меня, и я бессильно опускаю руки.

– Вы выглядите такой же усталой, как я сам, – говорит он.

Я заправляю в шиньон выбившуюся прядь волос.

– Невежливо говорить женщине, как она выглядит.

Он вытирает бороду салфеткой.

– Невежливо и поправлять манеры гостя.

Убирая посуду, я делаю последнюю попытку.

– Тогда отпустите Луи, пока он не заболел.

Генерал прикуривает длинную трубку со сладким табаком.

– Я не могу освободить вашего сына, поскольку у меня есть основания предполагать, что он главный у «вольных стрелков».

– Но Луи не… – Мой голос обрывается, потому что не хочет произносить ложь. Луи снова уйдет к «вольным стрелкам», как только будет в состоянии. – Генерал, болеют мои сироты. Болеет одна из наставниц. Скоро мы все заболеем. – Мои веки невольно опускаются. Я предаю Луи, но ничего не могу поделать. – Пожалуйста, выпустите докторов, чтобы они могли нас лечить.

– Без вакцины доктора ничем не смогут вам помочь. – Генерал складывает салфетку на столе. – Теперь оставьте меня, я должен отдохнуть.

Я с трудом дотащила поднос до кухни; у меня ослабели руки. Сколько еще нам жить пленниками в собственном городе? И мне в моем милом сердцу доме? Что я ни пытаюсь сделать, ничего не выходит.

* * *

Слава Богу! Генерал Франц выпустил докторов из тюрьмы, чтобы они отделили больных от здоровых.

Приютская дама помогает мне перевести приют на карантин. Мы снимаем постельное белье с коек и взамен стелем простыни и одеяла из наших домов.

После осмотра детей изолируем больных в спальнях девочек, а здоровых девочек переводим в комнаты мальчиков. Я никогда не заходила в те комнаты, потому что о мальчиках заботились монахи. Но теперь я увидела, как там сурово и безрадостно – холодные каменные полы, ряд маленьких окон и унылые оштукатуренные стены. И тишина. Смертельная тишина.

За окнами я вижу белую лохматую голову Дамá. Он наклонился над кипящим котлом и помешивает в нем лопаткой – стерилизует одеяла в монашеском дворе. Приютские дамы нехотя берут у Дамá мокрые одеяла, пропускают через отжималку и вешают на веревке сушиться. Они все время насмешливо переглядываются друг с другом, их губы непрерывно шевелятся; вероятно, сплетня того стоит.

– О чем бы там они ни говорили, похоже, тема их весьма занимает, – говорю я.

Мадам Дюбуа краснеет и промокает носовым платочком вспотевшую шею.

– Вы ведь знаете, не так ли? – говорю я. – Что там? Вы можете мне доверять.

Она качает головой.

– Они думают, что у вас с генералом что-то происходит.

У меня встает дыбом шерсть на загривке.

– С чего они взяли? – Я машу рукой. – Наверняка такой слух пустила мадам Верле, я угадала? Она всегда придумывает неприятные вещи.

– Пожалуй, все началось с меня, – говорит она. – Когда докторов освободили из тюрьмы, им велели сообщить об этом мадам Поммери в приюте. – Она небрежно заправляет края одеяла под матрас, они наверняка выбьются.

Я подтыкаю их поглубже.

– Заправляйте края лучше, иначе ночью детям будет холодно.

– Одно одеяло их все равно не согреет, – возражает она.

– Это все, что у нас есть, пока не высохнут те прокипяченные одеяла. – Я показываю на окно. – Давайте поможем им, хорошо?

Она глядит на Дамá.

– Этот мальчишка действует мне на нервы.

– Уверяю вас, он вполне – ну, если не нормальный, то разумный. Да-да. Дамá по-своему вполне разумный.

Когда мы выходим во двор, Дамá там уже нет. Но в углу я замечаю нечто примечательное. Трехметровый восьмиугольный птичий авиарий, украшенный сверкающей медной проволокой и палочками с затейливой резьбой. Выпуклый верх из сплетенной металлической проволоки такой красивый, что изумляет глаз. Авиарий – произведение искусства, какие можно увидеть в музее, а не в монастыре. Заглянув в распахнутую дверцу, я убеждаюсь, что птиц там нет. На земле лежат свернутое одеяло, подушка и грубая корзина с одеждой и другими вещами, в том числе оловянный «винный воришка» – пипетка-дроппер для дегустации вина, которую я подарила Дамá. У меня все холодеет внутри. Не может этого быть. Я знала, что Дамá живет у монахов, но никогда не знала где.

Я присоединяюсь к приютским Дамáм, выжимающим последние одеяла.

– Вам надо держать этого немого мальчика подальше от Луизы. – Мадам Верле машет пальцем. – Невозможно угадать, какие извращенные мысли водятся в этом безобразном черепе.

– Он добрый друг моей дочери, и я полностью доверяю ему. Он не раз спасал ее во время неприятных происшествий в винодельне.

Мадам Верле качает головой и что-то шепчет другим, когда они вешают одеяла на веревку.

– Если вы хотите что-то сказать, скажите мне в лицо, – говорю я.

– Хорошо, – говорит мадам Верле. – Некоторые горожане считают весьма неподобающим, что вы живете с генералом в вашем доме.

– Я могу вас заверить, что между нами ничего нет. Я никогда не позволю себе неподобающие отношения, – заявляю я.

– Я вас умоляю, – говорит мадам Верле. – Вы подружились со шлюхами из «Альгамбры», а уж такие отношения самые неподобающие.

– Я не хочу удостаивать это комментарием.

Возвращается Дамá и встает в центре двора, не замечая никого. Он роется в карманах и раскидывает руки; на его ладонях хлебные крошки. Откуда-то из его диафрагмы исходил долгая гортанная вибрация, подчеркнутая краткими гортанными звуками. Он поворачивается на север, восток, юг, и запад, непрестанно производя жуткие звуки.

На его руку садится голубь и идет к ладони. Другой голубь садится на его плечо, еще один – на косматую голову. Вскоре дюжины голубей, трепеща и хлопая крыльями, кружатся над двором.

Приютские дамы прикрывают голову руками и визжат, убегают, отбиваясь от птиц. Только мадам Дюбуа стоит рядом со мной, и мы удивленно смотрим на Дамá.

Голуби покрывают тело Дамá, воркуют, урчат, перебирают лапками, вытягивают голову, надувают шею и распускают хвостовые перья.

Когда Дамá целиком покрывается голубями, он заходит в авиарий, и птицы, нежно воркуя, перелетают на жердочки.

Мадам Дюбуа прижимает руку к груди.

– Поразительно.

– Я не уверена, что с вами согласятся наши дамы, – смеюсь я. Во дворе не осталось ни одной из них.

Мадам Верле присылает мне записку, что она и ее подруги не будут приходить в приют, пока не закончился эпидемия оспы.

29

Помоги себе, и небо тебе поможет

Мы с Дамá и Луизой проверяем в Бют-Сен-Никез первую ферментацию шампанского. Когда выбираемся из крайеров, меня ослепляет яркий свет дня, и я не верю своим глазам и тру их. В небе неторопливо летит воздушный шар, большой, белый с крепкой плетеной корзиной. Мужчина в корзине одет в форму французской армии и красно-синее кепи. Шар подлетает ближе, и я вижу, что там парнишка с румяным лицом, которому нет еще и двадцати лет. Дамá и Луиза бегут за ним, хохоча и задыхаясь от восторга. Я гляжу на них, и меня тоже наполняет радость – такая редкая в эти дни.

Шар ныряет вниз, и из него на склон холма, словно осенние листья, сыплются бумажки. Луиза и Дамá подбирают их с земли, а шар покачивается и дергается на воздушном потоке. Парень широко улыбается и машет французским флажком. Потом он бросает за борт веревки, чтобы мы ухватились за них и помогли ему приземлиться.

Но резкий порыв ветра уносит шар ввысь и тащит в сторону Реймсского собора. Молодой француз оглядывается на нас и разводит руками.

На Реймсской площади собираются прусские солдаты и показывают рукой на шар. Из собора выскакивают все новые. Когда шар достигает площади, солдаты вскидывают винтовки.

– Мамочка, он улетит от них? – спрашивает Луиза.

Я молча обнимаю ее за плечи.

Прусский офицер кричит в рупор, и сотни винтовок дают оглушительный залп. Шар дергается и с шипением опускается на площадь. Его захватывают солдаты.

Дамá и Луиза стоят раскрыв рты.

– Скорее собирайте листовки, – говорю я.

Пока они бегают по склону, я читаю листовку. Леон Гамбетта, наш министр внутренних дел, призывает всех мужчин присоединиться к армии в Ле-Мане и сразиться с пруссаками и немцами, которые окружили Париж и обрекли его на голод.

– Дайте мне листовки, – говорю я детям. – Возвращайтесь в винодельню и, если там офицеры, сделайте вид, что работаете. Дочка, если тебя спросят про воздушный шар, ты его не видела. Дамá они не спросят. Если захотят узнать про меня, скажи, что я в приюте Сен-Реми.

– А где вы будете на самом деле, мамочка? – спрашивает Луиза.

– В приюте Сен-Реми. – Я машу им, чтобы они уходили скорее. А я должна поговорить с докторами и «вольными стрелками».

* * *

Утром прусский батальон покидает город. Грозные и величественные в своих устрашающих остроконечных шлемах, офицеры сидят на мускулистых лошадях, украденных из наших конюшен. Жаркое дыхание вырывается из их ноздрей, словно огонь дракона.

При взгляде на них мне делается страшно за наших доморощенных «вольных стрелков». Я понуро плетусь в Сен-Реми, чтобы приготовить обед для заключенных. Им необходимо что-то более основательное, чем каша.

К полудню туман рассеивается, уходят остатки армии. В Реймсском соборе звонят колокола, горожане вздыхают с облегчением, не видя на улицах лица врагов. Я гадаю, надолго ли ушли армия и «вольные стрелки», оставив нас в относительно мирной обстановке. Качу на тележке высокую суповую кастрюлю и миски по переулку к тюрьме, знакомый прусский солдат подозрительно глядит на меня. Мы ни разу не сказали друг другу ни слова, но я ощущаю его усилившуюся враждебность, когда он открывает дверь.

Все решетчатые двери камер распахнуты настежь, внутри ни одного заключенного. Рейнар Вольф и прусский лейтенант проверяют запоры.

– Где все пленники? – спрашиваю я у Вольфа.

– Wo sind sie? – орет на меня лейтенант.

Вольф выходит из камеры.

– Лейтенант задает тот же вопрос. Генерал убьет его, когда узнает, что пленники сбежали. Вы хотите, чтобы его кровь была на ваших руках?

Я поднимаю крышку кастрюли, и сырую тюрьму наполняет соблазнительный аромат розмарина, тимьяна, сливочного масла и лука.

– Разве я стала бы готовить кок-о-вэн, если бы знала, что тюрьма опустела?

Вольф наклоняется над дымящейся кастрюлей и вдыхает ароматный пар.

– Заключенным не позволена такая еда.

– Заключенные слабые и больные. Им требуется нормальное питание, не только каша.

Лейтенант черпает кок-о-вэн ковшом и нюхает, потом что-то грубо говорит Вольфу.

– Он хочет знать, зачем вы сварили куриное рагу для заключенных, если их нет, – говорит Вольф.

– Вот я тоже спрашиваю себя об этом. – Я развожу руками и смеюсь.

– Ключ пропал из ящика, где его держит лейтенант. – Он машет своим коротким пальцем. – Где ключ, мадам Поммери?

Я показываю ключи, болтающиеся на моей шатленке.

– У меня ключи только от моего дома.

Он фыркает и что-то говорит лейтенанту.

– Тогда уж, не обессудьте, мы обыщем ваш дом.

Лейтенант что-то быстро говорит, и я не понимаю его. Вольф поворачивается ко мне.

– Лейтенант приказывает вам немедленно отвезти кок-о-вэн в офицерскую казарму.

– С удовольствием, – отвечаю я. Не знаю, кто это сделал и как, но Луи свободен и ушел к «вольным стрелкам». Хотя я не уверена, что хуже.

* * *

Накануне Рождества прусская армия возвращается с берегов Луары с победой и огромной жаждой. Она снова грабят наши запасы шампанского, и генерал их не останавливает. Перчатки дипломатии сняты, и пруссаки льют в глотки шампанское, не зная меры и совести.

«Вольные стрелки» не вернулись. Не знаю, убиты они, в плену или где? Я схожу с ума от беспокойства. Когда генерал после ужина удаляется в салон, он наливает себе виски, которое Шон привез мне из Шотландии. Я поддерживаю огонь в камине и расспрашиваю его о сражении, пытаясь хоть что-то узнать о наших мужчинах.

– Мы заняли Орлеан за два дня. – Генерал Франц глядит сквозь хрустальный стакан на огонь, словно говорит сам с собой. – Это почти чудо.

– Потери были большие? – спрашиваю я.

Он посасывает трубку и выпускает дым, сладкий и приторный.

– По нашим прикидкам, французская армия потеряла двадцать тысяч, а мы только пятнадцать.

Боль обжигает мне виски, и я тру их. Луи и мои земляки, возможно, погибли.

– Вы ведь говорите о людях.

– Конечно, о ком же еще я стал бы говорить? – Он откидывается на спинку моего кожаного кресла, расслабленный и довольный.

– Вы говорите так, словно выиграли шахматную партию, – фыркаю я. – Словно это не люди, а деревянные фигурки. – У меня дрожит голос, пылают щеки. – Вы сидите тут в моем доме и хвастаетесь, что убили двадцать тысяч моих соотечественников.

Он затягивается нелепой, длинной трубкой, пока мне не кажется, что он обжег легкие, потом так же медленно выдыхает дым.

– Вы ошибаетесь, считая, что у меня нет сердца. Я горюю по тысячам хороших людей, так бессмысленно погибших. Я раскаиваюсь в том, что я и сам убивал без счета, мне невыносимо вспоминать об этом. – На его бороду падает искра, и я представляю себе, что она сейчас вспыхнет.

– Но все же завтра вы и ваша армия убийц потребуете, чтобы в нашем соборе была совершена католическая месса. – Я чувствую горечь на языке.

– Война не Божья игра, а человеческая, – говорит он. – Бог не начинает войны, он скорбит о своих детях, не важно, из какой они страны. Но я мужчина. Я должен защитить Мекленбург-Шверин от вражеских атак, будь то французы или другие германские земли, окружающие нас. Я должен доказать королю Вильгельму или Отто фон Бисмарку, что могу действовать самостоятельно в новом мире, который они создают. Пруссия объединила земли Германии. Если я проявлю слабость, Мекленбург-Шверин будет проглочен, как только закончится война. Тысячелетняя история моей семьи будет стерта из-за моей неадекватности. Я должен делать все, что могу, ради спасения моей земли.

– Вы знаете что-нибудь о наших мужчинах?

– Я ничего не слышал о них, – говорит он. – Но если они вернутся, их ждет тюрьма.

Я плетусь наверх, эти слова давят на меня. Его решимость победить в этой войне сильнее, чем я могла даже вообразить. Он сражается за свое наследие, свой титул, за своих предков и потомков. Высокое происхождение усугубляет разницу между аристократией и буржуазией. Если моя ответственность ограничивается мной самой и моей семьей, его включает поколения на сотни лет назад. Чем выше положение, тем больше ответственность. Конечно, тяжелый груз.

* * *

Однажды поздним вечером Дамá приносит мне записку и протягивает ее пальцами, торчащими сквозь дыры в вязаных перчатках. Мимо проходят пьяные прусские солдаты, они хлопают друг друга по спине и что-то говорят заплетающимся языком. Дамá потихоньку ускользает прочь.

Почерк Луи – как курица лапой. Я стараюсь унять дрожь в руках. Он прячется в Бют-Сен-Никез вместе с «вольными стрелками» и уговаривает меня держаться от них подальше.

Надев накидку, я набрасываю на голову капюшон и быстро иду по освещенным луной улицам, держась в тени. Я часто слышу звуки шагов или шорох листьев и оглядываюсь, но там никого, тишина, только мое сердце стучит в ушах.

Наконец я на Бют-Сен-Никез. Звезды сверкают, словно алмазы, и ободряют меня. Мой сын жив. Отодвигаю ворох перекати-поле, маскирующий вход; колючка впивается в палец, течет кровь. Я слизываю ее и спускаюсь по деревянной времянке.

Больше сотни мужчин бродят в крайерах, разговаривая вполголоса. Меня поражает их количество. Все в тусклых серых мундирах и шерстяных кепи, все похожи между собой, не отличить. Я сворачиваю налево в коридор, оттуда лучше обзор, и стараюсь найти Луи. Свистит холодный ветер, прорывающийся в пещеры. Скрестив руки на груди, я отыскиваю глазами знакомые лица. Армейские одеяла в скатках, мешки и винтовки Шасспо у стены в сотне метров от меня.

Мужчина с длинными черными волосами направляется ко мне. Эту походку я узнаю из тысячи. Луи. У меня перехватывает дыхание. Вскочив на рампу, ведущую к коридору, сын качает головой. Брови сведены к переносице, он хмурится и улыбается одновременно.

– Маман, я велел тебе не приходить. Слишком опасно.

От него воняет порохом, пóтом, немытым телом, но мне плевать. Я вцепилась в него, крепко обнимаю, сжав веки, чтобы из глаз не лились слезы.

– Я должна была повидаться с тобой. Поговорить с тобой. Пойдем домой, Луи. Я уговорю генерала, чтобы он позволил тебе остаться с нами. – Мои эмоции, так долго подавляемые, вылились в рыдания. – Ты должен вернуться домой.

– Анри здесь, – шепчет Луи.

Шок. Я распахиваю глаза. Анри стоит за спиной Луи, тепло улыбается из-под усов, в зеленых глазах светится радость. Он стал старше, отощал, но такой хороший.

Я хватаю его одной рукой, тяну к нам, его борода трется о мою щеку.

– Я думала, вас нет в живых.

– Я часто писал вам письма, – говорит он, – но мне никогда не удавалось их отправить.

– Что с вами было? – Моя рука вцепилась в его плечо, словно он мог вот-вот исчезнуть.

– Я воевал с германцами. – Он поправляет воротник, который я смяла, и этот простой жест снова открывает слезные шлюзы. Слезы текут по моему лицу.

– Вы живы, вы живы, и это самое главное. – Я притягиваю их головы к моей голове. – Вы должны вернуться домой. Я договорюсь с генералом.

Громкий выстрел винтовки ударяет в потолок пещеры, и на «вольных стрелков» сыплется град обломков.

Анри тащит меня в тень бокового коридора, его сердце бьется возле моей спины.

– Они нас нашли.

Дюжина прусских солдат направила игольчатые ружья на стоящих внизу французов и храбро спускается вниз по лестнице. «Вольные стрелки» бегут к своим винтовкам Шасспо, а пруссаки вскидывают ружья, стреляют.

Пули свистят, ударяют в людей и каменные стены. Солдаты кричат. Луи жестом зовет Анри бежать через пещеру за винтовками.

– Нас убьют, если мы сейчас побежим, – возражает Анри.

– Похоже, что ты прав, – соглашается Луи.

«Вольные стрелки» смыкают ряды, заряжают винтовки и стреляют, наступая на маленькую группу пруссаков. Их передний ряд принимает на себя выстрел французов. Германцы хватаются за раны и падают с лестницы.

Остальные бегут наверх. За ними гонятся французы.

– Самоуверенные ублюдки, захотели нас победить горсткой людей, – говорит Анри. – Мы должны вывести отсюда Александрин.

– Ты сам знаешь, что выход здесь только один, вверх по лестнице, – говорит Луи.

– Этот коридор ведет на заднюю дорогу за холмом, – напоминаю я. – Вы можете спрятаться в Сен-Реми.

* * *

На следующее утро на рассвете колокола Реймсского собора беспорядочно звонят.

– Что такое, мамочка? – спрашивает Луиза.

– Я не знаю, доченька. – Мы надеваем пальто и выходим на площадь.

Вольф стоит рядом со священниками, колокола звонят как на праздник. Толпы горожан присоединяются к нам ледяным утром, наше общее дыхание виснет над площадью белым облаком. Люди смеются, машут, перебрасываются фразами. Праздничное настроение чувствуется в воздухе, словно на День Бастилии. Неужели закончилась война? Или наша новая Третья республика выторговала мир? Кто-то запевает «Марсельезу», и все мы подхватываем ее.

От декабрьского утреннего холода щеки Луизы розовеют. Какая у меня красивая дочка! Скоро, слишком скоро я буду искать для нее подходящего жениха и потеряю ее.

Трубят горны, и пение замолкает. Генерал Франц выезжает на площадь на могучем черном коне. Остроконечный шлем обрамляет огненно-рыжую бороду. Броня накрывает двубортный мундир. Офицеры едут по обе стороны от генерала, их лошади храпят и бьют копытами, словно готовые броситься в атаку.

Горны звучат снова. Прусские солдаты уткнули штыки в спину захваченных «вольных стрелков», которые идут со связанными за спиной руками. Мой желудок бурлит от страха. Мозг немеет. Я прижимаю Луизу к себе, хочу увести ее домой, но нас уже окружили прусские солдаты.

Доктор Анруа и доктор Дюбуа стоят первыми среди наших соседей и других горожан. Там и брат Юбине, и портные, сборщики винограда, супруги моих приютских дам, конюхи, даже предприниматели. Я ищу глазами в толпе мадам Дюбуа, но не вижу ее милое лицо, и слава Богу. Мне было бы невыносимо наблюдать, как она страдает от такого ужаса.

Не меньше сотни «вольных стрелков» стоят в три ряда у каменной стены, примыкающей к собору. Я ищу Луи с Анри и других солдат, которых оставила в Сен-Реми. Они вернулись в крайеры? Я чувствую облегчение оттого, что не вижу никого из них, но меня наполняют ужасные предчувствия. Генерал вытащил всех нас из постелей, чтобы мы стали свидетелями чего-то. Но чего? Не к добру все это.

Прусские солдаты встают напротив пленников. Голубь взлетает на колокольню, и «вольные стрелки» провожают взглядом его полет, говоря последние молитвы. Пекарь падает на колени и умоляет сохранить ему жизнь.

Генерал Франц поднимает свою властную руку.

– Fertig! Готовсь!

Солдаты поднимают ружья.

Я загораживаю ладонью глаза Луизы, но она отталкивает мою руку.

– Zielen! Целься! – кричит генерал.

Пятьдесят игольчатых ружей прицеливаются в пленников.

– Feuer! Огонь!

Вспышка и грохот ружей, ужасный звук пуль, вонзившихся в плоть. Наши храбрые стрелки выбегают из строя и падают на площадь, сраженные пулями.

Леденящие кровь крики. Рыдания и вой толпы.

Дым смешивается с туманом, едкий запах пороха обжигает ноздри.

Из груды тел поднимается чья-то рука и снова падает.

Матери и жены с криками бегут к своим любимым, но их останавливают солдаты.

Такая жестокость выжигает мне нутро, словно я выпила уксус с солью, которыми мы чистим полы. Луиза рыдает у меня на груди, ее бьет крупная дрожь. Я обнимаю ее за плечи и веду сквозь толпу в Сен-Реми.

* * *

Оставив Луизу у сирот, я ищу Луи и остальных «вольных стрелков». Нахожу Дамá во внутреннем дворе; птицы цепляются за его косматые белые волосы и плечи, когда он складывает маленькие деревянные клетки возле большого авиария.

– Где Луи? – спрашиваю я.

Он лезет в карман и протягивает мне сложенную бумажку. Я узнаю торопливый почерк Луи.

Дорогая маман,

я не могу пренебречь долгом. Мы с Анри и другими присоединяемся к армии генерала Гамбетта и Третьей республики.

Не беспокойтесь за нас. Мы переоделись в немецких коммерсантов, скупающих награбленное добро у германских солдат. Таким образом мы добудем больше информации. Мой немецкий наконец-то пригодился.

К Новому году мы споем «Марсельезу», победив германских захватчиков. Пожалуйста, передайте мои извинения генералу Францу за то, что оставил его в одиночку справляться с Вашей твердостью и храбростью. У него нет шансов.

Письмо я пошлю с голубем, если получится.

Ваш преданный сын.

Сердитая, грустная и гордая одновременно, я смотрю, как Дамá кормит голубей, и пытаюсь разобраться, что мне делать дальше. Я не могу пойти домой и встретиться с генералом после всего, что он сделал.

«Я не могу пренебречь моим долгом», – пишет Луи, и я тоже не могу.

Захожу к мадам Дюбуа. Самыми деликатными словами, какие могу найти, я рассказываю ей, что случилось с ее мужем, и обнимаю ее.

30

Не знаешь, что и сказать?

1871 год. До конца декабря у меня нет никаких новостей от Луи или Анри. Батальон генерала Франца присоединяется к другим германским армиям, окружившим Париж. Беспомощная и опустошенная, я могу лишь зажигать свечки и молиться моему Улыбающемуся Ангелу с верой, что мои мужчины вернутся домой живыми-здоровыми.

Мороз сковал виноградники по всей Шампани, грозя погубить виноградные лозы, и нет виноградарей, чтобы их спасти. Если лозы погибнут, не будет ни вина, ни денег на посадку новых. Каждая винодельня и каждый шампанский дом пострадают от этого врага, с которым мы не можем бороться – или все-таки можем?

В канун Нового года, несмотря на праздник, я зову приютских дам спасать общими усилиями виноградники, дело, сплачивающее всех, даже самых высокомерных из нас, поскольку не только мы, но и наше благосостояние зависят от вина. К нам присоединяется даже мадам Верле. Мы делаем факелы, чтобы согревать ночью виноградники и не дать им замерзнуть.

Дамá и Луиза собирают все необходимое для факелов, а когда мы готовы, я зову в винодельню моих дам. Они приводят своих детей, и мы рады помощи. Улыбаюсь, глядя на их красивые платья с турнюрами, которые они надели для грязной работы, и мы предлагаем им надеть на всякий случай фартуки виноградарей.

Первым делом мы обертываем тканью длинные кисти, затем макаем их в известь и серу, обжигающие нам нос. Наконец покрываем ткань на факеле желтым воском. Как приятно работать всем вместе, когда рядом нет пруссаков. Даже Вольф и его прусские солдаты оставили нас в покое: вечер они проводят в «Биргартене», ночи – в «Альгамбре», а утром приходят в себя.

В полагающейся униформе и чепцах Ивонна и Шанталь подают дамам и их детям горячий ужин – луковый суп и свежие багеты.

После ужина мы грузим факелы в три повозки – получается целая гора. Другие повозки везут женщин и детей. Выезжаем в долину, где низкие виноградники наиболее уязвимы к морозу. Луиза и дети раздают факелы дамам, те втыкают их в землю между рядами. Дамá идет позади всех и поджигает факелы. Он, с его бледным лицом и пышными волосами, при таком освещении напоминает мне ангела.

Мы работаем всю ночь. Наш караван перемещается от виноградника к винограднику.

– Мамочка, у меня болит спина, – жалуется Луиза, наклоняясь за очередным факелом.

– У меня тоже болит, доченька, но мы не должны сдаваться. Лозы погибнут без нашей помощи. – Я запеваю «Это только до свидания», думая о наших мужчинах. Одни за другими дамы и дети присоединяются ко мне по всему винограднику.

Да, мы уезжаем без надежды,

Без надежды вернуться,

Да, мы уезжаем без надежды

Увидеть друг друга когда-нибудь.

Но это только до свидания, мои братья,

Это только до свидания.

Да, мы увидим друг друга снова, мои братья,

Это только до свидания.

Да, мы увидим друг друга снова, мои братья,

Это только до свидания.

Давайте возьмемся все за руки

В конце этого дня,

Давайте возьмемся все за руки

Цепочкой любви.

Потому что Бог видит нас всех вместе,

И Он благословит нас,

Потому что Бог видит нас всех вместе.

Он знает, что мы встретимся снова[9].

Женщины с детьми возвращаются к повозкам, не переставая петь. Долину освещают яркие факелы, посылающие к небесам наши страстные молитвы. Я беру за руки мадам Дюбуа и мадам Верле, они делают то же самое. Луиза и Дамá следуют нашему примеру. Вскоре мы встаем в круг, взявшись за руки, и поем под бескрайним звездным небом. Дамы импровизируют и поют на несколько голосов, звонко и чисто, словно морозная ночь. У детей разгорелись щеки, их улыбки сияют ярче факелов. В моей душе шевелится надежда и прогоняет отчаянный страх, что наша жизнь никогда уже не наладится.

На горах, окружающих долину, появляются силуэты всадников. Мы продолжаем петь, отказываясь подчиняться террору.

Они скачут вниз по склону к виноградникам с винтовками наготове, впереди всех Вольф.

– Мы видели огни от самого Реймса! – рычит он. – Где «вольные стрелки»?

Я качаю головой.

– Мы зажгли факелы, чтобы спасти виноградники от мороза.

Он бросает взгляд на факелы, пылающие по всей широкой долине.

– Не морочьте мне голову. Где они?

Луиза разводит руками.

– Месье Вольф, вы ошибаетесь. Мы приехали сюда, чтобы спасти виноградники.

– Мадам Поммери, объясните вашей дочери, как следует обращаться к офицеру, – говорит с усмешкой Вольф.

– Вы банкир, месье Вольф. Эти женщины – ваши клиентки, все до одной. Если вы хотите, чтобы ваш банк был открыт и дальше, вам надо благодарить нас за спасение виноградников и позволить нам вернуться домой.

Вольф приказывает солдатам обыскать виноградники.

– Вы гоняетесь за призраками, – говорю я ему. – «Вольные стрелки» не вернулись в город.

Прищурив глаза, он глядит на виноградники, его губы плотно сжаты, на лице беспокойство.

– Отпустите нас, – повторяю я. – Женщины замерзли и устали, к тому же нам нужно готовиться к завтрашнему празднованию Нового года.

Он упрямо качает головой.

Вперед выходит мадам Верле.

– Немедленно отпустите нас, или мой супруг первым заберет средства нашего предприятия из вашего банка.

Вольф хмурится – несомненно, теперь он соображает, как спасти лицо.

– Садитесь в повозки, мы будем вашим эскортом до города. – Он стреляет в небо, и всадники возвращаются. Они едут за повозками, часто оглядываясь на виноградники – не видно ли там стрелков.

На Реймсской площади он поздравляет дам с наступающим Новым годом, словно вооруженный эскорт был для него делом чести.

* * *

Сильный ветер принес с запада густой снегопад. Из снежной завесы выныривает Феликс и кладет к моим ногам мертвую птицу. И не просто птицу, а голубя с ярко-зеленым носком на лапке.

– Джошуа! – Луиза бросает свое рукоделие и бежит к безжизненно лежащей птице. Ее слезы капают на растрепанные и окровавленные перья.

– Луиза, не трогай голубя, может, он больной, – говорю я.

– Джошуа – один из голубей, которых взял с собой Луи. – Дочка дует на мертвую птицу, надеясь ее оживить. – Он был нашим лучшим курьером.

– Думаешь, он привез письмо? – спрашиваю я.

– Возможно.

Дрожащими руками я стаскиваю с голубиной лапки зеленый носок и вынимаю длинную тонкую бумажку, как и в предыдущий раз. Развернув ее, я вижу почерк сына и ахаю.

– Ты можешь прочесть письмо?

Дочка берет письмо:

Дорогие маман и Луиза. Мы приехали в Версаль, куда бежало из Парижа правительство. Германцы обстреливают Париж из гаубиц. Будет чудо, если там кто-то выживет. Общение с городом возможно только через катакомбы. Генерал поручил нам доставить послание Жюлю Фавру, который едет в Германию для переговоров с Отто фон Бисмарком. Молитесь за Францию.

– Какое стоит число? – спрашиваю я со вздохом.

Она рассматривает письмо.

– Одиннадцатое декабря.

– Значит, двадцать дней назад. И в Париже по-прежнему идут бои. Когда это кончится?

Феликс мягко бьет голубя лапкой. Внезапно птица вздрагивает, взлетает на карниз драпировки и, моргая, глядит сверху на нас.

– Я хочу послать письмо Луи.

Дочка разводит руками.

– Это письмо было написано три недели назад. Джошуа просто не найдет его.

Меня захлестывает разочарование.

– Помоги мне снять голубя с карниза, и мы отнесем его Дамá.

* * *

После Нового года прилетает еще один голубь, самка с оранжевым носочком. Выглядит она лучше.

– Женщины всегда лучше выживают, – говорю я Луизе, когда она вынимает письмо из носка.

Bon courage, маман и Луиза, я молюсь о вашей безопасности. Мы с Анри пробрались по катакомбам в Париж, преодолев горы черепов и костей. Доставив послание, присоединились к коммуне в Монмартре, чтобы поддержать голодающих бедняков, которых Наполеон выселил из центра Парижа, чтобы там жили только богатые и влиятельные люди. Они вынуждены есть кошек и крыс. Но и парижской знати живется ненамного лучше. Лучший ресторан, «Кафе Вуазен», подавал на Рождество животных из зоопарка: консоме из слона, медвежьи отбивные, фаршированная ослиная голова, кенгуру под маринадом, а еще крыс. Мы останемся здесь, пока будем нужны.

Луиза кладет голову мне на руку и тихонько моргает. Я глажу ее черные волосы; они пахнут кастильским оливковым мылом и лавандой.

– В Монмартре они, пожалуй, в безопасности. Немцы будут целиться в Тюильри, это далеко от них. – Я целую ее в макушку, шутливо дергаю за ушко и встаю. – Давай сходим в крайеры, посмотрим, как там бродит шампанское и не замерзает ли оно.

* * *

В конце января Германия обстреливает в Париже школы, церкви, больницы, жилые здания и железнодорожные вокзалы. Город не получал провиант и другие товары пять месяцев. Голуби больше не прилетают к нам, и я с трудом сохраняю бодрость и оптимизм. Продажи упали до минимума. Почта отрезана, и платежи из Англии не приходят, а мне надо оплачивать расходы и жалованье работникам.

Вольф входит в винодельню и останавливается передо мной, приподнимаясь на цыпочках.

– Я принес вам очень хорошую новость.

Я закрываю бухгалтерскую книгу с неоплаченными счетами.

– Что ж, хорошая новость мне сейчас не помешает.

Он хлопает в ладоши, как ребенок.

– Прусский король Вильгельм коронован на церемонии в Версале. Теперь он германский император.

– Просветите меня. – Я развожу руками. – Почему германский император в Версале – хорошая новость?

– Теперь, когда все земли Германии объединены под властью Пруссии, они оставят Францию в покое.

Я недоверчиво качаю головой.

– Теперь они держат Францию за горло. Почему бы им не включить и ее в границы Германии.

– Вероятно, это никогда не было целью Бисмарка, – говорит Вольф. – Он намеревался объединить Германию под прусским правлением, и война способствовала этому. Если они захватят Францию, остальная Европа будет протестовать. Даже самые радикальные немецкие националисты не хотят аннексировать всю Францию.

– Так что, война закончена?

– Сейчас все еще ведутся переговоры о мире, и Пруссия уже потребовала регионы Эльзас и Лотарингия и контрибуцию пять миллиардов франков. – Он растопыривает пятерню. – Если добавить, что самой Франции война обошлась в тридцать шесть миллиардов, Франция может стать банкротом.

Я убираю бухгалтерскую книгу в стол и запираю ящик.

– Значит, такая хорошая новость? Ура, война закончилась, но Франция банкрот? – Я отмахиваюсь от него. – Простите, но мне надо работать.

– Вам понадобится моя помощь, если Франция обанкротится. – Он усмехается.

– Не думаю. – Я распахиваю дверь и жду, когда он уйдет. – Мой агент Юбине открыл счета и склады по всей Европе. Если война действительно закончилась, он будет умолять меня, чтобы я посылала шампанское.

Вольф не собирается уходить, поэтому я беру его за руку и вывожу на улицу.

– Месье Вольф, на вашем месте я бы подумала о возвращении в Германию.

31

Глупо овце говорить о мире с волком

К февралю почтовая служба снова начинает доставлять почту, и я получаю толстый конверт с заказами от Юбине. Непрошеные слезы брызжут из моих глаз; война измотала меня сильнее, чем я думала. Юбине, мой друг и союзник, поддерживал меня всегда, даже когда работал в ателье своего брата.

Моя дорогая Александрин,

Я надеюсь, что свежепровозглашенный мир согреет вас как кашемировое одеяло, ведь я знаю, какими холодными бывают зимы в Реймсе. Великобритания вздохнула с облегчением, когда Пруссия одержала победу над Францией.

Я ковыряю заусенец на ногте. Вот уж не думала, что Великобритания выступит на стороне Пруссии против Франции. Найдя маленькие ножницы на моей шатленке, я срезаю помеху. Аккуратные ногти – аккуратный разум. Еще одно глупое наставление из «Этикета для дам». Нет, в конце концов я просто сожгу эту нелепую книгу.

Я снова беру в руки письмо.

Со времен революции и Наполеона британцы мечтали раздавить Францию, и теперь Пруссия сделала это вместо них. Но это вовсе не означает, что британцы променяют французское шампанское на германский сект. Господи, да ни за что. Теперь, раз война закончилась, британцы завалили меня заказами. Они готовы платить премию за скорую доставку. Скажите Луи и Анри, чтобы они отправили все шампанское, какое могут, поездом или грузовым обозом как можно скорее. О затратах не беспокойтесь.

У меня перехватывает горло. Юбине не знает, что они пока не вернулись с войны. Возможно, уже никогда не вернутся. Я отбрасываю эту мысль и начинаю готовить партию шампанского к отправке: мою бутылки, наклеиваю этикетки, обертываю пробки фольгой, упаковываю бутылки в ящики – все это дело работников, которых у меня нет.

* * *

Я тону в хлопотах, чтобы выполнить заказы Юбине. Вдруг дверь винодельни открывается, и Анри Васнье втаскивает в нее сундук. Я все бросаю и бегу к нему. Моя ладонь гладит его впалую щеку; он выглядит так, как будто не ел много недель. В усах седина. Его веки отяжелели от кровавых зрелищ, какие лучше бы никому не видеть.

– Ах, слава Богу, вы благополучно вернулись домой. – Я обнимаю его костлявые плечи и заглядываю за плечо. – А где Луи?

– Мне жаль, мадам. – Он вздыхает. – Луи остался с коммунарами, чтобы сражаться с французскими властями.

Мои легкие отказываются дышать.

– Ой, не может быть! Зачем?

– Я пытался убедить его вернуться домой, – говорит он. – Но Луи не простит себя, если не вступит в борьбу за обездоленных бедняков.

– Анри, а вы почему не остались с ним? Ведь вы такие друзья.

Он опускает голову и вытирает лоб.

– Я считаю, что французы не должны убивать друг друга, это неправильно, особенно после поражения в войне.

– Жалко, что Луи так не считает. – Я вздыхаю и гляжу на его сундук. – А это что такое?

Анри пожимает плечами.

– Владелец моего дома решил, что я погиб, и сдал мое жилье другому. К счастью, он сохранил мои вещи. Я надеялся, что смогу пожить в винодельне, пока не подыщу себе новое жилье.

– В этом нет абсолютно никакой нужды, – говорю я. – Теперь, после ухода прусских войск, в моем доме полно пустых комнат. Живите с нами. Ивонна снова вас откормит.

– Спасибо, Александрин. Я найду комнату как можно скорее.

– Пожалуйста, Анри, вы делаете мне одолжение, – говорю я. – Дом совершенно пустой, в нем мечется эхо. Живите сколько вам хочется.

Он обводит взглядом винодельню.

– Тут все в образцовом порядке. Плохо с делами?

– Уже хорошо. – Я показываю ему пачку заказов. – Юбине просит отправить ему партию шампанского как можно скорее. Вы можете этим заняться. А то я уже запаздываю этой весной с купажом вин.

Он перелистывает заказы.

– Хватит у нас шампанского для всех заказов?

– Нам придется привезти несколько бочек из крайеров, – говорю я. – Пруссаки подчистили тут в винодельне почти все наши запасы, но до крайеров они не добрались. Даже странно, потому что генерал знал про Бют-Сен-Никез. – Тут до меня доходит: генерал Франц защищал мое шампанское.

– Наши работники вернулись с войны? – спрашивает он.

– Совсем немногие, но я думаю, что смогу найти вам людей. Погляжу, без кого обойдусь сама. – Я снова обнимаю его, хотя это и не очень уместно. – Я даже выразить не могу, как замечательно видеть вас, Анри. – От эмоций у меня пылают щеки и шея. Я спохватываюсь и отхожу от Анри, чтобы не нарушить приличия.

* * *

На следующее утро я смеюсь от души над Анри. У него глаза лезут на лоб, когда мы раздаем фартуки новой команде, которую я рекрутировала в «Альгамбре». Накрашенные губы, подведенные углем глаза, тонкие ткани, под ними пышные телеса.

– Что вы придумали? – спрашивает Анри.

– Нам нужны работницы, а девушкам из «Альгамбры» нужны деньги после ухода прусских солдат.

– Но что скажут люди? – Он краснеет.

– Может, они скажут, что мы сделали из них честных женщин.

Он неодобрительно морщится, я стираю его гримасу, проведя пальцами по щеке.

* * *

Купажная выглядит как нечто среднее между часовней и химической лабораторией. Лучи света падают с многометровой высоты из окна вниз по меловым стенам. На высеченных в стене полках стоят графины, мензурки и дегустационные стаканчики. У стен бочки, дальше начинаются другие коридоры, они ведут в пещеры, которые нам еще предстоит расширять.

Луиза и Дамá идут за мной мимо бочек, а я показываю на маркировки – сорт винограда и расположение виноградника.

– Шардоне из Кот-де-Бланк, пино нуар из Монтань-де-Реймс, менье из долины Марны.

– Луиза, скопируй маркировку этой бочки на этикетки, а Дамá будет вешать их на горлышки графинов.

Я беру с полок стаканчики и ставлю на длинный дегустационный стол.

– Когда мы будем пробовать вино? – Луиза толкает Дамá локтем, и у него загибаются кверху уголки губ.

– Сначала нам нужно взять вино из бочонка. – Я вручаю им по длинной стеклянной пипетке, сверкающей, словно волшебная палочка Мерлина. – Вот, держите дроппер; его еще называют «винным воришкой».

Длинные пальцы Дамá скользят по стеклянной пипетке.

– Главный секрет винодела – радость, – говорю я им. – Радость давить виноград, чтобы сделать самое лучшее вино. Радость смешивать вина, чтобы их вкус стал лучше, чем у каждого из них по отдельности. Чтобы стать хорошим виноделом, надо приглушить в своем сознании собственную речь. – Я стучу пальцем по виску. – И слушать, что тебе говорят вина.

Луиза спрашивает Дамá с озорной улыбкой:

– Ты готов слушать вина?

Он с энтузиазмом кивает.

Мальчишка крепко держит лестницу, а Луиза карабкается наверх, опускает «винного воришку» в отверстие бочки и вытаскивает его с вином. Я подставляю графин, и дочка выливает в него шардоне, издающее аромат цветов апельсина.

Я протягиваю им графин.

– Какое у вас первое впечатление? Вдохните и запомните особенности вина этого года.

Дамá наклоняется над графином, раздувает ноздри и закрывает глаз.

Потом к графину подходит Луиза.

– Ах. Запах насыщенный и маслянистый.

– Да. Потому что из-за войны мы оставили виноград на лозе на три недели дольше обычного.

– Ой, мамочка, как интересно! – восторгается Луиза. – А с другими сортами будет то же самое?

– Вот вы мне и скажете это.

Дамá опускает «винного воришку» в пино нуар и выливает вино в графин.

– Пахнет, как свежая малина летом, – говорит Луиза.

– А чем еще?

Она нюхает и озадаченно качает головой.

– Ты помнишь грибы в лесу? – спрашиваю я.

Она снова нюхает и кивает.

– Земляной запах, как у лесной подстилки.

– Теперь переходим к менье, – говорю я.

– Почему нам нужны три сорта винограда? – спрашивает Луиза.

– Каждый сорт придает вину определенный вкус, – поясняю я. – Совсем как наша команда в винодельне. Каждый делает определенную работу, а в целом получается восхитительное вино.

Луиза наливает менье в графин и нюхает.

– Лаванда и розы.

– Аромат дает нам первое впечатление о вине, а первое впечатление всегда важно, – говорю я. – У вас бывало когда-нибудь, чтобы первое впечатление о ком-то впоследствии менялось?

Дамá кивает, его косматые белые волосы торчат в разные стороны словно бахрома одуванчика, в глазах светится ум.

Луиза тоже кивает, у нее есть хороший пример. Когда мы познакомились с Дамá, он был грязным и юрким, словно крыса. Весь город считал его за дебила. Но под влиянием монахов, с их заботой и благодаря сознанию важности своей работы он стал членом нашей семьи и ценным работником.

Я наливаю понемногу шардоне в их стаканчики и смотрю свой на свет.

– Первым делом посмотрите на вино. Оно мутное или ясное? Яркое как день или мерцающее как звезды? Цвет соломенный или золотой?

– Шардоне прозрачное, но ярко, как подсолнух, – говорит Луиза.

– Точно. – Я гляжу на мой стаканчик. – Такая интенсивность получилась из-за тех лишних недель, которые виноград был на лозе. Теперь давайте пробовать.

Они осторожно делают глоточек.

– Подержите вино на языке, – говорю я. – Вкус похож на запах? Как это вино ощущается во рту? Оно легкое или насыщенное? Шелковистое, мягкое или кисловатое, жесткое?

Мы пробуем пино нуар и менье и обсуждаем нюансы каждого винограда.

– Теперь самое интересное, – говорю я, поставив перед детьми три сорта. – Экспериментируйте с разными долями каждого вина, не забывая об их особенностях.

– Вдруг я ошибусь? – Луиза строит гримаску.

– Вино – это творение винодела, – говорю я. – Вот как картина – один и тот же предмет можно нарисовать по-разному, вариантов очень много. Конечно, каждому хочется сделать такое вино, которое нравится именно ему, вино на свой вкус.

Вскоре мы уходим в творческие поиски.

Луиза выбирает шардоне с небольшим добавлением красных вин. Дамá берет все три вина в равных частях.

Дамá пробует первым мой купаж, страшно кривит лицо и хватается за горло.

Луиза пробует и морщит носик.

– Слишком кислое, мамочка.

Что мне ждать от четырнадцатилетней девочки, которая любит французские пирожные?

Луиза пробует купаж Дамá.

– Вот это восхитительно.

Она права. Вино Дамá сбалансированное по вкусу, не слишком резкое и не скучное. Послевкусие оставляет желание попробовать еще, меня впечатляют тонкие нюансы и изысканность. У мальчишки явный талант. Вероятно, отсутствие у него слуха и речи, да еще и неполноценное зрение компенсируются более острым восприятием запаха и вкуса. Мне хочется поскорее рассказать об этом Анри.

* * *

Анри пытается обучить девиц из «Альгамбры» пользоваться укупорочной машиной, аккуратно наклеивать этикетки на бутылки, обертывать горлышко фольгой и упаковывать шампанское так, чтобы оно пережило долгую дорогу до Лондона.

Через две недели шампанское прибывает к нашему агенту, Адольфу Юбине. Я не сомневаюсь, что он в восторге, ведь это первое послевоенное шампанское, поэтому ликую, когда получаю письмо с лондонскими марками.

Я зову в контору Анри. Его щеки уже не такие впалые, да и цвет лица стал более здоровым.

– Письмо от месье Юбине. – Я протягиваю ему конверт. – Откройте его. Вы заслуживаете высших похвал, раз отправили этот груз при всех трудностях, которые были у вас с теми девицами.

Анри читает мне письмо: «Наш крупнейший клиент пожаловался, что шампанское плохо укупорено, и потребовал вернуть деньги. Качество неприемлемое. Я понимаю, что минувший год был тяжелым, но вы должны вернуться к стандартам, какие ожидают от вас клиенты».

Он роняет письмо на колени.

– Я подвел вас.

Я гляжу на девиц из «Альгамбры», работающих возле конторы.

– Они хоть чему-то учатся?

– Лишь некоторые, но большинство из них сразу уйдут, как только ситуация вернется к норме.

– Есть какие-то новости от Луи?

Анри качает головой.

– Я читал, что коммунары притащили на Монмартр двести пятьдесят пушек. Когда французская армия пыталась их отобрать, они казнили двух генералов.

– Анри, что случилось с французами? Неужели мы не можем жить без войны? Не успели выбраться из франко-прусской войны, как начали другую, с соотечественниками.

– Нам снова нужен сильный король, – говорит Васнье. – Дух революции надо обуздать.

– Значит, вы не одобряете коммунаров?

– Как их одобрять? Они выступают против французского правительства.

– Однако, судя по тому, что я читала, они борются за справедливые вещи: за права женщин, права детей, права рабочих.

– Вы говорите, как Луи.

– Простите, Анри, – с сарказмом возражаю я. – Просто я пытаюсь понять, почему он остался с коммунарами.

Анри хмурит брови.

– Когда мы отправились воевать с Пруссией, Луи только и говорил о своей красавице Люсиль и будущем ребенке. Он хотел купить маленький дом рядом с вами, чтобы вы могли помочь нянчиться с малышом.

Слеза течет по моей щеке, и он вытирает ее.

– Луи было трудно вернуться сюда, раз их уже нет в живых, – говорит Анри.

Я сжимаю его руку.

– Мне нужен свежий воздух. Я хочу съездить на виноградники и посмотреть, когда распустятся почки. – Снимаю с крючка накидку, и тут у меня появляется новая мысль. – Не хотите поехать со мной?

* * *

В мае генерал Франц подъезжает к моему дому в сопровождении двух офицеров. Вид у него импозантный: красный шерстяной мундир с золотыми эполетами и аксельбантами, золотой пояс на талии. Несколько больших Железных Крестов – золотой, черный и красный, на каждом выгравировано название выигранного сражения во франко-прусской войне: Туль, Бон-ла-Ролан, Божанси и осада Парижа. Он снимает остроконечный шлем и держит его в руке.

Я показываю на его медали.

– Как я вижу, вы достойно вознаграждены за ваши военные успехи. – Я не тружусь скрыть ехидный тон.

– Моя награда – возможность вернуться в мое герцогство Мекленбург-Шверин. Прежняя искра в его глазах скрыта под нависшими веками.

– Вы не хотите присесть? – Я предлагаю ему кожаное кресло эпохи Людовика XIV, но он отказывается.

– Мы не станем задерживаться, – отвечает он. – Нам предстоит десятидневный переход до Берлина, а если мы остановимся здесь, солдаты никуда отсюда не уедут. Им слишком хорошо в вашем прелестном городе.

– Тогда почему вы приехали? Вы что-то забыли в моем доме?

Он делает знак офицерам, чтобы те вышли.

– Я нашел нечто, что принадлежит вам, и хотел вернуть. – Его огромные усы прячут легкую улыбку.

– Что же это?

Анри Васнье сбегает вниз по лестнице.

– Все в порядке, мадам Поммери? – Он хмурит брови.

Солдаты встаскивают в дом Луи, на его избитом лице запеклась кровь, мундир разорван и грязный, ноги не держат тощее тело. Он стонет как безумный и скрипит зубами.

– Луи! – Я бросаюсь к нему, но генерал удерживает меня.

– Не прикасайтесь к нему, – говорит он. – У него воспаление мозга, менингит. Заразная болезнь. Половина коммунаров болеет ею.

– Что мы можем сделать? – Мои руки хотят обнять сына, смыть кровь с его измученного лица.

– Ничего. Вы можете только облегчить его последние дни.

– Где вы положите его, мадам? – спрашивает солдат.

– Анри, покажите им комнату напротив вашей.

Васнье ведет солдат по коридору.

– Но мы наверняка можем что-то сделать.

– Слишком поздно. – Генерал печально качает головой. – Мы везли коммунаров в Каледонию, а больных оставили умирать на кладбище. Я узнал вашего сына и подумал, что вам наверняка хотелось бы похоронить его самой.

– Похоронить моего сына? – У меня подгибаются колени, и я опираюсь на ближайший стул.

Солдаты возвращаются, генерал надевает шлем.

– Вероятно, мне неуместно сказать, что я наслаждался временем, когда был вашим гостем, – говорит он.

– Хорошие манеры никогда не бывают неуместными, – возражаю я.

Генерал кивает и выходит вместе с подчиненными из дома.

Возвращается Анри.

– Вам лучше не заходить туда, мадам. Он слишком болен, мы не должны потерять и вас.

В горле вырастает комок, я проглатываю его.

– Луи пробьется и вернется к нам, Анри. С двухлетнего возраста он настаивал, чтобы все было так, как он хочет, невзирая на последствия. Из всех людей, кого я знаю, у него самая сильная воля.

* * *

Но Луи несколько дней отказывается от пищи и воды и страшно кричит. Феликс единственный, кого он не прогоняет. Свернув клубком длинное тело, кот лежит на животе у Луи и мурлычет. Луи мечется, ворочается, погруженный в туман кошмаров, хватается за голову, стонет, орет на демонов, видимых только ему. Я мучительно ищу способы добраться до его сознания. Он должен вспомнить, кто он, и снова вернуться к нам.

Страдая от беспомощности, я готовлю рагу по-провански. Луи очень любил его в детстве. Ивонна удивляется, увидев меня на кухне, и помогает мне. Сначала мы варим куриный бульон на костях с овощами и горсткой прованских трав. Потом я тушу на оливковом масле куриные ножки с луком, подмешиваю каплю дижонской горчицы и добавляю все это в бульон вместе с морковкой, картошкой и сельдереем. Затем рагу тушится до тех пор, пока его аромату уже невозможно противостоять. Под конец я лью в рагу немного шампанского – для оживления вкуса.

Мы входим к Луи. Феликс глядит на нас золотыми в крапинках глазами. Луи перестает стонать, когда чувствует запах рагу; у него подрагивают ноздри. Но он даже не пытается есть сам, поэтому Ивонна садится на кровать и кормит его ложечка за ложечкой.

Феликс соскакивает с кровати и бежит по коридору на кухню. Я знаю, чего он хочет, и наполняю его мисочку куриным рагу – плата за заботу о моем сыне.

После этого Ивонна готовит рагу каждый день и подает с ним вместе свежие багеты и домашнее сливочное масло. Перед тем как зайти в комнату Луи, она снимает чепец и причесывает волосы перед круглым зеркалом в коридоре.

Каждый день она задерживается чуть дольше, и вскоре я слышу, как они разговаривают и смеются. Любовь – сильнодействующее лекарство.

Часть IV

(1872–1878)

Я хотела, чтобы это место было сродни открытой книге, обращенной к миру и времени.

Оставьте в нем свой след, как я оставила свой для будущих поколений.

Жанна Александрин Поммери

32

Ночью все кошки серы

1872 год. В холодный январский день мы поднимаемся на Бют-Сен-Никез, чтобы показать Адольфу Юбине крайеры, хотя ветер хлещет в лица мокрым снегом. Конечно, бобровая шуба более-менее способна его согреть, но вот бархатные панталоны уж точно были бы уместнее для лондонской оперы, а не для прогулки по заснеженному склону.

– Так это городская свалка? – спрашивает он.

– Была раньше городской свалкой, – заверяю я его. – Мы все расчистили и убрали. Теперь это наша собственность.

Патентные кожаные ботинки Юбине скользят по льду, припорошенному снегом. Луи и Анри поддерживают его под руки.

Юбине глядит на них, блестящие волосы падают на плечи.

– О небо! Боги-близнецы сошли на бренную землю, чтобы спасти меня от опасности. – Он поворачивается к Анри. – Вы женаты? Все лучшие мужчины в нашем мире женаты. – Смеющиеся глаза Юбине делают почти красивым его длинное, лошадиное лицо. Последнее десятилетие, проведенное в Лондоне, усилило его юмор, веселый настрой и щегольство. Еще одна причина, почему выросли продажи у «Поммери».

– Зачем мы потащились на холм в такую погоду? – спрашивает Луи.

– Скоро увидишь, – сдержанно отвечаю я, не желая портить сюрприз. – Визит месье Юбине – превосходный повод для того, чтобы сделать объявление.

По моим расчетам, занавес должен вот-вот подняться, и мне нужна вся их поддержка для грядущего успеха.

Особенно важно мнение Анри. За этот последний год я стала ценить его еще больше. Теперь он живет в моем доме, вечерами мы играем в салоне в пикет или белот. Я подозреваю, что иногда он позволяет мне выигрывать. У нас вошло в привычку открывать бутылку шампанского наших конкурентов и нещадно критиковать его ради собственного виноватого удовольствия. По воскресеньям мы посещаем городскую художественную выставку или Музей изящных искусств. Я восхищаюсь невероятной любознательностью Анри – он всегда изучает шампанское и искусство, искусство и шампанское. То и другое отражают его индивидуальность.

Юбине хмуро глядит на свои патентные ботинки, теперь грязные и промокшие.

– Ой-ой, дорога-то неблизкая? Неужели вы не могли подыскать ничего ближе для хранения вашего шампанского? – Он дышит на ухоженные ногти; его пальцы покраснели от холода.

– Вы еще не видели самого плохого, – мрачно говорит Луи, поднимая ветку бука, маскирующую вход.

Я спускаюсь по крутой лестнице, за мной идут Юбине, Анри и Луи самый последний.

– Уофф. – Юбине ударяется головой о низкий свод коридора и наклоняется сильнее.

– Я забыла, что вы высокий, – говорю я.

Он потирает ушибленное место.

– Может, я подожду вас здесь? Я не очень люблю темноту, если это не театр или будуар. – Он смеется.

– Пожалуйста, месье, – говорю я. – Мне не терпится услышать ваше мнение о новых крайерах. Вы всегда были моим арбитром стиля.

Анри сжимает мне плечо.

– Мадам, вероятно, месье Юбине стоит пойти с вами и дальше.

– Совершенно верно, Анри. – Я беру Юбине под руку. – Я поддержу вас.

– Ой-ой. Ой-ой. – Он осторожно спускается вниз. – Похоже, мы спускаемся в рудник к гномам. – Юбине надувает щеки. – Сколько еще ступенек осталось?

– Сто шестнадцать, – отвечает Луи. – Глубина тридцать метров.

Коридор сужается, и Юбине все крепче сжимает мне руку.

– Ой-ой. Ой-ой. – Он пыхтит и часто дышит.

– Все в порядке, месье Юбине? – спрашиваю я.

Его голос взмывает вверх на октаву.

– Игнорируйте это, говорит мой доктор. Выбросьте из головы. Он называет это клаустрофобией – когда кто-то боится тесного пространства. У меня так было всю жизнь, а они обнаружили это только сейчас. Доктор говорит, что самое простое решение – не бывать в тесном пространстве, так что никаких узких коридоров, каморок или низких потолков. Терпеть не могу низкие потолки. Всячески избегаю крошечные кабинки кэбов. – Юбине поворачивается и хочет сбежать.

Анри спокойно берет его под другую руку.

– Не беспокойтесь, месье. Еще пара шагов, и мы будем в подземной пещере.

Мы спускаемся в первую пещеру, и Юбине ахает. Меловые стены, вырубленные в холме, отполированы до блеска и взмывают кверху до крошечного окна в небо. Сотни сияющих фонарей со свечками висят на крюках, освещая пещеру, словно в канун Рождества.

Юбине откидывается назад, чтобы рассмотреть высокие стены, раскидывает руки и кричит:

– Священные территории «Шампанского Поммери»! – Его голос эхом отлетает от высоких каменных стен.

– Когда вы успели это сделать? – спрашивает Анри.

– У меня были помощники. – Я делаю жест в сторону дегустационного стола, где Дамá поворачивает бутылки шампанского в половинке бочонка со льдом, а Луиза протирает бокалы.

– Какова величина этих крайеров? – спрашивает Юбине. – Когда продажи увеличатся, нам понадобится все пространство, какое вы можете найти.

– Пока мы выкопали двенадцать километров коридоров, – отвечаю я. – Каждый коридор ведет в такие необычные залы. И можно обустроить еще больше крайеров.

Анри улыбается мне, его глаза сияют.

– По нашим оценкам, мы можем хранить двадцать миллионов бутылок шампанского.

Смех Юбине звенит как рождественские колокольчики.

– Луиза, доченька, ты откроешь бутылку? У меня созрел тост, – говорю я.

Ее нежные пальчики поднимают бутылку со льда, сдергивают фольгу и откручивают проволоку на мюзле.

Луи делает шаг к ней.

– Эй, давай помогу тебе с пробкой.

Я выставляю ладонь.

– Твоя сестра делает это виртуозно.

Вращая бутылку одной рукой, другой она откручивает пробку и с идеальной ловкостью выпускает газ из бутылки.

– Браво. – Луи протягивает высокий бокал, и она наливает шампанское, поддерживая большим пальцем дно бутылки. – Когда это ты успела вырасти? – восхищается он, пока девочка продолжает свое дело.

Юбине поднимает бокал.

– Если жизнь к вам неласкова, выпейте шампанского.

– Вы говорите стихами, месье Юбине, – хихикает Луиза.

– Привычка, с которой я борюсь, – отвечает он, разглядывая бокал на свет. – Цвет, как золотая нить, аромат божественный. Если вкус так же хорош, как вид и аромат, я продам двадцать тысяч ящиков.

– А теперь слушайте мое объявление, – говорю я.

– Значит, все предыдущее не было сюрпризом? – спрашивает Луи.

Я поднимаю бокал.

– Ужасная война позади, все мы снова вместе. И вот «Шампанское Поммери» собирается построить самую красивую в мире винодельню. – Я чокаюсь со всеми.

– Маман, мысль хорошая, – усмехается Луи. – Но чтобы люди захотели побывать в пещере под бывшей свалкой, потребуются не только свечки.

Терпение – моя добродетель, напоминаю я себе.

– Позвольте мне объяснить. Это главный зал, откуда гости винодельни отправятся в тур по крайерам «Поммери».

– Люди придут в винодельню, чтобы попробовать вино, а не гулять по старым меловым катакомбам, – возражает Луи. – В них нет ничего необычного. В Реймсе сотни таких каменоломен.

Я поднимаю кверху палец.

– Но никакая другая винодельня на использует крайеры в качестве дегустационных залов. Мы создадим совершенно новую экскурсию, рассказывающую о сложном процессе изготовления шампанского. Возвысим ее до искусства. Наши гости увидят методы и скрупулезные шаги, которые делает «Поммери», чтобы наше шампанское было только самого высокого качества.

– Разве ваш дом не удобнее для дегустации вин? – спрашивает Анри – Вот и генералу он вроде нравился.

– Я должен согласиться с Анри, – говорит Юбине. – Топать по кочкам на бывшей свалке – не очень привлекательное занятие для любителей шампанского. Вот, например, салон «Поммери» в Лондоне такой же шикарный, как отель «Гросвенор». Клиенты предпочитают красоту и роскошь.

– Они все получат, – говорю я. – Мы превратим эти крайеры в галерею лучшего шампанского и изящных искусств. Впечатление у клиентов будет незабываемым, поверьте.

– Они не забудут, потому что заработают тут воспаление легких. – Луи, дрожа от холода, скрестил руки на груди. Откуда ни возьмись, к нему на руки прыгает Феликс. – Эй, откуда ты взялся? – Луи гладит кота, Феликс мурлычет. После болезни Луи они стали неразлучными друзьями.

Луиза снова наливает всем шампанского.

– Может, наши клиенты будут приходить в меховых шубах, как месье Юбине? – возражает она. Я смеюсь.

– Неплохая идея, мадемуазель, – посмеивается Юбине. – Шампанское будем подавать в хрустале от «Баккара».

– Вообще-то, проект стартует на следующей неделе, – сообщаю я, изображая полнейшую уверенность. – Я наняла хорошего скульптора, Гюстава Навле, чтобы он изобразил на стенах бога вина Бахуса. Это будет удивлять всех посетителей.

– Клиенты покупают шампанское, а не искусство, – не унимается Луи.

– Да, но искусство возвышает шампанское, и наоборот, – говорю я, пытаясь спорить с ним. – В Шампани все делают шампанское – кто-то лучше, кто-то хуже. «Поммери» станет местом, куда люди будут приезжать специально, а потом рассказывать о нем всей Европе.

– Но сейчас не то время, ведь Франция висит на грани банкротства, выплачивая Пруссии контрибуцию, – говорит мой сын.

– Луи, из этой проклятой войны я вынесла одну вещь – мы не должны всегда следовать правилам. Иногда нарушение правил – как раз то, что нужно.

Луи выставляет большой палец.

– Маман, с этим мы точно можем согласиться.

Анри поднимает бокал.

– За ваши удивительные озарения и планы, мадам Поммери. До сих пор они всегда вели нас вперед, и я верю, что так будет и дальше.

– За мадам Поммери, – говорит Юбине, и все поднимают бокалы.

Анри выразительно глядит на меня через край бокала, и я внезапно понимаю то, что слишком долго игнорировала. Во-первых, наши отношения не такие, как между хозяйкой и управляющим, а гораздо глубже. Во-вторых, бабочки, порхающие внутри меня, не имеют никакого отношения к шампанскому.

* * *

Свежий слой снега ослепительно сверкает под полуденным солнцем, когда Юбине залезает в открытый кабриолет в своей бобровой шубе, красном кашемировом шарфе и высоких башмаках.

– Еще один день в раю. – Он потирает руки.

Луиза натягивает поводья, и мы везем Юбине в поездку по виноградникам Шампани, а потом в Бют-Сен-Никез.

Он делится с нами планами поставить «Поммери» в первые строчки винных карт каждого ресторана и бара в Соединенном Королевстве и там, куда его занесет любовь к странствиям. Его торговые планы звучат скорее как «Тысяча и одна ночь» и поднимают нам настроение в холодный январский день.

– Шардоне растет тут, в Кот-де-Блан, – показывает Луиза, когда мы проезжаем через плавные холмы, потом машет рукой на реку: – А в долине Марны выращивают виноград менье.

– Моя дочка впитывает, как губка, каждую деталь, – хвастаюсь я Юбине. – Луиза знает наизусть каждый виноградник и сорт.

– Telle mère, telle fille, какая мать, такая и дочь, – смеется Юбине. – Большой был урожай во время войны?

– Мы с большим опозданием собирали виноград, – говорю я, морщась. – Но зато он получился очень вкусным.

– Пожалуй, я не прочь попробовать, чтобы рассказывать клиентам, что им ожидать, – усмехается Юбине.

– Вам придется ждать четыре года, пока вино созреет, – говорю я.

– Четыре года слишком долго. – Он складывает ладони в молитвенном жесте. – Можно мне сейчас попробовать?

– В крайерах есть новый купаж кюве, – говорит Луиза. – Но как же ваша клаустрофобия?

– Нельзя позволять страху стоять на пути жажды знания, – усмехается он. – Или жажды шампанского.

Луиза разворачивает кабриолет, и лошади бегут на север через безлиственные виноградники.

Когда мы подъезжаем к холму, Юбине пригибает голову, спускаясь по лестнице, освещенной висящими на крюках фонарями.

– Мадам, мне начинает нравиться ваша идея, – говорит он, пыхтя. – Спуск в древние пещеры определенно поражает воображение.

Он напевает под нос какой-то марш.

– Все интересней и интересней, – говорит он, когда мы входим в купажную. – Так вот где творится волшебство? – Его длинные пальцы скользят по выстроенным вдоль стен бочкам, на которых написаны названия виноградников и сортов винограда. – Что-то говорит мне, что это ваша работа, Луиза.

Фонарь на столе освещает гордое выражение, появившееся на ее лице.

Юбине элегантно садится на бочонок, словно находится в шикарном ночном клубе, а не в холодной и сырой пещере.

– Так что мы дегустируем?

Я открываю бутылку и нюхаю легкое дуновение дрожжей и фруктов.

– Я снова экспериментирую с более сухим шампанским.

– Мадам, вам следовало бы остановиться на шампанском, которое все знают. – Он нюхает бокал и кривит губы.

– Мои друзья в Шотландии купили мое сухое шампанское на Лондонской выставке, – говорю я. – И покупают до сих пор.

– Тогда они посочувствовали вам, потому что вы только начинали, – говорит Юбине. – А потом продолжали покупать, потому что вы вернулись к сладкой дозировке, как я и рекомендовал.

Я гляжу на пузырьки, поднимающиеся кверху при свете фонаря.

– Это вино совершенно не такое, как мой первый эксперимент.

– А какое? – Он нюхает бокал.

– Поскольку мы поздно собрали урожай, виноград оставался на лозе гораздо дольше, чем всегда, – говорю я. – Сначала я подумала, что все, шампанское будет испорчено, но оказалось, что дополнительная спелость обогатила его вкус. – Я поднимаю бокал. – Au santé.

Юбине делает глоток и морщится.

– Все-таки надо добавить сахара, не так ли?

– Это все испортит. – Я вдыхаю запах пузырьков, лопающихся на поверхности. – Вы чувствуете абрикос? Два года выдержки, и получится вкус абрикосового варенья на круассане с маслом.

Он усмехается.

– А вы что думаете, месье? – спрашивает Луиза; на ее красивом личике написано беспокойство.

Юбине выливает оставшееся в бокале шампанское в ведро.

– Честно говоря, пить такое шампанское все равно что глотать лезвие бритвы.

Луиза хватает меня за рукав.

– Ой, мамочка! Может, добавим сахара?

Холодное сомнение закрадывается мне в душу, и я пробую шампанское снова.

– Вкус присутствует, я знаю, он здесь.

– Луиза, не слушайте меня, – говорит Юбине. – Слушайте вашу мать. Мадам Поммери всегда видела дальше всех, то, чего не видели другие. И она уверена в своем шампанском. – Он вынимает из кармана золотой соверен и держит его перед носиком Луизы. – Я готов поспорить с вами, что через два года вкус будет точно таким, как предсказывает ваша маман.

– Откуда вы знаете, мамочка? – спрашивает меня Луиза.

– Как знает художник, какой будет картина, когда он закончит ее? – говорю я. – Художники начинают с идеи и работают над ней, пока она не воплощается в реальность. Это шампанское – моя идея. Я уверена, что через пару лет это вино будет радовать нёбо.

– А тем временем, Луиза, я буду всюду говорить, что сухое шампанское входит в моду. – Юбине крутит перед ней золотой монетой. – А через пару лет так и случится, но это будет исходить от меня первого. – Он делает пас рукой над монетой, и она исчезает.

– Как вы это сделали? – Завороженная увиденным, Луиза протягивает руку, и монета падает на ее ладонь.

33

Это не то, что выпить море

1873 год. Меловая пыль висит в потустороннем мире крайеров, когда скульпторы натягивают веревку между строительными лесами и срубают меловую породу. Пыль забивается мне в глотку и нос, затрудняя дыхание. Работники закрывают лица платками, вывозя из пещеры тачки со щебнем.

Я пытаюсь успокоить расшатанные нервы и беру на руки Феликса; его мурлыканье всегда меня успокаивает. Возможно, я продвигаю проект с крайерами слишком поспешно, слишком необдуманно.

Скульптор Гюстав Навле, невысокий и смуглый, стоит в центре хаоса и размахивает руками, словно дирижирует циклоном. Хоть убей, но я не могу понять, как эти метки и дыры сложатся в сцену с Бахусом, которую я так ясно видела мысленным взором. Все это стоит целое состояние, которого у меня нет. Нам следовало бы начинать с малого вместо такого амбициозного пятнадцатиметрового творения. Прежде я думала, что моя идея – плод вдохновения, но, возможно, это была обычная самоуверенность.

Анри и Луи спускаются в крайер по ступенькам, озабоченно наморщив лбы.

– У наших мужчин недовольный вид, правда, Феликс? – Я почесываю его шею, вибрирующую под моими пальцами.

Я кричу Луи и Анри сквозь невероятный грохот:

– Поразительно!

– Оглушительно? – Анри рокочет своим басом.

– Непонятно, – кричит Луи. – Она сказала, что ей непонятно.

Я увожу их в нишу, где не так шумно.

– Когда скульпторы закончат работу? – Анри нервно теребит пальцем ус.

Мне не хватает мужества сообщить ему, что я заказала еще другие скульптуры.

– В винодельне больше не осталось места, – говорит Луи. – И теперь мы не сможем убрать туда вино. В этом месяце начинается сбор винограда, и нам нужно где-то хранить новое вино. И куда мы его денем?

– Я уверена, что вы найдете выход, – говорю я, поскольку у меня нет решения.

Луи надувает щеки; на его лбу пульсирует мелкий сосудик.

– Маман, когда вы решили выдерживать шампанское четыре или шесть лет вместо двух, вы учитывали, что шампанское придется где-то хранить?

В нашей нише неожиданно и без приглашения возникает Рейнар Вольф.

– И эти дополнительные годы уменьшают ваш банковский счет, – говорит он.

– Месье Вольф, у нас частное совещание, – говорю я ему.

Вольф машет своей пухлой рукой.

– Извините, я не увидел тут служанки, чтобы отдать ей мою визитную карточку, – острит он.

У меня стучит в висках от гнева и нехватки кислорода. Я прижимаю Феликса к груди.

– Какое у вас дело, месье?

– Эти скульптуры разорят вашу винодельню, мадам, – с театральным трагизмом говорит Вольф. – Я просто удивляюсь. О чем вы думаете и думаете ли вообще?

Анри шагает к нему.

– Вы не должны разговаривать с мадам Поммери таким тоном.

Вольф вскидывает двойной подбородок.

– Луи поручил мне оплатить счет-фактуру скульптора, но если я это сделаю, у «Поммери» не будет достаточно средств, чтобы заплатить за собранный урожай. – Он чихает от пыли. – А если вы не заплатите за виноградники, то «Поммери» конец. Капут.

За моим ухом стучит пульс; Феликс мнет эту точку лапками и мурлычет глубоким вибрато, словно гобой в симфоническом оркестре.

– Заплатите Гюставу Навле, – говорю я Вольфу.

– Тогда как мы заплатим за виноградники? – спрашивает Луи.

К нам подходит Навле.

– Мадам Поммери, вы можете перейти в другое место? У нас все готово, и мы будем тут взрывать. – Он поднимает кверху палец и улыбается золотыми зубами. – Маленький взрыв.

– Давайте перейдем к лестнице, – говорю я.

Худой горняк вставляет палочку динамита в просверленную дыру и чиркает спичкой.

– Что они делают? – шепчет мне на ухо Анри.

– Мы открываем коридор в следующий зал, потому они взрывают перемычку.

– Маман, это безумие! – кричит Луи. – Чистое безумие.

Вольф стучит его по спине.

– Луи, вы должны взять дела в свои руки. Ситуация вышла из-под контроля.

Мы останавливаемся у подножья лестницы, и я выставляю перед собой ладони.

– Месье, успокойтесь! Вся эта суета к хорошему не приведет. Отправьте прямо сейчас винтаж 1870-го, и Юбине продаст все до начала страды.

– Нет, маман, – горячится Луи. – Юбине терпеть не может шампанское брют. Он скорее уйдет от нас, чем запятнает свою репутацию.

– Отправь брют, Луи, а я напишу месье Юбине, как представить его клиентам.

Вольф качает головой.

– Когда вы получите деньги для платы за виноградники?

Глядя на меловой потолок, я прикидываю, когда придет платеж. Как минимум через три месяца.

– Передайте виноградарям, что мы гарантируем оплату до…

Взрыв швыряет меня в стену, в моем плече что-то хрустит. Феликс с воплем соскакивает с моих рук. Вольф и Луи бегут вверх по лестнице.

Анри загораживает меня руками и спиной, прижимает мою голову к груди, потому что камни отскакивают от стены как шрапнель.

Тысячи и тысячи мышей выскакивают из взорванной стены. Феликс гоняется за ними.

Гюстав Навле громко кричит:

– Бегите! Бегите! Рушится потолок.

Горняки и скульпторы, толкаясь, бегут мимо нас к лестнице.

Анри берет меня на руки и торопливо и уверенно поднимается наверх, защищая меня от бегущих людей своими широкими плечами. Я держусь за его шею, вдыхаю его запах, а в это время вокруг нас рушится мир.

* * *

На следующий день вся моя левая сторона пульсирует от боли, плечо распухло, и я не могу им даже пошевелить. Я тревожусь, что случилось с помощниками Навле. И что случилось с Феликсом? Луиза приносит мне кофе и багет, и я говорю ей, что буду работать у себя в комнатах.

Доковыляв до письменного стола, пишу Юбине письмо, которое уйдет вместе с сегодняшней отправкой вина. Успеваю поставить подпись, ко мне стучится Луи и тут же заглядывает в дверь.

– Как вы себя чувствуете, маман? – озабоченно спрашивает он и садится к моему столу.

– Сегодня я чувствую возраст, – отвечаю я и дотрагиваюсь до больного плеча. – Кто-то из работников пострадал?

Опустив глаза, он медленно качает головой.

– Их все еще откапывают из завала.

– Неужели еще не всех нашли? – спрашиваю я с ужасом.

– Я скажу вам, когда мы будем знать больше. – Он накрывает мою руку своей. – Маман, мы чуть не потеряли вас. Вчера вечером я думал, как вы всегда помогали людям, которым меньше повезло в жизни, например сиротам и женщинам в тяжелой ситуации.

– Луи, мы все делаем что-то…

Он поднимает руку.

– Дайте мне договорить. Когда я был с коммунарами, я видел собственными глазами, как живут бедняки, как голодают и замерзают на улицах. Тогда я впервые понял, что считал само собой разумеющимся крышу над головой, вкусную еду на столе – и что вы жертвовали собой ради нас. И как вы после смерти папы стали делать шампанское «Поммери», чтобы я мог окончить университет. – У него дрогнул голос и крепко сжались губы.

Я стискиваю его руку, понимая, какой подарок он мне делает. Часто ли дети осознают, что для них делают родители?

– У тебя всегда было доброе сердце, Луи, – говорю я. – Я боялась, что ты не вернешься к нам от коммунаров.

– Маман, это письмо мы пошлем Юбине? Конечно, он не обрадуется, когда получит шампанское брют.

– Прочти его, – предлагаю я, и он читает.

Дорогой месье Юбине, помните ли вы, как десять лет назад картины Моне подвергались насмешкам и их не принимали всерьез? Но Моне и других импрессионистов это не остановило, они продолжали писать свои картины так, как считали правильным, и теперь импрессионизм изменил взгляд публики на искусство.

Луи кивает; кажется, он понял.

Брют «Поммери» изменит отношение клиентов к шампанскому; его станут воспринимать не как десертное вино или сладкий напиток для дам, а как хорошее вино, которым могут наслаждаться в любое время как мужчины, так и женщины.

Луи вздыхает.

Скажите нашим клиентам, что вместо того чтобы собирать незрелый виноград и маскировать кислый вкус сахаром, мы позволяем винограду созревать и набираться естественной сладостью на лозе. Вкус «Поммери брют» такой, как хочет природа. Я верю в «Поммери брют» и снова прошу вас верить в меня.

Луи улыбается, и я вижу его кривой зуб, такой же, как у его отца.

– Я верю в вас, маман. Но клиенты не знают вас так, как знаю я, – шутит он, и я весело хлопаю его по руке.

– Что это значит?

– Это значит, что вы неустанно настаиваете на своем видении того, как все должно быть. – Он смеется.

– Тебе тоже нужно так делать, Луи, – говорю я. – Ты так глубоко сочувствуешь беднякам и обездоленным, особенно нашим работникам. Вот бы тебе возглавить медицинский фонд для работников «Поммери»!

– Как он будет выглядеть?

– Вот ты и подумай, – говорю я. – Пусть Вольф это устроит и для разнообразия заработает себе на жизнь.

– Я так и сделаю, – говорит Луи. – Анри просил разрешения зайти к вам сейчас.

Взглянув в овальное зеркало, я трогаю синяк на скуле. Я буду ходить такой «красивой» не меньше недели.

– Не сегодня, Луи.

Он хмурит брови.

– У вас с Анри какая-то проблема, про которую вы не говорите мне?

– Да, я не говорю тебе. Нет-нет, это не проблема. – Я складываю губы трубочкой.

– Загадочно. – Он нерешительно улыбается. – Сегодня концерт вечером, и я хотел бы пригласить Ивонну, если вы не возражаете.

– Может, вы и поужинаете где-нибудь? – Я игриво улыбаюсь.

– Анри будет дома, если вам что-нибудь понадобится. – Он целует меня в обе щеки.

– Видеть моего единственного сына счастливым – вот все, что мне нужно.

– То же самое я могу сказать про вас, маман. – Он закрывает за собой дверь.

Что он хочет этим сказать?

* * *

Я сижу за туалетным столиком и накладываю лаванду на синяки, вдыхая травяной аромат, слишком сложный для описания. Как и у шампанского, которое когда-нибудь станет моим шедевром. Я сто раз причесываю волосы, как делаю каждый вечер уже пятьдесят пять лет. Почти нет седины – я отмечаю это не без греховной гордости.

Снизу ко мне плывут звуки фортепиано, яркие, серебристые звуки, словно лунный свет на воде Марны. Никто не играет на нашем пианино после смерти мужа. Я завязываю пояс на синем шелковом халате и спускаюсь вниз; музыка звучит все громче.

Анри играет на пианино фирмы «Плейель», которое давно превратилось у нас в консольный стол. Мелодия трогает душу, она чувственная, но одновременно простая. Наливаю в баре две рюмки хереса и сажусь рядом с Анри.

Продолжая играть, он поет, и мое сердце трепещет.

Пьянит меня воздух, исполненный чар,

Сирень полыхает, как нежный пожар,

Море шумит у меня за спиной,

И бурные волны целуют утесы,

Так я целовал ее светлые косы,

Но нет любимой со мной.

Как небо бездонное, был ее взгляд.

Ветер сирени несет аромат.

Как я без нее мою песню спою?

Ручей, ты забрызгал платье ее,

Тропинка, ты помнишь ножки ее,

Как мне увидеть любовь мою[10].

Я протягиваю ему херес.

– Я люблю лавандовое масло, не сирень.

– Должно быть, Бушер не знал этого, когда сочинял «Цветы воды», – говорит он, потягивая херес.

– Анри, я давно хотела поговорить с вами. Я не думаю…

– Александрин, не надо ничего говорить. – Он поворачивается ко мне, и я чувствую запах лакрицы в его дыхании. – Я знаю, вы хотите сказать мне про какое-то правило, которое мы не должны нарушать, или про черту, которую нам нельзя пересекать. – Он ласково трогает ладонью мою пострадавшую щеку. – Но как вы думаете, почему я остаюсь тут шестнадцать лет?

Я нервно смеюсь.

– Из-за шампанского?

Он гладит мой подбородок, и у меня бегут мурашки по шее.

– Я никогда не пил шампанское до вас, а потом вы научили меня наслаждаться им, как живописью или музыкой, со всеми оттенками и тонкостью замысла.

– Анри, я не думаю, что вы… – Я прижимаюсь губами к его губам, целую его со всей страстью, которую так долго удерживала.

– Пожалуйста, Александрин. – Он наклоняется ко мне, наши губы сближаются снова, и я целую его, целую. – Мы заслужили счастье, и не важно, какие правила мы нарушаем. – Он целует меня долго и медленно, пока я не хватаю ртом воздух. – Я сделал вам больно? – Он испуганно смотрит на меня.

Я качаю головой.

– Могу я теперь сказать?

Он выпрямляется, и я вижу, что он готовится к худшему.

– Анри, я спустилась сюда, чтобы сообщить вам, что вы до сих пор не вознаграждены за все, что сделали для «Поммери». Теперь я назначаю вас управляющим винодельни с двадцатью процентами от прибыли и акций.

Странное дело, он разочарованно глядит на клавиши.

– Вы спустились сюда, чтобы сообщить мне это?

– Да, и чтобы пригласить вас ко мне в мои покои. – Лукаво улыбаясь, я встаю и протягиваю ему руку.

34

Любовь слепа

1874 год. После двух дождливых лет осень 1874 года принесла нам обильный урожай, самый большой за десять лет. Мы не успеваем давить виноград в нашей старой и тесной винодельне и все еще не можем пользоваться меловыми крайерами – там до сих пор работают Нэр и Навле, и конца этому не видно.

Семь повозок с виноградом все еще стоят на Реймсской площади. Если мы не сможем обработать ягоды сегодня, они превратится завтра в ужасное месиво, годное только на корм скоту. Дорогой корм, за который я уже заплатила премиальные.

Луиза направляет повозки на разгрузку, блестящие черные волосы завязаны на затылке лентой, такой же, как кайма на ее рабочем платье. Когда она машет рукой, очередной возчик, молодой парень, дергает за вожжи и едет к платформе. Там он привязывает лошадей и, пока работники выгружают ящики, находит минутку, чтобы поболтать с Луизой. Для крестьянина он слишком смелый и уверенный в себе. Он откидывает со лба светлые волосы и заливается смехом, словно она сказала что-то остроумное.

Я вспоминаю свои семнадцать лет. Тогда я училась в хорошей школе, проводила каникулы с аристократами, мечтала стать хозяйкой шотландского замка. Наивные и красивые мечты. Какой же другой жизнью живет моя дочка. Я давно должна была ввести Луизу в наши местные высшие круги, но слишком долго пренебрегала общением с ними и утратила связи.

Луи надзирает за работниками, которые ставят ящики на весы. Анри записывает вес и распоряжается, чтобы виноград вываливали из ящиков на столы. Почти сотня работников слаженно исполняет прекрасный и отточенный танец. Все это так отличается от того, как мы начинали.

Новый мэр Реймса наносит нам визит, его тонкие усы шевелятся, словно гусеница, пытающаяся сбежать.

– Месье Госсе, вам нравится это время года? – спрашиваю я. – Такого урожая я еще не видела, обильного и красивого.

Он с важным видом прочищает горло.

– Мадам Поммери, вы блокируете движение, а сегодня рыночный день. Крестьяне не могут въехать на площадь и поставить свои ларьки. – Сняв цилиндр, он вытирает лоб. – Почему вы так задержались со сбором винограда? Остальные убрали его пару недель назад. – Он смотрит с неодобрительной гримасой на наших женщин, сортирующих виноград. Их ловкие руки выбирают переспелые ягоды и бросают их в корзинку, которую отнесут свиньям.

– Простите, месье, но я боюсь, что нам понадобится еще несколько часов, чтобы привезти весь виноград. В этом году огромный урожай.

– Вы заплатите штраф за блокировку площади. – Он вытаскивает блокнот с квитанциями.

Я беру его под руку и веду к дому.

– Расскажите мне про награду, которую ваш сын получил за архитектурный дизайн нового театра в Реймсе.

Пока он распространяется о том, как его сын выиграл архитектурный конкурс, Шанталь приносит свежие круассаны, домашнее сливочное масло и абрикосовое варенье. Я устраиваю шоу – готовлю ему café au lait, кофе с молоком, добавив туда шот кальвадоса и побольше сливок.

– Альфонсу нужно устроиться в архитектурное бюро, но без ученой степени это сложно, – сетует он и вонзает зубы в круассан.

– У меня есть проект, который может заинтересовать вашего сына, – говорю я.

У него загораются глаза.

– Сейчас он готов на что угодно, лишь бы работать по профилю.

– Тогда позвольте показать мои рисунки. – Я иду в винодельню за моим блокнотом.

Луиза все еще разговаривает со смазливым возчиком, а тот не торопится уезжать. Мне в самом деле надо съездить вместе с ней с визитами в хорошие семьи, иначе она сама найдет себе мужа без моего ведома.

Вернувшись к месье Госсе, я показываю блокнот.

– Это винодельня «Поммери», которую мы построим на Бют-Сен-Никез.

Он сердито сопит и стряхивает крошки с жилетки.

– Вы шутите или смеетесь надо мной?

– Заверяю вас, что я говорю с предельной серьезностью. Мог бы ваш сын заняться проектированием нашей новой винодельни?

– Замок с башенками? – спрашивает он. – Такой огромный? Ни одна винодельня так не выглядит. – Он встает и надевает цилиндр.

– Месье, вероятно, ваш сын очень талантливый, раз победил в архитектурном конкурсе. Я хочу показать ему мои рисунки. Мне интересно, что он скажет.

Усы-гусеницы шевелятся.

– Если вы говорите серьезно, это будет хороший дебют для сына.

– Тогда, месье, вы позволите нанести вам визит? Я приду с дочерью; в этом году она дебютантка, и я хочу, чтобы она познакомилась с хорошими семьями, такими, как ваша.

Когда я возвращаюсь в винодельню, чтобы рассказать обо всем Луизе, она все еще весело хохочет вместе со смазливым возчиком.

* * *

Допиваю кофе в утренней столовой, когда Луиза приносит Феликса. Из-под ее ночного чепчика выбивается прядь, такая красивая и упругая. Но веселое выражение лица меняется, когда она видит голые стены и темные прямоугольники на месте висевших картин.

Она трогает стену своими длинными, нежными пальцами.

– Мамочка, у нас кто-то украл картины? – спрашивает она дрожащим голосом. – Те, которые написали женщины – Берта Моризо, Мэри Кэссетт и Мари Бракемон. Кто мог пойти на такую жестокость? – Она обнимает меня и рыдает, уткнувшись мне в шею.

Тут я поражаюсь своему эгоизму. Мне никогда не приходило в голову, что эти картины могут что-то значить для Луизы. Я тру ей спину.

– Хочешь, я чистосердечно признаюсь? – (Это наша давняя игра.) – Я продала картины в лавку ростовщика.

Луиза ахает и хватается за щеку.

– Неужели мы такие бедные? Ой, мамочка! Почему вы ничего не сказали мне?

Я беру ее руки и улыбаюсь, чтобы развеять ее страхи.

– Ничего подобного. Просто мне требовалось заплатить одновременно виноградарям и горнякам, а у нас сейчас нет столько денег, чтобы заплатить сразу и тем и другим.

– Потому что наше шампанское брют не продается? – Луиза наливает себе кофе.

– Где ты слышала об этом?

– Луи говорил, что брют разрушит репутацию «Поммери», а Анри защищал вас.

Я разрезаю багет вдоль и намазываю его ореховой пастой. Мы макаем его в кофе и наслаждаемся вкусом.

– А ты сама скажи честно, что думаешь про брют? – спрашиваю я.

Она наклоняет голову.

– Лично мне нравится вкус винограда, а не сахара. И я не жалею о горечи незрелого винограда, которую маскирует сахар.

– Ты не шутишь над старой мамой?

Она сжимает мне руку.

– Мамочка, вы всегда учили меня доверять чутью.

– Я так говорила, да? – Я тереблю ее аккуратный носик.

– Теперь моя очередь честно признаться. – В ее глазах сверкает озорство. – Мамочка, я встретила молодого человека, который мне очень нравится.

– Альфонс Госсе, наш новый архитектор? – Я улыбаюсь. – Ты ничего не рассказывала мне после вашей поездки.

Она машет рукой.

– Не он. Альфонс просто пригласил меня прокатиться, потому что он работает на тебя. – Она подвинулась ко мне ближе и сообщила с восторгом. – Это тот возчик с виноградника Бомон.

– Тот высокий блондин? – Паника подступает к моему горлу. – Как его фамилия? Из какой он семьи? Сколько ему лет?

– Фамилию я не знаю, а зовут его Ги. Он старше меня, и у него бретонский акцент.

– Как вы познакомились? Кто вас представил друг другу? Мы ничего не знаем о нем.

– Нас никто не знакомил, иначе я знала бы его фамилию, – отвечает она. – В первый раз я увидела его, когда он объезжал виноградники, присматривая за сборщиками урожая. – У нее светились глаза. – Потом я увидела его, когда они возили виноград. Он задержался, и мы ходили на концерт с Ивонной и Луи.

– Я хочу познакомиться с этим месье Ги.

– Он уехал после этого. – Она надувает губки. – Сказал, что его семья держит конную ферму в Бретани и ему надо вернуться.

Я перевожу дух и глажу ее по голове.

– Моя оплошность. Тебе давно пора нанести визиты нашим друзьям и соседям, чтобы у тебя появились новые знакомства. И, может, посетить бал дебютанток.

– Может, Ги вернется на будущий год.

– Возможно, – соглашаюсь я. – Или, может, ты позволишь Альфонсу Госсе снова пригласить тебя на прогулку.

– Ой, мамочка. – Она наклоняет голову, на ее личике появляется милая улыбка, которая, конечно же, привлекла месье Ги, как привлекает шмеля благоуханная роза. Моя красивая роза.

* * *

Я иду в банк упругой походкой, приветливо машу рукой соседям и напеваю «Алуэтт». Мелодию я не вытягиваю, но меня это не смущает, я все равно пою. В это утро я получила по почте от месье Юбине три больших чека за шампанское брют, с чем он меня ворчливо поздравил.

Вольф принимает чеки с сарказмом.

– Эти суммы не оплатят даже части скульптур в крайерах, не говоря уж о винодельне, которую вы хотите построить.

– Я принесла вам эскизы нашего архитектора. Когда вы посмотрите на них, я уверена, что вы будете в таком же восторге, как и я. – И захотите финансировать мой проект, мысленно добавляю я.

Вольф бегло смотрит и приходит в ужас.

– Это не винодельня, а настоящий дворец. Кто это нарисовал?

– Альфонс Госсе. Разве у нас не захватывает дыхание?

– Тот мальчик, который выиграл конкурс «Театр Реймса»? Он и победил, потому что его отец мэр города.

– Я восхищена тем, как точно он передал мою идею.

– И вообще, зачем вам там много места?

– Там разместится наша производственная площадка – давильня и бочки с первичной ферментацией. Видите эту арку ворот? Тут будет гораздо проще принимать повозки с виноградом, чем на городской площади.

– Но такие причудливые ворота и каменные башенки слишком показушные и избыточные. И зачем вам нужна эта большая башня?

– С башни откроется вид на весь город Реймс, Монтань-де-Реймс и холмы Шампани. У посетителей останется впечатление на всю жизнь; они никогда не забудут «Шампанское Поммери». И это только начало. После того как мы примем гостей на производственной площадке, мы поведем их в крайеры.

– Вам пора показаться доктору. – Вольф трогает мой лоб ладонью. – У вас бред, мания величия, симптом истерии, что вполне типично для женщин вашего возраста.

Я лишь усмехаюсь в ответ на его оскорбление.

– Это не бред, и вы прекрасно это знаете. Двадцать лет назад я говорила вам, что хочу построить самый красивый на свете дом шампанского, а вы улыбались и кивали. Теперь, когда я стою на пороге воплощения моей мечты, вы отказываете мне в поддержке. Где же ваша лояльность?

– Вы вдова с невозможными фантазиями. Каждый год вы с вашими требованиями выходите за рамки возможной банковской поддержки.

Я переворачиваю свежие чеки от Юбине.

– Британцы покупают «Поммери брют», а урожай 1874 года был выдающимся. Полагаю, что на основании этого вы должны выдать мне ссуду на новую винодельню.

– Банк не может финансировать такую чудовищную архитектуру. Я стану посмешищем для всей Шампани.

– Вы оскорбляете два лучших замка Шотландии, Стелларман и Аргайл. Их владельцы – мои школьные друзья.

– Никто не утверждает, что шотландцы – выдающиеся архитекторы.

Я хватаю ручку и макаю ее в чернильницу.

– Выписывайте чек, месье, или я без колебаний перейду в другой банк.

35

Пора послушать свое сердце

1877 год. С виноградников приезжают последние повозки с виноградом. Луиза принимает их и присматривает за сортировщицами ягод. Потом Луи несет виноград к Дамá, работающему на корзиночном прессе. Анри я направила в Бют-Сен-Никез разобраться с проблемами на строительстве. Я тоже поеду туда, как только заплачу последнему возчику за виноград.

Луиза смеется и болтает с одним из возчиков – тем самым прошлогодним широкоплечим блондином. Как там его имя? Она ведь говорила. Он еще не привел себя в порядок после работы на винограднике – заляпанные грязью сапоги, рваная крестьянская рубаха, штаны в пятнах от виноградного сока. Но Луиза не замечает этого. Улыбка освещает ее лицо, на раскрасневшихся щеках видны ямочки, смех звонкий, как колокольчик. Во время наших светских визитов она никогда не выглядит такой счастливой. И хотя каждый перспективный холостяк просил о новой встрече, она никогда не проявляла к ним особенного интереса, особенно к моему архитектору Альфонсу Госсе.

Глаза возчика следуют за каждым ее движением, словно он смотрит балет.

– Луиза, ты уже закончила? – спрашиваю я, досадуя на ее рассеянное внимание. – Тогда помоги женщинам сортировать виноград, чтобы он не успел испортиться и скорее попал в давильню.

– Минутку, мамочка. – Она поворачивается к возчику.

Я машу рукой его хозяину, владельцу виноградника.

– Месье Бомон, я могу заплатить вам в моей конторе.

Луиза что-то шепчет на ухо возчику. Я прикрикиваю на нее.

– Луиза, сортировочный стол, пожалуйста.

Она хмурится и виновато пожимает плечами, глядя на парня. Потом направляется к женщинам.

Бомон ждет меня в конторе.

– Я надеюсь, мадам Поммери, что вы правильно поступили, так долго ожидая сбора этого винограда. Знаете, над нами смеялась вся Шампань.

– Пускай смеются, месье Бомон. – Я достаю из запотевшего ведерка со льдом винтаж 1874 года и наливаю. – Вот шампанское от первого позднего сбора урожая. Что скажете?

Он подносит бокал к фонарю.

– Цвет, как у лютика. – Его нос замирает над бокалом. – Веселые пузырьки. Полные жизни.

– À votre santé. – Я касаюсь своим бокалом его, и он делает глоток.

– Могу я говорить откровенно? – спрашивает он.

– Вам не нравится?

– Нет, мне нравится, мадам. Вкус свежий и яркий одновременно.

– Тогда что же? – Я наклоняюсь вперед.

– Но это все равно как шелк, когда вы просили продать вам шерсть. Неплохо, но все совсем другое. – Я наливаю ему еще, но он поднимает руку. – Вы можете позволить себе тратить годы, убеждая любителей шампанского, что они должны пить сухое шампанское, хотя их учили сто пятьдесят лет, что шампанское всегда сладкое? – Его взгляд останавливается на чековой книжке на моем столе.

– Ой, сейчас я заплачу вам. – Я выписываю чек и присыпаю чернила лавандовым порошком.

Он смотрит на чек.

– Я чувствую себя виноватым, раз беру его и понимаю, что шампанское не будет продаваться.

Я выхожу с ним в винодельню. Возчик показывает Луизе на хорошие ягоды, как будто ей нужна помощь после многих лет работы на нашей винодельне.

– Что вы можете сказать мне про вашего возчика? – спрашиваю я у Бомона.

– Про Ги? Сказать много не могу, разве что он хороший работник. Три года подряд приезжает на сбор винограда и охотно учится всему, что я показываю ему.

– Откуда он приезжает?

– С побережья Франции, говорит. Он приезжает сюда, чтобы больше узнать про шампанское.

– Так вы доверяете ему?

– Не особенно. Сборщики винограда появляются раз в год на пару недель, потом исчезают с монетами в кулаке. Большинство из них ты никогда больше не видишь. А что? У вас какие-то проблемы с Ги?

– Пока нет. – Я качаю головой. – Спасибо, месье Бомон, что вы сотрудничаете с «Поммери». Я знаю, что другие производители шампанского тоже хотят покупать ваш прекрасный виноград.

Он свистит, подзывая своих работников, и машет рукой на пустую повозку. Перед уходом несколько мужчин перекидываются шутками с сортировщицами винограда.

Ги идет прямиком ко мне, и я не успеваю отвернуться. Грязная одежда, драная соломенная шляпа и грубая бандана не очень согласуются с самоуверенным поведением и бретонским акцентом.

– Простите, мадам, мне бы очень хотелось посмотреть, как давят виноград. Вы не возражаете, если я останусь и помогу в винодельне? – Он оглядывается на улыбающуюся Луизу. – Конечно, мне не нужно никакой платы.

Миллион мыслей проносятся в моей голове, словно в движущемся зоотропе[11]. Моя Луиза – розочка возле пчелиного улья. Я обязана найти ей лучшего жениха из возможных. На этой неделе у нас назначена встреча с сыном доктора Анруа, который недавно присоединился к отцу в медицинской практике, и с сыном Дюпона, юристом. И вообще, ей нужно выйти замуж хотя бы за кого-то из нашего сословия, а не за какого-то мигранта. Неужели я уже опоздала и не смогу обеспечить моей дочери благополучную жизнь? Неужели она станет женой сборщика винограда? Да ни за что!

– Пожалуй, в другой раз, – говорю я. – Мы должны обработать этот виноград, иначе он превратится в кашу. У нас нет времени на обучение.

– Тогда позвольте мне хотя бы подносить виноград к прессам. Я сильный, и этому не надо учиться.

Я хмурюсь, но что могу сделать? Мы только тратим время.

– Подойдите к моему сыну Луи, вон туда. Он скажет вам, что делать.

Луизу я забираю с собой – пробовать сок и маркировать бочки, прежде чем их укатят в погреб. Несмотря на мои попытки разлучить эту парочку, они все равно ищут друг друга глазами.

– Пойдем со мной, Луиза, – говорю я. – Мы нужны месье Васнье в Бют-Сен-Никез.

– Я останусь тут и закончу свои дела, – говорит Луиза.

– Ты поедешь со мной. – Я тащу ее за руку к кабриолету, а когда беру в руки вожжи, добавляю: – Хочу напомнить тебе про наши визиты на этой неделе к Анруа и Дюпон.

– Мамочка, вы худший вариант лицемеров, – говорит она.

Я хватаю ртом воздух, чувствуя внезапную боль в груди.

– Луиза, я обязана защищать тебя.

– Всю мою жизнь я видела, как вы заботились о бедных и с уважением обращались со всеми людьми, независимо от их положения. И вот в тот момент, когда простой сборщик винограда проявляет интерес к вашей дочери, у вас начинается паника. – Она скрещивает руки на груди. – Мамочка, вы даже не знаете Ги. Вы должны дать ему шанс.

– А что знаешь о нем ты? Какую жизнь он может тебе дать?

– Он даже не просил моей руки, – смеется она. – Он просто хочет взять меня на верховую прогулку.

Я вот не отпущу ее, хотя, может, это все, что она хочет? Если отпущу, она может влюбиться. Как писала Эмили Дикинсон: «Сердце хочет того, чего хочет».

Я чувствую, как слабеет моя решимость.

– Куда он хочет поехать с тобой?

– Я рассказала ему про наш дом в Шиньи, и он не прочь взглянуть на него.

Ладно, пойду на компромисс.

– Хорошо. Пусть он приезжает в воскресенье к нам в Шиньи, и я хочу сопровождать вас.

* * *

Когда мы подъезжаем в кабриолете к подножью холма, розовый закат освещает новое здание «Шампанское Поммери», словно сказочный замок. Голубой оштукатуренный экстерьер и акценты из красного кирпича над арочными окнами и дверями делают неоготический замок в духе елизаветинской эпохи еще более уникальным. Романтические башенки под сланцевой крышей, башни донжона и зубцы на стенах наверняка вдохновят даже тех, кому не хватает воображения. Н-образная конфигурация открывает замок миру, приглашая гостей посетить его.

У дверей мы видим орущую, агрессивную толпу.

– Мамочка, что тут происходит? – спрашивает Луиза.

– Наверняка что-то нехорошее. – Я слезаю с кабриолета, и мы поднимаемся на холм.

Горняки и строители окружают скульптора Навле и архитектора Госсе. Моих подрядчиков сдерживают только руки Анри, твердо лежащие на их груди. Они готовы сражаться, как рыцари.

– Давайте уладим все по-людски, – говорит Анри. – Нужно сделать еще очень много, чтобы винодельня была готова к торжественному открытию.

– Ты самовлюбленный павлин, – говорит с усмешкой Госсе, глядя на Навле; его строители гогочут.

– Ты идиот. – Навле грозит кулаком.

– На драку нарываешься, старик? – Госсе набрасывается на Навле, толкает его и отпрыгивает назад.

Навле пытается пнуть его в ответ.

– Ты еще молокосос, а молокосос должен уважать мастера.

Горняки трясут в воздухе кулаками.

Я вижу, к чему все это может привести: к огромной драке между ними.

Анри расчищает путь для нас с Луизой, проталкиваясь сквозь толпу.

– Освободите дорогу! Дорогу мадам Поммери!

– Что тут за проблема? Почему вы не поладили? Ведь вы даже работаете в разных местах: месье Навле – в крайерах, а месье Госсе – в замке. Что случилось?

Они оба начинают возбужденно говорить, тыча пальцем друг в друга.

– Гномы Навле оставляют камни и пыль…

– От их пил земля дрожит…

– Огромные тучи меловой пыли…

– Сотрясается, трещины идут…

– Прямо там, где мы сооружаем кирпичную кладку…

– У этого молокососа наглость…

– Я тебе морду набью.

Анри взмахивает руками.

– Хватит! Мы выслушали вас.

– Ведь вы не варвары, которые убивают или которых убивают, – говорю я. – Сейчас мы все обсудим и уладим, как взрослые люди. Вам это понятно?

Молодой Госсе кротко глядит на нас. Навле дергает себя за бороду.

– Конечно, трудно делать одновременно два огромных проекта, – говорю я. – Но у нас остается три месяца до торжественного открытия. Не сомневаюсь, что мы найдем способ прийти вместе к финишной черте.

– Этот старик просто чудовище. – Госсе отворачивается, скрестив на груди руки.

Навле грозит мне пальцем.

– Если этот молокосос будет и дальше так грохотать, у вас внизу вместо шедевра окажется груда камней.

Челюсть Навле застывает в мрачном безмолвии, а Госсе упрямо выставляет вперед подбородок. Что заставляет этих людей так яростно защищать свою территорию?

– По-моему, я вижу, в чем проблема, – говорю я.

– В нем.

– В нем.

Они показывают пальцем друг на друга.

– Месье Навле, можно мы устроим экскурсию по крайерам для строителей месье Госсе?

– Только пусть ничего не трогают руками.

– У нас нет времени на экскурсии, если вы хотите, чтобы замок был готов через три месяца, – заявляет Госсе.

– Мы найдем время, – говорю я. – Пусть каждый горняк сводит вниз одного строителя и покажет, что там творится, а когда мы закончим экскурсию по крайерам, то поднимемся наверх и осмотрим замок.

Горняки и строители глядят друг на друга.

– Давайте, месье, сделаем так, как предложила мадам Поммери. – Анри подставляет мне свой локоть. – Могу я сопровождать вас, мадам?

Вот так, перед всеми? Анри ждет, и я быстро принимаю решение.

– Конечно, месье Васнье. Я с интересом взгляну на состояние дел.

Полные любопытства, горняки и строители попарно спускаются за нами с Анри вниз по ста шестнадцати ступенькам на такую неожиданную экскурсию.

– Чего вы надеетесь добиться этой экскурсией? – спрашивает Анри, кладя в рот лакричную пастилку.

– Респекта. – Я наклоняюсь к нему и вдыхаю запах лакрицы. Он протягивает мне жестяную баночку.

– Вы же знаете, что вам хочется тоже.

Я беру несколько штук, чтобы подбодрить себя.

В темной галерее холодно и сыро. Анри зажигает больше фонарей и освещает крайеры. Строители ахают от удивления при виде вырубленной меловой галереи, которая выглядит как внутренняя поверхность гигантской яичной скорлупы.

– Глядите. – Какой-то горняк показывает рукой на квадратное отверстие, глядящее в небо. Голубь влетает в крайер к своему гнезду в трещине и кормит личинками птенцов.

Мужчины смеются и показывают пальцем, лед враждебности между ними начинает таять.

– Наше собственное чудо, – шепчу я Анри, забирая у него коробочку.

– Можете оставить ее у себя, – говорит он.

Но я возвращаю ее с улыбкой.

– Лучше я поделюсь.

Строители гладят ладонями отполированные стены и спрашивают горняков про их технику. Между группами вспыхивает разговор, люди задают друг другу вопросы.

Навле показывает на углы в потолочных сводах и на идеальные арки, ведущие в коридоры.

– Как вы догадались, что это сработает? – шепчет мне Анри. – Они говорят на общем языке, только на разных диалектах.

Потом Альфонс Госсе ведет группу на экскурсию по замку. Мы с Анри тоже инспектируем работу. Если снаружи кирпично-каменные стены выглядит изысканно, а блестящая черная черепичная крыша закончена, то внутри пусто и голо, как в амбаре. Ни оштукатуренных стен, ни газовых фонарей и очагов. Только массивные дубовые балки.

Я в ужасе оттого, сколько еще нужно сделать. А ведь осень стремительно переходит в зиму. В этом огромном замке работы еще как минимум на год.

Строители и горняки шаркают мимо меня, приподнимая на прощанье шляпы. Их приятельские отношения согревают мне сердце, но уже наступают сумерки, а с ними блекнет надежда осуществить мой замысел.

Мы с Анри остаемся в темном замке вместе с Навле и Госсе.

– Блестящая идея, мадам, – говорит Госсе. – Команды признали работу друг друга, сочувствуют проблемам и будут работать вместе над поиском решения ситуации.

– Все это очень хорошо, месье, но я не понимаю, как вы закончите внутреннюю часть винодельни за три месяца к открытию.

Он нервно откидывает со лба волосы.

– Мы старались закончить наружные работы и крышу до того, как погода помешает нам. Теперь, я боюсь, слишком холодно штукатурить стены.

– Может, вы отложите открытие? – предлагает Навле.

Я качаю головой.

– Приглашения были отправлены заранее, поскольку многие гости приезжают из Шотландии и Англии. Они уже забронировали билеты на пароход и поезд.

– Простите, мадам. – Госсе пожимает плечами. – Я сдвигал горы, чтобы вопреки всему построить этот замок.

У меня учащенно бьется сердце.

– Я пригласила всех людей, которые выступали против меня, когда я расчищала городскую свалку. Я пригласила все дома шампанского, которые говорили, что у нас ничего не получится. Я пригласила владельцев отелей и ресторанов, всех владельцев виноделен, которые распространяли слухи о нашем банкротстве. – Я почти кричу, на глазах закипают горючие слезы. Я понимаю, что прошу невозможное, но не могу остановиться. – Юбине арендовал вагон поезда для крупных лондонских рестораторов, отельеров и сомелье и для главного редактора «Лондон Таймс».

Навле и Госсе переглядываются и тоскливо поглядывают на массивные двери, прибывшие из старинного шотландского замка.

– Можно мне сказать? – Анри приглаживает пальцем усы. – Мадам, самая важная вещь, которую я узнал от вас, – то, что хорошие вещи стоят того, чтобы подождать, например как наше шампанское брют.

Моя рука взлетает ко лбу.

– Вот именно, Анри. «Поммери брют 1874» – самое восхитительное шампанское, какое мы когда-либо делали. Я планирую подать его на нашем открытии.

– Ваш замок простоит тысячу лет, мадам, – говорит Госсе. – Вы можете отложить открытие.

– Если мы отложим, будут разочарованы сотни клиентов, – возражаю я. – И вся Шампань будет хвастаться громко и долго, что мы не смогли закончить начатое.

Мужчины чешут подбородки, опускают глаза на носы башмаков, скрещивают руки на груди, пытаясь согреться. Сумерки превратились в ночь, и никакая луна не может побороть мое разочарование. Меня сотрясает дрожь.

– Что ж, разойдемся по домам. Утро вечера мудренее, – говорю я. – Вот утром мы и посмотрим.

Анри помогает мне подняться в кабриолет, и у меня легчает на душе. Анри рядом со мной, и это важнее всего, это счастье и удача.

* * *

Я подрезаю розы в саду Шиньи, когда к дому подъезжает галопом дочкин сборщик винограда. Светлые пшеничные волосы развеваются на ветру и падают на плечи, за лошадью поднимается туча пыли. Но какая у него лошадь! Совсем не такая, на какой мог бы приехать сборщик винограда. Шестнадцати или семнадцати ладоней в высоту, с прекрасно вылепленными мускулами, в пятнах, как грозовое небо, жеребец слушается еле заметных команд руки его хозяина.

– Красивая у вас лошадь, – говорю я.

– Слишком красивая для сборщика винограда, вы это хотите сказать? – усмехается он. – Мадам Поммери, я не собираюсь извиняться за то, что делаю. Работаю я хорошо, а работа честная и достойная.

– Я ничего подобного не имела в виду, похвалив вашу лошадь, – говорю я. – Просто тут, в Шампани, редко можно увидеть таких лошадей.

Он треплет коня по холке.

– Манни – першерон, по-моему, лучшая порода во Франции. Моя семья разводит першеронов. Я беру его с собой, когда приезжаю сюда на сбор винограда. – Он перекидывает ногу и слезает с коня. Гордый и высокий. Его сверкающие глаза и крепкая челюсть обворожительно красивы. Таким я всегда представляла себе сэра Ланселота.

– А где ваш дом?

– На побережье, в городке Гидель. Мы выращиваем виноград и вербену. Виноград мы продаем, а из вербены делаем наш собственный ликер «Вервен дю Велей». – Он роется в тисненой седельной сумке и достает забавную бутылку шартрезно-зеленого цвета. – Я привез вам на пробу.

– Как любезно с вашей стороны. – Я подавляю гримасу при виде странного на вид зелья. Приходится кривить душой, когда речь идет об этикете.

Луиза открывает стеклянную дверь. На ней серое шерстяное платье для верховой езды с диагональным кантом и пуговицами из черного дерева. Небольшую шляпку украшает красная шелковая лента, подчеркивая румянец на щеках.

– Месье Ги, я не знала, что вы здесь. Надеюсь, вы недолго ждали.

– Ваша матушка расспрашивала меня про мою семью и откуда я приехал.

– Не позволяйте ее вопросам отпугнуть вас. Я приду через минуту. – Луиза смеется и идет к амбару.

Когда она уходит за пределы слышимости, я говорю парню.

– Я рассчитываю, что вы с Луизой вернетесь домой к трем часам, до темноты.

Его улыбка обезоруживает.

– Вы не одобряете мою персону, да, мадам Поммери? Потому что я всего лишь сборщик винограда или потому что я не из Шампани, а приехал неизвестно откуда? – Он смотрит на меня, и я чувствую жар на лице.

– Ни то ни другое, – отвечаю я. – Или, пожалуй, и то и другое. Как можно доверять сборщикам винограда, когда они приезжают, работают пару недель и уезжают, как только все закончится? У них нет ни репутации, ни ответственности.

– Тогда я могу вас заверить, что я не свободен ни от ответственности, ни от репутации. У меня полно и того и другого, и они руководят моим поведением, поверьте мне.

Его открытость пробуждает во мне симпатию.

Луиза выезжает из амбара на своем гнедом. Сунув руку в седельную сумку, она вынимает бутылку брюта 1874 года.

– Я подумала, что мы утолим жажду на вершине.

– Какая роскошь, – говорит он. – Вы решились на риск с этим шампанским брют, мадам Поммери. Я никогда бы не подумал, что вы игрок в душе.

– Она не знает пощады, когда играет в «фараон». – Луиза строит мордочку. – Поехали, Ги?

– Вы обязательно оставайтесь на хребте, где лошади чувствуют тропу. В долине слишком много камней. Я прошу вас вернуться пораньше, задолго до заката.

Луиза вскидывает руку и машет мне, потом тут же пускает гнедого легким галопом, который быстро ускоряется.

– Не волнуйтесь, мадам. Со мной ваша дочь в безопасности. – Ги мчится галопом вдогонку за Луизой.

Я гляжу, как они скачут на хребет. Волосы Луизы треплет ветер, а Ги пригнулся, пытаясь ее догнать. Она дразнит его, и я смеюсь, но одновременно чувствую укол в сердце.

* * *

Я приношу из сада последние корнеплоды, кладу их в раковину, качаю на них воду и скребу щеткой.

– Репа, петрушка и картофель. Потушим сегодня на обед, – говорю я Пруденс, нашей поварихе в Шиньи, когда кто-то из нас приезжает сюда.

– Сколько персон обедает, мадам? – Она заправляет кудри в чепчик и чистит овощи.

– Пожалуй, придется пригласить к обеду гостя Луизы, поскольку уже почти темно, – говорю я.

– У мадемуазель есть поклонник?

– Ах, я не назвала бы его так. Он сборщик винограда у Бомона.

Пруденс цокает языком.

– Вы ведь знаете, что люди говорят про сборщиков винограда.

– Нет, не знаю.

– В сентябре рвут виноград, а в июне рождаются дети. – Она смеется.

– Пруденс, не будет никаких июньских детей, – говорю я. Оставив ее на кухне, я подхожу к бару и разглядываю бутылку «Вервен дю Велей». Я наливаю в рюмку густую зеленую жидкость и выхожу на веранду, чтобы ждать там молодежь. Сажусь на качели, слегка раскачиваюсь, не отрывая ног от пола. «Вервен» хорош, вкус лимона и трав. Садится солнце и освещает всю долину. Я встаю, чтобы посмотреть, не едут ли лошади, но на хребте никого нет. Ухает филин, басовито и одиноко.

Пруденс выглядывает из двери.

– Мадам, когда подавать обед?

– Они уже должны бы вернуться, – говорю я ей. – Я дам вам знать, когда их увижу. – Я улыбаюсь, но губы не слушаются.

– Мадам, холодно на веранде. Вы тут простудитесь. Идите к огню.

– Оттуда я не увижу гору. Они должны вот-вот приехать.

Она цокает языком, исчезает в доме, появляется с вязаным одеялом и набрасывает мне на плечи.

– Вы уже дрожите.

– Еще несколько минут.

Зажигаются звезды. Луны нет, и хребет не виден. Волны страха бурлят в моей груди. Я уже не чувствую кончики пальцев и тру рука об руку. С Луизой что-то случилось. Хребет слишком узкий, чтобы ехать по нему в кабриолете, а верхом я не ездила уже давным-давно. У меня в ушах все громче и громче барабанит бешено стучащее сердце…

– Мамочка, мамочка, – слышу я крики Луизы. Открыв глаза, я вижу ее темный силуэт на приближающейся галопом лошади.

Я бегу навстречу дочке. Ее красивое платье порвано и испачкано грязью.

– Ох, Луиза. Что случилось? Что он сделал? Что этот парень сделал с тобой?

– Ги пострадал. Скунс напугал его коня, конь упал с хребта и сбросил Ги. Мамочка вы должны мне помочь.

По телу проносится волна адреналина.

– А ты как?

– Я пыталась там спуститься, но склон слишком крутой, и я поскальзывалась. Я поняла, что сама не сумею вытащить его, поэтому выбралась наверх. Что нам делать? – У нее стучат зубы, дрожат плечи.

Я помогаю ей слезть с гнедого и привязываю его к изгороди.

– Зайди в дом, мы что-нибудь придумаем. – Я обнимаю ее за плечи.

– Мамочка, мы должны помочь ему, – говорит Луиза, рыдая. – Я люблю месье Ги. Сегодня на вершине он сделал мне предложение.

У меня обрывается сердце. Я усаживаю дочку у очага в тяжелое кресло и закутываю в вязаное одеяло.

В дверях появляется голова Пруденс.

– Обед, мадам?

– Произошел несчастный случай, Пруденс. Молодой человек сорвался с хребта и упал в ущелье.

– Позвать парней Бланше? – спрашивает она.

– Пожалуй, они ближе всех, правда? Вы можете принести Луизе горячего чая, а я попрошу помощи у Бланше.

Луиза откидывает одеяло.

– Я поеду с вами.

* * *

Парни Бланше отвозят Ги со сломанной ногой в соседний городок к доктору. Мадам Бланше угощает нас кофе с молоком и пирожным «Наполеон». В разговоре выясняется, что ее муж скончался год назад и оставил в наследство огромные стада овец. Теперь она подыскивает сыновьям хороших жен.

Парни возвращаются одни. Доктор сказал, что Ги придется три месяца лежать неподвижно. Ги он нанял экипаж, и тот поедет домой.

Луиза безутешна. Но мадам Бланше решает отвлечь ее и приглашает помочь на церковном базаре.

Пока она в отъезде, возле нашего дома в Шиньи останавливается экипаж. Ги с помощью кучера выходит из него, опираясь на костыль.

– Мы думали, что вы уехали, – говорю я.

– Доктор хочет подлечить мои травмы перед долгой дорогой, – отвечает он. – Могу я поговорить с Луизой?

– Увы, сейчас ее нет дома, – говорю я, не желая вдаваться в детали.

– Я просил Луизу стать моей женой.

Я вскидываю брови.

– Вам следовало спросить у меня разрешение.

– Да, вы правы, – вздыхает он. – Но в те минуты я потерял голову и не мог удержаться.

– Порывистость – не то качество, которое я ценю.

– Это вовсе не порывистость, – возражает он. – Я несколько лет видел, как Луиза росла и стала красивой и чудесной девушкой. И для меня стало бы большой честью взять ее в жены.

Я могла бы сказать ему много слов, и все грубые.

– Езжайте домой, месье Ги. Лечите ногу. Сборщик винограда без двух здоровых ног не может быть хорошим работником.

– Хорошим работником? – Он морщится. – Но ведь вы бы не отмели меня, будь я дворянином? Если бы владел замком и землей?

– Месье, поезжайте домой. Мы обсудим это, когда вы вернетесь.

Кучер помогает ему сесть в дилижанс, и Ги стонет.

– Надеюсь, доктор знает, что делает. Моей ноге стало хуже.

– Говорят, так часто бывает – сначала хуже, потом наступает улучшение. Доброго пути, месье.

– Передайте Луизе, что я говорил все очень серьезно, – говорит он в окошко. – Я вернусь, как только смогу.

– Я передам. – К тому времени Луиза будет помолвлена с кем-нибудь из парней Бланше, а может, и выйдет замуж.

36

Куй железо, пока горячо

1878 год. Анри поднимает голову от бумаг и замечает, что я гляжу на него. Весело машу ему рукой. На днях мы перенесли его стол в мою контору, чтобы высвободить больше места для вина, пока не будет закончена новая винодельня. Во всяком случае, я надеюсь, что она будет закончена.

Я подхожу, обнимаю его за плечи и целую в затылок.

В этот момент в дверь врывается Луи и тут же прикрывает ладонью глаза.

– О Боже. Простите, что помешал.

Я машу обеими руками и возвращаюсь за стол.

С широкой ухмылкой Луи раскрывает «Лондон Таймс» и читает заголовок: «Поммери навсегда меняет шампанское!»

– Господи! – Я хватаю Анри за руку и сжимаю.

– «Шампанское Pommery 1874 Brut Nature продавалось на Лондонском аукционе по рекордно высоким ценам, – продолжает Луи. – До этого времени преобладал спрос на сладкое шампанское – до ста сорока граммов сахара на литр, как любят русские. Но с 1868 года мадам Поммери трудилась над созданием сухого шампанского, сухого, но не резкого. Она экспериментировала со зрелым виноградом и более долгой ферментацией и получила изысканное шампанское с мягким, бархатистым и сбалансированным вкусом. Шампанское “Поммери” превратило британцев в убежденных любителей этого игристого вина».

– Юбине заказал железнодорожный вагон «Поммери» и просит прислать партию как можно скорее. – Луи протягивает мне его письмо. – Он хочет пригласить еще больше гостей на торжественное открытие.

Я взмахиваю руками.

– Конечно. Надо приглашать всех, кто готов приехать.

– Но замок не успеют закончить, – возражает Луи. – Там еще работ на много месяцев.

Я беру Луи и Анри за руки.

– Это момент, ради которого мы работали двадцать лет. Теперь выстроились все звезды, пришли в баланс все наши надежды и мечты. Пора нарушать все правила и ожидания. Мы создали шампанское наперекор всеобщему мнению и теперь пригласим всех в наш новый, импозантный замок и сделаем так, чтобы нас заметил весь мир.

– Но как? – усмехается Луи.

– Не знаю как, но мы это сделаем. Я просто знаю, что мы это сделаем, – отвечаю я.

Анри улыбается в пушистые усы.

– Пожалуй, сейчас самое время сказать вам, что Навле согласился объединить силы с Госсе и с удвоенными темпами достраивать замок.

Я радостно потираю руки.

– Видишь, Луи? Вот как мы это сделаем.

– Тут только одна проблема, – продолжает Анри. – Рейнар Вольф заявил, что мы не можем позволить себе платить за работы вдвое больше. Он предложил взять его в партнеры.

– Ну, конечно, предложил. Как же иначе? – усмехаюсь я. – Передайте Вольфу, чтобы он и думать забыл об этом.

* * *

Луизу абсолютно не заинтересовали парни Бланше, и она продолжала переписываться с Ги, к моему недовольству. Но при этом не отлынивала от подготовки наших грандиозных торжеств, стопками раскладывала возвратные карточки на своем столе в каменной башенке замка. Даже с каминами в каждой комнате камень там оставался холодным. Чтобы согреть эти помещения, мне понадобятся не только гобелены и бархат.

– Какие у тебя последние цифры? – спрашиваю я. Теперь, когда до открытия остается меньше месяца, я потихоньку начинаю паниковать.

– Придет гораздо больше гостей, чем мы сможем разместить, – говорит Луиза.

Гляжу на ее гостевой список, и меня впечатляют его детали: фамилии гостей, когда они приезжают, где остановятся и на сколько. Страницы, страницы, много страниц.

– Больше тысячи! – Я хватаюсь за горло. – Вот уж никогда не думала, что отзовется так много народа.

– Как ты думаешь, может, нам нужно устроить разные торжества для поставщиков и виноградарей? – предлагает Луиза.

Я киваю.

– Виноградари и поставщики для нас самые важные, потому что они прошли вместе с нами через все трудные времена.

– Мы не сможем накормить так много гостей, – говорит Луиза. – Да и чем мы будем угощать? Обычное меню из клубники, сладостей и выпечки ужасно не подходит к шампанскому брют. – Она морщит носик и мотает головой, совсем как в детстве.

Я наливаю нам брют.

– Что же тогда подойдет? – Я чокаюсь с дочкой. – У нас появился шанс произвести впечатление.

Она полощет брют во рту.

– Свежесть брюта прорежется через насыщенные соусы. – Она делает еще один глоток. – Еще хорошо с жидким камамбером и желе из кумквата.

Пузырьки щекочут мне ноздри.

– Что-нибудь вкусное и чувственное: устрицы, фуа гра, икра.

– И копченая форель из Марны. – У Луизы горят щеки. – Кажется, я поняла, что нам нужно подать к брюту. Но где мы найдем столько официанток, которые будут обслуживать столы?

– Предоставь это мне. – Я шутливо подмигиваю.

Но правда в том, что обслуживать пиршество такого размаха будет не по силам девушкам из приюта. И есть только одно место, откуда можно позвать женщин, знающих, как угодить толпе.

* * *

В одиннадцать часов утра Шанталь приносит мне визитную карточку.

– Маркиз де Полиньяк, – читаю я вслух. – Шарль Мари Тома Этьен Жорж де Полиньяк? Полиньяк, Полиньяк… – один из древнейших родов во Франции. Что он хочет?

– Он пожилой господин, мадам. Очень элегантный, – говорит Шанталь. – Его сопровождает тот сборщик винограда, который нравится мадемуазель Луизе.

– Месье Ги? – Я кручу в руке карточку – фамильный герб, грозный рыцарь в латах на красном поле. Адрес: Замок Кербастик, Гидель, Морбиан, Франция. Гидель – город, откуда приехал Ги.

– Пригласите гостей в салон, – говорю я. – Предложите им кофе или чай. И принесите, конечно, бутылку холодного шампанского. 1873 год очень хороший.

Я иду наверх, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее для знакомства с маркизом. Что-то сапфирное, думаю я и смеюсь, потому что я всегда выбираю в торжественных случаях сапфирный цвет, поскольку мой старый друг Юбине настаивал, что это подчеркивает цвет моих глаз.

Оба мужчины ставят чашки с кофе на стол и встают, когда я вхожу в салон. Месье Ги выходит вперед, хромая, и мне больно, что он так и не поправился после своей травмы.

– Мадам Поммери, позвольте представить – маркиз Шарль Мари Тома Этьен Жорж де Полиньяк, – говорит он.

Маркиз берет мою руку и целует на старинный манер. Его пышные бакенбарды соединяются с такими же пышными усами и свисают ниже галстука. Он одет в великолепный смокинг и жилет с воротником-шалью; запонки на рубашке тоже украшены фамильным гербом.

– Маркиз, – говорю я с легким поклоном, – для меня честь познакомиться с вами. Пожалуйста, садитесь.

– Пожалуйста, зовите меня месье де Полиньяк, – говорит маркиз. – Титулы устарели, поскольку во Франции нет короля.

– Пожалуй, вы правы, – соглашаюсь я. – Хотя, на мой взгляд, жаль, что мы теряем эту часть нашей истории.

Опомнившись от шока знакомства с маркизом, я еще больше удивляюсь, заметив, что Ги одет так же элегантно, как и маркиз. Вместо фригийского колпака, грубой крестьянской рубахи, штанов и фартука на нем дорогой шерстяной сюртук, а волосы завязаны на затылке. Значит, он работает у маркиза?

– Позвольте предложить вам шампанское, – говорю я и жестом показываю на ведерко со льдом, мысленно жалея, что Шанталь поставила простое, а не мое, серебряное. Все-таки я угощаю маркиза.

– Как я могу отказываться, если так редко бываю в Шампани? – отвечает он.

Откручиваю проволоку с пробки и снова жалею, что Шанталь подала обычные льняные салфетки, а не вышитые. Не было времени приготовиться к визиту, и это неправильно.

Ги встает и, хромая, подходит ко мне.

– Можно я помогу вам, мадам? – Он крутит бутылку в руке, и вскоре я слышу легчайший вздох вышедшего газа.

– Очень хорошо. – Я наполняю бокалы, стоящие на серебряном подносе, и предлагаю один маркизу, другой Ги. Феликс трется о его ногу, словно они старые друзья.

Потом сажусь напротив них и расправляю юбки.

– Au santé. – Поднимаю бокал и гляжу в глаза каждому из моих гостей, и мы вместе пьем брют.

– Ги рассказал мне про ваше новшество – вы берете зрелый виноград, чтобы получить более интенсивный вкус и добавлять меньше сахара, – говорит маркиз. – Требуется смелость, чтобы переменить привычный способ изготовления шампанского, который в ходу почти двести лет. – Он делает еще глоток. – Как я понял, вы окончили школу в Соединенном Королевстве.

– Откуда вы знаете? – Я гляжу на одного, на другого. – Я уж точно не делилась этим фактом с Ги.

– Ваша милая дочь Луиза любезно поведала мне некоторые факты из вашей жизни, – говорит маркиз. – Я весьма впечатлен всем, что вы создали здесь.

Поставив бокал, я складываю руки на коленях.

– Мне хотелось бы узнать цель вашего визита.

Маркиз смотрит на Ги, а тот наклонился и гладит Феликса.

– Так что же? – спрашиваю я. – И где Луиза? Что-то случилось? С ней все в порядке? – Внезапно меня охватывает тревога. – Вы что-то недоговариваете?

Ги выпрямляется.

– Сначала, мадам Поммери, позвольте представиться. Я лорд Ги де Полиньяк. Месье Ги я бываю только в те недели, когда работаю сборщиком винограда.

– Так это ваш отец?

– Да, мадам, я отец Ги, – подтверждает маркиз. – И я никогда не одобрял его работу на виноградниках. Но он хотел узнать все, что только мог, про изготовление шампанского.

Так он дурачил нас?

– Вы лгали нам.

Он качает головой.

– Я хотел, чтобы со мной обращались, как со всеми работниками.

Я прижимаю пальцы ко лбу, вспоминая, как я обращалась с ним, но тут меня осеняет догадка. Я теперь знаю, зачем они пришли.

– Вас прислал Рейнар Вольф, не так ли? Но я не продаю винодельню «Поммери». Я трудилась двадцать лет, чтобы она стала такой, как сейчас, и не хочу останавливаться. – У меня колотится сердце, меня бросает в жар.

Ги крутит в пальцах бокал.

– Вообще-то, я действительно приобрел у месье Бомона тот виноградник, на котором работал.

– Значит, теперь вам нужна винодельня, но только не моя. – Я вскакиваю и невежливо показываю на дверь. – А теперь простите, но мне нужно работать.

– Мадам Поммери, – говорит маркиз, – пожалуйста, сядьте и дайте моему сыну возможность что-то сказать. Его предложение, возможно, окажется для вас не таким ужасным.

– Я предпочитаю выслушать его стоя. – Я скрещиваю руки на груди и, напрягшись, жду его «предложения» – слово-то само по себе неприятное.

Ги нерешительно начинает.

– Ваша дочь согласилась выйти за меня замуж.

У меня глупо открывается рот, и я тут же прикусываю язык; меня пронзает боль.

– Она знает, кто вы?

– Разве это имеет значение? – Он разводит руками. – При всем моем уважении, мадам Поммери, вы не жаловали меня в одежде крестьянина, а теперь я не нравлюсь вам как дворянин?

Я отворачиваюсь и смотрю на огонь.

– По моему жизненному опыту я знаю, что не стоит желать положения в жизни, которое не принадлежит тебе. – Схватив платочек, я вытираю глаза, чтобы они не выдали меня. – Что вам ответила Луиза?

– Что я должен спросить ее мать, – отвечает он со вздохом. – Вот я и пришел, чтобы нижайше просить у вас руки вашей дочери.

– Но ведь вы тогда увезете ее в ваш замок Кербастик, и я никогда ее не увижу, – говорю я, с ужасом замечая плаксивую нотку в моем голосе. – Она станет маркизой. – Все, о чем я мечтала в ее годы, но была отвергнута аристократами. Что если ее положение в жизни отразится на ней? Что если Ги потом пожалеет, что взял в жены девушку не из своего сословия?

– Я не могу оправдывать ложь, – говорю я. – Это противоречит всему, что я ценю в жизни.

– Мой сын всего лишь хотел, чтобы с ним обращались, как со всеми остальными, – вступается за Ги маркиз. – Если бы сборщики винограда знали, кто он, то не научили бы его всему, что знали сами. Они не доверяли бы ему.

– Именно поэтому я не могу доверять вам сейчас, – заявляю я Ги. – Я вынуждена отказать вам. Как я могу выдать мою дочь за того, кто нас обманывал?

37

Капля воды, переполнившая вазу

1878 год. Я стою в башне над каретными воротами. Ко мне присоединяется Луи, и мы смотрим вниз на процессию экипажей, прибывающих на торжественное открытие новой винодельни «Поммери». Волнистые холмы, покрытые нежной весенней зеленью виноградников, тянутся до далекого горизонта. Пушистые ватные облака скользят, словно ангелы, по сверкающему синевой небу. Я сжимаю руку сына.

– Что там Дамá ставит у входа? – спрашивает он.

– Эти авиарии – просто гениальная штука. – Я развожу руками. – Мы с Луизой решили, что это станет сюрпризом для гостей, когда они войдут в замок, и подготовит их к дегустации шампанского.

– Кто их сделал? – спрашивает Луи.

– Я думала, ты знаешь. Дамá делает их для голубей. У него поразительная дружба с этими птицами. А уж как меня его голуби утешали во время войны, когда приносили твои письма и я знала, что ты живой.

– Надеюсь, Луиза не принесет сюда Феликса, – усмехается Луи. – Иначе он быстро доберется до голубей.

Вереница карет протянулась даже до Реймсского собора.

– Кажется, маман, ваша мечта сбылась, – говорит Луи. – Гости приезжают к нам отовсюду. Из Парижа, Лондона, Брюсселя, с юга Франции.

– Замечательно, правда?

– По-моему, это катастрофа. – Его голос рассекает мою радость. – Газеты насмехаются над нами, мол, мы построили замок на свалке.

– Я-то думала, что ты переменишь свой настрой, когда увидишь, как красиво у нас получилось, – кротко говорю я, не позволяя ему испортить такой радостный день.

– Этот замок-винодельня – такой стыд, который никогда не пройдет, и такая же дерзость, как изобретение нового шампанского.

– Тебе может не нравиться «Брют Поммери», но ведь ты видишь, что для сухого шампанского есть свой рынок.

– Самоуверенность. – Он машет пальцем перед моим носом. – Самоуверенность верить в собственные сказки. Либо глупость. Вы уверены, что можете превратить всех и вся в то, что вам хочется видеть. Что из этого ближе к правде, маман?

– Луи, пожалуйста, успокойся. Как мы подадим себя, так наши гости и будут относиться к «Поммери». – Я пытаюсь взять его за руку, но он отдергивает ее.

– Понимаете, что вы сделали? – говорит он. – Вы используете принятые в нашем обществе правила, чтобы манипулировать людьми, заставлять их смотреть на вещи так, как вам нужно.

– Вообще-то, Луи, было время, когда я думала, что все правила придуманы для того, чтобы их нарушать, ломать. А потом принятые в нашем обществе правила сломали меня. – Я прижимаю к переносице большой и указательный пальцы, чтобы успокоиться.

– Я совершенно не понимаю, что вы пытаетесь сказать.

Я тяжело вздыхаю.

– Правила важны, и нам надо считаться с ними, чтобы жить в ладах с этим миром, но если мы никогда не будем выходить мыслями за пределы этих правил, то останемся без множества хороших вещей, да и людей тоже.

– Например, без Анри Васнье? – усмехается Луи.

– Например, без Ивонны, – парирую я. – Вы заслужили счастье.

Луи смотрит на кареты, кабриолеты, экипажи и вздыхает.

– Между прочим, я чувствую себя виноватым, что меня не было здесь и я не помогал вам в те первые годы. Возможно, как мне казалось, вы не верили, что я смогу вам помочь, поэтому не хотели просить меня об этом.

– Зачем мне было настаивать, чтобы ты отказался от своей мечты ради помощи мне? Я хотела, чтобы ты делал то, к чему у тебя лежит душа. Ты получал прекрасные оценки. Путешествовал с друзьями по Европе.

– Когда я вернулся домой, вы уже определили свою дорогу.

– Винодельня не продержалась бы без тебя, Луизы и Анри. Твое знание языков, обычаев и юридических вопросов открыло нам дорогу в такие места, о которых я никогда и не думала. – Я хватаю его за плечи. – Будущее «Поммери» в твоих руках. Твоих и Луизы.

Он накрывает ладонью мою руку, лежащую на поручне.

– Не говорите так, маман.

– Никто из нас не знает, сколько лет нам осталось жить. У нас есть только сегодняшний день, а сегодня мир видит «Поммери» будущего, и вы с Луизой – лица нашей винодельни.

Мы спускаемся по винтовой лестнице на балкон. Нас ждет Луиза, постукивая носком атласной туфельки, выглядывающей из-под роскошного бального платья из бархата, расшитого бисером.

– Где вы были? – нетерпеливо спрашивает она. – Гости нас ждут.

– Не беспокойся, милая сестрица. – Луи целует ее. – Их глаза все равно были прикованы только к тебе. Ты невероятно красивая.

Мы втроем машем ликующей под балконом толпе, затем спускаемся по лестнице вниз, чтобы приветствовать гостей.

– «Шампанское Поммери» – ваше наследство, – говорю я детям. – Наслаждайтесь сегодняшним днем, потому что это единственный день, какой у нас есть.

* * *

– Ущипни меня, Луи. – Я гляжу на гостей, их голоса, словно миллионы пузырьков шампанского, лопаются в моих ушах. Звуки счастья.

Наше внимание ко всем деталям в процессе подготовки праздника оправдывает себя, словно неясные мечты, которые наконец сбываются. Встречающие, лекторы, официанты – каждый из наших сотрудников обучен и натренирован до совершенства.

Когда приезжают гости, встречающие берут их визитные карточки и сверяют их имена с гостевым списком.

Наши лекторы, красивые, в сапфирных шерстяных жакетах с отделкой из золотого атласа, вручают гостям сувенир – карту замка Поммери с башнями и башенками, хранилищем бочек, кабинетами, гостиной и особым дегустационным салоном. Они рассказывают историю создания «Поммери» и объясняют, как изготавливается наше шампанское.

Оркестр играет «Оду к радости» Бетховена, чтобы поддержать настроение праздника. Гости идут в огромное хранилище вин, обрамленное двумя дюжинами гигантских бочек «хогсхед». Аромат виноградного брожения бесподобен.

Там гостям предлагают шампанское «Поммери». Его с энтузиазмом наливают куртизанки из «Альгамбры», переодевшиеся на этот вечер в прелестных девушек с неяркой косметикой в голубых платьях из струящейся тафты и в перчатках до локтя, чтобы скрыть их накрашенные ногти. «Альгамбра» сделала «Поммери» своим основным шампанским, а ее клиенты становились потом и покупателями «Поммери». Я всегда могу отличить клиента «Альгамбры» по цвету его щек, когда интересуюсь у него, где он пробовал «Поммери». Он неизменно «не может припомнить», но покупает ящик или два, чтобы отвезти домой жене.

Тут все так, как я и планировала. Лиможские блюда и тарелки, бельгийские льняные салфетки, серебряные зубочистки. Я выбрала узкие бокалы, а не популярные широкие креманки, которые рассеивают пузырьки и делают шампанское скучным. Среди толпы ходят официанты с серебряными подносами и предлагают гостям приготовленные опытными поварами устрицы, сырные гужеры, улитки, крокеты из телятины и крошечные круассаны с окороком – чтобы подчеркнуть вкус «Поммери брют».

Гости приехали, чтобы пожелать нам добра или понаблюдать со злорадством, как мы упадем лицом в лужу виноградного сока. Англичанки в кружевах и смелых декольте. Шотландцы в килтах. Аристократы и буржуа не пожалели денег ради такого случая на дорогие костюмы и платья из шелка. Крестьяне нарядились в выстиранные и выглаженные лучшие воскресные наряды.

Маркиз де Полиньяк и Ги де Полиньяк стоят у подножья лестницы в голубино-серых смокингах с жилетами и галстуками цвета слоновой кости; к лацканам приколоты бутоньерки. Ги выглядит хмуро, брови сдвинуты, кулаки сжаты – расстроен, что я отказала ему.

Луиза пыталась уговорить меня, но я не смягчилась, и она перестала говорить со мной. К ее чести, она по-прежнему трудилась не покладая рук, но больше не сказала ни слова про Ги.

Сейчас она подходит ко мне на балконе, но ее глаза ищут в толпе Ги. Когда находит его, их тоскующие взгляды прожигают мне душу. Если я запрещу их брак, то могу потерять Луизу, и ради чего? Может, я просто ревную, что дочка выйдет замуж за аристократа, а я не смогла? Я краешком глаза гляжу на Анри, стоящего слева от меня. Конечно нет. Тогда какое я имею право противиться ее выбору?

Луи делает знак стоящему над нами Дамá, он вскакивает и звонит в большой колокол на колокольне. Резонирующие звуки притягивают глаза всех к балкону. Мы долго тренировались произносить краткие речи с балкона в пустой зал, но, когда перед нами тысяча человек, это совсем другое дело.

Я подхожу к балюстраде и жду, когда шум успокоится.

– Добро пожаловать, дамы и господа. – Все лица поворачиваются ко мне. – Для нас огромная честь приветствовать вас в этот особенный день, в день открытия нашей новой винодельни «Шампанское Поммери». Я хочу представить вам мою дочь, мадемуазель Луизу Поммери, моего сына, месье Луи Поммери, и нашего уважаемого управляющего, месье Анри Васнье, который был вместе с нами с самого начала.

Я прошу Анри жестом выйти вперед. Мой спокойный, добродушный Анри, его усы подернулись сединой. Моя опора, на его поддержку я рассчитываю в делах и в жизни.

Анри наклоняется через перила, его сильный, уверенный голос звучит над толпой.

– Я имел честь и удовольствие работать с мадам Поммери двадцать лет, и за это время мы стали производить полмиллиона бутылок шампанского в год.

Толпа ахает и аплодирует, но Анри направляет их одобрение ко мне.

– У мадам Поммери была цель – построить самый красивый в мире Дом шампанских вин, и она никогда и никому не позволяла препятствовать ей в достижении своей мечты. Нашим успехом мы обязаны ее умению видеть дорогу к цели. Без дальнейших рассуждений мы хотим отметить это замечательное событие, срубив горлышко гигантской бутылки «Навуходоносор» с нашим «Поммери брют 1874».

Несколько смотрителей винного подвала выкатывают тележку с гигантской бутылкой, содержащей сто бокалов шампанского. Гости с благоговением ахают и переглядываются. Дамá протягивает мне саблю, и я делаю знак Луизе, чтобы она присоединилась ко мне, но она пятится от меня и тоскливо глядит на Ги.

Вокруг меня все затягивается туманом, и я вижу лишь прекрасное лицо Луизы, омраченное отчаяньем. Моя прекрасная роза. Я не должна причинять ей такие страдания. И я наклоняюсь через перила.

– Лорд Ги де Полиньяк, прошу вас подняться на балкон.

Он проталкивается через толпу и взбегает по винтовой лестнице.

Тем временем я отвожу Луизу в сторону.

– Скажи, ты точно этого хочешь?

У нее сияют глаза, она хватает мою руку и страстно кивает.

– Больше всего на свете, мамочка.

Тут появляется Ги и смотрит на нее с нежностью.

– Маркиз де Полиньяк, вы просили у меня согласия на ваш брак с моей дочерью, – шепчу я. – Я согласна, но при одном условии. Никогда больше не лгите о том, кто вы.

– Но вы ни разу не дали мне возможность рассказать вам всю историю, – говорит он.

– Это может подождать, месье? – Я гляжу на толпу.

– Боюсь, что нет. Я должен признаться, что род Полиньяк не может похвастаться богатством. На содержание замка Кербастик уходит целое состояние. Вот почему я учусь делать шампанское – чтобы восстановить наш родовой замок.

Гости смотрят на нас снизу, многие перешептываются, загораживая рот ладонью.

– Луиза, что ты скажешь теперь? Оказывается, маркиз де Полиньяк небогат.

Она берет его за руку.

– Я дала согласие еще тогда, когда думала, что вы сборщик винограда. Да, я выйду за вас замуж.

Я сигналю Дамá, чтобы он ударил в колокол, и звон снова резонирует в зале. А я поднимаю кверху соединенные руки Луизы и Ги.

– Хочу объявить о помолвке маркиза Ги де Полиньяка и моей дочери, мадемуазель Луизы Поммери.

Протягиваю саблю Луизе и Ги, и они вместе направляют ее на шов на бутылке. Пробка летит через хранилище бочек, брызгая на гостей золотыми пузырьками.

* * *

Наши гости впечатлены помолвкой Луизы. Они поздравляют меня и спрашивают, как это я устроила такую престижную партию. Я посмеиваюсь про себя. Что они скажут, если узнают, что Ги де Полиньяк – сборщик винограда?

– Моя дорогая Александрин. – Я слышу шотландский акцент, и тут же мой нос узнает знакомый запах мужских духов. – Поздравляю с таким женихом твоей дочери. Надо же, маркиз!

Шон целует меня трижды в щеки, и я ловлю себя на мысли, что его духи тяжелые и навязчивые. А как я любила их запах в девятнадцать лет! Как я любила высокого и стройного красавца-барона, от которого пахло вереском! Теперь Шон отрастил брюшко, а его волосы напоминают цветную капусту.

– Кажется, ты удивилась, увидев меня, – говорит он, не отпуская мою руку.

– Я думала, что что-нибудь случится и ты не приедешь, – лгу я, потому что волосы, похожие на цветную капусту, меня потрясли.

– Мы все здесь, – говорит он. – Мы не могли пропустить такое событие. Замок как раз такой, как ты рисовала.

– А ты помнишь?

– Как могу я забыть, как ты рисовала шотландские замки? А здесь это что-то магическое. – Он обводит рукой массивные балки, затейливые витражные окна, огромные гобелены на стенах, большие камины, в которых горит огонь. Я догадывался, что ты когда-нибудь построишь собственный замок. Ты никогда не нуждалась во мне.

Его последний комментарий меня озадачил. Что можно сказать на это? От ответа меня спасает Анри.

– Извините, мадам, но пресс-конференция уже начинается, – говорит он.

Я захвачена врасплох контрастом между двумя моими любимыми мужчинами. Солидный и уверенный в себе Анри и эксцентричный барон с его клетчатым килтом и загорелым от множества крикетных матчей лицом.

Я гляжу на часы.

– Ой, пожалуйста, извини нас. Мы опаздываем на пресс-конференцию.

– Где я могу найти тебя потом? – спрашивает барон.

– Я буду водить экскурсии по крайерам, – отвечаю я и беру Анри под руку.

– Звучит романтично. Я ни за что не пропущу. – Он улыбается, а на его зубах, как всегда, пятна от трубки. Когда-то мне казалось, что это так элитарно.

Мы с Анри торопливо идем к прессовальной платформе, и я гоню от себя неясные эмоции, которые в данный момент невозможно понять. Моя дочь помолвлена со знатным бедняком, моя первая любовь некрасиво постарела, а сотня репортеров готова засыпать меня вопросами.

Уверенность Анри в себе передается и мне.

– Я никогда не думал, что мы снова увидимся с бароном после той дуэли, – говорит он и искоса глядит на меня. – Он по-прежнему неравнодушен к вам.

Мы поворачиваем за угол. Теперь виден виноградный пресс. Толпа репортеров окружила Рейнара Вольфа, и он что-то вещает с важным видом.

– Почему к репортерам не вышли Луи и Юбине?

* * *

– Когда умер супруг мадам Поммери, я посоветовал ей заняться изготовлением шампанского. – Вольф сунул пальцы за комичные полосатые подтяжки. – С тех пор начался успешный рост «Поммери».

– Так это была ваша идея делать шампанское? – Рыжий репортер что-то царапает в блокноте.

– Все эти годы я был советником, банкиром и близким другом мадам Поммери.

– Можете сказать ваше полное имя для печати?

– Рейнар Вольф, я родом из Рейнской области, из знатной семьи.

Наконец появляются Луи с Юбине; они подходят к платформе с другой стороны.

Парень в шляпе с пером задает следующий вопрос.

– Как мадам Поммери смогла найти средства на изготовление шампанского во время франко-прусской войны?

– У мадам талант к изготовлению шампанского, но, увы, не к ведению дел, – говорит Вольф. – Я постоянно помогал выравнивать нестабильное финансовое положение винодельни.

– Мерзкая крыса, – говорю я сквозь зубы.

– Вот почему она устроила брак дочери с родом Полиньяк? – спрашивает репортер. – Чтобы держать дом шампанского на плаву?

Мы с Анри поднимаемся по ступенькам на платформу одновременно с Луи и Юбине.

– Благодарю вас, месье Вольф. Теперь мы продолжим общение с репортерами. – Я киваю Луи и Анри. – Пожалуйста, проводите месье Вольфа до кареты.

Луи и Анри подхватывают Вольфа под бока, и тут уж всем ясно, что происходит. Репортеры что-то яростно царапают в блокнотах.

– Прошу прощения за опоздание, господа. – Я делаю жест в сторону. – Это месье Юбине, торговый агент «Поммери» в Лондоне. Мы можем ответить на ваши вопросы.

– Что вы скажете о помолвке вашей дочери с представителем рода Полиньяк? – снова спрашивает репортер.

– Я никогда бы не предложила моей дочери выйти замуж ради финансового благополучия нашей винодельни. Да и моя дочь не согласилась бы на это. Она современная девушка и все решает сама.

Многие тянут руки, и я выбираю репортера из первого ряда с зализанными назад волосами и старомодным галстуком «сток».

– Какую должность месье Вольф занимает в «Поммери»?

– Рейнар Вольф не занимал, не занимает и не будет занимать у нас никакой должности. – Я обвожу репортеров властным взглядом. – Если у вас есть вопросы про шампанское, я буду рада ответить на них.

Мы с Юбине отвечаем на вопросы про сбор винограда, про то, как погода и терруар влияют на качество винограда.

– Мне хотелось сделать шампанское, которое можно пить как аперитив или за обедом, – говорю я. – Тогда уже не захочется возвращаться к сладкому и липкому шампанскому.

– Как вы относитесь к утверждениям ваших конкурентов, что «Поммери брют» походит на лезвие бритвы и что оно режет глотку?

Юбине лезет в карман за газетными вырезками.

– Позвольте мне прочесть несколько заголовков. «“Поммери” начинает революцию в шампанском». – Он переходит к следующей вырезке. – «Никто не захочет пить сладкую чушь, когда отведает “Поммери брют”». – Он достает третью. – «Сухое шампанское “Поммери” завоевывает английский рынок шампанского». – И четвертую. – «Мадам Поммери штурмом берет Европу». – Он машет рукой официантам с подносами. – И если вы мне не верите, попробуйте еще один бокал и научите ваше нёбо пробовать шампанское правильно. Как обнаженную красавицу при лунном свете.

– О, мне нравится такая аналогия. – Я улыбаюсь репортерам.

* * *

Мы с Юбине ведем репортеров в крайеры, где мои старинные шотландские друзья приветствуют меня с la bise. Элизабет, Элен, Айла, Фрида, Грейс и Оливия все теперь герцогини, маркизы или графини, как им и полагалось. Юбине представляет каждую титулованную пару ошеломленным репортерам, и те старательно записывают в блокнот их имена.

Шон подходит ко мне с миловидной молодой особой, почти ровесницей Луизы.

– Мадам Поммери, – говорит он. – Позвольте представить баронессу Стелларман.

– Я рада познакомиться с вами, баронесса, – говорю я. – Мы с вашим отцом старинные друзья.

Она вздрагивает, краснеет и сердито глядит на Шона.

– Кажется, вы не поняли, – говорит Шон. – Баронесса моя жена.

Я невольно прижимаю пальцы к губам.

– Прошу меня извинить. Я знала, что у вас была дочь, вот и подумала…

Анри приходит ко мне на помощь и подает накидку.

– Спустимся вниз? Несколько групп уже осматривают крайеры.

– Мы должны найти наших друзей. – Баронесса утаскивает Шона.

– Какая муха ее укусила? – Анри берет меня под руку, и мы спускаемся по ста шестнадцати ступенькам, освещенным языками факелов.

– Я потом тебе расскажу, – шепчу я. – Ты уверен, что Навле все закончил вовремя?

Он корчит гримасу и при свете факелов делается похожим на чертика.

– Он злится, что ты показываешь его скульптурную фреску сегодня, хотя там работы на годы.

– Но ведь он позволил тебе взглянуть на нее?

– Он отказался ее показывать. – У Анри дергаются уголки губ. – И он не пришел сегодня.

Холодный порыв ветра добирается до кожи, и я дрожу от холода.

– Не беспокойся из-за этого. – Анри просовывает руку под мою накидку и обнимает меня за талию.

– Уже лучше, – говорю я и продолжаю спускаться.

Наша группа весело хихикает и болтает, когда мы ведем ее в брюхо холма.

У подножья лестницы куртизанки из «Альгамбры» подают бокалы шампанского, а наши лекторы в сапфирных жакетах, комментируя, ведут группы по подземным коридорам.

– Подземные залы соединены коридорами, общая длина которых восемнадцать километров. – Лектор показывает на написанные от руки дорожные указатели. – Каждый коридор получает название по новым рынкам, где продается шампанское «Поммери»: Амстердам, Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Брюссель, Лондон и, конечно, Тимбукту.

– Какой роскошный сюрприз. – Юбине сжимает ладони. – Он служит мне стимулом открывать новые рынки.

– Вот подождите, сейчас вы увидите наше pièce de résistance — главное блюдо, – говорю я ему.

Мы присоединяемся к остальным в огромном, темном подземном зале. Девицы из «Альгамбры» освежают гостей шампанским. Огромный барельеф закутан черной тканью, и мне сразу вспомнилась черная ткань в моем доме после смерти мужа.

– Я просила их накрыть барельеф муслином, а не черным крепом, – говорю я Анри. – А то как на похоронах.

– Никто и не запомнит цвет ткани, не беспокойся.

Горняки и Дамá зажигают фонари под огромным барельефом Навле, а мы с Анри встаем по бокам от него. Толпа затихает в предвкушении.

Я с улыбкой обращаюсь к гостям.

– Десять лет мы расширяли эти древние римские каменоломни, чтобы хранить в них наше шампанское. Я пригласила именитого скульптора Гюстава Навле, чтобы он создал в этих освященных Хроносом крайерах огромную скульптурную композицию, символизирующую радость, которую нам дарит шампанское. Сейчас мы ее откроем. «Поммери» представляет «Праздник Бахуса».

Мы с Анри сдергиваем черную ткань, и я не сразу осознаю то, что вижу.

Возгласы возмущения отлетают от стен, затем наступает полное молчание.

– Боже мой! – Баронесса падает в обморок на руки Шона, и лекторы уносят ее наверх.

Я не верю своим глазам. Скульптурная фреска «Праздник Бахуса» изображает пьяную оргию нагих богов и богинь. Совершенно голые, не считая полосок ткани, пышнотелые женщины бесстыдно выставляют огромные груди и бедра с откровенной чувственностью. Дева льет вино из сосуда. Один херувим дергает струны арфы, второй дует во флейту Пана, остальные херувимы лакомятся виноградом из рук друг друга. Стайка обнаженных женщин возлагает на голову бога Бахуса венец из гроздьев винограда, перепоясывает его виноградной лозой, красавицы пьют вино и танцуют вокруг него. Приглядевшись, я узнаю лица куртизанок из «Альгамбры» и разрываюсь между восторгом и шоком.

– Это прекрасно, Александрин. Так прекрасно! – Анри целует меня в щеки, поздравляя. Но, может, утешая? Я не уверена, что ближе к истине.

Я снова гляжу на «Праздник Бахуса», эйфорическое сборище богов и богинь, наслаждающихся шампанским, совершенно свободных от каждодневных забот и тревог. Музыка, танцы, смех, непринужденное выражение чувств – все отражено в этом радостном мгновении жизни. Навле запечатлел все, о чем я мечтала; он прославил шампанское.

– Что ты видишь? – спрашивает Анри.

– Радость и легкость, – отвечаю я, чокаясь с ним, и с новым воодушевлением поднимаю бокал и обращаюсь к изумленной толпе.

– Браво, браво! – Юбине выходит вперед и неистово аплодирует.

К нему, хлопая и завывая, присоединяются репортеры. Вскоре и мои шотландские друзья кричат «браво!». Затем французские соседи и друзья тоже машут кулаками в воздухе и ликуют. Шум триумфа, словно миллион птиц, щебечет в кроне огромного дуба.

Их радость отражается в «Празднике Бахуса», скульптурной фреске, созданной для вечности в этом магическом подземном святилище.

В круг света выходит Гюстав Навле, одетый в строгий черный фрак и черный аскот. Я подхожу к нему, хватаю его за руку и склоняю голову в благодарном поклоне. Вокруг нас снова вспыхивают аплодисменты.

Часть V

1889–1890

Господи, обыденная жизнь так прекрасна!

Жанна Александрин Поммери

38

Скандальный, словно кастрюли, привязанные к его спине

1889 год. Когда Луиза дарит мне первого внука, Мельхиора де Полиньяка, а Ги берет на себя виноградники, «Шампанское Поммери» растет не по дням, а по часам под мудрым и недремлющим управлением Анри.

Нам с Анри плевать, что сплетничают о нас в городе; между нами никогда не возникает проблем из-за этого. Если я выйду замуж, мой муж по закону станет собственником винодельни, а Луи и Луиза останутся без «Поммери». Такая жертва со стороны Анри заставляет меня еще больше любить его, тем более что для нас главное любовь, а не материальные вопросы. К тому же Анри в должности управляющего получает щедрое вознаграждение. Деньги для него давно не проблема, как было когда-то.

Мы строим планы насчет дома нашей мечты на холме Бют-Сен-Никез. Не жалеем сил, чтобы сделать нашу виллу Демуазель бриллиантом стиля ар-нуво. Встречаемся с лучшими художниками и скульпторами, заказываем витражные окна, статуэтки на камины, деревянную резьбу, дорогую мебель, фрески и люстры. Мы ездим по Европе, наведываемся в счета «Поммери» и тратим деньги на покупку произведений искусства и дорогих безделушек для нашей изысканной виллы.

Но у меня нет моей обычной энергии, когда мы заказываем окна в самых престижных арт-галереях Парижа. Мне тесно в груди, и я не могу забыть клевету Вольфа. С тех пор как мы забрали наши средства из его банка, он распускает слухи о банкротстве «Поммери». Между тем наши продажи растут взрывными темпами. И чем мы успешнее, тем сильнее Вольф поносит нас перед нашими виноградарями и поставщиками.

– По-моему, ты постоянно думаешь о чем-то своем, – говорит Анри. – Может, ты выпьешь кофе или шампанского?

– О, Анри, давай зайдем. Это лучшая парижская галерея. – Я открываю дверь; дребезжит колокольчик. – Просто я расстроилась, потому что мы потеряли три контракта с виноградниками из-за злостной лжи Вольфа.

– Не позволяй этому мерзавцу играть у тебя на нервах. – Анри держит для меня дверь. – Ги все равно покупает для «Поммери» новые виноградники. Скоро нам вообще не нужно будет волноваться о том, что там говорит про нас Вольф.

– Добро пожаловать! Заходите и смотрите. – Нас приветствует владелец галереи, маршан, и поднимает кверху палец. – Я уже заканчиваю. – И он поворачивается к своему клиенту.

Мы ходим от картины к картине, но я совсем их не вижу. Мои мысли сосредоточены на одном – как остановить Вольфа, чтобы он перестал распространять клевету о нас.

– Он разрушает репутацию «Поммери», – шепчу я. – Если люди думают, что мы не платим по счетам, все хорошее, что мы сделали для города и наших работников, будет казаться мошенничеством.

Высокий мужчина в ковбойских сапогах жмет руку маршана и уходит.

Тонкие усы владельца галереи недовольно дергаются, когда он убирает конверт в жилетку.

– Как жалко, что американцы увозят французские сокровища. – Он показывает рукой на огромную картину. – Лувр хотел бы ее купить, но не может позволить себе предложить начальную цену.

– «Сборщицы колосьев», – говорю я. – Жан-Франсуа Милле.

– Вы знаете ее? – удивляется маршан.

– Только по слухам. Мы с дочкой часто видели на полях таких сборщиц. – Я рассматриваю картину, и у меня болит сердце за женщин, которые готовы пойти на многое, чтобы прокормить свои семьи.

– «Сборщицы колосьев» в самом деле редкая картина. – Маршан поправляет лампу, чтобы осветить мазки кисти художника. – На картинах таких размеров обычно изображены королевские персоны или святые, а тут всего лишь крестьянки, работающие на поле. Причем Милле подчеркивает близость крестьянок к природе, в отличие от буржуа и дворян.

– Простите мне, пожалуйста, мое невежество, но в чем смысл этой картины? – спрашивает Анри.

– Сборщицы колосьев обходят поля в поисках зерна, оставшегося после жатвы, – говорит маршан. – Эти крестьянки ищут остатки зерна; до такой работы опускаются только самые бедные и отчаявшиеся.

– Взгляни на тощие пучки колосьев в руках женщин и сравни их с обильными снопами на заднем плане, которые собраны мужчинами, – говорю я Анри.

– Этого американца интересует только удачная инвестиция, – говорит маршан.

– Сколько предлагает американец? – спрашиваю я.

– Я не могу назвать вам сумму, это секрет. – Он хмурится.

– Но вы можете предположить, за какую сумму может быть продана эта картина? – Я качаю головой и улыбаюсь.

– Дайте я посмотрю, мадам. – Маршан идет в свой кабинет.

Анри наклоняется к моему уху.

– Ты думаешь о картине для виллы Демуазель? Но это, конечно, не ар-нуво.

– Меня тронуло то, о чем Милле говорит этой картиной.

– О чем? Что крестьянки собирают урожай?

– Милле смело обличает социальное неравенство. Взгляни на его брутальное изображение этих согбенных нищенок, которые подскребают зерна с земли, чтобы накормить свои семьи. Я понимаю это.

Анри сжимает мне руку.

– Твое сердце шире, чем твои художественные вкусы.

Возвращается владелец галереи.

– Я полагаю, что начальная сумма три тысячи франков сохранит картину.

Я кашляю в носовой платок. Анри трет мне спину.

– Александрин, это слишком большая сумма для обличения социального неравенства.

– Ты прав, Анри. – Я стучу пальцем по губам, размышляя над дерзкой и совершенно нелепой идеей.

Анри щурит глаза.

– Что творится в этой прекрасной головке?

Я кашляю, стараясь это делать как можно деликатней.

– Как сделать секретную ставку?

* * *

Газеты сообщают, что какой-то американец выиграл секретную ставку на знаменитую французскую картину «Сборщицы колосьев». Через пару дней я сижу в салоне, когда Анри приносит мне телеграмму, а в ней совершенно другая история. Мы зовем к нам нашу семью.

Анри открывает бутылку шампанского.

– Ну-ка, посмотрим, каков на вкус винтаж 1885 года.

Луиза снимает испачканный вином фартук и садится на низкий табурет возле моего кресла.

– Все в порядке, мамочка? Как ваш кашель?

Приходят Ги и их сын. Мельхиор бежит со всех ног ко мне. Ах, ему уже десять лет.

– Мы торопились к вам. – Большие карие глаза озабоченно смотрят на меня. – Бабушка, вы хорошо себя чувствуете?

Я протягиваю к нему руки.

– Я почувствую себя намного лучше, если обниму тебя. – Закрыв глаза, утыкаюсь носом в его волосы, как делала, когда он был младенцем. Объятие Мельхиора – это все, что мне нужно, чтобы считать прожитый день удачным.

Теплая рука касается плеча, я открываю глаза. Надо мной стоит Луи, нахмурив брови.

– Что случилось, маман? Вам хуже?

– Вообще-то, сегодня я чувствую себя гораздо лучше. – Я делаю вдох. – Мы с Анри хотим объявить вам одну вещь.

Луиза прикрывает пальцами рот, словно проглотила муху.

Я направляю на нее палец и улыбаюсь.

– Это не то, о чем ты подумала. – Моя дочь такая романтичная – она хочет, чтобы мы поженились, хотя мы столько лет не думали об этом.

Анри подает шампанское, и мы поднимаем бокалы.

– Мы празднуем важное для нас событие: мы выиграли секретную ставку на редкую картину «Сборщицы колосьев».

Ги чокается с нами.

– Поздравляю, это прекрасно.

Луиза морщит лицо.

– Но ведь газеты пишут, что победил какой-то американец.

– Владелец галереи объяснил, что американец похвастался этим до того, как был выбран победитель. – Анри с улыбкой смотрит на меня. – Владелец предпочел, чтобы картина Милле осталась во Франции.

Луиза целует меня в обе щеки.

– Поздравляю, мамочка. Я помню, как мы однажды смотрели на тех бедных женщин. Я понимаю, как много это значит для вас.

– Где же вы повесите ее? – Луи обводит взглядом стены, увешанные уже купленными картинами. – Вам придется ждать, когда будет достроен ваш новый дом.

Я беру Анри за руку.

– Вообще-то, мне бы хотелось, чтобы ее отвезли прямо в Лувр.

– Но ведь вы любите эту картину, – возражает Анри.

– В Лувре ее сможет видеть вся Франция, – говорю я. – А мы сможем приходить к ней, когда захотим.

– Щедрый дар, мадам. – Ги поднимает бокал и кивает мне.

– Впрочем, этот дар не совсем бескорыстный, – говорю я с озорной улыбкой. – Вскоре все газеты в Европе сообщат, что мадам Поммери подарила Лувру редкое сокровище. И Рейнар Вольф больше никогда не сможет распространять лживые слухи о нашем банкротстве.

– Тушé, маман, – смеется Луи.

Я пью шампанское – только оно расслабляет мою заложенную грудь.

Анри наклоняется и целует меня.

– Александрин, вы неизменно полны сюрпризов.

39

Каждый день твоей жизни – страница книги, которую ты пишешь

1890 год. Мельхиор приходит в мою спальню с букетом роз, перевязанным веревочкой.

– Что это, Мельхиор? – спрашивает Анри.

– Я сорвал их для бабушки возле замка Поммери, – говорит он и садится ко мне на постель. На юном личике написано беспокойство. – Я подумал, что раз вы не можете пойти туда со мной, я принесу вам розы. – Он берет меня за руку; она у него теплая и мозолистая от работы в винодельне.

– Я очень рада, Мельхиор. – Мне уже трудно говорить, но его милая детская заботливость придает мне силы.

– Бабушка, я подумал, что на том пустом поле на холме Бют-Сен-Никез можно сделать хороший спортивный парк для детей Реймса, – говорит он.

– Думаю, что дедушка поможет тебе в этом.

Он поворачивается к Анри.

– Люди хотят устроить на Реймсской площади праздник в честь дня рождения бабушки.

– Пока еще рано. Мой день рождения через месяц, – напоминаю я.

– Они хотят устроить праздник раньше, – говорит Мельхиор. Его глаза полны слез.

Анри выглядывает в окно, слегка отодвинув жалюзи.

– Пожалуй, тебе будет интересно взглянуть. – Он тянет за шнур и поднимает жалюзи.

На Реймсском соборе звонят колокола. Солнце льется на одеяло, которое мне принесли приютские дамы, когда я заболела.

За окном вся площадь полна людей с букетами.

– Боже мой, Мельхиор. Какой божественный сюрприз ко дню рождения! – восторгаюсь я, но сама, конечно, понимаю, почему они собрались.

Анри поднимает окно, и я слышу звонкие голоса приютских детей, поющие «С днем рождения». Он поправляет подушки, чтобы я могла сесть, я смотрю на знакомые лица моих друзей, родных, моих работников, приютских дам, волонтеров из Сен-Реми, наших виноградарей и поставщиков.

Одни за другими они подходят к моему дому, машут мне рукой и кладут букеты роз на крыльцо и в сад, а когда там уже нет места, то на тротуары и улицу. Сотни букетов.

– Поздравляю с днем рождения, бабушка! – Мельхиор улыбается, показывая ровные, белые зубы.

Мою душу охватывает восторг, но тут у меня начинается ужасный кашель, разрывающий больные легкие. Анри помогает мне попить воды.

Мельхиор вытирает слезы, текущие по щекам.

– Не плачь по мне, Мельхиор. – Я глажу его по руке. – Я прожила невероятно счастливую жизнь с моей семьей. – Ослабевшей рукой я сжимаю его пальцы. – И теперь я хочу, чтобы ты сохранил «Шампанское Поммери» и передал его твоим детям, когда придет время.

Мельхиор улыбается и кивает сквозь слезы.

– «Шампанское Поммери» – самая прекрасная в мире винодельня.

КОНЕЦ

Эпилог

«Мадам Поммери, создательница шампанского брют» – роман, соединивший в себе факты и вымысел.

Жанна Александрин Поммери умерла 18 марта 1890 года в Шиньи-ле-Роз недалеко от Реймса. Она была первой женщиной во Франции, удостоенной государственных похорон. Двадцать тысяч человек собрались на улицах Реймса, чтобы почтить ее огромный вклад в обустройство города и производство шампанского. Французский президент Жан Казимир-Перье издал указ о переименовании ее загородного дома Шиньи в Шиньи-ле-Роз в память о ее любви к розам.

После смерти мадам Поммери Домом шампанского управляли ее дочь Луиза и ее муж герцог Ги де Полиньяк. Семья Полиньяк вела дела компании «Поммери» до 1979 года. Бренд, продолжающий семейные традиции Поммери, существует и сегодня. Продолжается и традиционная поддержка искусства, художников и выставок, как местных, так и международных, а также веселых современных коллекций Pommery POP.

В наши дни компанией «Поммери» владеет бельгийский предприниматель Поль-Франсуа Вранкен. В подземных меловых коридорах и залах, протянувшихся на 18 км, хранится более двадцати миллионов бутылок. Ежегодно свыше 120 тысяч человек со всего мира посещают это великолепное место в сердце Реймса, наслаждаются шампанским и любуются выставками современного искусства, которые устраиваются в пещерах.

Анри Васнье продолжал управлять компанией «Шампанское Поммери», а Луи и Луиза были ее сотрудниками. Луиза принимала участие в деятельности Дома шампанского, а когда ее брат Луи и Анри Васнье умерли в 1907 году, управление компанией взял на себя ее сын Мельхиор де Полиньяк.

Мельхиор де Полиньяк возглавил «Поммери» в 1907 году. Он использовал свое богатство для поддержки города, создал парк Поммери и оборудовал в нем спортивные площадки, доступные всем жителям Реймса. Полиньяк финансировал строительство Реймсского атлетического колледжа. В 1921 году он стал членом-учредителем исполнительного совета Международного олимпийского комитета и работал в оргкомитете Олимпийских игр 1924 года. После смерти Мельхиора де Полиньяка в 1950 году семья Полиньяк владела «Поммери» до конца 1980-х. Теперь компанией владеет Vranken Pommery Monopole.

Анри Васнье оставался управляющим «Поммери» после смерти мадам Поммери. Он продолжил строительство виллы Демуазель, которую задумал и проектировал вместе с мадам Поммери. Этот шедевр архитектуры ар-деко и ар-нуво был построен в 1909 году в Реймсе на бульваре Анри Васнье (архитектор Луи Сорель, 1867–1934). Вилла стоит в великолепном парке, разбитом по дизайну Эдуарда Редона, который был также дизайнером знаменитого парка Поммери, который сделал «Шампанское Поммери» главным меценатом спорта во Франции.

Этот проект соединил витражные окна мастера Огюста Лабуре, каминную скульптуру и резьбу по дереву Камиля Лефевра, мебель Тони Сельмерсхайма, картины Жоржа Пикара, фрески Феликса Обера, люстры из мастерской Bagues. Мадам Поммери и Анри Васнье, а потом их наследники приложили все силы, чтобы сделать виллу Демуазель бриллиантом архитектуры Шампани.

Адольф Юбине считается главным агентом по торговле вином в Лондоне в последней четверти XIX века. Его методы маркетинга подняли «Шампанское Поммери» на вершину рынка шампанского. Он придумал идею house style и датировки винтажа шампанского как продукта эксклюзивного бренда. Он продолжал повышать цены на шампанское «Поммери» и ограничивал дистрибуцию, создавая иллюзию нехватки. Он наводнил рекламой «Шампанского Поммери» европейские газеты и журналы, продвигая бренд.

Благодарности

Мой тост благодарности:

О, магия чудесная игристого вина!

О, долгий зимний вечер с верными друзьями!

И с кем еще была бы я так сказочно пьяна?

О, с вами, только с вами, только с вами!

Благодарю вас, Софи Ландри, глава отдела наследия и патронажа при Vranken Pommery Monopole, за терпение и внимание к моим бесконечным вопросам.

Благодарю моих редакторов Барбару Хендерсон и Рейчел Мортимер. Благодарю вас, мои друзья, читатели, блогеры, авторы книжных обзоров и замечательную группу обзоров! Без вас никто не увидел бы эту книгу!

Благодарю моего литературного агента Синди Конгер, которая держит в своих руках все нити!

Я с удовольствием открыла бы бутылку «Поммери» и выпила шампанское со всеми вами прямо сейчас!

Примечания

1

Шако – военный головной убор, вид кивера, обычно меньшего размера, по форме напоминающий кепи. Имеет твердую фетровую тулью и твердое донышко. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Французская золотая монета 900-й пробы в 20 франков. Общий вес монеты – 6,4516 г, содержание чистого золота – 5,801 г. Монета выпускалась во Франции в качестве средства оплаты с 1803 по 1914 год. Название монета получила по первоначально изображавшемуся на ней профилю Наполеона Бонапарта.

3

Crémant в переводе с французского означает «сливочный». Однако этот «неудавшийся напиток», не соответствующий стандартам качества, оказался очень приятным на вкус. И позже его стали массово выпускать за пределами региона Шампань. Креман – игристое вино, нежное на вкус, мягкое, не такое «щиплющее» язык, как шампанское.

4

Parfait Amour («Парфе Амор») – премиальный ликер на основе лепестков фиалки и дикой розы, смешанных с ванилью. Напиток не теряет популярности на протяжении нескольких столетий – любители ценят его за лиловый цвет, насыщенный аромат и приятный вкус с цветочными оттенками. В барах пик спроса на коктейли с Parfait Amour приходится на День святого Валентина – фиалка во Франции символизирует романтическую любовь.

5

«Павильон Орлоги» («Павильон с часами»), также известный как «Павильон Сюлли», является выдающимся архитектурным сооружением, расположенным в центре западного крыла Луврского дворца в Париже.

6

Перевод Геннадия Калашникова.

7

Ночь Гая Фокса, также известная как День Гая Фокса, Ночь костров и Ночь фейерверков, – ежегодное празднование, отмечаемое 5 ноября.

8

Стихотворение «Стража на Рейне» написано в 1840 году швейцарским поэтом и филологом Максом Шнекенбургером и положено на музыку Иоганном Якобом Менделем. (Перевод Геннадия Калашникова.)

9

Песня написана Робертом Бернсом (1759–1796). На французский язык ее перевел о. Жак Севен (1882–1951).

10

Стихотворение Мориса Бушера (1855–1929). (Перевод Геннадия Калашникова.)

11

Зоотроп – устройство для анимации перед фильмом, которое создает иллюзию движения, отображая последовательность рисунков или фотографий. Название «зоотроп» было составлено из греческих корневых слов ζωή zoe, «жизнь» и τρόπος tropos, «вращение», что в переводе означает «колесо жизни».

Content

Ребекка Розенберг
Мадам Поммери. Первая леди шампанского брют

Часть I 1858–1862

1 С тяжестью на сердце

2 Голова в тумане

3 Подлить масла в огонь

4 Броситься волку в пасть

5 Более важные дела

6 Глаза на лоб лезут от проблем

7 Ваши друзья вам немножко помогут

8 Расфуфыренная в пух и прах

Часть II 1863–1869

14 Я – знаю – все

15 Если не одно, так другое

16 Когда ждешь этого меньше всего

17 Еще не вечер

18 Где снега прошлых лет?

19 Вольф всех достал

20 Заранее проигранный поединок

Часть III 1870–1871

21 Нежданно, как волос в супе

22 Держа сердце в руке

23 Попасть в западню

24 Кормить мармеладом свиней

25 Свет в конце туннеля

26 Как огнем победить огонь

27 Поднять большой шум

28 Спать с врагом

29 Помоги себе, и небо тебе поможет

30 Не знаешь, что и сказать?

31 Глупо овце говорить о мире с волком

Часть IV (1872–1878)

32 Ночью все кошки серы

33 Это не то, что выпить море

34 Любовь слепа

35 Пора послушать свое сердце

36 Куй железо, пока горячо

37 Капля воды, переполнившая вазу

Часть V 1889–1890

38 Скандальный, словно кастрюли, привязанные к его спине

39 Каждый день твоей жизни – страница книги, которую ты пишешь

Эпилог

Благодарности

Примечания