Отец женится

Повесть

Лина Городецкая

Иллюстратор Лина Городецкая

© Лина Городецкая, 2019

© Лина Городецкая, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-4496-9162-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЛОГ

Их было двое, и им необходимо было доказать преданность новым боссам и избавить свои семьи от клейма дружбы с бойцами ЦАДАЛа[1] Обезопасить будущее своих маленьких сыновей, подросших младших братьев. Изгоями им не выжить в Южном Ливане. А стереть клеймо можно только кровью израильтян.

Неожиданные мартовские дожди обещали стать подспорьем в их планах. Девочки-солдатки при всей известной бдительности тот участок леса с наблюдательного пункта с трудом просматривали. А тем более — в такой дождь. За короткие сроки был сконструирован лёгкий металлический мостик на специальных гибких и устойчивых шарнирах — гениальное изобретение инженеров «Хизбаллы». По нему они проползли над пограничной оградой. Переночевали в лесу. Не спалось, поэтому хотелось есть. Под утро они открыли консервы и с удовольствием позавтракали вполне съедобным сухим пайком.

Не хватало подкрепиться крепким турецким кофе, но им выдали по бутылке израильской минералки, чтобы не отличались от местных солдат, и сейчас пришлось пить холодную пресную воду.

Дождь стих. Можно было скинуть брезентовые плащи, поправить военную форму. Что ни говори, а ладненько на них смотрится форма ЦАХАЛа. Не придерешься. Разве что акцент… Но надо надеяться, что с помощью Аллаха до бесед дело не дойдёт.

Старшему был тридцать один год, младшему — двадцать семь. Накануне они сбрили бороды и с заплечными рюкзаками стали похожими на ребят-резервистов, которые стоят на всех тремпиадах[2] Израиля.

До 71-й трассы от приграничного леса порядка десяти километров. Для тренированных ног — полтора часа ходьбы. Так что к нужному месту они добрались достаточно быстро и без происшествий. Устроились над шоссе, проверили автоматы. Пока всё шло гладко. Эта трасса была облюбована их командирами, потому что в полдень по ней возвращались в галилейские поселения школьные автобусы. И если Аллах захочет, то будет здесь большой теракт, как заказали боссы. Два автобуса, сто человек — это серьёзно…

О своей смерти они не думали. А что толку думать о ней, когда другого пути всё равно нет? Если удастся выжить и вернуться в Ливан, что выглядит сомнительно, то встретят их как героев. А если — нет, и на то воля Аллаха, их семьи будут обеспечены. Им уже перевели на банковский счёт аванс, немалые деньги. Лишь бы не было осечек. В плен им никак нельзя…

Всё казалось предусмотренным и рассчитанным. Но откуда было знать ливанским боссам, что именно этим воскресным утром в районной средней школе произошло ЧП. Было взломано компьютерное досье на учеников одиннадцатого класса. И случилось это перед экзаменами на аттестат зрелости. Юные хакеры не просто получили доступ к базе данных, но и практически стёрли её. Директор школы отменила выезд автобусов и задержала три одиннадцатых класса для выяснения происшествия. Конечно, можно было оставить пять известных компьютерных гениев-старшеклассников, а остальных отправить по домам. Водители автобусов чертыхались, у них сбивался весь дневной график. Но директор школы решила, что всё будет по правилам. Беседовать нужно со всеми ребятами, и, если это не поможет, отправить их на детектор лжи.

Нервы стали сдавать после часа дня. Сказывались бессонная ночь и усталость. Хорошо было бы получить новые указания, но выйти на связь с центром не представлялось никакой возможности. Оставалось лежать в лесу между густым кустарником и чувствовать, как дождевые капли с новой силой бьют по листьям, превращая землю вокруг в

чёрное месиво. И не спускать глаз с трассы.

Почему из всех легковушек именно этот красный «Фиат Уно» вызвал дрожь в руках младшего из них? Он только показался из-за поворота, маленький, вымытый дождем, словно лакированный и слишком уютный, а автомат М-16 был уже нацелен в него… А потом стало абсолютно всё равно в кого стрелять, лишь бы успеть выпустить больше прицельных пуль.

Они слышали скрежет потерявших управление автомобилей, звон разбитого стекла, крики раненых, но только, когда обе обоймы почти кончились, поняли, что окружены и с последними патронами приняли бой. Погибнуть шахидами или сдаться в плен… Они не оставляли себе права на такой выбор.

Мега-теракт не удался. Погибли шесть человек, среди них десятилетняя девочка с матерью, пара туристов из Австралии, капитан ЦАХАЛа, накануне торжественно получивший это звание, и Лариса. Две из одиннадцати выпущенных по «Фиату» пуль были смертельными. До школы Максима оставалось четверть часа езды…

Глава 1

Отец женится… Мятная терпкость абсурда этой фразы острым леденцом царапает гортань. Пробегает шквальной волной по горлу, набухает вместе с гландами. Нечем дышать… На глаза противно наворачиваются слёзы. Те, которые скупые — мужские или детские, мальчишеские…

Причём здесь слёзы? Просто земля уходит из-под ног, плывёт в неизвестном направлении и увлекает за собой Макса. А плакать не нужно. Глупо. Может быть, стоит врезать ему? Напомнить, что у Макса вполне престижный коричневый пояс дзюдоиста. Он давно уже не смотрит на отца снизу вверх. Не нуждается в его ежедневной опеке. Сам делает сэндвичи в школу, загружает стиральную машину, участвует в распределении домашнего бюджета. Он — партнёр, не папенькин сынок, а уж тем более — не маменькин. Отец женится… После мамы, которая, думал Макс, была для него незаменима. Неделю назад он так торжественно сообщил о своём решении, словно ожидал от сына реакции в виде брызжущей слюны восторга. Не дождался. Глаза его погасли, и тон стал будничным.

Для этого сообщения он выбрал время их совместного ужина. Макс пожарил яичницу с грибами и сыром, отец нарезал салат. Они смотрели полуфинал чемпионата мира по футболу и азартно спорили, кто выйдет в финал на этот раз — Англия или Бразилия. Впереди светили выходные дни. Макс поспорил на субботнюю поездку в Метулу. Хоть и далековато, но там классный спортивный комплекс с катком. И он выиграл спор. Победила Бразилия. Но в Метулу ехать расхотелось. Отец испортил всё… И, похоже, Макс ему теперь больше не нужен.

Он вышагивает метры по комнате и не находит себе места. На прошлой неделе отец впервые говорил с ним просительным тоном. Даже тогда, шесть лет назад, в то злосчастное воскресенье, он приказал ему, девятилетнему мальчику:

— Не плачь, сын. Держись. Будь мужчиной.

А теперь просил, и в потемневших его глазах была неуверенность и надежда:

— Я не прошу называть её мамой. Ты только попробуй подружиться с ней. Прими её по-человечески, не смотри на неё волком.

Если бы Макс был волком, можно было решить проблемы проще. Загрызть того, кто вторгается на его личную территорию, кто посягает на его устойчивую жизнь с отцом.

— И давно ты с ней? — спросил Макс

— Полтора года, — ответил отец и покраснел.

И правильно, что покраснел. Полтора года двуличной жизни. Обмана и предательства. «Сынок, не жди меня. Я сегодня вернусь поздно. Нужно срочно закончить отчёт“; „Сынок, я заночую в Кацрине у главного инженера стройки. Завтра сдача проекта, не хочу мотаться на север ранним утром в такой дождь“; „Сынок, может, на выходные пригласишь к себе друзей? Борис и Майя в этот уик-энд едут на Мёртвое море. Зовут меня с собой. Хочется с ними выбраться».

И Макс верил и в «сдачу проекта», и в «срочный отчёт» и жалел отца, когда он ехал с Борей и Майей в отпуск третьим лишним. Они всегда были лучшими друзьями родителей и, конечно, не оставили отца в одиночестве после гибели мамы.

Макс однажды услышал, как Майя сказала мужу:

— Какие вы с Сашей разные! Сашка — однолюб. А если бы это случилось со мной, я уверена, ты бы через полгода нашёл себе новую пассию.

— Надеюсь, ты не дашь мне повода доказать тебе обратное, — парировал Боря.

Они часто так пикировались.

Их словесная перепалка напомнила Максу смазанные тушью памяти родительские вечерние посиделки. Традиционный мамин крепкий чай в высоком стакане и маленькая чашечка любимого отцовского кофе. Аромат хрустящего печенья, в которое мама добавляла корицу.

Максу вдруг показалось, что если он крепко зажмурит глаза, а потом быстро откроет их, то печенье сейчас же материализуется в том же овальном фарфоровом блюде, сохранившемся от маминой бабушки. И его запах сладкими волнами уже расходится по всей квартире, заставляя скорее бежать на кухню, нетерпеливо топтаться около духовки, чтобы попробовать первую порцию, прямо с противня.

Услышать мамин довольный смех и её предупреждение: «Какой ты нетерпеливый, Максимуш. Осторожно, подожди немного. Дай печенькам остыть».

Это был запах их семьи, их ещё не разрушенного дома. Но овальное блюдо с золотым ободком и букетом сирени по центру, бережно любимое мамой, разбилось в прошлом году. Отец убирал посуду в буфете и по рассеянности сбросил его на пол, превратив их с мамой прошлое в осколки воспоминаний. Теперь Макс понимает, что это не случайная рассеянность. Он просто в это время уже не думал о маме, и блюдо это не напоминало ему её печенье с корицей. Он уже был влюблён.

И в кого он влюбился! В какую-то девчонку. Её он собирается привести к ним в дом. И с ней Макс должен будет делить отца… Отцу — сорок три, ей — двадцать девять. Разве не очевидно, что через десяток лет она бросит его ко всем чертям и найдёт себе кого-то помоложе.

Он сошёл с ума, его отец. Доверительно сообщил Максу, что Тамара мечтает об общем ребёнке. И он будет просто счастлив, если у Макса появится брат или сестра.

— Постарайтесь на двойню, — съязвил Макс.

Но отец, поглощённый своими мыслями о будущем, проглотил этот яд без последствий.

Все полтора года он бессовестно врал, а Макс по наивности жалел своего отца-«однолюба». В глубине души даже гордился им и был готов для него ограничить свою свободу. Макс был просто слеп.

Отец женится… Как он может, ну как он может? После мамы — чудной, особенной, неповторимой. И Макс должен молчать, ждать, пока появится молодая мачеха и перевернёт устойчивую жизнь. Ну это слишком. Макс должен действовать. Сейчас же уйти из дома и поставить ультиматум: «либо — я, либо — она». А если отец, опьянённый своей новой любовью, выберет её, куда деться Максу ещё без паспорта и аттестата?

Максу просто необходимо было поделиться с кем-то упавшей на него бедой. И он рассказал Ювалю, своему приятелю по двору. А тот теперь капает на мозги.

— Плюнь, — говорит, — на отца, на мачеху и на школу — строй новую жизнь.

Из чего, если нет даже осколков от старой, прежней? Но Юваль этого не понимает, для него занятия — пустая трата времени.

А Макс собирался просить отсрочку от воинской службы, чтобы закончить тринадцатый и четырнадцатый классы и в армию идти уже со специальностью. Он выбрал электронику.

А после армии — психотест и поступление в Технион. И мир казался ему простым и ясным. Не счастливым и радужным, откуда же быть ему счастливым, но принятым Максом.

Не понятным оставалось одно, и к этой мысли Макс неизбежно возвращался уже шесть лет… Как он мог убить свою мать?..

***

Три года психологи и социальные работники пытались объяснить Максу, что в гибели мамы нет его вины, что стечение обстоятельств, не зависящих от Макса, повлекли эту неизмеримую трагедию. Что в той «русской рулетке» погибнуть мог каждый, и действительно, вместе с мамой в один день хоронили ещё пятерых жертв прицельного огня. Макс молча слушал их доводы.

Накануне тринадцатилетия Макса специалисты посоветовали отцу не организовывать сыну грандиозную «бармицву» с обязательным присутствием близких друзей и дальних родственников, которые никоим образом не заменят ему отсутствие матери. А лучше взять мальчика и отправиться с ним в путешествие. Вдвоём. Выйти из замкнутого круга игры в молчанку, в которую Макс, так и не выплакавшись, втянул отца. Психологи утверждали, что такая поездка, несомненно, принесёт пользу, отвлечёт Макса, и есть много шансов, что по возвращении он будет иначе воспринимать ситуацию.

Отец разложил карту Европы и сказал:

— Выбирай.

Макс закрыл глаза и палец его, совершив несложную траекторию, оказался в «итальянском сапожке». Туда они и поехали. Отец справедливо решил, что средневековые совершенства архитектуры вряд ли привлекут сына, и они отправились к озёрам, на север Италии, обнаружив, что красота бывает ирреальной. Настолько необычной, что захватывает дух, и мозг отказывается воспринимать то, что видят глаза.

Отец не расставался с любимым фотоаппаратом, с трудом успевая ставить его на зарядку. Макс перепробовал все местные пиццы, признав их бесспорное превосходство над ранее известными ему одноимёнными изделиями. Они взбирались в горы, выбрав самые рискованные для новичков маршруты, ездили на скоростных лодках по прозрачной глади приальпийского озера Гарда. Макс впервые за много лет вдруг перестал бояться получать наслаждение от жизни. Он научился распространённым итальянским фразам, чем приводил в восторг эмоциональных местных жителей пасторальных городков, плохо понимающих английский язык.

И возвращение домой оправдало прогнозы психологов. Через некоторое время Макс вышел из того угла, в который загнал себя, упрямо отказываясь прислушиваться к логичным доводам взрослых.

Но всё же помогла не поездка в Италию, не монологи психологов, не шахматный кружок, к которому он в одночасье потерял интерес, словно гибель мамы была разыграна на доске в клетку. Мамы, которая обожала шахматы и называла себя беспроигрышной чёрной королевой. Не помог навороченный фотоаппарат, полученный в подарок от отца, старавшегося привлечь сына к самому большому своему увлечению, открывавшему перед Максом, по мнению отца, калейдоскоп бесконечных возможностей.

А помог спортивный клуб дзюдо, где молчание Макса приветствовалось и было обращено в другую форму.

— А мужчины, вообще, не должны быть многословны, — сказал Вадим, тренер секции, — ты должен делать своё дело. И делать хорошо. А если на душе плохо, ты побеждай. Знаешь, как помогает.

Макс победил на первых же соревнованиях. Каждую победу он мысленно посвящал маме. И пояс его каждый раз менял свой цвет. Хорошо быть победителем!

Да, Макс смог вернуться к действительности. Пропустив безоблачное детство, как последнюю электричку, он сразу стал взрослым, самостоятельным. Он научился говорить о матери спокойно, рассудительно.

Но никто не знал, что и спустя шесть лет он каждый вечер просит у мамы прощения за её гибель. Психологи посчитали бы это своей неудачей в процессе его реабилитации.

***

Болел ли у него зуб в тот день? Он болел накануне, в субботу. Вернее, ныл, такими штришками: плюс-минус, плюс-минус. Зуб ныл, Максим тоже ныл. Мама вздохнула и пообещала его записать к стоматологу. Так и сказала по-русски «к стоматологу», а когда Максим не понял этого слова, то рассмеялась, поцеловала сына в щёку и пообещала, что от её поцелуя вся боль быстро пройдет.

Боль прошла, и Максим на утро поехал в школу. А мама — на работу. Вечером она собралась пойти с ним к врачу, а потом выбирать подарки-сюрпризы для детей на именины Максима. Мама была большая выдумщица, и каждый день рождения сына превращала в игру с сюрпризами. Макс даже помнит, как ребята из класса ждали этого дня и как загорались их глаза, когда он раздавал приглашения, искусно сделанные мамой.

Зуб вновь разболелся на третьем уроке. Макс втягивал холодный воздух, и он моментально пронизывал болью. И мама сказала, что зуб этот молочный, и ничего хорошего от него уже ждать не приходится. Нужно его ликвидировать, то есть, вырвать. Конечно, можно было потерпеть до вечера. И даже попросить у школьной медсестры Дафны маленькую таблетку от зубной боли. Об этом сказал ему отец, когда Макс позвонил к нему на переменке.

— Потерпи до конца учебного дня, приедешь домой, там разберёмся, — сказал отец, занятый своими чертежами перед очередной сдачей проекта.

Но у Макса были веские причины не ждать конца этого дня. На четвёртом уроке намечалась контрольная работа по ТАНАХу[3], к которой он плохо подготовился в выходные, а на продлёнке, новом школьном проекте, их класс объединяли с параллельным классом, в котором учился Рони

Кадош. С Рони у него были отдельные счёты — тот настраивал всех приятелей Макса против него. В воздухе нависал пыльный запах будущей драки, к которой Макс не был готов.

И, в конце концов, у него болел зуб. Ну, может быть, и не так сильно, что нельзя было потерпеть. Но почему нужно терпеть, когда есть столько веских причин уйти раньше домой. Наконец, мамин мобильник освободился.

— Болит зуб? — горестно спросила она. — И ты совсем не можешь терпеть, Максимуш?

Максим предпочел невнятно промычать, что подразумевало: «Нет, не могу, никак не могу».

Сколько раз мама так срывалась в середине рабочего дня, когда у Максима вдруг поднималась температура, болел живот, а однажды ему на уроке физкультуры мячом сломали мизинец на правой руке, и мама бежала с ним прямо из школы делать рентген. А разве зубная боль недостаточно уважительная причина? Так думал Макс. И он смог убедить маму в своей правоте. Она отпросилась с работы.

А дальше — провал, полное непонимание происходящего. Макс только помнит, как он, не забывая придерживать кулачком щёку с ноющим зубом, сидел на крыльце школы и ждал, когда подъедет мамин маленький «Фиат». Он должен вот-вот вписаться в поворот рядом с калиткой, мама приветственно помашет ему рукой, и Макс, размахивая рюкзаком, побежит к машине, сразу запрыгнет на заднее сиденье и уткнётся в глянцевую обложку журнала «Маарив для детей», который родители выписали ему. И все проблемы решатся сами по себе. Так всегда бывает, когда мама решает их.

Но она всё не приезжала. Макс вернулся в школьный вестибюль, покрутился около спортзала, где в это время шёл урок его класса, постоял в туалете, глядя в окно, и вновь уселся на крыльце. А мамы всё не было. И непонятно было, где она, его самая обязательная в мире мама, могла задержаться.

А потом его заметила дежурная учительница и отвела в канцелярию школы. Кончился урок, началась перемена, затем ещё один урок. А потом…

Вот здесь Макс и стоит над обрывом памяти. И всё сливается в одну чёрную линию. И папа читает какую-то молитву, и кто-то надрывает на Максиме футболку. И дома больше нет мамы…

А ведь всё могло быть иначе, если бы Максим терпеливо дождался конца уроков в тот воскресный мартовский день. Он бы наверняка получил «неуд» по контрольной работе, добавил пару синяков в драке с Рони, но мама сегодня была бы жива… Она не проехала бы по трассе именно в тот момент, когда двое недоумков из Ливана перешли границу и залегли в лесистой возвышенности около шоссе. Подумать только, одним телефонным звонком он приговорил её к смерти. Лишился самого близкого человека, оставил одиноким отца…

Почему-то об одиночестве отца думать не хочется. Тем более сейчас, когда отец за спиной Макса успешно борется за своё личное счастье. Нашёл достойную замену, изменил памяти матери, своим обещаниям, что они с этим горем справятся вдвоём. А теперь чужой человек займёт место мамы в жизни отца и не оставит места в ней для Макса, которому отец нужен, как и раньше. Что делать? Вопросы оставались без ответа. Макс мучился, не находя решений. Вернее, они зависали между альтернативой скандала, ультиматума ухода из дома или марихуанового рая, в котором его приятель Юваль научился решать свои проблемы.

Глава 2

Телефонный звонок был настолько резким, что Тамара подскочила на кровати. Сон сорвался, причём светлый сон. Такой редкий в её жизни, даже цветной. Хорошо, что к телефону подошла бабушка, можно продолжать имитировать спящее состояние.

Бабушка по ошибке нажала на кнопку микрофона и соседнюю комнату заполнили мажорные интонации голоса Тамариной мамы:

— Как там наша невеста? — на высокой «до» провозгласила она свой вопрос.

Бабушка быстро отключила микрофон и что-то ответила в трубку, оборвав мамино повышенное любопытство и переведя беседу в другое направление.

Тамара решила дать им возможность продолжить общение наедине. Вчерчиваться в этот родственный треугольник не было никаких душевных сил. И мама вряд ли поймёт её состояние. В последнее время мир представлялся маме голубым, как прозрачные канадские озёра. Она считала, что имеет право на счастье, отвоёванное в боях с Тамариным отцом. Их развод был её победой, но его отъезд в Россию и скоропостижная смерть оставляли привкус поражения.

А сейчас, словно в виде компенсации, Джозеф, мамин нынешний муж, раскатывал ей новое счастье в сердечки из венского теста. У него была своя кондитерская в Торонто. Мама захлёбывалась от избытка чувств и положительных эмоций, познакомилась с потомками местных индейцев, занялась индейской медитацией, полюбила езду на лошадях. «Майнэ мишигинэ тохтэр»[4], — приговаривала на идише бабушка, глядя на фото дочери, сияющей среди разноцветных перьев и красок какого-то экзотического племени, явно коньюнктурного происхождения.

Без ежедневных экспрессивных выходок матери жилось куда спокойней. И думалось тоже. Тамара плотно закрыла дверь, чтобы не вникать в телефонную беседу. Мама давно служила для неё мощным источником раздражения.

Третий день подряд густая сетка дождя притупляла мысли. Долгожданный вымоленный израильский дождь. Беспросветно-серый израильский дождь. Уныло и тускло. Он смазал силуэты прохожих, сместил летние акценты, оставил неясные графические образы. А больше всего неясностей в ней, Тамаре. Кажется, она выходит замуж.

Мама, услышав об этом, радостно воскликнула: «Наконец!» — словно Тамара в 29 лет была беспробудной старой девой, и сразу пообещала, что свадебное платье — за ней. Она знает в Торонто шикарный салон для невест, и так как Тамара толще её всего на размер (политкорректностью мамина речь не была обременена), то ей будет не трудно подобрать для дочери платье. Перемерив, конечно, все до единого на себя. И результат обещает быть замечательным. Тамара будет самой умопомрачительной невестой, несмотря на всякие маленькие недостатки, а мама получит море удовольствия от посещения салона.

Господи, ну откуда у неё эта пятидесятилетняя инфантильность? Закончив планировать покупку платья, она сразу заявила, что фата в Канаде нынче не в моде. Лучше пикантная шляпка-таблетка и вуаль. Будет очень по-французски, романтично и таинственно.

Природа отдыхает на детях гениев… В данном случае она взяла отпуск за свой счёт во время рождения Тамары. Мама действительно была гением интерпретаций, драматических сцен, которые никак нельзя было назвать в её исполнении бытовыми. Грустно только, что все потенциальные возможности и актёрский талант она применяла в узкой зрительской среде своей семьи, утомив Тамару ещё в детстве. Ну, не дано ей, не дано быть, как маме, романтической душкой и женщиной-вамп одновременно, громко страдать, возвышенно изливать свои чувства, любить и ненавидеть на высоких нотах.

И в буре тряпичных восторгов она даже не поинтересовалась, за кого же выходит замуж её дочь…

Слава Богу, бабушка другая. Она, вообще, современная женщина, отправилась на курсы компьютерного ликбеза и благополучно освоила новую грамоту. Теперь часто общается с мамой по «Скайпу» и с удовольствием бравирует компьютерной терминологией.

Внучке лишних вопросов не задаёт. Вздыхает, но молчит. Тоже, наверное, считает, что Тамаре пора бы определиться с личной жизнью. Но предпочитает свое мнение вслух не высказывать.

И вдруг он сделал предложение. После почти двухлетнего знакомства.

— Я — вдовец, — глухо сказал он, — между нами большая разница в возрасте. Так что, ты, наверное, должна подумать, прежде чем решить.

Но что делать, если она решила для себя все давно?

Сказать:

— Да…

Это «да», столь желанное для них обоих, далось ей с трудом. На грани душевного срыва. Имеет ли она право на счастье такой ценой. Ценой жизни другого человека. Принесёт ли благословение их новой семье счастье, начало которому положено под деревцом китайских апельсинов, выросшем над могилой Ларисы, жены Алекса. Счастье на костях…

От этой мысли Тамара вздрогнула и встала с кровати. Подошла к окну… Снова сомнения, снова вопросы без ответа. Она могла отказаться от предложения, вернуться к состоянию спящей красавицы. Так её называет лучшая подруга Илана, которая недавно послала своего второго мужа к чёрту. «А третий окажется дерьмом — туда же пошлю», — не раздумывая, сказала она.

«Вот уж современные нравы», — покачала головой бабушка, остановив на этом комментарии. Ей, конечно, не понять буйную голову Иланы. Да что, бабушка… Тамаре, хоть бы немного неуёмной энергии подруги, которая всегда ухитряется направить себя по тому руслу, где лучше плывется.

А Тамара — трусиха. В детстве она боялась учителей и директора школы, в колледже все экзамены сдавала с валерьянкой. Ей легче и комфортней просидеть вечер дома, оформляя альбомы, чем идти в незнакомую компанию, настраиваться на новую волну общения.

— Что ж с тобой делать, нетусовочной такой, — постоянно приговаривает Илана. Все её попытки вывести Тамару из состояния фригидной дрёмы окончились провалом. — Так до старости будешь одна куковать, — предупредила Илана, — сегодня не время спящих красавиц. Посмотри сама вокруг и убедишься в этом.

Тамара знала, что сравнения будут не в её пользу. Серой мышкой хорошо быть в мультфильме «Том и Джерри». На дворе век прагматичных деловых женщин, светских львиц и топ-моделей.

И она в него плохо вписывается.

Что же было в его взгляде, что смогло разбудить её чувство? Сначала Тамарой владели настороженное любопытство и профессиональный интерес. По качеству работ Алекса было видно, что он не просто любитель-«чайник» в фотоискусстве. Алекс принёс ей диск с фотографиями и попросил оформить альбом к тринадцатилетию сына. Её порекомендовал Алексу сотрудник, которому Тамара создала отличный свадебный альбом.

— Мне сказали, что вы высокий профессионал в графике, — при первой встрече сказал он и смутил Тамару.

— Высокий профессионал — это слишком громко сказано, — заметила она, чуть улыбаясь, — я просто стараюсь хорошо делать свою работу.

Позже он скажет ей, что эта улыбка решила его судьбу.

Почти, как в старой песне: что-то про внешность, которая не заменит нежность и маленького сердца большую доброту. Одна ямочка, которая осветилась неловкой улыбкой, и тотчас же скрылась, осталась в его памяти, как идеальный кадр мгновенной съёмки.

Фотографий на диске было множество, и Алекс сказал, что полностью полагается на её вкус. Сам он не уверен, что сможет объективно отобрать лучшие, боясь, что чувство

меры изменит ему.

— Фотографии ведь, как дети. Любишь всех, и сильных и слабых, — признался он.

Но вкус у него был отменный. И Тамаре пришлось делать жёсткий отбор, чтобы определиться. Перед ней на компьютерном экране мелькало цветное детство мальчика Максима, сына Алекса. Очаровательного пухленького малыша, затем подросшего румяного мальчугана с пытливым озорным взглядом непоседы. А затем, на следующих кадрах, что-то изменилось, сломалось. Пропало любопытство во взгляде мальчика и озорство. Перед ней долговязый бледный подросток. Густая чёлка закрывает половину лица, и трудно понять, что кроется в его прищуренных глазах.

Тамара не могла ясно уловить, что изменилось, но чувствовала это. Может быть, влияние, как любят говорить в Израиле, глупого подросткового возраста «типеш-эсре». На это влияние успешно сбрасываются все недостатки мальчишек и девчонок от двенадцати до семнадцати.

Хотя есть в фотографиях Максима ещё что-то странное.

Ага, абсолютное отсутствие улыбки на кадрах последних лет. Он сохранил чувственные припухлые губы малыша, но они ни разу не открылись для улыбки или смеха.

Тут Тамара впервые поймала себя на мысли о том, что губы мальчика Максима удивительно похожи по форме на губы его отца… С каких это пор она обращает внимание на такие детали, губы своих клиентов? Странно и не похоже на неё… Но Тамара решила прервать ненужные размышления и вернуться к работе.

Когда альбом был скомпонован, она позвонила Алексу.

Он долго изучал каждый лист и сказал, что лучшего оформления не мог пожелать.

Конечно, она понимала — это ведь просто ни к чему не обязывающий комплимент, вежливая форма прощания. Добрые слова, высокая оценка сделанной работы. Сколько раз клиенты уходили в восторге от выполненного ею заказа. Ну да, она действительно в совершенстве владеет «Фотошопом» и всеми секретами графического мастерства. И художественный вкус у неё неплохой.

Но почему в этот раз слова моложавого седого мужчины так смутили ее. «Попал в «десятку», — так бы отреагировала Илана, которой Тамара ничего не рассказала о своих новых ощущениях. Да и ей самой они ни к чему…

Но совсем, как в «Иронии судьбы», рудименте её советского детства, Алекс оставил около компьютерного столика запасную флешку с фотографиями. Забыл, конечно.

Беспричинно, как ей казалось, радуясь этому, Тамара перезвонила ему. Алекс пришёл через неделю, чтобы забрать флешку и принёс огромную коробку конфет «Мерси», чем застал Тамару врасплох.

— А почему конфеты? — удивлённо пролепетала она.

— Вы не любите шоколад? — всерьёз испугался своей оплошности Алекс.

— Нет, что вы, люблю, — улыбнулась Тамара, на секунду открыв свою ямочку. И не найдя, чем объяснить смущение, сказала: — Я просто… собиралась сесть на диету.

— А-а, — рассмеялся Алекс, — диету можно начать чуть позже. Тем более что я не вижу перед собой существенных причин для неё.

«Звучит несколько развязно», — заметила про себя Тамара. Обычно после первых развязных слов мужчин она замыкалась и не выходила на контакт.

Что же случилось с ней в этот раз? Как получилось, что неожиданно для себя, не строя никаких предварительных планов, она предложила:

— А давайте эту коробку прикончим вместе. Я приглашаю вас на чай… или кофе?

— Кофе, — с явным облегчением ответил Алекс.

Много позже он скажет ей, что это был самый вкусный кофе в его сорокалетней жизни.

Конечно, они не съели за один вечер коробку конфет. И возник повод для новой встречи. Она ждала её и жутко боялась. Нарушалось равновесие сбалансированной, хоть и блеклой, но налаженной жизни. Любимая работа, помощь бабушке по хозяйству, редкие выходы в театр или торговые центры, народную массовость которых она панически не воспринимала.

И изменив всем своим принципам, она даже не поинтересовалась, женат ли Алекс. А он ничего об этом не говорил.

Впрочем, зацепка одна была. Это фотографии его сына Максима. Странно, ни на одном из снимков она не увидела его маму. Но и Алекс не фигурировал на них. Главным действующим лицом был Максим на фоне разных пейзажей.

Спрашивать об этом было неудобно. А вот отсутствием улыбки на фотографиях мальчика она вправе поинтересоваться. Просто профессиональный вопрос. Но Алекс вдруг отодвинул чашку кофе и закрыл лицо руками.

— Неужели я спросила что-то некстати? — испугалась Тамара.

— Почему же некстати? — сказал Алекс. Она заметила, что глаза его странно темнели, когда он волновался. — Вы очень наблюдательная женщина. И я должен вам рассказать об этом.

***

Когда Алекс ушёл, не допив свой остывший кофе, Тамара долго сидела в темноте, растворившей и так не собранные мысли.

«Горе… Сколько горя вокруг, сколько отчаяния!», — думала она, а рядом серой мышью пробегала её спокойная размеренная жизнь. Без стрессов и потрясений. Даже отец умер так далеко и незаметно тихо, что не смог надолго нарушить ритм её будней. Его сестра Вера сообщила о кончине отца уже после похорон. В гости родственников не звала, и Тамара отсидела семь дней траура дома почти в полном одиночестве. Чисто символически. Затем подумав, отправилась в синагогу и, оставив чек на пожертвование, заказала «Кадиш» по отцу.

А тут она столкнулась с такой страшной ситуацией, о каких только читала в газетах. И каждый раз, узнавая об очередном теракте, она втягивала голову в плечи и думала, что казённые газетные строки быстро поблекнут, происшествие станет историей. А с неминуемой реальностью выживания остаётся осиротевшая семья. Вот так и Алекс остался один с Максимом и своим горем…

Нет, он не выглядел жертвой. В его глазах не читалась безысходность. Сказал, что ему нельзя было раскисать во имя сына. Мальчик был совсем разбит, находился на пороге депрессии. Кто-то должен был оставаться сильным, а со временем… Нет, он не думает, что Лариса ушла из его жизни… Но со временем он научился воспоминания о ней обращать в другую форму, придавать им иную шлифовку. Так и живёт до сих пор.

Через несколько месяцев после знакомства Тамара поняла, что живёт только мыслями о нём. Никогда, никогда раньше её не интересовало, чем занимается в это время другой человек, что он ест, как он спит. Это было замечательное чувство близости, от которого она почти задыхалась. И когда в первый раз он остался у неё ночевать, она была готова к этому. Ей самой показалось удивительным, как быстро «спящая красавица» проснулась и оказалась вполне эмоциональной и чувственной женщиной.

Они долго обращались друг к другу на «вы», и теперь ей трудно было представить, что когда-нибудь она сможет ласково называть его Сашей или Сашуней. Но всё получилось так естественно, что не нужно было напрягаться для этого. Жизнь заиграла новыми гранями, впервые к ней пришли цветные сны. И слово «да» на предложение Алекса стать его женой выпорхнуло яркой бабочкой первого счастья.

И тогда в её жизни появился Максим… Нет, она не забывала о нём. Всегда интересовалась у Алекса успехами сына, радовалась, что его депрессивное состояние постепенно исчезает, с удовольствием смотрела новые фото мальчика. Просто до сих пор его существование проходило параллельно с её миром. А когда оказалось, что они собираются пересечься, то Тамара со страхом поняла, насколько это будет сложно. Максим был готов выйти на тропу войны, которую считал священной… И силы их были неравны. Алекс не оставит сына. Неужели им придётся продолжать ещё годами, пока Максим живёт с отцом, играть в прятки? А ей хочется настоящую семью, детей и отца своих детей рядом с ними. И не другого абстрактного мужчину, а Алекса. Теперь она это знала точно.

Бабушка тихо подошла и села рядом с Тамарой. Погладила её по голове, как в детстве. И как она обо всем догадывается с полуслова, с полунамёка? Знает свою внучку и не пытается вывести на задушевные беседы, а просто приходит и садится рядом. И возвращает уют, ушедший из жизни Тамары.

Глава 3

Алекс пробирался через тележки со строительным мусором, который свозили к воротам таиландские рабочие, и плохо представлял, как сегодня будет участвовать в заседании, на котором решались окончательные сроки сдачи проекта. Известковая пыль резко взлетела из-под ботинок прямо в лицо, и Алекс зажмурился и чихнул. «Будь здоров!», — радостно пожелал ему один из таиландцев. Они были всегда доброжелательные, улыбчивые, и Алекс часто думал, какое безденежье и безвыходность загнали их в чужую страну. Чтобы экономить, таиландцы жили в караванах рядом со стройкой. Оттуда часто разносился приторно-пряный запах их пищи, от которого Алексу становилось нехорошо.

Он, вообще, не симпатизировал восточной кухне. А сейчас после бессонной ночи и крепкого двойного кофе на пустой желудок его просто стало подташнивать.

«Не раскисать», — приказал себе Алекс и остановился. До начала встречи ещё оставалось четверть часа, и он решил попробовать сосредоточиться и настроиться на собрание, которое обещало быть бурным. А мысли постоянно уводили его к недавнему разговору с Максимом.

— Ты сделал свой выбор, — зло сказал сын, — и я сделал свой. Я ухожу. Не хочу жить с тобой, предателем, и твоей новой женой, которую ты притащишь в постель моей мамы.

Неужели это был он, его сын? Он смотрел суженными от ненависти глазами и бросал какие-то жуткие обвинения в адрес отца. И это всё после недели абсолютного игнорирования Алекса. Максим практически не разговаривал с ним, отвечал однозначно, отворачивался, если отец пытался заглянуть ему в лицо.

Алекс попробовал усадить сына рядом, как раньше, поговорить спокойно, по душам. И тогда Максим взорвался. У Алекса до сих пор звенят в ушах его слова, переходящие в визгливый крик.

«Он напился», — первым делом подумал Алекс. Никогда раньше он не видел сына, кричащего в истерике.

— Ты выпил? — стараясь держаться как можно спокойней, спросил Алекс.

— Не твоё дело, — буркнул Максим, тяжело дыша, и снова сорвался на крик.

— Нет, это не водка, — ужаснулся Алекс, — неужели это наркотики?

Никогда ему не было так по-настоящему страшно за своего сына, как в эту минуту. И не было так одиноко…

Сотни раз за эти годы память Алекса услужливо извлекала воспоминания о том проклятом воскресенье. И прокручивалась лента обратного времени…

Воскресенье давно стало для него ужасным днём. Даже трудно поверить, что когда-то в доизраильской жизни это был любимый выходной. С раннего утра раскалённый телефон на рабочем столе сводил с ума. Параллельно из кармана куртки, в которой Алекс пытался согреться от мартовского холода, навязчиво проигрывал свой ретро-романс мобильник. Кондиционер в рабочем кабинете окончательно и бесповоротно сломался, а на новый босс никак не мог решиться спустить бюджет. Звонили все, кто соскучился по Алексу во время выходных. Заказчик жаловался на медлительность новой бригады; поставщики не могли смириться с получением отсроченных чеков и подозревали в этом какой-то подвох; подрядчик, специалист по электричеству, требовал пересмотреть тарифы его работы, а в противном случае грозил саботажем.

Когда позвонила Лариса и сказала, что она едет забрать Максима из школы, потому что у него разболелся зуб, он только буркнул ей в ответ:

— Хорошо, езжай осторожно.

Интеллигент… Ей явно не хотелось ехать в такой дождь. После безнадёжно сухих зимних месяцев весна в Галилее началась с проливных дождей и обещала хоть какое-то пополнение воды в Кинерете… А может быть, Ларисе, вообще, хотелось, чтобы Алекс сказал: «Не нужно тебе ехать, Лорка, я подскочу и заберу Максима». Но он, конечно, не сказал этого. Через двадцать минут он должен был выезжать на объект, где неожиданно заморозили сроки строительства, что грозило убытками его боссу. С убытками босс никогда не мог смириться и первых виновных всегда находил в среде своих подчинённых. Так что нужно было оставаться дипломатом все рабочие часы суток.

Лариса секунду подождала, вздохнула в трубку и сказала:

— Ну, тогда — пока. Поеду, наверное, по 71-й трассе.

Трасса эта была хороша тем, что сокращала путь между предприятием, где работала Лариса, и Максимкиной школой.

— Пока-пока, -ответил Алекс, прокручивая в голове будущую беседу с заказчиком. И эти тривиальные «пока-пока», последние слова, сказанные жене, звучат в ушах Алекса уже много лет, обжигая своей беспечностью.

Максим, в запале выкрикивая ругательства, обозвал его предателем. И у Алекса не хватило никаких душевных сил опровергнуть его слова. А между тем, правда была проста, как ровная линия. То, что происходило сегодня, не было предательством памяти любимой жены. Любви просто не было в последнее время их десятилетней общей жизни. Но как объяснить это Максиму, слепо боготворившему свою мать?

Десять лет — ситцевая или деревянная свадьба? Впрочем, какое это уже имело значение, когда спать в общей постели стало просто привычкой… Ушла неординарность чувств, на которой были построены их отношения многие годы. Лариса первой сказала ему об этом со своей удивительной обескураживающей прямотой. Так же, как когда-то первой призналась ему в любви.

— В общем, я не вижу большого смысла для нас быть вместе. Но Максимка… — тогда она замолчала и не досказала главного. Тогда в их отношениях впервые появилась двусмысленность и недосказанность. Ведь, если бы Лариса всё-таки рискнула довести свою мысль вслух до конца, ей нужно было собрать вещи и уйти из дома. Без Максима. Она знала, что Алекс ни за что не согласится отказаться от сына.

У неё определённо появился другой мужчина. Алекс чувствовал его присутствие, даже в постели. Лариса стала рассеянной. Ему бы не составило большого труда вычислить его, но тогда надо было принимать решения — так же, как и сейчас.

— Прости, — однажды сказала ему жена, — мне кажется, что я неискренна с тобой. Не обижайся. Это скоро пройдет.

Вот вам женская прямота. Так объяснить ситуацию, чтобы собеседник остался с одними вопросительными знаками.

Конечно, жить в роли «рогатого» мужа Алекс не собирался. Он мог простить Ларисе лёгкий флирт, которым сам иногда грешил, маленькое увлечение, временность такой ситуации. И он решил, что время главного разговора с женой ещё не пришло. Впереди день рождения Максима, зачем портить себе и мальчишке праздник?

Он знал, что скажет Ларисе, знал, что этот разговор расставит все фигуры на шахматной доске их отношений. Не знал только одного. За неделю до дня рождения сына судьба поставит Чёрной Королеве мат. Тема окажется трагически исчерпанной.

Но Лариса продолжала присутствовать в его жизни, в чертах лица Максима, в интонациях его голоса. Вот и теперь её тень заслоняет свет от силуэта другой женщины, которую он неожиданно полюбил. И вновь Алекс оказался перед банальным выбором. Из маленького грустного задумчивого мальчика его сын превратился в колючего недоверчивого подростка, не готового к компромиссам. Как развеять миф о лучшей женщине в мире, которым живёт Максим? Впрочем, матерью Лариса была безукоризненной, и это Алекс не забывал ни на минуту.

Мысль, которая неотступно преследовала его, была о

сыне. Нужно спасать Максима. Он не может дать ему тонуть в наркотическом болоте. Даже сочетание этих слов вызывает дрожь в ногах: Максим-наркоман… И если для этого придётся пожертвовать своей личной жизнью, не останется выхода. Максим слишком упрям и слишком взвинчен, чтобы спокойно рассуждать. Значит, сегодня есть один выход: отказаться от Тамары и жить с сыном. Этого Максим и добивается.

Но как отказаться от женщины, с которой Алекс, наконец, обрёл душевное спокойствие? От её мягких прикосновений, чуть проглядывающей ямочки, доверительной застенчивости, которая давно вышла из моды. От теплоты её взгляда, который был ему просто необходим. Как? Конечно, она молодая женщина, которая хочет устроить свою жизнь.

И будет ли у неё достаточно терпения, чтобы дождаться, пока вырастет Максим, и Алекс будет свободным? Четырнадцать лет между ними — немалая разница в возрасте. Наверное, это она имела в виду, когда произнесла ту фразу в их последнюю встречу. И Алекс не взял её руку, не попытался убедить подождать. Просто ушёл. Неужели в жизни у него уже нет права на счастье?

Ветер расшатывал кабину подъёмного крана, казавшуюся на высоте маленьким взлетевшим домиком. Из кабины крановщик что-то крикнул вниз строителям, но ветер, словно сдул его слова в небо. Алекс прислонился к косяку двери прорабской и, попытавшись закурить, сломал последнюю сигарету. Дискомфорт погоды, дискомфорт в душе…

Рабочие-таиландцы собрались недалеко, очевидно тоже на перекур. Их позвал старший прораб, и они, надвинув капюшоны и зябко поеживаясь, пошли в сторону стройплощадки. Алекс снова подумал о них, заброшенных нуждой в чужой край.

Один из рабочих задержался, перешнуровывая ботинки. Капюшон дождевика мешал ему, и он всё время поправлял его.

— Эй, посторонись, — крикнул ему водитель грузовика, заехавшего в ворота стройки.

Но таиландец его не слышал. Алекс успел отметить про себя, как непрофессионально закреплены на грузовике бетонные блоки. «Халтурщики», — подумал он и, взглянув на часы, собрался в сторону вагончика, где должно было начаться собрание.

Резкий шум сопротивляющегося ветра заставил его поднять голову и увидеть, что верхняя бетонная плита странно наклонилась и медленно сползает с кузова грузовика на то место, где всё ещё стоит, нагнувшись, таиландский рабочий. Водитель вдруг резко затормозил, и плита полетела вниз.

Семь шагов… Алекс успел сделать эти семь шагов, вернее, пронестись с непостижимой самому быстротой и оттолкнуть таиландца. И споткнуться на последнем шаге…

Словно со стороны он услышал треск рассеченных костей и странный разрастающийся гул в голове. Боли не было. Не было ничего вокруг, кроме ночи.

Глава 4

Сердце забилось так сильно, что заглушило слова доктора.

— Да-да, — повторил он, — вы беременны. — И, словно не будучи уверенным в том, что эта фраза дошла до его пациентки, врач добавил: — Вы ждёте ребёнка. Поздравляю!

Заполнение каких-то бланков, вопросников прошло в тумане её напряжённых мыслей. Направления на анализы, кардиограмму, адрес ближайшей женской консультации, которую нынче она должна регулярно посещать. Сознание притупилось, и Тамаре показалось, что она вновь участвует в игре «дочки-матери». Много лет назад, ещё в российском детстве, из-за маленького роста ее никогда не принимали в игре на роль матери, а ей так хотелось получить эту почётную, по мнению шестилетней девочки, миссию. Дома перед зеркалом она репетировала, хмурила лицо, сводила брови в одну линию и ругала воображаемую дочку за разные прегрешения, как обычно ругала её мама. Но детей не подкупал её серьёзный вид, и в лучшем случае ей доставалась роль медсестры с пластмассовым шприцем.

А сейчас рамки старой детской игры преломились — и так стремительно, что Тамара не успела осознать, что всё изменяется в её жизни, не успела обрадоваться этому или огорчиться.

Она долго думала, стоит ли идти к врачу, когда обнаружила отсутствие месячных. Сама себе выдумывала причины в виде авитаминоза, стресса, напряжённой работы в последнее время. Да мало ли что можно придумать, чтобы потянуть время. А теперь есть ответ, и пятиться больше некуда…

Изумление, пожалуй, изумление и страх были первыми чувствами, которые она испытала, узнав о беременности.

Неопределённость всегда пугала её, а сейчас она просто боялась признаться себе, что не готова к новой роли.

Хуже всего становилось на душе при воспоминании о словах матери, которая когда-то сгоряча сказала ей, что была в ужасе, обнаружив, что ждёт ребёнка. То есть её, Тамару.

— Теперь я тебя, конечно, люблю, — с характерными драматическими нотками в голосе сказала мать, — но тогда, поверь, просто ненавидела.

Тамара верила. Это чистосердечное признание она проносит по жизни каждый раз, когда общается с матерью. Изза неё мать не поступила в институт, из-за неё она расписалась с отцом, хотя понятно было сразу, что они не пара. Изза неё мамин живот переполосовали блестящие розовые растяжки, изуродовавшие безупречное тело и навсегда закрывшие ей дорогу к отделу продажи купальников бикини. А грудь, перевязанная бинтами, чтобы остановить приток молока, она ведь так и не вернулась к своей маленькой и изящной, чуть вздёрнутой форме. А ветрянка, которой Тамара наградила маму, счастливо пропустившую эту болезнь в детстве…

Короче, Тамара рано поняла, что ненавидеть её появление на свет у мамы была тысяча и одна причина, а вот полюбить дочку она смогла только, когда та заслужила.

Но сегодня это уже не имело такого значения для Тамары. Сегодня важней разобраться в своих ощущениях. Научиться как можно быстрее любить маленькое существо, золотое зёрнышко. А ей странно и страшно… И ещё нужно решить, когда рассказать об этом Алексу. Несколько дней назад он пришёл, и по его потемневшим глазам Тамара поняла, что буря уже в доме.

— Не знаю, что будет, — отчаянно сказал он. — Макс не принимает никаких компромиссов. В его глазах я — предатель.

Ему не надо было договаривать свою мысль. Тамара поняла, что её счастье быть вместе с любимым человеком — лишь призрак, ночное видение. Счастье, вообще, редкий химический элемент. Но наступил серый день, призрак растаял, осталась холодная и бесцветная действительность, в которой ей снова, похоже, быть одной.

— Я в большом затруднении, — честно сказал Алекс, — ты понимаешь меня?

Она кивнула, хотя ни одной частичкой своего тела не хотела понимать. Лишь сказала:

— Когда решишь свои проблемы, приходи. — И тут какой-то чёрт из потайной табакерки её души выскочил наружу, и она добавила, делая акцент на первом слове: — Надеюсь, я буду ждать.

Сколько?

Позже она пожалела, что сказала так. Алекс в тот день ушёл от неё с низко опущенной головой. Ведь обида — не лучший советчик. А ей было до боли обидно.

Но теперь она будет ждать не одна. Как отнесётся Алекс к такой неожиданной новости? Да, они вместе мечтали об общем ребёнке, но мечты эти относились к заоблачному будущему, а не к суровой реальности.

— Анализ мочи у вас нехороший, — задумчиво сказал доктор Гитлин, изучая компьютерный экран, — смотрите, это могут быть временные изменения, связанные с вашим положением. Но нам нужно исключить хронические проблемы, чтобы не пропустить что-то серьёзное. Тем более во время беременности вам не все лекарства могут подойти. Сделайте-ка ультразвуковое исследование почек и мочевого пузыря. Я дам вам направление в поликлинический центр при больнице, там это делают быстрее. Только займите очередь и не тяните время. С почками не шутят.

В другой ситуации Тамара плюнула бы на все предупреждения. Но не сейчас, когда она училась любить своего будущего малыша. Почему-то образ малышки никак не вписывался в её представление о будущем ребёнке. Где-то в далёких мыслях возникло решение об имени. Она назовёт его в память об отце. Мать, конечно, будет в шоке. «Как можно назвать ребёнка именем хронического неудачника», — непременно заявит она. Но, Тамара точно помнит, что отец любил её безвозмездно, так же, как и бабушка. Просто, подавленный могущественной энергией мамы, никогда не смог ярко выразить это. Так и ушёл из её жизни.

Из автобуса, который остановился напротив больницы, она вышла почти спокойная. Тамара решила, пока ничего не рассказывать Алексу. Она не будет навязывать ему ответственность за ребёнка. Если надо, сможет сама воспитать его. Она поняла это в тесном автобусе, зажатая между пассажирами. Поняла, когда интуитивно научилась защищать свой пока ничем неприметный живот от давящих чужих локтей и спин. Она даже пообщалась с малышом, попросив его принять во внимание необходимость этой поездки в тесноте. И послала ему в глубину улыбку, почувствовав непонятный прилив радости.

Центральная городская больница — большое глазастое здание со множеством мелких пристроек, разбросанных на огромной запущенной территории. Тамаре пришлось долго искать поликлиническое отделение, по дороге попасть в терапию, гинекологию и даже пройти мимо родильного отделения, где новые родители фотографировались на крыльце больницы. Папы заботливо держали стёганые тёплые конверты с новорождёнными наследниками. Молодая мамаша жаловалась подруге, что за 48 часов после родов она ни капли не успела отдохнуть. А теперь покой ей может только сниться. Эта радостная суета окрыляла и обещала Тамаре, что ее серым будням в обозримом будущем придет конец.

Ультразвуковое исследование оказалось безболезненной, но противной процедурой. Два литра поглощённой воды не находили выхода, липкий гель холодно скользил по животу, и Тамара беспрестанно волновалась, не мешает ли это маленькому новому жильцу, которого она научилась представлять себе.

— Беспокоиться, я думаю, нет причин. Похоже, что маленькая деформация правой почки у вас врождённая. А матка сейчас начинает давить на неё. Но результат проверки будет через неделю на электронной почте вашего лечащего врача, — сказала девушка-техник, подготавливая кушетку для следующего пациента.

Тамара вновь прошла рядом с родильным отделением. Очевидно, время выписки рожениц уже закончилось. Не было прежней оживлённости, на крыльце лишь сидел молодой мужчина и, поглядывая на часы, что-то озабоченно рассказывал в мобильный телефон о последствиях кесарева сечения.

Возвращалась она через приёмный покой. Так было ближе к её автобусной остановке. Через час она вернётся домой и, наконец, откроет бабушке свой секрет. Интересно, как она отнесётся к нему? Кроме того, нужно было бы сообщить матери, что ей вряд ли стоит примерять на себя платья в салонах Торонто. Свадьбы не будет. Тамара представила разочарованное лицо матери, получившей отказ в одной из главных ролей свадебного спектакля, к которому она уже начала готовиться. А если ещё и рассказать ей, что она скоро станет бабушкой…

Свадьбы не будет. Параллельные линии не пересеклись. Тамара остаётся одна. Эта мысль угнетала, и сопротивляться ей не было душевных сил. Сможет ли она быть достаточно сильной без Алекса все эти месяцы ожидания ребёнка…

И нужен ли ему этот ребёнок сейчас, когда он борется, чтобы возвратить любовь сына?

Тамара уже вышла из приёмного отделения, когда услышала сирену подъехавшей машины «скорой помощи». Водитель быстро выскочил из кабины и открыл заднюю дверцу. Оттуда двое санитаров стали аккуратно выносить носилки. Медсестра рядом придерживала аппарат капельницы. Тамара поспешила пройти мимо. Чем она может помочь чужой беде? Но что-то заставило её остановиться, чтобы пропустить носилки и… закричать от неожиданности и страха:

— Алекс!!!

Боль стальной лентой скрутила живот. Все поплыло, кроме его белого лица с закрытыми глазами и кислородной маской на губах.

Она очнулась от резкого запаха нашатыря и обнаружила, что лежит на кушетке. Кто-то заботливо укрыл её.

— Ну, слава Богу, — сказала по-русски пожилая санитарка, наклонившись к ней, — пришла в себя. А то никто здесь в приёмке ничего не понял: идёт себе здоровый человек и вдруг, бах, и падает без чувств. Нежная вы, барышня.

Ей измерили давление, пульс, проверили уровень сахара в крови. Она, не сопротивляясь, прошла все процедуры, чтобы скорее освободиться от них и разыскать Алекса.

Из информационной службы её направили в травматологию, куда она почти бежала, чуть не споткнувшись на лестнице. И успокоилась только тогда, когда услышала неспешные слова медсестры травматологического отделения:

— Алекс Гроссман? Его сейчас отвезли на рентген. Возможно, потребуется и «сити» -проверка. Но он в сознании, угрозы жизни нет. Подождите, позже поговорите с его врачом.

Тамара мысленно поблагодарила медсестру за корректность и отсутствие интереса к своей персоне и села в коридоре, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение.

Производственная травма… его привезли прямо со стройки… Капельница, рентген, «сити»… Она закрыла глаза, пытаясь отогнать предчувствие страшной беды. Много лет назад её соседом по лестничной площадке был дед Коля. Так его называли все соседи, хотя было деду Коле от силы пятьдесят. Просто он состарился в одно мгновенье, когда на лесоповале ему отбило обе ноги. Он почти не выезжал во двор, потому что некому было спустить инвалидную коляску по ступенькам крыльца. Тамара видела его лицо в окне кухни за пожелтевшей занавеской. Дед Коля пристально смотрел на детей, игравших во дворе, но никогда не улыбался. И губы его странно шевелились. Маленькая Тамара боялась его взгляда и часто думала, как же худо ему жить без ног. И почему она сейчас вспомнила об этом? Потому что ей страшно…

А вдруг Алекс тоже останется неподвижным. Как тянется время… Сколько можно делать рентген?!

Но он жив, и это главное. И нет угрозы его жизни, сказала медсестра. И они обязательно справятся, чтобы там ни было… Эта мысль просто подняла Тамару над пластиковым жёстким сиденьем. О Максе в этот момент она совсем перестала думать…

Через час Алекса поместили в палату. Его лечащим врачом оказалась молодая женщина, наверное, сверстница Тамары. Медсёстры уважительно называли её доктор Таль.

Что-то игривое было в её лице. Казалось, что доктор Таль только начинает вписываться в образ мудрого врачевателя. И легче её представить в джинсах и футболке, чем в белом халате, подчёркивавшем её спортивную фигуру.

— А она — военный врач, — сказала медсестра, — только недавно демобилизовалась из армии. Абсолютный «спец» в области травм и ещё классный хирург. Во Вторую Ливанскую оперировала раненых чуть ли не в полевых условиях.

— А выглядит совсем девочкой, — заметила Тамара.

— У этой девочки уже двое сыновей, — рассмеялась медсестра, — вашему больному повезло с таким врачом.

— Когда я смогу с ней поговорить?

— Закончится обследование, и вы сможете зайти. Да не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

Наверное, это были главные слова, в которых сейчас нуждалась Тамара. И она смогла зайти в палату, скрыв за улыбкой свой страх и неуверенность.

Он лежал под капельницей. И ей показалось, что тоже чуть улыбнулся ей. Неестественно ровно вытянутое тело туго запеленато, бледное лицо в ссадинах на щеке и подбородке, чёрные круги под глазами. Но улыбка, его улыбка возвращала силу дрожащим рукам Тамары, которыми она поправила сбившееся одеяло

Он попытался что-то сказать Тамаре, но доктор Таль мягко остановила его:

— Вы перенесли сотрясение мозга, и не стоит сейчас напрягаться. Дайте отдохнуть своему телу. Пусть ваша жена просто посидит возле вас, — и, обратившись к Тамаре, она добавила: — Результаты рентгена более обнадёживающие, чем можно было предположить. Ушиб грудной клетки и перелом трёх рёбер. Но, слава Богу, они не смещены и не задели лёгкое. Поэтому нет необходимости в операции. Боль может усиливаться при малейших движениях. Поэтому мы сделали ему местное обезболивание лидокаином. И наложили тугую повязку, чтобы ограничить смещение места перелома при дыхании. Алексу придётся находиться под нашим наблюдением ещё несколько недель, а может быть, и больше. Но он родился в рубашке, поверьте мне.

Последнюю фразу доктор Таль неожиданно сказала на русском языке и, сильно коверкая слова, добавила:

— Так любила говорить моя бабушка. Она приехала в Палестину ещё до войны. И до последнего дня учила меня русскому языку. Сейчас я ей очень благодарна.

— Так любит говорить и моя бабушка, — сказала Тамара, поверив в эту минуту, что всё самое страшное позади. Он родился в рубашке. А значит, и она тоже.

Глава 5

— Здорово ты ему врезал по мозгам, — сказал Юваль, шумно втягивая сигаретный дым, — молодец, мужик! Новая мамочка в постели у папочки. Номер не прошёл.

Макс лениво кивнул. Говорить не хотелось, но Юваль жаждал наслаждения от победы друга, и Максу вновь пришлось пересказать весь разговор с отцом. Юваль даже причмокнул от удовольствия и закатил глаза. С некоторых пор он стал раздражать Макса. Но с ним всё-таки было классно, он всегда был готов выслушать Макса и быстро соглашался с ним, что жизнь — дерьмо. А как ещё назвать эту жизнь, в которой ты никому не нужен, где тебя предают?

Когда Юваль ушёл, Макс отправился на кухню. Делать ничего не хотелось. В школу он всё равно опоздал, да и к занятиям у него в последнее время возникла стойкая аллергия. Он залпом выпил стакан воды, прямо из-под крана, хотя раньше пил только минералку, которую постоянно покупал отец. Просто «облом» был такой, что не хотелось даже открывать новую бутылку. В горле опять пересохло.

Наверное, от этих сигареток Юваля, которые тот стал подбрасывать Максу. Причём скручивает Юваль их сам, и делает это вполне профессионально. Он говорит, что после примитивного кондиционерного фреона с его токсичными парами, эти сигаретки с травкой — просто «супер», и даже выглядят они вполне настоящими.

В глазах всё плыло и падало, словно Макса в полёте бросало в воздушные ямы… Чёртово колесо! Да, это было чёртово колесо, и по нёму Макс взобрался на небо. Кабинка медленно ползла вверх, набирая высоту. Вдали точечными бликами светились тель-авивские башни Азриэли, круглая и треугольная, странно наклонившись, как в Пизе.

Мама смотрела на него, и Макс хотел дотронуться до её руки, но уткнулся в прозрачность стекла. Мама была вне кабинки, чуть прищурено и виновато улыбалась ему. Затем кабинка остановилась, слегка покачиваясь, и Макс оказался в туманном озере облака.

Неожиданно состояние невесомости оставило Макса, облако растворилось, и тут до него дошло, что он просто стоит перед зеркалом, смотрит на свою взлохмаченную физиономию. А в зеркале, в песчинках пыли отражается большой портрет мамы, молодой и красивой, фото, которое они повесили на стену после её гибели. Макс провел по зеркалу пальцем, вспугнув пылинки, и в осветившейся зеркальной полоске заблестела мамина улыбка. «Как ты можешь улыбаться, — мысленно сказал маме Макс, — когда в дом войдет другая женщина и займёт твое место».

Но улыбка его мамы была все такой же безмятежной и солнечной. И Макс отвернулся от фото.

На звонок домашнего телефона он не ответил, решив, что есть большая вероятность того, что классная руководительница Авива разыскивает его. Три дня он уже не был в школе, обычно, на третий день отсутствия она и начинает свои акты вежливости. А что он скажет ей? Ах, как жаль, что я пропустил экзамены по истории и английскому. Чем я болен? Поносом, ангиной и воспалением лёгких. Когда приду в школу? Да никогда… И не пошла бы ты…

Весь этот диалог Макс прокрутил в голове, радуясь, что был умён и не поднял телефонную трубку. Последняя не вымершая осенняя муха притормозила у него на руке, противно пощекотав, и улетела. Умирать, наверное. А он, Макс, лежит на диване, и ему сейчас, не хорошо и не плохо. Просто никак. И он — просто не он.

А Юваль, действительно, был прав. Скандал прошёл на «ура». Отец практически сдался после первого боя, попал в нокаут. Макс видел, как дрожали его руки, когда он пытался зажечь сигарету, и в его глазах был настоящий страх.

Ага, что и требовалось доказать. Жених! Так ему и надо. Хочет новую жену — пусть тогда выбирает между ней и Максом, предатель.

— По-твоему, я не имею право на личное счастье? — стараясь говорить спокойно, спросил отец.

Но Макс только махнул рукой. Он был слишком возбуждён, чтобы уходить в эти философские рассуждения о счастье.

Опять звонок… На этот раз мобильника. Бум-бум-бум…

Молотки ударников тяжело выстукивают вступление из песни «Кукловод» его любимой рок-группы «Металлика». Убогий звук, как он раньше мог ему нравиться? Выключить телефон, поскорей выключить и прервать эту безобразную какофонию. А ещё лучше утопить мобильник, можно в унитазе. Макса рассмешила эта мысль, но для осуществления своих планов нужно было встать с дивана. Он быстро выключил телефон и уткнулся в диванную подушку.

А всё же, кто мог звонить к нему? Макс только недавно поменял фирму сотовой связи и в школе благоразумно решил не сообщать свой новый номер. Значит, это был отец.

Но он никогда не звонит днём, чтобы, не дай Бог, не помешать важному учебному процессу. Хо-хо… Тогда, может быть, он что-то заподозрил и догадывается, что Макс не в школе. Ну и пусть.

И всё же любопытство победило. Макс включил мобильник и удивился. Номер звонившего абонента был ему незнаком. На экране высветился символ оставленного сообщения.

«Здравствуйте, — сказал незнакомый женский голос на иврите. — Вам звонят из больницы. Ваш отец госпитализирован после получения травмы на стройке. Господин Гроссман сейчас находится в травматологическом отделении. Запишите наш адрес. До свиданья.»

Несколько минут Макс тупо смотрел на погасший экран сотового телефона. Больница… Травма… Госпитализация…

Затем быстро вскочил с дивана и, нервно ходя по комнате, снова прослушал сообщение. Голос был тихий и приятный. И вот таким спокойным голосом кто-то сообщает, что его отец в больнице. Утром он выпил чашку кофе и не глядя на Макса, спросил, нужно ли его подвезти в школу.

— Без тебя дойду, — огрызнулся Макс, который идти никуда не собирался.

А отец, опустив плечи и ничего не ответив, быстро сполоснул посуду и ушёл.

Всё снова поплыло перед глазами Макса. Стоп! Нужно что-то делать, а в голове полный кавардак.

Онемевшими пальцами он набрал номер телефона Юваля:

— Отец попал в больницу! Ты слышишь, Юваль? Поехали со мной к нему. Мне одному страшно.

И услышал сонный голос друга:

— Чего ты так дёргаешься? Ну, в больнице он, не в морге же.

Макс бросил телефонную трубку.

Тело обмякло, и ватные ноги не слушались его. Он потянулся к новой сигарете, которую оставил ему Юваль. Нет, это не то… Душ. Так учил его Вадим, тренер секции дзюдо, которую Макс тоже забросил.

— Если ты хандришь, то сделай контрастный душ, — обычно говорил он, — не бойся холодной воды, и через пять минут ты будешь другим человеком.

Макс подставил лицо под бьющую струю ледяной воды, озноб прошёл по всему телу мелкой дрожью. Затем, уже привыкнув, он включал попеременно горячую и холодную воду, чувствуя, как яснее становятся мысли в голове и возвращается упругость мышц.

После душа Макс быстро оделся и, выскочив на трассу, стал ловить такси. Больше ждать он не мог. Он должен увидеть своими глазами, что отец жив. Страх потерять отца впервые пришёл к нему сейчас, под струёй холодной воды. Страх потери единственного близкого человека, которого только утром он проклинал.

Такси ползло слишком медленно. Калейдоскоп мыслей в голове прокручивался слишком быстро. Макс попытался успокоиться, закрыв глаза и сосредоточившись на главной мысли — отец жив! А страх снова продирался сквозь кожу. Вдруг, пока он в этом ползущем такси едет в больницу, происходит что-то непоправимое? И он не застанет отца… И останется один. Жизнь без отца представилась Максу сплошной чернотой — без красок, запахов и вкуса. Слёзы нагло и непрошено катились по щекам. Макс вытер их запятнанным рукавом ветровки и вспомнил, что так и не постирал её после прошлого сезона дождей.

***

Травматологическое отделение находилось в самом конце длинного больничного коридора. Приглушённый свет ноябрьского дня упрямо пробивался сквозь плотные шторы палаты номер тринадцать. Макс остановился около приоткрытой двери, чтобы отдышаться, и сразу увидел Ее около кровати отца. Он растерянно смотрел на своего злейшего врага и не представлял, что делать дальше. А она, не замечая Макса, поила отца с ложечки, что-то тихо расне замечая Макса, поила отца с ложечки, что-то тихо рассказывала ему и близоруко улыбалась.

Примечания

1

ЦАДАЛ (ивр.) — аббревиатура названия «Цава Дром Леванон» — «Армия Южного Ливана».

2

Тремп — способ поездки автостопом, популярный в Израиле, особенно у солдат и молодежи.

3

ТАНАХ — аббревиатура по названию составных частей Письменной Торы: Тора (Пятикнижие Моше), Невиим (Пророки) и Ктувим (Писания).

4

Моя сумасшедшая дочка (идиш).

Content

Отец женится
Повесть
Лина Городецкая

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания