Тати Бин

Хана Американа, или История маленькой женщины

Эта книга – художественный вымысел автора. Все совпадения с реальными людьми, событиями и местами случайны.

Глава 1. 14 февраля 2022

Я такое видела только в фильмах, но это произошло со мной наяву. Прямо в день смерти моего мужа Дина – 14 февраля 2022 года, – буквально через 3 часа после выноса тела, заявились Адамсы в полном составе. Принесли кипу бумаг и с официальным выражением лиц выложили ее на обеденный стол.

Речь начал толкать Джо Джонсон. Он, как сожитель бывшей жены Дина, считал своим долгом защитить права на наследство прежней супруги и дочерей.

– Как бы я ни желал не видеть ваши лица вновь, – заявил Джо мне и моей дочери, – но мне пришлось вернуться.

В его высоком голосе чувствовалась досада от того, что он вынужден общаться с нами: накануне ночью он уходил из нашего дома со словами: “Слава богу, я вас больше никогда не увижу!”

– Наследство есть наследство, – продолжил Джонсон, – и мы обязаны рано или поздно поднять эту тему.

Почему чей-то там любовник пришел к нам в дом делить наследство моего мужа, оставалось для меня загадкой.

Маленького роста, неприметной внешности, он имел совершенно незапоминающееся лицо. Увидь я его спустя день или два, я бы не узнала. При этом он бахвалился толстым кошельком и большими связями, а люди, не имеющие подобных связей и не знающие прав, превращались в его глазах в пыль.

Джо выдвинул из-под нашего обеденного стола стул и взгромоздился на него, как хозяин дома.

– Вы тоже можете сесть, – скомандовал он и указал нам на стулья, затем повернул голову на сопровождавших его спутников семейства Адамс и жестом пригласил к столу. – Разговор предстоит долгий.

Ванесса и я сели там, где стояли, и оказались по правую руку от самопровозглашенного адвоката, семейка уселась по другую прямо напротив нас. Мы не смотрели друг на друга. В воздухе воцарилось молчание, пока Коротышка его не нарушил.

– Мы выявили (Джо гордо называл себя и свою сожительницу с дочерьми «мы»), что Дин не оставил никакого завещания. А посему следует вывод, что то имущество, которое он имел при жизни – машины, дом, техника, земля, – отойдет штату, а уже потом штат будет решать, кому все это достанется.

Мне, только что потерявшей мужа, было абсолютно наплевать на то, что он там говорил. Хотелось, чтобы этот человек, возомнивший себя богом в доме, где совсем недавно мы счастливо жили с мужем и моей дочерью, побыстрее покинул наше жилище вместе с сопровождавшими его членами семьи и позволил мне хоть немного отдаться эмоциям и осмыслить произошедшее несколько часов назад горе.

Я почти не слышала, что он говорил, но из обрывков речи, что попадали в мозг, поняла, что мы с дочерью должны как можно быстрее покинуть дом, не взяв с собой ничего ценного. Нам “позволялось” забрать только то, с чем мы сюда въехали.

– Мы подумали и решили, – в приказном тоне снова заявил мужчина, – что ты можешь оставить себе свое обручальное кольцо. А все подарки и украшения, которые тебе Дин дарил, ты должна оставить нам. Так будет справедливо. И да, пока не забыл: ты должна нам половину денег с вашего совместного банковского счета.

Я плохо понимала, что происходит вокруг, слышала голоса, как в тумане, видела окружающих меня людей, как через пелену, а вся картина происходящего напоминала липкий, вязкий сон, а я не могла проснуться. Мне даже не показалось странным, что какой-то левый мужик распоряжается моими подарками, украшениями, обручальным кольцом, разрешает мне пользоваться моими же вещами, считает наши деньги в банке.

“На счету в банке у меня как раз 1000 долларов, вчера проверяла. Если отдам им половину, то как же нам с дочерью жить? Мы ведь даже не сможем переехать на эти деньги!” – От этой мысли у меня все сжалось внутри.

В довершение ко всему сожитель бывшей заявил, что они с “семьей” решили сделать вдове великодушный подарок – подарить скутер! Скутер, который мне муж купил незадолго до смерти, чтобы я могла на нем ездить, пока не получу права на машину, – и этот скутер семейка Адамс решила мне “подарить”.

Но в тот момент я даже не понимала абсурдность происходящего. “Решили подарить мне мой скутер? – подумала я. – Ну что ж, спасибо, что хоть скутер оставляют и кольцо не сняли с пальца, а так хоть можно скутер продать и деньги сделать”.

Я была рада такому выходу из ситуации, и в голове возникла мысль: “Все-таки Адамсы великодушные люди, даже подарок мне сделали”.

Но на этом Джо не успокаивался, он продолжал изрыгать яд из своих уст:

– Все, что есть в доме, вам запрещено трогать, брать с собой или продавать. Все, что было куплено в вашем браке, ты тоже не имеешь права забирать из этого дома.

– А как быть с машиной? – спросила я. – Я ведь могу ее продать?

На это гнус тут же ответил заготовленными словами:

– Машина пойдет штату, так как завещания не было. А пока не определят наследника, никто не имеет права ею распоряжаться. И да, сотовый телефон Дина хотели бы забрать его дочери. Освободи его, пожалуйста, от ваших совместных фотографий и отдай его Матильде и Люсильде.

“Вот-те на, – подумала я, – и телефон придется им отдать, это ведь последняя память о моем муже”.

С каждым его словом мне становилось все теснее и жарче в моей коже, я чувствовала себя загнанным в угол тараканом… Даже не мышью, а именно ничтожным насекомым, которого сейчас раздавят до кишок.

Я осознавала своим спутанным от трагических событий мозгом, что со смертью мужа жизнь начинает меняться кошмарным для нас с дочкой образом, что все наши прежние домашние устои, налаженная за четыре года семейная жизнь, наши маленькие радости и созданные нами традиции в одночасье превратились в прах. И превращал сейчас все это в прах некто мерзкий и отвратительный, какой-то мужик, которого я даже не хочу называть по имени, – он его не заслужил. Он просто сожитель той женщины, которая родила когда-то дочерей Дину.

Ради своей Кики (бывшей жены Дина) он готов унижаться перед другими, обманывать, красть, оскорблять людей, которых он считает ниже себя, и пойдет на все, чтобы заслужить снисхождение своей королевы. Таких в народе называют «…ополиз».

Остальные Адамсы сидели в ряд, плечом к плечу, по левую руку сожителя и дружно поддакивали каждому его слову. Это были младшая дочь Дина Люсильда, два года назад закончившая школу и живущая со своим бойфрендом на побережье Атлантики, на неделю приехавшая в родной город, ее парень Рон, ставший из-за отношений с Люси негласным членом семьи с 15 лет, и родной брат мужа Луи, с которым мы встречались вживую всего два раза за время нашего брака с Дином. Старшая дочь, 25-летняя Матильда, не явилась на семейные разборки, выказывая неприязнь и ненавистное отношение к нам с Ванессой. Она уже год жила в доме матери недалеко от нас, так как в очередной раз поссорилась со своим несостоявшимся парнем.

Я сидела на своем стуле и невидящим взором смотрела прямо перед собой. Рядом со мной все это время была моя дочь Ванесса, которая морально и психологически поддерживала меня во всем и старалась принять весь удар на себя, считая, что таким образом смягчает мое стрессовое состояние. В этом она была права: мы стали друг для друга единственной поддержкой и опорой в этом новом, жестоком для нас мире. Если раньше “за мужем” я чувствовала себя, как за каменной стеной, то теперь у нас не осталось никого, кроме друг друга.

Дальнейшие слова гнусного упыря звучали еще более зловеще:

– Мы подготовим кое-какие документы, которые ты должна будешь подписать. Там всего-навсего нужно будет отказаться от твоей доли имущества, решим все миром, зачем нам распри? А в ответ на твою подпись я буду щедр и выплачу все больничные долги твоего мужа, а это без малого 500 тысяч долларов! Ты должна знать, что медицинская страховая компания отказалась покрывать расходы Дина за все время его обследования и лечения.

Тут у меня все похолодело внутри: «Неужели супруг не только не написал завещания, но ещё и оставил миллионные долги?» Казалось, что я стала героиней какого-то страшного голливудского триллера, я отказывалась верить в происходящее.

И, в то же время, хотелось ухватиться за соломинку: “Не такой уж он и противный, этот сожитель, он только что проявил благородство и предложил неплохой выход из ужасной ситуации – он готов оплатить “долги” Дина в обмен на мою подпись!” Мой мозг продолжал лихорадочно соображать: “Но к чему такая щедрость с его стороны? Почему он это делает? В чем подвох?” Я копошилась в своих мыслях и не находила ответа, пока не задала вопрос напрямую:

– Зачем ты это делаешь для нас?

Тут надо отдать должное артистическому таланту чувака: его глаза театрально намокли, лицо скривилось в плаксивую гримасу, а голос почти задрожал. Подняв лицо кверху и положив руку на сердце, он скорбно произнес:

– Дин был мне почти братом, я готов на все ради него.

В тот момент я успела подумать: “Странно, мой муж никогда не говорил о новоявленном братце в лице сожителя бывшей жены”.

И, в довершение к своей речи, “адвокат” в третий раз за это утро задал нам свой коронный вопрос:

– И когда же вы покинете этот дом?

Мне казалось, что я должна спасать наши шкуры от греха подальше: чем быстрее мы отсюда уедем, тем сохраннее будем и дольше проживем. Мне было страшно за наши с дочерью жизни!

– Мы постараемся как можно быстрее отсюда выехать, – спешно сообщила я. – Дайте нам две недели!

На этом гнус и семья успокоились, забрали кипу папок с нашего обеденного стола и отчалили на своей машине в сторону дома бывшей жены.

Таким образом, за один только день я потеряла мужа, а вместе с ним налаженную жизнь, подверглась оскорблениям, унижениям и шантажу, моя дочь стала жертвой нападения и успела подраться, нам с ней угрожали убийством и расправой, и, напоследок, нас обокрали. Но об этом я расскажу чуть позже. А пока вернемся к началу моей американской истории.

Глава 2. Таня Адамс

Прошлая жизнь

Меня зовут Таня Адамс, свою фамилию я получила от моего теперь уже покойного мужа – Дина Адамса. А до встречи с ним я была Таней Романовой и жила в далеком сибирском поселке городского типа под названием Усть-Орда, который притаился в долине реки Куда недалеко от озера Байкал в Иркутской области.

С отцом моих детей у нас не заладилось с самого начала – это был студенческий брак, обреченный на провал. И протянув девять невыносимых лет, мы мирно разошлись. Помню, я пришла в суд и подала заявление на расторжение брака. Моего супруга в тот момент не было в Иркутске, он путешествовал по городам и весям России и никогда не интересовался жизнью семьи. Через 6 месяцев после заявления я уже радостно размахивала свидетельством о разводе и устроила в честь этого события небольшой семейный праздник. Бывший супруг узнал о нашем разводе через пару месяцев, когда соизволил позвонить из какого-то города. Вещей много собирать не пришлось – все свое бывший супруг забрал в поездку. Остатки я собрала в посылку и выслала в его далекое путешествие.

После развода с первым мужем я имела статус разведенки “с прицепом”, а после рождения второго ребенка, с отцом которой мы не регистрировали отношений, стала матерью-одиночкой с “двумя прицепами”.

Будучи врачом по образованию, я после получения диплома добросовестно отработала несколько лет в гинекологии. Моя первая зарплата составляла 100 долларов США, а с ночными дежурствами и увеличением стажа возросла до 200 долларов в месяц и сравнялась с зарплатой санитарок. Денег хватало только на самое необходимое.

За годы одиночества научилась делать всю мужскую работу по дому. Прибить гвоздь к стене – да запросто, вставить дверной замок в дверь – легче простого, отремонтировать утюг – раз плюнуть.

О своем прошлом говорить не люблю, потому что в нем не так много светлого, хотя советское детство было счастливым. Помню прыжки во дворе в нарисованные мелом классики, закрытые крышкой из фольги стеклянные бутылки с молоком и кефиром, многометровые очереди в булочную за свежим хлебом и пломбир в стаканчиках, который всегда был в дефиците и оттого казался еще вкуснее. То время вспоминается с ностальгией, потому что было беззаботным.

Молодость проходила в лихие 90-е. Холодными зимами после учебы приходилось каждый день стоять на остановке в очереди на автобус, который всегда набивался битком. Люди лезли в него так, будто это последний автобус в их жизни, а до следующего не доживут. Студенчество мне запомнилось как борьба за выживание: с людей на улицах срывали меховые шапки и воротники, снимали дубленки и золотые украшения – приходилось пришивать норковый головной убор сзади к воротнику пальто или волосам. Мы считали, что так надежнее, и никто не догадывался, что если вору нужно, то никакая резиночка, скрепляющая шапку и пальто, не спасла бы. В сумке носили нож или газовый баллончик, потому как хулиганом мог оказаться любой прохожий. А квартиры в 90-е грабили ежедневно.

До сих пор вспоминаю то время с содроганием и благодарю бога, что все остались живы. Но нет, ошибаюсь, не все… Многие так и остались там навечно, не дожив и до 25 лет. Во время дежурств в больницу, где я проходила студенческую медицинскую практику, постоянно привозили 20-летних парней с огнестрельными ранениями, полученными в бандитских разборках. Но чаще их не довозили живыми – они умирали в каретах скорой помощи либо на операционном столе. Это коснулось и друзей: мой одногруппник, который втянулся в опасный криминальный бизнес, застрелился из собственного пистолета, хранившегося под подушкой. Кругом творились хаос, беспредел и мракобесие.

Молодость омрачилась еще одним событием личной жизни. Был у меня тогда лучик света: моя радость, счастье и лучшее творение – девочка, старшая дочь, которая родилась вместе с сыном, Артуром. Они были двойней. Диана была жизнерадостным, прелестным ребенком, не по годам умной и мудрой. Ее лицо украшали тонкие восточные черты: аккуратный, правильной формы идеальный носик, огромные черные все понимающие глаза и сложенные красивым бантиком точеные губки. Она напоминала красавиц-актрис индийских фильмов, которых перещеголяла бы по красоте. Ее восточная внешность привлекала внимание всех прохожих, где бы она со мной ни появлялась: люди нередко подходили рассмотреть ее поближе и не могли оторвать глаз. “Какая красивая девочка!” – невольно вырывалось у них. Но за внешней красотой моей дочери скрывалась страшная правда: она была обречена.

При рождении у Дианы была выявлена патология одного из внутренних органов, которая в дальнейшем привела к неизлечимому заболеванию. Много врачей нам тогда пришлось пройти, и традиционных, и нетрадиционных, и шаманов, и тибетских лекарей, и буддийских лам, и знахарей, но болезнь продолжала прогрессировать, а дочь как будто ее не замечала. Она “цвела и пахла”, играла с детьми в догонялки, кричала и смеялась, бегала по детской площадке, имела много подруг. Она радовалась жизни, как никто другой, а внутренний недуг никак не сказывался на красивом личике. Мой ангелочек принес мне и моим родителям столько радости, что не передать словами, но одновременно с этим столько же печали.

Диана прожила ровно 5 лет и умерла ранним июньским утром 2000 года в больнице скорой помощи города Улан-Удэ. Перед смертью она много раз повторяла: “Мама, я так сильно тебя люблю!..”

Мы похоронили ее на родине моего отца, в крохотной деревушке под названием Толодой в Эхирит-Булагатском районе Иркутской области. На ее маленьком надгробии из розового мрамора написали две фамилии: мою, девичью, и ее, по отцу, который был родом из далекой Индии. С тех пор мы отмеряем время длиной ее жизни: с ее смерти прошло четыре жизни.

Через несколько лет после развода родилась Ванесса: я сознательно не вышла замуж за ее отца и ни о чем не жалела; Артур к тому времени учился в школе и был единственным мужчиной в нашей семье.

В начале нулевых я обзавелась компьютером. Для нас он стал неслыханной роскошью: купила в кредит самый дешевенький из всех, что были в магазине. Конечно же, он долго не протянул, через год стал отдавать концы: заухал, засветился белым экраном и загудел, как паровоз. Я относила его в ремонт дважды за два месяца, пришлось нести в третий.

“Ну ничего, отремонтирую – авось да протянет ещё с полгода, – утешала я себя в очередной раз. – Это ничего, что машины нет, а брать такси денег нет, так даже экономнее – дотащу на себе, не в первый̆ раз”.

Я несла тяжелый системный блок в -40 градусов в ремонтную мастерскую, до которой было два километра пути. Блок был таким увесистым и громоздким, что по дороге через каждые 2 минуты приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. “Тяжелый, зараза! Наверное потому, что старый. Другим-то сыновья помогают, а мой еще маленький, во втором классе учится, – думала я по дороге, глядя на припорошенный снегом асфальт, чтобы не поскользнуться. – Хорошо, что мама приехала к нам жить, с мамой намного легче и не скучно, она и с лялькой управится, и по возвращении домой горячий обед на столе будет. – Тяжело дыша, я остановилась прямо посреди снежной улицы и поставила блок на затоптанный снег. Пальцы рук в двойных варежках закоченели и перестали слушаться, щеки онемели от колкого северного ветра. – Надо бы согреться в каком-нибудь магазинчике, но с большим предметом в руках, наверное, не впустят внутрь. Хоть в предбаннике постою”. – С такими мыслями я неуклюже втиснулась в коридор бакалейной лавки и поставила объемный предмет на цементный пол.

“Поменять бы трубы, – продолжала я думать, пока отдыхала, – а то соседей снизу уже много раз заливала. Но на новые нужны деньги, где же их взять-то? Из заработков – только моя маленькая зарплата и пенсия мамы. Ладно, через полгодика накоплю, а сейчас залатаем как-нибудь старые. Трубы появятся – надо найти средства на сантехников, поменять обои, починить замок в ванной, поставить вторую входную дверь, прочистить водосток… Ну ничего, и это одолею, не в первый раз. Фрукты детям? Только если недорогие, чтобы хватило до следующей̆ недели”.

С такими мыслями я пришла в “Ремонт компьютеров”.

– Сегодня уже не успеем починить, приходите завтра. С вас 1500 рублей.

– Как не успеете? Неужели ничего нельзя сделать, мне компьютер нужен сегодня.

– У нас очередь, впереди вас еще 5 ноутов и один системник.

– Ну что ж, завтра так завтра, – обреченно выдохнула я, оплатила указанную сумму и угрюмо побрела обратно домой по холоду. Было досадно, что не посмотрю сегодня свой любимый сериал и не посижу в интернете.

Постепенно голова заполнилась бытовыми мыслями и планом предстоящих дел: “Не забыть бы собрать нужные “бумажки” для получения детских пособий – мне полагается целых 500 рублей в месяц за дочку: у нее в графе “отец” стоит прочерк. Так это счастье, что 500, у других-то вон, всего 250 – но они из полных семей, у них есть мама и папа. Кстати, когда же у меня был последний шоппинг? Кажется, в прошлом году. Купила одну кофточку, следующий устрою через год”. В свои 30 лет я была в доме и мужем, и женой, и матерью, и отцом, и бабой, и мужиком.

Унылые серые будни тянулись годами, так прошло 10 безрадостных лет, которые запомнились как череда серых монотонных будней и ощущение глубокого неудовлетворения собой. Мы продолжали жить в маленькой однокомнатной квартирке вчетвером: сын, дочка, мама и я. Дети подросли: Артур закончил школу и учился в университете, Ванесса пошла в 5 класс.

Личная жизнь не складывалась совсем, хотя с юности меня и считали красавицей, а мужского внимания всегда было в избытке. Бурятские гены моих предков когда-то перемешались с русскими, создав интересную внешность потомкам, представителем которых являлась я. Фигурой бог тоже не обделил, от бабушки мне достались пышная грудь и тонкая талия. С годами я становилась лучше: люди говорили, что в 40 лет выгляжу привлекательнее, чем в 20. Местные мужчины мне никогда не нравились, хотя всякий раз пытались вызвать интерес. Чем старше становилась, тем более убогие “кадры” претендовали на внимание:

– Вашей маме зять не нужен? – часто неслось вдогонку от местных алкашей.

Мне хотелось бежать от всей этой убогости и серости, ведь я “звезда”, “достойна большего"! А перспектива выйти замуж за соседа Колю и переехать к нему в соседний дом, вести его хозяйство со свиньями и доить коров вводила в полный гнев на себя. “Нет уж, – думала я, – я не состарюсь и не умру там же, где родилась и выросла! Меня ждут великие дела и большие свершения!”

В довершение к жизнеутверждающим мыслям перед глазами все чаще проносились примеры счастливых и удачных браков, а от знакомых то и дело слышала: “У Петровых дочка вышла замуж за финна, счастливо живет в Финляндии, двоих родила”, “Наташка с соседней улицы познакомилась с французом, теперь в Европе живет припеваючи, и муж заботливый такой”, “Валина дочь развелась со своим и нашла немца, скоро переезжает, с двумя детьми ее взял…”.

Мне казалось, что в суете забот и мелких хлопотах жизнь проходит мимо, а я увязла в беспросветном болоте, и впереди ждали еще более серые будни и одинокая старость.

“Так не может больше продолжаться”, – решила я однажды. Я понимала, что в провалах не могут всегда быть виноваты люди, обстоятельства и злой рок. Чем больше анализировала, тем яснее вырисовывался шокирующий вывод: во всех неудачах виновата я сама! Я осознавала, что ничем не хуже Петровой или Наташки с соседней улицы или Валиной дочки, но оставался страх, что даже если я познакомлюсь в сети, международные отношения по привычке потерпят крах, так как первопричина во мне.

Что ж, нужно было начинать с перемены собственного мышления – и я обратилась к психологу. Долго пришлось мне тогда “лечить” сознание, но результат превзошел ожидания – я осуществила сокровенную мечту и нашла любовь всей жизни. А как это случилось, я описала в следующих главах.

Как я познакомилась с Дином

Прошло ни много ни мало около 12 месяцев. Прошедший год запомнился как череда многочисленных неудачных виртуальных знакомств и безрезультатных переписок с ненужными людьми, прежде чем я встретила Дина.

Мой день в то утро начался с проверки электронной почты. Допивая свой любимый крепкий чай с молоком, я нажала на значок браузера в компьютере и выглянула в окно третьего этажа: белая вьюга вилась по тротуарам и окутывала снующих пешеходов. На дворе стоял декабрь. “Какая сегодня красивая погода”, – просветлело на душе от приятного предчувствия, давно не было так спокойно и радостно. Я повернулась к светящемуся экрану и открыла почтовый ящик.

“У вас одно непрочитанное сообщение от мужчины Дин”, – прочитала в письме. “Что за Дин такой, сейчас проверим”. – Я нажала на письмо от мужчины и перешла по ссылке на уже порядком надоевший сайт знакомств: “Привет! Как дела? Что ты ищешь на этом сайте?”

“Та-ак, надо заглянуть в анкету. И кто же это такой? Наверное, очередной проходимец, коих развелось на просторах интернета пруд пруди”, – думала я, открывая страницу.

С единственной фотографии на меня смотрел голубоглазый брюнет брутальной внешности с шапкой жгуче-черных волос. На лице сияла легкая полуулыбка. Каким-то безгранично родным показался его облик, как будто мы давным-давно были знакомы, но судьба развела по разные стороны океана. Сердце забилось сильнее; с нетерпением начала читать дальше: 45 лет, 183 см, 100 кг, в разводе, дети взрослые. Страна – США, профессия – журналист!

Ни секунды не колеблясь, я настрочила ответ: “Привет, Дин! Спасибо за твое сообщение! Меня зовут Таня, я ищу интересного мужчину для серьезных отношений”.

Немного подумав, добавила: “А что ты здесь ищешь, и как твои успехи?”

“Это он, моя судьба!” – крутилось в голове. Я с нетерпением ждала второго сообщения и с радостью получила его в ту же минуту: “Я так рад, что ты мне ответила! Ты очень красивая! Я ищу девушку для серьезных отношений, но мне не везло, пока я не встретил тебя!”

“Как приятно, – тихо радовалась я, – похоже, наши интересы и вкусы совпали! Он тоже рад встрече со мной! Но стоп, нельзя показывать повышенного интереса к мужчине с самого начала, не то спугну. Теперь надо вежливо отвечать на каждое письмо, проявлять умеренное любопытство и ни в коем случае не опережать события”. – В мыслях нарисовалась стратегия, ведущая к удачному хеппи-энду.

Я внутренне ликовала. После долгих, безуспешных поисков второй половинки у меня только что начало наклевываться знакомство с интересным, а главное, притягательным, как магнит, американцем.

Я не могла понять, почему после первых же минут общения так тянуло к нему: было очевидно, что сторонники теории реинкарнации правы в том, что родственные души встречаются и узнают друг друга из жизни в жизнь.

В своем третьем письме будущий муж спросил: “Ты из Азии или наполовину азиатка? Как ты оказалась в России?” Я была привычна к такому вопросу, его задавали все европейцы и американцы, с которыми когда-либо приходилось общаться. Ответ был напечатан быстро: “Я коренная жительница Сибири, мой народ живет на берегах великого озера Байкал и зовется бурятами – и мы потомки Чингисхана”. Такое сообщение сделало меня еще более уникальной в глазах Дина: “О мой бог! Ты – потомок Чингисхана?! С ума сойти!!!”

С того дня мы ни на минуту не прекращали общение: куда бы я ни шла, что бы ни делала, телефон всегда был с собой, и вайбер регулярно дребезжал, доставляя сообщения от виртуального друга. То же самое происходило на другом конце провода: в любое время дня и ночи Дин был на проводе и старался отвечать без промедления и больших задержек.

Так, наша переписка длиною в 2,5 года привела к счастливому хеппи-энду, о котором я так долго мечтала.

Глава 3. Сибирско-американский роман. Приключения Дина в России

Первая встреча

Дин долго не приезжал на встречу со мной. На родине он столкнулся с неожиданными препятствиями, которые чуть не перечеркнули все шансы на поездку в Россию. Но об этом я поведаю позже.

Мы ждали дня нашей встречи в реальности целый год: наконец, любимый сделал визу и купил билет на самолет до Иркутска. Перед поездкой он настойчиво интересовался:

– А правда ли, что русские не любят американцев?

– В жизни такого не слышала, – отвечала я, – это все ваша западная пропаганда. На самом деле, у нас очень любят и уважают иностранцев, тысячи европейцев приезжают в Россию туристами каждый год. – Мне казалось, что я его убедила, но я ошибалась.

Как оказалось, Дин со школьной скамьи был напуган байками об СССР и русской службе безопасности. Американская пропаганда нашептывала ему: «Не едь в Россию, они не любят американцев. Сразу по приезде они запрут тебя в тюрьму и сошлют в ГУЛАГ».

Те друзья, которые знали о предстоящем путешествии, отговаривали его от поездки в страну красного коммунизма, хоть и понимали, что советский строй давно перестал существовать. Но Дин решил рискнуть своей свободой и жизнью ради встречи с далекой сибирской избранницей. Пока приятели кричали ему вслед: «Одумайся, ты можешь не вернуться из их лагерей!», мой виртуальный друг уже сидел в самолёте до Москвы, хоть и боялся всем сердцем жестоких, бессердечных русских.

Его сердце в первый раз екнуло, когда он приземлился в аэропорту «Шереметьево»: почему-то именно у него, иностранного пассажира, пропал багаж. «Дело непросто, – подумал американец, – тут явно замешаны службы безопасности. Наверное, они уже поджидали меня, чтобы арестовать».

Дин долго искал бюро находок: никто, к кому он обращался, не говорил по-английски и не мог понять, чего он от них хочет. Когда добрался до нужного места, его попросили следовать за людьми в форме, обычными работниками аэропорта, но американцу показалось, что КГБшники повели его на допрос. Они привели его в офис для досмотра багажа, но ему пригрезилось, что это было подвальное помещение без окон и дверей, а на потолке висела единственная тусклая лампочка, как в фильмах про НКВД.

Крупная женщина с именем “Olga” на бейджике начала натягивать резиновые перчатки на руки, чтобы досмотреть сумку Дина, но он решил, что сейчас начнут пытать. Все его ночные кошмары ожили в один миг.

Он уже видел себя в наручниках и полосатой робе в лагере с людоедами, обнесённом колючей проволокой посреди снежной тундры в Сибири. «Вот он, ГУЛАГ», – прощался со свободой Дин и не знал, будет ли у него возможность отправить мне весточку из мест не столь отдаленных.

Пока он прикидывал в уме, сколько лет не видать свободы, ему сообщили, что все его вещи в порядке, и он может лететь дальше. Его посадили на ближайший рейс, следующий в мой город, – свой рейс он тогда пропустил.

Напуганный недавним инцидентом в “Шереметьево” и все еще пребывающий в шоке Дин, находясь на борту рейса Москва – Иркутск, старался высмотреть из иллюминатора «безжизненную пустыню снега и льда», которую показывают на американских телеканалах, когда говорят о Сибири, но, кроме темноты и облаков, ничего не видел.

Он прилетел в мой город ранним утром в феврале 2017 года. Его первым удивлением было обнаружить многоэтажные здания и ночные неоновые вывески на домах по пути из аэропорта в отель.

Я сознательно не встречала его на аэровокзале, так как знала, что наверняка он хотел бы понравиться мне, а после долгого перелета никто не может выглядеть хорошо. Дав ему время отдохнуть и привести себя в порядок, я приехала в отель днем.

В холле гостиницы подошла к зеркалу и поправила прилизанную от шапки прическу. Было очень волнительно перед встречей с потенциальным женихом: хотелось понравиться, произвести впечатление и не разочаровать в себе.

“Главное – вести себя естественно, – настраивалась на встречу я. – О, а вдруг мой голос ему не понравится? Надо было разговориться, а то молчала все утро, буду звучать глухо и скрипуче. – Я немного заробела от этой мысли и тихо выдохнула. – Ну ничего, с ним и разговорюсь. С богом!” – И я отправилась на лифте вверх.

Подойдя к двери его номера на втором этаже, долго не решалась постучать. Сердце колотилось с бешеной скоростью. Наконец, набралась решимости и тихо поскреблась. Мне никто не ответил. Постучала громче – в ответ тишина. Тогда я набрала сообщение и отправила на привычный номер в вайбере: «Я здесь, я у двери».

Дверь открыл Он, с мокрыми волосами. Он был в душе и не слышал моего стука. Это была наша первая встреча после долгой виртуальной переписки. Передо мной стоял тот самый парень с фотографии на сайте, но теперь оживший.

“Неужели это и есть он? На фото он мне казался симпатичнее, – пронеслось у меня в голове. – Слишком уж крупные черты лица, нос широкий и толстый, как у Депардье, и выглядит полнее…” – Легкая тень разочарования омрачила мое приподнятое настроение.

Увидев меня, американец просиял и сделал приглашающий жест. Все мое тело было сковано от напряжения: на деревянных ногах я переступила через порог и вошла внутрь номера.

– Ты очень красивая, – сходу сказал Дин.

– Спасибо.

Я почувствовала, что гора упала с плеч: “Слава богу, я ему понравилась! Теперь можно выдохнуть”.

Я уже смелее взглянула на избранника, чтобы оценить.

“А хотя может быть он и ничего: вон голос какой красивый, низкий баритон, прямо услада для ушей”. – Я слышала его по телефону, но то был другой, металлический звук, в реальности он звучал намного красивее. В голос своего будущего мужа я влюбилась с первой минуты.

Иностранец принял мою куртку и повесил в шкаф. Я продолжала украдкой его разглядывать. Дин выглядел моложаво: на лице ни одной морщины, густые черные волосы аккуратно зачесаны наверх, по краю нижней челюсти от уха до уха темнела бородка в виде тонкой полоски, переходящей в усики над верхней губой. Фигура подтянутая и спортивная, хотя и намечался небольшой животик. Вишенкой на торте являлись голубые глаза в обрамлении черных ресниц.

“Так он знойный мужчина, оказывается. С первой минуты не разглядела, а со второй и третьей Дин Адамс просто душка, – начала понимать я и вспомнила его рассказы о бурной молодости. – Не зря девки на него вешались. Ну и что, что нос толстый, у Депардье тоже толстый, а он звезда номер один”. – Мысли кипели в голове, оценивая плюсы и минусы новоявленного “жениха”.

– Как ты сегодня? Как дети и мама? – голубоглазый брюнет прервал мои думы.

– Все хорошо, спасибо. Дети и мама отлично, ждут тебя в гости. Как ты долетел?

– Долетел неплохо… – Дин отвел глаза в сторону. Он утаил от меня инцидент в аэропорту Москвы, чтобы не расстраивать, и поведал намного позже, через несколько лет, уже в Америке. Он не хотел позволить мне переживать – беспокоился о моих чувствах с первого дня встречи.

От Дина приятно пахло незнакомым мужским парфюмом. Ростом и габаритами он удался – про таких говорят “здоровый и крепкий мужик”. Темно-синие джинсы свободно сидели, а голубое поло придавало еще больше синевы его глазам.

“Какие густые волосы, – невольно отметила я про себя, – ни лысины, ни седины не видно, надо же. Некоторые в 45 полностью седые или лысые, а ему так повезло с волосами”.

Краем глаза я заметила, что Дин тоже потихоньку меня разглядывал, но стоило встретиться со мной взглядом, он тут же их отводил. Я нашла в этом детскость и наивность, что выглядело безумно привлекательным и необычным в наши дни, он не был наглым и самоуверенным.

Несмотря на волнение, мы сразу нашли общий язык. Хоть я и владела английским, достаточно свободным для общения и переписки, но понимать моего американца было трудно, у него был южный говор, а он не привык к русскому акценту. Поэтому мы больше догадывались о смысле сказанного.

– Ты очень красивая, – через 5 минут снова повторил он.

– Спасибо. – Я радовалась, что мы понравились друг другу, и волнение почти совсем отступило.

Немного погодя сердечный друг достал из сумки тщательно свернутую упаковку. Прямоугольный предмет был неумело и чуть коряво завернут в блестящую бумагу лилового цвета и склеен по швам тонким скотчем, концы которого торчали на сгибах. Подал мне:

– А это тебе.

– Что это? – старательно изумилась я.

Я развернула сверток, порвав в нескольких местах, и обнаружила новехонький, блестящий золотистый айфон последней модели.

– Для кого? – округлила глаза и создала видимость крайнего изумления, хотя понимала, что подарок мне.

Когда взяла гаджет в руки, в упаковке обнаружила кусок белой бумаги, на котором красовалось нарисованное карандашом и вырезанное ножницами красное сердечко, пронзенное мохнатой синей стрелой. В центре “сердца” виднелись имена “Дин” и “Таня” на английском.

– Тебе.

– Ой, как это мило. Спасибо тебе большое, Дин.

Меня тронула детская непосредственность этого большого мужчины, было видно, как тщательно он готовил сюрприз: усердно заворачивал, рисовал, вырезал… Причем чувствовалось, что реакции на ручную поделку он ожидал гораздо большей, чем на новый айфон. Я не заставила ждать, чмокнула его в щечку и тепло обняла, отчего его белая кожа лица покрылась легким румянцем.

Я тут же побежала к своей сумке и достала заготовленный подарок – простой кожаный ремень, светло-коричневый с красивой пряжкой – и вручила гостю.

– Спасибо огромное. Ты не должна была ничего покупать, спасибо. – Дин был явно растроган вниманием и крепко обнял меня. Он сунул ремень в свои джинсы – тот отлично подошел.

Я видела, что иностранец сильно устал после перелета, но решила сначала отвести поесть. Как раз недалеко от отеля расположилась кафетерия; очень захотелось удивить его борщом и котлетами (мне казалось, он будет в восторге от блюд русской кухни). Быстро собравшись, мы вышли на холодную зимнюю улицу.

Погода в том феврале стояла чудесная, температура, как по заказу, не опускалась ниже -15 С. «Повезло, что не -40, – подумала я. – Иначе впечатление от прогулки было бы испорчено. Хотя, если было -40, то ему было бы что рассказать по приезде домой. А тут зима не зима”.

Слегка взяла досада, что Дин не почувствует сибирской зимы во всей красе, а с другой стороны, теплая погода давала больше возможностей гулять по улицам.

Американец вышел на мороз в одних джинсах и расстегнутой куртке с оголенной шеей. Я предупредила еще в номере, что он замерзнет, но тогда же я поняла, что Дин очень упрям. Мы вышли из отеля, и холодный ветер заставил его застегнуться через 2 минуты. “То-то же, – мысленно ликовала я, – теперь убедится, что со мной лучше не спорить”.

С застывшими от бессонницы глазами и взглядом, как у зомби, мой друг шел по центральной улице зимнего Иркутска и с огромным любопытством, будто попал на другую планету, разглядывал заснеженную улицу, смотрел вверх на крыши домов со старинной архитектурой, изумлялся проезжающим в одном ряду право- и леворульным автомобилям.

– Как ты? Как себя чувствуешь? – видя его изумление, смеясь, спросила я.

– Ощущение, будто попал в кино, мне все еще не верится, что я в России, – было первое впечатление Дина от моей страны.

В кафетерии я решила разом заказать самые, на мой взгляд, типичные блюда отечественной кухни: борщ, пельмени, котлеты, салат «Оливье», оладушки со сметаной и блины с вареньем. Дин молча согласился с моим выбором. Мы сели за столик, и я стала показывать, как надо заправлять борщ сметаной. Дин повторял за мной. Я съела первую ложку борща и предвкушала его восторг и удивление. Мой гость, попробовав две ложки красного супа, не проявил особого восторга, но остался джентльменом и сделал комплимент блюду. Так же он поступил с остальными яствами: перепробовав их все, не закончил ни одного, при этом продолжил нахваливать мастерство поваров и изысканный вкус кушаний.

В этом был весь он, мой Дин Адамс, он бесконечно благодарил за то, что получал, и всегда был рад тому, что имел, не требуя взамен ничего.

Наутро в отеле мы пошли на бесплатный завтрак. Из всех расположенных на шведском столе блюд Дин выбрал две полные тарелки фруктов и рисовую кашу.

– Какая вкусная каша! – воскликнул он, отведав первую ложку.

– Каша как каша, – распробовав, я не нашла ничего необычного.

– И все-таки она очень вкусная, я никогда не ел такой. – Он пошел за второй чашкой.

Мне было странно слышать такое. Позже я выяснила, что “кашей” в Америке считается овсяная крупа быстрого приготовления, которая продается в сваренном виде в фастфудах и магазинах, надо только согреть в микроволновке. На вкус это мешанина с водой, приправленная фруктовыми ароматами и вкусовыми добавками. Поэтому позже, оказавшись на родине мужа, я с удовольствием варила ему рисовое “блаженство”.

Его бесконечно удивляло отсутствие льда в подаваемых в России напитках. За океаном лед незаменим и подается во всех напитках без исключения.

Дину казалось невероятным, что у нас в домах настолько горячие батареи; в Северной Каролине, откуда он родом, температура зимой в помещениях немного выше, чем на улице. Его изумило огромное количество пешеходов повсюду – у них в стране никто не гуляет по улицам, все ездят на автомобилях. Он постоянно нахваливал все, что видел, пробовал или слышал.

Чтобы удивить иностранного гостя ещё больше, я первым делом повезла его на зимний Байкал, который хорош в любое время года, а в феврале особенно промерзший и матерый.

Дин опасливо ступил на прозрачное зеркало ледяного озера и сделал первый шаг. По всей видимости, в тот момент все его существо опустилось в пятки, но ни единый мускул не дрогнул на лице: он не мог перед дамой сердца ударить в грязь лицом. Позже увидел легковой автомобиль, несущийся по поверхности льда, – это окончательно вывело из равновесия и «добило» сознание:

– Вот это народ, какие вы бесстрашные! – воскликнул Дин и добавил: – Теперь я понимаю, почему вы победили Гитлера!

– А как же?! – с гордостью заявила я.

После прогулки по льду Байкала мы с другом зашли в прибрежный грузинский ресторан, где он попробовал хинкали и грузинское вино, а потом отправились домой на маршрутке.

Для моего гостя первая поездка в Сибирь стала неописуемым шоком и незабываемым событием всей жизни, которое позже он вспоминал, как посещение сказки, где главной героиней и «сказочной принцессой» была я, его далекая сибирская подруга. Таким образом, я была несказанно рада показать американскому гостю нашу «сказочную жизнь», а он звонил друзьям в Америку и с восторгом рассказывал, как своими глазами видел машину, несущуюся по льду Байкала.

В те 8 февральских дней я отвезла Дина на малую родину в Усть-Орду, поселок городского типа (столицу Бурятского округа) в Иркутской области. Нужно было познакомить мужчину моих грез с родными – мамой и детьми. Перед встречей с ними он трясся, как школьник перед экзаменом. Мы сели в маршрутное такси на Центральном рынке города Иркутска и поехали. Проезжая по частному сектору городской окраины, Дин во все глаза таращился на резные деревянные дома, обнесенные высокими заборами. Русская архитектура ему была в диковинку, он не переставал восхищаться увиденным.

Через 60 километров мы въехали в поселок. Через заледеневшие стекла маршрутки иностранец изо всех сил старался разглядеть заснеженные улицы и деревянные дома, ему это было особенно интересно, потому что в этом месте родилась и выросла я.

Наконец, подъехали к моему дому. Я шла впереди, Дин следовал за мной, боясь дышать. Но ничего страшного, как он позже выяснил, с ним в моей квартире не произошло: он познакомился с семьей и был накормлен “Селедкой под шубой” и пельменями. Никто не говорил по-английски, кроме меня: я была переводчиком и посредником. Гость вручил моим домочадцам привезенные из Америки подарки – по новому айфону детям и резную деревянную шкатулку с красной бархатной отделкой маме. Закончив знакомство с семьей, мы вернулись в город.

Приближался день отлёта Дина на Родину. Мы успели посетить все музеи и торговые центры, пообедать в хороших ресторанах и поужинать при романтических свечах. Из местных достопримечательностей я показала все, что было доступно и открыто в зимнее время в Иркутске: парки, памятники, красивые постройки и православные церкви. Архитектура последних вызвала в любимом неподдельный восторг! Он только и успевал фотографировать на телефон золотистые купола и разноцветные кружева башен храмов. ⠀

Сильное впечатление американец получил от посещения мемориала «Вечный огонь». Он и подумать не мог, насколько глубоко мы чтим память павших воинов во время ВОВ. С досадой Дин упомянул, что в Америке несравнимо меньше почестей отдают ветеранам.

Особое удовольствие мы с Дином получали от ежедневных неспешных прогулок по зимнему парку. Заснеженные ветви сверкали и переливались на солнце, сквер был полон причудливых узоров. Зимний парк вызвал в моем друге совершенно новые ощущения – Дин прежде никогда не бывал в северных широтах. А кружащаяся белая поземка, наметавшая живописные сугробы на тротуарах, была отдельным произведением искусства, что конечно же не осталось не замеченным моим спутником.

Но каждую прогулку по парку приходилось заканчивать в каком-нибудь ближайшем торговом центре, так как злоупотреблять здоровьем будущего, как мне хотелось, жениха, который гулял со мной в одинарных джинсах без утепления, я не желала. Как я ни убеждала, что мужики у нас зимой носят штаны под штанами, Дин мне не верил и считал, что его-то уж точно пронесет. На мои вопросы: «Тепло ли тебе, американец, тепло ли твоему красному носу и дрожащим коленям?!», он отвечал: «Тепло, милая, тепло… брррр…»

Я провожала его в Иркутском аэропорту на рейс до Москвы ранним февральским утром 2017 года. Неделя в Иркутске пролетела, как один день. Было грустно и одиноко на душе. Перед отъездом Дин спросил, какую музыку люблю слушать, ответила, что любимая песня – это “Wonderful life” в исполнении Black.

– Хорошо, теперь она будет и моей любимой. Когда буду скучать по тебе, буду слушать ее, – ответил, глядя на меня печальными глазами.

Уже в самолёте, как позже Дин признался, во время долгого 30-часового перелета он вспоминал нашу встречу и все 8 дней, проведённых вместе, и жалел только об одном: если вдруг самолёт рухнет или с ним что-то случится в пути, он так и не успел сказать, как глубоко я запала ему в душу и как сильно он хотел, чтобы я была в его жизни всегда!

Туристическая виза в США

После первой поездки в Россию Дин решил пригласить меня в Америку познакомить с семьей и друзьями.

“О нет, это же дохлый номер, мне, одиночке с двумя детьми, вряд ли дадут туристическую визу, на 90% влепят отказ”, – обреченно подумала я, когда Дин предложил. – Но откуда ему, американцу, знать о наших заморочках с визами. А если начну отнекиваться и объяснять процент отказов и причины, он меня неправильно поймет и решит, что не хочу приезжать”.

Мне до жути хотелось посетить его дом, но было рискованно потратить много усилий, времени и денег впустую. “А если бы подались на визу невесты, тогда другой разговор, – досадовала я и не знала, под каким соусом преподнести эту идею. – Вдруг решит, что тороплю события, хотя… я их и так тороплю, чай не 18 мне уже. Да к тому же виделись всего один раз, скажет, что мало знает меня. Но он-то мне понравился, и я ему понравилась, чего тянуть-то? Зачем тратить время на какую-то туристическую?” – недоумевала я.

Я так и не смогла намекнуть Дину на визу невесты, не хотелось наглеть и опережать события.

Скрепя зубами и скептически настроенная, я согласилась начать оформлять турвизу в США.

– Подсчитай все расходы, – написал мне на вайбер Дин, – я отправлю столько, сколько скажешь.

“Какой ты у меня щедрый. – На душе стало приятно от мысли. С каждым днем, с каждым новым поступком сердечный друг-американец нравился мне все больше. За месяцы, что мы знакомы, при переписке и живом общении Дин ни разу не проявил жадность или жалость к деньгам и расходам. Это в высшей степени импонировало.

Я начала считать. Предстояло заплатить за услуги турагентства в Иркутске, номер в отеле столицы на две ночи, за билеты до Москвы и обратно, питание и карманные расходы. Итого получилось около 1500 долларов. “Надеюсь, это не сильно нахально будет озвучить, – забеспокоилась я. Хоть Дин и просил написать ему сумму, которая нужна на поездку, мне не хотелось показаться слишком “дорогой” и “кидающей деньги на ветер”.

Скромно потупив взгляд, я назвала ему сумму предстоящих расходов во время видеозвонка в скайпе.

– Хорошо, – ответил Дин, ни секунды не колеблясь, – постараюсь выслать 2000 долларов на следующей неделе. Путь 500 будут про запас, чтобы ты в поездке ни в чем не нуждалась.

– Спасибо тебе, дорогой. – Я расплылась в улыбке.

“Как же с ним легко, ничего не надо объяснять, долго извиняться и отчитываться за каждую копейку, как было в семьях приятелей, – благодарила я бога. – Редкий мужчина так понятлив и не требователен, не просит бухгалтерский учет, не считает расходы на калькуляторе, а молча шлет деньги”. – Не было никого в прошлой жизни, с кем было бы настолько комфортно, как с ним. Дин выгодно отличался от знакомых мужчин по всем параметрам.

Наконец, ранним апрельским утром я вылетела в Москву и поселилась на две ночи в выбранном мной отеле. Собеседование было назначено назавтра в 10.00 утра; мандраж начался задолго до этого.

Когда выходила утром из столичной гостиницы, все пошло не так. Я долго не могла найти правильный выход из отеля: их было несколько, а мне нужен был тот, что вел к метро. Я заплутала и бродила по длинным пустым коридорам первого этажа, не найдя даже ресепшн и осознавая, что это недобрый знак.

Наконец, кое-как разобравшись в плане помещения, вышла в верном направлении и села в поезд метро. Проехав несколько станций и выйдя из подземки, осознала, что ошиблась остановкой. Снова неприятно кольнуло в сердце: “Что же это такое? То выход найти не могла, то не на той станции вышла”. Но быстро отогнала суеверные мысли и зарядилась новыми: “Зато вон какое солнце сегодня, и времени в запасе достаточно”.

До Американского консульства пришлось идти пешком километра два. Мобильник я оставила в номере, так как с телефонами все равно не пускали внутрь, поэтому свериться с гугл-картами не могла и искала адрес по бумажной схеме.

Всю дорогу я подбадривала себя оптимистичными мыслями, несмотря на упрямые подсказки интуиции, которую старалась засунуть поглубже. “Тебе снова не повезет, – шептало внутреннее чутье, – ты неудачница, во всем тебе не везет”. “А ну, заткнись! – сознание спорило с подсознанием. – В этот раз фортуна мне точно улыбнется, вот увидишь!”

Незаметно я приблизилась к серому зданию в несколько этажей с торчащим из стены американским флагом. К боковой двери на первом этаже тянулась, извиваясь, огромная очередь в несколько десятком метров.

“Наверное, это и есть оно, святейшее из святейших мест – Консульство США?” – задала я себе риторический вопрос и заняла место в хвосте. При виде такого скопления народа всех слоев общества и возрастных категорий у меня немного отлегло от души: я была не одна.

Через 15 минут закапал дождь, перешедший в густой косой ливень. Люди в очереди достали и открыли зонтики, одна я осталась стоять в тонкой курточке, заранее не предусмотрев ни одежду, ни погоду. Под непрекращающимся проливным дождем куртка быстро промокла насквозь, по плечам, волосам и спине потекли струи холодной воды. Я стояла мокрая и продрогшая насквозь, а очередь все не сдвигалась с места. В сердце снова нехорошо кольнуло: “Да что же это такое? Что за день такой? Но ничего, вон люди тоже попали под дождь, не я же одна”. Я прогнала пессимистичные мысли и взбодрилась – к счастью, толпа медленно двинулась в направлении правительственного здания.

В здании Консульства я очутились через час. Усилием воли я сдерживала дрожь от холода и волнения и крепко стиснула челюсти, чтобы утихомирить стук зубов. Еще через час приблизилась к окошкам для интервью. Нервное напряжение перешло в тремор рук и усиливалось по мере сокращения расстояния.

“Вот они, уже близко… Вон консулы за стеклянными перегородками. Вот бабушка с внуком, довольные, закончили интервью, наверное, получили визу, а вон та пара, тоже оба улыбаются и даже засмеялись – видимо, и им ее одобрили. Ну, раз всем одобряют, то и мне должны”, – успокоила я себя. Сердце бешено колотилось, стук его отдавался в ушах. Следующей иду я…

У левого окошка освободилось место – как раз то, где стояли бабушка с внуком. “Ну что ж, с богом!” – я подошла к стеклянной перегородке. Консул – американка средних лет и неяркой внешности – продолжала что-то заполнять на компьютере.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте!

– Были ли Вы ранее в США? – на корявом русском с ходу спросила она.

– Нет.

– Есть ли у Вас там родственники?

– Нет, – ответила я честно.

“Пока все идет спокойно, ничего экстраординарного, вроде, нет, – подумала я, слегка отойдя от волнения. – И тетечка, кажется, не злая, да и я нормально выгляжу, не похожа на террористку, – продолжала я думать, пока консул заносила мои ответы в компьютер. – Должна понравиться ей, хотя жаль, что не мужчина попался… мне говорили, фактор симпатии играет большую роль”.

– С кем планируете ехать?

– Одна.

Наступила небольшая пауза: женщина за стеклом в течение минуты стучала пальцами по клавиатуре и молчала. “Наверное, анкеты большие, поэтому так долго пишет, работа у них такая. Если бы мне грозил отказ, она бы сразу озвучила, не строчила так долго”. – Я окончательно успокоилась и продолжала ждать у стеклянного окошка, пока тетечка не закончила заполнять анкету. Оторвав взгляд от монитора, она посмотрела через стеклянную перегородку мне в лицо и строго произнесла:

– Сожалею, но в визе вам отказано. Надеюсь, в следующий раз вам повезет больше, – и хлопнула печатью по бланку.

Как будто удар молнии прошил все тело, я содрогнулась от чувства унижения, сильной пощечины и обиды на эту американку. Женщина в окне говорила что-то еще, но я уже не слышала, уши заложило.

Я отошла от окна и медленно, едва переставляя ноги, побрела к выходу, держа в руке письменный вердикт. Вглядываясь в бумажку, не понимала написанного, буквы расплывались перед глазами.

“Что это было? Неужели так звучит отказ? Мне отказали? Правда?” – Все еще не верила. Осознание приходило постепенно.

Из здания консульства выходила с глазами, полными слез, шла и не видела дороги. В голове роились мрачные мысли: “Как же я сообщу об этом Дину? Он ведь так надеялся, а я получила отказ?” Я чувствовала себя виноватой в случившемся: недостаточно хороша, не оправдала доверие консула, не достойна визы.

“Приду в отель и буду звонить любимому. И кто знает, как он воспримет эту новость. Вполне возможно, все поменяется между нами – и он больше не захочет связываться с неудачницей, которая даже не может получить визу. Наверное, ему станет брезгливо со мной общаться, – обреченно подумала я. Хоть я и знала, что мне грозил отказ, но получить его в действительности было намного больнее и обиднее. – Может быть, я зря втянула его в пучину своих поражений, и он только теряет время? Ведь нет конца и края моей черной полосе”.

Я снова почувствовала забытый страх невезения и злого рока, которые преследовали меня последние годы. Казалось, что черная жизненная полоса никогда не закончится и наш едва начавшийся роман так и не перейдёт из виртуального в реальный.

Мне было ужасно обидно и досадно за Дина, который вложил в мою поездку столько переживаний, ожиданий, приготовлений и материальных расходов.

Вернувшись в номер, я тут же набрала номер Дина, настроившись и приготовившись к печальному повороту судьбы:

– Алло, Дин?

– Да, милая? Как ты? Какие новости? – он явно ждал от меня весточки, судя по тому, как быстро ответил.

– Мне отказали в визе… – едва произнесла я. На том конце провода повисла гробовая тишина. – Алло? Дин? – я попыталась реанимировать “уходящие” отношения, мне стало не по себе.

– Как отказали? Что ты говоришь такое? – для него мои слова стали шоком.

– Так и сказали, что я не достойна посетить Америку. – Во мне говорила обида. Подсознательно я вымещала ее на бедном Дине, который не заслуживал этого. – Дин, неужели я настолько не достойна вашей страны, что меня отфутболили? – Мой голос срывался почти на плач, в глазах стояли слезы.

– Дорогая, не говори так, пожалуйста. Ты достойна лучшего, а это какое-то досадное недоразумение. Прости меня за их решение, ты ни в чем не виновата. Раз они не дали тебе визу, то я снова к тебе прилечу в ближайшие месяцы, и прилечу с приятным сюрпризом. Вот увидишь, милая, все будет хорошо, мы все равно будем вместе. – Мой американец, как мог, успокаивал меня.

Я продолжала слушать его низкий баритон в трубку, чувствуя радостное успокоение. Слова любимого вселили уверенность и подарили новую надежду на светлое будущее. Тучи, собравшиеся над опечаленной головой, разбегались, на душе становилось уютно и безмятежно. “Ничего между нами не закончено, – с любовью подумала я. – Какой же ты замечательный, настоящее чудо, мой любимый, единственный и неповторимый Дин”.

– Таня, дорогая, а сейчас послушай меня: что бы ни случилось, как бы ни повернулась к нам жизнь, всегда знай – я никогда не оставлю тебя! Я всегда буду с тобой и буду ждать столько, сколько потребуется! Ты поняла меня?

– Да, поняла. Спасибо, любимый. – Мне уже было наплевать на случившийся недавно провал в консульстве, я была благодарна богу и судьбе за этого чудесного человека, посланного свыше.

– А сейчас поменяй билеты и немедленно отправляйся домой, не ночуй больше в отеле. И начинай приготовления к моему новому приезду, – приободрил меня Дин. Его голос звучал бодро, он изо всех сил старался осчастливить меня словами, но позже я узнала, чего стоило ему спокойствие. На душе у Дина скребли кошки, ярость и обида на решение консульства распирали, ему хотелось рвать и метать. Но ничего этого он мне не показал: при разговоре оставался спокойным, счастливым и любящим мужчиной.

Мой любимый, мой родной Дин! Как же ты умел любить – крепко, глубоко, навсегда! Если ты полюбил однажды – ты предан своей любви на всю жизнь!

Слова дорогого мне человека подарили крылья за спиной. Этим же вечером я улетела обратно в Иркутск, полная счастья, любящая и любимая.

Вторая встреча

После отказа в туристической визе прошло два месяца. Дин вовсю собирался снова посетить меня: оформил трехлетнюю визу в Россию, закупил мне и моей семье подарков, забронировал отель в моем городе и заказал билеты на самолет.

Я тем временем планировала новую культурную программу: искала и выбирала лучшие места на Байкале, намечала музеи и достопримечательности, покупала сувениры и гостинцы его семье.

Второй визит жениха пришелся на жаркое лето 2017 года. После долгого перелёта и 12-часовой разницы во времени Дин в первые дни вновь напоминал ходячего зомби с красными глазами и ничего не понимал. Все еще боясь наших местных полицейских после прошлого инцидента в “Шереметьево”, он разговаривал со мной шепотом и старался обходить стороной всех людей в форме.

Дин не заходил со мной ни в одно из служебных помещений, где мне нужно было получить какой-нибудь документ: ему все время мерещились работники органов госбезопасности, которые только и ждут, чтобы заключить американца в наручники. Даже в отеле на ресепшн будущий жених разговаривал шепотом.

Потом была дорога на Байкал. А так как машины у меня не было, я повезла его на Ольхон (остров на озере) на пассажирском микроавтобусе.

Лихой водитель несся с бешеной скоростью, совершая опасные обгоны и подпрыгивая на каждом бугорке. Дин, не привыкший к такой «пьяной» езде, боялся, что до места назначения живыми не доедем. Но, слава богу, через каких-то 5 часов мы достигли турбазы на острове озера Байкал.

Нас поселили в маленький домик, где не было ни интернета, ни мыла, ни завтраков, ни полотенец. Квадратная комнатка вмещала себя две односпальные кровати, прикроватные деревянные тумбочки, пару обшарпанных стульев и расцарапанный старый столик для кухонных принадлежностей. Душевая комнатка, выкрашенная в синий цвет, была настолько узкой, что едва вмещала широкоплечего Дина.

Я корила себя за выбор захолустного отельчика, хотя на сайте были прописаны все удобства, но любимый заверил, что это лучшее место на свете, какое он когда-либо видел или посещал.

Конечно же, он лукавил. Мой дорогой Дин делал все ради того, чтобы я не винила себя и испытывала спокойствие и радость. И достигал своей цели: рядом с ним я была безумно счастлива, всегда!

Нам предстояло прожить на Ольхоне 3 дня. Более-менее приспособившись к спартанским условиям турбазы, мы даже стали находить в этом некую романтику: не вытираться после душа, а обсыхать, вместо горячего завтрака поедать «доширак», а вместо ужина при свечах тихо сидеть перед тусклым чайником с горячей водой, так как местное кафе работало только до обеда.

От базы отдыха до озера было рукой подать, поэтому мы ходили на берег каждый день по 2–3 раза, гуляли по острову и наслаждались прекрасными видами священного для моего народа Байкала.

Дин восхищенно смотрел на меня и фотографировал при каждом удобном случае: вот я задумчиво склонила голову над гладью воды, вот изогнула шею на закате солнца, вот повела рукой, как лебедь, а вот прошлась плавной походкой по берегу озера.

– Я так рад, что встретил тебя. До сих пор не могу поверить, что бог послал мне такой подарок! – повторял Дин изо дня в день, с восторгом глядя мне в глаза. – Ты и красива, и умна, и образованна, и добра сердцем. Как такое может сочетаться в одном человеке? – Говоря это, он выглядел абсолютно счастливым.

Дин был влюблен по уши. Взгляд его голубых глаз с черными ресницами обволакивал мягким и нежным теплом, в уголках светилось безграничное обожание. Когда наши взгляды встречались, уголки его губ радостно приподнимались в улыбке. Это были одни из редких моментов, когда улыбался ртом, – он чаще улыбался глазами.

Его любовь невозможно было не заметить, хоть он и не облекал ее в слова, и я понимала, что он стеснялся выразить себя. В такие минуты он писал мысли на телефон и отправлял мне. На турбазе не было вайфая, это придавало больше романтичности нашему отдыху, но давало меньше технических возможностей, – поэтому мой спутник воспользовался дедовским способом: вырвал из привезенного с собой блокнота листок и что-то вывел ручкой. Сложенный листок Дин подложил под мою подушку.

– Что это? – Мне показалось это забавным и напомнило кидание записками в пионерском лагере.

Дин многозначительно молчал, опершись на спинку стула, на котором сидел, и загадочно смотрел, хитро прищурив глаза. Я развернула листок. Крупными буквами была выведена фраза на английском: “Я люблю тебя больше жизни!” Рядом красовалось нарисованное ручкой сердечко в три линии, пронзенное мохнатой стрелой.

Мой милый Дин, какой же он был романтичный и по-детски наивный.

Я кинулась ему на шею и обняла так крепко, что он не смог дышать, в ответ Дин тоже обнял и одарил поцелуями. Мы были счастливы. Я положила голову на его широкую грудь и осознала, насколько дорог мне этот мужчина, прилетевший за тысячи километров, через океаны и моря, с другого континента, из другого мира.

Я так долго ждала того, кто боготворил бы меня и любил за то, что я есть, – и вот нашла! Что бы я ни делала и ни говорила, как бы ни выглядела, Дин всегда смотрел с восторгом и обожанием.

Рядом с нашим маленьким домиком были пристроены такие же кубические строения, где жили немногочисленные соседи. В начале июня туристический сезон для гостей острова еще не открыт, поэтому были заполнены около 10% жилых будок. Пройдя по травяной тропинке между рядами домов, мы подошли к деревянному забору турбазы, потемневшему от времени. Отодвинув железный засов скрипучей калитки, очутились на широкой улице ольхонской деревни, по которой вилась желтая песчано-глинистая дорога. Хозяйка турбазы накануне рассказала нам маршруты: налево пойдешь – кафе найдешь, направо – берег Байкала. Мы решили сначала сходить налево, а потом направо.

В том кафе, которое находилось слева и работало только в утренние часы, Дин впервые в жизни попробовал вяленый омуль. Омуль ему пришёлся по вкусу, а традиционное блюдо бурят – буузы (аналог тюркских мант) – он нахваливал постоянно, несмотря на то, что те не были вкусно приготовлены. Ему нравилось все, или он просто говорил, что ему нравится все.

На острове Ольхон я знакомила его с традициями и обычаями своего народа: вот “Шаман-камень”, там священное для бурят место, куда бросают монеты, а тут столбы с цветными ленточками. Мое шаманское вероисповедание вызвало в Дине нешуточный восторг, о таком он слышал только по телевизору. И это было для него ещё одним поводом подчеркнуть мою уникальность.

В один из вечеров мы сидели на каменистом утесе берега и любовались оранжевым закатом.

– Ты сейчас в самой глубине Сибири на маленьком острове посреди огромного озера, ты веришь в это? – спросила я его.

– До сих пор не верю, – произнес Дин, глядя на бесконечный горизонт.

– Как ты здесь себя ощущаешь?

– Как в кино, – снова повторил любимый, как и в первый свой приезд. – Здешняя природа мне очень напоминает родину, Северную Каролину: такие же горы, озера, такая же красивая природа и столько же много зелени.

Позже американец признался, что он ни в жизнь не мог представить, что где-то на Земле ещё остались столь нетронутые, первозданные уголки природы. Необузданная дикость байкальских красот приводила его в трепет и заставляла ликовать. И украшением всей поэзии Дин снова называл меня:

– Ты моя сибирская принцесса. Если бы не ты, я бы не заметил и половины красоты природы.

Мой будущий жених настолько впечатлился величием и роскошью Байкала, что по приезде в Америку написал статью в газете, в которой работал журналистом, о путешествии в райский уголок Сибири. Рассказ Дин украсил аутентичными фотографиями уникального озера с островом и шаманских ритуальных мест, а в конце статьи поместил снимок “его сибирской принцессы”. Публикация получила приз штата за лучшее написание в номинации «Путешествия».

Три дня на Байкале пролетели незаметно. Накануне отъезда мы с Дином, как обычно, гуляли по песчаному берегу холодного озера, шутили и смеялись по какому-то незначительному поводу. О купании в озере не могло быть и речи: вода в Байкале была ледяной (таяние льдов начинается в мае, а описываемые события происходили в начале июня).

Стояла прекрасная солнечная погода, а с поверхности воды дул легкий прохладный бриз, ласково гладя лицо своим дыханием.

Мы подходили к самому концу пляжа и у подножия высокой скалы Дин предложил начать играть в пантомимы. Каждый из нас должен был изображать какую-то смешную фигуру, пуская в ход руки, ноги и весь торс, пока другой стоит, отвернувшись. По сигналу «готово» угадывающий должен был определить, что это за фигура и насколько весело она выглядит.

Подошла моя очередь угадывать. Первые два раза я легко определила, что мой спутник изображал – всадника и какого-то спортсмена. На третий раз на команду «готово» я повернулась и увидела, что Дин сжимает в пальцах и протягивает мне маленькое, переливающееся на солнце яркими бликами золотое колечко с прозрачным камешком. Этот великолепный сюрприз мой жених планировал долгие месяцы, пока мы были в разлуке после его первого визита!

Затем мой будущий муж встал на одно колено и спросил:

– Согласна ли ты стать моей женой?

– Конечно же, да! – ответила я и расплылась в улыбке.

Как же долго я ждала этого дня! Сокровенные мечты воплотились в реальность в 40 лет с мужчиной моих грез и открывали чудесную страницу новой жизни.

Оказалось, что все эти дни до предложения руки и сердца жених старательно хранил колечко от моих назойливых глаз, дабы не испортить сюрприз. Он прятал его на дне зимних ботинок, которые привез из Америки, собираясь носить на Байкале, несмотря на стоящий на дворе июнь-месяц. Я оценила чудесный подарок жениха, отдав должное его изобретательности и богатой фантазии. Дин был безмерно рад моему “да”, а я предвкушала предстоящие приятные хлопоты по приготовлению к бракосочетанию. Теперь мы могли официально называть друг друга женихом и невестой.

После предложения руки и сердца окрыленный Дин улетел домой. Дома он подал петицию в иммиграционные органы, где излагал следующее:

«Многоуважаемые служители закона! Прошу вас разрешить мне, вашему гражданину, заключить брак с россиянкой ввиду огромной любви и невозможности жить без неё. Страсть как охота жениться! Необходимые документы о моих доходах, а также свидетельства наших с ней встреч и пылкой любви к письму прилагаю. Засим жду вашего позволения и благословения на наш счастливый брак! Ваш покорный слуга Дин Адамс».

Долго нам тогда пришлось ждать ответа. Прошло 6 месяцев прежде, чем мы услышали “ваша петиция одобрена”. “Ну, неужели? – подумала я, – а как же моя черная полоса? Тьфу на нее!” С тех пор я больше никогда не думала о неудачах и невезении, потому что девизом сделала фразу “Теперь мне везёт всегда!”

В этот мучительно долгий период ожидания одобрения петиции могут произойти самые непредвиденные события: жених вдруг может устать ждать и слиться на полуделе; оба могут передумать жениться; в петиции могут отказать по причине неверия в истинные намерения влюбленных. Но нам с Дином это не грозило, мы были твердо уверены в чувствах и намерении не разлучаться никогда.

Третья встреча. Консульство США

Наконец, нам было назначено новое интервью в Американском консульстве, мы с дочерью полетели в столицу. Ванесса – имя она получила в честь тогдашней знаменитой американской скрипачки китайского происхождения Ванессы Мэй – получала визу вместе со мной как дочь невесты американца. Мой сын Артур с нами поехать не мог: по визе невесты я могла забрать с собой детей младше 21 года, а сыну уже было 22. К тому же ему надо было заканчивать магистратуру, он учился в Иркутском “Нархозе”. “Ну да ладно, он потом к нам с сестрой приедет, как только мы обустроимся в новой стране”, – думала я.

Дин тоже прилетел в Москву, чтобы поддержать нас и присутствовать на собеседовании.

Молодой консул, увидев нас троих в окошке, даже не стал много спрашивать – мы выглядели убедительно. Виза невесты была одобрена через 5 минут.

Я не могла поверить в столь легкий и быстрый успех. “Как так? – внутренне ликовала я. – Мы ждали целый год окончания бумажной волокиты и еще год до этого ушел на переписку с женихом. А тут раз – 5 минут, и готово! Вот это да-а! Похоже, удача навсегда повернулась ко мне лицом!”

Мы выходили втроем из американского консульства и не могли сдержать радостных эмоций: хотелось летать и прыгать! Мой жених поздравлял и обнимал по очереди меня и Ванессу. Мы беспрестанно улыбались, глядя на недоумевающих прохожих, и возбужденно разговаривали.

В Москве мы надолго не задержались: посетили самые людные и популярные достопримечательности: Красная площадь, музеи, торговые центры, рестораны, выставки и еще много чего. Мой жених улетел на родину на второй день после интервью, мы с дочкой на третий вернулись в Сибирь, чтобы собрать вещи и навсегда отчалить на ПМЖ в Америку.

Глава 4. Жених и невеста

Отбытие

Наступила пора сбора в дальнюю дорогу. Паспорта с визой невесты мне и визой ребенка невесты моей дочери сроком на 90 дней пришли курьерской почтой через 3 дня после интервью.

Суженый, как обычно, отправил денег на предстоящую дорогу: на билеты в один конец и карманные расходы. Я запаслась подарками для его матери и детей, упаковала багаж и забронировала билеты до Северной Каролины, где был наш будущий дом: живописный штат на обширном участке земли между Нью-Йорком и Флоридой и от берегов Атлантики до гор Аппалачи.

Сумок набралось целых шесть: четыре больших и две в ручной клади. Беспокоило то, что за перевес придется много доплачивать. «Ну, да ничего, все-таки насовсем в Америку летим, и жених мне отправил достаточно денег на все расходы», – успокаивала себя я.

С мамой и сыном мы попрощались накануне вечером. Не хотелось долгих напутствий и слезных речей, к тому же, не знала, чего ждать от поездки: слышала, что некоторых “заворачивали” на американской границе, поэтому боялась сглазить удачу. А чтобы не тревожить родных ночным отъездом, вызвала такси.

И вот мы с Ванессой отправились в аэропорт города Иркутск, чтобы успеть к пятичасовому рейсу на Москву. Я читала раньше, что многие люди, уезжая на ПМЖ в другие страны, начинали испытывать неимоверную тоску уже при отъезде из родного дома, еще находясь в дороге. Я же не испытывала ничего, кроме волнения и мандража от предстоящей поездки.

Под монотонный гул автомобиля хотелось закрыть глаза и отдаться неге, но предстоящий путь не давал расслабить ни одну мышцу тела. Ребёнок, не успев сесть в машину, тут же погрузился в царство сна и мирно посапывал у меня на плече. “Везет же детям, никаких заботушек”, – успела подумать я и в сотый раз начала перебирать в уме список взятых документов, необходимых для пересечения границы.

Путь нам предстоял длинный: 30-часовой межконтинентальный перелет с пересадками и ожиданиями в транзитных зонах – сначала до Москвы, потом до Нью-Йорка, дальше до Роли – столицы штата, где ждал суженый.

Мне, никогда не летавшей на другой континент, такое путешествие казалось сродни полету на Луну, и до конца не верилось, что это происходит со мной. Я сидела в ночном такси и смотрела в темноту за окном, а в голову лезли самые разные воспоминания 40 лет моей никчемной жизни: из детства, юности, студенчества, зрелости. Я воспроизводила в памяти наше с Дином неслучайное знакомство через интернет, душевные разговоры, его приезды ко мне на родину. Вспоминала все с ностальгией и благодарностью, что все сложилось именно так, а не иначе.

Припомнилась наша первая встреча. Как хорошо, что тогда пошла на этот сайт, иначе никогда бы не встретила судьбу. Я была в разводе, Дин на другом конце земли тоже в разводе – и надо было такому случиться, что именно в этот день и час оба очутились в одном месте в одно время, и оба были одиноки и несчастливы. Если до сих пор мне совсем не везло в личной жизни, то тут вдруг крупно повезло: встретила американца, который был и симпатичен, и умён, и образован. Хорошо, что английский я уже знала, могла свободно общаться, читать и писать: изучила его как-то между делом, когда ездила работать в Египет.

Желтые дорожки фар нашего такси уверенно пронзали кромешную темноту апрельской ночи. Прямо по курсу над шоссе висел круглый диск золотой луны, бросая блики на бескрайние степи малой родины. Мерно покачиваясь на заднем сиденье, я продолжила предаваться воспоминаниям, которые то и дело вызывали улыбку.

В один из дней мы шли по городу, я показывала Дину местные достопримечательности. Целью было отвести его на вещевую барахолку, пронизанную русским духом и китайским товаром – где он ещё такую увидит?

Экскурсия по базару затянулась на долгих пару часов по зимнему холоду, после которых нам захотелось освежиться в местах под буквами «М» и «Ж». А так как другого выбора не было, то остался только рыночный туалет в подвале. Туда мы и направились.

Как позже я узнала, в США все туалеты бесплатные, поэтому для иностранца было первым шоком, когда пришлось сначала отстоять мавзолейную очередь, а потом заплатить 20 рублей за двухминутное посещение сомнительного по чистоте публичного места.

Дина долго не было видно. Через какое-то время он появился из подвала с застывшими от удивления глазами. Первый вопрос был:

– У вас что, туалеты платные?!

– Да, – ответила я. – А у вас они что, бесплатные? – В этот раз была удивлена я.

– Вы даже на туалетах делаете деньги? И кто из нас капиталист после этого?! – засмеялся он.

Дин мне рассказал, как он, заплатив за вход, ринулся внутрь помещения: билетерша, доедая жирный пирожок с мясом, волевым жестом остановила его и всучила кусок наждачной бумаги, а-ля туалетной, и полное ведро воды. В довершение сунула ему в руку с наждачкой унитазный ёршик. Изумленный американец побрел в кабинку, не зная, что со всем этим делать. В кабинке все исправно работало: и унитаз был цел, и смыв исправен. Выйдя оттуда, вернул женщине ее добро нетронутым.

Позже Дин задавал мне вопрос: «Что это было?», но увы, ответа у меня нет и по сей день. Думаю, после таких случаев у иностранцев и рождаются слухи о «загадочной русской душе».

Я вспоминала приключения Дина в Сибири и в темноте машины тихо улыбалась. Через 10 минут такси въехало в хорошо освещенный Иркутск и взяло курс на аэропорт, еще через 15 мы припарковались у главного здания. Прохладный, свежий апрельский воздух ударил в ноздри, разбудил последние спящие клетки мозга. Расплатившись с водителем, мы с дочерью закатили наши многочисленные сумки на досмотр. За лишний багаж пришлось заплатить несколько тысяч рублей, но их уже не было жаль. Наконец, все было пройдено, и мы очутились в зале ожидания. Волнение не покидало: впереди еще долгий шестичасовой перелет в Москву, а затем проверка виз и других документов для иностранного рейса. Я мысленно молилась богу, чтобы все прошло благополучно.

Вскоре объявили посадку на Москву. Еще через полчаса мы усаживались поудобнее в салоне. Хотя “поудобнее” это нельзя было назвать: рейс Иркутск – Москва никогда не был для меня удобным, это 6 часов сплошных мук и адских пыток – ни уснуть, ни растянуться в кресле, ни положить ногу на ногу.

Мы с дочерью заняли свои места, но из-за тесноты дышали в затылки впереди сидящим пассажирам, при этом получая удары в спину коленками позади сидящих. В конце концов, кое-как прижав ноги к себе и сев полубоком, стали наблюдать в иллюминатор, как самолет набирал высоту.

Через 3 часа мучений я все еще не сомкнула глаз, а мой ребенок свернулся клубочком и спал, положив голову мне на колени. Постепенно мысли куда-то унеслись, сладкая дремота овладела мозгом, что редко случалось со мной в самолетах.

Очнулась от голоса бортпроводницы: “Уважаемые дамы и господа, застегните, пожалуйста, привязные ремни, через 30 минут наш авиалайнер совершит посадку в аэропорту “Шереметьево”.

Наш стыковочный рейс “Аэрофлота” до Нью-Йорка вылетал через 2 часа. Мы с Ванессой быстро прошли проверку документов и очутились в зале ожидания внешних авиарейсов. Ценники в кафе и ресторанах светились немыслимыми по меркам сибирской глубинки цифрами: чашка кофе равнялась цене полноценного обеда во вкуснейшей столовой Иркутска.

– Мама, у меня в животе урчит, мы можем тут перекусить? – Ванесса смотрела на аппетитные круассаны на витрине.

– Может, в самолете пообедаем? Там обильно кормят, тем более скоро посадка. – Мне было действительно жаль таких денег на один кофе и круассан. Многолетняя привычка одинокой матери, выбивающейся из сил, давала о себе знать.

Дочь не настаивала: она привыкла к моему прагматизму. Оставив ее просьбу безответной, мы медленно направились к стойкам выхода на посадку.

– Мама, а как меня примут дочки Дина? Они не будут против нас? – похоже, этот вопрос мучил моего ребенка больше всего.

– Конечно, нет! Дин мне говорил, что они ждут нас, а Люси хочет подружиться с тобой. – Младшая дочь Дина была на год старше Ванессы, и мой жених страстно желал, чтобы дочери подружились и стали сестрами.

– А как я буду с ними разговаривать, я же не говорю по-английски?

– Научишься. Ты же будешь в языковой среде, а дети очень быстро учатся.

В зоне ожидания международных вылетов глаза разбегались от количества и разнообразия внешностей и национальностей пассажиров, в ушах звенело от обилия незнакомой речи на разных языках. Все шумело и пестрело.

Работники этой зоны отличались чрезмерным дружелюбием и улыбчивостью. Стюардессы той же авиакомпании, но летящие в развитую державу, беспрестанно улыбались и предлагали свою помощь.

С салоном самолета и креслами нам тоже очень повезло: я сама бронировала рейс и выбрала двухместные сиденья в конце салона. На спинках передних кресел у пассажиров сияли экраны встроенных телевизоров, там же предлагался список голливудских фильмов, которые можно было смотреть на десятке распространенных языков мира. За время перелета нас кормили 2 или 3 раза и на десерт всем раздавали превкуснейший пломбир.

Салон самолета был действительно очень комфортным и не сравним ни с одним из ранее опробованных мною. Мы с Ванессой удобно расположились в полулежачем положении, скинули обувь и надели предложенные белые тапочки. В шикарных креслах можно было лежать, сидеть, плясать, прыгать и просто наслаждаться полетом. Раньше фразу "наслаждайтесь полётом" я считала насмешкой над пассажирами эконом-класса, но этот полет полностью соответствовал состоянию наслаждения.

Мы посмотрели желанные фильмы, почитали книги, вкусно пообедали и успели поспать. Я, качая ногами, кайфовала от комфортабельности салона, сидя в кресле. Моя дочь наелась пломбира и смотрела “Гарри Поттера” по встроенному телевизору. Все 10 часов полета показались сплошным раем.

Мне захотелось увидеть себя в зеркало: все ли в порядке с макияжем? И как я буду выглядеть перед будущим мужем? “Та-ак, помаду подправлю при подлете к земле, а так вроде ничего. Ну, морщины у рта и носа уже давно появились, ничего не поделаешь, главное – не сильно морщиться на солнце, чтобы жених не заметил. И вообще, Дин меня видел уже три раза в реальной жизни, и ему все понравилось! – успокаивала я себя. – Если бы не понравилась, разве сделал бы он мне предложение? – Я с удовольствием начала разглядывать бриллиантовое колечко на безымянном пальце. – Нет, я ему не только понравилась – он в меня влюблен без памяти!” – Самодовольная улыбка тронула кончики моих губ, слегка приподняла их и углубила маленькие морщинки у рта.

Мне снова вспомнился смешной случай с женихом в Сибири, его приключения очень умиляли.

В один из вечеров мы зашли в вечерний ресторан: не терпелось показать, как весело у нас гуляют и танцуют после застолья.

На танцполе отплясывали стройные девушки 25–30 лет, задорно кидая взгляды в зал и на входную дверь в ожидании достойных “кадров”. Представительницы женского пола в этом ресторане составляли 90% всех клиентов, и только двое седоволосых мужчин за 60 совершали танцевальные движения в одном кругу с девушками.

– А где все мужчины? – вопрошал мой будущий муж, не веря своим глазам и снимая на камеру телефона удивительный для него факт.

Я, привыкшая к картине, когда девушек на пирушках всегда больше, не находила в этом ничего особенного, более того, это казалось нормой жизни.

– Дома сидят, – отвечала, даже не задумываясь.

Дин же привык к тому, что у него на Родине основную массу вечеринок и попоек составляют мужчины, процентов 70–80, а женщин всегда меньшинство. К тому же, в Америке выбор дам модельной наружности более чем скромный, по моему субъективному мнению.

Он не переставая снимал на телефон сидящих в зале и танцующих людей, ощущая себя по ошибке попавшим на женский девичник. Отснятые видео суженый тут же посылал друзьям с вопросом: «Угадай с трёх раз, где я сейчас?». Повсюду на видео плясали, ходили, сидели и стояли стройные девушки на высоких шпильках и с волосами по пояс. Тех двоих седовласых старцев, которые активно дрыгали ногами в начале вечеринки, уже не было видно: они мирно посапывали на своих стульях.

Как отреагировали друзья жениха на видео из российского ресторана, Дин не говорил, но уверена, были в полном шоке от концентрации красоты на один квадратный метр.

После принятых на душу трех бокалов шампанского наступила фаза эйфории, и душа тоже запросилась в пляс. Я, оставив жениха сидеть одного, так как он отказался выходить, пошла трясти стариной. Через 10 минут Дин усилием воли заставил себя выйти на танцпол, чтобы не бросать меня одну. Сказать, что он стеснялся, не будет правдой, он жутко стеснялся. Почти весь вечер Дин был единственным мужчиной, танцующим в кругу из 30 девушек.

Об этом он еще долго рассказывал друзьям и знакомым по приезде в Америку со все новыми подробностями, чем вызвал у всех желание посетить “эту чудную страну”.

Созерцая синюю гладь неба в иллюминаторе, я вспоминала смешные моменты с Дином и мечтала о том, что когда-нибудь напишу мемуары, и будут они не хуже, чем “Невероятные приключения итальянцев в России”.

“Дин, мой Дин Адамс. Где же ты был все годы моего одиночества и трудной молодости? – мечтательно вопрошала я. – Почему мы не встретились раньше, скажем, 10 лет назад, а то и 20? Сколько дел чудесных мы могли бы сотворить! Ах да, 10 лет назад ты был глубоко женат и не мог сидеть на сайте, а 20 лет назад не было интернет-знакомств. Ну что ж, бог захотел, чтобы встреча произошла именно сейчас, когда мне 40, а тебе 45, когда за спиной неудачные браки, трудная жизнь, предательство, обман и коварство близких. Все это – позади, а теперь нас ждет светлое будущее и много-много счастья, вот увидишь, мой милый, так и будет!”

Шел десятый час полета. Наше воздушное судно приступило к снижению. Под монотонный рев двигателей мы вынырнули их-под непроглядной белизны густых, как парное молоко, облаков и оказались над гигантским городом, который я видела только на фотографиях и в фильмах. Мы приземлялись в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке.

Впервые ступив на американскую землю, мы с дочерью ощущали себя, как во сне.

– Неужели это Америка? – Ванесса лицезрела воздушную гавань и, казалось, не находила разницы со своей страной.

– Видишь? – я указала в сторону сразу нескольких очень тучных работников аэродрома, туда же посмотрела дочь. – Это и есть Америка. – Страну я всегда ассоциировала с фигурами больших людей и небоскребами.

Зайдя внутрь помещения, двинулись по течению вместе с толпой пассажиров. По пути к паспортному контролю я продолжала разглядывать идущих, стоящих, говорящих работников аэропорта разных оттенков кожи, весовых категорий и комплекций. Ванесса не обращала особого внимания на людей и молча следовала за мной, рассматривая обклеенные англоязычной рекламой стены. На тот момент уровень ее английского не позволял читать и понимать смысл американских вывесок и надписей, она всего лишь узнавала знакомую рекламу.

На паспортном контроле, который внушал самый страшный ужас, нас радушно приветствовал светловолосый молодой офицер. Проверяя документы, он между делом задавал самые шутливые вопросы на английском.

– В какой штат дальше летите?

– В Северную Каролину.

– О, хороший штат, я там ни разу не был.

– Какую музыку ты любишь? – обратился к моей дочери.

– Он спрашивает, какая музыка тебе больше нравится.

– Я люблю рэп, – охотно ответила Ванесса, улыбаясь мужчине.

– Она любит рэп. – Ответила я. Наш разговор напоминал игру “Сломанный телефон”.

– О нет! Только не рэп! Я совсем не любитель рэпа, люблю попсу, – замахав рукой и улыбаясь, весело заявил мужчина, продолжая штамповать наши паспорта.

После такого расслабляющего разговора с пограничником сразу отлегло от души: “Ну, слава богу, кажется, пронесло, нас сейчас впустят на Американскую землю!”

Наконец, виза была одобрена, и – аллилуйя – мы законно пересекли границу Соединенных Штатов! Интуиция сделала вывод: как страна приняла, так жизнь дальше и пойдет, а следовательно, все у нас сложится замечательно!

Отойдя чуть подальше от паспортного контроля, я ликовала и прыгала, как ребенок, пытаясь подключить к своей радости Ванессу. Она проявляла меньше восторга, но это было объяснимо: ей не пришлось столько нервничать перед полетом, как ее маме.

Я решила набрать номер жениха и обрадовать грандиозной новостью.

– Алло, Дин? Мы здесь! Мы в Америке! – закричала я в трубку, не в силах сдержать порыв эмоций.

– Наконец-то! Как я ждал твоего звонка, любимая! Поздравляю! Как все прошло?

– Все прошло отлично! Офицер попался добрый, нас твоя страна приняла замечательно! А как ты?

– Я на работе, в редакции, попытаюсь сделать как можно больше сегодня, чтобы завтрашний день провести с вами. Как Ванесса?

– Она чувствует себя превосходно, спасибо.

– Как прошел полет?

– Это был лучший рейс в моей жизни! Я даже не мечтала о таком.

– Хорошо, любимая, я буду на связи, звони или пиши в любое время. Вечером буду встречать вас в аэропорту Роли.

Не отходя от кассы, мы позвонили родным в Иркутск, маме и сыну, и поделились радостным известием. Затем двинули огромную тележку с сумками в сторону терминала внутренних авиарейсов.

После прохождения пограничного контроля мне уже ничего не было страшно. Быстро зарегистрировавшись на рейс до столицы Северной Каролины, мы сдали багаж и пошли на новый вылет.

Все 1,5 часа в самолете до Северной Каролины мы с Ванессой спали, как убитые: отключились на взлете и разодрали глаза после приземления. Заспанные, опухшие и растрепанные, пошли к выходу, где ждал Дин.

Вот он, стоит с цветами у выхода! Я узнаю его из тысяч: голубоглазый брюнет с шапкой густых, черных волос – его видно издалека. Дин крепко сжал меня в объятиях и поцеловал:

– Ну, привет, красавица!

Потом обнял Ванессу и чмокнул в щечку.

Так, в апреле 2018 года началась наша американская жизнь.

Встреча в Каролине

Дин Адамс катил нашу тележку с сумками к парковке и, казалось, не верил своим глазам: он часто поглядывал в сторону нас дочерью удостовериться, здесь ли мы еще.

– О мой бог! Не могу поверить глазам, что вы здесь, – восклицал он. Я только ухмылялась. – Я снова заглянул в вайбер проверить, нет ли там сообщения от тебя, я так привык к мессенджеру за два года нашего общения.

Дин, счастливый, обнял меня за плечи. У меня не осталось сил на эмоции, хотелось побыстрее растянуться в кровати, но с женихом нужно было поддерживать беседу. Он так же, как и мы, волновался, беспокоился и не спал предыдущую ночь.

Мы вышли из здания аэровокзала в сумерках и направились к усеянной светом многоэтажной парковке напротив. Теплый апрельский климат Северной Каролины резко отличался от суровой атмосферы Прибайкалья. Куртки нам с дочерью больше не понадобились – они лежали на багажной тележке. Ванесса сонными, неподвижными глазами смотрела перед собой и была похожа на зомби, я пыталась выглядеть чуть бодрее и старалась поддерживать диалог с женихом.

– Как твоя мама, она знает о нашем приезде?

– О да, она ждет не дождется, чтобы обнять вас обеих.

– А как Мэтти и Люси, я надеюсь, они примут нас хорошо?

– Они тоже ждут вашего приезда и очень рады за меня. Люси ждет Ванессу, чтобы подружиться с ней.

Через 10 минут мы уже выезжали с крытой парковки, а моя дочь моментально уснула на заднем сиденье внедорожника. Я сидела на переднем кресле по правую руку от Дина. Стараясь разглядеть ночную Америку, изо всех сил раздирала сонные глаза, но меня вырубило через 10 минут. Очнулись мы только тогда, когда Дин заглушил двигатель. “Вот и наш дом! – услышала я сквозь сон.

Мы с дочерью проспали полсуток и проснулась не на утро, а ночью следующего дня. Наши биологические часы опережали Североамериканское восточное на 12 часов, из-за чего день нам казался ночью, а ночь днем.

Жених был очень понятлив: пока мы спали, успевал съездить на работу, вернуться и приготовить ужин. Ванесса и я потеряли счет времени – кажется, мы проспали целых пять дней. Мой бедный Дин перестроил режим и стал бодрствовать по ночам, чтобы мы не чувствовали себя одиноко, и ложился спать ранним вечером, сразу после работы. Как это отразилось на его работоспособности, я тогда даже не думала. Но Дин подстраивался под нас, как мог, в ущерб себе.

Мы с Ванессой смогли оценить красоту Северной Каролины на утро пятого дня. Нас окружали бело-красно-розово-бордовые соцветия шикарных кустарников, издающих невероятные ароматы. Они сплошь и рядом росли вокруг дома и в саду. Воздух из леса, который окружал дом жениха, был сказочно богат кислородом и пах неведомыми травами и цветами. Все цвело и благоухало.

Местность, где жил Дин, была пригородом маленького городка, больше напоминавшая хутор на отшибе. Соседние дома были расположены в большом отдалении друг от друга, создавалось ощущение, что мы совсем одни, в лесу. На самом деле, ближайшая бабушка-соседка жила в 300 метрах, в лесу напротив: днем она гоняла на автомобилях разных марок, по вечерам прогуливалась быстрым шагом мимо наших окон. Чуть подальше, в километре, жил кузен жениха: держал около 100 голов скота и занимался фермерским хозяйством. Остальные соседи жили в двух и более километрах.

Несколько десятков таких хуторов, как наш, и городков, к одному из которых мы относились, образовывали округ, а округа объединялись в штат. Все это мне удалось выяснить за первые дни проживания в Каролине.

Несмотря на провинциальный статус, жизнь в здешних хуторах выглядела весьма цивильно: шикарные двухэтажные дома возвышались прямо посреди леса, шоссейные дороги проходили через всю сельскую местность, а светофоры дружелюбно подмигивают водителям на каждом перекрёстке.

Во всех домах, как бы высоко в горах или глубоко в лесу они ни стояли, были проведены холодное и горячее водоснабжение, системы кондиционирования воздуха, интернет и асфальтовые подъездные дороги.

Позже, когда путешествовали в Аппалачи, мы заезжали высоко в горы по серпантину: и там тоже стояли белоснежные особняки, окруженные гектарами зелёных массивов и бескрайних холмов. И думала: «Как это они вообще туда забрались, да ещё и дом построили?» И те дома в горах были построены не абы как, а по последнему слову дизайна. Людям просто нравилось уединение с природой и жизнь вдали от цивилизации, но со всеми удобствами. А если что-то нужно, то машины в количестве 2–5 всегда под рукой, они могли тут же съездить в ближайший магазинчик в получасе езды и купить все необходимое.

Дом будущего мужа был построен его родителями в старом стиле и тянулся в длину, а не в высоту, в виде коридоров с множеством дверей и комнат: в день приезда мы с Ванессой все время терялись и не могли найти ванную комнату и спальни. Окна выходили на лес с неизвестными видами высоких деревьев, а три боковые стеклянные двери – на зеленые коротко стриженые газоны с кустарниками, которые расцветали только в апреле. Романтичность обстановки довершали выбегающие из леса белохвостые олени: каждый второй день они паслись на лужайке перед домом. По всему казалось, что мы попали в сказку про Белоснежку, где дружно сосуществовали люди и животные, и не хватало только гномов. Как могли мирно соседствовать развитая цивилизация и дикая природа, оставалось для меня загадкой.

В этом же доме раньше жила бывшая жена Дина с детьми. Мебель и стены были покрашены в черный и темно-серый тона: на вопрос “почему стены такие темные?” жених ответил, что прежняя супруга любила мрачные краски. Моя первая мысль была, что это симптом психического расстройства… Далеко ли я ушла от истины, узнаете позже.

Когда мы более-менее адаптировались к местному времени, Дин решил вывезти нас “в свет”: по плану стояло посещение будущей школы Ванессы. Вторым пунктом являлось представление семье – дочерям и матери, будущей свекрови. Моя дочь прервала учёбу в России в середине 8 класса, мы намеревались определить ее в аналогичный американский. К счастью, градация возрастов в США не отличалась от российской.

Жених, я и дочь с волнением сели в машину и отправились в город, где располагалась школа. Дорога тянулась по ровному, красивому шоссе с белыми и желтыми полосами, словно только что нарисованными. Вокруг дороги густо и близко рос лес, иногда прерывающийся на белые двухэтажные дома с балконами, окруженными цветниками. Чем дальше мы ехали, тем больше я удивлялась увиденному.

– Как в непроходимой чаще можно было построить столь роскошные здания? – задавала я себе и Дину вопрос. В ответ он пожимал плечами, потому как никогда об этом не задумывался. Дин был прав: природа Северной Каролины действительно напоминала сибирские дебри, но была пронизана развитой инфраструктурой.

Мы с дочерью во все глаза таращились на окрестности из окон автомобиля и не заметили, как въехали в низкорослый городок с аккуратными и уютными улочками.

– Почему все здания одноэтажные? У вас не бывает многоэтажных? – недоумевала я, не заметив ни одного высокого строения.

– Бывают, но в больших городах. – Дин невозмутимо крутил руль, затем повернул ко мне голову и весело подмигнул. – Это у вас там все дома многоэтажные, а расстояния короткие. А тут мы любим размах и растем вширь.

– Вот что имеется в виду под “одноэтажной Америкой”, – многозначительно подытожила я сама про себя.

Мне было интересно наблюдать за изменившимся Дином: когда мы встречались в России, он казался тихим и неприметным, говорил шепотом и боялся проходить мимо людей в форме. “Наверное, в Америке он такой же тихий”, – было мое умозаключение. Но дома, в своей стране, жених вел себя абсолютно по-другому – был смелым, громкоголосым и уверенным, это был другой человек, который нравился мне гораздо больше того, с которым познакомилась в России. Я сидела в машине по правую руку от него и заново открывала для себя.

Все здания, кафе и офисы городка состояли из одного уровня и слипались друг с другом, образовывая сплошные ряды без проемов. Вдоль дорог стройными рядами росли полуэкзотические деревья одного роста с одинаковой квадратной кроной. На каждом третьем–пятом здании развевался флаг государства. На улице не было ни одного пешехода.

Наконец, мы подъехали к одноэтажной школе. Она тянулась в длину и ширину на много десятков метров. Нас с дочерью охватило волнение – мы впервые собирались войти в учебное заведение, которое раньше видели только в голливудских фильмах.

Очутившись внутри, взгляд первым делом упал на длинный коридор с рядами шкафчиков вдоль стен. Блестящий лакированный пол отливал желтизной и отражал свет потолочных ламп дневного освещения.

– Ванесса, смотри, шкафчики как из фильмов! – Как любительница американского кино, я была в восторге от увиденного. – Встань рядом, давай я тебя сниму на камеру!

Мы проделали небольшую фотосессию, пока Дин терпеливо ждал (он всегда был очень терпелив, за что я его обожала). Дальше по коридору стоял стеклянный стенд с наградами и кубками команд школы по американскому футболу с фотографиями лучших спортсменов. У стендов пришлось задержаться на несколько минут, чтобы запечатлеть памятный момент и отправить снимки родственникам в Иркутск. “Артур и мама будут впечатлены”, – думала я, снимая школу на видео.

Вскоре мы подошли к овальному кабинету с круглым столом посередине, напоминающему конференц-зал.

– Здесь будет встреча, – заявил жених, сжимая в руке папку с документами, в которой были табель успеваемости Ванессы из предыдущего класса, российского, переведенная на английский язык, а также медицинская справка о вакцинации и копия свидетельства о рождении, тоже на английском. Причем Дин сразу предупредил, что все заботы о школе и документах он возьмет на себя, мне ничего не нужно делать.

– Хеллоу, – услышали мы приближающийся женский голос. К кабинету, широко улыбаясь, на встречу с нами шла молодая женщина в розовой блузке с папкой подмышкой. Подойдя ближе, она протянула руку: – Меня зовут Саманта, рада познакомиться.

– Я Таня, очень рада встрече.

– А это кто? – Саманта продолжала широко улыбаться белозубым ртом и обратилась к Ванессе. – Привет! Как тебя зовут?

– Она спрашивает, как тебя зовут, – перевела я дочери на русский.

– Ванесса, – с улыбкой ответила дочь, подавая руку.

Милая девушка оказалась нашим будущим завучем. Она поговорила с Дином об общих знакомых, приветливо осведомилась об успеваемости дочери в нашей стране и спросила, нравится ли нам Америка. Через 10 минут в кабинет вошел очаровательный дядечка в синем костюме и, поздоровавшись за руку с Дином, по очереди познакомился с нами:

– Меня зовут Деннис, очень приятно! – Деннис сел рядом с Самантой и тоже улыбнулся во весь рот.

Мужчина оказался директором школы. Завуч и директор после получасовой беседы очень мягко дали понять: раз девочка ни слова не понимает по-английски, ей будет трудно обучаться со сверстниками, успеваемость начнет хромать, а впереди старшая школа, решающая. С плохими оценками не светит дальнейшее поступление в вуз, а посему стоит изучить английский на языковых курсах, а осенью они возьмут ее в 8 класс. Говоря все это, мужчина и женщина без конца извинялись за причиненные неудобства и желали поскорее увидеться с нами, как только пройдет лето и наступит новый учебный год.

Уезжая, я была немного расстроена: было жаль терять 2 месяца школы. Но, подумав и взвесив, я нашла в этом преимущества: впереди целых 4 месяца, чтобы насладиться жизнью, каникулами и путешествиями, а дочь тем временем, шутя, любя, нарочно, выучит английский, на котором предстояло говорить в новой стране, в которой мы начинали жить.

Дочки Дина

После встречи в школе мы прямиком направились на школьный стадион, на котором шла тренировка девочек по футболу.

– Там будет моя дочь, сейчас я вас познакомлю, – с волнением в голосе произнес Дин, крутя баранку. Для него и всех нас это было историческим событием.

– Она занимается спортом?

– Да, она входит в сборную девочек школы по футболу. – Дин вывернул на широкое шоссе и откинулся в кресле, пока я продолжала смотреть на него сбоку. Почувствовав взгляд, любимый подмигнул и взял мою руку в свою.

“Какой неженственный вид спорта”, – подумала тогда. Но я еще не знала, какое огромное значение придают спорту американцы. От участия в спортивной жизни старшей школы зависело дальнейшее поступление в колледжи и вузы: гранты и стипендии получали не только самые умные, но и наиболее активные в спорте. Поэтому для школьников здесь важно заниматься хоть каким видом, чтобы зачлось в дальнейшем.

Мы подъехали к огромному зеленому газону с несколькими футбольными полями, атлетическими площадками и теннисными кортами. На всех площадках играли, стояли и бегали тренирующиеся школьники. Подъехав к самому крайнему, Дин вышел из машины и скорым шагом направился к толпе девочек в зеленых униформах: они были в легких летних топах с короткими рукавами и свободных шортах с белой полосой по нижнему краю. Дин рукой подозвал одну из них: вместе подошли к нам.

– А вот и Таня с Ванессой, – представил он. – А это моя дочь, знакомьтесь. – Дин пытался подбодрить дочь-подростка, которая выглядела нерешительной и несмелой: она стояла, прилипнув к руке отца, чуть опустив голову вниз, исподлобья кидая короткие взгляды в нашу сторону.

– Привет! Я Таня, рада познакомиться! – я протянула ей руку.

– Привет! Я Люси. Тоже рада встрече! – высоким и тонким голосом произнесла девочка и смущенно протянула руку в ответ. У Люси был такой же южный говор, как у отца. Яркий румянец покрыл ее щеки после рукопожатия.

– А это Ванесса, – произнес Дин, – она еще не говорит по-английски, но скоро начнет.

– Хеллоу! – смогла сказать моя дочь. Люси и Ванесса приобнялись.

15-летняя дочь Дина была похожа на него: одинаковые с ним овал лица, форма носа, бровей и губ, очень белая кожа и длинные ноги. Она обладала широкой костью и была склонна к полноте. Добрым нравом и спокойным характером тоже уродилась в Дина, поэтому была его любимицей.

Люсильда захотела поговорить с отцом наедине и отозвала его в сторонку, они отошли на три метра. Она жила с матерью и училась в 9 классе, Дин с ней виделся нечасто, поэтому скучал и при каждом удобном случае старался навестить в школе или на стадионе. Девочка бросала в нашу сторону незаметные взгляды и что-то спрашивала у Дина; если наши взгляды пересекались, она смущенно отворачивалась.

Позже Дин передал, что дочь до жути стеснялась, но мне она не показалась застенчивой, или, может быть, я так и не разобралась в ее характере. Она и в дальнейшем не переступила черту неловкости: как бы я ни пыталась подружиться и поговорить по душам, замыкалась и не шла на контакт, хотя с ровесниками, и даже с Ванессой, была довольно общительной. Мне казалось, что виной тому ее негативное отношение к новоявленной жене отца, навеянное матерью, но Дин всякий раз убеждал, что Люси чрезвычайно стеснительная девушка.

Я подошла к Дину и Люсильде и попыталась поучаствовать в беседе, но разговор не клеился: его дочь совершенно не понимала мой русский акцент, а я не улавливала ее южный говор.

– А где Матильда? – спросила я у жениха. – Я думала, она тоже будет на стадионе смотреть игру младшей сестры.

– Она сегодня не сможет приехать, у нее работа, я вас позже с ней познакомлю, – заверил жених.

Со старшей дочерью Дина мы познакомились намного позже, через несколько месяцев: она сознательно игнорировала наш с Ванессой приезд в Штаты и под любым предлогом отклоняла просьбы отца приехать познакомиться.

Первая встреча с Мэтти произошла в нашем доме: она заехала забрать кое-какие вещи и ноутбук. Внешне совершенно не походила на Люси ни лицом, ни фигурой. Костлявая, худая спина с выпирающими лопатками и невысокий рост отличали ее от ширококостной младшей сестры. Голос тоже был непривычно высоким и писклявым. “Наверное, похожа на мать”, – подумала я тогда.

Мэтти были улыбчива и приветлива и расположила к себе своим “кротким” нравом, как мне показалось, но я сильно ошибалась, в чем убедилась позже. Через 15 минут, забрав ноутбук, она, мило улыбнувшись, попрощалась и укатила на своем маленьком джипе.

Так я познакомилась с дочерьми будущего мужа. Тогда мне показалось, что мы замечательно поладим и найдем общий язык.

Будни

Потянулись наши американские будни. Несколько месяцев подряд я все никак не могла понять южный диалект Дина, в такие минуты мы продолжали переписываться в вайбере. Только через сообщения доходил смысл сказанного. Я сокрушалась, что теперь не смогу улучшить английский, а телевизор не смотрела, так как американская речь казалась слишком быстрой.

Дальность расстояний до пунктов назначения не укладывалась в голове, поэтому нередко в первое время я пытала Дина вопросами:

– Могу ли я пешком сходить в магазин?

– Нет, до него далеко.

– А на велосипеде?

– Тоже далеко, целый час придётся крутить педали.

– Может быть, на автобусе смогу доехать?

– Здесь нет автобусов.

– А такси?

– И такси тоже нет.

Мне долго не верилось, что Дин говорит правду: “Наверное, шутит. Ну, ничего, скоро все равно расколется”.

Для меня стало целым открытием, что в провинциальной Америке нет общественного транспорта и проторенных пешеходных дорог, а в маленьких городах нет даже такси.

После 40 лет жизни в российской глубинке, где повсюду приходилось топать на своих двоих, длительное время не могла привыкнуть к местным порядкам, переживая за отсутствие движения и ежедневных прогулок по улицам.

Через пару недель после приезда я попросила мужа отвезти нас с дочкой в город, чтобы прогуляться неспешным шагом по вечерним аллеям, посмотреть на публику, показать себя…⠀

На улицах нашего городка не оказалось никого. Только одиночные машины проезжали иногда мимо и освещали фарами проезжую часть. На нас лупились из всех автомобилей, будто увидели ненормальных, попавших в неположенное место. Кое-где встречались собачники, но ни одного пешехода, что стало для меня шоком и жирным минусом Америки. ⠀

По прошествии времени я привыкла к местному быту. Меня уже не удивляло, что родители повсюду возят детей на машинах: в гости к другим детям, в кинотеатры, на шоппинг, в кафе, парки и рестораны, в школу и из школы. Удивил уровень благосостояния американцев: во всех дворах стояло по 4–5 машин, причем каждому члену семьи принадлежало больше одной.

Я, не водившая автомобиль в России, была совершенно не готова к такому повороту событий, меня продолжал возить Дин, которому это доставляло большое удовольствие. Мы планировали получение мною прав, но где-то в будущем, а пока наслаждались совместными поездками.

Мы с дочерью удивлялись каждому необычному, на наш взгляд, строению, городу, ферме, хутору на отшибе, роскошному дому в чаще леса и сравнивали увиденное с кино.

– Смотри, городок точно как в сериалах!

– Ой, погляди, а там студенческая вечеринка снаружи двухэтажного дома с бассейном – точь-в-точь как в фильмах!

– А вот дом как из “Гарри Поттера”!

– Ой, магазинчик на заправке, как из боевика, сейчас въедет грузовичок с вооруженными головорезами в кузове.

Реакцией жениха на наши восторги была легкая ухмылка. Он давал нам время насладиться видами и сфотографироваться у интересных мест и никогда не торопил – своими выдержкой и терпением все больше очаровывал и влюблял. Дин раскрывался как истинный джентльмен старой закалки: открывал дверь, подавал руку, пододвигал стул. По улице мы с ним ходили исключительно за руку или в обнимку, смотря друг на друга: нам нравилось выражать близость через телесный и зрительный контакт.

Прошло больше месяца в эйфории и впечатлениях от нового места жительства. Дин и я продолжали изучать и узнавать друг друга. Знакомство по интернету и переезд в другую страну к практически незнакомому мужчине, которого ты видела в реальной жизни один или два раза (в нашем случае три), – всегда риск для обоих. Может оказаться, что муж – садюга и психопат, а может – жена “голддиггерша” и обманщица. Но нам в этом отношении повезло: жених оправдал самые светлые ожидания и не разочаровал ни в чем, а Дин сказал, что никогда не думал, что семейная жизнь может быть настолько счастливой.

Еще одно легкое переживание я испытала по незначительному и смешному по прошествии лет поводу – я боялась показаться перед ним без макияжа. Дин ни разу не видел меня ненакрашенной, хотя встречались в России три раза. В течение долгих лет я жила без мужчины и подзабыла, какова она, семейная жизнь. Мне казалось, привыкший видеть меня с ярко накрашенными глазами и губами, Дин обманется в надеждах, увидев естественное лицо.

Каждое утро в течение первой недели я старалась быстро нанести карандаш на глаза и брови, а до тех пор не выходила из комнаты. Мне казалось, что только с нарисованным лицом я привлекательна. Как я ни пыталась оттянуть момент показа истинной себя, это должно было случиться, и одним воскресным утром, когда жених не был на работе, вышла из спальни без мейка.

– Доброе утро! – Я старалась не смотреть на него и отводила взгляд в сторону. Дин сидел в гостиной на софе и читал что-то в телефоне. При виде меня он просиял, поднялся и подошел.

– Доброе утро, милая! Как ты спала? – тепло произнес он, как обычно, улыбаясь одними глазами, потом нежно поцеловал в щеку и лоб. – Ты такая красавица! – Он схватил меня за талию, поднял в воздух и закружил вокруг себя.

“Неужели он правда не заметил или из вежливости не замечает?” – засомневалась я.

– Ну что, попьем твой фирменный чай с молоком? – подмигнул жених.

– А что, ты тоже будешь? – от удивления я раскрыла рот и забыла, что надо стесняться.

Я привезла с собой из Сибири несколько пачек черного чая, потому что была предупреждена, что листового или гранулированного в Америке не найду. И как же он пригодился, нет слов! Ни в одном магазине я за первые месяцы не видела рассыпного чая, был только пакетированный с фруктовыми ароматами.

– Я постараюсь выпить маленькую чашечку. – Мой американец решил пристраститься к сибирской привычке, но пока плохо получалось. – Налей мне, пожалуйста, чуть-чуть, в самую маленькую чашечку, какую найдешь. Только без молока, прошу, и не горячий. – Через 5 секунд добавил: – И как вы пьете такой горячий чай? На улице от жары можно растаять. То ли дело кола со льдом!

– Ваша кола со льдом – это же сода, как ты пьешь столько много соды? Это же вредно для организма!

Любой разговор про еду в первое время переходил в дебаты: я утверждала, что американская привычка питаться вредна для здоровья, Дин соглашался, но менять собственные пристрастия не торопился.

В итоге я забыла, чего стеснялась, а будущий муж так и не заметил отсутствие макияжа. Тогда и много раз позже я убедилась, что ему абсолютно безразлично, накрашена я или нет, при параде или после душа, спросонья или заспанная, красивая или некрасивая – он обожал меня любую.

Ревность

Дин казался очень покладистым и спокойным. О его ревности я узнала случайно. После месяца, полного впечатлений, мне захотелось записаться в тренажерный зал. Фигуру в спортивной форме я поддерживала всю жизнь и по приезде в Америку стала скучать по залу. Дин после работы должен был 3–4 раза в неделю ездить на командные соревнования штата и делать репортажи с места событий А так как спортзал находился в 10 минутах езды от дома, то только муж мог туда возить. Возвращался с матчей поздно, после 9 вечера, поэтому я не представляла, как с таким графиком мы сможем вместе посещать тренажеры. Нужно было придумать какой-то выход.

– Дин, а не записаться ли нам вдвоем в тренажерный зал? – начала я наш разговор.

– Да, запишемся, дай мне немного времени, у меня на этой неделе завал на работе.

– Хорошо, а когда сможем?

– Может быть, через две недели.

– А может быть по пути на работу ты будешь отвозить меня и оставлять на пару часов, а потом забирать?

– Что-о? – От хладнокровия Дина не осталось и следа. – Ты хочешь пойти туда одна?! – Он вытаращил на меня глаза и уставился, как будто только что предложила ограбить и убить человека. Мне стало не по себе.

– А что я такого сказала? – недоумевающим взглядом смотрела на жениха и не могла понять, в чем моя вина.

– Ты хочешь сказать, что ты одна пойдешь в тренажерку, чтобы флиртовать с мужчинами?

– Что-о? – теперь настала моя очередь удивляться. – Что за бред ты несешь?

Всколыхнулись давно забытые чувства маленькой, удобной, зависимой от мужчины “терпилы”, которая выносит издевательства только потому, что “так положено”. Я не понаслышке знала, что такое абьюзивные отношения, и первой мыслью было бежать от психа, коим окрестила Дина.

“Вот она, обратная сторона медали замужества с иностранцем. – Я была шокирована и разочарована. – Неужели он только что показал истинное лицо?” Охватила смутная тревога, что если Дин на самом деле патологический ревнивец, то я ошиблась в выборе второй половины, а это перекрывало все светлое, что было между нами, и ставило крест на будущей семейной жизни.

Весь остаток дня я переживала по поводу обернувшегося дьяволом жениха. Пускать на самотек ситуацию не собиралась, тем более, не давала повода относиться пренебрежительно. Нужно было срочно поговорить, пока не поздно, и расставить все точки над “и”.

Я долго сидела одна в спальне и не решалась начать диалог. “Как мне это сказать? Сделать вид, что я обижена, и надуться или продолжать общаться? Мы ведь взрослые люди, надуваться – это как-то по-детски. Но он должен понять, что был не прав, и со мной так нельзя, иначе потеряю цену в его глазах”. – Я вела внутренний монолог и, наконец, решилась.

– Дин, ты можешь подойти ко мне, пожалуйста? – Я вошла в гостиную, где он сидел, и позвала в спальню. Ванесса находилась в своей комнате, смежной с гостиной, и не хотелось, чтобы она слышала наши разборки.

Было видно, что Дина тоже мучает неизвестность, потому что это была наша первая ссора. Он нервно поднял на меня глаза, понимавшие, что ничего хорошего не услышит, молча встал и двинулся в спальню. В его теле, походке, движениях чувствовалось напряжение, он явно страшился предстоящего разговора и ощущал вину.

– Мне не понравилось, как ты сегодня со мной разговаривал, – медленно начала я и посмотрела ему в глаза, будто учитель спрашивает урок у ученика, я находилась в доминантном положении. – Что это было, ты можешь объяснить?

– Да. Ты захотела одна, без меня, ходить в тренажерный зал. Ты знаешь, для чего туда ходят женщины по одному? – стал оправдываться Дин.

– Чтобы качаться на тренажерах.

– Нет, чтобы цеплять мужчин! Все американки делают это. – Дин распалился и пытался умалить свою вину. Он старался говорить быстро и применял тактику “лучшая защита – нападение”.

– Во-первых, я не американка, – парировала я. – Во-вторых, я хочу ходить в тренажерный зал, и меня не волнует, что там делают американки. Я не заслужила такого пренебрежительного отношения к себе. В чем ты обвиняешь меня?

– Я не обвиняю, – почти испуганно сказал Дин. Мне казалось, он уже жалеет о выходке. – В наши тренажерные залы все женщины ходят знакомиться, – повторил он и больше не находил слов.

– Значит, ты считаешь, что я хочу познакомиться с кем-то, не прожив и месяца с тобой?

– Я так не считаю, – продолжал оправдываться жених. По дрогнувшему голосу поняла, что он начинает сомневаться в своей правоте.

– Объясни мне, пожалуйста, почему я должна хотеть с кем-то познакомиться, если у меня есть ты?

– Я не знаю… – Дин пожал плечами и всем видом показал, что желает быстрейшего окончания разборок. Он смотрел куда-то в сторону.

– Своими обвинениями ты унижаешь меня и делаешь несчастной. Так как мы решим этот вопрос? – Мой голос прозвучал очень жестко. Я почувствовала, что Дин испугался за наше будущее, я вела себя решительно и из хохотушки превратилась в железную леди.

– Прости меня, любимая, – внезапно произнес он, глядя на меня грустными глазами. – Я был не прав и постараюсь никогда больше так глупо себя не вести.

С его понурого облика считывалось, что на секунду он представил мой отъезд в Россию, наше расставание и прощание – и ему стало страшно. Печальное лицо выглядело несчастным: кончики губ опущены, брови приподняты домиком, глаза смотрят снизу вверх.

Мне стало жаль любимого, и чуть было не обняла его, но вовремя остановилась: не хотелось сразу мириться. Нужно было выдержать паузу, иначе мой ультиматум не имел смысла. Снисходительно произнесла:

– Хорошо, я прощаю тебя. Но я не в настроении разговаривать.

Дин пытался подойти, заговорить, несколько раз трогал за плечо, но я безжалостно молчала.

Я выдержала паузу до утра следующего дня.

– Доброе утро! – сказала я ему перед работой, но все еще выдерживала холодный тон.

– Доброе утро! – Дин не надеялся, что и сегодня заговорю.

Наши глаза случайно встретились – его светлые и мои темные, вернее, я хотела, чтобы встретились, потому что задержала на нем взгляд: мы оба не удержались и широко улыбнулись. Затем подошли друг к другу и крепко обнялись, словно встретились после долгой разлуки. Я с силой обвила руки вокруг его талии и положила голову на широкую грудь, Дин крепко обхватил руками мои плечи. Мир после ссоры вызвал самые радостные эмоции – улыбки, смех, шутки друг над другом. Мы уладили конфликт и снова были счастливы.

С тех пор мы ни разу серьезно не ссорились, хотя он продолжал ревновать, но так как поводов я не давала, Дин быстро успокаивался.

Я разрывала все шаблоны о женщинах, которых он знал прежде: после первого брака не верил ни одной из них и не собирался в ближайшем будущем иметь близких отношений, но мне стал доверять безмерно. Больше Дин не устраивал сцен ревности и доказал на деле, что более преданного, чистого душой, верного и любящего мужчины нет на свете!

Дом

Мы жили посреди шикарного леса, настоящего заповедника. На третий день нашего пребывания в Штатах я увидела целую семейку оленей, пасущихся перед окнами. Они мирно щипали травку, дружно вскидывая головы на каждый шорох, и, казалось, не обращали внимания на близость к человеческому жилью и присутствие собак на газоне.

Моему и моей дочери восторгу не было предела: мы, увидев их в такой близи, в надежде ещё больше приблизиться к чуду природы, с радостными воплями бросились на улицу, распугав всех парнокопытных. Я считала этот случай встречи с дикими животными единичным, пока вскоре не обнаружила, что олени в Америке частые гости на улицах: во дворах, на газонах, шоссе, в парках. Нередко эти красивые создания становятся жертвами дорожно-транспортных происшествий, внезапно выскакивая перед несущейся машиной, как в голливудских фильмах про вампиров.

Возле нашего дома также жила целая дюжина зайцев, которые носились по лужайкам, как домашние собаки. По ночам, особенно в дождь, из леса, в котором мы жили, доносился громкий хор лягушек: тысячи земноводных громко и в такт не квакали, а орали во все горло, размножаясь и откладывая яйца. Это не было похоже на обычное кваканье, которое удавалось слышать по телевизору, это был ор, напоминающий блеяние в унисон тысяч овец в отаре.

Еще одним шоком для нас с Ванессой стала встреча с ядовитыми змеями, которые свободно ползали по траве, поэтому газоны коротко стриглись, чтобы предотвратить опасность столкновения с ними.

В доме было слишком тихо, непривычно после автомобильного шума нашего российского, хоть и небольшого, поселка. Мимо, по шоссе, изредка проезжали машины, одна в час, во все остальное время в нашей местности была гробовая тишина, если не считать шума ветра и пения птиц.

Нам с дочерью недоставало городской суеты, мы заскучали в первое время без шума машин и запаха бетона. Вероятно, всему свое время: люди, живущие в “каменных джунглях”, предпочли бы тишину нашего хутора, мы же с Ванессой, не жившие среди небоскребов, стремились в город. Мне хотелось переехать в более густонаселенное место с трафиком и живыми людьми, чтобы можно было посещать магазины, салоны и тренажерные залы пешком. Но увы, пешком здесь ничего нельзя было посетить даже в городах – все расстояния были огромными, а общественного транспорта в глубинке не было.

Темно-серые и синие стены в доме мне определенно не нравились, они давили. Находясь в таких стенах, я чувствовала себя если не пациентом психиатрической больницы (там стены все-таки белые), то заключенным тюремных казематов. И что заставило бывшую жену так поизголяться над домом, оставалось для меня загадкой. Как доказано учеными, цвет окружения и наличие естественного освещения играют большую роль на настроение и самочувствие людей. Следовал вывод, что с таким раскрасом стен депрессия и нестабильное настроение у домочадцев будут обеспечены, что в общем-то было правдой: бывшая, со слов жениха, устраивала в этом доме дикие скандалы и истерики. Терпеть такое издевательство над психикой не хотелось, и я выразила желание напрочь перекрасить все в светлые тона.

На всех окнах висели белые горизонтальные жалюзи, давно покрывшиеся пылью, их редко открывали. Весь дом будущего мужа напоминал замок Дракулы: темный, без единого лучика света, без живой души.

В течение трех месяцев я беспрерывно, каждый день, меняла стены в персиковые, нежно-желтые, бежевые и белые цвета. Гостиная, спальни, коридоры и все двери приобрели более веселый вид. Я содрала жалюзи, перемыла все окна, стены и потолки и пустила в дом солнечный свет, который погас два года назад с уходом младшей дочери после разрыва с ее матерью. На окна мы с Дином повесили шторы, выбор которых был весьма скуден в местных магазинах: это были узкие полоски ткани, которые лишь отдаленно напоминали шторы.

Еще три последующих месяца я доделывала и переделывала ремонт, если находила огрехи. Из дома я распорядилась вынести весь ненужный хлам, лишние столы, мебель, предметы обихода и прочий мусор. Хотелось очистить жилище от малейшего напоминания и энергетики той женщины, которая когда-то сломала жизнь Дину. После генеральной уборки и ремонта стало легче дышать не только физически, но и морально: теперь ничего не напоминало о прошлой жизни жениха.

Дом принадлежал его матери, Мелани. Все, что его окружало – сотни гектаров земель, прилегающий лес с протекающей рекой, надворные постройки, еще пара-тройка родовых домов, поля и угодья с урожаями сена и зерновых в радиусе нескольких километров, сдаваемых в аренду фермерам, – принадлежало семье мужа, а точнее, было записано на свекровь. В случае ее смерти прямыми потомками являлись Дин и Луи (Луи – младший брат Дина, жил в соседнем городе с женой и детьми, но не был близок к матери и брату; они виделись лишь по большим праздникам). Но старушка не спешила переписывать имущество на сыновей: наверное, планировала жить вечно.

Свекровь

Мелани была 74 лет от роду и лихо гоняла на машинах разных цветов и марок, которые меняла, как перчатки. Родной отец Дина давно умер, а престарелый Фредди был ее вторым мужем. На ранчо свекрови и Фредди был целый парк автомобилей, которые они продавали на аукционах. Это было их бизнесом, а по совместительству хобби, за счет которого старики жили и содержали целый двор рабочих. Кроме этого, у 90-летнего мужа свекрови имелись еще несколько фирм в разных сферах, которые приносили пассивный доход.

Старики жили в трехэтажном добротном деревянном особняке на огромном участке земли в несколько сотен гектаров. В огороженных маленькими заборами полях паслись их собственные ослики и коровы, которых они растили и продавали молочным и мясным фермам. В широком деревянном гараже из бруса стояли многочисленные антикварные и современные автомобили на продажу и в личное пользование. Весь двор был усеян разного рода машинами, тракторами, газонокосилками, сеялками и прочей техникой.

Мелани была рада мне. Приехала к нам на красном кабриолете с откидным верхом, чтобы встретить невестку с новой внучкой. Она была маленькой и тщедушной женщиной с короткими седыми волосами. В любое время дня и ночи, в любую погоду и время года она носила молодежную кепку с длинным козырьком, брюки свободного покроя и спортивную обувь. При виде нее не укладывалось в голове, как такая миниатюрная женщина, на голову ниже меня, могла родить богатыря Дина. Она быстро ходила мелкими шажками и вела активный образ жизни: писала картины, давала частные уроки по изобразительному искусству (в свое время выставляла картины в художественной галерее), занималась вместе с мужем его бизнесом и, в свободное от бизнеса время, ездила подрабатывать бухгалтером на предприятии.

Мелани кинулась горячо приветствовать нас: сначала обняла и поцеловала меня, затем Ванессу.

– Здравствуй! Добро пожаловать в наш дом и нашу семью, – молвила она на южном наречии, которое было еще труднее разобрать, чем выговор Дина.

– Здравствуйте! Большое спасибо, – расплылась я в улыбке. – Проходите в дом!

Мои попытки “угостить чаем” и накрыть на стол, как принято у нас, не увенчались успехом – свекровь вежливо отклонила приглашение. Дин позже объяснил, что надо предложить напиток со льдом, тогда мало кто откажется. За стол тоже можно было не звать – никто не будет есть домашнее блюдо, когда кругом полно кафе и ресторанов. Так что с тех пор ни с кем из американцев я больше не стремилась “попить чай”, а скромно предлагала воду или колу из холодильника.

Мелани была очень рада мне, особенно гордилась моим врачебным образованием и хвасталась перед всеми “крутой” снохой. Она была весьма словоохотлива и по воскресеньям ездила в сельскую протестантскую церковь, где две дюжины таких же бодрых старушек обсуждали последние новости городка и обсасывали местные сплетни. Сельская церковь в провинциальной Америке – то же самое, что бабушки на лавочке на постсоветском пространстве.

По звонку сына, если Дину что-то было нужно, Мелани срывалась из постели и ехала выручать. Шубутная и отзывчивая женщина бежала на помощь при первом зове.

Она была очень недовольна предыдущим браком Дина и прыгала от счастья, что сын, наконец, нашел меня и обрел радость жизни. Если нужно было забрать меня из какой-либо точки города или Ванессу из школы, а Дин не мог этого сделать, он звонил матери – и она приезжала незамедлительно. Казалось, что свекровь только и сидит на телефоне, чтобы отозваться. В то же время, живя в 7 минутах езды от нас, она не вмешивалась в семейную жизнь сына и никогда не появлялась на пороге дома без повода: мы к ней ездили сами, и было это раз в 3 месяца.

Бракосочетание

Виза невесты подходила к середине своего срока, ее дают на 90 дней: если не женишься в этот срок, нужно выезжать из страны, чтобы не числиться нелегалом. Дин не спешил подавать заявление в ЗАГС, а время неумолимо бежало. Я решила напомнить о поджимающих сроках на случай, если он забыл.

– Дорогой, ты знаешь, нам надо поторопиться с женитьбой. Моя виза истекает в июле, а сейчас уже начало июня.

– Как? Так быстро? Я совсем забыл о твоей визе, дорогая, прости. Я ослеплен любовью, поэтому время с тобой так быстро летит, – перевел все в шутку любимый, но принял к сведению мои слова.

Мы шутили и смеялись по каждому незначительному поводу, на душе было легко и свободно, хотелось летать и прыгать от счастья. Я заметила, что стала лучше выглядеть: мелкие морщины на лице разгладились, глаза заискрились и стали излучать свет. Будущий муж чувствовал себя довольным и счастливым и получал кучу комплиментов от старых знакомых о том, что стал выглядеть моложе и свежее. Мы оба парили, как на крыльях.

– Я сегодня же встречусь с пастором церкви, в которой наметил наше бракосочетание, и все узнаю. – Дин прямо поутру в воскресенье поехал в божий дом, пока я придумывала нам легкий завтрак.

Через час он уже вернулся и молвил:

– Я договорился. Пастор Эван хотел бы встретиться с нами обоими завтра, чтобы обсудить детали венчания и поговорить с тобой. Поедем в кафе к 12.00 часам.

– Дин, я как-то даже заволновалась. А что он у меня будет спрашивать?

– Ничего особенного, он лишь хочет с тобой познакомиться. – Жених улыбался каждый раз, когда видел мое серьезное лицо. – Ты такая привлекательная, когда волнуешься или злишься. – Он всегда находил повод, чтобы сказать что-нибудь приятное, затем обнял и поцеловал в висок.

Мы договорились, что никаких торжеств, пышных церемоний и белого свадебного платья не будет, из приглашенных будут только самые близкие друзья. А отметим знаковый день после церкви скромно, вдвоем.

Назавтра жених привез меня в какое-то кафе, в названиях которых я не разбиралась, Ванесса осталась дома. За одним из столиков сидел бородатый мужчина с густыми и длинными, до плеч, волосами с проседью, в коричневом костюме с выглядывающим воротом светлой рубашки. Мне было жутко любопытно увидеть вживую американского пастора. Заметив нас, он просиял и протянул руку:

– Меня зовут Эван Мерфи, приятно познакомиться. – Затем он пожал руку моему спутнику.

– Я Таня, рада взаимно. – Мы уселись на стулья за столом напротив него. Дин пошел заказывать напитки.

– Как давно вы в Америке? – начал разговор Эван, его глаза излучали теплый, я бы сказала, божественный свет. – Нравится вам тут?

– Мне здесь очень нравится! Здесь зелено, красиво, уютно, люди приветливые и улыбчивые. Я приехала 1,5 месяца назад.

– Всего? Так вы ничего еще не видели?

– Нет, у нас все впереди! – с гордостью заявила я, обменявшись взглядом с подошедшим Дином, который принес газированную колу со льдом.

Пастор и суженый немного о чем-то пообщались, вспомнили общих знакомых, затем священник обратился ко мне:

– Знаешь ли ты, дитя мое, что ты на пороге большого события? Брак – это священное таинство, данное свыше, два любящих сердца объединяются на небесах, их союз скрепляется самим богом. Готова ли ты к столь серьезному шагу в твоей жизни?

– О да, я готова. Я прилетела сюда за 8 тысяч миль, к Дину, и я знала, на что шла.

– Тогда я спокоен. Я должен был встретиться с вами обоими и провести подготовительную работу, это непременное условие моего служения. Я назначаю вам дату – 7 июня, через 5 дней. Бракосочетание начнем в 12.00. До встречи!

Через 5 дней Дин, Ванесса и я подъехали к лютеранской сельской церкви к назначенному времени: я в красном облегающем платье, жених в темно-сером костюме, дочь – в белом летнем наряде. Во дворе на парковке уже стояло около 10 машин наших родственников и друзей. Сама парковка отличалась широтой и размахом, белая разметка была такой яркой и свежей, будто только что нанесена на асфальт. Божий дом вновь напомнил американские фильмы, где сельские церкви всегда выглядят одинаково: стены из красного кирпича, треугольная крыша, большие белые колонны у входа и огромная входная дверь.

Мой жених, будучи весьма стеснительным по натуре, сильно волновался и вытирал пот со лба перед дверью святилища, меня тоже охватил нешуточный мандраж. Спокойствие хранила только моя дочь, единственной функцией которой было сидеть и наблюдать за церемонией из зала. Я, как могла, подбадривала Дина:

– Не волнуйся, дорогой, там только твои близкие, и их мало. Давай, вперед, открывай дверь.

Дверь была высокой и массивной, с толстой вертикальной ручкой. Перекрестясь в душе, жених отворил врата святого дома – и мы втроем предстали перед публикой. Все, кто сидел, тут же встали и пошли навстречу: это были мать Дина, без пяти минут моя свекровь, ее муж Фредди, приятель с работы с дочкой Ванессиных лет, три близких друга Дина, младшая дочь Люси со своим новым парнем Роном, и, собственно, сам пастор, Эван Мерфи. Друг с фотокамерой сразу “щелкнул” нас на память, он по дружбе согласился стать нашим фотографом в этот день.

Старшая дочь Дина, Мэтти, не появилась даже в такой важный для отца день, выражая таким образом антипатию ко мне.

Внутри было все, как в лучших традициях Голливуда: высокие потолки, два ряда длинных сидений, разделенных посередине проходом, пол сплошь устлан красным ковровым покрытием. Прямо напротив массивного входа возвышался алтарь.

Святой отец поднял руку и попросил тишины. Гости расселись по скамейкам. Мы с будущим мужем встали у алтаря по обе стороны от священника перед нашей небольшой аудиторией.

Я чувствовала на расстоянии, как Дин нервничал и был напряжен, он не мог расслабиться. Гости с интересом разглядывали меня, так как до этого встречали всего один раз, а кто-то не видел ни разу.

Эван завел речь, которая звучала, как в американских фильмах: “Иисус Христос напоминает, что в начале Творец сотворил нас мужчиной и женщиной и сказал: посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей; и двое станут одной плотью…”

Речь продолжалась около 20 минут. Я с трудом понимала божественные изречения, многих слов из которых никогда не было в моем английском лексиконе. Далее услышала: “Вы можете обменяться кольцами”. Я заметила легкий тремор в руках Дина, лоб покрылся капельками пота, лицо покраснело: “Хоть бы не выронил колечко”, – успела подумать я. Мне хотелось успокоить родного человека, прижать, обнять, защитить, но церемония не позволяла вольностей. Через минуту золотое украшение красовалось на безымянном пальце моей левой руки, а через две – на пальце Дина.

Святой отец продолжил: “А теперь властью, данной мне как служителю Евангелия, и в соответствии с законами штата Северная Каролина, я объявляю вас мужем и женой. Жених, вы можете поцеловать невесту”.

Гости в церкви захлопали, только Дин смутился еще больше: он чмокнул меня в щеку, а я для верности прикрыла наш невинный поцелуй ладонью руки. Друг с камерой непрерывно фотографировал. “Я рад впервые представить вам мистера и миссис Адамс”, – заключил процесс пастор.

Вечером того же дня мы втроем – Дин, я и Ванесса – отправились в тихий и уютный ресторанчик отметить наше событие, там же к нам присоединились наш фотограф и еще двое друзей. Так началась наша семейная жизнь в качестве официальных мужа и жены Адамс.

Глава 5. Дин Адамс

Жизнь до меня

Пришло время рассказать о муже и его прошлой жизни. Что же его сподвигло так возненавидеть местных женщин и искать жену за тридевять земель?

Широкоплечий и крупный, когда-то он был спортсменом и капитаном сборных команд по популярным в Америке футболу и бейсболу, занимался тяжелой атлетикой и в молодости работал моделью для спортивных журналов. Фотографиями его голого торса были увешаны тренажерные залы страны. И даже по прошествии многих лет мышцы Дина выдавали бывшего атлета. Мне нравилось ощущать себя маленькой, хрупкой и надежно защищенной рядом с ним.

Будущий муж был журналистом со стажем – проработал репортером и спортивным редактором в окружной газете более 20 лет. В близлежащих округах его знали все от мала до велика, поскольку в свободное от работы время занимался тренировкой старшеклассников и студентов университетов – подготавливал к участию в командных видах спорта. Его ученики беспрестанно выигрывали призовые места в соревнованиях. А по вечерам Дин Адамс занимался бизнесом – вкалывал в кафе, хозяином которого был, чтобы прокормить ненасытную женушку с дочерьми, требовавшими все больше и больше денег.

Позже я сделала вывод, что дочери относились к отцу весьма иждивенчески, указывая на потребности и не интересуясь им. Дин, как отличный отец, стремился к тому, чтобы дети ни в чем не нуждались, и угождал по каждому пустяку: хочешь съездить на концерт рок-звезды – пожалуйста, вот тебе деньги на билеты, желаешь прокатиться на лимузине – ради бога, сейчас наймем, нравятся дорогие шмотки и косметический набор за 1000 долларов – нет проблем, покупай. Ему попросту предъявляли список требований: “отвези в бассейн”, “увези к подружке”, “забери от парня”, “купи это”, “привези то”.

Никто не интересовался самочувствием, здоровьем и тем, жив ли он. Дин был личным извозчиком дочерей и их подруг все школьные годы, в то время как супруга, имевшая пару-тройку личных автомобилей, наслаждалась пивом в обществе приятельниц и весь день готовилась к ночному походу в клуб.

Во время виртуального общения на сайте, когда между нами сложилось полное доверие, Дин как-то спросил моего мнения насчет отношений в юном возрасте, чувствовалось, его беспокоил этот вопрос.

– Как ты относишься к ранним отношениям между девочкой и мальчиком?

– Я считаю это абсолютно неприемлемым и неприличным, – ответила я в духе человека, воспитанного Советским Союзом.

– Спасибо тебе большое, дорогая! – неожиданно поблагодарил меня жених. – Мне было так важно знать твое мнение!

– Насчет чьих отношений ты спрашиваешь?

– Насчет моих дочерей.

– А ты им говорил, что ты против?

– Конечно, говорил.

Сильно удрученный Дин рассказал, что старшая дочь заимела мальчика в 11 лет, а их мать одобряла ранние связи и сама возила девочку на встречи. На протесты отца мать и дочь возражали: «Ты отсталый и ничего не смыслишь в жизни”.

Младшая дочь по примеру старшей тоже нашла бойфренда с младых ногтей, чем снова сильно опечалила Дина, а мать всячески одобряла дочь.

– А я уже думал, неужели я и правда такой отсталый и чего-то не понимаю в жизни, – успокоился любимый.

– Ты зрелый и правильный отец, ты все делаешь верно, – убедила я его.

– Мне теперь так хорошо на душе, что ты разделяешь мою точку зрения. – Дин сложил руки в молитве во время разговора в скайпе. – Я так жалею, что не ты мать моих дочерей!

Эту фразу “Я жалею, что не ты мать моих дочерей!” Дин повторял многократно – и тогда, во время переписки, и позже, когда жили вместе. К фразе он добавлял: “Насколько лучше они могли быть, если бы их матерью была ты!”

Для меня это была высокая оценка как женщины, матери, жены, и я действительно жалела, что мы не встретились с Дином раньше, в молодости, лет 20 назад. Сколько чудесных мгновений могли бы испытать, будь нам отведен столь долгий срок!

Дин был превосходным отцом, я не встречала подобных никогда прежде. Он отдавал детям всего себя без остатка, с самого рождения проводил с ними 24 часа 7 дней в неделю, кормил, заботился, ухаживал, угождал. Мог часами ждать, пока дочки и жена шопились по магазинам, ездили по друзьям, тусовались на вечеринках, и ни при каких обстоятельствах не роптал. Ему доставляло удовольствие приносить радость родным. Сам же тем временем выкладывался на трех работах: с утра в редакции газеты, в обед на репортажах со спортивных полей, по вечерам занимался бизнесом, а по выходным – коучингом юных спортсменов. Он не видел отдыха и не брал отпуск по 7 лет. Приходя домой, проводил свободное время с детьми.

На заре семейной жизни Дин Адамс пытался получить второе образование – юридическое, как раз чтобы учиться вместе с другом, о котором напишу ниже. Тот друг благополучно получил степень магистра права и вскоре стал преуспевающим адвокатом, а еще позже окружным судьей. Дин мечтал об адвокатской карьере всю жизнь, но, по иронии судьбы, был женат на необразованной, распущенной женщине, которая сыграла роковую роль в его жизни. Она была категорически против дальнейшего обучения, поставив ультиматум, что одна с детьми сидеть не будет. Бедный Дин вынужден был ради семьи пожертвовать будущей карьерой и престижным статусом адвоката и судьи.

Так прошла его молодость: в семейных заботах, работе и материальном обеспечении домочадцев.

Минуло 18 лет. Дин и не заметил, как оказался гол как сокол, без детей и денег, без бизнеса и нажитого в браке имущества, один в четырех стенах с пустым холодильником. Уходя, бывшая сломала не только всю жизнь, но и забрала младшую дочь, любимицу, которой было 12 лет. Но этой грымзе я отведу отдельное место в книге (хотя она того не заслуживает), чтобы дать полную картину прошлой жизни Дина.

Как Дин пошел на сайт знакомств

После нашей женитьбы Дин рассказал, как развод изменил его жизнь. Дом опустел без любимого ребенка. Стеклянными глазами он смотрел в светящийся экран телевизора, бессмысленно переключая с канала на канал. Дни тянулись невыносимо долго; щемящая тоска по детскому смеху младшей дочери глодала изнутри. Сотовый телефон молча лежал в сторонке… Нет, дочь не напишет и не позвонит.

Через несколько недель на работе, видя подавленное состояние Дина, давний друг, а по совместительству коллега, предложил сходить на сайт знакомств: мол, “и развлечешься, и, чем черт не шутит, найдешь кого-нибудь”.

Придя домой, Дин уже был полон решимости последовать совету друга, но за одним исключением: набрал в поисковике мобильника “международный сайт знакомств” вместо местного.

“Уж если снова заводить отношения, то это будет только иностранка! Никогда в жизни я больше не посмотрю на американку! Никогда!” – С такими мыслями будущий муж зарегистрировался на сайте, на котором, по воле судьбы, была я.

Дин Адамс всегда был без ума от симпатичных азиаток: в годы его молодости их было мало в Северной Каролине. Редкие экзотические красотки приезжали учиться в университеты штата и слыли самыми привлекательными и желанными девушками и были нарасхват у американских мужчин. Ему не посчастливилось встретить ни одну азиатку в студенчестве, но в памяти навсегда осталось чувство притяжения к ним. С годами эмигрантов из азиатских стран стало больше (в основном из Юго-Восточной Азии), но вьетнамский и китайский акцент его не привлекал, а русский, напротив, притягивал звучанием после просмотра шпионских боевиков.

С фотогалереи русскоязычного сайта знакомств смотрели славянки всех мастей и расцветок: блондинки, шатенки, брюнетки, длинноволосые, лысые, худые, полные, молодые и пожилые. Девушки позировали сидя, стоя, лежа, в профиль и анфас. Выбор был настолько велик, что американец потерялся в виртуальном малиннике. Побродив какое-то время по порталу, Дин совершенно случайно наткнулся на скромный профиль девушки азиатской внешности по имени “Tanya” – это была я.

“Не может быть, – мысли перебивали друг друга. – Как, каким образом здесь очутилась азиатка? – Заглянул в анкету: – Так и есть, Россия, город Иркутск. Где же этот город находится? – Посмотрел в карту: – Это Сибирь!”

Мозг американца взбудоражился, эмоции встрепенулись: “Наверное, она всего лишь фейк, откуда в России азиаты? Тем более, она обворожительно хороша! Нет, не может быть реальной. Вот и в анкете написано, что образование – университет. Умная и красивая, два в одном? А описывает себя скромно и без пафоса. Она точно фейк”.

Раздираемый противоречивыми мыслями, Дин решил закинуть удочку и с нетерпением набрал короткий текст:

– Привет! Как дела? Что ты делаешь на сайте?

“Фейк она или не фейк, но все же проверить стоит”. – Дин вспоминал, что с большим нетерпением ждал ответа.

– Привет, у меня все отлично, как твои дела? Я здесь ищу человека для серьезных отношений, – последовала реплика.

“Боже мой, она мне ответила!” – ликовал он и тут же продолжил:

– Я в поиске родственной души! Ты еще не встретила никого интересного?

– Нет, пока не встретила. А ты?

– Я тоже нет.

Дин и я продолжили болтать несколько часов, назавтра и на послезавтра по новой – и так каждый день. Позже освоил Вайбер и был в восторге от простого и удобного способа общения.

Со мной ему было легко и непринужденно, рассказывал Дин. День ото дня все больше теплел и расслаблял внутреннюю пружину недоверия к женщинам, проникся симпатией и уважением к виртуальной незнакомке, под которую в дальнейшем подстроил весь распорядок дня. Вскоре теплые отношения переросли в большую и сильную привязанность к той, которая стала в будущем его женой.

Кикимора

Его бывшую звали Кики Адамс (я зову ее Кикимора – это имя ей больше подходит. После развода она оставила себе фамилию Дина, хоть и выходила замуж еще два раза). 18 лет они числились в браке, несчастливом, неудачном, полном предательств и коварства с ее стороны. Он терпел ее выходки ради младшей дочери, которую любил всеми фибрами души и которая в случае развода должна была остаться с матерью, а значит – покинуть дом отца (старшая на тот момент уже окончила школу и жила отдельно, с парнем).

Кики вытворяла неимоверные по наглости и подлости вещи против мужа, его родных и собственной семьи: громко, на всю улицу, кричала ругательства, когда у нее портилось настроение (а портилось оно каждый день), угрожала расправой и полицией в случае несогласия с ней, обещала, что Дин «никогда не увидит дочь», если она того захочет, крыла бранными словами мужа и всю его родню до десятого колена, громко материла дочерей, не пускала в дом и проклинала свекровь, скандалила с его родственниками, поносила собственную мать, родных, сестру, соседей, друзей, впавших в немилость, продавца на заправке, официанта в ресторане, не уживалась ни с кем, даже с родными детьми. Под одной крышей с ней никто не мог долго находиться, она всех ненавидела. Ее душила дьявольской злоба на весь белый свет, а незакрывающийся рот изрыгал беспрерывные проклятия. И все ей сходило с рук.

В том, что Дин поступал порядочно и ни словом не обидел, – ручаюсь! За наши 4 года жизни и 2 года виртуального общения он проявлял одни только благородство, уважение и доброту. Ежели бы это не соответствовало правде и темными ночами муж был монстром и садюгой, то не смог бы долго скрываться за личиной, это давно выплыло бы наружу.

Вся жизнь Кики состояла из веселых попоек с друзьями в барах, тусовок в ночных клубах и ресторанах, посиделок с подружками в пивнушках и поездок по многочисленным шоппингам. Она изводила мужа ревностью и считала, что Дин принадлежит исключительно ей и обязан проводить время только в ее компании. Более того, мымра устраивала истерики после посещения увеселительных мест, считая, что муж дольше положенного задержал взгляд на официантке или слишком долго разговаривал с симпатичной хостес на ресепшн.

Кики не разрешала мужу носить шорты, искренне веря, что Дин пытается ногами завлечь девиц. В состоянии агрессии эта женщина была способна кидаться на людей, угрожать расправой и тюрьмой, в том числе, не щадила родных дочерей: однажды сдала в полицию Матильду за драку с ней, а за заступничество набросилась с кулаками на мужа.

Пока Дин вкалывал на трех работах, она заводила знакомства на стороне и тайно встречалась с любовниками во время алкогольного угара. Ее сексуальные похождения покрывала верная подружка, Санчо Панса в юбке, которая выглядела, как бегемот, и весила приблизительно столько же.

Когда Дин прознал про адюльтер, о котором на ухо шепнул доброжелатель, он, не способный на предательство, был обескуражен и долго не мог поверить в подлость жены, так как всю жизнь старался осчастливить ее недовольную рожу, при этом оставаясь верным и преданным мужем.

Тяжело далось решение о разводе, которое означало, что он потеряет 12-летнюю дочь, с кем был чрезвычайно близок. Но еще хуже было дальше жить с недалекой, неумной и лживой стервой, которая продолжила плевать в душу даже после развода.

Расторжение брака произошло быстро: Кики сама принесла документы в дом. Но и тут грымза умудрилась оставить его с носом: придумала хитрый план по отъему всего совместно нажитого имущества. Вместе со лживым адвокатом они прописали в контракте, что она забирает 100% имущества, а не половину, как положено при разделе, и становится единовластной хозяйкой бизнеса, принадлежащего семье Дина по материнской линии. Подсунув бумаги, она томным голосом заявила, что ей “ничего от него не нужно, кроме развода”, и вперила глаза невинной овечки в потолок. Дин, будучи наивно доверчивым в его возрасте, не прочитав договор, молча расписался.

Но и этого ей показалось мало: уже после развода она украдкой сняла все наличные с банковских счетов и кредитных карточек Дина, испортив тем самым его кредитную историю, которая для американца значит все. Дин об этом узнал не сразу, но, обнаружив, не стал заявлять в полицию – пощадил имя и честь дочерей.

Таким запомнился мужу предыдущий брак, после которого остался оплеванным, обворованным, униженным и растоптанным.

Из-за развода отношения с дочерьми у суженого тогда не ладились: они целиком и полностью были на стороне матери и помогали ей врать. Они знали о коварстве Кики, но не смели перечить и не беспокоились о чувствах второго родителя, их больше заботили шмотки и парни. Постепенно, через год нашего виртуального общения, Дин с большим трудом добился расположения чад: они согласились встречаться и стали проводить больше времени в его компании, чему он был несказанно рад. Ему верилось, что все налаживается.

Тогда же Дин Адамс узнал, что мымра после него успела побывать замужем и развелась, обчистив очередного мужа. Затем нашла третьего по счету бедолагу, которому нещадно изменяла, пока тот спал, как убитый, после ночной работы. Вскоре кинула и третьего ради коротконогого упыря Джо Джонсона. И что-то мне подсказывает, что нынешний сожитель не последнее ее пристанище: вероятно, втайне она уже нашла более перспективного рогоносца.

Как любимый так опрометчиво женился на стервозной, малообразованной девице, оставалось вопросом номер один для всех его друзей и знакомых.

Сам Дин со школьной скамьи пользовался бешеной популярностью у противоположного пола: чтобы зацепить понравившуюся девушку, не предпринимал усилий, девушки сами падали к ногам. Среди такого многообразия выбора женского пола его угораздило найти и пожениться на хамке Кики, которая вовремя сделала ход конем – сообщила о наступившей беременности!

Об этой истории Дин не любил распространяться и всегда, когда я спрашивала о причине женитьбы, отмахивался и замолкал, заметно погрустнев. И всякий раз после вопросов о предыдущей жизни просил никогда больше об этом не напоминать – его душе делалось больно.

Живя с сожителем (вышеупомянутым коротышкой Джо), который так и не стал ее законным четвертым мужем (не знаю, по какой причине), Кики все не успокаивалась и следила за первым мужем – Дином. Целиком и полностью хотела завладеть его жизнью и душой: ей хотелось знать, с кем он разговаривает по телефону, каким официанткам “подмигивает”, в каком ресторане ужинает, с кем знакомится, куда ходит после работы, что делает дома один, и один ли? Она часто подъезжала в темноте к его дому и с параноидальным любопытством высматривала в окнах силуэт бывшего супруга и то, чем он там занимается, а главное – с кем?!

О выходках стервы Дин узнал позже, через пару лет, от дочерей. А знакомые донесли, что слышали, как она часто признавалась, что “до сих пор любит Дина и хотела бы вернуть”.

Через год после развода любимый встретил на сайте меня. Мымра могла ни за что об этом не узнать, если бы Дин не добавил меня в друзья в популярной социальной сети – с той поры его и так не сладкая жизнь приобрела еще больше драматизма и интриг. Бывшая и ее толстая подружка Бегемотиха, которая помогала предавать и обманывать Дина, решили еще больше отравить его нелегкие будни. Обе приходили к Дину на работу и начинали речь с трехэтажного мата: “Твою мать! Дерьмо! С кем ты переписываешься? Кого ты нашел? Ты даже не знаешь, кто она, ей только и нужны твои деньги! Сучий потрох! Ты посмотри на нее – она же фейк! Ты идиот? Это же всего лишь мальчишка из Таиланда, он выставил фото какой-то азиатской женщины и выманивает деньги из американцев! Черт побери!” И т.д. и т.п.

Я не знаю всего – муж щадил меня от невежества и пошлости и не передавал содержание ругательств, я позже узнала, какие слова были в ходу, и передала их в самой мягкой форме. Но по тому, какое активное участие бывшая пыталась принимать в жизни моего жениха, можно было судить, насколько ревновала его к потенциальной пассии и новым любовным отношениям.

Поняв, что маты и проклятья неубедительно действуют, Кики пустила в ход шантаж и угрозы: “Если ты не прекратишь общаться с той самой, я вызову полицию и заявлю об изнасиловании! Сядешь надолго! И прикинь – кому они поверят в стране феминизма, тебе, мужику, или мне, женщине?”

Дин терпел все ради будущей встречи со мной. Он не мог вступить в бой и потерять шанс на поездку и всеми путями старался отвести подозрения и усмирить. Злюка никак не успокаивалась, даже натравила службу контроля за домашними животными, заявив, что собаки Дина содержатся в ненадлежащем виде. Служба, приехав на место, не обнаружила нарушений содержания питомцев, в результате чего еще один коварный план грымзы провалился.

Весь год любимый скрывал от знакомых и, в первую очередь, от семьи, свои планы посетить Россию. Сборы и поездка проходили в режиме инкогнито: о путешествии знали только самые близкие друзья и мать, которая тогда вполне адекватно мыслила и полностью отдавала отчет своим действиям. Мелани была первым человеком, с кем Дин поделился радостной новостью о встрече со мной, она же одобрила его выбор на сайте знакомств, и она единственная поддержала сына во время поездки ко мне в Сибирь.

Если бы Дин раскрыл секрет дочерям, они в ту же секунду доложили матери – и тогда Кики помчалась бы, как мустанг по прериям, останавливать самолет и встала бы на пути несущегося “Боинга”. Поэтому в условиях абсолютной секретности жених сел в воздушное судно и в феврале 2017 года вылетел в Москву.

О дальнейших приключениях вы уже наслышаны: именно тогда с Дином произошел инцидент в “Шереметьево”, и именно тогда начался наш любовный роман длиною в 6 лет.

Глава 6. Муж и жена

Школа

– Я договорился с языковой школой для Ванессы, с понедельника она начнет ее посещать трижды в неделю. – Сообщил муж радостную новость.

– Как здорово, спасибо, дорогой! А сколько она продлится?

– Два месяца: с середины июня до середины августа, как раз к школе закончит.

Я должна была присутствовать на каждом занятии – таковы были условия для несовершеннолетних.

Занятия проходили индивидуально. Учитель-американец, очень добрый и эрудированный мужчина пожилого возраста, на протяжении двух летних месяцев натаскивал Ванессу, начиная с азов и заканчивая чтением небольших рассказов. Плюс, мой муж каждый день после работы, не жалея себя, разговаривал с ней по-английски, приобщая к разговорной беседе. К концу обучения, в августе, дочь уже легко понимала не только учителя по языку, но и неторопливую бытовую речь окружающих.

Вишенкой на торте стал приз: администрация лингвистической школы подарила дочери новый ноутбук в качестве поощрения за достигнутые успехи. Так мы поняли, что в капиталистическом мире есть много приятных бесплатных бонусов.

Учеба в общеобразовательной школе началась в двадцатых числах августа. Муж поговорил со всеми будущими учителями заранее и предупредил:

– Это моя дочь, она недавно приехала из России и еще плохо понимает по-английски. Пожалуйста, не могли бы вы быть к ней внимательнее и объяснять урок чуть медленнее? Я вам буду очень признателен!

– О да, конечно-конечно! – учителя были весьма вежливы и улыбчивы. – Мы сделаем все возможное, чтобы девочка чувствовала себя максимально комфортно в нашей школе, не беспокойтесь.

Таким образом, Дин подготовил почву для быстрейшей адаптации Ванессы в новой школе и новой стране.

Муж ни разу не назвал мою дочь падчерицей. С самого начала дал понять, что мои дети – это его дети. Окружающие быстро свыклись с этой мыслью, а многие стали видеть сходство во внешности. На самом деле, Ванесса лицом была удивительно похожа на Дина.

Нам оставалось купить необходимые папки и тетради. Подготовкой дочери к школе снова занимался муж: только он знал, какого формата тетради и дневники должны быть в 8 классе средней американской школы.⠀

Мы приходили в магазины школьных принадлежностей: впереди он, позади, хвостиком, мы с дочкой. Широким жестом мой сильный и большой муж сметал и покупал все подходящие тетради, ручки, карандаши и файловые папки. Когда дело касалось цвета или формы, Дин предоставлял выбор Ванессе и всегда покупал тот, который нравился ей.

Первый школьный день начался в двадцатых числах августа. Не было никакой торжественной “линейки” или “Дня знаний”, дети пришли на уроки, как в обычный будничный день. Приятным шоком стала раздача ноутбуков с точкой доступа в интернет в личное пользование ученика до конца учебного года, причем школа была не частной, а публичной. Обязательных тетрадей и дневников тоже не было: классную, домашнюю и контрольную работы дети выполняли на листочках.

Так как школа называлась именем их команды по футболу “Уайлдкэтс”, что в переводе означало “Дикие кошки”, то и символика была соответствующей: стены, флаги, футболки и спортивные витрины были украшены кошачьими эмблемами.

Парты в классе были рассчитаны на одного человека. Все ученические принадлежности, необходимые детям на уроке, лежали в большом количестве на столе учителя – можно было брать в личное пользование, причем возвращать было не обязательно. В кабинете математики это были линейки, циркули, точилки, простые и цветные карандаши, ручки, а также тетради всех размеров и форматов (тетрадями можно было не пользоваться, потому что все задания выполнялись и сдавались на листочках).

Когда дочь пришла в класс, учительница – классный руководитель – представила ее одноклассникам и объявила: «Знакомьтесь, это Ванесса, она иностранка и недостаточно понимает английский, уделяйте ей больше времени и говорите медленнее».

Ровно в 8.00 утра прозвенел необычный звонок – рычание дикой кошки. Дети расселись по партам. Через минуту раздался голос ученика по внутреннему радио: “Доброе утро, Дикие кошки! Прошу уделить минуту вашего времени и вместе со мной произнести Клятву верности флагу США”. Все, кто был в классе, встали и положили правую руку на сердце, голос продолжил: “Я клянусь в верности флагу Соединенных Штатов Америки и республике, которую он символизирует, – дети и учительница математики повторяли за ним слово в слово, – одной нации под Богом, неделимой, со свободой и справедливостью для всех”.

После 5-секундной паузы ученик произнес: “Спасибо за внимание. Я передаю слово директору школу Деннису Вандевееру”. Когда дети снова сели за парты, мужской голос продекламировал поздравления с началом учебного года, пожелал успешной учебы и завершил речь словами: “Приятного всем дня!”

Для Ванессы это был совершенно другой мир, она все сравнивала с российской школой. Было необычным, что урок вместо привычных 40 минут длился 1,5 часа, а перерыв шел ровно 3 минуты, за которые нужно было успеть поменять класс и сходить освежиться.

После второго урока наступала долгая перемена в целый час, которая посвящалась ланчу. Дети гурьбой шли в столовую, которая находилась во дворе одноэтажной школы.

Мою 14-летнюю дочь никто ни о чем не спрашивал, все были заняты своими бытовыми разговорами, как вдруг подошел пацан маленького роста и, глядя снизу вверх, писклявым голосом спросил:

– У тебя есть бойфренд?

– Нет, – ответила она.

– Как?! У тебя до сих пор нет бойфренда?! – малыш выпучил глаза от удивления и пребывал несколько минут в шоке.

Об этом спрашивали все – начиная от детей, младше на 2 года, заканчивая взрослыми.

Учительница по математике интересовалась: “Умеешь ли ты пользоваться компьютером?”, “Знаешь ли ты, что такое айфон?”, “Умеешь ли вычитать и умножать?”, “Видела ли ты фейерверки в своей жизни?”

Дочь удивлялась все больше, вопросы учителя сыпались один смешнее другого. И, в довершение, последний звучал предсказуемо:

– У тебя есть бойфренд?

– Нет.

– В таком случае, ты можешь присмотреть себе симпатичного мальчика в классе! – весело подмигнула математичка.

На каждой перемене разговоры 12–13-летних подростков сводились к тому, кто с кем расстался и с кем начал встречаться. Один из мальчиков вынес на обсуждение классу вопрос: признаваться ли в чувствах девочке из параллельного класса, или не признаваться?

– Да, я люблю ее! – кладя руку на сердце, восклицал ребёнок. – И да, я должен ей признаться! – Весь класс одобрительно хлопал пацана по плечу и поздравлял с новой любовью.

В общем, в 8 классе Ванессы кипели шекспировские страсти.

Расстояние от дома до школы составляло 15 километров, многие дети пользовались желтым автобусом, а кого-то забирали родители. Я подумала, что хорошо бы Ванессе поездить на транспорте с детьми, муж не всегда будет свободен, но Дин заверил, что это слишком медленное средство передвижения, и девочка будет сильно уставать в дороге. Поэтому решил возить ее в школу и из школы сам.

Кроме этого, он записал дочь на различные секции, объяснив, что участие в спортивной жизни играет огромную роль при поступлении в вузы: дочь начала посещать и участвовать в соревнованиях по кросс-кантри и стала менеджером в секции по баскетболу.

Первый год в школе прошел гладко, благодаря усилиям Дина. Учителя помогали с уроками, подходили и спрашивали, все ли понятно по теме, иногда оставались заниматься после уроков. Плюс, Дин помогал с переводами домашних заданий на английский до тех пор, пока дочь не стала справляться сама. К концу 8 класса Ванесса бегло говорила на английском, понимала шутки и свободно участвовала в нашей с мужем беседе.

Заботливый отец

С Дином дочь быстро нашла общий язык. Не имевшая родного отца, она сразу прикипела к нему и обрела лучшего друга и папу. В школьных документах он ставил галочку всегда в графе “отец”, а не “отчим”.

Ровно в 7.30 Дин отвозил ее в школу, которая находилась в 10 минутах езды, затем отправлялся на работу, а по вечерам забирал после секций и кружков. По пути домой они шумно обсуждали события: Дин знал всех учителей и одноклассников Ванессы по именам, был в курсе ученических разговоров и сплетен девочек и мальчиков. Дочь делилась с ним всем, что происходило в подростковой жизни и непрестанно повторяла, что Дин ее лучший друг.

Когда Ванессе хотелось чего-то сладкого, он срывался и отправлялся покупать мороженое или милкшейк, если заказывала торт, муж покупал торт, если пасту, то вместе ехали за пастой. Дин был легок на подъем и абсолютно не ленив. Когда обоим хотелось пиццы, они заказывали жирную, калорийную, огромного размера пиццу, исходящую паром, и разъедали ее где-то в кафе, а большую часть привозили домой. Глаза дочери лучезарно светились каждый день.

Они подружились невероятно. Дин был в изумлении:

– Она просто чудный ребенок. Я и не думал, что с Ванессой стану намного ближе, чем с собственными дочерьми. У меня никогда не было такого тесного контакта с ними, как с ней. – Затем гордо подытоживал: – Да, мне очень повезло не только с женой, но и с ее детьми. О лучших детях я не мог и мечтать!

Мой взрослый сын Артур никогда не рвался в Америку. Он встречался с Дином в Иркутске и произвел более чем приятное впечатление. “Какой воспитанный, образованный, порядочный молодой человек, – все время восклицал Дин после встречи и общения. Сыну тоже очень понравился мой избранник.

Дин привозил Артуру мужские подарки: галстуки, парфюмы, костюмы и фирменные рубашки, которые с большим удовольствием искал в магазинах.

– У меня никогда не было сына, – говорил он, – и это было так необычно, покупать что-то для парня.

Уже будучи в браке, муж постоянно упоминал Артура в качестве своего и на вопрос о количестве детей с гордостью заявлял: “У меня их четверо: три дочери и один сын, который в Москве”.

У мужа была светлая мечта: после переезда на океан хотел начать помогать Артуру материально, хотя сын и сам неплохо зарабатывал и не нуждался в помощи. Но муж обладал настолько прекрасными помыслами, что считал материальную помощь необходимой заботой о детях.

Заботливый муж

Во время пандемии ковида пришлось ограничиться в путешествиях по стране, но нам все же удавалось выбраться на пляжи и в горы. Ванесса, Дин и я выезжали втроем, но муж просил Мэтти и Люси присоединиться, чтобы проводить с ними больше времени. Иногда дочери соглашались, но чаще были заняты другими делами. Если с нами путешествовала одна из них, мы снимали большой дом или две комнаты в отеле и проводили там пару безмятежных дней. Все хлопоты, конечно же, были на муже: снять и сдать жилье, купить пляжные атрибуты, найти парковку, организовать трехкратное питание, отвезти на берег, привезти с берега. Мне ни о чем не надо было беспокоиться.

С первого дня Дин взял все заботы на себя: не позволял поднимать что-либо тяжелее чайника, забирал из рук пакеты с покупками, еженедельно устраивал нам шоппинг, а когда собиралась на маникюр-педикюр, то звонил сам и записывал.

Я не знала, как оплачивать электричество, интернет и телефон, все делал только Дин.

– Я мужчина, и я должен заботиться о семье, – гордо заявлял он.

Тогда же я думала, что грош цена той женщине, которая не смогла оценить достоинств такого мужа и упустила бриллиант. Но в этом есть жирный плюс – он достался мне.

Несмотря на суровую брутальную внешность, Дин обладал джентльменскими манерами и олдскульным благородством, что было весьма ценно на фоне феминистского общества.

– Своим счастьем я обязан тебе. Я горжусь тем, что у меня надежный тыл в виде красивой и мудрой жены, – повторял муж.

За время предыдущего брака он забыл, что значит гордиться кем-то. Основным и постоянным ощущением был стыд за бывшую жену: хамское поведение, нецензурная брань, страсть к алкоголю и отсутствие манер.

Мне не хотелось стать преградой на пути к тому, к чему он привык за долгие годы, тем более в первые дни не знала, что приносит мужу радость.

Как-то мы гуляли по зеленому парку с чистейшими и влажными после дождя тротуарами: вокруг ходили быстрым шагом люди в спортивной форме, мамочки с колясками, любители собак с питомцами – все приехали в тихое место на машинах после работы. Насыщенный кислородом воздух, пропитанный ароматами трав и садовых деревьев, подбадривал и придавал уверенности каждому шагу. Муж с умиротворенным лицом шел рядом, смотря вдаль. В ответ на мой взгляд поворачивал ко мне довольное лицо и совершал губами воздушный поцелуй. По всему было видно, что Дин наслаждался не только прогулкой, но и обществом.

Глядя на спокойного мужа, меня осенила мысль: “А то ли это, чего он хотел всю жизнь? Вдруг его душа просится в ночной клуб по привычке прошлых лет, а со мной вынужден ходить по паркам и садам?”

– Дин, если ты привык к бурной жизни, множеству друзей и вечеринкам, вполне возможно, со мной тебе скучно? Это проблема для тебя, что я не люблю шум, скопление народа и гуляния?

– Нет, что ты, любимая! После стольких лет бессмысленного времяпрепровождения я наслаждаюсь тишиной и уютом семейного покоя. Правда, мне очень хорошо быть дома, с тобой.

– Но если ты действительно хочешь погулять, встретиться с друзьями, расслабиться в клубе, я не против. Я понимаю, тебе, возможно, хочется поговорить с ними о мужском, так ты иди, – уговаривала его я.

– Нет, я никогда и никуда не пойду без тебя. Если захочешь пойти повеселиться, я буду рад провести прекрасное время с тобой наедине в любом месте, выбирай сама. Но один я не пойду, извини.

Мне казалось, что он не сможет жить без веселья. Будучи преданным мужем, Дин не оставлял бывшую супругу одну в публичных местах и сопровождал на попойки каждую пятницу, пытаясь сохранить семью. Туда же собиралась многочисленная компания друзей и подруг, которые пили и веселились до утра. Трезвый Дин развозил всех по домам.

Он понимал, что образ жизни, который ведет жена, отвратителен, и планировал расторгнуть брак после выпуска младшей дочери из школы, но грымза облегчила задачу и ускорила события.

Он встретил меня на сайте именно тогда, когда, как раненый зверь, зализывал кровоточащие раны и не верил ни одной женщине в мире. Долгие месяцы виртуального общения холодное, как лед, сердце Дина отогревалось и наполнялось любовью, жаждой новой жизни, глаза начали лучисто светиться. Сказочным образом Дин начал меняться и через несколько месяцев витал на седьмом небе.

– Я так благодарен за жизнь, которую ты мне подарила! – произнес муж, вышагивая по ровному тротуару сада. Он положил тяжелую руку мне на плечи, от чего стало трудно идти. Я осторожно высвободилась, чтобы не оскорбить порыв нежности мужа, и перевела в шутку:

– Дорогой, мне тяжело дышать. – И начала шумно вдыхать и выдыхать воздух. Этот трюк я применяла, чтобы освободиться от душащих объятий мужа, от которых иногда спирало дыхание.

– Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива и улыбалась каждый день, больше мне ничего не нужно, – продолжил муж начатую речь. – Если не вижу твоей улыбки, мне грустно. – Дин посмотрел жалостными глазами, давая понять, что именно так выглядит его грусть. Я не выдержала и поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щеку, на что он наклонился, подставил щеку и поцеловал в ответ. И мы продолжили идти.

В такие моменты я озорно смотрела в его улыбающиеся глаза и благодарила бога за подарок судьбы в лице Дина Адамса.

– Ты мой бриллиант, один на миллион. Ты знаешь об этом? – подмигнула я.

В ответ муж отшутился:

– Я не знаю насчет бриллианта, я всего лишь сильно люблю тебя.

Мой милый, мой дорогой Дин! Твоя любовь навсегда останется в моем сердце. Я не думаю, что кто-то может любить сильнее, чем ты. Ты делал это преданно, беззаветно, отдавая всего себя без остатка!

Океан

– Собирайтесь, завтра едем на океан.

– На океан? На Атлантику? Вау, сколько до него?

– 1,5 часа на машине. Выезжаем рано утром, отель я забронировал на три дня.

До этого я была только на морях. Слово “океан” звучало как нечто фантастическое и недосягаемое, что существует исключительно на картинах и фотографиях.

– Ты говорила, у тебя нет купальника? По пути заедем в хороший магазин – купишь столько, сколько надо. Там будет большой выбор пляжной обуви, как раз Ванесса хотела босоножки.

Впервые в жизни не надо было думать ни о чем. Муж ставил перед фактом: я купил, я забронировал, я заказал, я все узнал, я договорился, я решил. Моим заданием было принимать то, что шло в руки, и наслаждаться жизнью. Дин исполнял все пожелания, как джин из бутылки.

Автомобильные путешествия семьей по Америке были особенно захватывающими: по пути мы с Ванессой восторженно разглядывали великолепие местных домов, одиноко стоящих на просторных газонах, улицы новых городов, удивительно похожих друг на друга, изумлялись большому количеству американских флагов, натыканных на каждом втором доме. Дин безропотно останавливал машину всюду, где мы просили, и давал время запечатлеть лепоту на камеру. Фото и видео я посылала через вайбер домой, в Сибирь.

Через 3 часа мы въехали в южный городок с тропическими пальмами, в открытые окна подул свежий бриз – мы приближались к Атлантике. Улицы городка были шире обычных, но здания вдоль дорог были такими же одноэтажными, как во всей провинциальной Америке. Единственными высокими строениями являлись многочисленные отели вдоль береговой линии.

Наконец, на одном из поворотов промелькнула водная гладь широченного, уходящего в туманный горизонт океана.

– Океан! – мой громкий возглас заставил вздрогнуть мужа и дочь. – Ванесса, смотри, настоящий океан! – Мы вывернули на дорогу, проходящую по кромке пляжа, и поехали по ней. Ванесса разделила восторг и заулыбалась во весь рот.

По всему берегу кучками располагались сидящие на разноцветных брезентовых стульчиках и лежащие под большими красочными зонтами люди в купальниках и шортах. По пляжу, через каждые 100 метров, располагались спасательные вышки с сидящими на них молодыми ребятами с голыми торсами. Это были бодигарды, напоминавшие героев сериала “Спасатели Малибу”.

Наша машина завернула в проулок и заехала под один из высоченных желтых отелей.

– Приехали. – Дин пошел регистрироваться на ресепшн. Мы с Ванессой вышли из душного автомобиля и любовались достойными пера художника живописными видами песчаного берега с прибрежными пальмами.

Муж не жалел денег на комфорт, удобства и вкусную еду: номер состоял из двух спален и двух ванных комнат с одной большой гостиной и общей кухней. Наша с Дином комната выходила на огромную террасу с видом на Атлантику. На ней стояли круглый столик со стеклянной столешницей и два белых плетеных стула. “Идеальное место для утреннего кофе, – пришла мысль, – вот бы жить в таком месте”.

В гостиной номера висел большой телевизор, напротив которого удобно расположились уютный, мягкий тканевой диван и два кресла кофейно-бежевого цвета. Посередине находился стеклянный столик со свежими газетами и журналами. Пол был устлан бежевым с коричневыми вкраплениями ковром.

Широкая стойка бара отделяла эту часть от маленькой кухни, в которой компактно разместились холодильник, большая висячая микроволновка, шкафы со стройными рядами посуды на все случаи жизни: белыми фарфоровыми тарелками, пиалами, кофейными и чайными чашками, тефлоновыми сковородками и кастрюлями, тостерами и миксерами. На кухонном столе стояла блестящая кофеварка с несколькими пакетиками кофе рядом. Не было только одного – чайника.

Американцы абсолютно не пьют чай и не знают, как его пить. Они помешаны на соде: кола, лимонад, фанта, спрайт и прочая гадость с газом; все напитки употребляют исключительно в холодном виде, поэтому добавляют большое количество льда. По этой причине отсутствие горячего чая в кафе и ресторанах стало для меня самым большим недостатком по прибытии.

Я вышла на террасу полюбоваться безбрежной синевой глади, сверкающей в лучах послеобеденного солнца. В ушах загудело от громогласного рокота гигантской стихии.

Ко мне присоединился муж и, подойдя, обнял и поцеловал. Ему чаще удавалось поцеловать в лоб, потому что из-за 20-сантиметровой разницы в росте мой лоб находился на уровне его губ. Дин любовался горизонтом и накатами волн гораздо больше меня.

– Скоро мы переедем сюда и купим дом, – озвучил муж мою недавнюю мысль.

– Правда? Это и моя мечта!

– Я так люблю океан, не могу передать словами! Я вечно бы жил на берегу и любовался горизонтом. А этот шум прибоя сводит меня с ума. – Дин мечтательно всматривался в гладь воды, чуть сощурив голубые глаза и заключив меня в объятия.

– Так давай переедем, чего мы ждем?

– Надо закончить дела в нашем городе и начать тут бизнес, чтобы жить припеваючи, и тогда сразу переедем. – Дин облокотился на террасу и посмотрел вниз с 8-го этажа: под отелем сверкали три небесно-голубых бассейна с играющими детьми и плавающими взрослыми.

– Как здорово, я так рада! – От восторга я начала подпрыгивать на цыпочках. Хотелось жить в этом райском уголке природы с пальмами, в своем собственном большом доме с бассейном и садом. Тем более, это была мечта Дина. Наши мечты совпали.

– Мы откроем здесь сеть ресторанов, я назову их твоим именем. – Он повернул голову влево, на меня, ожидая реакции.

– Как? Ресторан “Таня”? Это же банально и смешно звучит, – расхохоталась я. – Надо что-то оригинальнее придумать. – Я положила руку на его плечи сверху.

– Тогда “Таня и Ванесса”… Представляешь, какое это будет редкое название? Нигде таких названий не встречал, – размечтался Дин и, как обычно, заулыбался глазами, глядя на меня.

– Тоже как-то странно звучит, – протестовала я. – Это же неромантично, “Таня и Ванесса”… – Было смешно. Я не могла понять, шутит муж или говорит правду. – Но мы же еще подумаем над названием, правда?

– Конечно, мы еще придумаем самое отпадное название, у нас много времени – впереди вся жизнь. – Супруг мечтательно вздохнул. Он был полон энтузиазма по поводу будущего, грандиозные планы вдохновляли и придавали ему сил. – А давай-ка пойдем на пляж, а то и день пройдет, – весело скомандовал Дин.

Атлантические волны не шли ни в какое сравнение с морскими: мощными накатами они беспощадно поглощали прибрежную гальку и выкатывались далеко на сухой песок. Люди, не успевшие вовремя отбежать к берегу, с головой накрывались пенистыми ушатами. Купаться и держаться на такой воде было бесполезно, только серферы нашли раздолье для катания. Океан рычал и гудел, заглушая голоса отдыхающих.

Дин нырнул в волны несколько раз и, мокрый, со стекающей по телу и лицу водой, стоял на небольшой глубине и следил за нами: он проявлял повышенное беспокойство, так как мы дочерью не умели хорошо плавать, поэтому держал нас в поле видимости.

– Может подплыть акула, будьте осторожны, всегда смотрите по сторонам, когда вы в воде, – поучал он громким голосом.

Имея личного инструктора, спасателя, помощника и сильного мужчину рядом, я расслабилась и позволила вести себя, как слабая женщина. После долгих лет одиночества и нужды, наконец, я была как за каменной стеной и не боялась ничего.

Зайдя по пояс, не могла удержаться на ногах: каждая набегающая волна с силой ударяла в лицо, будто сотня ведер с водой опрокидывались на голову и сбивали с ног.

– Здесь нужно плыть вместе с волной. Видишь вон ту, высокую, идущую на нас? Повернись спиной к ней, слушай мою команду, – закричал мне Дин сквозь рокот воды. Через 5 секунд, когда гребень огромной волны угрожающе поднялся надо мной, скомандовал: – Ныряй!

Я едва успела рассмотреть стену воды, как меня оглушило, поволокло по дну; ноги потеряли опору, глаза перестали видеть, а уши заткнуло ватой, через которую гудели глухие раскаты. Через несколько секунд, смахивая с головы и волос потоки, протирая глаза и нос, сплевывая соль изо рта, я очутилась рядом с берегом, где воды было по колено – волны унесли, как щепку. Таково было наше первое знакомство с Атлантическим океаном.

Вечером того же дня Дин повел нас в ресторан морепродуктов с красивым антуражем и красочно оформленным разноцветным меню. Вкусно поев, мы завершили день в ванне с пеной, точнее, Ванесса и я приняли ванну. Дин, по американской привычке, сполоснулся в душе. Уставшие и довольные проведенным днем, мы уснули мертвецким сном.

Сон

Под утро мне приснился странный сон. Я всегда вижу яркие, красочные сны, но смысл этого был не понятен.

Я видела Дина на расстоянии 20–30 метров на желтой песчаной местности. Где-то вдали кричали чайки и слышался шум прибоя. Он стоял и глядел, молча улыбаясь: не шел навстречу, не говорил привычные “Привет, красавица”, а просто смотрел и не двигался. Кончики губ были чуть приподняты в легкой улыбке – он был рад видеть меня. Глаза светились теплым светом и излучали нежную любовь.

“Почему ты там стоишь, дорогой? Иди ко мне!” – Я протянула руки и пошла навстречу. Но тут его образ поплыл по воздуху и стал отдаляться. Я не могла поверить глазам и со словами “Почему ты уходишь от меня?” побежала к нему. Но Дин все с той же легкой улыбкой продолжал отдаляться. Я так и не догнала его во сне и… проснулась.

“Слава богу, ты здесь, любимый! – Увидев мужа, мирно посапывающего рядом, я с облегчением выдохнула. Беспокойство, навеянное видением, тут же улетучилось. Мысленно перекрестясь, я повернулась на другой бок. – Приснится же такое”, – была последняя мысль перед засыпанием.

Друзья

– Куда ты хочешь пойти вечером? – неожиданно спросил муж в один из дней, расслабившись на диване после сытного обеда. Он заглянул в телефон и ответил что-то на пришедшее сообщение от друга.

– А что, есть предложение?

– Да, Джонни зовет встретиться. Он будет в том же ресторане, где мы отмечали бракосочетание.

– Я согласна, – не раздумывая, ответила я.

Было все равно, куда идти. С мужем я ничего не боялась: снимала на камеру веселую толпу, не опасаясь, что кто-то окликнет и нагрубит, проходила мимо кучки пьяной молодежи, зная, что не посмеют дерзнуть. Я не подходила в магазинах к кассирам, потому что Дин не давал и шанса: оберегал от всего потенциально плохого, что может задеть мои чувства. Что может быть плохого в кассирах? Ничего. Муж всего лишь хотел, чтобы я не чувствовала дискомфорт при разговоре, если вдруг с первого раза не пойму обращенный ко мне вопрос. Он чересчур опекал, что сыграло в дальнейшей как положительную, так и отрицательную роль.

Вечером того же дня, оставив Ванессу дома одну, мы отправились в уютное место, где нас ждал тот самый фотограф с нашей свадьбы, Весельчак Джонни. Джонни не был женат и все пытался найти подругу в ночных заведениях. На убеждения по типу “не там ищешь” он не реагировал и прожигал жизнь, веселясь и тратя деньги на вино и девочек. Джонни подрабатывал на фотосессиях, имел свободный график и каждые выходные заседал в барах и пабах всех городков в радиусе 100 километров. Мы с мужем нередко встречали его в ресторанах, кутящим и заигрывающим с местными официантками. Я звала его Весельчаком, так как он всегда был в хорошем расположении духа и во всем находил веселье. Складывалось впечатление, что друг всем доволен и не намерен ничего менять в жизни, а тем более создавать семью. С Дином они дружили с детства.

Напившись, мы с фотографом начинали шутить на камеру и снимать смешные ролики, чтобы выложить в соцсеть, Дин в это время пил колу и потешался над нами двоими. После ресторанов возвращались к себе: я навеселе, муж трезвый. Весельчак садился за руль авто подшофе и всегда благополучно добирался до дома, благо что ехать было недалеко.

Через неделю нас пригласили в кантри-клуб: там ждали давнишние друзья мужа Пол и Брюс, которые после моего приезда стали и нашими общими друзьями. Они были свидетелями прошлой несчастливой связи Дина с чокнутой американкой и теперь были рады его счастью.

Пол был лучшим другом мужа со школьной скамьи. В свои 45 он не был женат и не мог встретить подходящую кандидатуру. Дин говорил, что Полу не везет в личной жизни, но, по убеждению мужа, встретить приличную американку в их местности, чтобы не была стервой, – большая редкость.

Друг имел степень кандидата исторических наук и занимал пост в Департаменте образования штата. Он жил недалеко от нас, в собственном доме, и временами наведывался в гости. С собой привосил овощи с грядок: огурцы, помидоры, цукини, редиску и морковь, из которых муж готовил деликатесы. Пол с любовью заботился о престарелых родителях и помогал во всем, был отзывчив и откликался по первому зову. С Дином они каждый день общались по телефону и были в курсе жизни друг друга.

Вторым другом, с которым виделись намного чаще, был Брюс (до него у меня на слуху были два Брюса – Брюс Ли и Брюс Уиллис). Он тоже был школьным другом мужа и состоял на службе шерифом округа: с Дином они вместе росли и играли в американский футбол.

С 18 до 30 лет Брюс служил в армии, Корпусе морской пехоты США, и отдавал интернациональный долг в Ираке и Афганистане. Затем 2 года проработал полицейским и уже 20 лет служил шерифом в нашем округе.

Главной мечтой Брюса было снять с себя бронежилет, сложить пистолет и звёздочку и больше никогда в жизни не возвращаться в офис, чтобы распутывать дела непорядочных людей.

Шериф много лет был женат, у него имелись в собственности дом, несколько машин, пара домашних питомцев, но не было детей. По этому поводу как-то высказался: «Чувствуется пустота, нет наполненности в сердце». А в общем и целом, Брюс был счастливым и вполне благополучным средним американцем, обожал путешествия и объездил пол-Европы, любил смотреть спорт, как все его сограждане, и читал много книг.

С ним нередко встречались в тренажерном зале и иногда вместе обедали. В своей шерифской форме он потрясно выглядел и вызывал восхищение: я постоянно просила сфотографироваться со мной, чтобы показать снимки настоящего шерифа семье в России.

В заведении, в которое мы приехали, тусовались американцы 40–55 лет, которые шумно веселились, общались и ели на ночь глядя. Не было ни музыки и ни танцев, чему я больше не удивлялась, так как привыкла к местным порядкам за первые годы жизни. Многие присутствовавшие в зале знали Дина и подходили ко мне. Приветливо помахав рукой, представлялись и подавали руку:

– Ха-ай! Меня зовут Пэм, рада познакомиться с тобой!

– Хеллоу! Я Джейсон, рад встрече! Как у тебя дела?

– Добрый вечер! Меня зовут Райан, я давний приятель твоего мужа, рад встрече!

Все были чрезвычайно учтивы и любезны, излучали искреннюю радость и сверкали ровными оскалами белых зубов. Было видно, что Дин пользовался уважением среди друзей и знакомых, беседой с которыми наслаждался. Муж сиял, ощущение надежного тыла в виде верной и любящей жены придавало ему уверенности в себе.

Был у мужа хороший друг-адвокат, Рэй Беренджер, позже ставший судьей округа. Они со своей женой Мэй пригласили нас однажды на вечеринку в честь какого-то события в свой дом. Кроме нас, должны были присутствовать еще много приятелей с женами.

К назначенному времени мы втроем, Дин, я и Ванесса, подъехали к шикарному двухэтажному особняку с белыми колоннами. Подъездная асфальтовая дорога долго тянулась по лесному массиву и напротив дома замыкалась кольцом вокруг фонтана из белого мрамора. Картина мне напомнила уменьшенную копию Букингемского дворца.

“Ах, вот как живут американские адвокаты!” – я выпучила глаза на роскошные виды. На первом и втором этажах было множество больших окон, особняк был построен в форме огромной буквы “Г”.

– Боже мой, Дин! Они одни живут в этом доме? – Я была в шоке и, как дикарка, прямо из машины начала фотографировать фасад с фонтаном.

– Да. – Муж был невозмутим. Он всегда оставался спокоен, что бы ни случилось. – Иногда к ним приезжают дочери от его первого брака.

– Дин, я тоже хочу такой дом! – Молитвенно произнесла я, округлив глаза на мужа. Я смотрела на белые колонны и представляла себя, лежащей на зеленой лужайке напротив подобного дворца.

– Я и сам хочу такой, но на океане. – Дин припарковался сбоку от дома.

Мы с Ванессой были в полном восторге от “Букингема”. Машины друзей по очереди подъезжали к белому крыльцу с колоннами и высаживали пассажиров. Вся территория утопала в зеленых газонах, а вокруг дворца располагался лес.

На крыльце нас дружно встречали Рэй и Мэй Беренджеры. Они были женаты 4 года, Мэй была второй женой Рэя. Первый брак адвоката закончился весьма плачевно: бывшая жена оттяпала больше половины имущества и получала от него ежемесячное содержание. В последующем ему несказанно повезло встретить красавицу Мэй, американку, которая была и умной, и доброй, и любящей. После несчастливых лет первого брака, в которых прошли полжизни адвоката, Мэй оказалась для него большим подарком судьбы. Впрочем, я и сама вскоре убедилась в ее доброте, хозяйственности, любви к готовке (что не свойственно многим американкам) и глубоких чувствах к мужу. У них не было общих детей, зато у Рэя было три дочери от предыдущего брака: все закончили престижные университеты страны и делали успешную профессиональную карьеру.

Входные двери белого особняка были высокими и наполовину стеклянными. Прихожая начиналась с двух широких лестниц по бокам, ведущих на второй этаж, где было множество спальных комнат. Весь пол и лестницы были устланы ковровыми покрытиями красного цвета. Впереди располагалась огромная гостиная с камином и большим телевизором, выходящая во внутренний двор особняка. Двери и высокие окна были целиком стеклянными. Тут же, в гостиной, стояли круглый обеденный стол и стойка бара, где хозяева щедро разливали гостям напитки всех сортов. На террасе внутреннего двора, которая располагалась на противоположной от солнца стороне, можно было сидеть на плетеных стульях и наслаждаться природой: впереди расстилалось зеленое поле, тянущееся до самой лесополосы, с натянутой баскетбольной сеткой, где можно было играть не только в баскетбол, но и в парные виды спорта. Как раз этим некоторые из гостей и занимались.

– Как ваша семейная жизнь? – громогласным веселым голосом спросил адвокат, приветствуя и обнимая нас по очереди. Он был огромного роста, жена рядом с ним казалась маленькой, миниатюрной дюймовочкой.

– О, у нас все отлично, лучше не бывает, – произнес Дин, взглянул на меня и обнял за талию.

– Я так рад за тебя, друг! Наконец ты обрел свое счастье! – Адвокат похлопал по плечу мужа и показал жестом располагаться поудобнее. Мы с мужем сели на уютный черный кожаный диванчик в глубине гостиной, хозяин пошел встречать других гостей.

Приезжали все новые и новые люди: с половиной из них Дин был знаком, другой половиной являлись университетские друзья дочерей Рэя. Толпа молодых и амбициозных парней и девушек приехала на модных автомобилях и шумной кучкой расположилась в другой части зала, кто на полу, кто на стульях, наливали себе напитки и о чем-то громко болтали. Я чувствовала себя попавшей в американский фильм.

– Давайте выпьем за вас. – Подошедший через полчаса адвокат стоял перед нами с двумя бутылками – в одной было виски, в другой коньяк. – Что будете пить? – весело посмотрел сначала на меня, потом на мужа.

– Виски, – сказал Дин.

– А ты? – обратился ко мне.

– Мартини.

Мэй, услышав мой запрос, тут же открыла холодильник и налила красный напиток, сверху, на бокал, нацепила ломтик лайма и с белозубой улыбкой подала мне. Адвокат налил виски в большие граненые стаканы с толстым дном, наполовину наполненные кубиками льда.

– Как тебе здесь, нравится в Северной Каролине? – подавая стакан Дину, присел на соседнее кресло и обернулся ко мне. Его крупное лицо излучало искреннюю радость за нашу пару.

– Мне здесь очень нравится, особенно потому, что здесь мой муж, – произнесла я, задорно взглянув на мужа, и сделала глоток мартини. Муж поцеловал в щеку, услышав признание.

– Давайте выпьем за вашу чудесную пару! – Рэй поднял тост, обращаясь к нам. Мы втроем чокнулись и осушили бокалы.

Остальные гости сидели кто где: на диванах в гостиной, обсуждая что-то между собой, на ковровых покрытиях на полу, на террасе перед газоном, на самом газоне, играя в игры.

Мы с Мэй отделились от мужчин и сели за стол с другой стороны бара, разговорились о своем, девичьем. Я спросила, где она делает стрижки, маникюр и педикюр – она поделилась контактами мастеров. Потом завели речь об американской кухне: ей было интересно узнать мое мнение. Сказала, как есть: местная кухня абсолютно не нравится, все пересоленное и переслащенное, есть ничего не могу. Речь зашла о полуфабрикатах, которые продаются в магазинах, – все для того, чтобы люди не готовили, а всего лишь разогревали в микроволновке. Высказала жалость по поводу невозможности ходить и гулять пешком, рассказала, как весело у нас бывает пройтись два километра по морозу до магазинчика. Мэй сказала, что обожает готовить и делает это каждый день, плюс она пекла пироги и торты, что разрывало все шаблоны о феминистках-американках.

Между тем Дин Адамс и Рэй Беренджер негромко беседовали, продолжая сидеть на тех же кожаных креслах перед телевизором в гостиной. Я сидела в пяти метрах и слышала обрывки разговора, Мэй ушла к другим гостям.

– Моя жизнь настолько изменилась, – сказал муж, – что я до сих пор не могу поверить, что это происходит со мной. Я как в раю.

– Рад за тебя, мой друг, – ответил ему адвокат, пригубившись к напитку, – я тебя прекрасно понимаю, потому что и у меня было так же 4 года назад, когда я встретил Мэй. Я не верил в свое счастье.

– Я даже не мог представить, что такие отношения бывают между супругами, – продолжил Дин. В одной руке он держал виски, другой жестикулировал в такт словам. – Мне не надо объясняться, что-то доказывать, оправдываться за то, чего я не делал, просить разрешения встретиться с друзьями или позвонить матери… Раньше мне приходилось постоянно слышать крики, проклятья и маты, а сейчас в доме тишина, покой и любовь. Моя жена улыбается мне – это такое счастье!

– Понимаю тебя, друг мой. – Рэй сделал глоток из своего бокала. – Вот и я такой же ходил, в шоке от разницы между двумя браками. Это как небо и земля – жить в нелюбви и жить в любви. Что бы мы без них делали, без наших любимых женщин? – задал риторический вопрос адвокат и повернулся на диване всем своим крупным телом, чтобы найти глазами Мэй, которая хлопотала у стойки бара.

– Я не знаю, как бы я жил сейчас, если бы не встретил Таню, – вторил мой муж и тоже оглянулся. Встретившись со мной взглядом, улыбнулся: его глаза сияли счастьем, в них было столько тепла и нежности, что обволакивали на расстоянии. Он подозвал рукой к себе – я приблизилась и опустилась рядом. Тогда муж обнял и чмокнул в висок: Дин всегда целовал, когда я приближалась.

Мы втроем снова стукнулись бокалами, адвокат еще раз пожелал нам счастья в семейной жизни, сделал глоток своего виски и пошел развлекать других гостей. Мы с мужем остались сидеть в обнимку. Перед нами чернел красивый декоративный камин с искусственными красными углями, над которым светился встроенный голубой экран, где шел турнир по теннису.

Позже приглашенных собрали на втором этаже в бильярдной. Кроме столика с зеленым замшевым верхом, там располагались большой телевизор и длинный матерчатый вишневый раскладной диван. У стены стоял холодильник, доверху забитый напитками и содой всех сортов: гости могли брать любой. Мужчины попарно играли в бильярд, я разговорилась с женами. Вечеринка проходила в лучших традициях голливудских фильмов, за исключением одного: мне было скучно.

Не хватало нашего залихватского веселья с танцами до упаду, шутками-прибаутками, пирушкой и песнями. Здесь не было застолья как такового, каждый пил то, что принес с собой (или налили хозяева), с бокалами все разбредались по углам. Закуски тоже были на шведском столе, куда нужно было подходить и набирать в тарелку, а потом сесть куда захочешь: за стол, на пол, на диван перед камином, за стойку бара, на улице. Из музыки был джаз, которым можно наслаждаться, наверное, только тем, кто родился в Америке.

Поздно вечером гости расселись по машинам и разъехались. Хоть они и были подшофе, но на проселочной дороге не было риска быть пойманными “гаишниками из кустов”. Насколько знаю, все благополучно добрались тогда домой.

Семейная жизнь

Еще до переезда в Штаты Дин предупредил: в Америке я могу работать, а могу и не работать – он примет любое решение. Я выбрала второе: мне хотелось быть свободной для путешествий.

Хозяйством домашнюю уборку и минимум кулинарных навыков назвать было нельзя: готовить никогда хорошо не умела, а стоять у плиты желанием не горела. Своей функцией выбрала поддержание дома в чистоте и уюте, большего не требовалось – о такой семейной жизни можно было только мечтать.

Муж с удовольствием включал “Русское радио” и суетился на кухне, когда выпадало время, и вытворял что-нибудь вкусненькое, к чему тщательно готовился, накупив ингредиенты заранее, по списку. Он легко запекал утку или индейку в духовке, прекрасно готовил лазанью по-итальянски, жарил цукини и рыбу в кляре, легко испекал пироги, варил овощные и мясные супы и даже научился делать салат “Оливье”. А компоты собственного приготовления, сваренные из свежих фруктов с рынка, были бесподобны.

– Давай, я помогу тебе хоть чем-то, – спрашивала я всякий раз.

– Нет, иди отдыхай, я сам справлюсь, – всегда отвечал, помешивая кипящие в двух кастрюлях блюда. При этом он успевал поцеловать меня в висок и обнять за талию, если рука была свободна.

Удалось отвоевать одну маленькую функцию – после трапезы я мыла посуду.

Несмотря на кулинарные шедевры, любимый возил нас с Ванессой по ресторанам каждый второй-третий день для разнообразия. Первые два года жизни в Америке были наполнены не только новыми впечатлениями и эмоциями, но и экзотическими вкусами и ароматами.

От меня он ничего не требовал, мне повезло даже в этом.

– Любимая, мне абсолютно наплевать, умеешь ты готовить, стирать или убирать, – повторял муж каждый раз на вопрос по типу: “Не слишком ли это тебя заботит, что я не умею готовить?” – Поесть мы можем в ресторане, постирать я могу в стиралке, а если не поедем в ресторан, то я сам могу что-то сварить. И убирать я сам могу и люблю это делать.

Было смешно читать от некоторых сердобольных подписчиков: “Учись готовить, не то муж бросит и уйдет к другой”. Мы с Дином долго смеялись над доброжелателями. Муж ухмылялся:

– Американские мужчины не настолько узко мыслят. Если кому-то нужна кухарка, он ее наймет. Зачем бы я поехал в Сибирь за тысячи миль? Неужели чтобы нанять повариху? – И продолжал: – Видеть твою улыбку каждый день – мое самое громадное желание, больше мне ничего не нужно. Когда я знаю, что ты ждешь с работы, я лечу домой, как на крыльях.

Мой золотой муж был один на миллион, и другого такого не было: радовался малому, ни на что не жаловался, никогда не осуждал. Возносил меня до небес, считая подарком от бога, и любил глубоко и сильно.

В один из вечеров первого года в Каролине, когда мы втроём в спортивном темпе гуляли по школьному стадиону, Дин признался:

– Я не мог даже представить, что счастье может быть таким тихим и спокойным. Я не имел понятия, что так мирно можно гулять, ходить, заниматься спортом вместе с женой – и это такое удовольствие. Я зажил только сейчас, с тобой, а раньше я не жил.

Мы прошли четыре круга. Свежий воздух и запах хвои из окружающего леса наполняли легкие, давая ощущение свободы. Школа была на каникулах, вокруг из-за позднего времени не было ни души. Чистые, будто вылизанные, беговые дорожки отливали чернотой и упруго пружинили под ногами. Ванесса готовилась к кросс-кантри и обогнала нас уже в третий раз, ей нужно было преодолеть восемь кругов.

– А как у тебя было раньше? – поинтересовалась я. На самом деле, все было известно, но хотелось поддержать разговор.

– О, это был ужас, – лицо мужа сразу омрачилось при воспоминании. Мы продолжили шагать, я повернула к нему голову, ожидая ответа. – Постоянные истерики, скандалы и маты.

– Что, прямо постоянно?

– 29 дней в месяц. Поэтому я и решил, что никогда больше не свяжу жизнь с американкой. Американские женщины – это сплошные драмы и истерики.

– А из-за чего у вас возникали драмы?

– Без причины. У нее просто портилось настроение. – Дин развел руками и покачал головой.

– Но чего-то же она хотела или требовала? – полюбопытствовала я.

– Нет, ей нужно было отвести душу. Она не была рада ничему.

“Что значит драма? Наверное, это скандал”, – подумала я. Никогда прежде не слышавшая подобного определения, пыталась расспросить мужа подробнее о значении слова. В дальнейшем на собственной шкуре убедилась в величине, глубине и трагичности “драм”, воплощаемых в жизнь женской половиной семьи Адамс, актерский талант которых был на высоте. Перещеголять их в мастерстве вряд ли кому-то было под силу.

Из его рассказов я узнала, кто такие “драма-квин” – это “королевы драм”, с английского, то есть скандальные личности, постоянно влезающие в конфликты или создающие их сами из ничего. Бывшая женушка относилась к типичному представителю оных, с шизофреническим уклоном.

Мы с Дином, как обычно, с удовольствием прошли 10 кругов, беседуя и наслаждаясь обществом друг друга. Ванесса, закончившая тренировку раньше нас, вышагивала позади. Природа Северной Каролины позволяла гулять в любое время суток и не опасаться комаров: их почему-то не было, а если кусали, то единичные. Ровно в это же время ходьба по стадиону сибирского городка, где жила раньше, сопровождалась тучами летающих кровососов так, что прогулка превращалась в бедствие.

Вернувшись со стадиона домой, умиротворенный Дин звонил товарищам и описывал ценность домашнего очага.

– Я так счастлив, Пол, – воскликнул он в один из вечеров, ходя взад-вперед по комнате, – и только сейчас понял, какая это радость – жить семейной жизнью. Оказывается, я раньше не знал, что это такое. В первые дни я все ждал, когда же начнется драма, а ее нет и нет. Проходит неделя, месяц – а ее все нет. Я даже думал, что что-то здесь не так, не может все время быть так спокойно, наверное, извержение вулкана скоро начнется. А жена ходит и улыбается, – сказал в телефон муж, бросив восторженный взгляд на меня, проходившую мимо, при этом быстро чмокнул в лоб. – Она ходит со мной под руку на улице, Пол. Ты можешь представить такое с американкой? Ты когда-нибудь видел, чтобы американка ходила под руку с мужем?

На это друг шумно среагировал в трубку, а муж поблагодарил, расплывшись в улыбке. Пол поздравил с приобретенным счастьем и пожелал долгих лет совместной жизни.

Некоторые из друзей мужа интересовались, есть ли у жены сестра или подруга, желающая познакомиться со скромным американцем, на что муж отвечал, что сожалеет, но сестры нет. И это было правдой.

– Я все думал в первое время, почему же так спокойно, в чем подвох? – муж продолжил начатую тему уже с другим другом, ходя по гостиной взад-вперед. – Должна же жена что-то требовать, быть недовольной, ругаться, злиться. Но нет, Брюс, представляешь? Ничего! Никакой драмы ни на завтра, ни на послезавтра, ни через неделю, ни через месяц. А вместо этого супруга целует и обнимает меня. Как же хорошо найти “правильную” жену, Брюс. Я был терпелив, нашел свое счастье за целых 8 тысяч миль, переписывался 2 года – но оно стоило того! Теперь всем желаю найти такое же семейное счастье, как у меня. – Снова подошел ко мне, сидящей за столом с электронной книгой, и прикоснулся губами ко лбу.

Периодически муж делился с кем-то названием сайта, на котором мы встретились.

– Жена не ездит по барам, не просится в ночные заведения, не пьет, не курит, не кричит и не матерится. Она всегда довольна и благодарна за все, что делаю, ценит меня как мужа и мужчину. Какое же это счастье! – заключал Дин. – С Таней мне не нужно оправдываться и объяснять, где я был и куда ходил, с какими друзьями встречался и с кем общался. С ней я в первый раз в жизни пошел на встречу одноклассников. – Дальше он описал ощущения от вечеринки.

Та самая встреча одноклассников Дина прошла в мой второй год жизни в Америке. Муж был старше на 5 лет, и мне хотелось взглянуть и познакомиться с его ровесниками. Дин не осмеливался попросить пойти на вечер, за долгие годы предыдущего брака выработался инстинкт: не ходить на праздники и не развлекаться со знакомыми, будь то одноклассники, одногруппники или приятели.

Про встречу я прознала случайно: в местной газете была опубликована статья с призывом к выпускам четырех лет встретиться жарким июльским вечером в одном из клубов города с музыкой и выпивкой.

– О, – обрадовалась я, – дорогой, когда это будет? – я вгляделась в статью в газете, которую муж держал в руках, сидя на своей любимой кожаной софе в гостиной.

– Через неделю.

– Мы тоже пойдем? – возбудилась я, но не нашла в его глазах огонька радости.

– А ты не против, чтобы мы пошли? – скромно спросил Дин, бросив на меня удивленный взгляд и не веря ушам. К такому он не привык.

– Как я могу быть против? Я же сама тебя прошу пойти! – Уселась рядом, чтобы продолжить беседу.

Стало интересно, почему Дин заговорил так, будто совершал что-то криминальное.

– А почему ты спросил моего разрешения? Это же твой выпускной.

– Ну, а вдруг ты против?

– Но почему ты так решил? – я выпучила глаза.

– Бывшая жена была против.

– А что криминального во встрече одноклассников?

– Она не хотела, чтобы я встречался с женским полом.

– А что случится, если ты встретишься с женским полом?! – растерялась я. Дин немного помолчал, потеребил пальцы рук и добавил:

– Она считала, что я обязан быть только с ней и не должен находиться в компании, где есть хоть одна женщина.

Последовала долгая пауза, в течение которой я почувствовала когнитивный диссонанс: мозг пытался найти логику в услышанных словах, но не осилил и сдался.

– Но это же тюрьма! – не выдержала я. – Как ты жил в условиях абсолютной несвободы и подавления личности? Как ты терпел все это?

– Я ждал, когда Люси вырастет и закончит школу, а потом бы развелся. А пока дочь была маленькой, не хотел разрушать семью. – Дин опустил голову под тяжестью воспоминаний. Я обняла его за шею и придвинулась поближе. Через секунду муж встрепенулся и произнес:

– Давай, больше никогда не говорить о том ужасном браке. Пожалуйста, больше не спрашивай о той женщине! Определимся раз и навсегда: у меня единственный брак – это брак с тобой. Моя единственная жена – это ты. И у меня не было другой жены и другого брака, у меня была только ты! Хорошо?

– Хорошо, дорогой, договорились.

Встреча одноклассников проходила в кантри-клубе. Местность сплошь состояла из зеленых газонов и деревьев, густо растущих вокруг широкого одноэтажного белого здания. Рядом раскинулось живописное озерцо, откуда по вечеру раздавался знакомый громкий лягушачий хор.

Немного опоздав к началу, мы с мужем появились на пороге заведения в сумерках, когда люди были навеселе, а часть собиралась отчалить. Увидев в дверях Дина, одноклассники кинулись приветствовать и обнимать его, знакомиться со мной и представляться. Все были наслышаны о “новом браке Дина Адамса” и с любопытством лицезрели жену-иностранку, от которой он был без ума. Дружелюбные американцы жаждали узнать мое происхождение и страну рождения, но никто не осмеливался спросить напрямую, боясь проявить нетолерантность, зато наговорили кучу комплиментов счастливому Дину и отметили, что выглядит гораздо лучше прежнего. Муж с гордостью заявил, что жена – из России, и является “потомком Чингисхана”, а он ездил встречаться в далекую Сибирь.

Тот вечер был единственным в жизни Дина, когда он свободно, без напряжения посидел в кругу старых знакомых, спокойно пообщался с бывшими игроками из сборной по футболу, с удовольствием встретился с друзьями юности и с радостью вспомнил школьные годы и спортивные заслуги, которых было немало и за которые он когда-то прославился на всю округу.

Затем они много и весело танцевали под громкую музыку 1980-х, хором распевали песни молодости, обнимались и водили хороводы, а я радовалась за мужа всей душой. Всего этого он был лишен в прежней жизни с Кики Адамс и с большой благодарностью принимал сюрпризы новой жизни.

После вечеринки муж стал обожать меня пуще прежнего и был твердо убежден, что именно я создала необыкновенный праздник и подарила бурю забытых эмоций. Я была горда и не умаляла своих заслуг.

Счастье Дина периодически омрачалось звонками от дочерей. Они то и дело жаловались на “сумасшедшую” мать, которая “опять наехала”, “обругала”, “прокляла”, “выгнала из дома”, “напилась”, “истошно визжала” и “кидалась на сожителя Джо Джонсона”, при этом дочерям доставалось по первое число (Матильда приезжала из Уилмингтона каждые выходные, а позже, когда рассталась с парнем, переехала в дом матери насовсем). Дин негодовал на бывшую, которая жила в 10 минутах езды от нас, и нередко ездил забирать Люси, которая тогда училась в школе, чтобы спасти от разбушевавшейся стервы. Но это происходило не всегда: дочь сама 5 дней в неделю проводила и ночевала в домах у школьных подруг.

Я просила уехать подальше от больной на голову женщины, чтобы не слышать отголоски драм, периодически доходящих до нас, но Дин не мог оставить младшую дочь наедине со змеей-мамашей. Только ради нее мы все еще оставались жить в доме на хуторе.

Мы планировали переезд на побережье Атлантики и покупку особняка после того, как Люси закончит школу и покинет дом Кики. Дело оставалось в выборе бизнеса: муж подумывал об открытии ресторана международной кухни с отделом русских блюд, куда можно было нанять сограждан из постсоветского пространства. Туда же он желал пристроить наших детей: его дочерей, Ванессу и моего сына, чтобы по приезде из России у него были стабильный доход и готовая работа.

– Когда переедем, напишем завещание, хорошо? Я бы хотел доверить собственность, деньги и будущий бизнес всем нашим четверым детям, – сказал Дин во время разговора о выборе прибрежного города. – Надеюсь, ты согласна?

– Конечно, согласна! – Я была спокойна. Бережное и заботливое отношение к моим (по сути, чужим ему), сыну и дочери отзывалось в сердце еще большим теплом и любовью к супругу.

– И еще я бы хотел купить тебе дом на Байкале. Представляешь, какое это чудо, ездить жить на уникальнейшем озере на свете? Мы могли бы проводить там лето, а Артур и твоя мама могли там жить круглый год. – Голубые глаза мужа засветились от счастья, представляя картину.

– Не знаю насчет Байкала, – растягивая слова, ответила я. Я была скептически настроена и предпочитала владеть недвижимостью в Америке. – Давай подумаем об этом после того, как переедем на океан, – предложила я, и муж согласился.

Я не считала имущество в глубине Сибири выгодным вложением капитала и в дальнейшей отговорила Дина от затеи и предложила иметь дом на Средиземном море, с чем супруг согласился.

“Совсем недавно я не могла позволить ребенку и себе вкусный обед в кафе, – вспомнила я жизнь в сибирской глубинке и загрустила, – а покупка новой одежды становилась целым событием. Теперь мечтаю о доме на побережье Средиземного моря и особняке на берегу Атлантики”.

Нахлынули нерадостные мысли о недавнем прошлом, особенно о том дне, когда дочке решила устроить шоппинг. Вернее, то нельзя было назвать шоппингом, то была вылазка в город, чтобы в первый раз приобрести что-нибудь ценное.

Больше всего было жаль ребенка, который ждал этой поездки, как встречи со сказочной феей. Старая одежда вся износилась, дочь подрастала – было неудобно в дешевенькой в школу отпускать.

Остановили мы в нашем поселке микроавтобус, который подъехал прямо к дому, и сели, Ванессе тогда было лет 10. Ехали, а на душе радость, что наконец могу ребёнка обновкой порадовать, ведь раньше-то отказывала ей в просьбе, считала, что и простенькая вещь с китайского рынка сойдёт. “Да и где ж таких денег взять, чтобы в модных бутиках-то одеваться?” – думала я, сидя в транспорте.

К вылазке в торговый центр подтолкнули случайно скопленные несколько тысчонок рублей: давнишние долги вернули, да и никуда не тратились в последние месяцы. “Наступила пора дочкину просьбу осуществить, пришло время!” – Я была на седьмом небе от счастья, а ребенок радовался больше меня.

Маршрутка выгрузила нас на Центральном рынке города Иркутска. Остальной путь мы с Ванессой проделали пешком и подошли к “сказочному замку” под многообещающим названием “ТЦ”, который сулил исполнить все заветные желания. Пройдя по этажам мимо нарядных витрин, зашли в чудо из чудес – бутик H&M.

У ребенка разбежались глаза от многообразия соблазнов. Пройдя отдел вдоль и поперек, 10-летняя дочь с замиранием сердца разглядывала и притрагивалась к волшебным нарядам всех фасонов и расцветок, ее глаза радостно сияли.

Тем временем, прямо на входе я заметила хорошенькую, мягенькую, приятную на ощупь кофточку янтарного цвета, от нее отдавало каким-то теплом и уютом. Дочке она тоже понравилась – сразу пошли в примерочную. Ванесса как надела на себя, так и не хотела снимать: вещь подошла по всем параметрам.

И даже несмотря на то, что шоппинг ограничился единственной обновкой, счастья нашему не было предела!

Я очнулась от грустных мыслей и поблагодарила бога за все, что имела и собиралась иметь: бриллиантового мужа, беззаботную жизнь и сбывшиеся мечты.

Рано утром в воскресенье после встречи одноклассников мы семьей крепко спали, когда во входную стеклянную дверь громко позвонили. После звонка кто-то начал усиленно и продолжительно тарабанить в дверь. От неожиданности я резко проснулась и села в кровати:

– Кто это? – спросила я едва продравшего глаза мужа.

– Не знаю, сейчас посмотрим.

Муж, шатаясь, с взлохмаченными волосами пошел в фойе дома, я тем временем с бешено колотящимся сердцем сидела в кровати, укрывшись одеялом.

“Как хорошо, что муж рядом, так надежно… С ним ничего не страшно, – подумала я. – Что бы я без него делала? Боюсь каждого шороха и точно не смогла бы жить одна в этой глуши”.

В спальню задул свежий утренний воздух с улицы. Я легла, но не сомкнула глаз: судя по отдаленным приглушенным голосам, муж с кем-то разговаривал.

Через 10 минут Дин вернулся.

– Это была моя мама, – произнес он и поспешил лечь под одеяло, чтобы продолжить прерванный сон.

– О, почему ты мне не сказал сразу? Я бы встала и встретила ее. – Для меня было важно проявить должное уважение к Мелани – пожилому человеку и матери мужа.

– Ничего страшного, она заезжала после церкви проведать нас, уже уехала. Передавала тебе привет.

– Как же неудобно получилось, – сокрушилась я. – Давай, позвоним ей позже с моими извинениями, окей? И передадим мой привет?

– Хорошо, – произнес Дин, закрывая глаза. – Давай спать.

Она приезжала к нам редко, но всегда метко: воскресным утром ни свет ни заря. Старушки ее возраста, давние подружки, встречались в божьем храме, чтобы обсосать последние новости городка: друг от друга они узнавали, кого парализовало, а кто внезапно умер, кто сломал шейку бедра, а кто попал в дом престарелых.

Церковная служба начиналась рано и к 8 часам утра уже заканчивалась. Шубутная свекровь по недоразумению, никогда не наблюдавшая за часами, по пути из церкви проезжала мимо нашего дома и считала своим долгом полюбопытствовать о здоровье сына и новой невестки.

При этом разговор с Дином длился ровно 5 минут, после чего заспанный муж возвращался обратно в постель.

Дин предупредил, что могу не вставать ради фразы “Как дела?”

Свекровь передавала нам с Ванессой быстрый привет и уезжала на красном кабриолете домой, к престарелому Фредди.

Проснувшись, я спрашивала мужа:

– Мелани приезжала сегодня утром?

– Да.

– Ты передал ей мой привет?

– Да.

– А ты извинился за меня, за то, что не вышла встретить?

– Да, дорогая, я все передал и все сказал, не беспокойся. Моя мама очень понятливая.

Но через какое-то время уже не требовалось ничего спрашивать: муж сам передавал все, что считал нужным.

Мелани была замечательной женщиной и не требовала повышенного внимания. Год от года она все больше теряла память, иногда не помня, что сказала минуту назад. Ко времени моего приезда это была вполне рассудительная, здравомыслящая женщина, хотя Дин и проявлял беспокойство по поводу ее забывчивости. Но через четыре года моего пребывания в Америке Мелани совершенно разучилась концентрироваться на мыслях и порой не понимала, о чем ведет речь.

Во время прежнего брака Дина свекровь не была вхожа в дом: ее попытки подъехать ближе пушечного выстрела заканчивались бешенством прежней снохи и подливали масла в огонь нового скандала между Дином и Кики. Таким образом, свекровь не появлялась на пороге собственного дома, в котором жила Кики, боясь быть схваченной за шиворот и вышвырнутой на улицу. Поэтому после женитьбы Дина на мне не могла нарадоваться новой невестке с внучкой, от которых сполна получила уважение, почести и внимание, чего не испытывала никогда прежде. Впервые она гордилась выбором сына и не раз просила Ванессу поехать с ней в церковь сыграть на пианино перед приходом, чтобы лишний раз прихвастнуть приобретенной родней.

Собственные внучки свекрови, а по совместительству дочери Дина, как и следовало ожидать, в тайне от отца хихикали над бабушкой, как две мартышки, передразнивая все, что она говорила. Я, не ведавшая подноготной, узнала об этом от Ванессы, своими глазами наблюдавшей мерзопакостное поведение невоспитанных девиц.

В это же воскресенье, пополудни, мать Дина приехала вновь: она и престарелый муж отправились поесть в городское кафе и по пути заехали обсудить с Дином хозяйственные дела. 91-летний Фредди (столько ему было на момент моего приезда), с трудом передвигавшийся с тросточкой, предпочитал оставаться в машине и не выходил из нее, за него все делала жена. Он поднимался с переднего кресла только по приезде в кафе и по возвращении домой.

Я, как обычно, подошла к открытому окну автомобиля поздороваться:

– Здравствуйте, Фредди! Как Ваши дела?

Фредди заулыбался старческим ртом с желтыми зубами и весело произнес:

– Привет! Все хорошо. Как поживаешь?

– Отлично.

Обычно на этом наш разговор завершался. Больше с ним ни о чем не могла говорить из-за невнятного выговора, приправленного южным акцентом, который было еще труднее разобрать, нежели выговор свекрови.

Фредди казался безобидным старичком. Хоть в молодости он и ворочал миллионами и содержал большое ранчо, ферму и автомобильный бизнес, но возраст сделал свое дело: от прежнего большого, зажиточного хозяина поместья остались сморщенная кожа, согбенная спина и тусклые, бесцветные глаза. Несмотря на старость, он не утерял деловой хватки и любви к деньгам: даже в столь преклонном возрасте продолжал создавать капитал. С помощью работающих на него местных мужчин выставлял антикварные автомобили на продажу и имел ферму ослов и быков. До 90 лет Фредди сам водил машину, после 90 доверил это дело жене.

Дин о нем отзывался нейтрально как о человеке и хорошо как о бизнесмене, никогда не превознося и не опуская. В старом Фредди он уважал возраст.

У старика было пятеро детей от первой жены и множество внуков. Один из сыновей, 55-летний Ник, купил огромный участок земли за бесценок у Мелани и начал строиться позади нашего дома, в километре по шоссе. Буквально через год посреди гущи леса на обширной поляне возникли добротный дом и второй домик поменьше с пятью гаражами и подъездной асфальтовой дорогой.

Дин очень сильно злился на мать за то, что та раздает фамильную землю налево и направо, и был уверен, что Ник в корыстных целях уговорил отца и пожилую женщину, начавшую терять память, подписать документы на продажу земли за символическую плату. Таким образом, сын Фредди почти задаром завладел обширным участком добротной земли, принадлежавшей семье Дина.

Пока Ник строился, он часто заезжал к нам на двор то воды набрать в несколько бочек, то инструменты для работы попросить, то шланги и удлинители позаимствовать. Несмотря на антипатию, муж помогал, чем мог, и давал все, что попросит.

При встрече со мной Ник издалека махал рукой и, проезжая мимо нашего дома, чуть не выпрыгивал из машины, чтобы отвесить поклон.

У Дина был младший брат. Он жил с семьей обособленно от всех и ни разу не приезжал навестить мать. К нам он тоже не заезжал, мы втроем сами к нему наведывались в гости.

Брата звали Луи Адамс. При упоминании его имени я начинала напевать знаменитую песню Modern Talking “Братец Луи, Луи, Луи…”.

У Луи было трое детей и жена. Жили они в соседнем городе в собственном доме и являлись самыми обычными средними американцами. Брат занимался дизайном интерьеров, жена, Лора, владела клининговым бизнесом.

Луи удивительно не походил на брата… вернее, при одинаковых чертах лица был голубоглазым блондином. Телосложением был узок и вытянут, в отличие от широкоплечего Дина.

При встречах мы обнимались и целовались, супруги привечали нас в доме, трое хорошо воспитанных детей школьного возраста были всегда дружелюбны. Никаких распитий чаев, как у наших людей, и накрытых столов, естественно, не полагалось: пообщавшись полчаса–час, мы с Дином и Ванессой уезжали обедать в ресторане. В целом, братец Луи был вполне самодостаточен и доволен жизнью.

Шло время. Наш союз с Дином крепчал день ото дня. Если в первые месяцы совместного быта мы еще притирались, обижались друг на друга раз в три месяца, а пару раз муж даже устроил сцену ревности, о которой я писала выше, то через полтора года мы перестали ссориться совсем. Когда было недопонимание, мы садились обсуждать и тут же мирились. Когда хотелось надуться, я надувалась ровно на 30 минут, а потом подходила к мужу и извинялась… на всякий случай. Дин никогда не держал обиду и всегда прощал, даже когда я не была права… даже когда вина была полностью моей. Он все равно просил простить, потому что любил и не мог иначе.

– Боже, скажи мне, чем я заслужил такое счастье? Благодарю тебя за мою жену! – завершал примирение Дин.

Коротышка Джо

Как-то раз, когда Люсильда жила с матерью, Дину на телефон начали приходить сообщения от Джо Джонсона, сожителя Кики. По моему твердому убеждению, ему не было дела до дочерей Дина, но Джо хотел, чтобы о нем думали, что он заботится о них, как о собственных. Это должно было сыграть на руку, чтобы лишний раз выслужиться перед новой любовницей, а заодно приблизиться к Дину Адамсу.

Дружба с Дином, как Джо полагал, помогла бы лучше узнать женщину, с которой он начал жить, и наладить на ладан дышащие отношения, с самого начала напоминавшие жизнь в кратере активного вулкана.

“Эй, привет, это Джо. Я парень Кики. Люсильда не хочет оставаться сегодня дома, собирается поехать ночевать к подруге, – написал он в сообщении. Через минуту продолжил: – Я повез ее в дом к Линде, школьной подруге”. На что муж поблагодарил за содействие и настрочил: “Спасибо, Джо, я ценю твою заботу о моих детях”.

Еще через 20 минут последовало новое смс: “Люси уже у подруги, будь спокоен. Кики была сегодня не в себе, я ее успокаивал, но она в ярости на всех. Пришлось увезти Люси от греха подальше”.

Джо знал, как воздействовать на Дина: проявив “сердечную” заботу о его детях и причислив их к “своим”, лживый чувак втирался в доверие к нужным людям. В его двуличии я убедилась позже на собственной шкуре.

Муж не был знаком с Джо раньше, но был наслышан о том, что Коротышка называл Кики “джекпотом”. Нам с мужем попалась на глаза их совместная фотография в соцсети, от чего Дин очень долго смеялся, утирая слезы:

– Удачи этому чуваку с “джекпотом”! Ха-ха-ха-ха!

Муж хохотал несколько дней, вспомнив про Джонсона и Кикимору. Было похоже, что Коротышка еще не раскусил Кики и круто попал: наши с Дином друзья называли его лузером.

Уже намного позже я пришла к выводу, почему Джонсон так хотел подружиться с мужем и после двух встреч стал бить пяткой в грудь и звать его “лучшим другом”. Тем самым он открыл дверь в душу Дина и стал скидывать на него балласт собственных домашних невзгод.

Он горел желанием жаловаться на любовницу и выплескивать накапливающиеся эмоции, получаемые в домашних драмах, перетекавших в драки. Джонсон отдавал себе отчет, что его поймет только Дин, знавший стерву, как никто другой. При этом убеждал, что страсть как любит Кики Адамс и “жить без нее не может”.

Но его страсть к Кики конкурировала с двумя другими, не менее патологическими, страстями: он любил посплетничать и не умел хранить чужие тайны.

Его любимым занятием было посвящать чужих людей в свою личную жизнь, в ответ ожидая услышать аналогичную исповедь, но, по большей части, не получал взаимности, так как мужчины и молодые парни не горели желанием делиться интимными подробностями.

Все, что Джо слышал или видел, благодаря его незакрывающемуся рту, становилось достоянием общественности и, в частности, новой возлюбленной Кики: если новость не нравилась, она устраивала Варфоломеевскую ночь, виня сожителя во всех грехах. Таким образом, неумение держать язык за зубами оборачивалось для Коротышки против него самого.

Руководствуясь отработанным сценарием, Джо выспрашивал у Дина о его жизни, пытаясь найти изъяны и доложить грымзе о наших проблемах, но все, что слышал, были бесконечные нахваливания жены и рассказы об идеальной семье.

Не встречаясь с Кикиморой уже много лет, волей-неволей Дин был вовлечен в их семейные скандалы и разборки и вынужден был терпеть интриги из-за младшей дочери, которая все еще жила в доме с матерью и Джонсоном.

После очередного разговора с Коротышкой Дин приходил домой в полном шоке.

– Неужели я жил с этой женщиной и на месте Джо когда-то был я?! – его глаза были полны ужаса. – Как хорошо, что у меня есть ты! Слава богу, я нашел тебя! – Он складывал руки в молитве и задирал голову вверх. – Господи, благодарю тебя за мою жену и ту жизнь, которую ты мне подарил.

– Настолько все плохо? – смеясь, задавала вопрос я, зная о том, что недавно муж разговаривал с Джо.

– Упаси боже кому-то иметь такой “джекпот”! – произносил муж, затем снова задирал голову и благодарил бога.

Джо искренне считал Кикимору подарком судьбы, не зная о наличии психопатии и трех предыдущих браков, а когда узнал, отступать было поздно: переписал на нее большую часть имущества, ресторанный бизнес и новый дом. Скрывать истинного лица грымзе более не имело смысла – и в свойственной манере она стала отрабатывать привычный репертуар: Джо стал первым, на ком она срывалась за плохое самочувствие, ненастный день, ошибочный телефонный звонок, малую выручку от ресторана, и, наконец, за счастливые лица нас с Дином в соцсетях, от которых ее нехило корежило. Масла в огонь подливала Бегемотиха, которая, как выяснилось, тоже подглядывала за мной в соцсетях и то и дело бежала обсуждать очередную сплетню с подружкой.

Все, что приходилось не по нраву в моем инстаграм*, грымза вымещала на Коротышке, а тот звонил моему мужу и слезно жаловался на судьбу и не скрывал, что причиной очередной драмы стала наша с мужем фотография.

Так появился еще один недоброжелательный наблюдатель моих соцсетей (об этом я, как обычно, узнала позже), о котором муж не сообщал, дабы оградить от еще одного помойного потока.

Вживую сожителя бывшей я видела всего один раз, когда с мужем закупались продуктами в одном из супермаркетов. Джо отоваривался для своего ресторана: при виде меня широко улыбнулся, замахал рукой и представился:

– Я Джо, очень приятно познакомиться, – и подал руку.

– Таня, приятно взаимно, – отвечала я, подав руку в ответ.

Джо лучезарно лыбился и позже сказал кучу комплиментов Дину.

– Какая у тебя чудесная жена! Как она улыбалась, глядя на тебя, мне так завидно, друг!

– Ты даже не представляешь, какая она умница и красавица, ты ее видел всего три минуты, а я с ней живу! – тщеславно, с гордостью ответил Дин.

– Мне и трех минут хватило, чтобы разглядеть, какая она удивительная. Я заметил, она сильно любит тебя, это бросается в глаза, – сказал Джо и помрачнел. Он понимал, что его жизнь отличалась от нашей, как небо и земля, но при этом не хотел покидать Кики, все еще считая, что однажды она исправится и они заживут сказочной жизнью.

Таким образом, я пользовалась большим уважением среди друзей и родственников Дина (по крайней мере, в его присутствии): кузены, дальняя родня, знакомые и соседи при виде нашей пары широко склабились и, образно говоря, снимали шапки. А незнакомцы, видевшие нас впервые, часто принимали за молодоженов и не были далеки от истины – мы оставались молодоженами даже через 4 года брака.

Люсильда

Дин очень хотел приблизить к нам младшую дочь (старшая уже долгое время была отрезанным ломтем). Образ жизни Люси не лез ни в какие ворота и не укладывался в голове: будучи 14-летним подростком, она 5 дней в неделю жила, ела и спала у подруг, позже сменившихся на парня, с которым дружила и училась в одном классе. Ее мать была рада избавиться от забот о дочери: не надо было по утрам возить в школу и привозить обратно: дочь ездила с теми, у кого ночевала. Иногда она звонила отцу, чтобы свозил в дом матери за вещами, Дин тут же бросался исполнять просьбу. Такси в нашей глубинке не ходило, поэтому единственным средством передвижения был собственный автомобиль.

Муж несколько раз пытался привезти дочь в дом, чтобы пожила у нас либо осталась насовсем, и очень надеялся, что она подружится с Ванессой, пропитается нашим духом и немножко перевоспитается. Я всячески старалась наладить контакт с девочкой, но кроме “да” и “нет” разговор не шел.

Надо отметить, что наш с Ванессой образ жизни, мыслей и манеры муж всегда считал эталоном идеального воспитания и интеллигентности. Именно такой он мечтал видеть свою взрослеющую дочь, но именно с этим у дочерей были проблемы. Дин боялся, что взрощенным безнравственной мамашей дочкам не будет хватать хороших манер в будущей жизни.

Люси была насквозь пропитана духом Кики и не знала, что такое совместные семейные завтраки, полноценные горячие обеды и ужины в кругу семьи. Она питалась купленной в кафе пиццей, запивала ее газированными напитками, делала домашнюю работу на коленке и выслушивала от матери крики и обвинения в чем ни попадя. Дин говорил, что весь день в доме матери она перебивается снеками и всякой ужасной закуской типа хот-догов и бургеров, а на ночь ест купленную пиццу, после которой сразу ложится спать. Готовить дома у Кики не было принято, поэтому не кухне не было продуктов, из чего можно было сварганить обед. Они всегда покупали готовые ужины.

Дочь часто жаловалась Дину на растущие бока, при этом продолжала вести привычный образ жизни с ночными приемами пищи – тогда я и убедилась, каким образом американцы становятся тучными. Позже у нее появился парень Рон, в дом к которому она переехала жить в 15 лет.

Дин душой сильно болел за дочь. В один из дней Люси приехала с вещами.

– Люси пока поживет у нас, – сказал муж, занося ее дорожную сумку в запасную комнату.

Девочка шла следом и была не в духе: ее мать, начавшая жить на тот момент с Коротышкой Джо, устроила дома очередной скандал. Увидев нас с Ванессой, дочь мило улыбнулась и произнесла высоким голосом:

– Здравствуйте!

– Здравствуй! Как твои дела? – спросила я. Мы с Ванессой пошли навстречу ей и по очереди обняли. – Заходи, чего ты там стоишь? – Хотелось, чтобы она максимально комфортно чувствовала себя с нами, тем более, это был их семейный дом.

– У меня все в порядке. – Люси потупила взгляд. Она была довольно скрытной, стеснялась и никогда не выражала чувств.

Тихими шагами прошла в комнату, которая пустовала и предназначалась для дочерей Дина. Оттуда Люси выходила только в туалет и душ, пару раз заходила в гостиную поговорить с отцом.

В этот день мне так и не удалось растормошить ее на разговор, и я оставила попытки.

На следующее утро Дин и Ванесса уехали в школу и на работу, в доме остались мы с Люси. Она не выходила из комнаты и сидела тихо, как мышь: должно быть, была занята уроками или чтением. Я подумала, что сейчас приготовлю обед – потушу картошку с мясом – и накормлю горячим домашним блюдом, и она, наконец, попробует здоровой пищи. Через час, когда блюдо было готово, я постучала в дверь спальни:

– Люси, ты там?

– Да, сейчас открою, – услышала я из-за двери. Через минуту дверь открылась.

– Я приготовила завтрак, иди есть, – позвала я.

Она сильно засмущалась и замялась. Как оказалось, она собиралась вежливо отказаться и не знала, как сказать помягче, чтобы не обидеть.

– Я уже заказала пиццу, – тихо ответила она, – мне сейчас мама должна привезти.

– Ах, да? Тогда ладно. – Мне ничего не оставалось, как молча отойти от двери. Было очевидным, что американский образ жизни ничем не сломить.

Через 30 минут Люсильда выбежала на улицу. Выглянув в окно, я обнаружила черный внедорожник вдали от нашего дома: ее мать привезла купленную пиццу и огромный стакан газировки со льдом. Когда мать отъехала от дома, девочка зашла с большим пакетом издающей аромат еды и прямиком направилась в комнату.

– Ты не хочешь поесть за столом? – успела спросить я. Она чуть задержалась, чтобы ответить:

– Нет, я поем в комнате, – и со смущенным лицом продолжила путь.

Был непонятен их стиль жизни и режим питания, но спорить или что-то доказывать было не в моих правилах. С того раза младшая дочь Дина еще несколько раз оставалась в нашем доме по одному или несколько дней, но ни разу не села с нами за стол. Даже Дин уговаривал пообедать со всеми, но она предпочитала есть снеки и картошку фри одна, на своей кровати.

Дин не давал ей такой свободы, как мать. Жить с нами для нее означало – находиться под постоянным контролем отца, не спать у подружек и не встречаться с парнем.

Я была не против ее проживания с нами и, видит бог, всячески старалась наладить контакт с девочкой, но разница менталитетов, устоявшийся годами уклад жизни, воспитание и взросление совершенно отличались от того, что прививалось Ванессе. В душе я понимала, что уже слишком поздно ее перевоспитывать, как бы Дин об этом ни мечтал, нужно было ее родить, чтобы привить свой менталитет.

Через 5 дней Люси не выдержала пребывания в пространстве одной комнаты и попросила Дина отвезти ее к близкой подруге, у которой и так проводила большую часть жизни. Домой к матери, где постоянно царили скандал и атмосфера сумасшедшего дома, она не хотела, но и оставаться с нами уже не могла: ей было скучно, и наш уклад слишком отличался от того, к чему привыкла.

К лету 2021 года Люсильда закончила 12 класс и с радостью уехала из материнского дома в Уилмингтон, город на Атлантике, куда поступила в колледж. Наконец, Дин был свободен от роли телохранителя, и мы могли планировать переезд на океан. Мы начали выбирать будущее место проживания и дом на берегу, но последовавшие осенью события не позволили осуществиться планам.

Матильда

Худой, щуплой, низкого роста с писклявым голосом старшей дочери мужа на момент нашего знакомства был 21 год. В их семье она была единственной мелкой женщиной, разве что бабушка Мелани была похожего телосложения.

После первой встречи, когда Мэтти заезжала к нам за ноутбуком, мы встретились довольно скоро: она снова забегала что-то забрать, но с тех пор стала бывать чаще. Думаю, после двух встреч убедилась, что я не монстр и не падшая женщина (именно так меня описывала ее мать, о чем я узнала позже), а вполне нормальная дама, с которой можно и шутить, и по душам поговорить. Мы быстро нашли общий язык: она не была скована и закрыта, как младшая сестра. Говорили на разные темы: от бытовых мелочей – до достопримечательностей штата. Потеряв два года после школы на ничегонеделание, она поступила в местный универ на один из гуманитарных факультетов, параллельно работая в хорошей компании и зарабатывая неплохие деньги.

Дин всеми силами старался внушить дочери, что образование играет важную роль в жизни человека, тем более, в Штатах оплата труда поднималась прямо пропорционально уровню престижности диплома. Наконец, она ментально созрела и поступила в вуз в год нашего с Ванессой приезда.

Их мать считала учебу чем-то лишним, ненужным. Сама бросившая школу в старших классах, Кикимора не ударяла пальцем о палец, чтобы содействовать послешкольному обучению дочерей: всей бумажной волокитой занимался Дин. Он платил за обучение (через 3 года младшая тоже поступила в колледж), ставил подписи на чеках, собирал необходимые справки.

Дин рассказывал, что старшая дочь очень вспыльчива и, якобы, горячей кровью уродилась в него. Со временем я убедилась, что ее буйный нрав – не что иное как недостаток воспитания и отсутствие манер. Впрочем, с кого было брать пример? Образцом для подражания и эталоном нравственности для нее всю жизнь оставалась мать.

Конфликт

Я выкладывала в инстаграм* наши с Дином фото и видео из поездок по стране, скрывать было нечего. Обе дочери мужа следили за моими соцсетями – площадка давала возможность переводить на английский все, что пишу. Как оказалось, их мать все это время тоже неустанно шпионила через секретный аккаунт. Я не возражала против Мэтти и Люси, с которыми, как мне казалось, была в хороших отношениях, но не знала про Кики Адамс. Однажды бывшая дала об этом знать.

На третий год брака я на страничке завела речь о количестве больших людей в Америке, объясняя это неправильным питанием и неактивным образом жизни. Историю подкрепила фотографией случайной американки с лишним весом, взятой в свободном доступе на просторах интернета. Люсильда усмотрела в этом наезд на ее склонное к полноте тело: то ли женщина напомнила ее саму, то ли за державу стало обидно, но произошло то, что произошло. Инцидент имел эффект разорвавшейся бомбы.

Люси узрела в контенте попытку унизить и оскорбить ее достоинство (по прошествии времени мне кажется, им просто хотелось эмоциональной разрядки в виде новой драмы) и восприняла это как личное оскорбление. Бывшая жена, искавшая “компромат”, наконец, нашла его и решила отыграться на нас с мужем за уязвленное самолюбие в прошлом (не могла простить, что Дин не принял обратно после всех измен). Будучи на подхвате, с развевающимися на ветру волосами понеслась звонить и сообщать “страшную” новость другим членам семьи: старшей дочери, не менее ужасной скандалистке, и сожителю-…ополизу. Мымре не терпелось выместить зло на счастливой парочке “Дин и Таня” – все это поведал Дин.

С его слов, Кики Адамс только и ждала момента, чтобы испортить его отношения со мной и с детьми, потому что без драм не могла жить, ими она подпитывалась.

Наконец, огонь разгорелся: Люсильда позвонила Дину и со слезами в голосе начала жаловаться.

– Дэ-эд, – начала она, протяжно выговаривая “э” (“папа” на английском). – Твоя жена только что в соцсетях назвала меня “толстушкой”, – и разревелась в трубку.

– Что-о? О чем ты? Она не могла такого сделать.

– Да… посмотри сам… – непрерывно плакала она.

Дин был сам не свой. Пообещав дочери разобраться с инцидентом и перезвонить позже, он зашел в компьютерную комнату, где сидела я. Нервный от напряжения и волнения, с учащенным дыханием, спросил:

– Ты что-то постила в интернете про полных женщин? – Он еле сдерживался, я редко видела его таким.

– Да. А что? – Я смотрела на мужа и осознавала, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Сердце тревожно забилось: в последний раз мы ссорились полгода назад, а тут он был уж очень воинственно настроен.

– Люси говорит, что ты ее оскорбила. – Было видно, как вздымается его грудь. Он держался за ручку двери комнаты и смотрел прямо на меня, требуя ответа.

– Как оскорбила? При чем здесь Люси? Я о ней ничего не писала.

Я была не только донельзя удивлена, но и возмущена: с чего бы мне писать плохо о девочке, которая на год старше моего ребенка? Ранить чувства дочери мужа означало оскорбить мужа, что не приснилось бы ни в одном кошмарном сне.

От глупой клеветы снова запахло абсурдностью и несправедливостью, прямо как тогда, когда Дин обвинил в попытке пойти в спортзал флиртовать с мужчинами. Но в этот раз все, навеянное страдающей паранойей Кикиморой, происходило намного драматичнее и нелепее.

– Ты могла бы показать мне ту историю, где пишешь об этом? Пожалуйста, – продолжил Дин, едва сдерживаясь. Он старался говорить мягче, чтобы не казаться грубым, отпустил ручку двери и пытался успокоить гнев. Ощущалось, что ему было крайне нелегко говорить на эту тему и хотелось побыстрее закрыть досадный диалог, но предстояло еще объясняться с вопящими по телефону дочерьми.

– Да ради бога! На, смотри! – недовольным голосом произнесла я и нервно открыла инстаграм* на телефоне. На фото, взятом из интернета, красовалась полная женщина со спины, а снизу мной было подписано: “Людей с ожирением очень много в Америке”.

– Ты можешь удалить это фото? Пожалуйста, – попросил Дин.

– Зачем? Я же никого не оскорбила! – оправдывалась я, ощущая полный абсурд. Дин попросил более настойчиво:

– Я прошу тебя, просто удали фотографию, – произнес муж, снова взявшись за ручку двери и смотря серьезным взглядом. – Я всего лишь хочу закрыть этот неуместный конфликт, возникший по недоразумению. – Низкий голос мужа звучал с надрывом. Думаю, зная своих чад и до чего они могут дойти, он пытался оградить меня от дальнейших неприятностей. – Таня, пойми, я люблю тебя и люблю дочерей! А ты предлагаешь сейчас разорваться между вами?

Через несколько минут к скандалу подключилась старшая дочь, она позвонила из дома матери. Дину выпало выслушать от нее словесный понос вместе с ругательствами, Матильда проклинала на все лады:

– Да как она смеет такое писать о Люсильде? Кто она такая? Что она себе позволяет? Она живет в нашем доме бесплатно, на всем готовом, да еще и оскорбляет нас, твоих детей.

– Не смей так ее называть! – Муж был в ярости от услышанного и быстро прошел в нашу спальню. Одной рукой он держал мобильник, другой заперся изнутри. Я слышала громкий разговор через закрытую дверь. – Она живет в моем доме, и она член нашей семьи! Ты поняла меня? Она ничего не постила про Люси! Она писала о плохой еде и проблеме лишнего веса в Америке.

– Погоди она у меня, – кричала в трубку Матильда, – сейчас я приеду к вам в дом и покажу ей, где раки зимуют.

Нравственные ценности позволяли этой девице, не знавшей уважения ни к старшим, ни к младшим, без зазрения совести угрожать по телефону женщине, жене мужа, в два раза старше ее. Впрочем, откуда было взяться порядочности, когда твоя мать – Кикимора.

Я слышала, как муж в комнате бил кулаком в стену – таким не видела его никогда. “Это как же родные дочери могли довести до такого состояния?” – испуганно подумала я. Было ощущение попадания на чужое шоу, в котором меня не должно быть, и было жаль мужа, который вынужден терпеть все это потому, что они его плоть и кровь. Если дочери могли поднять такой душераздирающий вопль по надуманной причине, то я боялась предположить, что за помойку они приготовят в следующий раз, если повод окажется более серьезным. Я как в воду глядела.

Еще через 10 минут она и сестра подъехали на джипе к нашему дому, полные намерения наказать плохим словом супругу отца. Дин решительной походкой вышел к ним навстречу, жестко захлопнув входную дверь за собой. В этот момент он напоминал большого, свирепого зверя, на пути которого лучше не стоять. Но я точно знала, что мне он никогда в жизни не причинит зла.

Его долго не было: Дин сидел в машине целый час и убеждал сумасбродных дочерей, что у его жены не было злого умысла. Его младшая дочь была более покладистой и добрым сердцем пошла в отца, но многолетнее влияние и воспитание матери сказывались и на ней: она звонила и жаловалась отцу по мельчайшему поводу, а он бежал расхлебывать ее проблемы. В машине она сидела молча и только всхлипывала.

Зато все это время старшая, которой на тот момент исполнилось 24, размахивала кулаками и, как полоумная, истошно визжала. Невоспитанностью и хамским поведением она была вторая Кики Адамс, хабалка и стерва.

Такова была судьба Дина: прожил много лет с сумасшедшей женщиной, от которой, наконец, избавился, но приобрел такую же сумасшедшую дочурку в лице Матильды Адамс.

Из принципа не хотелось идти на поводу у взбалмошных девиц, которые вообразили себя пупом земли и решили манипулировать отцом, нашими отношениями с Дином и свободой моего самовыражения в блоге.

“Кто им дал право управлять моей жизнью? – возмущенно вопрошала про себя. – Это что же, теперь придется спрашивать разрешения на написание постов у этих девах? Не дурдом ли это?”

У меня все кипело внутри, сердце бешено колотилось. Эти королевы драм могли вывести из равновесия любого, даже самого спокойного удава.

Немного успокоившись, я трезво рассудила: “Как же тяжело приходится Дину с такими дочерьми, это же наказание! От них не сбежишь, не спрячешься, они родная кровь, шантажируют его разрывом отношений и слезами. И придется терпеть их всю жизнь, а главное – их придется терпеть мне, потому что они дети любимого мужа. Он боится потерять их любовь и доверие, которое так долго налаживал. Если бы они не были его дочерьми, никогда в жизни не подпустила бы их ближе, чем на 1000 километров!”

Я все взвесила и решила, что не буду портить отношения с мужем в угоду сумасшедшим девицам и их матери, он не заслужил такого обращения. А Дин, оказавшись меж двух огней, конечно же, винил в произошедшем себя.

Тогда я поняла, почему Дин так сторонился американских женщин: представила, какие трагикомедии разыгрывались у них в доме во время первого брака и искренне пожалела мужа. Я действительно поверила, что все американки похожи на эту семейку, но, к счастью, глубоко ошибалась: большая часть американцев очень отзывчивы, добры и вежливы, это всего лишь мне не повезло с женской половиной семьи Адамс.

Ему кое-как удалось утихомирить конфликт, разгоревшийся из ниоткуда (вернее, понятно откуда – из дома бывшей жены) и успокоить чад, внушив им добрые мысли обо мне: “Таня никогда не говорит плохо ни о ком, ни о вас, ни о вашей матери (что было чистой правдой: ни одним словом не уязвила и не унизила никого из семьи, даже если меня оскорбляли), она не способна на это, потому что слишком интеллигентна”, – были его слова.

Ссора была улажена, но остался неприятный осадок, как будто мерзко и гадко плюнули в душу. С тех пор я узрела истинное лицо дочурок мужа, в частности, старшей дочери, которое сильно отличалось от того, за кого она себя выдавала. Я заблокировала в соцсетях их аккаунты, чтобы не слышать и не видеть очередные истерики и оградить супруга от новых неприятностей, учиняемых собственными детьми.

После театра абсурда мы снова встречались с Матильдой и Люсильдой. Дин умолял не сердиться на старшую и простить, ссылаясь на ее взрывной характер: “Она быстро приходит в ярость, но и быстро отходит”, – говорил муж. “Когда уже вылила помойное ведро мне на голову, конечно, успокоилась”, – подумала я, но ничего не ответила, так как вины Дина не было в том, что его дочери – хамки.

Через месяц мы втроем поехали в Уилмингтон отдохнуть на пляже. Дочери мужа жили там, и муж горел желанием встретиться.

Мы встретились в большом кафе: Дин, я, Ванесса, Матильда и Люсильда. При встрече старшая дочь не смотрела мне в глаза, не оставалась со мной наедине и пряталась за спиной у сестры. Тогда же я поняла, насколько труслива эта девица и может хорохориться только в присутствии большой ватаги за спиной.

В то время я не могла предположить, что всем руководила Кики Адамс. Она жаждала рассорить нас с любимым, и у нее это почти получилось. Но ее подлые нападки не увенчались бы успехом никогда: наша связь с мужем была чересчур прочна, и никакая мымра на свете не смогла бы разрушить любовь.

Козни бывшей

В следующий раз Кикимора устроила истерику напрямую Дину, позвонив по его номеру. Бывшая визжала так, что звук был похож на сломанное радио в поисках нужной частоты и разносился далеко за пределы стен дома. Муж, приложивший мобильник к уху, быстро пожалел об этом – резко отстранился и сморщил лицо. Скрежет голоса в трубке напоминал царапанье ногтями по стеклу. Из обрывков нечленораздельной речи удалось понять, что ей снова что-то не понравилось в опубликованных мною фото и видео. В этот раз причиной конфликта стал Дин.

Накануне мы с друзьями находились в одном из клубов города, когда я делала видеозапись танцевальной сцены. Муж в это время с одним из приятелей находился позади меня и о чем-то беседовал, о чем – не имела понятия и не прислушивалась. Как оказалось, он неосторожно упомянул имя одного из бывших мужей Кикиморы и нелестно отозвался (об этом я узнала из разгоревшегося нового скандала). Громкая музыка и общий шум ночного заведения на видео заглушали разговор двух мужчин, но грымза услышала через экран телефона даже это и разобрала по полочкам каждое слово от начала до конца! Как же тяжело было существовать этой женщине, не живущей собственной жизнью, а уделявшей столь пристальное внимание чужой.

Ввиду своего нездорового любопытства она получила неприятный шок от услышанного в моем ролике, вследствие чего произошел вышеупомянутый визг в трубку. Визжания показалось мало – она подключила двух дочерей, которые были наизготовку, если дело пахло жареным, и теперь все втроем пошли в атаку на бедного Дина.

Дочери с грозным видом снова подъехали к нашему дому на “разборки”: Дин вышел объясняться с ними в машине, успокаивал гневных женщин и обещал, что “Таня удалит видео со страницы”. Так они манипулировали отцом в течение всей жизни, требуя своего и угрожая разрывом отношений. Разбираясь с ним, не преминули обложить матом и его жену, которая выложила контент в сеть.

С тех пор приходилось выпускать посты с оглядкой на семейство Адамс, которые, пользуясь любовью отца, возомнили себя цензорами моих публикаций. Мне “запрещалось” писать что-либо плохое о лишнем весе американцев, о минусах Америки, о вреде фастфуда и о женщинах-стервах. Шаг в сторону от допустимого “цензурой” контента карался обидчивыми Матильдой и Люсильдой наказанием в виде новой драмы и прекращением общения с отцом.

Таким образом, все конфликты затевались бывшей женой и подхватывались детками. Я снова начала искать предполагаемые “шпионские” аккаунты семейки в инстаграм* и заблокировала подруг и бойфрендов дочерей, но угрозы и обиды продолжали сыпаться: Адамсы выслеживали каждый наш шаг через “левые” страницы, при этом дочки мило улыбались и общались со мной при встречах. И даже сейчас, пока пишу эти строки, за мной ведется виртуальная слежка: каким-то невероятным способом бывшая жена и ее сожитель остаются в курсе моей личной жизни (но об этом поведаю позже).

Я ненавидела сложившуюся ситуацию, в результате которой создалось ощущение полной несвободы, но они были его дочерьми. Раз Дин шел на все ради меня, я платила ему тем же и шла на все ради него.

Зеркало

В один из октябрьских деньков четвертого года пребывания в Америке я снова увидела тот странный сон. Все было в точности так же: шум океанского бриза вдали, ослепляющий на солнце желтый песок и стоящий поодаль муж. Дин смотрел на меня со своего места и улыбался одними глазами, до него было около 20 метров. И снова я удивлялась, почему он стоит далеко и не приближается, звала его – а он не шел. Бежала навстречу, а он медленно уплывал вдаль, продолжая лучисто улыбаться голубыми глазами, пока не исчез в тумане…

Проснулась в холодном поту. Увидев мужа, спящего рядом, расслабилась и попыталась еще раз заснуть. Но непонятный сон слегка встревожил, хоть и пыталась отогнать дурные мысли. В последнее время он стал сниться слишком часто…

Я повернулась на другой бок и постаралась подумать о чем-то отвлеченном. Вспомнила о покупке, которая должна была прийти из онлайн-магазина, взяла телефон в руки, чтобы проверить статус заказа, и окончательно проснулась. Взгляд упал на платья, от выбора и красоты которых разбежались глаза: одно из них особенно понравилось, но его нужно было ждать из Англии 4 месяца. Увидев дату будущей доставки – март 2022 года, – моментально подумала: “В марте мне оно не пригодится, в марте нас не будет”… – и удивилась своему выводу.

“Но почему в марте нас не будет, откуда такие мысли? – подумала я. – Может быть, мы переедем на океан к тому времени? Что же должно случиться?” – Не найдя ответов, отмахнулась и снова заснула.

Пробудилась оттого, что Дин и Ванесса что-то бурно обсуждали в столовой. Было позднее воскресное утро, и оба давно были на ногах, кроме меня. Выйдя, обнаружила, что они успели испечь пирог по американскому рецепту и шумно о чем-то говорили.

– Мама, ты знаешь, у нас разбилось зеркало?

– Какое зеркало? Где?

– Сегодня утром в угловой комнате.

– Серьезно? И где оно?

– Его Дин вынес на улицу и увезет выбрасывать в городской коллектор.

– Но как оно разбилось? Оно же прочно висело и никогда не раскачивалось?

– Да. Но почему-то разбилось, – развела руками Ванесса.

Разбитое зеркало вновь навело на дурные мысли, но не хотелось оказаться в их плену, уж слишком часто предчувствия сбывались. “Не буду думать о плохом, все будет хорошо”, – решила про себя и никому не рассказала о сне.

Днем муж увез осколки разбитой мебели, и я больше об этом не вспоминала.

Глава 7. Болезнь

Кашель

Все лето муж проработал на стадионах и трибунах штата, записывая и ведя репортажи со спортивных событий. С наступлением осени продолжил оставаться на улице, так как сезон соревнований по американскому футболу начинается аккурат с начала учебного года и продолжается до самых холодов, заканчиваясь чемпионатами среди сильнейших в декабре-месяце. Дин, никогда ничем не болевший, вдруг стал кашлять. Я поругала мужа за халатное отношение к здоровью и попросила сменить куртку на более теплую, но его упрямство выводило из себя: он отказывался надеть теплый верх, ссылаясь на внутренний жар. К врачу идти муж категорически не желал и принял решение лечить простуду дома подручными средствами.

Мы накупили побольше жаропонижающих, противовоспалительных и отхаркивающих средств, и муж стал принимать. На какое-то время показалось, что кашель исчез, и мы успокоились, но он возобновился через неделю.

Меня это очень расстроило: где теперь брать лекарства, что делать, как лечить? При условии, что муж и слышать не хотел о медиках, проблема ложилась на мои плечи. В аптеках без рецепта ничего невозможно было купить, а если это бронхит, позарез нужны антибиотики.

Между нами то и дело возникали разногласия.

– Пожалуйста, Дин, ты должен пойти к доктору!

– Нет, ты же видишь, мне стало легче, я уже не так сильно кашляю. – Муж старался не смотреть мне в глаза и упрямо гнул свою линию. Он сидел на кровати спальни, уставившись в пол, пока приступ сухого кашля снова не заставил согнуться. Было тяжело от мысли, что простуда оказалась настолько непростой и не хотела уходить: прежде ему всегда удавалось справиться без лекарств, а в этот раз ничего, кроме кашля, не беспокоило, но он не проходил. Настроение заметно улетучилось с новым приступом, и я продолжила погрустневшим голосом:

– Ты мне говоришь это уже месяц, а кашель на том же месте. Мы уже все лекарства пропили, а отхаркивающие тебе не помогают. Дин, прошу тебя, давай сходим в местную поликлинику, – в тысячный раз повторила я, надеясь пробить броню упрямства. При этом я умоляюще смотрела ему в глаза в надежде, что из жалости ко мне согласится сходить к врачу. Но Дин надеялся на чудесное избавление от симптомов и был непреклонен:

– Нет, не пойду. Я тебе обещаю, я сам вылечусь! Мне уже лучше, я клянусь. Я просто ненавижу медицинские клиники, ты же знаешь. – Сказав это, муж снова задохнулся от приступа и согнулся напополам.

– Нужны антибиотики, дорогой, тебе уже ничего не помогает. Ты посмотри, ты мучаешься почти месяц, а это очень опасно для здоровья. – Решила взять на испуг в маленькой надежде, что подействует: – Вдруг у тебя пневмония, тогда лечение предстоит только стационарное, и пролежишь ты там долго.

– О'кей, – сказал муж, разогнувшись и шумно вбирая воздух ртом, – если мне не станет лучше в ближайшую неделю, то пойду к врачу, обещаю.

Я поймала его на слове и не тревожила ближайшие семь дней. Вновь возникающие приступы кашля осязаемо портили радость жизни. Также обратила внимание, что в последние недели Дин сильно похудел, но это не встревожило, а наоборот, обрадовало: муж всегда мечтал сбросить вес, но попытки были безуспешны, а тут вес сам пошел на спад, чему он был несказанно рад.

Через неделю, к моему великому огорчению, ничего не изменилось. Супруг не показывал вида, что расстроен: сухо кашлял и продолжал принимать сиропы и микстуры, продающиеся без рецепта. Он старался избегать разговора о здоровье, надеясь, что и в этот раз пронесет, и не придется идти к врачу, но я настояла.

– Дин, вот и прошла неделя, а тебе не легче. Ты мне обещал… – перешла в наступление, не дожидаясь отговорок.

– Угу, – пробубнил. – Мне сегодня некогда, я работаю допоздна, завтра тоже буду весь день занят.

– Тогда поедем послезавтра? – быстро вставила я.

– Послезавтра посмотрим. – Чувствовалось, что ему снова хочется отложить визит, надеясь на чудо, что бронхит или пневмония рассосутся сами.

“Слава богу, согласился! – обрадовалась я, – теперь дело за малым: надо отвести за ручку в кабинет врача”.

В этот же день мы позвонили в поликлинику и записались на ближайшее время.

Через три дня настал день приема. Муж с утра предупредил:

– Ты позволишь мне одному зайти в кабинет? Я бы хотел поговорить с доктором с глазу на глаз.

Я немного растерялась. Обычно мы все делали вместе, а тут вдруг один – но радовало то, что изъявил готовность пойти.

– Ну, раз тебе так хочется, то ладно, – согласилась я, пожав плечами.

Бесспорно, мне хотелось расспросить врача подробнее о диагнозе и узнать детали, но муж не оставил выбора. На всякий случай поинтересовалась:

– Но почему ты не хочешь, чтобы я присутствовала?

Немного помявшись, муж отреагировал:

– Разговор с врачом – слишком деликатная для меня тема, прости. Я бы хотел побеседовать один. Ты, конечно, можешь присутствовать, но мне будет неудобно. – Он был стеснителен по природе.

– Если так, то иди один, дорогой, я подожду в коридоре. Ты не против, если я буду снаружи?

– Конечно, нет. Но сколько тебе придется сидеть, вдруг это займет много времени? Ты можешь остаться дома, чтобы не устать ждать.

– Нет, что ты! Я поеду с тобой и подожду столько, сколько нужно.

К назначенному времени мы сидели в просторном холле городской поликлиники. Кроме нас, в зале были еще два человека в антиковидных масках, ожидавшие своей очереди. Остальные многочисленные кресла из-за пандемии были пусты.

Муж немного волновался: для него это был первый визит к врачу за много лет (последний был на осмотре в школьные годы).

Через 5 минут из двери, ведущей в отделение семейной медицины, показалась девушка в розовом костюме медработника и произнесла:

– Дин Адамс, доктор ждет вас.

– Ладно, я пошел, – тихо сказал Дин, посмотрев на меня, и двинулся в сторону девушки.

– Удачи, дорогой, я буду здесь!

Я еще раз помолилась: “Дай бог, чтобы это был бронхит, а не пневмония”, – и повторила фразу про себя несколько раз. Услышать лёгкий диагноз было моей единственной надеждой, а чудом стало бы, если и бронхита тоже нет.

Дверь за мужем и медработницей затворилась – и наступила тишина; те двое пациентов, что сидели вначале, куда-то испарились. В холле поликлиники оказалась я одна, не считая работников ресепшн за стеклом, непрерывно что-то передающих по телефону.

Чтобы провести время ожидания с пользой, я начала снимать контент для инстаграма*: вот так выглядит лечебное учреждение в Америке, такой тут ресепшн, а вот стенд с именами докторов и другого медперсонала, а так выглядит парковка за окном. Я была уверена, что подписчикам интересен больничный контент, но не стала выдавать подробности того, с чем мы сюда пожаловали.

Прошло 30 минут, Дин все не выходил. “Почему же он так долго?” – подумала я.

Мысли сами разложились по полочкам: “Сначала осмотр, займет 15 минут, потом сделают рентген легких, тоже минут 15, затем ожидание результата, а это еще четверть часа. Значит, надо ждать мужа минут через 45”, – заключила я и на всякий случай набрала сообщение в вайбере: “Все в порядке?” Через минуту пришел ответ: “Жду рентгена”.

Значит, я ошиблась в расчетах, осмотр затянулся, он выйдет через час. “Хоть бы не бронхит!” – снова взмолилась я и вышла на улицу.

Стоял красивый солнечный день с глубоким синим небом, которые случаются в южных широтах поздней осенью. Свежий воздух Северной Каролины легко вбирался легкими, над головой пролетали белоснежные пуховые облачка. Я безмятежно любовалась природой, стоя на пустой парковке в ожидании мужа рядом с нашим золотистым внедорожником. Был ноябрь 2021 года.

Мой муж вышел через 50 минут. Он остановился у выхода и стал искать меня взглядом – я помахала рукой, тогда он заприметил меня и пошел навстречу. Что-то непривычное было в его облике, он не был похож на себя обычного: всегда ходил уверенной походкой, стремительным шагом, с напором. Но в этот раз Дин шел к машине медленно, слегка шатаясь, в руках держал куртку. Его глаза глядели застывшим взглядом то на меня, то вдаль. Казалось, он не в физическом теле, а унесся мыслями куда-то далеко. Я непрерывно смотрела на изменившегося мужа в ожидании неизвестной новости: может быть, ему грозит пролежать в стационаре, а может – принять интенсивное и дорогое лечение на дому?

– Что сказали, Дин? – я первая прервала тишину.

– Мне сказали, что, возможно, у меня рак, – после небольшой паузы непривычно тихо произнес муж.

Показалось, что я ослышалась.

– Что? – переспросила я и напряглась всем телом. Какое-то тревожное чувство кольнуло в груди.

– Мне сказали, это рак одного из внутренних органов, – медленно повторил Дин, четко проговаривая каждое слово. Было видно, он и сам не верит в то, что произносит.

Я пристально вгляделась в мужа в надежде поймать на злой шутке или розыгрыше, но ничего подобного не заметила.

– Это по результату рентгена?

– Да.

– Что они там увидели? – Сердце тревожно забилось в страхе услышать еще более нехорошие новости.

– Сказал, что есть множественные образования в легких. Врач считает, что это метастазы…

Внезапно у меня задрожали и ослабли колени, внутри похолодело. Я, врач по образованию, как никто другой понимала, что метастазы в легких могут возникать только при 4-й стадии рака: туда попадают самые отдаленные очаги, и человеку остается жить максимум 3 месяца, а если повезет, то 6. И именно в этот момент я вдруг с ужасом вспомнила о разбитом недавно зеркале и дурацком сне с уплывающим Дином.

Муж смотрел на меня потерянными глазами и ждал ответа, как будто от того, что скажу, зависела вся его дальнейшая жизнь. Плечи были опущены, он больше не походил на прежнего могучего и бесстрашного Дина. Никогда не видевшая мужа таким беспомощным, я кинулась его обнимать и зажала в самые крепкие объятия, на какие была способна.

Мы долго стояли на уличной парковке больницы, обхватив друг друга. Я гладила мужа рукой по спине, а перед глазами проносилась вся наша недолгая совместная жизнь. Впервые за 4 года брака я смертельно боялась потерять Дина.

Моей единственной мечтой в тот момент было услышать, что диагноз неверен, и врачи очень скоро позвонят с извинениями и сообщат, что произошла ужасная ошибка, и ничего страшного не выявлено.

– Это еще ничего не значит, милый, врач мог ошибиться. – Я продолжала водить рукой по спине и утешать, хотя понимала, что вру самой себе. – Тем более, это был всего лишь рентген, он многого не видит. Когда будет следующее обследование, они сообщили? – как можно непринужденнее спросила я.

– Да, КТ внутренних органов через неделю.

– Вот и хорошо. А пока мы ничего не знаем, у тебя нет никаких признаков, кроме кашля. – В этот момент я подумала: “Как было бы хорошо, если это была пневмония!”

Мы сели в машину и молча поехали домой. Я сознавала, что я единственный человек на свете, кому Дин верил бесконечно, и могла оживить мужа или вогнать в гроб.

Всю дорогу пыталась выглядеть веселой и давала понять, что он не один, вместе преодолеем любую болезнь, даже если диагноз подтвердится, всегда есть место чуду, и свидетельств тому великое множество. Я перечисляла известные случаи излечения от смертельных заболеваний и вселила в мужа уверенность в благоприятном исходе.

Вскоре Дин уже не был подавлен недавней новостью и выглядел если не бодро, то слегка успокоенным.

Оказавшись дома, зашла в компьютерную комнату, в которую никто, кроме меня, не входил, и, заперев дверь, дала волю эмоциям. Я плакала навзрыд, долго и протяжно, стараясь сдавливать звук голоса и вытирая бежавшие ручьем слезы. Давешняя новость застигла врасплох безмятежное спокойствие и тихое счастье нашего очага и не переваривалась головой.

“А вдруг это тоже кошмарный сон, как тот, что я видела про Дина на желтом песке?” – на секунду пронеслась в голове догадка. Захотелось ущипнуть себя, что и сделала, с силой сжав кожу на руке. От резкой боли вздрогнула и со страхом осознала, что все происходит наяву.

Раз это явь, то нельзя было показывать Дину слез, тем более, могло выясниться, что предварительный диагноз не более чем недоразумение, по крайней мере, свято на это полагалась.

Быстро утерев слезы, вышла в гостиную, где сидел Дин. Стремясь выглядеть беззаботной, присела рядом. Не было случая, чтобы я интересовалась американским программами, но в этот раз как никогда захотелось подольше посидеть с мужем у телевизора, побыть рядом. Со щемящей болью в груди я прозревала, насколько дорог мне муж, как сильно его люблю и как до ужаса не хочу потерять.

Я снова начала обнимать человека, за четыре года ставшего родным, и целовать в щеки, глаза, брови, губы и толстый нос, который когда-то показался некрасивым: теперь не было на свете носа лучше и прекраснее, чем у него. Еще час назад мы беззаботно смеялись, а теперь я гладила любимого по густым волосам, спереди назад, как гладят малыша, когда успокаивают, и не могла остановить хлынувший поток слез. В ответ Дин вытирал мои мокрые глаза руками и молчал. Казалось, он переживал больше за меня, чем за себя.

Весь вечер мы просидели у телевизора, выключив звук и уставившись в светящийся экран. За окном наступила кромешная темнота, а мы все сидели и не двигались с места.

Утро началось, как обычно: Дин поехал на работу, Ванесса в школу, я осталась хозяйничать дома. Вчерашний шок разбавился насущными повседневными хлопотами. Я позвонила домой и поделилась с мамой и сыном невеселыми известиями, Дин рассказал о диагнозе детям. Но ничего сверхъестественного не произошло: его дочери вполне спокойно восприняли эту весть. И казалось, ничего не изменилось, жизнь продолжала течь в привычном русле, однако теперь страшное слово “рак” повисло дамокловым мечом над нашими головами.

Первый месяц

Пролетела томительная неделя ожидания. Компьютерная томография, назначенная через неделю, должна была выявить очаг и широту распространения узлов. Я все еще надеялась на допущенную терапевтом врачебную ошибку или поломку рентген-аппарата или перепутанный снимок легких.

Утром в день обследования лицо у мужа было каменным, он был молчалив и сосредоточен. Когда стоял перед дверью, ведущей в лабораторию с компьютерной томографией, по его вискам стекали капельки пота.

– Не бойся, дорогой, все будет хорошо. – Мне нечего было сказать, кроме этой никчемной, пустой фразы.

Я видела, что любимый морально и психологически приготовился к любому исходу, а я, как истинный оптимист, продолжала рассчитывать на чудо.

Через пару минут дверь в отделение инструментальной диагностики отворилась, и мужа позвали по имени. Оставшись наедине с собой, присела в одно из многочисленных кожаных кресел пустого отделения и стала ждать. Поодаль сидела супружеская пара в одноразовых медицинских масках розового цвета на лицах.

Все больницы и поликлиники, которые мы с мужем посещали, были пусты – то ли из-за карантина, то ли всегда здесь так тихо, я не знала.

Через 30 минут та же дверь, куда вошел Дин, отворилась, и появился муж: результата томографии мы должны были ждать дома.

Одному богу известно, что пришлось ему испытать в часы ожидания: ни словом, ни жестом Дин не выказал намека на волнение. Одна я, изучившая его за эти годы, могла кожей почуять, как переживал: он находился под гильотиной, которая вот-вот опустится, и был только малюсенький, один на миллион, шанс, что судьба ошибется и пойдет иным путем.

Звонок раздался ровно в 6 вечера.

– Здравствуйте! Это мистер Адамс?

– Да.

– Вас беспокоит Публичная лаборатория Северной Каролины, меня зовут доктор Маккензи, и я звоню сообщить результат обследования на КТ.

Зависла пауза. Ни Дин, ни доктор не решались прервать молчание. Казалось, что только эта пауза отделяла нашу жизнь на “до” и “после”.

– У вас выявлено крупное опухолевидное образование в области кишечника и множественные мелкие очаги в печени и легких, мне очень жаль, – участливым голосом продолжил врач. – Для окончательного подтверждения диагноза вы нуждаетесь в биопсии тканей печени, поэтому мы направляем вас и уже записали на прием к онкологу через 4 дня. Просьба явиться в онкодиспансер 20 ноября в 10.00 утра. Приезжайте в Чапел-Хилл… – последовала диктовка адреса.

Когда муж положил трубку, на нем не было лица. Я сидела рядом и слышала каждое слово, было бессмысленно что-то спрашивать. Только что короткий телефонный звонок исказил существующую доселе реальность, в которой мы жили. Было чувство, что именно в этой точке истории произошел сдвиг, и линия судьбы направилась по ложному, сюрреалистическому пути, и огромное чувство недоразумения заполнило все наше существо с головы до пят. Это всегда случалось с кем-то там, у каких-то людей, где-то по телевизору… и казалось, минуту назад говорили о ком-то другом.

На осознание потребовалось несколько минут: мы молча сидели на диване, сраженные наповал, не в силах подняться.

Волевым жестом я отогнала возникшее на секунду чувство обреченности: “Нельзя хандрить, нельзя падать духом, нужно поднимать мужа и выкарабкиваться из мрачной пучины, в которую затянуло по воле злого рока”. – Я все еще верила, что компьютерная томография тоже ошиблась.

Четыре ноябрьских дня, остававшиеся до биопсии печени, прошли в тишине семейного уюта. Мы с Дином не говорили ни слова о предстоящем обследовании и возможных тяжелых деньках впереди, а наслаждались моментом.

Вот солнышко встало, иней на траве засверкал – радостно на душе, энергия переполняет. Вот птичка красивая прилетела и села на крыльцо – как чудесно поет! Вот деревья оделись в желто-оранжево-алую листву – лепота, чудо природы, непередаваемый восторг! А вот багровый закат пламенеет – будто рука художника постаралась, не жалея красок.

Мы втроем вели себя так, как если бы ничего не случилось. Ванесса и Дин продолжали беседовать о школе, муж чаще слушал, но уже не мог активно поддерживать беседу, он стал уставать, я смеялась и шутила, почти как прежде, но с ощущением тягостной перспективы чего-то неизбежного.

Два вечера подряд мы обедали и ужинали в красивых ресторанах, Дин старался радовать нас, как мог.

Одним теплым деньком вышли прогуляться в дивный осенний парк на берегу шумной каменистой реки. Муж был слаб, чтобы сопровождать в прогулке, поэтому ожидал в машине на другой стороне парка.

Мы с Ванессой наснимали множество селфи-портретов и пейзажей яркой природы на телефоны, спустились к берегу и послушали шум реки, насладились красотой и богатством осенних красок и пошли в сторону парковки.

Будучи большим противником фотографий, Дин всегда с большой неохотой соглашался на фото- и видеосъемку. Но в этот день он сам попросился в кадр: сфотографировался со мной, с дочкой, с нами обеими. Он сделал это бесчисленное множество раз и просил “щелкнуть” еще и еще.

Вид у нас троих был возбужденно-радостным, но я предчувствовала и знала, почему он решился на фотосессию – и от этого в горле стоял ком, и сердце безжалостно щемило.

Те снимки из осеннего парка стали нашими последними семейными фотографиями, снятыми при жизни мужа.

В этот же вечер Дин и Ванесса накупили много сладостей и потешили себя вволю: мороженое нескольких сортов, милкшейки и пару тортов. Приехав домой, оба сели за стол и под “Русское радио” стали с упоением поглощать лакомства.

Через 4 дня мы сидели в кабинете у онколога. На этот раз я попросила мужа разрешить присутствовать вместе с ним – он согласился, но категорически запретил что-либо спрашивать.

– Если мне суждено умереть, я не хочу знать ни точный диагноз, ни прогноз, ни дату смерти. Пожалуйста, сделай мне одолжение, ничего не спрашивай у врача.

– Хорошо, дорогой, не буду.

Молодой специалист разложил по полочкам коварный диагноз и объяснил дальнейший план обследования и лечения. Дин не успел его предупредить умолчать детали и расстроился, услышав подробности, о которых не хотел знать.

– Если это то, о чем мы думаем, то есть рак кишечника 4 стадии, вам предстоит тяжелая, агрессивная химиотерапия из множества сеансов. Но пока не будем загадывать, – сказал онколог, заглянув в журнал, зажатый в руке. – Окончательно мы распишем план после биопсии. Но я более чем уверен, что это онкология. Если это не она, я очень удивлюсь, – завершил речь молодой доктор.

Почему-то его оглушительный вердикт не прозвучал страшнее, чем это было в первый раз. Слова врача нас уже не шокировали: наверное, так чувствовало бы себя живое существо, если в него забивали гвоздь – самая сильная боль была при первом втыкании железа в плоть, а все последующие не были больнее первого. Хотелось поскорее избавиться от ржавого железа в теле и принять меры по его удалению.

В те три недели, оставшиеся до взятия биопсии, которая должна была окончательно определить злокачественность опухоли, мы с Дином решили, что он немедленно уйдет с работы и начнет оформлять инвалидность. Проблем со страховой компанией не возникло – именно они в последующем взяли расходы на себя: по крайней мере, обещали покрыть 100%. Им лишь нужно было подтверждение онкологического диагноза, что муж и предоставил позже.

Три недели тянулись невыносимо медленно. Я поругивала остановившееся время, сокращавшее жизнь мужу, но оно не двигалось: по-видимому, врачи не нарушали график приема одних пациентов в угоду другим и не могли взять кого-то раньше назначенного срока.

В эти недели состояние Дина заметно ухудшилось: с каждым днем он таял на глазах. Конвульсивные, непрекращающиеся приступы кашля были настолько тяжелыми, что выворачивали наизнанку и вызывали рвоту и потерю сознания так, что наутро муж сильно терял в весе. К симптомам добавились изжога, пожелтение кожи и сильный зуд; прописанные врачами таблетки и сиропы не помогали. Мой бедный муж молча страдал, не проронив ни единой жалобы.

Время тянулось бесконечно, я не помню, чтобы три недели длились настолько долго: по ощущениям они были сродни году. Мы ждали дня биопсии и молились богу.

Наконец, настал долгожданный день. Биопсия печени – это целая операция с полным сбором анализов и наркозом. В обратный путь муж не смог бы рулить, поэтому к онкологическому госпиталю Северной Каролины нас подвезла старшая дочь, которая вне драм проявляла себя довольно дружелюбно. С этого дня я начала сильно жалеть, что не вожу машину, но теперь не могло быть и речи о водительских курсах: я нужна была мужу каждую минуту рядом.

Мы сидели у дверей отделения в ожидании вызова. Онкодиспансер, на мой взгляд, оставался единственным переполненным посреди пандемии медучреждением: разумеется, эта коварная болезнь никого не спрашивает, а неожиданно приходит. Вокруг были люди всех возрастов, цветов кожи и состояний здоровья: некоторых везли в инвалидной коляске, другие передвигались на костылях в сопровождении партнера, а кто-то пришел один и так же, как мы, ждал очереди. У всех на лицах были одноразовые маски. Я тоже привезла Дина в кресле на колесах. Из-за слабости в ногах и теле ему было трудно передвигаться самостоятельно.

Я разглядывала людей в очереди и проникалась сочувствием к судьбе каждого из них: “Вот пожилая пара, сколько им, по 70? Наверное, вместе прожили больше 40 лет – и внезапно их настигло печальное известие. Как они его восприняли? Вероятно, были в шоке. А вот человек с ногой в гипсе, его везет в коляске дама… жена, наверное. У них двойная печаль – что-то с ногой, да еще и онкология примешалась, а может быть, все взаимосвязано. А ухаживать за мужем с ногой в гипсе, пожалуй, тяжело… А вот совсем молодая девушка сидит, что же с ней случилось? Может, ждет кого-то? Так и есть, к ней подошел такой же молодой парень. Так кто из них болен? Кажется, девушка, так как парень оберегает ее и все время подходит к ресепшн что-то уточнить. В основном все в очереди сидят пожилые, лет этак за 60–70, и мы с Дином примешались, средние…”

Никогда прежде я не задавалась вопросом: а что у этих людей творится в душе, как они себя чувствуют и как восприняли страшную весть о смертельном недуге?

У профессиональных медиков, круглыми сутками проводящих время с пациентами, развивается равнодушие к чужим болезням, без наращенного слоя толстокожести не сможешь трудиться в больнице. К медикам относилась и я, а теперь находилась с пациентами по одну сторону баррикад, и сердце невыносимо щемило за каждого из них.

Вскоре из хирургического отделения появилась темнокожая медсестра в синей униформе и желтой одноразовой маске, закрывающей пол-лица. Взглянув на лист бумаги в руке, она громким голосом объявила: “Мистер Адамс, Дин”. Мы с мужем ринулись на зов.

Я покатила кресло вслед за медиком по длинным коридорам отделения, в конце которого указали на узкую палату за тяжелыми двойными занавесками. Там Дин переоделся в оставленный одноразовый халат и лег на приготовленную функциональную кровать на колесах. Через 10 минут его укатили на операцию.

Я осталась сидеть одна и отдалась думам. Происходящее воспринималось как некий сон, который скоро закончится: больница, медики в белых халатах, лежащий, беспомощный муж.

“Это не наша жизнь, это временное помутнение рассудка, сюр, – было мое единственное объяснение. – Почему это случилось с нами? Ведь мы с любимым всегда планировали жить долго и счастливо, он обещал здравствовать до 90 лет, а я хотела состариться бок о бок с ним”.

Меня посещали глубокие мысли, пока сидела в маленькой зашторенной комнатке. Вопросы продолжали будоражить беспокойный ум: “Мы только нашли друг друга, прожили совсем мало… Почему вселенная распорядилась именно так? Вполне возможно, мы жили слишком счастливо, небеса не могли смириться с идеальным браком и уготовили испытания на прочность? – вопрошала я в пустоту. – И мы их обязательно пройдем достойно… Но стоп, нельзя раскисать, чего это я захандрила? Еще ничего не известно, вон биопсию только поехали брать”. – После этих мыслей взяла себя в руки.

Комнатка ожидания 2х4 метра была точь-в-точь как показывают в американских фильмах: три стены и одна массивная занавеска, отделяющая пациента с родственниками от основного коридора с медсестрами. С больным можно было находиться только одному члену семьи, белых халатов и бахил надевать не требовалось.

Миниатюрная палата была выкрашена в светлые, кремово-бежевые цвета, две стены и один угол были оснащены необходимой медицинской аппаратурой, мониторами, пультами управления и кнопками вызова персонала. В двух метрах, у противоположной стены, где сидела я, находился уютный уголок с удобным коричневым кожаным креслом, журнальным столиком и висячим телевизором. Ассистентки в розовых и голубых костюмах то и дело заглядывали и предлагали воду и напитки, печенье и вафли. Я попросила “Фанту” со льдом и какой-то шоколад – с утра во рту не было маковой росинки. Представила, как голоден сейчас Дин, и пожелала побыстрее забрать его из больницы и вкусно накормить.

В палатах напротив, через коридор, можно было разглядеть других таких же бедолаг: одного за другим их увозили на колесных кроватях, а родственники оставались ждать за занавесками.

Прошел час. Я поглядела на время на экране телефона и начала беспокоиться: обещали закончить через 30 минут.

Наконец, из-за угла коридора показалась кровать Дина, которую толкали в направлении палаты три медработницы. Дин все еще не отошел от наркоза и был в полусознании. Таким больным и беспомощным я видела мужа впервые: он водил по стенам и потолку мутными белками глаз, пальцы не слушались, ослабевшие руки висели плетьми.

Утешала единственная мысль: скоро наши мучения закончатся, и эта кем-то придуманная затянувшаяся жестокая шутка прекратится – муж воспрянет, поднимется и станет прежним здоровяком.

– Я хочу пить, – первое, что произнес Дин.

– Что хочешь пить, дорогой?

– Пепси со льдом.

Я побежала к дежурному посту и попросила у медсестер ледяной напиток, который мне тут же предоставили – жестяную баночку пепси с одноразовой трубочкой. Через трубочку я напоила ослабевшего мужа.

Минут через 10 к нам вошла девушка, оперирующий хирург, проводившая биопсию: она сообщила, что процедура прошла успешно, изъятый кусочек органа отправлен на гистологический анализ, а до тех пор мы свободны и можем отправляться домой.

Я одела обессилевшего мужа: помогла натянуть брюки и носки, застегнула рубашку и ремень. Он осторожно перебрался в кресло на колесах – и мы покатили к выходу.

Из больницы нас снова забирала Мэтти, все это время находившаяся в городе и ожидавшая звонка. По пути мы заехали в ресторан и накормили голодного Дина горячим бульоном.

Всю дорогу до дома я проплакала в темноте машины, сидя на заднем сиденье, муж сидел впереди с дочерью и о чем-то непринужденно болтал. Мне казалось, Матильда не понимает серьезности состояния отца и постоянно говорит о себе и своих ссорах с бойфрендом, с которым все никак не могла порвать или помириться. Прежде такое же безразличие я заметила у младшей дочери: ни на секунду ее лицо не омрачилось по поводу чахнущего на глазах отца. При встрече с Дином Люси не спрашивала о самочувствии, а сходу начинала говорить о себе, проблемных отношениях с матерью, смене работ и коллективов. Судя по реакции дочерей на стремительное ухудшение здоровья отца, складывалось впечатление, что Дин всего лишь подхватил насморк.

“Может быть, они не разбираются в стадиях рака? – недоумевала я. – Почему мне так горько и больно на сердце, а его дочери кажутся настолько беззаботными? Они его родные кровинушки, почему же совсем не переживают? Неужели он им безразличен, и их больше заботят собственные разборки с матерями, парнями и коллегами? Вероятно, они считает, что рак излечим на любой стадии”, – сделала я вывод.

На следующее утро, когда мы втроем были дома, к нам пришла пригласительная открытка по поводу вечеринки в честь нашего друга Рэя Беренджера. На лицевой стороне красовалось его фото в черной судейской мантии и треугольном головном уборе: в ней говорилось, что адвокат получил повышение и стал окружным судьей. Когда-то иметь подобную карьеру мечтал муж – и, вполне возможно, такую открытку в этот день отправляли бы мы.

– Надо бы поздравить друга, – произнес Дин, лежа в кровати. Он взял мобильник в руки и собирался написать смс.

– Да, от меня тоже поздравь, – попросила я.

Мы порадовались за Рэя и Мэй. Совсем недавно встречались с ними в особняке, ходили вместе в рестораны и гуляли по ночному городу. И буквально пару месяцев назад вчетвером тусовались в ночном клубе, счастливые и беззаботные… тогда мы и предположить не могли, с чем столкнемся.

Ровно через два дня наступил момент истины – мы поехали узнавать наш точный диагноз.

Это был красивый и щедрый по яркости красок конец ноября 2021 года. От результата гистологии зависела наша дальнейшая судьба или отсутствие оной.

Морально приготовившись услышать любой приговор, мы с Дином со сдержанным волнением сидели в офисе все того же молодого онколога. Доктора долго не было.

Я с интересом рассматривала убранство врачебного кабинета и сравнивала с российскими клиниками, в которых когда-то работала. Скромный офис украшали столик врача с компьютером, раковина с водой, жидким мылом, антисептиками и резиновыми перчатками всех размеров. Ни историй болезни, ни амбулаторных карточек на столах не было, данные пациента сразу вносились в компьютерную систему. Смотровое кресло стояло посреди кабинета – в него садится пациент при осмотре, а родственники могут расположиться на маленьком диванчике сразу у входа. Заметила еще отличия от отечественной медицины: аускультацию (прослушивание сердца и легких) американские врачи проводят через одежду, и нигде не требуют надевать бахилы или накидывать белый халат.

Наконец, в офис зашел доктор в сопровождении помощницы. Поздоровавшись с нами за руки, поинтересовался самочувствием Дина и успел сказать какую-то байку о местных обычаях, на что муж нашел мужество рассмеяться и ответить встречной шуткой. Затем мужчина приступил к разъяснению диагноза: в мельчайших подробностях он описал локализацию, течение и характер опухоли.

– Мне очень жаль сообщать вам эту новость, но диагноз подтвердился: у вас рак последней стадии с отдаленными метастазами в печень и легкие. К сожалению, на такой стадии и при таком распространении заболевание неизлечимо, остается поддерживающая терапия, которая улучшит качество жизни и немного продлит ее вам. Мы назначим несколько сеансов химиотерапии и посмотрим, как опухоль отреагирует: если удастся остановить ее рост, это позволит прожить дольше. А пока вы можете ехать домой и принимать симптоматическое лечение: препараты от изжоги, зуда, тошноты, рвоты, болей и температуры. Встретимся через 3 недели на первом сеансе химиотерапии.

Оглушенные, мы сидели с Дином на кожаном диване врачебного офиса и не шевелились. Доктор не сказал только одного – сколько осталось жить Дину. Но Дин не хотел этого знать, а я знала: в голове пульсировала мысль: “Три месяца! Через три месяца будет февраль…”

Онколог, уходя из кабинета, попрощался за руку с Дином и подал руку мне.

– До свидания, – упавшим голосом произнесла я.

– До свидания. – Врач дольше обычного задержал руку в рукопожатии и слегка сжал мне ладонь, сочувствующе положив другую сверху. Он всем видом давал понять, что исход близок.

Последующие недели Дин слабел на глазах. Из сильного, здорового, как бык, мужчины муж превращался в маленького, хилого скелетообразного человека с огромными запавшими глазами. Белки глаз, глядящие из темноты глазниц, из желтого стали приобретать зеленоватый оттенок, что выдавало признак сильнейшего поражения печени. Когда-то черные, как смоль, и густые, как конская грива, волосы стали седеть и выпадать не по дням, а по часам.

Супруга тошнило и рвало, а прописанные врачами лекарства имели незначительный, временный эффект. С каждым днем организм принимал все меньше еды, а то, что успевал съесть, вызывало неминуемую рвоту. Из-за этого любимый похудел так, что пришлось купить новые брюки, на 4 размера меньше прежних.

Все это время муж героически продолжал возить Ванессу каждое утро и вечер в школу и из школы – пожалуй, это было единственным событием на дню, которое немного отвлекало от болезни.

Дина все чаще тянуло лежать, боли в спине и слабость не позволяли долго сидеть. Чтобы освежить и сделать приятное, я часто обтирала ему лицо ваткой, смоченной в спирте, – ему это очень нравилось.

Я верила в благополучный исход и убеждала в этом его, морально настраивая на успех лечения и рассказывая известные в истории чудеса исцеления безнадежных больных. В том числе в качестве живого доказательства приводила в пример случай с известной писательницей Дарьей Донцовой, которой 20 лет назад поставили “рак 4 стадии” и прогнозировали смерть через 3 месяца, а она живет и плодотворно здравствует по сей день (дай ей бог долгих лет жизни). После наших разговоров и моей психотерапии муж приободрялся, получал глоток свежего воздуха и дополнительную порцию жизни, испытывая прилив сил и энергии.

Посреди атак душераздирающего кашля муж успевал выдать:

– Прости меня, моя любовь, я обрек тебя на такую жизнь. Ты не заслужила этой участи.

– Прекрати сейчас же! Это наше общее испытание, не только твое, и мы пройдем его достойно. У бога свои планы на нас.

– Я не хочу быть обузой для тебя.

– О чем ты говоришь, дорогой? Мы же одно целое, мы вместе. Мне в радость ухаживать за тобой, и ты скоро вылечишься, я обещаю тебе!

– Я очень благодарен тебе за все, что ты для меня делаешь. Я не знаю, как бы я жил без тебя и что бы сейчас делал!

– Ты не должен благодарить, милый, я это делаю от чистого сердца.

– Таня, знай: я бы делал для тебя то же самое, если бы что-то случилось с тобой.

– Зная тебя, я даже не сомневаюсь, Дин, и я ценю это в тебе больше всего на свете.

После таких слов мы долго обнимались, я целовала его в исхудавшие щеки, гладила посеревшую голову с поредевшими волосами, целовала ему глаза, нос и губы. Сердце щемило от осознания несправедливости, словно неведомая сила пыталась вырвать из моих рук редкий бриллиант, оспаривая право на него. “Моему бриллианту всего 50 лет, ему бы до 100 дожить, – мечтала я сквозь слезы, – как прожили его прабабушки и бабушки, которые умерли в 105”.

Я плакала каждый день в течение трех месяцев, не показывая слез Дину, и, как ни в чем не бывало, продолжала вести блог в инстаграм* – подписчики не должны были видеть слез. С ними я делилась нашими походами по больницам, но перестала показывать в камеру больного мужа. “Вот поднимется, тогда и покажу его во всей красе”, – наивно утешала себя глупой мыслью. Но именно эта “глупая мысль” держала нас с мужем на плаву и давала стимул жить.

Друзья и знакомые продолжали жить полной жизнью: работали, веселились, наслаждались отпуском на пляже. Пол написал мужу, что едет на Атлантику провести остаток отпуска, звал нас с собой, не предполагая, насколько плачевно состояние Дина. Супруг ответил, что с радостью бы согласился, но не может путешествовать столь далеко.

После отпуска друг заехал к нам домой. Я заметила, как он, не видевшийся с нами последние пару месяцев, был сильно шокирован изменившейся внешностью друга, но не подал вида.

Жизнь шла своим чередом. И только нам с Дином казалось, что мир замкнулся вокруг и мы попали в какую-то роковую воронку судьбы, куда засасывало все глубже и глубже, а вытянуть могло только божье провидение.

Многие из знакомых, коллеги, одноклассники и сотни учеников по спорту, узнавшие про болезнь, звонили и отправляли сообщения в знак поддержки с теплыми пожеланиями:

“Коуч Адамс, желаю тебе скорейшего выздоровления. Твой ученик Том”.

“Дорогой Дин! Выздоравливай, ты сильный и крепкий мужик! Брайан”.

“Поправляйтесь, мистер Адамс, очень расстроен. Майкл Брайт”.

“Дин, поправляйся! Мы с тобой! Твоя кузина Бекки”.

“Друг, мы с тобой! Мы молимся за твое здоровье!”

“Дин! Молю бога о твоем здоровье!”

На телефон мужа приходили сотни сообщений и поступали бесконечные звонки.

В инстаграме* постоянно читала слова поддержки от виртуальных друзей: чужие люди, которых я не видела в жизни, молились за американца Дина Адамса на всех континентах, во всех религиях, на всех языках. Безгранично благодарна моим подписчикам за неимоверную моральную поддержку!

Второй месяц

Перед Новым 2022 годом у дочери в школе состоялся концерт. Она и еще 30 учеников старших классов готовились станцевать на сцене актового зала. К мероприятию дети долго готовились, в том числе Ванесса: два раза в неделю участники оставались после уроков на репетиции. Все предыдущие годы мы с Дином ходили вместе и занимали места в зрительном зале перед самой сценой; дочь с удовольствием отплясывала, зная, что я снимаю выступление на камеру.

– Дорогой, у Ванессы завтра концерт, кто меня подвезет к школе? – спросила я, подойдя к мужу, сидящему на диване в гостиной. Он перебирал прописанные врачом лекарства и собирался принять. Я сходила на кухню и принесла бутылку с водой для приема таблеток.

– Я, – ответил и проглотил одну крупную, продолговатую белую пилюлю.

– Ты сможешь поехать? – я вытаращила глаза.

– Да, поеду. – Дин откинулся назад, на спинку, и тяжело выдохнул.

– А ты сможешь столько высидеть?

– Да, смогу.

– Может, тебе лучше остаться дома?

– Нет, я поеду. Я уже позвонил Матильде, она тоже приедет смотреть концерт, чтобы поддержать Ванессу. И моя мама с Фредди приедут.

– Вот это да! – я была признательна, что родные Дина откликнулись на просьбу пойти поддержать мою дочь. – Спасибо, милый, за то, что пойдешь, и спасибо твоей семье, что согласились. Это так неожиданно.

В назначенный день к 7 часам вечера мы подъехали к зданию школы на двух машинах: нашей и матери Дина; старшая дочь мужа была с нами.

Чтобы старик Фредди не грохнулся с размаху об асфальт, я взяла его под руку. Все впятером, заплатив по 5 долларов за вход, вошли в актовый зал и заняли места ближе к сцене. Моя дочь солировала в большинстве танцев. С каждым новым танцем сидящая рядом свекровь спрашивала:

– Это Ванесса?

– Да, – шептала ей на ухо.

– А которая из них?

– Та, что в зеленом платье.

Мелани тут же поворачивалась к сидящему рядом Фредди и повторяла мои слова, так как оба не могли различить дочь в толпе девочек.

– Как себя чувствуешь, Дин? – спросила сидевшего глубоко в кресле мужа через 15 минут, наклонясь к уху. Я кожей ощутила, как тяжело ему сидеть в вертикальном положении.

– Все в порядке, – произнес мой герой. Но я понимала, что не все в порядке: он изнемогал, но решил уважить мою дочь в столь важный для нее день, интуитивно осознавая, что больше не сможет этого сделать. В этом был весь Дин: альтруист до мозга костей, не щадил себя в угоду другим.

Матильда сидела по правую сторону от отца и тоже снимала выступающую Ванессу на камеру телефона.

Ровно в 20.30 танцы закончились. Измотанный муж героически отсидел до финального танца и по окончании, качаясь и держась за стены школы, пошел на выход, бросив вскользь, что будет ждать в машине. Воспользовавшись нашим недолгим отсутствием, разложил сиденье и лег, чтобы частично облегчить муторное самочувствие. Еще через 30 минут мы были дома, и муж наконец лег в постель.

В период болезни дни от рассвета до заката стали напоминать День сурка, казалось, нет конца и края затянувшейся вечности. Те три месяца, что Дин болел, по ощущениям были сродни трем годам – никогда прежде время не тянулось так долго. И было неимоверно тяжело видеть, как муж угасает на глазах: из здорового, красивого мужчины превращается в маленькую, хилую скелетообразную мумию. Еще ужаснее было осознавать бессилие от невозможности помочь или облегчить его страдания.

За неделю до католического Рождества у моей дочери случился День рождения, а за пару дней до этого Ванесса подошла и с грустью в голосе заявила:

– Мама, как ты думаешь, Дин не стал хуже относиться ко мне?

– С чего ты взяла?

– Он больше не общается со мной, как прежде, не разговаривает после школы в машине и дома.

– Доча, он же болеет, ему тяжело говорить и сидеть, хочется побыстрее лечь и никого не видеть, его постоянно тошнит и рвет, разве ты не видишь?

– Да, но он совсем не обращает внимания, как будто меня рядом нет. Раньше мы вместе пели песни и слушали музыку после школы. – Ванесса была явно огорчена и задета непонятной переменой лучшего друга. В ее голосе и глазах не чувствовалось прежней уверенности в железобетонных отношениях с Дином, и морально, и по части обязанностей ставшего ей родным отцом. – Я скучаю по прежнему Дину и тем временам.

– Я знаю, доченька, я тоже скучаю по прежнему Дину. Но ему очень плохо и тошно, он не может вести себя, как раньше. Ты только представь, если бы тебя тошнило, а с тобой просилась поиграть 5-летняя девочка, смогла бы ты с ней играть? – В такие моменты я разговаривала с выросшей дочерью, как с маленьким ребенком, для меня она такой и оставалась.

– Нет.

– А ему в 100 раз хуже, чем просто тошнит. Его рвет и выворачивает наизнанку.

– Жалко нашего Дина, – с сожалением произнесла дочь, сидя рядом на кровати, и печально опустила голову вниз.

Я погладила дочь по руке, поцеловала и обняла. Ей тоже немало досталось от ситуации: впервые за 4 года в Америке она переживала ненужность и потерянность.

Дин на самом деле стал отдаляться и погружаться в свою болезнь. Он оставался молчалив и ни разу не пожаловался на боль или плохое самочувствие. Я заметила, что он стал меньше смотреть на меня, но это не задевало. Один раз даже подошла к зеркалу и вгляделась в изображение, чего не делала все последние недели. Да, изменения были налицо: резко углубились морщины у рта, появились новые гусиные лапки вокруг глаз, очертились углубления у носа и на подбородке. А ведь прошел всего месяц, это было начало болезни Дина, впереди ждал долгий процесс лечения и восстановления. Но мне уже было наплевать на внешний вид: я прекратила мазаться кремами и ухаживать за собой, все перестало иметь смысл. Единственно важным оставалось одно – поднять мужа.

Мои родные продолжали звонить по несколько раз на дню, переживая вместе со мной и поддерживая ежечасно. А я продолжала молча плакать каждый день.

В День рождения Ванессы Дин вручил ей блестящий пакет с подарком, к неожиданной ее радости. Дочь снова воспряла духом:

– Мама, смотри, что мне Дин подарил! – не было предела ее восторгу.

– Вот видишь, а ты говорила, он охладел к тебе. Разве равнодушный человек стал бы думать о тебе и дарить подарки?

– Я так рада, он стал прежним! – ликовала дочь.

Подарком оказался еще один новый айфон, который он ей обещал. Мой бедный муж, несмотря на болезнь и ожидание химиотерапии, умудрился съездить в магазин на шопинг, чтобы порадовать ребенка. Дин был редким альтруистом и продолжал им оставаться даже в тяжелой болезни.

В тот самый момент, когда муж сделал сюрприз Ванессе, у них состоялся разговор, о котором дочь поведала позже.

– Дин, а вдруг ты нас оставишь, как мы будем без тебя? – Дочь с распакованным подарком стояла рядом с кроватью Дина, когда задавала вопрос.

– Я не собираюсь вас оставлять, я буду жить.

– Но ты же не знаешь. Мы с мамой снова останемся одни, беззащитные и беспомощные?

– Такого не будет. Если вдруг такое случится, моя семья всегда вам поможет, они вас не оставят, – категорично и почти раздраженно заявил муж, вопрос Ванессы показался ему глупым.

– Но без тебя мы не будем здесь жить, мы с мамой уедем из этого дома и больше никогда не встретимся с твоей семьей.

– Вы будете общаться с ними, моя мама никогда вас не оставит, а Матильда и Люсильда тебе сестры и всегда останутся ими, они вам будут помогать, – раздраженно ответил Дин, приподняв голову и поправив подушку, на которой лежал.

– Моя мама всю жизнь жила одна, без мужа, а теперь и ты ее оставишь? – задала мучивший ее вопрос дочь.

На это Дин немного помолчал, глядя в противоположную стену, затем повернулся к дочери и виноватым голосом тихо произнес:

– Береги свою маму.

Через неделю наступило Рождество. Специально к празднику Дин привез и установил искусственную елку. В предыдущие годы елку украшала Ванесса, но в этот раз муж решил нарядить ее собственноручно: больной и слабый, он вешал на зеленые ветки игрушки, гирлянды и мишуру. Он чувствовал, что это последнее Рождество в его жизни, и хотел провести его в кругу семьи, поэтому, как мог, старался создать уют и комфорт.

Я считала, что на этом муж успокоился, не сможет и не захочет отмечать празднество, но глубоко ошибалась. Из последних усилий, в тайне от нас с Ванессой, любимый съездил за подарками для всей семьи и спрятал шуршащие пакетики в багажнике автомобиля, о чем я даже не догадывалась.

В ночь с 24 на 25 декабря я, Дин и Ванесса были дома одни. Задыхаясь от одышки и кашля, ровно в полночь муж ринулся на улицу и занес в дом два пакета новогодних сюрпризов и всучил нам с дочерью.

– О-о-о, дорогой! Ты еще готовил нам сюрпризы, несмотря на болезнь? – Мне стало стыдно, что я не организовала презент мужу, и очень сожалела об этом.

25 декабря вечером приехали свекровь с мужем, дети Дина и парень младшей, Рон. Навезли кучу новогодних блестящих коробков и пакетов с вещами: это были и зимние кофты, и теплые носки, и одеяла, и ручные часы, и браслеты нам с дочерью, тапочки с рисунками, шапки Санта-Клауса, красные пушистые носки с вложенными гостинцами, и парфюмы для нас с дочкой, и теплые куртки для Дина.

Только я ощущала неудобство из-за того, что в суете забот не собрала ничего. Но муж выручил: от лица нашей семьи вручил детям и старикам купленные накануне гостинцы и приятные мелочи. Мне оставалось прикинуться, что тоже причастна к выбору подарков, и поблагодарить супруга.

Все вместе посидели в гостиной, тут же торжественно распаковали пакеты, поздравили друг друга, обнялись и поцеловались. По традиции, было положено сесть за праздничный стол, которого у нас нынче не было, хотя все предыдущие годы встречали гостей дома.

Дин мужественно отсидел этот час в кругу семьи и сфотографировался со всеми по очереди, хоть и ненавидел это дело.

Мэтти и Люси были довольно милы со мной и Ванессой, говорили о работе и учебе, так как обе учились в колледжах, о друзьях и подругах. Мелани с Фредди сидели на диване в центре гостиной и были довольны оказанным вниманием и полученными сюрпризами. Но здоровье Дина не позволило ему сидеть дольше, он пошел в спальню прилечь. Гости, почувствовав его усталость, стали собираться по домам: молодых ждал праздничный ужин в доме у Кикиморы, а старики направились к себе. Все снова поцеловались, обнялись, пожелали друг другу веселого Рождества и наступающего Нового года и двинулись к выходу.

Старик Фредди пошел впереди всех: он семенил ногами и медленно передвигался с помощью клюки. Кроме меня, его некому было взять под руку, но в этот раз я замешкалась с пакетами – и пожилой мужчина остался без сопровождения, не разглядел ступеньку и споткнулся. Я только услышала, как кто-то с силой грохнулся в фойе дома. Подбежав, я нашла Фредди, лежащим на полу, мы с Ванессой подняли бедного старика и усадили на стул. Упав, он разодрал в кровь кожу и получил огромную шишку на лбу, по лицу стекала кровь. Позже я узнала, что бессовестные внучки надрывали животы со смеху и нашли ситуацию комичной, их явно позабавило его падение.

Я быстро продезинфицировала рану и наложила пластырь. Изумленный старик изо всех сил старался повернуть неподвижную голову и посмотреть, кто помогает. Обнаружив меня, хлопочущей над его расшибленной бровью, округлил блеклые глаза: взгляд говорил, что он неподдельно шокирован и весьма тронут участием. Он не был избалован вниманием ни внуков (хотя дочери Дина не были его родными), ни тем более невесток: прежняя жена Дина посылала его ко всем чертям и не пускала на порог дома.

Остановив кровотечение и наложив повязку на расшибленный лоб, под руку довела Фредди до машины и усадила на переднее сиденье красного кабриолета жены. Благодарная Мелани напоследок обняла меня, внучек, Ванессу и с трудом вышедшего на улицу провожать больного сына. Все еще раз поздравили друг друга с праздниками и разъехались, а мы втроем вернулись в дом.

Прошла еще неделя. Первую химиотерапию все не назначали из-за критических анализов. Отношения с мужем начали портиться. Мне казалось, что только со мной он стал груб и холоден, но на собственных дочерей тоже срывался по телефону.

Дин раздражался и нервничал по пустякам, быстро злился и не мог хорошо контролировать эмоции, хотя до последнего оставался джентльменом: никогда не забывал сказать “прости”, “спасибо”, “пожалуйста”, “дорогая”, “милая”, а если выезжали куда-то на машине, продолжал ухаживать.

Ванесса все чаще расстраивалась из-за “похолодевшего” Дина, на что мне приходилось его оправдывать и объяснять, что причина вовсе не в личном отношении, а в перемене психического состояния.

Именно в такие моменты вспоминала услышанные прежде рассказы о людях с онкологией, которые не выдерживали болей и страданий и от безысходности лезли в петлю, тем самым подтвердив мысль о том, насколько силен и крепок духом был мой муж, стойко выносивший свалившиеся испытания и не издавая ни единого стона.

В новогоднюю ночь мы втроем налили по стакану яблочного сока, дождались боя курантов, поздравили друг друга, чокнулись, выпили, обнялись и поцеловались. Мы пожелали, чтобы 2022 год стал лучшим годом в нашей жизни и принес чудесное исцеление от болезни и исполнил все мечты.

Затем Дин включил на телефоне нашу любимую мелодию Wonderful life в исполнении певца Black и пригласил на медленный танец. Обнявшись, плавно и медленно мы закачались в танце: именно под эту музыку мы танцевали несколько лет назад в день бракосочетания.

Мелодия напомнила все три его приезда ко мне на родину, наши путешествия на Байкал, его приключения в “Шереметьево” и прощание в аэропорту Иркутска ранним февральским утром 2017 года, когда мы думали, что впереди вся жизнь… И из глаз снова потекли слезы.

Так мы отметили последний Новый год в нашей совместной жизни.

После той ночи прошло еще три томительно долгих недели до первой химиотерапии, которой мы ждали, как манны небесной. Она сулила избавление от физических мук и надежду на чудесное исцеление.

За день до поездки, поздно вечером, больному и измученному Дину позвонила Люси:

– Дэ-эд! У меня сломался аккумулятор, – сходу заявила она, звоня с океана, где жила вот уже полгода; до Уилмингтона было 3 часа пути на машине.

– Как ты, дочь? – запереживал отец.

– Не мог бы ты отправить мне денег на новый аккумулятор? – прозвучал высокий голос в трубке.

– Тебе они нужны прямо сейчас, Люси?

– Да.

– Тогда поеду сейчас в город, разменяю деньги и отправлю тебе, подожди немного. Береги себя, дочка.

Ослабленный Дин поднялся с кровати и стал одеваться. Невзирая на тяжесть состояния и сумерки за окном, муж поехал выручать Люсильду: он беспокоился, что она останется без машины и завтра не сможет выйти на работу. Почему дочь не попросила помощи у здоровой и ничем не страдающей матери, остается загадкой: смею предположить, что они находились в очередной конфронтации, и Кики Адамс указала на Дина: “Твой отец поможет”. Она не пошевелила бы и пальцем ради дочери, такое было не раз.

Деньги Дин отправлял детям системой каких-то переводов из автомата в супермаркете, расположенном в центре городка. Почему не отправлял онлайн – мне неведомо.

На ночь глядя, измученный болезнью муж поехал посылать ненаглядной Люсильде энную сумму денег несмотря на то, что завтра намечался важный день – первая химиотерапия. О состоянии его здоровья, по всей видимости, никто не справлялся.

Его не было дома добрых два часа. Зная Дина, могу предположить, что по телефону он руководил процессом, так как не мог иначе: от получения перевода до установки аккумулятора нужными людьми в правильной мастерской. Ответственность перед семьей и детьми Дин ставил на первое место, даже когда умирал.

Наутро в онкодиспансер повезла свекровь, она как раз была свободна. Мелани высадила нас у главного входа и порулила домой. Худого, ослабленного, потерявшего 30 килограммов веса Дина я повезла в коляске через весь диспансер в лабораторию на взятие обязательного биохимического анализа крови перед лечением.

– Куда нужно катить? – спросила, наклоняясь к нему: я плохо ориентировалась в длинных коридорах.

– Пока прямо, – хрипло скомандовал Дин, разглядывая висящие сверху таблички с указателями. Еще через минуту произнес: – Теперь направо.

За поворотом мы немного притормозили, пытаясь разобраться, в правильном ли направлении движемся: один из указателей показывал лабораторию прямо по переходу и налево. Туда мы и двинулись.

Навстречу попадались самые разные люди: медики в разноцветных униформах разнообразных фасонов, постоянные больные, уверенно вышагивавшие по коридорам, новички, некоторые так же, как и мы, шарили глазами по указателям и сверялись с картой огромной больницы.

Когда остановились свериться со схемой переходов, мимо провели тюремного заключенного. “Он тоже болен… – подумала я. – Надо же, сидит в тюрьме и ездит на лечение в онкодиспансер под конвоем”. – Я с огромным любопытством проследила, как светловолосого мужчину средних лет в оранжевой робе провели под конвоем двое охранников. Поравнявшись со мной, парень на секунду остановил взгляд, будто не видел прежде женщин, но цепь, связывавшая с конвоирами, натянулась и рванула его вперед. “Точно, как в кино”, – мелькнула мысль.

Я настолько засмотрелась, что совсем забыла достать мобильный телефон для записи, к тому же, руки были заняты креслом мужа. Когда вспомнила про камеру, тюремная троица скрылась за углом, к большому разочарованию.

Я запыхалась оттого, что полы не были ровно расположены: не знаю, с какой целью, но в коридорах они вздымались и опускались, образуя холмы. Тяжелее всего было толкать мужа в гору, а потом удерживать коляску, несущуюся вниз по покатой поверхности.

В конце концов, мы добрались до нужной лаборатории.

– Здравствуйте! – Мы с мужем поприветствовали присутствующих.

– Здравствуйте! – ответили медсестры, и каждая продолжила делать свое дело. Одна из них взяла протянутый мной документ и быстро распорядилась:

– Мистер Адамс? – Медики каждый раз сверялись с именем в документах, именем на браслете, который мужу надели на запястье на ресепшн, и спрашивали имя вслух: муж должен был словесно подтвердить, что он тот самый, чье имя значится в системе, чтобы ничего не перепутали.

– Да.

– Прошу вас следовать за мной. – Афроамериканка развернулась на 180 градусов и, мерно покачивая пышными бедрами, плавно зашагала вглубь лаборатории с множеством отделов, перекрытых тяжелыми шторками.

Я толкнула коляску вслед за ней – и мы оказались в маленьком кабинетике с кучей аппаратуры и мониторов. По центру стояло кресло с откидной спинкой – в него Дина попросили сесть. На нас были уличные куртки, но никто не требовал раздеться и не сказал ни слова, только медицинские маски были обязательным атрибутом в период пандемии коронавируса, который вышагивал по миру уже второй год.

Муж снял куртку и отдал мне, задрал рукав рубашки. Одна из медсестер перетянула жгутом плечо и вколола иглу в вену: в шприц потекла темно-красная кровь.

Через полминуты я заметила, что Дин как-то неестественно побледнел и обмяк, глаза закатились, руки повисли плетьми, а на лбу выступили капельки пота. Он терял сознание. Медработница быстро закончила забор и позвала на помощь других людей в костюмах.

– Дин, ты слышишь меня? Дорогой, очнись, открой глаза, – я теребила мужа по бледным щекам в попытке не дать потерять сознание. В ответ он что-то несвязно пробубнил. Я начала гладить по голове и салфеткой протерла испарину со лба. Забежали другие работницы, стали оказывать первую помощь.

Еще раз взглянув на запястье мужа, на котором красовался голубой бумажный браслет с ФИО, работники стали обращаться по имени:

– Мистер Адамс, – и слегка потряхивали за плечо.

– Мистер Адамс, смотрите на меня, – женщина-шатенка наклонилась к лицу, похлопывая по щекам. Медсестры быстро вводили внутривенные растворы, которые должны были привести мужа в чувство.

– Вы жена? – обратилась врач ко мне, переводя взгляд на Дина, потом снова на меня.

– Да.

– Как его полное имя? – шатенка подошла к монитору, который стоял на высокой тумбе с колесиками.

– Дин Дональд Адамс.

Она застучала пальцами по клавиатуре, в то время как другие продолжали суетиться вокруг мужа. Через пару минут женщина окликнула двух других врачей, которые тут же подошли: все трое на несколько секунд уставились в компьютер: лица выглядели многозначительно и понимающе. Я знала, они прочитали диагноз.

Тем временем любимого откачали: он пришел в себя, но все еще не мог подняться с откидного кресла из-за головокружения и слабости.

– Сегодня у вас химиотерапия? – спросила одна из медсестер у пришедшего в сознание Дина и посмотрела на меня, не зная, кто из нас ответит первым. Но я все еще не брала инициативу на себя, когда рядом был муж – всегда отвечал он.

– Да, сегодня первый сеанс, – произнес вполголоса и нашел глазами меня, стоявшую у изголовья: я взяла его руку в свою и потеребила за щеку.

Медики обращались с Дином чрезвычайно осторожно, проявляя максимум деликатности, и, после того как мужу полегчало, сами покатили его в отделение химиотерапии; я поспевала следом, держа в руках наши куртки.

Когда оказались в нужной палате, через 10 минут к нам зашел знакомый молодой онколог. Он принес с собой стул, чтобы основательно расположиться в палате – явно никуда не спешил.

В этот раз я могла внимательнее разглядеть его внешность.

На вид лет 33–35, черноволосый, смуглый. Внешне был похож на индийца или пакистанца, по крайней мере, бросалось в глаза, что он из Южной Азии. Но молодой человек говорил абсолютно чисто на американском диалекте английского, что было прямым доказательством того, что он американец по рождению либо приехал с родителями в раннем детстве – только в таком случае вырабатывается столь чистое произношение. Во время консультаций меня поразили его глубокие знания по своей специальности, доктор был профессионалом своего дела.

– Я слышал, вы упали в обморок в лаборатории? – сочувствующе спросил он. – Как вы теперь себя чувствуете? – доктор участливо наклонился вперед на стуле.

– Получше, спасибо, – ответил муж своим красивым грудным голосом, который от постоянного кашля начал отдавать хрипотцой. Он лежал на функциональной кровати, застеленной белым постельным бельем, две подушки довольно высоко поднимали голову. – Дело в том, что вы просили не есть перед терапией, вот я и не поел утром. Я более чем уверен, что потерял сознание от голода.

– Скорее всего, вы правы, я тоже так считаю. Но мы провели анализ вашей крови, и по результатам следует вывод, что сегодня мы не сможем взять вас на химиотерапию, простите. – Доктор сочувственно развел руками.

– Как не сможете? – встряла я, возлагавшая безграничные надежды на чудодейственный курс. Я несколько секунд смотрела на человека-бога, от решения которого зависела жизнь супруга, не веря в услышанное. По-видимому, выражение моего лица с удивления стало сменяться на разочарование, затем на безысходность.

– У вас очень плохие анализы: налицо сепсис – обширное заражение крови, инфекция и многократное превышение печеночных проб, – обращаясь к мужу, затем ко мне, с сожалением произнес врач. Он разговаривал с пациентом на равных, как с другом, не выказывая превосходства или высокомерия. – Сейчас мы проведем внутривенные вливания, так как у вас сильное обезвоживание организма, и назначим курс антибиотикотерапии.

– А что дальше, доктор? Когда нам приехать обратно, через неделю? – замогильным, упавшим голосом спросила я. На душе было муторно и горько.

Это был крах надежд. Я не верила, что так просто отсылают домой, когда счет идет на часы и минуты. Слова доктора перечеркнули мучительные недели ожидания и огромные надежды на долгую жизнь.

– Нет, мы оставим сегодня вашего мужа в отделении и рано утром проведем маленькую операцию по устранению заторов, перекрывающих желчные протоки. Они нам и ухудшают анализы и не дают провести химио.

К моей досаде, добавилась еще одна: первый раз в нашей совместной жизни я должна была ехать домой одна, без мужа, и ночевать в пустом доме. Я взглянула на все еще уповающего в благополучный исход Дина и почувствовала, как сильно, до боли сжалось сердце.

– Ничего, мой дорогой, это же здорово, ты будешь всю ночь и завтрашний день под наблюдением врачей, – подмигнула я ему, сделав вид, что все идет по плану. Тем более, он верил мне больше, чем кому бы то ни было. – Я буду спокойна за тебя, здесь они тебе не дадут страдать, как страдаешь дома. – Сказав это, почувствовала, как ком застрял в горле.

Перед отъездом из диспансера крепко поцеловала лежащего в капельницах мужа в обе щеки, в губы, погладила голову, уши, шею. Дин ответил мне теплыми объятиями и встречными поцелуями.

Я ехала домой на заднем сиденье машины Мелани и плакала всю дорогу. В памяти всплыли моменты, как мы с Дином колесили по этому шоссе тысячи раз, и я всегда сидела справа от него на переднем сиденье и ни разу не ездила с другими водителями.

Вернувшись в пустой дом, с порога ощутила щемящую тоску по мужу. Я громко и протяжно завыла, как воет волчица одинокими ночами на луну. Я орала и рыдала так, что было слышно далеко за пределами дома. Из меня изливались вся горечь, боль, обида, жалость к мужу, гнев – все то, что полтора месяца копилось и не выплескивалось. Мне не хватало воздуха в легких: я не успевала его набрать, как снова громкие крики исторгались из горла, которые не могла остановить.

Понадобилось полчаса, чтобы прийти в себя. Моя дочь, находившаяся в своей комнате, боялась подойти: она не видела меня такой никогда. Позже пришла ко мне и крепко обняла, из ее глаз катились слезы.

Через минуту на глаза попались вещи мужа: футболка, которую не успел убрать в шкаф перед отбытием, куртка, висящая на вешалке, которую надевал вчера, и пустой коричневый диван в гостиной, на котором не было его… И снова протяжно завыла, как волчица.

На завтрашний день я поехала забирать мужа. Но ни в тот день, ни через неделю его состояние не улучшилось. Операция не помогла. Потом была другая операция, а муж продолжал таять на глазах.

Сразу после больниц на 2–3 дня ему делалось лучше. В такие моменты у нас наступал праздник: как в старые добрые времена, мы семьей садились в машину и выезжали в город. Любимый даже шутил и смеялся, а мы с Ванессой радовались и ликовали.

Но эйфория долго не продолжалась: через 3 дня состояние здоровья возвращалось в прежнее русло, и Дин снова страдал и мучился.

1 января 2022 года в трейлер, стоявший на земле мужа перед домом, где мы жили, поселились квартиранты: это была семейная пара Марта и Питер Смит. По иронии судьбы они работали в ресторане, принадлежащем Кики Адамс и Джо Джонсону, но муж был знаком с Питером и желал помочь многодетной семье, поэтому сдал жилье по очень низкой цене. К трейлеру прилагался уличный бассейн и огромная зеленая территория в половину школьного стадиона, которые тоже переходили в пользование квартирантам.

Мне они казались молодыми, пока не увидела пятерых детей, старшая из которых была подростком, но дети в этой истории появились позже, а тогда, в январе, были только муж и жена.

Проезжая мимо, женщина и мужчина каждый раз мило улыбались в окно машины и махали рукой, а оплату приносили и оставляли наличкой каждые две недели (так им было легче платить). Они жили весьма скромно и неприметно: оставляли машину позади домика так, что мы никогда не знали о их присутствии. Смиты никогда не врубали свет на полную мощность либо плотно закрывали окна и ни разу не выходили на улицу, когда мы были дома. По всей видимости, вся их жизнь состояла из пути с работы домой и из дома на работу.

В один из дней, когда муж почувствовал себя хуже обычного, мы остановились на заправке.

– Иди заправляй машину, – неожиданно произнес он, тяжело переводя дыхание.

– Почему я, дорогой? – Меня обеспокоил пессимистический настрой мужа. Это означало, что он готовил к жизни без него. Как ни горько было осознавать, но нужно было учиться практическим вещам, которых не знала со времен замужества.

– Иди, тебе нужно учиться.

Его слова прозвучали, как приговор. Мы никогда открыто не разговаривали о том, что будет, если… Оба предчувствовали, но не произносили вслух. Дин всегда казался полным надежд на выздоровление, и я не позволяла даже сомневаться в благополучном исходе. Но в этот раз услышала обреченность в его голосе.

Ни разу прежде я не заправляла автомобили, и в этом не возникало необходимости, потому что муж все делал сам. Вставив пистолет в бак внедорожника, на мониторе колонки разглядела строку с количеством бензина и стоимостью в долларах, вставила банковскую карту – и топливо потекло по шлангу. Периодически останавливая поток, я подходила к переднему окну и спрашивала у мужа, сколько еще вливать. Наконец, разобралась, и на отметке в 40 долларов остановилась. Затем всю дорогу домой ехали молча, погрузившись в собственные мысли.

Затрагивать тему смерти было для нас негласным табу, ибо мы с мужем всем сердцем верили (или, по крайней мере, муж делал вид, что верит) в победу.

Третий месяц

На следующий день к нам нагрянула свекровь. В последние недели Мелани чаще наведывалась, но ее появление влекло за собой новые переживания Дина по поводу ее забывчивости. Каждый приезд сопровождался одним и тем же вопросом: и в этот раз, увидев больного, слабого сына, лежащего в постели, наклонилась и участливо спросила:

– Ты что, болен? – Лицо выражало неподдельное беспокойство: на лбу собрались морщины, глаза тревожно сосредоточены, брови приподняты, руки напряженно прижаты к телу. Маленькая, тщедушная, в джинсовой кепочке, она вызывала жалость у сына и меня.

Расстроившись вопросу, муж, лежа в постели, со вздохом поднял на нее огорченные глаза:

– Да, мама, я болен, – тяжело выдохнул и закатил глаза к потолку. Он переживал за хрупкий разум матери больше, чем за свое здоровье.

– Чем? – удивленно продолжила Мелани и переступила с ноги на ногу, нервно перебирая пальцами рук. Этот вопрос она задавала сыну при каждой встрече.

– Мама, у меня рак последней стадии! – в сердцах вымолвил Дин и от досады, полный огорчения, покачал головой. Он не знал, что с ее памятью все настолько плохо.

– А ты обследовался? – неуверенно продолжила Мелани и подняла бровки домиком, заглядывая в глаза лежащему сыну. Краем сознания женщина понимала, что наверняка задает неуместные вопросы, но любопытство пересилило.

– О, бог мой! Господи Иисусе! – Дин схватился за голову. – Мама! Ты что, не помнишь? Ты же сама недавно возила меня в онкодиспансер! – Муж не зря волновался за разум матери, кроме него, о ней некому было позаботиться.

В ответ Мелани задрала глаза к потолку и в течение минуты добросовестно копалась в остатках памяти или создавала видимость, что копается, но увы, ничего не обнаружила. Поняв, что попала в неловкое положение, в момент нашлась и заявила, что ей срочно “надо заскочить еще в одно место, не то опоздает”, – и засеменила быстрым шагом на улицу, где в машине ждал старик Фредди.

Каждый последующий приезд свекрови происходил по тому же сценарию: забегала в спальню, спрашивала, чем Дин болен, удивлялась услышанному и срочно убегала делать какие-то одной ей известные дела.

Болезнь свекрови прогрессировала с каждым днем, но никому до нее не было дела, кроме Дина. Он бы позаботился о ней, если бы сам не заболел.

В середине января мы, наконец, дотерпели до первого сеанса долгожданной химиотерапии, на которую были все надежды.

Маленькая палатка точь-в-точь походила на предыдущую: три стены и тяжелая, отделяющая от коридора с медперсоналом, штора вместо четвертой. Дину через центральный венозный катетер под ключицей начали вливать капельницы, убивающие раковые клетки.

Я молилась и безоговорочно верили в чудодейственную силу лекарства и внушила веру мужу, который слышал от меня твердую фразу: “Через неделю терапия принесет облегчение и сделает нашу жизнь долгой и счастливой”. Я просила бога помочь Дину подняться и порвать все существующие шаблоны о неизлечимости рака на последней стадии. “Господи, ты же все можешь, сотвори чудо!” – призывала я и не опускала руки.

Супруг тоже молился богу, что стало для меня сюрпризом. Когда отвернулась что-то достать из сумки, увидела краем глаза, как он, находясь в комнате онкологии, складывал руки в молитве и тихо шептал. Тогда я поняла, насколько сильно муж хотел жить.

Без медстраховки любое телодвижение медсестры, каждая капсула препарата, капля крови для анализа, одиночный укол, палата, уход, лечение и содержание в больнице могли нам обойтись в сотни тысяч долларов. Но страховая компания, в которую Дин звонил, одобрила инвалидность и обещала покрыть все медицинские расходы с первого дня обследования. Поэтому мы были спокойны и принимали любую предложенную медиками помощь.

Пока Дину вливали многочасовую капельницу, я сидела в кресле рядом и читала на телефоне книгу. Отделяющая от стационара шторка была отодвинута, и я с любопытством лицезрела все, что происходило в коридоре.

В комнатах напротив лежали онкологические пациенты с сидящими рядом родственниками. Я с жалостью смотрела на обреченных людей и сочувствовала тому, что им осталось жить недолго, при этом не относя Дина к обреченным. “Его-то уж точно бог вытащит”, – считала я.

В палату напротив стала набираться группка людей, человек шесть-семь, по-видимому, родственников и знакомых, что было странным: обычно пускали по одному члену семьи. Я с интересом начала разглядывать необычное скопление народа, как вдруг заиграла чудесная музыка. Оказалось, что семья больного заказала музыкантов – и те, стоя перед палатой в коридоре отделения, сыграли на трех скрипках какое-то классическое музыкальное произведение. Онкологическим пациентом был мужчина лет 55: он лежал на больничной кровати и улыбался одними уголками губ, его лицо излучало радостный восторг от величия и торжественности мелодии.

Что я чувствовала в этот момент? И упоение, и отчаяние. Музыка была великолепной, но ситуация, при которой она звучала, ужасающей.

Через два часа захотелось есть, и я решила отправиться в больничное кафе в другом корпусе здания. Мужу я тоже собиралась принести обед, он пожелал итальянскую пасту.

Впервые за время проживания в Америке я шла куда-то есть без Дина. На душе свербело от пустоты; было страшно пойти одной, выбрать и заказать блюдо, оплатить на кассе “злым” кассиршам. Ничего из этого раньше не делала, всегда пряталась за спиной мужа. Вернее, Дин делал все сам, не позволяя мне утруждать себя. Казалось, что опозорюсь, меня неправильно поймут, ляпну по-английски какую-то несуразицу, буду выглядеть глупо и беспомощно перед толпой любопытных, которые обязательно соберутся поглазеть на отсталую дамочку, дожившую “до седых волос” и ничего не умеющую.

Но делать нечего, приходилось привыкать к жизни без Дина, как бы прискорбно это ни звучало. Он и сам желал, чтобы я научилась самостоятельности, как незадолго до этого учил заправлять машину.

Еще одним примером того, что муж готовил к жизни без него, была покупка двухколесного скутера, который должен был служить транспортом до получения водительского удостоверения. Любимый подсознательно понимал, что оставляет нас одних, не умеющих водить машину, и старался компенсировать этот огрех скутером, для вождения которого не требовалось прав в нашем штате.

Байк заказал самый красивый из всех, что были в онлайн-магазине, и предвкушал, что буду на нем ездить на работу, когда переедем на океан. Кроме этого, обучал Ванессу заправляться на АЗС, дав понять, что скоро и ей пригодится этот навык.

По указателям на первом этаже госпиталя нашла кафе, из которого разносились ароматы всех видов блюд. Осторожно вошла в вызывающую страх кафетерию, боясь, что не смогу справиться с покупкой. Мне было волнительно войти одной, самостоятельно совершить первый шаг без мужа – это было сродни полету в космос.

На витринах под стеклом пыхтели паром разнообразные горячие блюда: макароны в красном и белом соусе, посыпанные сыром мясные изделия круглой и квадратной формы, жидкие бульоны и кашицеобразные супы. На прилавках рядом продавались пиццы всех сортов и размеров, еще дальше зазывно сверкала красная барная стойка с азиатской кухней и суши.

На другой стороне кафе вдоль длинной стены рядами стояли самые разнообразные напитки, милкшейки, соки и все виды холодных закусок для разморозки, которые можно было согреть прямо тут, в микроволновке у витрины. Стендов с продуктами и готовыми блюдами было настолько много, что я потерялась в многочисленных углах и поворотах заведения.

По всему кафе стояли и ходили люди: это были и врачи, пришедшие на обед, и медсестры в разного цвета униформах, и пациенты онкодиспансера, часть из которых приехала на инвалидных колясках, и родственники больных.

Я не знала ни одного блюда, а надписи с названиями на стекле мало о чем говорили, потому что при муже никогда не вдавалась в детали меню, а только называла то, что хотела есть. Муж с выражением лица “все что пожелаешь, дорогая” знал все мои вкусы и предпочтения и в ресторанах делал заказ за меня.

Я долго приноравливалась и соображала, к какой бы витрине подойти, и пошла к той, где не было очереди:

– Хай, – неуверенно произнесла я.

– Хай, что ты будешь, дорогая? – смело спросила чернокожая раздатчица в целлофановых перчатках, взявшись за поварешку.

– Мне бы пасту. – Голос звучал тихо и робко. Мне казалось, что задерживаю очередь, но оглянулась и не увидела никого за собой.

– Какую пасту, эту, ту или вон ту? – Она стала перечислять ингредиенты блюд, чем окончательно усугубила мой стресс.

– Давайте вот эту, – чтобы не выдать несведущности, указала на ближайшее от меня блюдо.

– Каким соусом залить? – женщина приготовилась зачерпнуть один из четырех горячих соусов в контейнерах, они были разного цвета: от красного до белого, отчего я заробела еще больше.

– Этим, – указала пальцем на коричневый, который показался более знакомым, и сжала губы: я вела себя, как ученица начальных классов.

Раздатчица положила блюдо в тарелку, прикрыв фольгой для предотвращения охлаждения, и пожелала приятного дня. Мысленно перекрестясь, что все закончено, поблагодарила и пошла к холодильнику за фруктовым напитком, который приглядела заранее. Горячего чая нигде не было. Пройдя дальше за людьми с подносами, вышла в широкую залу со столиками, между которыми возвышались стенды с напитками, одноразовыми столовыми приборами, салфетками и дезинфицирующими жидкостями для рук, которых было в изобилии в период пандемии. И даже здесь все были в медицинских масках, снимая их только во время принятия пищи.

Я не сразу заметила кассы: несколько кассирш за аппаратами восседали прямо посреди зала. Подойдя к одной из них, оплатила заказ по карточке. Когда дело было сделано, выдохнула с радостным облегчением: “Неужели это все?” Мысленно поздравив себя за первый самостоятельный выход в люди, села, наконец, есть за малюсенький столик и морально расслабилась.

Люди за соседними столиками сменяли друг друга: одни уходили, другие приходили, перед глазами мелькала бесконечная толпа. И только я сидела дольше всех и не вставала с места: целых 30 минут могла отдохнуть и ни о чем не думать.

Закончив трапезу, уже смелее подошла к стойке кафе и купила еще одно блюдо – итальянскую пасту – и понесла мужу в палату. Дин едва одолел половину порции и запил все вредной содой, от привычки к которой так и не смог избавиться. Аппетит у него заметно ухудшился за последний месяц. То, что удавалось съесть, непременно выходило со рвотой, из-за чего муж потерял треть веса. И когда он одолел полпорции пасты, я ликовала от радости.

Через 5 часов нас решили отпустить домой. Внутривенное лекарство должно было вливаться еще 48 часов, и снять его дома должна была я. Дежурная медсестра обучила сложной последовательности действий, принеся в палату искусственный манекен. Я попрактиковалась на нем и дважды повторила перед девушкой процедуру на отлично, в результате чего она со спокойной совестью доверила мне больничную помпу с химиопрепаратом и весь лекарственный комплекс в большой картонной коробке.

Эти два дня в середине января 2022 года, когда Дин принимал химио дома, были, по нашим ощущениям, воротами в рай, мы были полны надежд. Казалось, что вот сейчас, прямо в эти минуты гнилая, отвратительная опухоль под действием чудодейственного средства разваливается на кусочки, рассыпается на мириады частиц, а те нещадно погибают от разрушительной силы терминатора – медицинского вещества со сложным названием. И не было ничего на свете, что разубедило бы нас в этой вере.

К счастью, муж в эти дни чувствовал себя значительно лучше: внутривенные вливания жидкостей временно остановили обезвоживание, курс антибиотиков подавил очаг инфекции. Он перестал душераздирающе кашлять, а по ночам мог спокойно спать.

Через два дня я сняла помпу с лекарством и сложила инструменты в коробок, как научили медсестры. Никакого чуда, как мы с ним надеялись, в первый день не случилось. Он продолжал задыхаться от одышки и кашля и изнемогал от изжоги и рвоты.

– Надо подождать еще 2–3 дня, – уверяла я его, начитавшись отзывов в интернете, – у всех наступает эффект по-разному: у кого-то сразу, а у кого-то через неделю.

Я говорила какую-то банальщину, и сама уже начала терять веру в успех: ни через неделю, ни через две лучше не стало, состояние с каждым днем ухудшалось.

Мне казалось, что мой бедный муж, возлагавший огромные надежды на химиотерапию, тоже стал терять остатки надежды, но ни словом не проявлял пессимизма и постоянно повторял:

– Я буду жить, не беспокойся, дорогая. Я проживу много лет и не собираюсь умирать сейчас.

От его слов мне делалось еще больнее.

В дни после химиотерапии муж не просто лежал в постели: он искал жилье на берегу Атлантики – там, где жили обе дочери, в городе Уилмингтон. Дин активно планировал переезд, будто боялся не успеть: искал на сайте дома, звонил в агентства недвижимости, связывался с риэлторами.

Муж искал мне работу на побережье, считая, что сама не найду. Таким образом хотел организовать мне личный источник дохода. Все остальное, связанное с наследством и завещанием, оставалось табу. Я категорически не заговаривала о том, что будет, если… тем самым не подавая и намека на печальный исход, а он до последнего верил, что проживет еще минимум 30 лет.

В конце января мужа увезли в реанимацию, где была третья операция. Но ни она, ни последующие вмешательства не принесли облегчения. Затем отменили вторую химиотерапию – и все теплившиеся надежды полетели в тартарары.

Когда лежал в одном из стационаров, он написал: “Я купил нам билеты в Нью-Йорк”. “Как? На какое время, милый?” – мне стало нехорошо: неужели муж все это время считал, что поправляется? “На конец марта”, – ответил Дин.

В этот момент сердце больно сжалось: “Бедненький ты мой, ты ведь даже не знаешь, что в конце марта тебя уже не будет”.

Слезы градом потекли из глаз, я разрыдалась, потому что твердо знала, что в марте его не будет. “Хорошо, мой дорогой. Как замечательно, спасибо тебе большое!” – не видя экрана телефона сквозь слезы, отправила ответное смс.

Как оказалось, муж забронировал три авиабилета в мегаполис и оплатил номер в отеле на Манхеттене на три ночи. Строя планы на будущее, он пытался зацепиться в этом мире и подольше прожить.

Работу на океане муж мне все-таки нашел и придумал план: временно он, я и Ванесса поживем в съемной квартире Матильды, которую она арендовала в Уилмингтоне. Он собирался продолжить искать дом после выписки.

Из стационара супруг распорядился, чтобы свекровь возила Ванессу каждый день в школу и из школы: заезжала за ней в 7.30 и привозила обратно в 15.30. Он продолжал о нас заботиться, где бы ни находился.

Лежачего мужа выписали через 5 дней. Теперь к симптомам добавились отеки, колики в животе и боли во всем теле. Состояние ухудшалось не по дням, а по часам, но Дин этого не знал и продолжал искать жилье в Уилмингтоне, а оно не находилось. Очевидно, ему было уготовано остаться в родном доме.

Соседи Марта и Питер Смит, квартиранты из трейлера, платившие за аренду Дину, 1 февраля не принесли оплату.

– Дин, квартиранты не заплатили нынче за аренду, ты знаешь об этом? – в недоумении спросила мужа, который подписал с ними контракт осенью.

– Разве? – потерявший счет времени, муж не помнил ни дня недели, ни месяца. – Я с Питером поговорю, – пообещал он.

– Позвони им, дорогой, или напиши сообщение.

– Хорошо.

Но он так и не успел с ними поговорить, а я не лезла в дела мужа. Как оказалось, супруги, поняв, что Дин в плохом состоянии, стали отдавать арендную плату его дочерям и бывшей жене, не беря меня в расчет. Об этом ни я, ни муж не знали.

В начале февраля нас посетили много друзей. Они заглядывали проведать, но, по факту, приходили прощаться с Дином.

В один из вечеров приехал шериф Брюс, с которым Дин дружил с детского сада. Посидев немного на диванчике, Брюс обнял мужа и произнес:

– Ты мой лучший друг. Я никогда не забуду наше детство, наши костры в юности, игры в футбол, школьные годы, как мы росли вместе, шли по жизни рука об руку. Где бы я ни находился, я всегда знал, что у меня есть ты, мой лучший друг Дин Адамс. – Брюс обнял исхудавшего, слабого Дина, от которого остались кожа и кости, и обронил скупую слезу. Незаметно утер.

В эти же дни пришла открытка от судьи Беренджера, который написал: “Ты мой лучший друг, Дин. Молимся о тебе всей семьей”.

И еще много посланий получил муж тогда, все негласно прощались с ним.

7 февраля он буквально вытолкнул меня из дома, отправляя в Уилмингтон, чтобы начала новую жизнь в городе. По плану, мы должны были с вещами отправиться на машине втроем, это должен был быть день переезда. Но с утра он очень плохо себя почувствовал: едва мог встать с кровати, потерял голос от постоянного кашля и не мог разогнуться от болей в животе. Высокая температура ничем не сбивалась, отеки на ногах не позволяли надеть ботинки. Он уже не мог обслужить себя: в течение последнего месяца одевала и раздевала его я.

Видя состояние мужа, поняла, что дорога на океан ему закрыта.

– Дорогой, давай не поедем сегодня, – попросила, сев на кровать рядом. – Ты в плохом состоянии, хочу, чтобы мы вылечили тебя сначала.

– Нет, надо ехать. – Он буквально рвался в другую жизнь, боясь остаться в этой навсегда. Лицо, оттененное белой подушкой, совсем пожелтело, белки глаз приобрели болотный оттенок.

– Но ты не выдержишь дорогу, мой милый, как ты сможешь провести три часа в машине? – Мой голос звучал жалобно, я не хотела никуда ехать, чувствуя, что это плохо закончится. Муж с трудом встал с кровати и медленно, держась за стены, пошел в ванную. Я поддержала его под руки до самой двери.

– Я смогу, – бросил он на ходу и прикрыл дверь ванной изнутри. Оттуда стал надрывно кашлять.

При каждом приступе я была настороже и не давала остаться одному: он мог закашляться и задохнуться от приступа, потерять сознание, упасть и стукнуться головой. В последние недели такое случалось часто.

Через минуту из уборной раздался шум опрокидываемых предметов. Я рванула следом: муж на моих глазах терял сознание и валился на пол. Потребовалось буквально полсекунды, чтобы успеть подхватить и не дать стукнуться о каменный пол. Хорошо, что дверь была не на замке: загодя мы договорились, что на всякий случай он ее не будет замыкать.

Я подхватила мужа под мышки и медленно повела в спальню, на кровать. Ванесса тоже была рядом: приносила воду, полотенца, таблетки, салфетки – в этот день она не пошла в школу, так как мы готовились к отъезду.

Уложив мужа, вышла из спальни за новыми полотенцами, а у дочери состоялся разговор с Дином, о котором она мне поведала.

– Я обрек вас с мамой на такие мучения, на ухаживания за мной, вы света белого не видите. Вы не заслуживаете этого. Из-за меня ты вынуждена прозябать в глуши, не развлекаешься, не веселишься, как твои ровесники. Прости меня за это. – Дин измученным взглядом посмотрел на Ванессу, как бы ожидая ее прощения.

– Что ты, Дин, – возразила дочь, – лишь бы ты выздоровел. Мы еще успеем с тобой поразвлекаться, когда поднимешься, – приободрила она, стараясь придать голосу веселые нотки. Дин стал родным человеком за 4 года.

– Береги свою маму, – снова произнес он и скорчился от сильной боли, схватившись руками за живот.

Дочь срочно позвала меня в спальню: муж лежал, согнувшись в три погибели, лицо исказилось гримасой страдания, запавшие глазницы почернели. Новый приступ вызвал еще большие страдания.

– Дин, нам надо вызвать скорую, тебе очень плохо, – решительно заявила я. “Какого хрена мне делать в этом Уилмингтоне, когда муж в таком состоянии? Ни в коем случае нельзя ехать, надо как-то упросить, чтобы я осталась”. – Я была настроена убедить мужа.

– Нет, не надо скорую, мы сейчас поедем в Уилмингтон, – заявил он. Его упрямство выводило из себя.

– Ты не можешь ехать, посмотри, ты с трудом лежишь! Ты сейчас просто умрешь, если не увезем тебя в больницу! Давай позвоним в скорую, умоляю, дорогой! Мы переедем после твоей выписки, хорошо? Прошу тебя!

– Нет, тебе надо ехать, там работа намечается, нельзя упускать такой шанс. – Муж снова загнулся от приступа кашля. – Будешь работать в отеле горничной, но зарплата удивительно высокая. Так у тебя будут свои деньги. Сейчас я и вправду вызову скорую, что-то мне совсем нехорошо.

Кашель спровоцировал новый приступ сильных болей так, что несколько минут Дин лежал, свернувшись клубочком, и не мог дышать, но по-прежнему не издавал ни звука. – А я потом к вам приеду, – продолжил он сквозь боль.

– Но я не оставлю тебя, Дин. Я не поеду, я буду здесь, с тобой! – Я смотрела на него глазами, полными слез. Оставить в беспомощном состоянии, одного, больного, практически умирающего, казалось какой-то нелепицей, но муж твердо вознамерился выпроводить нас с дочкой в большой город, в новую жизнь.

“Он же без меня как беспомощный ребенок, не справится без ухода – это как кинуть маленького ребенка на произвол судьбы. Даже если его сейчас заберут по скорой, я должна быть рядом, дома, и всегда смогу приехать в больницу”, – пронеслась мысль. Я лихорадочно начала соображать, что бы сказать такого, чтобы муж позволил остаться.

– Нет, ты поедешь! – к огромной досаде, упрямо заявил Дин. – Поедешь с Матильдой, она сегодня тоже уезжает. – Он стал набирать телефон скорой помощи – машина обещала прибыть через 15 минут.

– Пожалуйста, разреши мне остаться, – продолжила умолять я, теряя последнюю надежду. Слезы из глаз катились градом, я уже плакала навзрыд и не скрывала этого. В глубине души я понимала, что вижу его живым в последний раз… в следующий раз увижу полутрупом.

И тут вдруг впервые за три месяца муж остановил на мне взгляд… Долго, с любовью, неотрывно смотрел, как в старые добрые времена. Отвыкшая от внимания, я не на шутку растерялась. Хоть и отдавала отчет, что виной отсутствия прежнего интереса является болезнь, но женское самолюбие настойчиво твердило, что причина – в усталом, замученном виде, сделавшем меня непривлекательной (чего уж греха таить: за три последних месяца внешне я состарилась на несколько лет). Поэтому глаза мужа, остановившиеся на мне, вызвали давно забытые воспоминания о когда-то нежных чувствах. Немного позже я поняла: он тоже прощался со мной.

Отъезд в Уилмингтон

Приехавшая скорая визжала сиреной и крутила синей мигалкой. Двое больших мужчин вошли в дом, задали мужу пару вопросов, вкололи в вену капельницу и стали погружать в каталку, плотно обвязав ремнями безопасности. Когда-то крупный, как медведь, Дин беспомощно лежал на переносной кровати и смотрел из темных глазниц, напоминая высохшую мумию. Покидая дом, успел махнуть рукой и отправить воздушный поцелуй одними губами, как делал это всегда. Мое горе и разрывающееся на куски сердце успокаивало только то, что теперь он будет под присмотром врачей и круглосуточным наблюдением.

Горько и печально было остаться в доме снова одним, сердце саднило тупой болью, видя оставленные мужем вещи: снятые носки, забытый шнур от телефона, стоящие под кроватью тапочки.

Едва сдерживаясь от очередного потока слез, продолжила собираться к переезду на океан. Нам с дочерью предстояло ехать без нашего любимого Дина, без защиты и опоры, и остановиться на ночлег в Уилмингтоне в съемной квартире Матильды.

С собой взяли самое необходимое, чтобы позже вернуться и перевезти остальное. По плану мужа, там мы должны были оставаться до его приезда, во что он свято верил и воображал, что вернется поправившимся и выздоровевшим. Все надежды были на этот последний, как мы мечтали, госпиталь, после которого ему полегчает, и мы заживем долгой и счастливой жизнью на берегу океана.

– Я приеду, и мы снимем нам красивый дом на пляже. Ты будешь пока работать в отеле, я буду ездить на химиотерапию в онкодиспансер. Устроим Ванессу в школу и заживем, – озвучивал мечты Дин пару недель назад.

– Да, конечно, мой дорогой. – Я не позволяла ему даже на долю секунды усомниться в победе.

Матильда забрала нас через час, и мы тронулись в путь. Ни о чем не хотелось говорить, я смотрела в окно машины на дорогу, по которой тысячи раз ездили вместе с Дином, и молчала.

Через два часа подъехали к многоквартирному дому в городе на океане, где предстояло жить несколько дней, и заселились в пустую однокомнатную квартиру.

“Вот мы и переехали на океан, как ты мечтал, дорогой, – грустно подумала я, мысленно обращаясь к мужу и озираясь вокруг. В новой квартире не было ничего, кроме кухонных шкафов и холодильника. – Вроде, переехали, вроде, на океан, но как-то нет счастья без тебя, нет радости. Все кажется таким бессмысленным и серым, ничего не радует”. – Я глядела на пустые белые стены и потолки чужой квартиры и чувствовала такую же пустоту в душе, словно отсутствовала часть сердца.

Матильда отправилась ночевать к младшей сестре, которая жила в этом же городе, а мы с Ванессой стали обустраиваться. Назавтра мне предстояло идти на интервью, а послезавтра выходить на первую работу.

“Не так я представляла наш переезд, совсем не так, – продолжила мысленно общаться с Дином, распаковывая вещи. – Мы ведь собирались снять уютный, красивый домик в хорошем районе, пока не купим свой, договориться с новой школой дочери, не спеша перевезти остальные вещи и уже потом выйти на работу. А вместо этого мы с Ванессой оказались одни в этом курортном городке с наспех собранными вещами, с парочкой сумок и даже не в своей квартире”.

Мы с дочерью разложили надувной матрас на полу, накрыли привезенными простынями и одеялами и начали варить чай. Тем временем обустроили душевую кабинку и заставили привезенными шампунями и баночками с кремами. Мы не стали полностью распаковываться, так как в любой момент готовились съехать.

“Ты обещал поправиться как можно быстрее, – я продолжила обращаться к мужу, – и приехать воссоединиться с нами. Вот мы и ждем тебя, мой дорогой. Раз ты обещал, ты обязательно выполнишь обещание, ты всегда выполняешь”, – тешила себя надеждой.

Я мысленно разговаривала с любимым и представляла его одного, беспомощного, в палате: “Как же он справляется без меня? Наверное, все будет нормально, все-таки под присмотром медперсонала, они о нем позаботятся, хоть не один там”.

Прошла ночь. На следующее утро я на такси отправилась на собеседование в отель, куда сразу же наняли, а через день вышла на работу горничной. Дочь оставалась дома, так как о школе не могло быть и речи, пока не было постоянного жилья: в школу принимали по месту прописки, которой у нас не было.

Младшая дочь мужа жила в этом же городе и навещала нас пару раз, старшая на следующий день вернулась в родной город, обратно к матери, которая жила в 10 минутах от нашего с Дином дома.

Все это время мы переписывались с мужем по вайберу. Он отвечал вполне бодро и даже в привычной манере юморил. Казалось, ему лучше, и он идет на поправку.

На следующий день муж перестал отвечать на звонки и сообщения. Оказалось, Дин отправился на операцию и не сообщил мне, чтобы не тревожить на новой работе. Об этом сообщила старшая дочь: “У отца вчера была операция, он хочет, чтобы вы вернулись обратно домой”.

Сердце екнуло в предчувствии плохих вестей. “Но что случилось?” – спросила я в ответном смс. “Врачи предупредили, что ему стало хуже, он просит тебя вернуться”, – написала Матильда.

Мне потребовалось 5 минут, чтобы предупредить начальство, снять униформу, спуститься бегом с 5 этажа и с вещами направиться на улицу. Через полчаса уже сидела в машине Люсильды (Ванесса была в ней), чтобы тронуться в наш городок. Я без оглядки бросила недавно найденную работу, город на пляже и несбывшиеся мечты.

Всю дорогу домой я звонила на телефон мужа, но никто не брал трубку. Через час на другом конце провода ответили:

– Алло. – Это был хриплый, неузнаваемый голос мужа. От красивого, низкого баритона не осталось и следа, голос звучал осипшим и слабым.

От неожиданности не сразу узнала:

– Дин, это ты?

– Да, я, дорогая. – Он хрипел в трубку.

– Почему же ты не сказал мне об операции? – я не смогла сдержать слез, рука, держащая трубку, затряслась. – Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке, милая, – просипел голос, – приезжай домой.

– Но как же так? Ты сам выталкивал меня из дома в этот город? Почему сейчас зовешь обратно? – я плакала в трубку, осознавая, что случилось необратимое. За окном автомобиля мелькали низкорослые деревья и параллельно движущиеся машины. Ванесса с Люси сидели на передних креслах и слышали весь разговор.

– Я думал, я смогу. Я надеялся, что справлюсь, – произнес муж и замолчал. Ему с трудом давалось каждое слово, это было слышно по тяжелому дыханию.

– Я уже еду домой, мой дорогой. Гори эта работа синим пламенем, я еду к тебе.

Город за окном вмиг показался мрачным и серым. Небо, на котором не было ни облачка, через призму моих глаз вдруг стало тусклым и блеклым. Всегда живописные пальмы, растущие вдоль дороги, теперь виделись неживыми и уродливыми. Февральское солнце, ярко светившее в этом городе и зимой и летом, неожиданно превратилось в холодное желтое блюдце на небосклоне.

Так мы распрощались с мечтой жить у океана.

Больница

Мы вернулись в свой городок поздно вечером. Я сразу же начала согревать и оживлять остывший за несколько февральских дней дом, тем более, как сообщила Мэтти, мужа собирались выписать завтра утром, несмотря на ухудшение состояния.

Приехав домой, сразу написала: “Мы дома, мы вернулись. Как ты там, любовь моя?“ Но ответы перестали приходить в ту же минуту, теперь надо было ждать час, а то и два. “Я в порядке, милая. Завтра меня выписывают. Со мной брат, он приехал навестить”, – пришла смс через пару часов. “Слава богу, хоть не один”, – я немного успокоилась.

Луи услышал о болезни только месяц назад и не имел понятия, насколько брат плох. Последний раз он видел Дина около года назад крепким и пышущим здоровьем. Предполагаю, в каком глубоком шоке он пребывал, увидев до неузнаваемости изменившегося старшего брата. Луи остался в палате на всю ночь, что не могло не радовать.

Но зря я успокоилась. Через некоторое время Матильда оповестила по телефону: “Нам всем завтра нужно быть в стационаре, врачи хотят переговорить и попросили собраться всем членам семьи”. “Они же собирались выписывать его домой? Разве нет?” – написала я. “Да, собирались, но планы поменялись: они желают встретиться с семьей завтра утром”. “Хорошо, – ответила я, – ты за нами с Ванессой заедешь?” “Да, будьте готовы к 10.00 утра”.

Утром я, Ванесса, Мэтти и Люси к назначенному времени прибыли в больницу. Так как присутствовать с пациентом могли только два члена семьи, мы с дочерью пошли первыми – я не видела мужа пять дней. Сестры направились в аптеку, затем должны были пойти во врачебный офис, чтобы предварительно встретиться с докторами.

Мы с Ванессой заплутали в бесконечных лабиринтах больницы, несколько раз попадая в тупик. Через 20 минут, наконец, нашли нужное отделение и зашагали по длинному коридору, шаря глазами по дверям в поисках нужной палаты. Кроме номера, на каждой комнате висело имя пациента. Проделали путь в несколько десятков метров, прежде чем наткнулись на дверь с номером “3667” с табличкой “Дин Адамс”. Осторожно толкнув дверь, я наполовину протиснулась внутрь.

В просторной палате с огромными окнами стояла больничная кровать с множеством поручней, отходящими кабелями, встроенными пультами и мини-экранами. На белых простынях, боком ко входной двери, полулежал-полусидел какой-то древний человек, напоминавший мумию. Подумав, что ошиблась палатой, я на секунду замешкалась и проверила надпись на двери: все верно, “Дин Адамс”, сомнений не оставалось.

На всякий случай стала медленно приближаться к дряхлому старику, всматриваясь в лицо, Ванесса неотступно следовала за спиной. “Кто же это? – любопытство не давало покоя. – Наверное, я в чужой палате. Может быть, это однофамилец мужа?” – закралось сомнение. В этот момент мумия натужно повернула ко мне изможденное, страшное лицо и посмотрела из темных, бездонных глазниц.

Через секунду что-то больно ударило в грудь, словно сердцу не хватило места, стало трудно дышать, как рыбе, выброшенной на берег. Мое сопротивляющееся сознание не хотело принимать жуткую реальность: в уродливых чертах лица умирающего старика я узнала своего мужа… некогда красивого брутального мужчину, чемпиона штата, спортсмена, капитана сборной по футболу, мечту всех старшеклассниц школы, преданного отца, верного мужа, любимого мужчину Дина Адамса, с которым нас связывала огромная любовь и четыре года брака.

На осознание и отхождение от шока потребовалось несколько секунд, в течение которых я находилась в ступоре и стояла столбом в дверях, не в силах сдвинуться с места. Ванесса, зашедшая следом, испытала точно такой же шок и тихо стояла позади.

За те несколько секунд я успела разглядеть случившиеся с любимым необратимые перемены и не могла переварить увиденное.

Когда-то буйная шевелюра черных, как смоль, локонов сменилась на редкие, с проплешинами, клочки седых волос, наполовину рассыпавшихся по постели, всегда свежее и молодое лицо мужа было изборождено темными, глубокими морщинами вдоль и поперек, некогда гладкие и ровные щеки запали глубокими ямами и покрывали выступающие скулы, не прикрытый одеялом торс, еще недавно могучий и большой, выглядывал просвечивающими ребрами и был обтянут желто-коричневой кожей, напоминавшей сургуч. Только цепкий взгляд из темных глазниц выдал в нем прежнего Дина, за три последних месяца состарившегося на 40 лет.

И именно в этот момент меня остро пронзила горькая мысль: “Вот и все, мой дорогой, это конец”. Теплившаяся до сей минуты малюсенькая, одна на миллион, надежда на божье провидение бесследно испарилась. И мне больше не хотелось, чтобы Дин жил – Дин не мог сохраниться в памяти дряхлым, уродливым стариком, его должны помнить тем прекрасным и большим мужчиной, которого все знали и видели. И чем скорее он уйдет, тем ярче сохранится в памяти и быстрее перестанет страдать.

– Я здесь, любимый, я с тобой, – с трудом выдавливая слова, произнесла я и присела на кровать. Слезы потоками полились из глаз и не позволили ясно видеть мужа. Дин поднял сухую, скелетообразную руку и поднес к моей щеке, пытаясь успокоить. – Что же ты натворил, любимый? Ты же обещал жить до 90 лет, ты помнишь? – Я громко разрыдалась, а муж пытался вытереть мои глаза рукой. – Мы тебя ждали на океане, а ты не приехал, как же теперь ты поедешь? – сквозь плач едва проговорила я. Ванесса молча сидела в сторонке и тоже плакала, утирая слезы салфеткой. – Как же ты был без меня целых 5 дней, отправил на океан, а сам лежал здесь один, беспомощный? Зачем ты нас отправил? Я так не хотела ехать! – И в тот момент я вспомнила, как долго он всматривался в меня перед отъездом в Уилмингтон: то был наш последний день, и он знал об этом.

Немного успокоившись, мы с дочерью сняли верхнюю одежду. Ванесса помогла убраться в палате, собрала салфетки и одноразовую посуду. Ее лицо, недавно выражавшее сильный шок, сменилось на грусть. Она подошла к Дину и взяла его ослабевшую руку в свою.

– Я скучаю по тебе, Дин, – произнесла тихо и наклонила голову вниз: из глаз потекли слезы, она вытирала их салфеткой.

– Я тоже скучаю, – с благодарностью посмотрев на дочь, старческим голосом просипел Дин.

– Я жду, когда ты вернешься домой, – сказала она. По всей видимости, дочь все еще не верила в печальный исход.

– Окей, я вернусь, – попытался обнадежить ее муж и высвободил руку, чтобы схватиться за живот. Приступ новых болей заставил согнуться – требовалась очередная инъекция обезболивающего. Вошедшая медсестра быстро сориентировалась и поставила дозу.

Я спросила мужа, чего бы он хотел сделать: поесть, попить или сходить в туалет. Но я не знала, что в туалет он уже не мог подниматься.

– Я хочу сесть, – хрипло произнес муж.

Я наклонилась, чтобы одной рукой обнял меня за шею, другой зацепился за ручку кровати. С огромной натугой приподнялся: это простое телодвижение далось ему из последних сил, он тяжело дышал.

Было опасно оставлять его без поддержки, поэтому пришлось стоять рядом и обвивать торс руками, чтобы не упал. После 20–30 секунд снова попросил уложить.

Глаза мужа дико блуждали по стенам и потолку, сознание спуталось от постоянной дозы морфина и сильной интоксикации, он часто заговаривал невпопад и бросал неожиданные фразы, не относящиеся к действительности: о несуществующих вечеринках и непонятных событиях, которые, по его словам, где-то сейчас проходили. Какие-то непонятные воспоминания всплывали в затуманенной голове. Он больше не отдавал отчета мыслям и не реагировал на внешние раздражители: его любимый мобильный телефон, который никогда не выпускал из рук, теперь молча лежал в сторонке, на экране которого были видны многочисленные неотвеченные входящие звонки и смс.

Через час нас с Ванессой позвали доктора, Мэтти и Люси ждали в коридоре. Вчетвером отправились в отдельно отведенный кабинет, Дина оставили одного.

В офисе с ковровыми покрытиями попросили расположиться поудобнее, две женщины в медицинских костюмах сели перед нами за круглый стол.

– Разрешите представиться, мы лечащие врачи мистера Адамса, я доктор Кастро, – участливым голосом начала первая, – а это доктор Чен, – она указала на женщину-азиатку рядом, которая кивнула в ответ.

– Очень приятно, – в свою очередь, произнесли мы хором и все по одному назвались по именам и объяснили, кем мы приходимся Дину. Врачи покивали головами каждой из нас.

– Мы вынуждены были собрать всю вашу семью здесь… – Кастро сделала паузу. – Я думаю, вы догадываетесь, по какой причине? – она всмотрелась в лица дочерей и мое. Я кивнула, и женщина продолжила: – Мы выявили безрезультатность проводимого лечения и вынуждены выписать вашего отца и мужа в хоспис. Проведенная вчера операция не дала положительного результата, жизненные показатели с каждым часом падают. Мы сделали все возможное, но ему осталось жить от силы день или два.

Вслед за ее словами воцарилась тишина на несколько секунд. Дочери уже знали о предстоящем разговоре, врачи сообщили им накануне, а я не удивилась услышанному. Как никогда прежде, я желала скорейшего исхода для мужа – только он положит конец его мукам.

– Сегодня он останется в стационаре, – поддержала начатый разговор доктор Чен, – а завтра вам нужно определиться, в какой хоспис хотите его положить. Также вы можете забрать его на домашний хоспис, всем необходимым мы снабдим: одноразовые простыни, подушки, медицинский матрас, утку, обезболивающие препараты мы вам предоставим. Имейте в виду, он уже не может глотать, а значит, не сможет принимать таблетки, поэтому мы дадим наркотические вещества в виде капель под язык – будете капать в рот каждые полтора-два часа. На дом к вам приедет патронажная медсестра из хосписа и все подробно объяснит.

Посовещавшись, мы выбрали пребывание Дина дома, в своей постели.

После получасового разговора с врачами Матильда и Люсильда пошли в палату попрощаться с Дином перед отъездом, а мы с Ванессой остались ждать за дверью: моя дочь тоже собиралась сказать отцу теплые слова. Назавтра Дина выписывали домой умирать.

Через 5 минут я увидела выходящую скорым шагом из палаты Матильду:

– Иди к отцу, он зовет тебя, – с полуулыбкой на лице с ходу выпалила она.

– Что случилось? – удивилась ее быстрому появлению и возбужденному блеску в глазах.

– Он зовет тебя.

Я тут же направилась в палату, оставив Ванессу с Мэтти, так как с Дином присутствовала Люси. Войдя, обнаружила, как мой бедный муж пытался самостоятельно сесть в кровати, изнемогая от страшных усилий, а находящаяся рядом младшая дочь пятилась назад. Ясно и четко я увидела выражение отвращения на ее лице и попытку поскорее сбежать от протянутых рук отца.

Оказалось, он попытался сесть вертикально, зовя на помощь двух дочерей, зашедших попрощаться. Старшая, стоявшая ближе к выходу, чтобы не прикасаться к отвратительному “старику”, которым стал ее отец, выбежала вон со словами: “Сейчас позову Таню”. Оттого и блестели радостно ее глаза: подфартило, удалось избежать неприятного действа. Младшей дочери повезло меньше, она была вынуждена дождаться меня, боясь приблизиться к тянущимся рукам Дина. Увидев меня, она заликовала:

– Вот Таня пришла, я пошла, – и чуть не бегом покинула палату, брезгливо сморщив лицо.

Увидев любимого, в мучениях пытающегося приподняться, я кинулась к нему и, обхватив двумя руками, потянула на себя и посадила. В этот момент вошла Ванесса и подошла к человеку, ставшему ей родным отцом, и еще раз взяла за руку.

– Пока, Дин, – с грустью сказала она. Ее покоробило отношение родных дочерей к отцу и сильно испортило настроение: она тоже заметила брезгливое выражение лица младшей дочери.

– Пока, Ванесса, – едва произнес муж, глядя из глубины глазниц.

– Увидимся завтра, – не то спросила, не то заключила дочь.

– Угу, – не в силах говорить, промычал Дин.

Обе дочери Дина ждали Ванессу в коридоре. Она уехала с ними и ночевала в эту ночь дома одна: прибралась, готовясь к завтрашнему наплыву родственников, которые придут попрощаться. Я осталась с любимым на весь остаток дня и всю ночь.

Медперсонал и врачи заходили в палату каждые 5 минут, у всех были свои функции: кто-то менял растворы в капельнице и вводил новые лекарства, кто-то заходил менять простыни и полотенца в душевой, а кто-то снимал показатели на мониторах и вносил в компьютер, стоявший у кровати.

Пока проводились медицинские манипуляции, я была на связи с семьей в России и написала следующее сообщение:

“Я в больнице у Дина, буду ночевать. Он очень плох, не может сам сесть, не может лечь, постарел на 40 лет. Находится на морфине, все время спит. Сознание спутанное, поведение невменяемое, глаза пустые, взгляд дикий. Все время просит его поднять, чтобы посидеть одну минуту, потом просит уложить. Выпишут завтра на домашний хоспис до самой смерти. На дом будут приезжать медсестры”.

Где-то через пару часов в больницу приехал Пол. Он подошел к другу и слегка похлопал по плечу, затем сел в дальний угол на кожаный диван. Не видевший Дина целый месяц, он несколько минут пребывал в шоке – я могла видеть по его глазам.

Дин нашел силы спросить:

– Как там наша команда, выиграла? – Муж ещё помнил об игре любимой команды, что тоже было поразительно.

– Да, выиграли, – ответил Пол и тоже удивился еще светлому разуму друга.

Тем временем я сидела на краю кровати мужа и мыла его руки и лицо, затем приступила к телу. Мельком взглянув на Пола, заметила, как он вытер выкатившуюся слезу: его глаза раскраснелись.

Через 10 минут Пол стал откланиваться: он подошел ко мне и крепко, сочувственно обнял:

– Спасибо тебе за Дина! – он еще раз вытер слезу со своей щеки. – Бог благословил его такой светлой и прекрасной женой. Если бы не ты, его бы уже давно не было.

Мне было приятно от признания и благодарности друга. Затем он прикоснулся к плечу изнемогающего Дина и сказал:

– Ладно, друг, я пошел. Держись. – Он вышел быстрым шагом. Я снова могла видеть, как тайком вытер мокрые глаза, чтобы никто не заметил.

После процедур мужу принесли горячий обед: капустный суп и картофельное пюре.

– Сейчас будем обедать, мой любименький, – предупредила я, будто воркую с младенцем.

Я посадила мужа вертикально и подперла подушками. Он стал для меня ребенком, который не мог есть сам. Зачерпнув бульон, поднесла ко рту.

– Ты мой хороший, ты мой сладкий. Какой ты у меня молодец, – нахваливала я и гладила по голове, как младенца.

Прикоснувшись губами к супу, муж с отвращением выплюнул его – организм уже не принимал пищу. Еще через пару часов не смог пить воду, а к вечеру прекратился вывод продуктов жизнедеятельности.

– Может быть, выпьешь сок, дорогой?

– Ничего не хочу, – в изнеможении муж закрыл глаза и откинулся на кровати.

– Тогда попей водичку. – Я поднесла стаканчик с чистой водой, из которого торчала маленькая изогнутая трубочка – из нее было удобно пить лежачим больным, не вставая из постели. Муж сделал только один глоток, на большее его не тянуло. – Молодчина ты у меня, – похвалила я.

Вероятно, со стороны мы походили на персонажей “Загадочной истории Бенджамина Баттона”, в конце которой герой превращается в младенца, а его жена – в пожилую женщину, ухаживающую за ним.

Никогда прежде не думала, что когда-нибудь буду нянчить молодого мужа и уж тем более не предполагала, что это может приносить такую радость. Именно удовольствие и радость испытывала я в тот момент, когда кормила мужа с ложечки, умывала, поднимала и переворачивала, держала за руки и подставляла плечо. Я бы таскала его на руках, если бы могла поднять. Человеку, подарившему мне столько любви и заботы, хотелось отплатить если не сполна, то лишь частичкой той нежности, которой он окутывал все эти годы. В эти моменты я испытывала божественное счастье, непередаваемое словами, и точно знала, что это и было моим предназначением – достойно проводить мужа в последний путь. Тем далеким декабрьским утром 2015 года, когда я, сидя на третьем этаже в маленьком сибирском поселке, получила от него первое письмо на сайте знакомств, нам уже было уготовано оказаться в этом месте в это время: я выполняла свой кармический долг и ни о чем не жалела. И чувство огромной гордости распирало за то, что именно мне выпала эта честь – быть с мужем в последние часы и минуты его жизни и служить до последнего вздоха.

Дину требовалось ложиться и садиться каждую минуту, чем мы и занимались весь день и всю оставшуюся ночь, чтобы на мизерную долю секунды утихомирить раздирающие изнутри боли, которые не снимались даже самыми сильными наркотиками.

Ночью ему удалось несколько раз забыться на 10 минут, в течение которых мне удавалось сходить в уборную и умыться, на большее не хватало времени. Затем муж просыпался и снова просил приподнять его. К утру он уже не мог приподниматься и только лежал.

Я просидела на краю его кровати всю ночь и выполняла все просьбы. И не было в те часы человека, счастливее меня.

Глава 8. Домашний хоспис

Ссора

Утром мужа погрузили в больничную машину и повезли домой. За мной в госпиталь за рулем нашего золотистого внедорожника приехал Питер Смит, сосед-квартирант из трейлера. Почему именно он, узнаете позже.

Приехав домой, обнаружила автопарк машин во дворе и толпу незнакомцев в доме: это были какие-то друзья и подруги дочерей Дина, их бойфренды и подружки подружек и еще кто-то, кого раньше не встречала. Гости ходили по кухне, столовой, гостиной, напустили в дом февральского холода, открыв нараспашку окна и двери, шарились по шкафам и холодильнику, разогревали в микроволновке еду, гремели посудой и скрипели стульями.

Мне оставалось молча наблюдать за происходящим, так как однажды дочурки Адамс дали понять, что это их дом, а я живу на птичьих правах.

Зайдя в столовую, где сидела толпа шумной молодежи, распивая напитки и поедая пиццу, поздоровалась и заметила, что всегда стоявшее в углу ружье мужа исчезло. Первым делом подумала, что его спрятали от посторонних глаз куда-то в дальний шкаф или в одну из комнат, и благополучно забыла о нем.

Пробравшись сквозь многочисленную толпу людей, направилась прямиком в спальню, где лежал муж. Он был не один, его окружали обе дочери, парень младшей, подруга старшей и сожитель бывшей. Моя Ванесса тоже находилась в спальне. Не было только матери Дина, она появилась позже.

Я заметила, как муж ищущим взглядом шарил по лицам людей и не мог найти кого искал: он потерял меня за тот недолгий час, пока везли на скорой домой, потом выгружали и укладывали. В машину скорой помощи меня не взяли, поэтому за мной приехал сосед-квартирант Питер Смит. Я немного волновалась, что оставлю мужа без присмотра на целый час или два, но доверилась медикам и встречающей дома семье.

Как только муж заметил меня в толпе, тут же успокоился и закрыл глаза. Я наклонилась поцеловать худую, костистую щеку и спросила на ухо:

– Как ты? Все нормально?

– Угу, – пробубнил Дин, открыв глаза, и снова расслабленно прикрыл их.

Я пошла распаковывать вещи, привезенные из больницы, и разбираться с распахнутыми настежь окнами и дверями, оставив любимого на попечение дочерей, которые с выражением печали на лицах сидели у кровати отца. Им теперь не нужно было брезгливо морщиться и убегать, он больше ничего не мог: не тянул руки и не просил посадить, не мог пить и не мог вставать, теперь он неподвижно лежал. Не нужно было ухаживать, мыть и кормить – можно было просто подержать за руку, выражая неземную печаль.

Было в их “заботе” нечто комичное: каждая старалась задержаться у кровати подольше, чтобы показать свою любовь, по очереди брали за руку, справлялись о нуждах, которых теперь не было. Муж из последних сил продолжал общаться: сиплым, тихим голосом спрашивал о делах насущных. Ему удавалось это с большим трудом, но до последнего момента он оставался чутким отцом.

Ванесса пыталась подойти к Дину несколько раз, но дочки ревностно не отходили ни на шаг, не позволяя ей сесть рядом. В них все больше разгоралась нотка собственничества, и даже мои наклоны к мужу и вопросы, которые задавала на ухо, вызывали их острую неприязнь.

По всей видимости, обстановка начала нагнетаться накануне вечером, перед выпиской, когда Матильда выпустила в соцсетях печальный пост об отце, в котором говорилось:

“Дорогие друзья! Мы вынуждены сообщить вам горькую новость о том, что наш отец, Дин Адамс, больше не подлежит лечению и завтра будет выписан на домашний хоспис. Наша семья признательна вам за сочувствие и молитвы! Матильда Адамс”.

Публикацию она подкрепила семейной фотографией, на которой сидели молодой Дин с женой Кики и детьми Матильдой и Люсильдой в далеком прошлом.

Сказать, что меня не задел сей факт, будет неправдой. Было ощущение плевка в спину, точнее – удара, но поделиться с мужем уже не могла, поэтому молча сглотнула. Теперь понимаю, что и там сработало коварство бывшей женушки, которая не забывала мстить даже в трагедийной ситуации.

Друзья, знакомые, дальние родственники, кузены и кузины приезжали проститься и заходили в спальню по очереди. Зашел брат Луи с детьми. Они постояли у изголовья лежащего Дина, который нашел в себе мужество и вежливость улыбнуться племянникам и спросить: “Как поживаете?”

Мелани так и не появилась в этот день: то ли забыла про хоспис сына, то ли нашла более важные дела – об этом история умалчивает.

Все это время я находилась рядом с мужем и постоянно наклонялась поцеловать его в щеку и спросить, чего бы он хотел, но он ничего больше не хотел: всего лишь просил перевернуть на другой бок.

Сверкавшее на его безымянном пальце обручальное кольцо, которое я надела ему в день бракосочетания 4 года назад, стало велико и не держалось: муж плотно зажимал его между двумя другими пальцами. Еще в больнице, увидев свободно болтающееся украшение, спросила:

– Хочешь снять кольцо, дорогой? Оно тебе мешает, давай положу куда-нибудь.

В ответ любимый категорически отказался его снимать и еще крепче сжал меж пальцев:

– Нет, – твердо заявил.

Меня умилил сей факт тогда и потом, когда, умирая, он мертвой хваткой удерживал кольцо и не позволял ему слететь с пальца. Дин оставался преданным мне даже на смертном одре.

При виде людей, прощающихся с мужем, ко мне в голову пришла великодушная мысль: а не пригласить ли бывшую жену? Женщина прожила с ним 18 лет, родила детей, его судьба не должна быть ей безразлична.

Недолго думая, подошла к Люси с вопросом:

– Люси, как твоя мама поживает? Знает ли она о Дине?

– Все в порядке. Да, знает, она очень сильно расстроена, – вскинула на меня голову Люси, стоявшая, согнувшись над столом.

– Если она хочет повидаться с Дином, почему бы ей не приехать? – закинула я удочку.

– Да? А можно? Ты не будешь против? – воспряла духом дочь. Было видно, что она очень обрадовалась и ждала случая, чтобы позвать мать, и этот шанс предоставился. – Она бы очень хотела приехать. «Сейчас позвоню ей и позову», – с готовностью сообщила она и побежала на улицу звонить.

Чтобы ее появление не стало неожиданностью для мужа, я зашла в спальню и, наклонившись, шепнула на ухо:

– Любимый, с тобой хочет повидаться Кики, она сейчас приедет. – Я сказала “повидаться”, потому что не могла произнести “попрощаться”.

– Угу, – снова пробубнил муж и закрыл глаза. Ему было все равно, он смирился с большим потоком людей, приходящих к нему.

Кики Адамс прибыла на черном внедорожнике через 20 минут. Я не встречала ее прежде, а она была моим постоянным наблюдателем через соцсети и видела нашу с мужем каждодневную жизнь, о чем я не подозревала.

Мы с Ванессой сидели у кровати Дина, когда младшая дочь медленно завела мать. Кики выглядела довольно скромной и потерянной, озиралась по сторонам, будто попала в незнакомое заведение. Последний раз она встречалась с Дином около года назад, в одном из магазинов города, когда тот был в полном здравии и хорошо выглядел.

Войдя за Люсильдой в спальню, она первым делом заметила меня, стоящую в ногах у мужа, и кивнула в знак приветствия – я ответила тем же. Затем подошла к изголовью Дина и от неожиданности охнула, что было вполне понятно: в постели лежал изменившийся до неузнаваемости когда-то брутальный мужчина, отец ее детей.

– Хай, – сказала она короткое приветствие.

– Хай, – приоткрыв глаза, взглянул на нее Дин. – Как твои дела? – нашел силы спросить муж и отвернулся к окну, закрыв глаза.

– У меня все хорошо. – Вероятно, из ее глаз потекли слезы, потому что утерла их рукавом. – Ох, что же это такое? Как такое случилось-то? – запричитала она и взяла Дина за руку. – Мы тебя любим, – произнесла она и оглянулась на младшую дочь, стоявшую позади. Подтянув дочь за руку к кровати, обняла ее за талию и снова произнесла: – Мы тебя любим.

– Да, конечно, – просипел муж, на секунду взглянув в ее сторону. В его голосе прозвучал сарказм. – Я хочу спать, – произнес он и отдернул руку, затем снова отвернулся к окну и бросил взгляд в изножье, где стояла я. Увидев меня, отправил воздушный поцелуй одними губами, как он всегда любил делать, и сжал руку с обручальным кольцом в кулак.

Меня это очень умилило: даже на смертном одре любимый оставался мне верным и преданным мужем.

Кики была женщиной 40 с лишним лет, с годами набравшая вес и выглядевшая довольно упитанной. Темные волосы были наспех собраны в небрежный хвостик на затылке. Когда-то симпатичное лицо с голубыми глазами, доставшимися от ирландских предков, казалось заплывшим: то ли от недосыпа в это раннее утро, то ли от избытка пива, которое любила употреблять.

Постояв пять минут, Кики с Люсильдой отошли от Дина и направились в гостиную, где она пробыла еще какое-то время. Через полчаса бывшая укатила.

Настало время рассказать, почему именно сосед приехал за мной в больницу и что за этим последовало.

Как оказалось, с момента выписки Дина всем в доме заправлял Джо Джонсон. Он организовал уборку территории, за что я ему благодарна, и покосил газоны во дворе. Также поручил Питеру Смиту, квартиранту, привезти меня и доверил ключи от внедорожника мужа. Коротышка взял на себя обязанности домоправителя (за что тоже спасибо), когда недееспособный Дин выписался на домашний хоспис.

Сосед был зависим от Джо и выполнял все его поручения: он работал в ресторане, хозяевами которого были Джо и Кикимора. Супруга Питера, Марта Смит, работница того же ресторана, подчинялась Кикиморе, поэтому плату за трейлер стала платить ей, а не мне.

Квартирант привез меня домой, но не отдал ключи, что показалось странным: он положил их в карман и стал отходить от машины. Я попросила дочь догнать его и забрать то, что принадлежит нам, а сама направилась в дом – меня ждал муж.

Ванесса догнала Питера через несколько минут где-то во дворе.

– Где ключи? – спросила она.

– Я отдал их Джо, – ответил мужчина.

В тот момент дочь не пошла к Джо, решив, что ключи никуда не денутся.

– Джо, где ключи от машины? – спросила дочь снова, подойдя к нему через пару часов.

– У меня их нет, – быстро отпарировал Джо, хитро прищурившись. Он стоял во дворе и распоряжался уборкой: отдавал команды, чтобы присутствовавшие молодые люди собрали граблями скошенную траву. Через пару секунд продолжил: – Я оставил их на переднем сиденье.

– Я только что оттуда, – сказала дочь, там их нет.

– Они должны быть там.

Дочь снова сходила во внедорожник и обшарила все внутри: под сидениями, между ними, в бардачке, во всех кармашках.

– Их там нет, где они? – Она снова подошла к Коротышке.

– Может быть, завалились куда-нибудь, – продолжил он увиливать. – Посмотри за сиденьем, под сиденьем, – растягивая слова и бегая глазами по сторонам, отнекивался Джо.

– Я везде поискала, их в машине нет, – твердила дочь.

– Не знаю, – нараспев сказал Джо, достал мобильный телефон и стал в нем что-то набирать.

Тогда мы еще не знали, что у него были свои планы на машину.

Позже сопоставила факты: Питеру Смиту было приказано не отдавать ключи, а вручить лично в руки хозяину положения. Сам квартирант ни за что не посмел бы самовольничать, он был подневольным рабочим и не был вхож в дом. Единственным, кто был вхож и распоряжался хозяйством, был Джонсон. Ключи стали второй пропажей после ружья. На этом кражи не закончились: об остальном – чуть позже.

К концу дня народ стал рассеиваться, остались только дочери, мы с Ванессой, сожитель Кикиморы и парень Люсильды, Рон. Дочери сидели на стульях рядом с умирающим отцом и шарились в телефонах. Я не знала, что они надумали и как долго собирались оставаться в доме: мне не сообщили, а между собой решили, что останутся на всю ночь. И продолжали сидеть у кровати в спальне, не давая прилечь ни на минуту после бессонной ночи в стационаре.

Матильда то и дело ходила и нервно выключала теплый кондиционер воздуха, создавая абсолютный холод в доме. Так она проявляла “заботу”: помогала отцу облегчить внутренний жар; сами Мэтти и Люси продрогли и надели зимние куртки. Когда температура в доме приблизилась к уличной, стало невмоготу от холода и застучали зубы, а впереди ждала вся ночь в выстуженном доме, я пошла и включила теплый воздух. В это время недовольная старшая дочь конвульсивно дернулась и начала резко вставать и внезапно садиться на стул, вприпрыжку выбегать и шумно забегать в комнату. Через 5 минут она снова подбежала к панели управления и выключила тепло, по-прежнему стараясь показать, что хозяйка в доме она. Позже Ванесса рассказала, что Мэтти несколько раз прикрикнула на нее: “Не трожь кондиционер!” – и, где бы ни проходила, старалась умышленно задеть плечом.

Тем временем муж страдал все сильнее: если с утра на фоне наркотиков не издавал ни звука, то к вечеру стал глухо стонать, а к ночи просто корячился от невыносимых болей. Я, как и было предписано, давала ему под язык две капли морфина каждые два часа.

– Открой рот, любимый, я тебе дам обезболивающее, – приговаривала я, на что муж послушно, как ребенок, открывал рот и ждал капельку лекарства. – Ты мой хороший, ты мой сладкий, вот молодец какой. Сейчас все боли пройдут, надо чуть-чуть подождать. Хорошо, дорогой? Подождешь немного? – Я разговаривала с мужем, как с младенцем. На мои слова он слегка кивал и свято верил всему, что говорила. Если говорила, что боли пройдут, он верил и ждал.

Давая лекарство, непременно целовала его в худую щеку, вернее, в то, что осталось от щеки, называя ласковыми словами: “мой сладенький”, “мой хороший”, “мой любименький”, “мой дорогой”.

Слез уже не было: хотелось только одного – чтобы муж быстрее перестал мучиться.

Лекарство помогало лишь поверхностно: основная боль, скрытая внутри, невидимым сверлом точила и сверлила все внутренние органы. Через 40–50 минут муж, когда проходило действие лекарства, вновь начинал испытывать муки ада.

Пока муж на несколько минут затихал от морфина, было огромное желание прикорнуть хотя бы на 5 минут, чтобы не валиться с ног. Но при дочерях не могла лечь, а они упорно сидели в нашей спальне. Время близилось к полуночи.

Вдруг Мэтти и Люси встали и пошли в гостиную. Я не стала ложиться, а вышла за ними, чтобы понять, где будут ночевать. Всей семьей они стояли в кругу, когда подошла.

– Вы не хотите отдохнуть? Пока Дин спит, вы тоже могли бы поспать. Поедете домой или останетесь тут? – спросила я, не ведая, что в их планы ехать домой не входило. И, повернувшись к Джо, посмотрела на него: – Ты можешь ехать. Если с мужем что-нибудь случится, я позвоню, тем более, ты живешь совсем рядом (они с Кикиморой жили в 10 минутах езды).

Дочери молча переглянулись, но так и не обмолвились о своих планах. Коротышка уставился в пол, что-то обмозговывая, и через минуту на коротких ногах пошел в столовую. Оттуда, не называя по имени, позвал:

– Эй, ты можешь подойти сюда?

– Я? – удивилась я.

– Да, ты. И вы все тоже идите сюда. – Он махнул рукой молодежи, среди которых были обе дочери и Рон.

Было что-то многообещающее в его поведении, он выглядел, как глашатай, собирающийся произнести важную речь на публику: живот выпирал вперед, голова горделиво вскинута, взгляд сосредоточен – было видно, что собирается с мыслями.

– В связи с событиями, произошедшими с нашим горячо любимым Дином, вашим отцом, – посмотрел на Матильду и Люсильду, – твоим мужем, – кинул короткий взгляд на меня, – и моим другом… – театрально положил руку на сердце и закатил глаза к потолку, после чего сделал 5-секундную паузу, – я вынужден тебя предупредить, – в этот момент Джо грозно вперился в меня, – чтобы ты не наглела!

Я ничего не поняла, но сжалась от страха. Впервые в жизни мне угрожал мужчина, заручившись поддержкой толпы. “Что здесь происходит? – едва успела подумать. Голова после бессонных ночей едва соображала, и все еще не верилось, что угрозы предназначались мне. Пристально посмотрев в глаза короткому, сосредоточила остатки внимания.

– Матильда и Люсильда – вот истинные представители Дина Адамса, – вскинув голову, воскликнул Джо и с наигранной любовью посмотрел на дочерей, молча стоявших у окна напротив, затем торжественно перевел взгляд победителя на меня, от робости буквально слившуюся со стеной и ничего не понимающую. – Они его дети, а значит, играют первостепенную роль для отца и являются хозяевами в этом доме.

“К чему он клонит?” – судорожно запереживала я. Мне действительно стало страшно осознать перемену в поведении людей, которые еще вчера соблюдали уважительное отношение и снимали шапки при встрече, а теперь обращались, как с бродячей собакой.

– Они во-от на такой высоте, – Коротышка, посмотрев на меня, поднял вытянутую левую руку над головой и провел горизонтальную линию в воздухе, показав уровень нахождения дочек мужа. Другую руку он удерживал ладонью вниз горизонтально над полом на уровне ниже тазобедренного сустава – и произнес: – А ты вот где. – И гордо взглянул на меня, задрав подбородок кверху.

В этот момент Джо был на коне. Где еще, как не в доме умирающего мужчины, который когда-то мог бы переломить ему хребет, показать перед его женой силу, мощь и влиятельность. Теперь Дин не мог защитить любимую жену. Тем проще было ее обидеть, когда она стояла одна, потерянная, разбитая горем, испуганная, без пяти минут вдова, которую в таком уязвимом состоянии легче всего уничтожить. Он чувствовал себя хозяином положения, взявшим ситуацию в свои поганые ручонки и возглавлявшим ватагу молодежи. К тому же, для него это был дополнительный повод продемонстрировать преданность дочерям Кики, а следовательно, снова выслужиться перед сожительницей.

– Если мы захотим, – гордо продолжил он, сделав ударение на “мы”, – мы заберем Дина отсюда и увезем подальше от тебя. Не заставляй нас это делать, – вызывающе вновь посмотрел на меня, – иначе ты никогда в жизни больше его не увидишь! – пригрозил он. – Если не хочешь видеть его дочерей в этом доме, мы увезем Дина в другой. – И устрашающе добавил: – Ты поняла меня?

Я почувствовала исходящую от него физическую угрозу, но страшнее всего было не это. Меня сковал ужас оттого, что они действительно могут забрать мужа и увезти в неизвестном направлении. Моего! Мужа! От меня! В неизвестном направлении! Я испытала настоящий ужас от его слов: “Эта семейка может привести угрозы в исполнение, и я больше не увижу мужа!”

А последние слова Коротышки заставили содрогнуться и расставили все точки над “и”:

– Ты здесь никто!

Я ощутила, как ослабели ноги и застучало в висках. Наверное, тогда у меня поднялось давление, хотя раньше этим не страдала.

Тварь на коротких ногах и стоящие рядом члены семьи Адамс только что обесценили нашу с Дином жизнь, любовь, посланные испытания и четыре года брака, назвав их “ничем”. А меня, которая была для мужа всем, назвали “никто”.

Их было много, четверо против одной: все дружно стояли напротив в шеренгу и нескрываемо торжествовали.

– Спите здесь, я не собиралась вас отправлять домой, – вымолвила я как можно быстрее, понимая, что эти людишки способны на все.

Словно облитая из помойного ведра, молча вернулась в спальню и сели на кровать рядом с Дином, который на какое-то время забылся после морфина и тихо стонал. В темноте всмотрелась в любимый облик: “Хорошо, что ты ничего не слышал, мой дорогой, иначе бы получил разрыв сердца вместо твоей болезни”.

Сердце сжалось от несправедливости, стало безумно жаль мужа.

“Я пестовала, холила и лелеяла его, кормила с ложечки, умывала, меняла белье и туалет, возила на каталке, нянчилась и переворачивала, прошла с ним гору испытаний… За последние месяцы, особенно за последние дни, он стал мне, как дите. И сейчас эти твари пытаются забрать у меня дите?” – пронеслось в голове, и порыв жуткого негодования всколыхнул душу.

В спальню вошла моя дочь: все это время она была в ванной и не слышала произошедшего в доме разговора. Чтобы не разбудить Дина, она, приблизившись, шепотом спросила:

– Мама, они тебе что-то сказали? – Хоть и в темноте, но догадалась, что я подавлена больше, чем обычно.

В этот момент я подумала, оставить ли все, как есть, или рассказать дочери о нанесенных оскорблениях. Она осталась единственным близким человеком в этом новом мире, где муж не мог помочь, а я должна была принимать решения сама. И сделала выбор открыться.

– Только что Джо сказал, что я в этом доме никто, и если они захотят, то увезут Дина в недосягаемое место.

– Что-о? – Моя дочь возмутилась так, что с шепота перешла на громкую речь, забыв о Дине. – Правда? Не могу поверить!

– Я тоже не могу поверить.

– Как он посмел такое сказать? Он что, решил, что Дин уже умер?

Мне осталось развести руками, потому как дочь была права: по всему выходило, что Адамсы действовали так, словно Дин уже умер, а меня не было в его жизни.

Драка

Моя дочь люто возненавидела Коротышку и захотела высказать это в лицо. Ее нервы были расшатаны кривляниями Матильды, которая с утра пыталась вывести: демонстративно игнорировала ее присутствие, задевала плечом, а к концу дня начала поднимать голос на Ванессу.

Я слышала, как семейка начала стелить постели в гостиной и шумно разговаривать. Старшая продолжала дергано отворачиваться при появлении нас с дочерью и что-то вполголоса говорила сестре с парнем, которые прыскали от смеха.

– Хочешь, я пойду и выскажу этому мужику? Я спрошу, почему он оскорбил мою маму? – задала вопрос распаленная дочь, ей было обидно за меня. Спящий Дин продолжал тихо стонать на каждом выдохе.

– Не надо, доча. Я потом сама все скажу, но сейчас, из уважения к нашему Дину, не пойдем. Пусть эта ночь пройдет спокойно.

– Давай я просто пойду и выскажу, что он нехорошо поступил с тобой?

– Не хотелось бы затевать разборки в такой день.

– Я хочу сейчас сказать. Я пойду, мама. – И Ванесса вышла из комнаты.

Оставшись наедине с мужем, прямо в одежде прилегла рядом и уставилась в темную стену, переваривая то, что произошло.

Через 5 минут услышала громкий шум в доме: сотрясающие стуки, удары по стенам, грохот падающих предметов. Оторвала голову от кровати и прислушалась: так и есть, какое-то землетрясение, что даже стены ходуном ходили… Но почему оно такое странное, доносится из дальней комнаты?

Понадобилось еще 5 секунд, чтобы осознать, что случилось что-то из ряда вон выходящее! Потасовка? Откуда? Сознание не успело переварить сей факт, но материнский инстинкт моментально подсказал, что надо бежать к дочери, с ней что-то случилось!

Я буквально бросилась на шум, на ходу цепляя тапки: выбежала в коридор – никого! Откуда шум? В комнате Ванессы? Рванула туда и распахнула дверь.

Передо мной на кровати кубарем катались три человека: я видела, как в волосы Ванессы вцепилась Мэтти и рвала их изо всех сил, одновременно пытаясь достать ее ногами, Люси колотила сзади по спине. Моя дочь по очереди пинала и била кулаком по мордам их обеих, а между ними с криками и проклятиями катался бойфренд младшей дочери, пытаясь разнять дерущийся клубок. И над всей сворой стоял плавно размахивающий руками в воздухе, как дирижер в оркестре, Коротышка Джо: он не разнимал и не участвовал, он безмолвно наблюдал, изредка вставляя нечленораздельные междометия.

В ту секунду, когда забежала на порог комнаты, единственной мыслью была: “Они бьют мою дочь!” Не раздумывая, подлетела к кровати и начала оборонять ее от чужих ног и рук. Обе девицы быстро переключились на меня: полетели удары по голове и спине.

Не знаю, сколько прошло времени: я не чувствовала ни рук, ни ног, ни боли. Осознала происходящее, только когда Рону удалось всех остановить: он встал спиной к девицам, защищая их от нас. Распаленная Матильда продолжала махать тонкими кулачонками и успевала наносить новые удары, прячась за спину парня. Так ей удалось дотянуться до меня и ударить по голове каким-то предметом. За что она меня била, так никогда и не узнаю. В ответ я спокойно произнесла:

– Я тебя не трону, потому что ты дочь моего мужа.

В ответ обе девицы хором стали проклинать нас американскими бранными словами, смысл которых крутился вокруг “задницы”.

– Вы гребаные сучки, сучки, вы дерьмо собачье. Вы никто, вы живете в нашем доме бесплатно!

Почему-то то, что мы живем “бесплатно”, волновало их больше всего. Напрашивался логичный вопрос: неужели мы с Ванессой должны были платить моему мужу за проживание? В этом было все убогое мышление девиц.

– Убирайтесь из нашего дома, чтобы духу вашего здесь не было! – Старшая дочь, клон Кикиморы, была в своем репертуаре, чувствовалось, что ей нравились баталии и драки, она не в первый раз находилась в родной стихии.

– Сучки, дерьмо, гребаные сучки! Убирайтесь из нашего дома, чтобы духу вашего здесь не было! – вторила ей младшая сестра, которая, кроме этих слов, ничего больше сказать не могла.

– Я сейчас соберу всю свою родню и привезу сюда, они вас выгонят из дома! Убирайтесь подобру-поздорову! – орала во всю тонкую глотку хилая Матильда. Из-за мелкого роста она глядела снизу вверх и смешно раздувала ноздри. Ей хотелось казаться устрашающей, но выглядела, как разгневанный бычок или теленок, и считала, что страшна в гневе. – Я сюда еще приеду и оболью вас кислотой! – она кричала Ванессе, наклонив худое туловище вперед. Потом повернулась ко мне и, встав в 10 сантиметрах от лица, стала тыкать пальцем мне в глаз, едва не проткнув: – Я сожгу вас вместе с домом, когда будете спать, и тела закопаю в мусорной яме. Я расскажу о вас всем соседям и знакомым, напишу о вас в соцсетях, опозорю вас в газете, чтобы все знали, что вы за люди, и я вызову полицию, чтобы вас упекли в тюрьму. – Она продолжала список угроз, который был нескончаем. При этом каждое слово приправляла нецензурной бранью, которая на русском звучит вполне приемлемо: “они надерут вам задницы”, “уносите ваши задницы из дома”, “гребаные сучки”, “шлюхи”, “дерьмо собачье”. Младшая сестра подпевала ей, время от времени выкрикивая: “сучки”, “дерьмо”, “уносите задницы”.

При этом все вчетвером кричали мне:

– Угомони свою дочь!

Вероятно, они хотели, чтобы Ванесса стояла по стойке смирно, пока они будут пинать, бить и рвать ей волосы.

Все истошно орали, кроме нас с дочерью. Как можно более спокойным голосом я попыталась уладить разгоревшийся конфликт, но меня никто не слышал.

– Давайте все успокоимся, – умоляюще попросила я, сложив руки перед собой. – Ваш отец лежит при смерти, пожалуйста, ради него давайте все помиримся. Что вы творите? Дин не заслужил этого! Угомонитесь! Люси, Мэтти, пожалуйста!

– Нет! – визгливым голосом запищала клон Кики, – я никогда не угомонюсь! Я не успокоюсь, пока не уедете из этого дома! – при этом снова начала подаваться верхней частью тела вперед и смешно раздувать ноздри. Ее указательный палец, как рог у единорога, торчал кверху и маячил на уровне лица, что должно было действовать на нас устрашающе, а сама она пряталась за спиной Рона.

Как я упоминала ранее, Матильда становилась героически смелой только в присутствии семьи. Один только Джо стоял не при делах и, казалось, наслаждался процессом: скрестил руки на груди и оперся о стену, наблюдая со стороны.

– Я никогда вас не прощу! – завизжала младшая сестра, вторя за старшей. – Сейчас пойду и расскажу все папе! – пригрозила она, чему я не поверила. И Люси удалилась из комнаты.

– Но что случилось, можете мне объяснить? – Я пыталась соблюдать спокойствие и обратилась к единственному здравомыслящему человеку – бойфренду Люси.

– Она напала на нас, – ответил он, показывая глазами на Ванессу.

– Она напала? – повторила вопрос за ним. “Кто здесь мог напасть, так это только клон Кики”, – пронеслось в голове.

– Она полезла драться, – ответил он, встряхнув буйной шевелюрой черных волос, и указал на Ванессу.

– Это они напали на меня, четверо против одной, – оправдывалась моя дочь, стоя по правую руку от меня, – я просто защищалась.

Конечно же, мне нужно было выяснить, что на самом деле произошло, но в спокойной обстановке. С дочерью мы пообщались позже, когда остались наедине, и она мне рассказала следующую историю.

Услышав от меня про нанесенные оскорбления, дочь, желая заступиться за мать, вышла из спальни и пошла к Джо, который стоял в гостиной и разговаривал с девицами, расстилавшими постели.

– Джо, можно с тобой поговорить? – подойдя к нему, спросила она. Ванесса была напряжена, возможно, в ее голосе прозвучали нотки нервного напряжения.

– Да, что ты хотела? – оглянувшись, высокомерным тоном спросил мужчина и не двинулся с места.

– Можем отойти в другую комнату?

– Ну, хорошо. – Джо с неохотой двинулся за ней, медленно передвигая ногами. Ванесса повела его в компьютерную комнату в другом конце дома.

Зайдя, Джо оперся плечом о стену, выпятил живот, скрестил короткие руки на груди и снисходительно бросил:

– Ну, что ты хотела спросить?

– Ты оскорбил мою маму, – сходу начала дочь. – Ты разговаривал с ней, как с собакой, оскорбил и унизил.

Коротышка собирался что-то возразить, как в комнату ворвалась распаленная Люси:

– Не смей выяснять отношения! – громко предупредила она и всей массой большого тела стала угрожающе наступать на Ванессу. Выглядело так, будто она заступалась за Джо. – Не разводи тут базар на пустом месте!

– А иначе что? – спросила Ванесса.

– Не перечь мне! – в приказном тоне выкрикнула девица и вперилась в нее глазами. – И не смей подходить ко мне близко! – Сказав это, Люси сама стала надвигаться на Ванессу и больно тыкать ей пальцем в плечо и грудь. Ванесса отступила на несколько шагов.

В присутствии отчима Люси чувствовала уверенность и продолжала прижимать мою дочь к стене, выкрикивая одно и то же предложение, как дрессированный попугай:

– Не трожь меня! Попробуй только тронь, сука! – при этом “трогала” только она.

На пороге появились Рон и Матильда. Теперь их было четверо против одной.

– А у тебя нет отца! – выпалила младшая, ожидая, что это как-то заденет мою дочь. Это напомнило дразнилку в детском саду.

– У меня есть отец, он лежит в спальне, – спокойно ответила Ванесса.

– Он не твой отец! – хором заорали великовозрастные девицы, как будто боялись, что после слов Ванессы он перестал быть их отцом. – Он не твой отец, он наш!

– Он и мой тоже.

– Нет! Он никогда тебя не любил, он тебя всего лишь жалел! – снова хором завизжали женщины. Своим недалеким умом они считали, что так они больнее заденут чувства дочери, которая никогда не страдала по поводу отсутствия биологического родителя.

Тут встрял Коротышка, с любопытством наблюдавший за разворачивающимися событиями, он явно решил подлить масла в огонь:

– Так что ты там говорила-то? Ну-ка, повтори?! – обратился к моей дочери.

Взрослый мужчина решил раззадорить толпу молодых людей против девочки-школьницы. Вероятно, не хотел, чтобы пламя войны случайно угасло, и Ванесса вышла сухой из воды.

– Я говорила, что ты оскорбил мою маму. Что, разве неправда?

– Как я ее оскорбил, ну-ка повтори? – раззадоривал он.

– Потому что твоя мать гребаная сучка и дерьмо собачье! – перебила всех Матильда, решившая взять инициативу в свои руки. Они продолжили тыкать пальцами в Ванессу и прижимать ее к стене.

В присутствии Рона и Джо две сестры чувствовали себя безнаказанными. Почему я вдруг стала для них “гребаной сучкой”, мне никогда не узнать, но после их слов моя дочь оскорбилась еще больше и влепила пощечину младшей. Затем спокойным шагом направилась к себе в комнату.

Буквально следом, вдруг спохватившись и решив дать отпор, к Ванессе с бешеными глазами ворвалась старшая:

– Ах, ты мою сестру будешь бить? Сучка, дерьмо, задница! – С матами она принялась драться. Через минуту присоединилась младшая, за ней забежал ее парень, и последним, запыхавшись, но не отставая от стаи, примчался лицезреть сожитель бывшей.

Несмотря на то, что “бой” был неравным, моя дочь успела оставить кровавую царапину на лбу у клона Кикиморы. Эту царапину позже Матильда будет демонстрировать всем подряд, изображая жертву и рассказывая, насколько жестоко ее избили мать и дочь в ее же собственном доме. Ссадину она собиралась предъявить в полицейском участке… Но об этом позже.

Я приложила максимум усилий, чтобы помириться с истеричками: ради Дина, который лежал при смерти, была готова терпеть побои его чад, оскорбления, нападение на мою дочь, крики и маты в свой адрес, тыканье пальцем в лицо, унижения и омерзительное отношение… Терпела ради мужа и только ради этой ночи… По-видимому, я была единственной, кто хотел проводить мужа достойно: собственные дети кощунствовали над волей и чувствами умирающего отца; похоже, им было на него наплевать. Сердце сжималось от несправедливости.

– Вы можете объяснить, что случилось, почему вы подрались? – как можно спокойнее спросила я у стоящих передо мной молодых людей.

По всему выходило, что я была единственным взрослым и здравомыслящим человеком в доме. Был еще один, по прозвищу Коротышка, но он был основным зачинщиком скандала и драки.

– Почему бы вам не убраться в свою страну? – громким голосом закричала младшая, уставившись на нас с дочкой округленными от адреналина глазами. – Мы все равно вас отсюда выселим, убирайтесь подобру-поздорову. Мы сейчас позвоним бабушке и заставим ее выселить вас! Еще теткам и дядькам расскажем, какие вы сучки, – орала она, привыкшая всю жизнь “стучать” на кого бы то ни было, хотя являлась 19-летней взрослой женщиной, давно живущей с бойфрендом.

– А куда нам убираться? Мы здесь живем, Дин мой муж, он привез меня на свою родину, в свой дом. – Я действительно не понимала, как мнение каких-то там теток и дядек может повлиять на наше решение.

– Если бы наш отец знал, что вы сделали, он бы сам вас выгнал! – вопили две сумасшедшие. – Он вас впустил в дом только из жалости!

И только Коротышка продолжал стоять в сторонке и с упоением лицезреть баттл, не встревая и не примиряя никого. Он сложил руки на груди крестом.

– Я сейчас позвоню в полицию, – закричала клон Кики, – какой там номер? – громко начала интересоваться у Рона, чтобы устрашить нас с дочерью. При этом усиленно копошилась в телефоне и что-то, якобы, искала.

– Успокойся, не надо никуда звонить, – спокойным тоном сказал ей парень Люсильды. Один только Рон был трезвомыслящим в этой компании.

– Пусть сейчас приедут полицейские и заберут этих двух сук, – кричала она, делая вид, что вырывается из рук Рона.

В общем, удалось помириться с младшей дочерью и ее парнем, я даже усилием воли заставила себя попросить у них прощения за бардак, случившийся в доме, хотя не была виновата: мне хотелось всего лишь одного – чтобы пощадили Дина. И только старшая клоунесса продолжала вопить и раздувать ноздри:

– Не приближайтесь ко мне никогда! Я натравлю на вас всех друзей и соседей, расскажу бабушкам, дедушкам, прабабушкам и прадедушкам, теткам, дядькам, их кузинам и кузенам. – Список продолжался до бесконечности, однако одного не могла понять – каким образом эти люди повлияют на мою жизнь и мое “поведение”?

Через некоторое время помирившиеся со мной Люси и Рон подошли предложить:

– Мы сейчас увезем отсюда Матильду, потому что она в бешенстве и хочет еще драки.

– Ночуйте здесь, вы же хотели остаться.

– Мэтти никак не успокоится, она не хочет здесь оставаться. Поэтому мы уедем домой и увезем ее, а завтра с утра вернемся.

– Хорошо. Если вдруг Дин почувствует хуже, я вам сразу позвоню, – пообещала я.

Не помню, сколько прошло времени, но шайка-лейка удалилась на улицу, где продолжила бурные дебаты по поводу нас: больше всех истошно орала клон Кики, выкрикивая угрозы и проклятия в сторону дома, где закрылись мы с Ванессой. Все ее пожелания крутились вокруг: убить-избить-выгнать сейчас или подождать до смерти отца и убить-избить-выгнать потом. А Люси и Рон пытались ее успокоить, как пьяного, разбушевавшегося мужчину.

Через 30 минут я увидела в окно, как Адамсы отъехали от дома – обе дочери на двух машинах и Джо Джонсон на своей.

Как только семейка испарилась, в доме необычайно стихло, как после оглушительного урагана. Я вошла в спальню: мой любимый тихо спал. Как бы я ни старалась оградить его от невзгод и лишних переживаний, они все равно настигли: дебелая 19-летняя дочь все испортила.

Когда часом ранее она заявила, что пойдет жаловаться отцу, я, разумеется, не поверила и решила, что это злая шутка: не может дочь быть настолько безжалостной к отцу и своими руками его добить. Но правда оказалась жестокой: Люси не шутила и действительно пошла к умирающему отцу жаловаться на меня и Ванессу. Она не пожалела его даже перед смертью и, когда мы с ней помирились, победоносно заявила:

– Я только что пожаловалась на вас отцу! – Ее распирала гордость от ее поступка.

– Как?! – наверное, в моих глазах отразился ужас, настолько это прозвучало нелепо и сюрреалистично. – Неужели ты сделала это?

– Да, – и задрала нос кверху. Было видно, что она довольна собой.

– И он тебе смог ответить? – в ужасе спросила я, знавшая, что муж уже не мог ни на что реагировать.

– Он выслушал и отвернулся, – сказала младшая.

Я представила, какой удар получил мой бедный муж перед смертью: он всегда страдал всех больше. “Бедный ты мой, прости, что с тобой так обошлись твои родные кровинушки”, – промелькнула единственная мысль в эту минуту.

Видимо, привыкшая думать только о себе и никогда о чувствах отца, эгоистичная девица даже не понимала, что причиняет огромную боль отцу. Впрочем, ей, ее мамаше и старшей неадекватной сестре было наплевать: от них он получал удары судьбы всю жизнь, от них же получил последний удар, находясь на смертном одре.

– Как ты, мой сладенький? – спросила вполголоса мужа, когда он застонал в темноте. Наклонилась к лицу и поцеловала в щеку. Стоны усилились – пора было давать обезболивающее под язык. – Открой рот, мой милый. – В ответ муж послушно разинул рот, как птенец, – и я влила два кубика морфина. Это позволило ему на ближайшие полчаса вновь забыться сном.

Моя дочь забаррикадировала дверь своей комнаты изнутри, решив, что сумасшедшая Матильда снова ворвется в дом: угрозы “оболью кислотой”, “сожгу”, “убью”, “позову людей расправиться с вами” глубоко запали в душу и вызвали стресс, избавляться от которого в ближайшем будущем пришлось с помощью психолога. Кое-как мне удалось уговорить ее расслабиться и поспать.

Хоть мы и остались одни, было ощущение размазанной по стенам грязи и вылитых по углам помоев, но дышать без стаи стало намного легче. Мы остались втроем, как в старые добрые времена: Дин, я и Ванесса, а Дин оставался всецело моим – его не надо было делить со сворой шумных, агрессивных гиен.

В конце концов, я расслабилась и облегченно присела на кровать, когда неожиданно услышала вибрацию стоявшего на беззвучке телефона.

“Кто бы это мог быть в столь поздний час?” – удивилась я и взяла в руки трубку. На экране вырисовалось оповещение: “У вас 7 пропущенных вызовов от Кики Адамс”. Женщина не знала мой номер, но нашла через “Фейсбук” и звонила оттуда.

“Вот это да… – снова обдало холодом. – А ей что надо?” И в ответ на мой мысленный вопрос последовало сообщение: “Срочно ответь на мой звонок, тварь!”

Затем на экране снова высветился входящий звонок, которых в сумме набралось больше 10. Завершило звонки новое входящее сообщение от Кики: “Я сейчас же звоню в полицейский участок и пишу заявление на твою дочь!”

“Этого мне еще не хватало, – судорожная мысль пронеслась в голове. – Боже мой! Это из-за той царапинки, что Ванесса оставила на лбу у Мэтти? Неужели она побежала рассказывать и показывать матери? А мать встала на один уровень с моей дочкой-школьницей?!” – Внутри все опустилось.

Я представила, как утром или прямо сейчас к нам заявятся копы и арестуют дочь, посадят в полицейскую машину и увезут в наручниках, и почувствовала, что на голове зашевелились волосы: такого не могло присниться и в самом кошмарном сне.

До меня с шокирующей ясностью начало доходить, насколько Адамсы страшные люди, они были способны на все: без малейшего сожаления упекли бы меня или моего ребенка за решетку и потирали бы руки от счастья, смеялись и забавлялись при виде нашего несчастья.

Затравленные, избитые, униженные, беспомощные, бессильные от свалившегося горя и стечения сопутствующих обстоятельств, мы были одни против своры злобных, ненавистных собак, словно сорвавшихся с цепи. И я запаниковала, что не смогу защитить ребенка, отчего стало еще жутче.

За то короткое время, прошедшее со звонка бывшей, ко мне пришло еще одно чудовищное осознание: семейка Адамс не изменила ко мне отношение резко, в один день, такими они были всегда, только муж прикрывал нас своей широкой спиной все это время. Но больше он не мог встать и защитить – и испражнения Адамсов потекли к нам.

В темноте комнаты взглянула на силуэт мужа, лежащий на кровати: “Знал бы ты, мой любимый, на что ты нас обрекаешь, в каком логове ты нас оставляешь”.

В этот момент на душе стало невыносимо мрачно, и чувство бесконечного горя и безысходности поглотило душу: “Как же мы теперь будем жить, любимый? Как нам жить без тебя, дорогой? Твоя семейка не оставит нас в покое, пока не уничтожит, они даже не пощадят моего ребенка, если захотят. Если они способны на такое, пока ты жив, то мне страшно представить, на что они будут способны без тебя”.

Я схватилась за голову, сидя на кровати, и согнулась в три погибели: обреченность, отчаяние, трагедия – все перемешалось в сознании и в душе.

“Нет, дочери я не расскажу о звонках от Кики, не буду ее пугать, – решила я. – Мало того, что две великовозрастные девицы застращали ее, а теперь их ненормальная мамаша собирается упечь за решетку. Дочь моя и так натерпелась, испытала ужас всей ее жизни, а теперь еще угрозы от Кикиморы? Не знаю, как перенесет еще один удар. А ты, мой любимый, уже не поднимешься, и все теперь расхлебывать мне одной”.

Хоть муж еще лежал живой, но его уже не было в мыслях о будущем, я видела себя одну, и рядом – единственного родного человечка – дочь.

Огромное чувство безысходности заполнило все тело с головы до ног, и на секунду пришла мысль, что я не справлюсь, не выстою. Что-то тягучее, скользкое и холодное засосало под ложечкой – то был страх неизбежности перед мрачным будущим. Я начала понимать, на что способна бывшая жена Дина, и вспомнила его рассказы об угрозах и шантаже, которые она применяла к нему, когда узнала про нашу переписку, как она грозилась заявить на него в полицию, посадить в тюрьму, что причину она выдумает – и ей поверят. И теперь на месте Дина оказалась я.

Звонки и сообщения от Кики прекратились, но теперь я не могла думать ни о чем другом: “Как же нам теперь быть? Если сейчас заявится полиция, что я им скажу? Естественно, я поеду с дочерью в участок и не оставлю одну. Если она была несовершеннолетней, тогда они не посмели бы ее арестовать, но ей уже исполнилось 18, к сожалению, это может стать проблемой”, – думала я и старалась придумать оправдания ребенку на случай ареста.

Глава 9. День смерти

Смерть

Вдруг Дин сильно застонал…

– Как ты себя чувствуешь, любимый? – Я наклонилась. – Снова болит?

– Ммм… – протяжно стонал муж. Стоны становились громче.

– Сейчас, дорогой, потерпи немножко, сейчас закапаю тебе обезболивающего под язык, только потерпи. – Я быстро начала набирать лекарство в шприц, лежащий рядом, на тумбочке у кровати, приговаривая успокаивающие слова. Муж слышал мой голос, но я не знала, доходит ли их смысл до него. – Ты только потерпи, мой дорогой, сейчас все пройдет. Открой рот… Вот молодец, какой ты у меня умничка. – Я погладила мужа по щеке, когда он сморщился от неприятного вкуса, наклонилась, поцеловала в щеки, в лоб. Как бы ни был физически непригляден в этот момент, для меня он оставался самым прекрасным, самым любимым и родным человеком.

У меня не было слез, они были выплаканы за три предшествующих месяца. Единственным желанием было – чтобы поскорее закончились страдания мужа. Я прикоснулась к его поседевшей за три месяца голове, родным рукам и исхудавшему вполовину лицу. Он чувствовал прикосновения, и я была убеждена, они помогают ему немного отвлечься от боли.

– Ты лучший мужчина на свете. Ты знаешь об этом? – Вполголоса проговорила я, сидя на краю кровати и гладя мужа. – Ты единственный в моей жизни, кто был настоящим мужчиной с большой буквы. Ты любовь всей моей жизни, о лучшем я и не мечтала. Да ты и так знаешь, дорогой, я же не скрывала. – Я сказала ему последние слова, которые останутся в его сознании, когда будет уходить в иной мир, и продолжила гладить по впалым щекам: – Ты мой любимый, мой самый дорогой мужчина на свете, ты мой бриллиант, один на миллион, я так сильно тебя люблю!

Хотелось успеть сказать как можно больше слов любви и нежности, хотелось дать знать, что я благодарна за каждую минуту, проведенную с ним. И чтобы, уходя, он чувствовал, что он не один: я с ним – и буду рядом до последней секунды.

А муж все стонал и стонал, морфин уже не действовал, боль оказалась сильнее. С каждой минутой стон становился протяжнее и громче. Я знала, что он уходит…

Еще через 10 минут муж хрипло и тяжело задышал.

– Дорогой, ты меня слышишь? – погладила по плечу, но муж не отреагировал. Он запрокинул голову на подушке и глубоко задышал, издавая хрипы.

Я посидела рядом еще 5 минут – он все так же хрипел. Вдруг мне очень сильно захотелось прилечь рядом: давно не было так тихо и спокойно, а монотонное дыхание мужа просто убаюкивало… веки тяжело набухли… глаза сами сомкнулись…

Я медленно, в одежде, повалилась без чувств сбоку от мужа и… унеслась куда-то в небеса. “Какое же блаженство…” – засыпая, успела подумать краешком сознания.

Вдруг что-то выдернуло меня из забыться: я резко села в кровати, глядя в черноту ночи за окном, не понимая, что со мной случилось. “О боже! – была первая мысль, до смерти испугавшая меня. – Почему я уснула? А как же муж? Сколько я спала?”

Я в ужасе резко повернула в темноте голову к супругу:

– Дорогой?! – молчание. – Ты меня слышишь? – тряхнула за плечо. Муж не шевелился. Он лежал ровно на спине, глаза закрыты, лицо выражало умиротворение. – Дорогой?! Дин! Ты меня слышишь?

“Что же это? Неужели он умер? Но сколько я спала? – я глянула на часы: времени было 5.00 утра. – Получается, я спала около 10 минут, но 10 минут назад он был жив, тогда может быть, сейчас он просто спит”.

Тело было теплым. Я начала лихорадочно соображать, что должна сделать: поднесла трясущиеся пальцы рук к яремной вене на шее и начала прощупывать пульс. “Вроде, пульс бьется, – подумала я, отчетливо ощущая ритмичную пульсацию, и засомневалась. – Или это пульсация в кончиках моих пальцев? – Я не знала, стучит ли мое сердце или сердце Дина под пальцами. Потрогала пульс на запястье – тоже ощутила какое-то подкожное движение. – Но стоп, а вдруг это мое сердце так громко стучит?” – Я снова попробовала прощупать пульс на шее – и снова ощутила, как вена бьется под пальцами. Меня бросило в дрожь, руки от волнения перестали слушаться.

“Почему я ничего не могу прощупать? Почему я не могу определить, жив ли мой любимый?” – Недоумение, злость на себя, сильное напряжение и шок накрыли с головой.

“Надо ли сейчас звонить Люсильде? Видимо, да. Вполне возможно, что Дин уже мертв”. – Я собралась с духом и набрала ее номер.

– Алло, Люси? – пришлось подождать. Поняла, что все спят.

– Да, – через минуту тревожно ответила она.

– Мне кажется, он не дышит, – дрожащим голосом произнесла я. Меня окутал страх перед неизвестностью и жестокой реальностью бытия.

– Ах, – издала она протяжный вдох, – мы сейчас приедем.

Я положила трубку и начала соображать, что должна делать. Сейчас снова предстояло иметь дело с драматичной семьей Адамсов, которые с проклятиями и угрозами уехали из этого дома 5 часов назад.

Я подбежала к лежащему неподвижно мужу и снова начала прощупывать пульс – вдруг все-таки ошиблась, но ничего не могла определить: под пальцами все так же пульсировало. “Неужели это все-таки мое сердце стучит в висках? – не понимала я. – Надо разбудить Ванессу до их приезда”, – пронеслось в голове. Буквально бегом ворвалась в ее комнату:

– Доча, кажется, Дин умер!

– Ах, – протянула дочь, она проснулась сразу. В ее голосе послышался ужас.

– Им я уже позвонила, должны сейчас приехать.

Дочь быстро оделась и присоединилась ко мне в спальне. Она подошла и долгим взглядом посмотрела на отца.

– Мне кажется, он мертв, – единственное, что произнесла. У нее тоже не было слез, только сильный стресс и шок от недавно навалившихся событий отражался в глазах, под которыми отпечатались темные круги.

Она со страхом подняла на меня взгляд, говоривший: “Как же теперь мы будем жить без нашего Дина?”

Мы уже точно знали, что он мертв.

Семейка Адамс

Через 10 минут нагрянули родственнички. Мы с Ванессой стояли над телом Дина в спальне, приготовившись к новым неприятностям. Первой забежала младшая дочь.

– Дэ-эд? – подойдя к нему и разглядывая лицо, окликнула она. – Дэ-эд? – повторила еще громче, затем потрясла за плечо – Дин не шевелился. – Дэ-эд! – закричала дочь и с воплями бросилась вон из комнаты.

Я слышала, как она, визжа, начала что-то бурно рассказывать собравшимся в гостиной членам семьи. Через полминуты в комнату ворвалась старшая. Не добежав до отца, внезапно остановилась в метре и начала испепелять Ванессу полным театрального гнева взором: глаза выпучены, ноздри раздуты, кулачки сжаты, под мышками “арбузы”. Она долго пыталась пронзить Ванессу взглядом и только через полминуты обратила внимание на отца.

– Дэ-эд? – начала она тонким голосом. – Дэ-эд? – произнесла громче и плаксивее. Поняв, что не откликается, с воплями выскочила из спальни и присоединилась к семье, где вместе с младшей сестрой начала бранить и проклинать нас на все лады.

– Сучки гребаные, сучки, сучки… – только и слышалось из гостиной их пищание. – Мы хотели быть с ним ночью, а они нам не дали… Сучки, сучки… – плакали они.

С ними приехали бывшая жена, ее сожитель и кучерявый парень. Все вместе стояли в гостиной и истошно вопили, рыдания шли вперемешку с матами. В спальне оставались мы одни: я, дочь и тело Дина.

Через некоторое время, на фоне общего гомона в доме, в спальню вошел Рон. Все это время он старался придерживаться нейтралитета по отношению к нам, мне он нравился. Он подошел к Дину и, спрятав лицо в сгибе локтя и скрывая мокрые глаза за буйной шевелюрой кучерявых волос, затряс плечами: при жизни мужа у них были теплые отношения, муж любил его, как родного сына, и хорошо относился. Затем Рон приблизился к нам.

– Вы не могли бы выйти из комнаты? – спросил он несмело, вытирая глаза рукавом красной клетчатой рубашки. Ему было неловко говорить о таких вещах. – Меня попросили вам сказать, чтобы вы вышли из комнаты.

– Кто попросил? И зачем нам выходить? – спросила я и уставилась на парня уставшими глазами.

– Его семья хочет зайти сюда попрощаться. Они не хотят вас видеть. Здесь будет присутствовать только семья Дина, остальные должны выйти. – Сказав это, парень отвел намокшие глаза в сторону.

– А куда мы должны пойти? – поинтересовалась у молодого человека. Меня даже не удивило циничное условие дочерей, я была готова ко всему. Выйти из комнаты – меньшее, что от семейки можно было ожидать в отсутствие Дина.

– Идите в комнату Ванессы, – передал он приказ дочерей.

Мы с дочерью повиновались “хозяевам” дома: меньше всего хотелось новой драки, тем более, было слышно по выкрикам старшей, что она судорожно искала повода, чтобы вцепиться в Ванессу. Мне хотелось только одного – тихо и с достоинством проводить мужа.

Мы с дочерью молча зашли в ее комнату и сели на кровать. В коридоре закопошилась толпа людей: они прошли мимо и зашли в мою с Дином спальню, громко захлопнув дверь, затем щелкнули изнутри замком, дав понять, что чужим там не место.

К “семье” моего мужа, кроме обеих дочерей, причислили себя бывшая жена, коротконогий Джо и бойфренд Люсильды. А мы с дочерью внезапно оказались для Дина чужими.

Я не испытывала досаду от того, что не с мужем в эти минуты. Проведя с ним достаточно дней и ночей с самого первого дня до последнего вздоха, теперь сидела с чувством исполненного долга и знала, что выполнила свою задачу на отлично. Я знала, что хоть и не в спальне сейчас, но он все прекрасно видит и понимает, он знает, что я с ним, – и никакая свора собак или гадюшник пресмыкающихся не в силах порвать эту связь.

На ум приходили молитвы: “Господи, благодарю тебя за все испытания, что ты нам послал, благодарю за силы, которые давал мне в конце пути, благодарю за то, что помог мне справиться с тяжелыми невзгодами, и я прошла их с честью и достоинством.

Мой милый, мой любимый! Прости своих детей, они не видят дальше носа и кощунствуют прямо над твоим телом, прости их за глупые поступки, ибо верю, что по молодости и глупости не ведают, что творят. Прости, что сотворили такое после твоей смерти, прости за тот бардак, который произошел в день твоей смерти, прости, что твоя дочь была безжалостной к тебе и жаловалась умирающему, думая только о себе. Прости, что произошла такая ситуация, ты не заслужил всего этого. Прости, мой милый, мне очень жаль”.

Я потеряла счет времени, но думаю, прошло не меньше двух часов. Семейка вызвала на дом похоронную службу, а мы с дочерью продолжили сидели в ее спальне, не смея выйти. По дому гуляло большое количество народа: кто они были, не знаю.

Приехала свекровь – ее, слава богу, впустили в спальню попрощаться с сыном. Когда Мелани появилась на пороге комнаты Ванессы, она всем сердцем посочувствовала нам и захотела поддержать. Нутром она почуяла, что что-то недоброе произошло между нами и семейкой, и знала, на что способны бывшая невестка и собственные внучки.

Увидев свекровь на пороге комнаты, слезы покатились из моих глаз: я поняла, что она осталась единственным связующим звеном между мной и мужем.

Мелани всегда поддерживала наш союз, любила и уважала меня как человека и невестку, гордилась Ванессой, новой внучкой, возила ее в церковь играть на пианино перед прихожанами, была рада новому счастью сына со мной. И теперь она стояла на пороге комнаты, все такая же маленькая, хрупкая, в джинсовой кепочке, с седыми короткими волосами, и напомнила всю нашу жизнь с Дином. Я поднялась и крепко обняла свекровь, мы обе заплакали.

С внучками и бывшей невесткой она никогда не чувствовала себя комфортно, ей было гораздо приятнее находиться с нами. Она осталась в комнате на долгое время и вышла перед самым выносом.

Старшая дочь Кикиморы все утро пыталась преследовать мою дочь: когда Ванесса выходила из комнаты в туалет, та ходила за ней по пятам, караулила у двери. Ей не терпелось начать новую драку или потасовку. Все это она делала при поддержке сумасшедшей матери, которая сидела в нашей с Дином спальне и одобряла каждый шаг дочери, поднимая большой палец вверх. И это происходило прямо над телом мужа. Бедный мой Дин, прости меня за них.

Сколько прошло часов, я не знала, но неожиданно в дверь снова постучали. Это был Джо Джонсон.

– Хотите попрощаться с Дином? – спросил он, неожиданно проявив заботу. Я даже ощутила к нему благодарность. – Его забирают, ты еще успеешь.

Моментально освободившись из заточения, я в сопровождении ребенка направилась в спальню: там стояли Кики, старшая дочь и двое людей в черном. При виде нас две Кикиморы снова решили показать спектакль, даже в такую минуту не забывая играть роль. Краснолицая мамаша начала конвульсивно, по-петушьи выпирать увесистую грудь вперед, растопырив подмышки, и делать шаг в мою сторону, что, по-видимому, означало, что вызывает меня на поединок. В это время ее дочь играла роль удерживателя и обнимала мать за талию, приговаривая:

– Ну, ничего, ничего, мамулечка, мы им скоро покажем. Они у нас еще попляшут.

О спектакле позже рассказала Ванесса, в силу того что я не смотрела в сторону двух клоунесс: кроме мужа, меня никто не интересовал.

Мать и дочь, вероятно, рассчитывали на ответные выпады, но были разочарованы моим спокойствием и презрением. Поняв, что нападки не возымели на меня действия, бывшая переключилась на Ванессу: насупила брови, раздула ноздри, строго поглядела ей в глаза и… показала палец. Какой это был палец – дочь утверждает, что указательный, угрожающий: “Смотри у меня!” Но я сомневаюсь. Изучив “великосветские” манеры Кики Адамс, могу смело предположить, что это мог быть и средний палец. И эту женщину я сама пригласила в дом.

Но я не жалела о том, что позвала ее проститься с Дином, картина дала ясное и четкое представление о семейке и то, в каком аду жил мой муж до знакомства со мной.

Работники похоронного дома стали задавать вопросы, обращаясь ко мне.

– Ваше имя? – спросили они.

– Таня Адамс. – Я смотрела в одну точку в полу и отвечала.

– Ваш номер телефона? – задали вопрос.

Я напрочь забыла свой номер. Как ни старалась, не могла озвучить, он вылетел из головы. Тут услышала, как две стервы потешаются надо мной, радостно переглядывались и подмигивая друг другу. Более кощунственной ситуации нельзя было придумать: дочь и бывшая жена стояли над телом покойного отца и бывшего мужа и радостно хихикали. Наконец, я вспомнила номер и продиктовала.

– Полное имя вашего мужа?

– Дин Дональд Адамс.

– Дата рождения? – спросили они. Только я собралась произнести, как Кики опередила меня:

– 1 июня 1972 года, – сказала она и победоносно взглянула на меня. Красное лицо (по всей видимости, после изрядного количества пива) выражало триумф.

– Номер социального страхования? – мужчина в черном задал вопрос, на который я не знала ответа. Но даже если знала, мне не дала бы ответить Кики, потому что и тут, перебивая, скороговоркой, наизусть продиктовала 9-значный номер. Затем гордо взглянула в мою сторону.

Я ни разу не посмотрела на клоунесс, стоявших в двух метрах, мне не было до них дела. Дочь рассказала позже, как задиристо поглядывала в мою сторону бывшая, желая показать или доказать, что истинной женой Дина была и остается она. Весь ее вид говорил: “Вот, выкуси, я знаю его номер страхования, а ты не знаешь!” При этом старшая дочь гордо обнимала мать за талию и тоже всем видом выражала: “Видела? Вот тебе! Моя мама знает социальный номер нашего отца, а ты не знаешь”. Обе женщины стояли, задрав подбородки кверху, они считали, что утерли мне нос, и от этого их лица самодовольно светились.

– Мне нужно взглянуть на удостоверение личности мистера Адамса, – попросил работник в черном.

В этот момент Матильда со знанием дела широко, нараспашку открыла мой гардероб с нижним бельем и засунула руку в мою дамскую сумочку. На виду у всех расстегнула ее и сходу достала черный кожаный кошелек мужа (который накануне я специально переложила к себе, чтобы не потерялся): было видно, что она точно знает, где он находится. Затем извлекла из сумки водительское удостоверение Дина и протянула человеку. У меня даже не возникло мысли сказать ей что-то, настолько они подавили нас морально. Получив удостоверение от мужчины обратно, она так же демонстративно, на глазах у людей, засунула его в бумажник Дина и небрежно закинула в шкаф, а не в мою сумку.

Своим заторможенным от стресса мозгом уже потом я поняла, что содержимое сумочки было изучено задолго до описываемого момента. Рядом с моим гардеробом все утро находились Кики и старшая дочь, что наводило на определенные мысли, о которых расскажу ниже.

Перед выносом тела я поцеловала мужа в обе щеки, в лоб и в губы.

– Я люблю тебя, мой дорогой, и всегда буду любить. Прощай, моя любовь, но не навсегда. Где-то там, я знаю, мы встретимся вновь. А пока иди с миром, любимый. – Я произнесла все это без слез, тихим голосом, когда наклонилась поцеловать мужа. Я знала, что он слышит.

Тело мужа накрыли синей брезентовой накидкой и переложили на каталку.

Заговор

Выйдя из спальни в гостиную, я заметила, что все вокруг начали шептаться и переглядываться. Больше всех старались Кикимора и ее дочери, попеременно подходя к разным кучкам людей и что-то горячо шипя им в уши. Я увидела Пола, который стоял среди посетителей. Но Кикимора, опережая меня, подбежала к нему и, задрав рот к уху, стала в чем-то уверять, искоса поглядывая в мою сторону.

По своей доверчивости и наивности я не могла предположить, что речь шла обо мне и моей “мерзкой” дочери. Ничего не подозревая, подошла к Полу: увидев меня, он поприветствовал и обнял.

–

Мы с вами потом переговорим, – подмигнул он. Было что-то многообещающее в его “потом переговорим”. В то же время ощутила радость, что хоть с кем-то могу поделиться ночным кошмаром. Он был одним из первых, кому я сообщила о смерти мужа.

–

Хорошо. Ты позвонишь? – спросила я.

–

Вас завтра свозить куда-нибудь? В магазин за продуктами поедете? – участливо предложил он.

Ему тоже не терпелось пообщаться с нами.

–

Да, было бы неплохо.

Было решено: завтра поедем с ним в город.

В этот момент люди в черном на каталке мимо нас провезли тело Дина, накрытое синим материалом. Пол опустил голову и тяжело выдохнул: он был хорошим другом мужа и потерял близкого человека. Он сильно переживал.

Тогда я еще не знала о всемирном заговоре и даже не догадывалась, что кому-то сдалась моя скромная персона, чтобы о ней так много судачили, а тем более о моей дочери-школьнице, но я ошибалась.

Мимо нас сновали “хозяева” дома: Кикимора, ее дочки, Коротышка и какие-то неизвестные люди: то ли дальние родственники, то ли соседи. Матильда несколько раз с грохотом открывала дверцу холодильника и рыскала в поисках еды: не найдя то, что искала, громко кидала крышки кастрюль обратно, демонстрируя вседозволенность. Ее младшая сестра вышла на улицу, чтобы первой встречать приезжающих и рассказывать “страшную правду”. Что это была за “правда”, нам поведал Пол, когда приехал за нами за следующее утро.

–

Так что у вас там случилось ночью? – поинтересовался он. Для него это была всего лишь прошлая ночь, а для меня прошлая жизнь.

–

Случился кошмар, какой не приснился бы ни в одном сне. Даже не знаю, как рассказать тебе про это… – начала я.

– Можешь не стесняться, говори. Я же знаю, что вы единственные достойные люди в этой семье, все остальные просто помойка.

– В общем, Ванесса подралась с этими двумя девицами: они вдвоем напали на нее, Рон защищал их, а Джо подначивал и подливал масла в огонь. Их было четверо, моя дочь – одна.

– Вот сволочи! – в сердцах заявил Пол, он был эмоционален, в нем кипели негодование и обида за несправедливость к памяти друга. – А этот Джо – неудачник с большой буквы. Он еще получит свое, вот увидишь. И что еще там было?

– Девицы угрожали моей дочери, особенно старшая: грозила облить кислотой, поджечь дом, подкупить людей убить нас, опозорить в соцсетях. Только не пойму, за что? – недоумевала я. – Они тебе сказали, за что хотят с нами расправиться?

– О да, – начал друг. – Меня на улице встретила Люсильда, чтобы сообщить “страшную новость”. С их слов, Ванесса напала и избила обеих сестер, а потом вы обе выгнали их из дома и не дали попрощаться с отцом. Она просила не приезжать к вам, не помогать ни в чем, устроить вам буллинг в соцсетях и в жизни. А потом, в доме, подбежала Кики и повторила слово в слово все то же, что и дочь.

Со слов Пола, а позже других друзей и знакомых, семейка вознамерилась создать нам с дочерью физическую, экономическую и психологическую блокаду. Так они планировали отделаться от неугодных матери и дочери: заморить голодом, морально подавить, сломить дух и напугать, применяя угрозы физической расправы. В таких условиях, по их соображениям, мы не должны были долго протянуть и сами исчезли бы с горизонта.

Обе дочери не поленились объехать всех соседей и подбежать к каждому гостю с чудовищно позорной просьбой:

– Пожалуйста, не помогайте этим двум, которые живут в нашем доме. Ничего для них не делайте, не возите никуда, не разговаривайте и не приезжайте к ним. Они преступницы, и мы хотим их наказать. – При этом сестры всем подряд показывали царапину на лбу старшей: – Вот, посмотрите, что они сделали.

Как реагировали на просьбы знакомые, осталось тайной, но наверняка что-то из ряда: “Ох, какой ужас! Не знала, что они на такое способны! Ай-ай-ай”.

Когда к Полу на улице подбежала Люсильда, она начала с этих же слов:

– Пожалуйста, не помогай и не приезжай к ним.

– Да? Серьезно? – поразился Пол. – А может быть, я сам решу, к кому ездить и кому помогать? – и он двинулся в сторону дома.

– Но они не заслужили помощи, – возразила она, идя рядом.

– А кто им тогда будет помогать, ты? – спросил в лоб друг, продолжая идти. В ответ Люси замолкла и после паузы сделала еще одну попытку.

– Но они преступницы. Если ты их повезешь куда-нибудь, ты будешь соучастником преступления, – заявила она на полном серьезе и остановилась позади Пола.

– Ха-ха-ха! – во всю глотку рассмеялся Пол, шокированный наглостью девицы. – Правда? Ха-ха-ха! Так смешно мне давно не было, – сказал он и направился в дом, оставив Люси с разинутым ртом, собравшуюся что-то сказать еще.

Войдя в дом, он увидел скопление народа: со всеми коротко поздоровался и заметил, как из толпы к нему прямой наводкой направляется бывшая. “А эта мымра что здесь делает?” – была первая мысль Пола при виде ее раскрасневшегося лица (Дон рассказывал, что она злоупотребляла пивом: похоже, в этот день она перебрала), и от неожиданности оторопел.

– Привет, Пол, – с ходу заявила она.

– Привет.

– Ты знаешь, что здесь произошло?

– А что здесь произошло?

– Эти две преступницы напали на моих дочерей, избили и выгнали из дома. – Она многозначительно взглянула на него, ожидая бурной реакции.

– Да что ты говоришь? – всплеснул руками Пол и ухмыльнулся: “Если кто и способен избить и выгнать из дома, так это только ты”.

– Ты не мог бы не помогать им? Мы хотим их наказать, – попыталась подступиться бывшая. Друг ничего не ответил и, увидев меня, идущую к нему, махнул рукой. Кикимора отошла восвояси.

Пол был один из тех, кто никогда не поменял бы своего мнения: он был свидетелем нашего с Дином счастливого брака, он лицезрел его злополучный, многострадальный брак с Кикиморой, полный нелюбви и предательств, он видел, как эгоистичные дочери потребительски относились к отцу при жизни, и он благодарил меня за счастье, которое я подарила Дину за короткие 6 лет – 2 года до женитьбы и 4 года брака. “Бог благословил его на встречу с тобой, ты была дарована богом и принесла много счастья, которого у Дина не было никогда”. – Это было его твердое мнение, которое выражал много раз.

После выноса тела родня и знакомые стали разъезжаться. Мне казалось, что прошел целый день и уже должен наступить вечер, но на часах было всего 8.00 утра. Последними, громко захлопнув входную стеклянную дверь, ушли Адамсы, а коротконогий упырь и тут вставил ничтожную, никому не нужную реплику:

– А теперь прощайте! Слава богу, я вас больше никогда не увижу! Не просите у нас помощи, не звоните и не пишите. У вас есть Мелани, вот и обращайтесь к ней. Гуд-бай!

Помахал нам ручкой и с видом триумфатора покинул дом. Только тогда он еще не знал, что вернется ровно через два часа, чтобы делить наследство и просить подписать нужные бумаги. Рано он сказал “последнее” слово.

Второе нашествие

Ровно через два часа Адамсы нагрянули вновь и вели себя тихо и сдержанно. Их пришествие я описала в самом начале произведения.

Коротышка не думал, что придется снова иметь с нами дело, но ради Кики обязан был довести его до конца.

Продумав хитрую стратегию по получению моей подписи, мымра тихо удалила свои угрозы с телефона, решив, что они не прочитаны мной (они ошибались: я все заскринила). Помню, как я удивилась, заметив исчезновение сообщений на экране телефона.

День смерти для дележа имущества был выбран не случайно: я находилась в самом уязвимом состоянии и была раздавлена морально и психологически, а физическое состояние было разбито бессонными ночами и уходом за лежачим супругом. На семейном совете Адамсы пришли к заключению, что именно в таком состоянии меня будет легче всего сломить и запугать. В итоге из дома бывшей жены ко мне направили делегацию в лице самых миролюбивых членов семьи: Люси и братца Луи, который был тих и немногословен, не участвовал в скандалах, держался особняком, никогда не приезжал к нам, не навещал мать, не встречался с семьей и братом. Во время приезда к нам стоял не у дел: только слушал и кивал. Рон, практически ставший членом семьи с 15 лет, неотступно следовал за Люси, куда бы она ни направлялась. В качестве “адвоката” был назначен Коротышка. Уговорами, а кое-где шантажом и запугиваниями, нужно было подвести меня к решению подписать все, что подсунут. Было похоже, что материальная сторона вопроса их заботила больше, нежели траур по отцу и брату.

Джонсону хитрости было не занимать, врать и обманывать он умел профессионально и, где надо, – театрально: в нужное время включал драматического актера и легко пускал слезу для произведения эффекта. Я, как вдова Дина, не представляла для него никакой проблемы. “Такую наивную дурочку я прессану и расколю в два счета”, – читалось на лице.

За время недолгого разговора он успел прибегнуть ко всем видам уловок и шантажа: “у Дина нет никакого наследства, а то, что есть, оно мизерное, не стоит мараться такой долей”, “у него куча долгов, иначе они упадут на тебя”, “у него неоплаченные медицинские счета, которые тебе придется выплачивать всю жизнь”, “у него нет завещания, а все, что есть в доме и во дворе, перейдет штату”.

Таким образом, Джо создавал иллюзию полного банкрота, чтобы мне не захотелось наследовать и брать на себя долги.

– Я ради вас стараюсь, – неоднократно повторял он, находясь за столом в гостиной и ударяя кулаком себя в грудь. – Вам так будет лучше. Я подготовлю документы, просто нужно будет подписать отказ от того маленького кусочка недвижимости, что у Дина был, и все, можете ехать, куда хотите. – Говоря это, Коротышка сделал ударение на слове “маленький”. – А мы тут сами распределим имущество, вам не нужно присутствовать. Так будет лучше для вас. – Он положил левую руку на сердце, посмотрел мне в лицо и, сощурив глаза, продолжил: – А я, так уж и быть, оплачу все расходы Дина и не повешу на тебя его долги. Но ты вправе выбирать сама: либо ты вступаешь в наследство, но учти, тебе достанутся только долги, либо ты отказываешься и благополучно уезжаешь к себе на родину, а я оплачу все счета, а их без малого полмиллиона. Я же для вас стараюсь, – Джо снова громко ударил себя в грудь.

“Почему ради маленького кусочка наследства такой сыр-бор? – подумала я. Было какое-то логическое несоответствие в том, что он говорил. – Если он такой маленький, зачем им так переживать из-за моей подписи?”

Братец Луи все это время молча слушал со стороны и, похоже, старался не встревать в дела: он ходил от стола на кухню и обратно, сверкая линзами светлых очков, и поглядывал на говорящего Коротышку. Я редко слышала его голос и не помнила, как он звучит.

Люсильда в это время находилась за столом и поддакивала каждому слову отчима. Рон сидел рядом с ней и молча слушал, опустив вихрастую голову.

– Ты должна знать, что нам предстоят расходы на похоронный дом, на одежду для покойного, на место на кладбище, на погребение и на некролог в газете, – торжественно приступил к следующей части разговора сожитель бывшей. – Но мы решили… – снова гордо назвав себя и Адамсов “мы”, – что и эти расходы возьмем на себя. А это, без малого, 12 тысяч долларов, а их у тебя все равно нет. А так как я очень щедр и великодушен, а Дин мне был как брат, – положил руку на сердце и задрал лицо к потолку, затем театрально утер несуществующую слезу, – то так уж и быть, я заплачу эти 12 тысяч.

Как уже помните из первой главы, я, удивившись небывалой щедрости чужого человека, задала вопрос Джонсону:

– Зачем ты это делаешь для нас?

Кроме излюбленного ответа “Дин мне был как брат”, Джонсон добавил:

– Я люблю этих девочек, как своих родных.

При этом он искоса поглядел в сторону Люсильды, которой польстил столь приятный комплимент от сожителя матери: она расплылась в улыбке. Джо понял, что добился цели, и продолжил:

– Я их просто обожаю. Они мне стали родными дочерьми, я на все готов ради них. – При этом снова закатил глаза к потолку и положил руку на сердце, сделав пятисекундную паузу. Произведя должный эффект на Люси, он продолжил: – Если бы не Люси, мы бы не были так добры к вам. Она настояла, чтобы мы не вешали на тебя долги Дина, чтобы не позорили вас в газетах, и чтобы мы сами оплатили похороны. А Матильда очень зла, она в ярости на вас и хотела бы, чтобы все счета перешли к тебе, и чтобы ты всю жизнь расплачивалась. Она просила выгнать вас сию же минуту из дома, но Люси так добра, она просила не наказывать вас строго.

– Спасибо, Люси. – Я была благодарна за великодушный поступок, забыв о том, что пару часов назад она останавливала всех подряд во дворе нашего дома и просила не помогать нам.

– Матильда еще просила не указывать ваши имена в некрологе, как будто вас никогда и не было в жизни Дина. Но я решил, что будет правильным указать ваши имена. Еще она не хотела бы, чтобы вы присутствовали на похоронах, она категорически против, чтобы вы там появлялись. Но я ее вразумил, так как я добрый человек, что нужно все сделать по-человечески: ты жена и ты должна там быть. Хотим мы этого или не хотим, но ты его жена, – с сожалением выдохнул он, – поэтому мы все сделаем по закону.

И раза три за эти пару часов Коротышка поинтересовался, когда же мы с дочерью уберемся из дома, – он выполнял просьбу Матильды и Кикиморы. Сказав все, что хотели, Адамсы засобирались домой.

– Ах да, – заключил Джо, выходя, – в церкви на церемонии прощания, когда будет служба по Дину, вы с Ванессой будете сидеть отдельно от всей семьи, на другой половине зала. Так захотели его дочери, а их слово для меня закон, – произнес он, и, включив актера драмтеатра, выдохнул и низко склонил голову, подчиняясь воле дочерей Кики.

Из их слов выходило, что в доме бывшей жены перед вторым пришествием Адамсов больше всех орала клон Кики – ее старшая дочь:

– Не надо за них платить, пусть всю жизнь расплачиваются за долги и медицинские расходы, так им и надо. Пусть убираются из нашего дома завтра куда глаза глядят. Не надо помещать их имена в некролог, там укажем только наши имена, только мы его семья. Пусть она оплачивает похороны, не надо за нее платить, и неважно, сможет ли она оплатить, пусть расплачивается всю жизнь. И чтобы духу их не было на похоронах! Будем только мы и наша семья! И выгоните их из дома!

– Нет, ты погорячилась, остынь, Мэтти, – успокаивал Джо. – Мы не можем так поступить, а что люди скажут? Хотим мы этого или нет, но она была его женой. Все же видели, что он был женат на ней, будут спрашивать. Мы будем выглядеть злодеями в их глазах, надо сделать все по чести. И в некролог их надо вписать по той же причине. Я спрошу их, когда они покинут дом, не беспокойся. Зато попросим, чтобы в церкви их посадили отдельно от нас.

– Нам нужна ее подпись, – кричала в свою очередь Кикимора, преследуя свою цель, – поэтому с ней сейчас нужно подобрее. Пусть сначала подпишет отказ от наследства, а потом их выгоним. Я удалю свои угрозы с телефона, а вы сейчас же езжайте к ней и, кровь из носа, сделайте все, чтобы подписала документы.

– Давайте сами оплатим похороны, – встряла Люси. – Если она оплатит, то ей придется выбирать и гроб, и одежду, и место на кладбище, и текст некролога она должна сочинять. А зачем нам с ней встречаться и возить на машине, лучше уж мы сами все выберем.

– И это верно. Мы же не хотим, чтобы она выбирала гроб и одежду и сочиняла текст некролога? – подытожил Джо. – И у нее нет таких денег, а Похоронному дому уже нужно оплатить сегодня-завтра. Лучше уж мы оплатим, зато сами будем решать, где хоронить и в чем.

На том и порешили.

Забегая вперед, скажу, что все, что втирал Коротышка про несметные долги и мизерный кусочек земли мужа, было наглой ложью. Он придерживался плана, разработанного в доме бывшей, по объегориванию глупой овечки-вдовы.

Кража

Когда семейка через пару часов испарилась из дома, стало, как всегда, легче дышать. Как бы нам с дочерью ни было морально тяжело, но с ними было в тысячу раз хуже. В доме стояла физическая и энергетическая грязь, воздух был пропитан проклятиями и чертыханиями ведьм.

Мы остались с дочерью вдвоем, нашего Дина не было с нами. Но впервые за несколько адских дней, которые показались годом пыток, почувствовали моральную свободу: рядом не было Адамсов. По своей сути, это вампиры и кровососы, змеиное кодло, или серпентарий, говоря научно. В их присутствии отнимались жизненные силы, и мир виделся в серых красках, без них все оживало и начинало цвести.

Мы прибрались в доме и решили расслабиться – наконец, смогли присесть и отдохнуть. Я потеряла счет времени: казалось, что прошло два дня после смерти мужа. Но нет, было всего лишь утро того же дня.

Вдруг ко мне пришла мысль: я ведь даже не оплакала мужа и не думала о нем последние часы. Но как такое возможно?

Начала воссоздавать в памяти все произошедшее с нами за последние сутки и пришла к выводу, что мне даже не дали времени и возможности подумать об ушедшем муже.

Неожиданно за окном появилась чья-то светлая легковая машина и заехала во двор, что было неудивительно: все приезжали проститься с Дином. Из машины вышли две незнакомые женщины.

– Здравствуйте! – сказали они, с любопытством глядя на меня сквозь очки, обе были в годах.

– Здравствуйте!

– Здесь дом покойного Дина Адамса?

– Да, здесь.

– А где проходят поминки? – с неподдельным изумлением спросили они.

Вопрос застал меня врасплох. “Какие поминки? Почему я не знаю о них? – удивленно подумала я. – Здесь что, бывают поминки?”

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, в доме бывшей жены. – Мое лицо, полагаю, выражало растерянность.

На лицах дам прочиталось еще большее изумление, которое они безуспешно пытались скрыть: они вперились мне в глаза и какое-то время молчали, не понимая, шучу ли я.

– А вы его жена? – осторожно поинтересовалась та, что стояла дальше.

– Да, жена.

– А где дом бывшей жены, не подскажете? – спросила та, что ближе, и переступила с ноги на ногу.

– Надо ехать в город Лейтон, – ответила я. Местные люди хорошо знали близлежащие городки и деревушки.

Дамы любезно попрощались и уехали искать дом бывшей жены. Еще через какое-то время приехал мужчина на темно-синем пикапе: спросил про поминки и тоже чрезвычайно удивился, не застав народа. Мы всех отправляли в Лейтон-сити.

Наконец, когда на горизонте не было ни одного автомобиля, зашла в спальню, где совсем недавно лежал муж и которого больше не было. Села на кровать. В первый раз за весь день, который длился вечность, перевела дыхание. В этой же спальне семейка Адамс во главе с Кикиморой несколько часов назад глумилась над волей покойного и вершила заговор против его вдовы с ребенком. Они же на глазах у меня и моей дочери залезли в мою сумку и обшарили, выказывая вседозволенность и безнаказанность.

“А не проверить ли мне сумки на всякий случай?” – решила я и подошла к шкафу с вещами, где копалась старшая дочь: слава богу, кошелек на месте. Но стоп! Где же черный бумажник моего мужа? Я помнила, что еще в больнице положила его в свою сумочку, а Матильда достала его у всех на глазах и извлекла удостоверение личности Дина. Но положила ли она его обратно? У нас же на глазах она кинула его на полку, но не засунула в сумку. Следовательно, он должен лежать на полке. Тогда где же он?

У меня похолодело внутри: в бумажнике были документы Дина и банковская карта от нашего совместного счета. Я лихорадочно начала шарить по всему шкафу, решив, что портмоне могло скатиться или провалиться между вещей, но его нигде не было. Полезла в гардероб Дина: фу, слава богу, черный кожаный бумажник лежал на полке. Открыла: но что это, где же водительские права и банковская карта, которые всегда торчали из кармашков?

Через минуту пронзила ужасная мысль: а ведь именно у этого шкафа стояли Матильда и Кикимора. Значит, при нас они положили кошелек на место, а без нас, замкнувшись изнутри, творили беззаконие, и это все над телом Дина?

Еще один удар! Снова обдало ледяной водой. Если сейчас они снимут деньги со счета, нам с дочерью не на что будет жить, а ПИН-код от карты мужа старшая дочь знала наизусть, так как Дин никогда не скрывал его от дочерей.

Я узнала почерк Кикиморы: именно таким методом после развода с Дином она обчистила его банковские счета и сняла всю наличку с кредитных карт, а он не стал заявлять в полицию, пощадив имя дочерей. И именно так они поступили со мной сейчас.

Чувство страшного негодования накрыло меня: “Мало того, что она разрушила жизнь моего мужа, теперь взялась за мою? Но есть на свете карма, никто от нее не уходил. Бедный мой муж, как же ты пострадал от нее! Прости меня, мне так жаль”.

Я буквально вбежала в компьютерную комнату и на сайте банка заблокировала карту мужа: к счастью, Адамсы не успели запустить грязные ручки в наш банковский счет и ничего не сняли. Представила их разочарованные лица, когда обнаружат это у банкомата, и почувствовала злорадство.

При этом они не смогли найти мобильник Дина, так как я его отключила и без задней мысли положила в другое место накануне их приезда, не предполагая, что его будут искать. Не найдя телефона, они наказали Коротышке спросить про телефон во время второго нашествия. И тут же вспомнила, как Коротышка сказал:

– И да, сотовый телефон Дина хотели бы забрать его дочери. Освободи его, пожалуйста, от ваших совместных фотографий и отдай Матильде и Люсильде.

Они всего-навсего не смогли найти мобильник мужа в моих вещах, как бы ни рыскали. А если бы обнаружили, то и его украли.

Кроме банковской карты, в этот день бесследно исчезли ключи от внедорожника и ружье мужа, стоявшее в углу. Но это еще не весь список: порывшись в бумагах, не обнаружила своего российского загранпаспорта и американского паспорта мужа, с которым он путешествовал в Россию.

Я долго не могла поверить в уровень низости и подлости Кики Адамс: под ее четким контролем было совершено воровство. Еще много раз перепроверив все углы и полки, сумки и пакеты, пришла к выводу, что паспорта сгинули навечно.

Удар следовал за ударом. Недосчитавшись документов и заблокировав карту банка, мы с Ванессой, удрученные, сидели в пустом доме, когда приехала свекровь.

При виде нее потеплело на душе, словно Дин вернулся в дом. Она побыла пару часов, посидела, поговорила, при этом все время намекала на какой-то заговор.

– Ох, эти мои внучки, – сокрушалась она, потряхивая седой головой с короткой стрижкой, – не знаю, что затеяли. Никак не угомонятся.

– А что случилось? – задала ей вопрос в надежде, что что-то прояснится.

– Матильда все никак не успокоится, все подкидывает идеи, как вас заживо сгноить… – Мелани закатила глаза вверх, изображая ужас, и скрестила на груди пальцы рук. Она много чего забывала на ходу, но заговор внучек осел в голове.

К нам Мелани питала благосклонность и получала человеческое отношение, чего никогда не испытывала от собственных внучек, которые не церемонились и посылали на все четыре стороны.

Я пыталась узнать, когда же состоится похоронная служба, но женщина не могла ответить: если она и слышала о дате, то сразу забыла.

Свекровь уехала, а мы с дочерью остались одни: опустошенные морально и психологически, оплеванные, униженные, избитые, обворованные, потерявшие близкого человека. Не верилось, что все события произошли в один день – день смерти мужа, это был нескончаемый день. Свекровь приезжала в обед того же дня, а ощущалось, что прошло несколько суток.

Я так и не успела отдаться эмоциям и просто поплакать, у меня не осталось на это сил. Каменная, легла ровно на то место, где сутки назад лежал мой многострадальный муж, укрылась тем же одеялом, под которым он спал, и провалилась в сон. Мне ничего не снилось.

Глава 10. Вакуум

Назавтра снова приезжали какие-то незнакомые люди – и всех мы отправляли в дом к бывшей. Потом, из рассказов друзей, узнала, что здесь бывают поминки: родственники, друзья и знакомые приезжают с выпечкой и какими-то яствами в дом к покойному и поминают. Но я этого не знала, мне никто не сказал.

Не знала, когда будут похороны. Мы с дочерью оказались в вакууме, к нам не доходила никакая информация. Я боялась только одного: что не буду знать, когда и где будут хоронить мужа. Спрашивала у Пола – он тоже не был в курсе, Мелани, как обычно, ничего не помнила. Номеров телефонов других знакомых у меня не было.

Моя дочь получила сильный стресс: после той ночи наглухо замыкала двери, в каждом звуке проезжающей машины слышала приближающуюся угрозу и в каждом человеке видела потенциального убийцу.

Мы запаковали чемоданы, но не знали, куда деваться: в шелтер для бездомных или в благотворительную церковь, если приютят. Денег тоже не было: Коротышка предупредил, что мы должны половину суммы от 1000 долларов отдать Матильде и Люсильде: “Так будет справедливо”, – неоднократно повторил он, когда был в доме. И куда же мы пойдем с нашими 500 долларами, не имела понятия.

Заезжавшая к нам свекровь была бесполезна: она порой не помнила наших имен, а уж дату погребения не могла знать и вовсе. Моим единственным желанием было не пропустить похороны. Но свекровь подарила светлую надежду на ближайшее будущее.

– Вам есть куда съехать? – спросила участливым голосом. Она помнила о заговоре, и ее благородные порывы были продиктованы желанием помочь и спасти от агрессивных внучек.

– Нет, – ответила я.

– Тогда вы переедете ко мне, у нас целый этаж пустует, – сообщила она, в тот момент показавшаяся ангелом-хранителем.

– Благодарю тебя, Мелани, – прослезилась я и обняла ее. В душе забрезжил маленький лучик света.

– Это я тебе благодарна за все, что ты для Дина делала, – произнесла она искренне, глядя снизу вверх поблекшими от старости глазами. В какие-то моменты она мыслила очень ясно, но этих моментов, к сожалению, становилось все меньше.

К горлу подступил комок, я с горечью осознала, что мужа больше нет, моей надежды и опоры, надежного плеча и каменной стены. Снова обняла Мелани, ставшую единственным мостиком между усопшим любимым и мной.

Свекровь не плакала: она довольно стойко перенесла смерть сына: я не видела ее слез ни до, ни после смерти Дина. Не знаю, чем это было вызвано: то ли очерствело сердце, то ли была скупа на эмоции.

Семейка Адамс держала меня в неведении в надежде, что не смогу приехать проститься с мужем. Чудом удалось узнать от каких-то мимо проезжавших людей, что похороны назначены в конце недели, в субботу. “Слава богу, не пропущу, – подумала я, и от сердца отлегло. – До субботы еще 3 дня, найду с кем поехать”.

Заглянувшая к нам соседка с дальней улицы, а по совместительству какая-то родственница мужа, пребывала в таком же шоке, как все предыдущие визитеры.

– Где? – еще раз переспросила пожилая женщина, стоя в дверях нашего дома. Дверца ее темно-серого автомобиля, припаркованного перед домом, была распахнута, оттуда выглядывал молодой человек. Наверное, сын.

– У бывшей жены, в Лейтон-сити, – повторила я и прочитала изумление на ее лице: глаза округлились, лицо вытянулось. Соседка замешкалась, не находя слов, и долго всматривалась мне в лицо, пытаясь понять, не путаю ли я что-то.

– А ты знаешь, где и когда будут похороны? – задала она очередной вопрос, сверкая круглыми стеклами окуляров в роговой оправе.

– Нет, – помотала я головой, на что у женщины еще больше округлились глаза и участилось дыхание, крылья носа, раздуваясь, задергались. Было видно, что она в праведном гневе на учудившую беспредел семейку.

Через 5 секунд она пошарила в сумке, оторвала кусок бумаги и что-то нацарапала:

– Вот мой номер телефона, меня зовут Бекки. Звони по любому поводу. Если нужна помощь, сразу звони, я живу недалеко и могу приехать в любое время.

– О, спасибо вам большое.

– По поводу похорон можешь не переживать, – она приподняла руку и сжала в кулак, – я все узнаю и сама лично тебя туда отвезу! Ты его законная жена, и к тебе должны относиться должным образом, – заключила Бекки и, полная решимости, задрала подбородок и быстрым шагом направилась к серому авто.

Решив вопрос с похоронами, я задумалась о другой насущной проблеме: надо найти новое жилье или шелтер, раздобыть денег, чтобы не умереть с голоду, продать скутер и превратить в наличку. Единственным желанием было поскорее покинуть дом, чтобы никогда в жизни не встречаться с гадюшником.

На свекровь в плане жилья не было надежды: она собиралась поговорить с мужем и дать ответ, но больше не заговаривала о переезде. Видимо, забыла, или старик Фредди не согласился приютить чужих людей в доме.

Затем вспомнилась еще одна проблема: дочь не ходила в школу с самого отъезда в Уилмингтон.

“Как теперь быть со школой? Раньше муж возил каждый день, что теперь будет с нами? И если попадем в ночлежку, то как будет посещать уроки?” – Я схватилась за голову. Везде, о чем бы я ни думала, был тупик. И впереди не маячило никакого просвета.

Через пару часов позвонила Бекки.

– Я договорилась с Похоронным домом. Тело твоего мужа там, прощание будет в пятницу, а отпевание и погребение в субботу в час дня. Если хочешь повидаться с мужем до похорон, я увезу тебя, я с ними договорилась, они тебя пустят в четверг, раньше не пускают, так как тело не готово.

– Спасибо огромное, я вам очень признательна и благодарна.

– Не за что! К тебе должны относиться достойно, ты его жена! – еще раз заключила соседка с нотками возмущения в голосе. – Если не найдешь машину, позвони мне, я тебя сама увезу.

Но машину к четвергу я нашла. Я сообщила Полу о предстоящей встрече с Дином, на что Пол тоже попросился присутствовать и повидаться с другом. Затем он прислал ссылку на некролог, который вышел в местной газете. Я открыла страницу и прочла следующее содержание:

“Дин Адамс, стольки-то лет от роду, родился и жил в таком-то городе, окончил такую-то школу в таком-то году, работал в редакции такой-то газеты столько-то лет, имел столько-то последователей в спорте, его любили и уважали и т. п. После себя Дин Адамс оставил двух дочерей, Матильду и Люсильду Адамс, которых безумно любил. А также у него остались жена, Таня Адамс, с приемной дочерью Ванессой, друг семьи Кики Адамс и остальные члены семьи: мать Мелани, отчим Фредди и брат Луи с семьей. Друзья и знакомые приглашаются в церковь почтить память об усопшем в такой-то день в такое-то время”.

Приблизительно таков был текст в газете. Некролог был составлен со слов дочерей: им, по правилам этикета, пришлось упомянуть о наличии вдовы, зато Кики Адамс шла в одном ряду со мной и Ванессой.

Прошли еще один день и одна ночь. В полицию Адамсы так и не обратились. Скорее всего, наш арест мог помешать коварным планам по получению подписи. А из доброты они бы не совершили великодушный поступок: причина должна была быть весомой – только риск потери денег мог остановить от заявления в органы.

Мы каждый день продолжали собирать сумки: в ближайшие 2 недели нужно было покинуть дом – таковы были условия семейки Адамс. Хотелось продать скутер, но кому и как, не имела понятия. Пол мог помочь морально, а также отвезти-привезти, но в технических деталях и торговых делах не был силен.

Прошло еще два дня в вакууме: на улице было удивительно безлюдно, машины больше не приезжали к дому. Никто не звонил по телефону, да и кому мы были нужны? Я снова поймала себя на мысли, что не оплакала мужа, – у меня все еще не было на это времени: голова постоянно была занята тем, как выжить и не умереть, как дожить до утра и противостоять в случае нового нападения. Еды у нас в холодильнике, слава богу, хватало, поэтому о продуктах пока можно было не думать.

Устав караулить у окна появление Адамсов, я зашла в спальню и с чувством полного отчаяния и безысходности села на кровать с той стороны, где спал муж. Слезы не шли. Возможно, если я проплакалась, стало бы легче, но сил не было даже плакать. Я была опустошена.

В этот момент что-то легкое и воздушное прикоснулось к коже, задул непонятно откуда взявшийся ветерок, а затем огромное невидимое облако накрыло с головы до пят, и всеобъемлющая энергия любви обняла, окутала со всех сторон… сверху, снизу, с боков… и в голове появилась четкая мысль: мой любимый рядом, со мной, он никуда не ушел, я просто его не вижу. И тогда поняла: мы не пропадем, он о нас позаботится.

Наступил четверг – день встречи с мужем, организованный Бекки. Мы с Ванессой и Полом приехали в Похоронный дом.

Дом не был похож на бюро ритуальных услуг, это было большое помещение с несколькими офисами и обширной залой для торжественного прощания с усопшим, где на красивом возвышении стоял гроб, окруженный множеством корзин с цветами. Зал уже был подготовлен к пятничной церемонии, где должны были присутствовать родственники и знакомые.

В центре залы у стены напротив массивной двери стоял гроб малахитового цвета. Я подошла. Крышка состояла из двух откидных частей, верхняя из которых была открыта. В гробу, выложенном белым гофрированным шелком, на подушках величаво и с достоинством возлежал мой муж: в голубой рубашке, чистый и красивый, вытянутое бритое лицо выражало безмятежное спокойствие. Он больше не стонал и не корчился от болей, он пребывал в блаженном небытии.

– Здравствуй, мой милый, – произнесла я, подойдя ближе. Я прикоснулась к его холодной кисти, затем поднесла руку к гладкой щеке и погладила. – Вот мы и свиделись снова. – Я провела рукой по аккуратно уложенным волосам. – Какой ты у меня красивый, нарядный, какие шикарные букеты тебя окружают. – Я посмотрела вокруг: вся зала была украшена корзинами цветов и большими букетами, телевизор показывал серию его фотографий из юности. – Знал ли ты, что когда-то я буду стоять над твоим гробом и прощаться с тобой? Знал ли ты, что покинешь меня так рано? Никогда в жизни, даже в страшном кошмаре, мы не представляли с тобой такого. Ты же должен был жить дольше меня. Помнишь, мы с тобой мечтали, что я уйду раньше, и ты меня будешь хоронить, помнишь? А как же на деле получилось, на деле я хороню тебя? Почему же так, дорогой?

Я обращалась к Дину и чувствовала, что он слышит: он стоял рядом и обнимал за плечи, как обычно делал при жизни. Никто его не видел, но я знала, что стою не одна. На душе наступило подобие покоя, которого не испытывала со дня смерти.

Глава 11. Похороны

Прямо в день церемонии, в пятницу утром, позвонил Коротышка Джо.

“Что опять ему нужно? – обеспокоенно подумала я, видя входящий звонок. Его имя на экране телефона не сулило ничего хорошего.

Я взяла трубку:

– Алло?

– Это Таня? – спросил он.

– Да.

– Я Джо, – обронил он.

– Я слушаю.

– Я слышал, вы посещали Похоронный дом?

– Да, – сдержанно ответила я.

– Ничего страшного, это допустимо, я понимаю, – разрешил Коротышка, как будто я спрашивала его позволения на встречу с мужем. Затем продолжил: – Я, наконец, подготовил документы для подписи, вам нужно будет приехать в адвокатскую контору сегодня до 4 часов дня, – торопливо начал мужчина, – так как сегодня церемония прощания, а завтра выходной, контора не будет работать. Нужно их подписать до похорон, иначе я не смогу оплатить, а это 12 тысяч долларов, и тогда их придется оплачивать тебе. – Здесь он сделал паузу, чтобы я почувствовала масштаб катастрофы и успела испугаться. Коротышка умел надавить на больное. – И да, тогда и долг в 200 тысяч тоже придется выплачивать тебе. Бумаги нужно подписать до начала церемонии, – он еще раз сделал упор на “до”.

Я заметила, что сумма долга падала с каждым звонком: если в день смерти она составляла 500 тысяч долларов, то в день похорон уменьшилась до 200 тысяч.

– Поверьте, так будет лучше для вас, – убеждал Джо. Его голос вибрировал то высоко, то низко: наверное, ему самому было любопытно, через какой промежуток времени цель будет достигнута, и “эта овечка сама издохнет”. Играя голосом, он изображал небрежное равнодушие к тому, что говорил, что тоже должно было возыметь эффект на слушателя. – Это, конечно, ваше дело: можете и не подписывать, мне-то что. Но тогда за последствия я не ручаюсь. Мой адвокат все подготовил, – продолжил он, – я бы сам привез договор к вам в дом, но это запрещено законом, поэтому вам нужно явиться в офис. Но я могу лично отвезти вас туда, вы только скажите.

– Я подумаю, – пообещала я, чтобы прервать беседу. – Продиктуй его имя и адрес.

Джо с готовностью продиктовал адрес и, судя по голосу, был очень рад и потирал руки. Сделка, как он думал, состоялась (похоже, он совершал сделки только по самым “торжественным” дням: в день смерти и в день похорон).

Я была в настоящем смятении: “Что делать? Подписывать документ и освободиться от огромного долга мужа или не торопиться и все обдумать? Но ведь он ясно дал понять, что если сегодня не подпишу, то оплату похорон тоже повесит на меня. Хоть бы у меня было больше времени все обдумать, с кем-то надо посоветоваться”.

Я ощутила себя зверем, загнанным в угол. Впереди – тупик и никакого просвета, позади – смерть мужа и кромешный ад. “Неужели это и есть конец моей жизни?” – невольно промелькнула мысль.

Я снова зашла в спальню и села на то место, где спал муж, погладила стеганое одеяло, которым он укрывался, уперлась обеими руками в кровать, посмотрела перед собой на наш бельевой шкаф, где недавно грязными ручонками рылись в вещах представители семейства Адамс, и закрыла глаза.

– Дорогой мой, что же мне делать? Джо хочет, чтобы я подписала документы, говорит, что так будет лучше для нас. Мне подписывать их? – вслух задала вопрос мужу. – Подскажи, милый, помоги мне, я запуталась, я ничего не пойму. А вдруг он действительно хочет помочь, а я отказываюсь? Вдруг правда для нас будет лучше, если все подпишем, тогда не надо платить твои медицинские счета и другие долги? Скажи мне, пожалуйста, что делать? – Без всякой надежды произнесла я и осталась сидеть, прислушиваясь к себе. Я отключила сознание и ждала озарения.

Прошла минута. Вдруг что-то изменилось в пространстве: я заметила, что в комнате посветлело, будто ангел спустился с неба и озарил все вокруг. Знакомое невидимое облако вновь плотно окутало со всех сторон, и блаженное тепло разлилось по телу… Еще через несколько мгновений меня, словно луч света через тьму, озарила ясная мысль: “Не подписывай!” Следом еще яснее: “У тебя все будет хорошо!”

Я почувствовала, что в очередной раз получила весточку от мужа – и тучи разошлись над головой, появилась уверенность в правильном выборе.

Разумеется, ни к какому адвокату дьявола мы не поехали. Если до этого момента я все еще сомневалась в решении, то после “общения” с мужем я твердо знала, что не видать Коротышке моей подписи, как своих упырских ушей. И еще долго ему придется отчитываться и оправдываться перед бывшей за то, что не смог добиться цели, и что ситуация вышла из-под их контроля. А она, я знала, съест его живьем.

Удовлетворенная, я махнула рукой на угрозы и шантаж семейки и решила: “Будь что будет, поплывем по течению. Посмотрим, что жизнь нам уготовит”.

Сразу после звонка Джонсона нас приехал навестить еще один друг мужа – Ричард, давний школьный друг, пилот “Боинга”. Пол приехал с ним. За время нашего с Дином брака я встречала пилота около двух-трех раз: стройный блондин среднего роста с зелеными глазами.

Ричард выразил соболезнования, обнял меня и дочь и попросил рассказать все, что с нами происходит. Я поделилась угрозами Коротышки и планами Адамсов на наследство, на что оба друга воскликнули:

– Ни в коем случае ничего не подписывай!

– Я знаю, – ответила я, – не буду.

– Все, что этот неудачник тебе сказал, – полное вранье. Не верь ни одному слову, – стали заверять друзья и приводить доводы в опровержение его слов: – Это мошенник, паскуда, лжец и обманщик.

– Он говорит, что у Дина были долги в полмиллиона долларов, а если не подпишу, то буду их выплачивать.

– Не верь! Это все вранье, не было у Дина долгов. Вот паскуда! – вырвалось у Ричарда. Вместе с Полом они стали костерить упыря на все лады, называя неудачником и подлецом. – Он и его жена – это настоящие мошенники, не верь им! Эта Кики – тварь еще та, она дрянь, отброс общества, – вскипел пилот, знавший Кикимору по прошлому браку Дина. – Вот ведь сука, – возмущенно произнес он и посмотрел на Пола, который тоже был разъярен донельзя. Все эти дни Пол был на проводе и знал если не все, то многое из того, что происходило в нашей жизни.

Через час друзья уехали, еще раз взяв с меня слово ничего не подписывать.

Наступил день прощания в Похоронном доме (церемония шла в два этапа: в первый шло прощание друзей и знакомых, во второй – служба в протестантской церкви и погребение).

В назначенное время я, Ванесса, Мелани и ее муж Фредди прибыли в Торжественный зал – туда, где лежало тело Дина. Я вела под руку старика, Ванесса со свекровью шли впереди. Вчетвером мы вошли в залу, полную народа. Кучки девушек, подружек дочерей Кикиморы, сверкающих белыми ногами под короткими юбками, при виде нас зашептались и отошли в самый дальний угол.

Как в тумане, я вновь подошла к телу мужа в сопровождении дочери. Мы постояли у гроба, крышку которого должны были скоро закрыть навсегда.

Затем подошла свекровь: она почти не плакала, а всего лишь прослезилась, погладила сына по голове, лицу и рукам и отошла, не задерживаясь долго. Брат мужа тоже стоял поодаль: я кивнула ему в знак приветствия, но, то ли не заметил кивка, то ли не собирался замечать, он не ответил. Все эти дни он был на одной волне с племянницами, и было бы удивительно, если бы пошел против них.

Отойдя от гроба, мы с Ванессой встали в противоположном конце зала, семейка вкупе с многочисленными друзьями и подругами кучковалась в другом конце, не переставая шептаться и косо пялиться на нас. Бывшая тоже стояла рядом с дочерьми в компании Бегемотихи, которая то и дело кидала любопытные взгляды в мою сторону, пытаясь рассмотреть получше: вживую она видела меня впервые, хотя в онлайне наверняка часто наблюдала за нашей с Дином жизнью (с Кикиморой они были не разлей вода, и Бегемотиха была в курсе всех событий). Я заслонила Ванессу собой от кучки упырей, чтобы оградить от пристальных взглядов.

Было ощущение, что перед глазами крутят кинопленку: толпы людей, снующих туда-сюда, гул множества голосов, гроб с любимым в голубой рубашке, его сложенные на груди руки, много корзин с живыми цветами, приглушенный звук телевизора, на экране которого крутили старые черно-белые фотографии Дина молодых лет под спокойную музыку. Все было как в тумане.

Кто-то подходил и разговаривал со мной и Ванессой. Помню Бекки, которая помогла мне увидеться с мужем накануне: при виде меня в зале она подмигнула и снова сжала руку в кулак в знак поддержки.

По очереди стали заходить гости. По американскому обычаю, люди друг за другом должны были проходить мимо гроба и подходить к членам семьи выражать соболезнования. Было смешно смотреть, как обе дочери бегом подбежали к гробу и заняли почетные, главные места, как будто кто-то собирался с ними конкурировать. Мы с Ванессой остались стоять в конце зала: знакомые сами подходили, а незнакомые проходили мимо, что абсолютно не трогало меня: я знала, что вижу этих людей в первый и последний раз в жизни.

Было желание поскорее закончить ритуал и уехать. Только мысль о том, что больше не увижу гадюшник, согревала и даже вызывала радость. Мне было важно побыть с мужем, что я и сделала, попрощаться и проводить его в последний путь.

Гости шли вереницей все 3 часа, в течение которых мы непрерывно стояли и принимали соболезнования, присесть удалось только на 5 минут.

Мимо прошли Марта и Питер Смит, квартиранты, которым Дин сдал трейлер. Марта любезно заулыбалась и попросила обращаться за помощью в любое время, один только Питер не поздоровался и демонстративно отвернулся в сторону: он был накачан сожителем бывшей, и, более того, Дина не было в живых – теперь я стала никем в его глазах.

Один только Коротышка удрученно стоял у противоположной стены зала и с нескрываемой грустью смотрел в нашу сторону: на лице было написано, как жалел о том, что план сорвался, и он не получил заветной подписи. В течение всего траурного вечера он порывался подойти и заговорить об интересующем деле: как только делал шаг в нашу сторону, в этот момент кто-нибудь из гостей оказывался рядом с нами. Наконец, через 3 или 4 часа прощание завершилось, и крышку гроба мужа закрыли навсегда. Назавтра ожидались служба в церкви и погребение.

После церемонии, когда старики повезли нас обратно, удрученная Мелани сообщила, что внучки были с ней чересчур грубы (что абсолютно не стало для меня сюрпризом), а затем перестали вовсе разговаривать. Они были злы за то, что она привезла нас на прощание.

Вернувшись домой после церемонии, мы с Ванессой свалились с ног от усталости и уснули мертвецким сном. Я надеялась, что муж приснится в эту ночь, но его снова не было.

Наутро свекровь и Фредди на белой машине в назначенное время были перед нашими стеклянными дверями. Мы отправились в церковь.

Убранство внутри огромного протестантского храма напоминало дворец или холл музея с множеством ответвлений, коридоров и банкетными залами. В одном из кафе я встретила всех друзей Дина, с которыми общалась раньше. Там же был шериф Брюс в шерифской униформе, судья Рэй Беренджер, весельчак Джонни с фотоаппаратом, коллега Джей из редакции газеты, который присутствовал на нашем бракосочетании, а теперь, по иронии судьбы, на похоронах. Было много друзей из школы, с которыми познакомилась на встрече одноклассников мужа, – они перекусывали перед долгой церемонией. Все тепло поздоровались со мной и обнялись.

Через полчаса собравшихся пригласили в сам божий храм. Я молча следовала за какими-то людьми, которых никогда в жизни не вспомню; они вели нас с дочерью по широкому коридору и через высокие двери завели в храм. Помню, что жена брата мужа, Лора, вела меня подмышку и весьма участливо беспокоилась о самочувствии. Затем нас вели через огромную толпу людей, которые уже собрались на службу и ждали только меня: неожиданно для меня оказалось, что главная роль предназначалась жене. Не чаявшая таких почестей, я растерялась, сжалась в комок и, не оглядываясь, шла за человеком впереди меня: это был церковный работник. Позади, вереницей, шли моя дочь, свекровь с мужем, брат Луи и его жена с детьми.

Подсознание защитило и стерло травмирующие события из головы, поэтому все пережитое вспоминается как кадры какого-то фильма. Помню, что малахитовый гроб мужа стоял впереди, у алтаря, высокие потолки были белыми, а огромные резные окна находились высоко под потолком. В храме стояло множество лакированных скамеек для прихожан, и они были разделены проходом на два ряда. Еще запомнились ковровые дорожки между рядами, потому что по ним было мягко идти, а какого они были цвета, не скажу даже под пытками. Как выглядел алтарь и что было вокруг гроба, убей не вспомню, но запечатлелся пастор в черном костюме с единственным белым квадратиком на стоячем вороте.

Меня посадили на самое почетное место в первом ряду, к великой досаде Адамсов. Все их попытки скрыть факт существования у Дина жены и затолкать в самый дальний угол сорвались, у служителей церкви были свои законы – и жена в них занимала главное место и сидела в первом ряду перед алтарем.

Дети Кикиморы и сама Кикимора сидели позади нас, во втором ряду, сдерживая бессильное негодование: на расстоянии можно было ощутить их испепеляющие взгляды в затылок. Коротышка оказался на другой половине церкви рядом с друзьями Дина.

Началась прощальная проповедь. Я не смогла запомнить, что там было: Ванесса рассказала, что была тишина (никаких звуков органа и ангельского пения не было). Святой отец произнес божественную речь. После него наступила очередь близких друзей: каждый выходил и говорил об усопшем что-то памятное и приятное. В основном вспоминали веселые, милые моменты, на что зал смеялся (совсем не как у нас). Никто не плакал.

Перед глазами стоял туман, и не верилось, что все происходит наяву, слишком сюрреалистично выглядело. Я как будто наблюдала со стороны и ощущала, что это не моя жизнь, это параллельная реальность. Когда-то я летела в Америку к суженому, чтобы прожить счастливую, беззаботную жизнь, а теперь сидела на похоронах любимого перед его гробом у алтаря.

Очнулась, когда выступать вышел судья Беренджер. Громогласным, поставленным голосом он начал вспоминать усопшего друга самыми теплыми словами.

– Дин Адамс был действительно очень хорошим, очень добрым человеком. Я вспоминаю время, проведенное с ним, с благодарностью: мы вместе учились, вместе занимались спортом, вместе посещали мероприятия, мы дружили много лет. Он был одним из моих лучших друзей, я всегда буду вспоминать его с теплом.

Рэй привел несколько смешных фактов из их совместного досуга – все в зале рассмеялись. Затем упомянул, как сильно Дин любил дочерей, что старался жить поближе к ним, чтобы чаще видеться. Вслед за этим неожиданно, на весь зал, обратился ко мне…

– Таня, – сказал он. Я вздрогнула и напряглась. – Он очень сильно любил тебя. Так сильно, что говорил только о тебе! – Рэй внимательно всмотрелся. Я услышала, как в зале затихли, и спиной почувствовала, как все обратили взоры на первый ряд, где сидела я. – Дин рассказывал, как летал в Сибирь и каких приключений там нахватался… – Тут весь зал рассмеялся. – Он был очень счастлив с тобой! – Рэй сделал паузу, глядя с трибуны. Весь зал тихо слушал, особенно затих гадюшник позади меня.

Слова Рэя растрогали, на глаза навернулись слезы. Затем он перевел взгляд на мою дочь:

– Ванесса, – сказал он, – тебя он тоже очень любил! – В этот момент дочь затаила дыхание. – Он все время рассказывал о твоих успехах в школе и гордился тем, как ты учишься, на какие кружки ходишь и на какие секции тебя записал. У него все разговоры были о вас с мамой.

Сидящий за нами гадюшник снова получил удар, так как всего неделю назад они пытались доказать Ванессе, что у нее нет отца, и Дин ее не любил.

Мне показалось, что Беренджер, прочтя некролог Дина, был сильно удивлен тем, какое в нем мизерное значение придали нам с дочерью, и решил донести до публики свое честное мнение. Очевидно, после речи судьи семейка сильно расстроилась.

По окончании службы гроб мужа на каталке покатили на улицу и погрузили в черный лимузин. Матильда и Люсильда в сопровождении свиты подружек в мини-юбках сели в лимузин, туда же посадили Мелани. Вслед за лимузином десятки разношерстных машин двинулись на городское кладбище. Мы с дочерью оказались в последней, в которой сидели старик Фредди и его молодой родственник, который вел машину.

Через 10 минут длинный похоронный кортеж, растянувшийся на полкилометра, подъехал к ухоженному протестантскому кладбищу. Аккуратные ряды могильных плит возвышались прямо из пожелтевших от холода газонов.

Дружный ряд машин припарковался в специально отведенных местах. Мы вчетвером подъехали на белом «Крайслере» Мелани и остановились позади всех. Дул холодный февральский ветер, несмотря на светившее солнце, температура была около +10 градусов Цельсия.

Когда вышли из машины, ветер выдул остатки тепла из незастегнутых курток и вздыбил волосы в воздух. Мы с дочерью тронулись между могил туда, где стояла толпа людей в траурных одеяниях, оставив позади Фредди с родственником. И только тут, на открытом пространстве, обратила внимание, как торжественно были наряжены присутствующие.

Все мужчины были в строгих черных костюмах, многие в шляпах и черных очках, женщины тоже все в черном. Казалось, что снова попала в американский фильм, только являлась в нем одной из главных героинь.

Гроб мужа от машины к месту погребения понесли шестеро мужчин, самых близких друзей, в числе которых оказался Коротышка. Никто не говорил ни слова, только слышно было завывание ветра. В полной тишине новый “дом” мужа поставили на краю могилы. Перед могилой был воздвигнут зеленый шатер с такими же зелеными ковровыми покрытиями, на которых рядами стояли скамейки.

На скамейках расположились все присутствующие в порядке близости к покойному, в первом ряду, как и в церкви, должны были сидеть жена и дети, но дочери Кикиморы с кучкой подруг рванули и заняли скамейку так быстро, что чуть не снесли шатер. Я оказалась во втором ряду. Рядом со мной по одну сторону села Ванесса, по другую оказался Луи, который все время молчал и не произнес ни слова. Остальные гости расселись позади.

Следуя правилу, люди начали подходить по очереди к гробу с закрытой крышкой и прощаться с Дином, теперь уже в последний раз. Вот пошли вереницей друзья Дина, каждый приостанавливался у крышки и что-то бубнил, снимая шляпу. Потом прошествовали еще какие-то люди, держа головные уборы на груди перед собой. Потом еще кто-то и еще… Наверное, две дочери в сопровождении подруг тоже прошли, но я об этом не помнила (подсознание продолжало блокировать все, что связано с теми событиями).

Подошла моя очередь. Я не осознавала, что это похороны моего мужа, ноги автоматически понесли к могиле.

Вот он, лакированный гроб на металлических подпорках, я стою рядом и трогаю его рукой: сон в моей голове продолжался. Что это были за подпорки и как выглядела могила, кто стоял рядом и что говорил, как долго мы находились на месте упокоения, целиком и полностью вылетело из головы.

Помню, что нежно погладила малахитовую крышку рукой, как будто снова прикоснулась к голове мужа, и вслух вымолвила последнее слово:

– Ну, вот и все, мой дорогой. Закончилась наша сказка… Закончилась наша с тобой жизнь…

Затем еще несколько раз с умилением провела ладонью по новому “домику” мужа, потому что больше не поглажу никогда.

– Прощай, моя любовь.

Ветер усилился, вздымая прошлогодние сухие травинки и сучья, стало зябко рукам и шее. Я укуталась посильнее, запахнула короткую осеннюю куртку и еще раз взглянула на гроб любимого.

– Прощай, – сказала я в последний раз и ушла.

Глава 12. Жизнь после смерти

Утро следующего дня

Глаза открылись от утреннего света в окне. Было непривычно спокойно. “Почему так тихо?” – подумалось мне. Мышцы тела, рук и ног необыкновенно расслабились, отдохнули, как после тяжелой работы, обмякли и не хотели двигаться.

Я сладко потянулась в постели, и, не поворачивая головы в сторону, где спал муж, стала анализировать, что за страшный сон приснился под утро. Видела, будто мужа нет в живых… Он не дышал, а я все пыталась прощупать пульс и не могла найти… а потом кто-то яростно бил мою дочь и меня… а потом мужа хоронили в малахитовом гробу… Но что это было?

И вдруг, как гром среди ясного неба, с жестокой ясностью голову пронзила мысль, от которой прошиб холодный пот: это был не сон!

В ту же секунду я с ужасом повернула голову в сторону любимого… Его там не было, только белая одинокая подушка лежала на заправленной стороне двуспальной кровати.

Накрывшая реальность, как ушат холодной воды, начала возвращать к жизни, выворачивать наизнанку. Тяжелые сюрреалистические видения вперемешку с пустотами и вспышками памяти стали заполнять пространство мозга, накануне не успевшего осознать происходящие события. Зато теперь, утром следующего дня, действительность безжалостно обнажила поганые, уродливые черты и распростерла грязные, удушливые объятия.

“Неужели я никогда тебя не увижу, дорогой? – невольно вырвалось про себя. В груди все сжалось, стало невыносимо больно, сердце без перерыва защемило, стало тяжело дышать. Казалось, что что-то темное, большое и твердое, величиной с кокос, разрослось внутри и начало давить на внутренние органы.

“Как же больно! Надо потереть грудь слева, боль немного уймется. – Я помассировала область сердца и постаралась успокоиться. – Кажется, стало чуть легче. Но теперь голова закружилась. Надо полежать, не вставать”. – Я снова легла в кровать.

Ванесса все еще спала в своей комнате, она тоже достаточно вымоталась и получила тройной стресс в ее годы.

Я опять повернула голову к одинокой подушке мужа: больше не было буйной шевелюры черных волос, не было дыхания любимого.

“Как же мне жить без тебя, дорогой? – мысленно обратилась к нему я, продолжая растирать ребра. – Больше не слышно твоего голоса, ты не ходишь по дому. Кажется, даже птички за окном перестали щебетать. На прошлой неделе ты тоже не ходил, но об этом я не думала – там предстояли похороны, времени не было отдаться эмоциям. Я даже ни разу не заплакала, дорогой, мне твои родственники не дали”.

Полежав и поговорив с мужем, вспомнила, что нужно собирать вещи и искать жилье и деньги, кому-то позвонить и попросить о помощи с переездом, с погрузкой скарба.

“Много с собой взять не сможем, – продолжила мысленно обращаться к Дину, – только одежду возьмем. Придется купленную нами мебель и все нажитое оставить твоей семейке, твоей бывшей жене. Нам все равно не на чем и некуда это забрать. Коротышка зарился на наш телевизор, его хватит удар, если продам или увезу с собой. На твою маму надежды нет, дорогой, она больше не предлагает переехать к ней, да и нам там будет некомфортно, все-таки твои дочери захотят и оттуда прогнать. Надо вставать. Сегодня воскресенье, завтра Ванесса должна звонить в школу, чтобы договориться об автобусе. Теперь надо делать всё самим, нет больше тебя, дорогой”.

Полежав еще какое-то время и успокоив боль под ребром, осторожно встала с кровати и подошла к окну спальни. Жизнь за окном продолжалась: голые с зимы дубы, которые проживали не первый десяток лет, возвышались во дворе, обнаженные кустарники низко расстилались вдоль тропинок в саду и по весне должны были распуститься по новой, белочка своими маленькими ножками быстро спустилась с дерева и что-то искала в пожухлой траве. И как будто ничего не произошло в мире, он продолжал благоухать многообразием красок жизни, только в душе все разом опустело, напоминая выжженное дотла поле.

Я вспомнила картину из детства: у кромки леса в деревне моего отца стояло засохшее дерево. Оно давно умерло, остался только остов, темный и мрачный. Ни одного листочка не росло на нем, и только одинокие черные вороны восседали иногда на корявых сучьях. Я напомнила себе то дерево…

По инерции одевшись, я пошла на кухню, чтобы приготовить дочери завтрак. Сама давно не могла ничего есть, одежда на мне болталась, как на вешалке, а дочь надо было кормить. По привычке взглянула на любимый диван мужа… Его не было. И снова тяжелый, твердый кокос образовался в груди, не давая дышать. Но нужно было сосредоточиться на другом: сначала приготовить завтрак, а потом начать сборы в дальнюю дорогу, искать ночлежку, новую школу и деньги.

Порывшись, нашла какую-то замороженную пиццу, которую семейка забыла забрать: уходя, они опустошили весь наш холодильник, а в морозильник заглянуть забыли. Теперь я могла ее разогреть, а позже сварить что-нибудь более сытное.

В голове стали всплывать картинки былой жизни: я вспомнила, как совсем недавно пыталась заказать платье в онлайн-магазине из Англии, а оно должно было прийти в марте… и я не заказала, потому что была уверена, что в марте нас не будет. А ведь так и получилось: был февраль, и нас с Дином уже не было.

Затем вспомнила, как Дин хотел сделать в январе сюрприз и из больницы купил три билеты в Нью-Йорк на конец февраля. И тогда я тоже знала, что в конце февраля его не будет…

От горьких воспоминаний начало разрывать душу, слезы градом покатились из глаз, из груди вырвался сдавленный плач. Я горестно и протяжно завыла, стоя на кухне с куском пиццы в руках.

На мой вой прибежала из комнаты проснувшаяся Ванесса и обняла изо всех сил. Она тоже заплакала. Теперь мы были одни друг у друга.

– Где же ты, мой любимый? – сквозь слезы невнятно бубнила я, пока дочь продолжала успокаивать меня. – Неужели тебя и правда больше нет? Не могу поверить и не могу понять, куда ты делся: еще неделю назад я видела твое лицо рядом со мной, слышала твой голос. А сейчас нет тебя.

– Мама, успокойся, – приговаривала дочь, утирая свои и мои слезы.

Понемногу я пришла в себя. Мы с дочерью сели завтракать. Теперь душевные переживания сменились на постоянное нервное напряжение – нужно было быть начеку, когда в дом ворвутся Адамсы: бывшая угрожала Ванессе, что всей семьей после похорон приедут нас бить. А в том, что сумасшедшие приедут, мы не сомневались, но не хотелось, чтобы застали врасплох, поэтому решили быть готовыми ко всему.

По шоссе промчалась одинокая машина: слава богу, мимо. Следующую машину мы обе караулили у окна, но в нашей провинции они ходили в час по чайной ложке, поэтому только через полчаса услышали гул другого автомобиля. Мы напряглись, но это был красный седан: таких у Адамсов не было. Сразу отлегло от души.

Жизнь после смерти стала напоминать саспенс – жанр кино, в котором царит атмосфера тревожного ожидания и нервного напряжения.

Было непонятно, что хуже: новый шантаж Коротышки, угрозы бывшей жены мужа, приезд наряда полиции или психологический стресс у Ванессы, с которой обещала расправиться взрослая женщина.

– Я замкнула все двери, но они ведь могут приехать с ружьем, – испуганно сообщила дочь, будучи наслышанной о сумасшедших экивоках Кики (после развода с Дином она караулила у его дома с ружьем).

– Не приедет с ружьем, будь уверена, пусть только попробует, – убедила я дочь, как смогла. Я надеялась, что безумная женщина не пойдет на убийство.

“Неужели это все происходит наяву? – не верилось мне. – Жизнь превратилась в настоящий триллер. Надо бы Полу написать, может, отвезет нас сегодня или завтра в супермаркет закупиться продуктами, – пришла мысль. – Пол молодец, не оставил нас, оказался настоящим другом. А вот от Брюса не ожидала, он сторонится, придерживается правила “моя хата с краю”. Даже на похоронах держался особняком, чтобы не измазаться в “грязи”, наверное. Ну, да ладно, поживем – увидим, может, рано сделала вывод. – И снова, уже в который раз, мысленно обратилась к мужу: – Как же нам жить дальше, Дин?”

Тупик

Через день мы встали в 5.00 утра, чтобы дочь могла уехать в школу. За окном была кромешная февральская тьма. Желтый школьный автобус остановился на шоссе напротив наших окон ровно в 6.00 и забрал Ванессу, которая теперь напоминала героя фильма “Форрест Гамп”, где точно такой же автобус забирал мальчика. Накануне дочь позвонила учителям и сообщила о случившейся трагедии. Школа очень участливо предоставила автобус, который не должен был ходить в наш дальний округ, но администрация пошла навстречу ученице, оказавшейся в трудной жизненной ситуации.

Подождав, пока транспорт отчалит, и желтый свет задних фар скроется за поворотом лесной чащи, я облегченно выдохнула: “Слава богу, хоть вернулась к учебе, а то так много пропустила!” – и зашла в дом. В гостиной взгляд автоматически упал на коричневый диван. Увы, его не было. Сердце снова защемило тупой болью.

“Главное, не смотреть на его вещи, не то снова заболит”, – подумала я и села на стул, стоявший в проеме гостиной. Еще через 5 минут раздался неожиданный звук вайбера, от которого вздрогнула: раньше именно муж отправлял на него сообщения. С горечью осознав, что больше не напишет, быстро пришла в себя: это была дочь, она писала из автобуса.

“Мне так грустно. Как раз по этим местам мы ездили с Дином в школу каждый день, а сейчас сижу в автобусе и понимаю, что никогда больше с ним не поеду. Мне так тяжело это видеть”, – написала она. Дочь плакала, проезжая по знакомым местам.

Ее душераздирающее сообщение вновь напомнило о случившемся горе, а непроглядная мгла за окном усугубила тяжесть впечатлений. Жизнь дочери резко изменилось с потерей Дина, она перестала ощущать уверенность в себе, а теперь и вовсе считалась ребенком из неполноценной, малоимущей семьи: без отца, машины, денег, избитая девицами Адамс и без пяти минут бездомная.

“Ничего, ему там хорошо. Порадуйся за него, он перестал мучиться. Это нам тут плохо, а он в раю”. – Я постаралась ее успокоить и приободрить, как могла, а у самой от тоски разрывалось сердце.

“Как непривычно тихо, гробовая тишина в доме и за окном. Совсем недавно муж был здесь, могла слышать его голос. А сейчас ложусь в кровать одна”. – Я снова улеглась в постель, свернувшись клубочком, и сжалась от горя и безысходности. Другая половина кровати была застелена, что навевало еще больше одиночества, а будущее виделось темным тоннелем без единого просвета.

– Где же ты, милый? Зачем оставил меня? Я лежу здесь одна, жалкая, никому не нужная, – произнесла вполголоса. И впервые в жизни мне стало жаль себя так сильно, что слезы покатились по лицу и вискам, намочили волосы и шелковую подушку.

Утерев ладонью соленые струи, начала думать, почему же все так получилось. Не было обиды на судьбу или несправедливость, я знала, что все испытания даются для чего-то: значит, у бога свои планы.

В голове стали выстраиваться логические цепочки, в результате чего со всей ясностью осознала, что есть зло, которое намного страшнее смерти мужа – и этим злом оказались его родственники. Все, что окружало после его ухода, – беспросветный мрак, безысходность, чувство конца жизни и бесконечная обреченность, – было создано руками Адамсов.

“Теперь одной придется защищать себя и ребенка, тем более живем в глуши, – подумала я, упершись глазами в стену спальни, которую сама 4 года назад с любовью выкрасила в персиковый цвет. – В доме не все двери хорошо замыкаются, надо бы положить нож рядом с собой, на прикроватную тумбочку”, – подумала я, засыпая.

Проснувшись, первым делом выглянула в окно спальни: на шоссе не было ни одной машины, на улице был тихий, мрачный день. И только одинокий внедорожник мужа так и стоял на приколе во дворе, в который никто больше не садился со дня смерти. Чтобы снова не разболелось сердце, отвела от машины взгляд: “Хорошо бы продать его, но Адамсы не дадут, Коротышка зарился на нее. Если узнают, что хочу продать, костьми лягут, чтобы забрать”.

Наши с Ванессой вещи были собраны и разложены по сумкам и пакетам, не было только денег. Адамсы четко дали понять, чтобы ничего из дома не забирали, кроме моего обручального кольца и подаренного мужем скутера, поэтому о том, чтобы что-то продать, не было и речи. Иначе бог знает, на что они пойдут.

Я вышла в гостиную и снова по привычке взглянула на диван, забыв, что мужа там не будет, и почувствовала знакомую саднящую боль в левой половине груди. “Нужно меньше смотреть на его вещи”, – сделала вывод про себя и пошла открывать морозильник. – Сварю сегодня суп. Теперь придется готовить самой, по ресторанам некому возить”.

По шоссе проехал чей-то белый пикап, который заставил содрогнуться: меньше всего хотелось видеть незваных гостей. Но он проехал мимо и вызвал радость.

“Надо искать шелтер или ночлежку для бездомных, – продолжила я думать, вытаскивая с полок наполовину опустошенный коробок со спагетти: когда-то муж варил из них итальянскую пасту. – Пол ничего не знает про шелтеры, шериф написал, что тоже не в курсе. Надо надеяться на свои худые плечи. Ни друзей, ни родственников у нас в Америке нет. – Я набрала полкастрюли воды, поставила на печь и продолжила лихорадочно соображать: – Если Адамсы нагрянут, куда нам с дочерью деваться? Может быть, просто сесть на сумках на шоссе, авось да добрые люди увидят и отвезут куда надо? И в приют так просто не попасть, там нужны какие-то документы, еще и школу дочь оттуда не сможет посещать. А вещи куда нам девать? Там же все не поместится, а я прочитала, что там спят в одной комнате по 6–8 человек”.

Мысли неслись с бешеной скоростью, перебивая одна другую: как бороться за место под солнцем, как отвоевать кусочек жизни, как противостоять семье пресмыкающихся. “Нужно защитить дочь от семейки: совсем недавно она не знала жизни и не имела проблем, в одночасье они превратили ее жизнь в кошмар, отчего дочь моментально повзрослела и взяла на себя функцию защитника матери, но это неправильно, это я должна защищать ее. И где взять денег на переезд? Мне сразу понадобятся 10 тысяч долларов: безработным квартиру на сдадут, тут вон сколько справок требуется, чтобы доказать, что работаешь. Но если оплачу полгода и если найду однокомнатную за 1000 в месяц, может быть, тогда пустят жить, поэтому нужно хотя бы 6000 за аренду, плюс 4000 за переезд… Придется ведь какой-то грузовик нанимать.

У родственников в России занять не вариант, где им столько сразу найти? Куда ехать? Где найти жилье? Куда пристроиться? – Вопросы будоражили. Казалось, голова взорвется от дум.

Я спустила мерзлое мясо в кастрюлю с водой и включила печь, осталось подождать, когда проварится. Тем временем снова выглянула в окно и прислушалась: приближающихся машин не было.

“Можно слегка расслабиться. С чего же начать поиск? – подумала я, – и вчера, и позавчера пересмотрела и перечитала все варианты. О работе не может быть и речи: до ближайшего города 15 километров, как туда попасть без транспорта? И какая работа меня примет, если в любую минуту нас выкинут на улицу? Да и спокойно работать не смогу: семейка воспользуется моментом, пока нас дома нет, и что-нибудь сотворит с нашими вещами или выкрадет остатки документов. Не-ет, теперь на улицу ни ногой, нужно караулить дом”.

Я точно знала, что Адамсам не было дела до дома, в котором мы жили, тем более, он больше не принадлежал дочерям Кики, а по праву наследования после смерти Мелани переходил к брату мужа – Луи. Но, несмотря на это, Кикиморе и дочерям было важно оставить нас бездомными. Интуиция подсказывала, что девицы сделают все возможное, чтобы подкупить бабушку Мелани и добиться цели.

И еще в одном я была абсолютно убеждена: семейка желала нам смерти. Если бы со мной или дочерью что-то случилось, счастью Кикиморы и старшей дочери не было бы предела.

Поток мыслей прервался при виде закипевшего мяса. Я спустила в кастрюлю нарезанную картошку, затем спагетти и села на прежнее место. Не отрываясь, уставилась на серую гладь холодильника, пока перед глазами все не расплылось и не появился образ здорового и крепкого мужа из прошлого.

Как несказанно горд он был появляться со мной на людях, с какой любовью и трепетом смотрел на все, что делала, как заботливо поправлял мне волосы и обожал видеть по утрам, заспанную и опухшую. Со щемящей тоской я осознала, какой яркой харизмой и брутальностью обладал муж – мужчина с большой буквы. И на ум пришли как нельзя подходящие слова французского писателя-романиста Марка Леви: “Потерять любимого человека – это страшно, но еще страшнее так никогда его и не встретить”.

Снова тупая, саднящая боль обожгла сердце при мысли, что такой любви больше не будет, а Дин был один на миллион, а я была редкой счастливицей.

Я заплакала так горько, как будто вновь потеряла Дина. Мне хотелось соединиться с ним на том свете как можно быстрее и вновь испытать счастье, которое он дарил все годы.

Едва успокоившись, я довела суп до кондиции и стала ждать дочь. В интернете не нашла ничего подходящего для переезда: в каких-то ночлежках жили бездомные, переселившиеся из гетто и имевшие по 8 детей. И я не знала, каким образом сможем там выжить и как дочь будет посещать школу.

Ванесса вернулась после 16.30. Она рассказала, как долго вез ее автобус: вместо привычных 10 минут, как было с Дином, ее везли 1,5 часа, пока не собрали всех детей в округе. В итоге на дорогу туда-обратно ушло 3 часа, но это было меньшим из зол, и с этим можно было смириться.

Так прошел еще один день новой жизни.

Ложась спать, я помолилась богу, чтобы проснуться утром живыми:

– Господи, убереги нас от всего плохого. Дай нам дожить до утра. Кто знает, что может случиться ночью: мы одни на отшибе, в темном, безлюдном месте без надежных замков и дверей. Если кто-то приедет и убьет, нас никто не обнаружит, кроме случайно заехавших Мелани и Фредди. Но я не против умереть, ты же знаешь, это бы облегчило столько трудностей. Но вряд ли убийца пощадит дочь, скорее всего, нас лишат жизни обеих. Поэтому, господи, присмотри за нами, вся надежда на тебя.

Борьба за выживание

Жизнь после смерти превратилась в бесконечную борьбу за выживание: мы стали радоваться каждой минуте, часу, дню, проведенному в спокойствии. Если никто не приехал выгонять, шантажировать и угрожать физической расправой, мы с дочерью засыпали почти счастливыми. Но утром начинался новый день – а значит, новая борьба. Так проходили часы и дни после смерти Дина – в ожидании неизвестности и полной безнадежности, напоминавшей произведение “Мгла” Стивена Кинга.

Я продолжала ждать встречи с мужем – во сне или полуяви – и смотрела на диван в надежде увидеть любимый облик или тень. Но увы, проходили дни, а его все не было.

Свекровь с Фредди заезжали каждый день, я была им за это благодарна. Фредди даже сказал, что не оставит без денег, и вручил 100 долларов. Это была неслыханная щедрость для, по сути, довольно скупого человека.

Кто-то из друзей посоветовал узнать о полагающихся для вдовы пособиях, но как это делать и куда звонить – я не знала. Более того, меня сковал ужас от мысли, сколько всего надо сделать, выбить, добиться, получить и сколько обзвонить и объездить. А главное, было неведомо, как все это найти и кто будет возить. И все это надо было провернуть в ближайшие пару месяцев, иначе не выжить.

Пришедшие думы навалились еще более тяжелым бременем на опустившиеся от горя плечи и парализовали все остальные мысли: теперь к горечи потери мужа и издевательствам семейки добавилась борьба с внешними обстоятельствами, победа над которыми дала бы место под солнцем.

Было трудно привыкнуть к новому статусу воина-одиночки и главы нашей маленькой семьи в чужой стране. Но постепенно, шаг за шагом, жизнь вносила коррективы и направляла. Через неделю по почте пришло письмо от страховой компании, где говорилось, что мне, как вдове, положена единовременная выплата в 250 долларов. Чтобы узнать, что еще полагается, я решила позвонить по номеру телефона, указанному в письме. Но увы, быстро разочаровалась: оказалось, что мне не положена пенсия по потере кормильца – мужу должно было быть 55 лет, а моему было только 50. Это был удар ниже пояса.

“Как же нам теперь выкарабкиваться?” – подумала я после отказа. Оставалась маленькая надежда на детское пособие Ванессы. Новость меня обрадовала: нужно было собрать кучу документов. А то, что она не его родная дочь, по местным законам, значения не имело.

Через пару-тройку недель пришли счета на электричество и интернет. Открыв конверт, с ужасом обнаружила огромные цифры. Были страшны не суммы, а то, как я с этим справлюсь: если вовремя не оплатить, нам могли отключить все услуги. Плюс, день за днем начали поступать медицинские счета мужа с тремя и четырьмя нулями на конце. Потом пошли налоговые декларации, накладные за автостраховку, чеки за машину, телевизор и много чего еще, что было страшно открывать. Все счета навалились тяжелым бременем – и не было им конца и края.

“Неужели медицинские долги все-таки придется оплачивать мне? – испуганно съежилась я и представила, как до самой смерти на мне будет висеть финансовое бремя.

Когда в очередной день пришли еще какие-то конверты с биллами, я свалила кучу бумаг на столе и схватилась за голову. “Как за все это платить? Куда? Кому? И откуда взять столько денег? Почему ты не научил меня, Дин? – в отчаянии я крикнула в воздух, сидя за столом в столовой. – Я же много раз пыталась научиться, но ты не дал. Ты щадил от трудностей и все делал сам, поэтому на деле я оказалась не приспособленной ни к чему. Ох, как мне сейчас тяжело, дорогой”.

Меня обуяло чувство абсолютной безысходности и нескончаемого мрака. Не было и намека на просвет, ни единый лучик света не пробивался через толстый слой окутавшей нас тьмы.

“Как хочется все забыть и не иметь проблем. Как же легко мне было раньше, когда все решал за меня ты, дорогой, и не надо было думать ни о чем. Как бы я хотела, чтобы сейчас ты появился и взял все в свои сильные руки. Как ты мог меня оставить?” – От нахлынувших мыслей сердце снова засаднило, и я откинулась на спинку стула. – Как жаль, что при тебе я не получила права, – продолжила обращаться к мужу, – теперь бы не мучились. Но все равно не смогла бы водить нашу машину, ты же знаешь почему: Коротышка выкрал ключи, чтобы мы не сели за руль. Осталось надеяться, что хоть Ванесса выучится на права к лету, а ключ придется сделать за свои кровные. Что за мужичонка этот Коротышка? Стоило тебе уйти, как он стал издеваться над нами, какое же он ничтожество! А как бил себя в грудь, что ты ему друг и брат! Я знаю, милый, тебе больно видеть то, что здесь творится, ведь ты холил и лелеял меня, пылинки сдувал, а без тебя я стала для них половой тряпкой, и они вытирают о нас ноги. И что твоя старшая дочь учудила? Но не буду заявлять в полицию, иначе упекут Ванессу. Да мне и не хочется с ними связываться – хочу быстрее покинуть этот дом и никогда в жизни не видеть твою семью. Прости”.

Прошло еще несколько дней. Счета и долги горой лежали на столе и мертвым грузом висели над головой. Семейка не приезжала – наверное, придумывали новый коварный план.

Внедорожник мужа так и стоял во дворе, бесхозный, никому не нужный, в пыли, под дождем и градом, на ветру и под солнцем. Я старалась не смотреть в его сторону и уж тем более не заглядывать внутрь: боялась тяжелых эмоций.

Ванесса превратилась в сплошной комок нервов: каждая проезжающая машина вызывала тревожное напряжение, неизвестный телефонный звонок ассоциировался с новой угрозой и шантажом. Громкий хлопок с улицы, звук начавшегося дождя или порыв ветра воспринимались как врывающиеся в дом люди. А шорох и стук на улице казались происками недоброжелателей.

Непроглядная темень на улице, сопровождавшая каждый отъезд дочери на автобусе, еще долго была неотъемлемой частью нашего утра. В Северной Каролине, как в типично южном штате, светает поздно, а темнеет рано. Эта темень давила на психику и не выпускала из тисков стресса. Развлечениями дочери стали школа и дорога домой, а мой мир замкнулся в четырех стенах темного дома и участке улицы через проем окна. Мы больше не бывали на людях и никуда не ездили, за исключением моментов, когда Пол возил в магазин за продуктами.

Тоска по мужу вызвала другое желание: я всем сердцем желала свидеться с ним в каком бы то ни было облике – увидеть тень, почувствовать ауру, ощутить присутствие. Страха, присущего людям по поводу встречи с душой умершего, не было. Но, к моей досаде, он не появлялся: муж ушел навсегда и даже не снился. Оставаться в доме не было приятно по другой причине: проклятия семейки впитались глубоко в стены, просочились в мебель, постель и одежду, к которой они прикасались. Поэтому единственным желанием оставалось – покинуть дом как можно быстрее. И мы ждали только лета, чтобы дочь вышла на каникулы.

Постепенно я разобралась, как и куда платить за коммунальные услуги: долго шарилась в интернете, нашла сайт, узнала телефон, позвонила, продиктовала номер счета из бумажного письма… Я ликовала, что первый шаг к победе преодолен. Оставалось еще 99.

Кабельный интернет было легче оплатить, один раз я это делала при муже. Через час все было готово – и я снова ликовала. Теперь оставалось узнать, куда девать остальные 98 бумажек, лежавших на столе.

В один из дней, когда Мелани и Фредди заехали навестить, свекровь, выйдя из красного “Крайслера”, обнялась со мной и участливо спросила:

– Что вы решили, куда поедете?

Она уже давно забыла, что когда-то предлагала переселиться к ней, либо старик не согласился.

– Я не знаю, куда нам ехать, – ответила я. – И Ванесса ходит в школу, как я оторву ее от учебы? Да и официальной работы у меня нет.

– Мои внучки… – перевела разговор на волнующую ее тему Мелани и закатила глаза, – не знаю, что опять задумали…

– А что? – спросила я. При упоминании о девахах неприятно кольнуло под ложечкой. С их именами были связаны самые мерзкие воспоминания.

– Все чего-то требуют от меня… – Она снова закатила глаза и замолчала. Было видно, что не хочет выдавать внучек с потрохами, и, в то же время, осуждает их действия. Но мне все было понятно: они заставляли выгнать нас из дома.

– Живите здесь столько, сколько вам надо, – неожиданно тепло произнесла свекровь, – здесь должен кто-то жить, иначе дом умрет.

– Спасибо, – поблагодарила я. Для нас с дочерью это был оптимальный вариант – остаться еще на один год до окончания школы.

– Это тебе спасибо, – ответила она и кротко посмотрела снизу вверх, – что живешь в этом доме и ухаживаешь за ним. И спасибо тебе за сына. – Голос Мелани дрогнул, глаза намокли. Я не удержалась и тоже прослезилась, затем обняла ее.

Я была благодарна свекрови, но не надеялась на нее, так как она была зависимым человеком и не в ладу с памятью. Всем руководили внучки (под руководством мамаши), которые не хотели оставлять нас в доме. Поэтому вопрос о переезде оставался открытым.

Наступил цветущий март. В воздухе зацвело и запахло ароматной весной, потеплевшее солнышко на верхушках деревьев стало задерживаться дольше. Птички, молчавшие всю зиму, громко запели и зачирикали на все лады. В зеленеющей траве вокруг дома и по тротуарам заползали и зажужжали ранние насекомые, которых я мысленно поделила на “весенних” и “летних”, потому что весенних уже не было видно летом, а летние еще не родились весной. Они же стали заползать в дом через щели в дверях, отчего по полу периодически бегал кто-то шестиногий и крылатый. Высокие дубы, стоявшие в саду не первый десяток лет, снова ожили и выглядели повеселевшими, налившись маленькими зелеными листочками. Белки, всю зиму прятавшиеся в дуплах, засеменили вверх и вниз по стволам деревьев, что-то таская в малюсеньких лапках. Жизнь продолжалась во всей красе.

Никогда прежде мы с дочерью не оставались так долго одни, кроме пары ночей, когда муж ложился в больницу. Дин когда-то говорил, что местность, в которой стоял дом, – самая надежная в плане сохранности и отсутствия криминала. Но по-прежнему было тревожно спать по ночам, и, за неимением другого, я хранила кухонный нож рядом с кроватью.

В один из дней, убираясь в комнате, случайно обнаружила спрятанный среди бумаг пистолет. Он не был распакован и все еще лежал в магазинной коробке.

– Как давно этот пистолет тут? – спросила у проходящей мимо дочери.

– Его Дин купил незадолго до болезни.

– И всегда он тут лежал? – Я заглянула в коробку и нашла чек на 400 долларов.

– Да, всегда. Я тоже недавно его обнаружила.

“Хорошо, что Адамсы не заметили – Коротышка сразу прибрал бы к рукам, – моментально всплыла мысль.

Я подумала, что показать пистолет в инстаграм* будет хорошей идеей, так как люди в нашей стране не привыкли к свободно хранящемуся оружию, таким образом, продемонстрирую еще одну разницу между нашими странами. Затем сняла пистолет на видео, направляя в наружную стеклянную дверь, и выложила в сторис с надписью: “Теперь мы живем в лесу одни, придется охранять наши с дочкой жизни самой”. – Опубликовала и благополучно забыла о той истории, пока однажды мне о ней не напомнили.

Постепенно мы приспособились к жизни без сильного плеча и научились управляться без машины. Я узнала, как в провинции вызывать автобус. Оказалось, что в нашей местности ходил общественный транспорт, который нужно было заказывать на сайте компании. Цены тоже приятно удивили. Такси в глубинку не ходило, поэтому автобус стал находкой века.

Кроме этого, мы научились вызывать доставку продуктов из ближайшего супермаркета на дом, что стало еще одним достижением и большой победой в сложившихся условиях. Теперь мы не зависели от Пола и чьей-либо машины. Электрокомпания предоставила скидку на оплату электричества, позволив не платить целых два месяца, а соцзащита дважды отправила карточку на бесплатную покупку продуктов. Худо-бедно, мы приспособились к новой жизни, и я стала по чуть-чуть зарабатывать на удаленной работе.

Адвокат

Друзья мужа в один голос стали твердить, что мне нужен адвокат: и пилот в прошлый раз говорил, и Брюс написал смс, и Пол повторял все время.

– Вам нужен адвокат, – снова заявил Пол, как только мы с Ванессой сели к нему в машину, чтобы съездить в город, развеяться и закупиться продуктами. – Эти дела так оставлять нельзя: Джо и Кики хотят все прибрать к рукам, это очевидно. У тебя есть право на имущество, тебе принадлежат 50% того, что у Дина было, ты им ничего не должна уступать.

– Но где я найду адвоката, а главное, на что? Это же жутко дорого.

– Можно найти бесплатного. Прогугли.

– Как же все все это сложно, – ужаснулась я, представив новые трудности. Не хотелось даже думать о предстоящих заботах, нараставших снежным комом.

Я уставилась в окно на дорогу, по которой тысячи раз проезжала с Дином: вот та же широкая река – здесь мы купались и загорали каждое лето, вот мост, под которым все так же проплывают лодки и катера, а вот красивый белый дом на зеленом холме, которым каждый раз любовалась, проезжая мимо, и хотела приобрести такой же. Но теперь все выглядело мрачным и тоскливым, как несбывшаяся мечта.

“Какой адвокат? Я даже за интернет не умею платить, а тут целый адвокат. Как же нам с дочерью дальше жить? – обреченно, без всякой надежды подумала я и погрузилась в отчаяние, взвесив силы и возможности. – Как же хорошо и спокойно я раньше жила!

Через долю секунды осенила мысль, которая всплывала уже не раз: “Так сильно хочется убежать от всего мира, спрятаться, скрыться и ничего не видеть!”

– Они вас не оставят в покое, пока все не приберут к рукам, – услышала голос Пола, ворвавшийся в тишину моих дум. Мы сворачивали на перекресток, ведущий к огромному супермаркету, в который я когда-то ездила только с мужем. – Главное, ничего не подписывай. Эта стерва, Кики, так же однажды обмишурила Дина, а теперь и тебя решила надуть.

Про то, как обмишурила, я знала от мужа, а теперь услышала от Пола.

Я шла по рядам, где недавно вместе с мужем покупали вот эти соки, эти макароны, те баночки с овощами, а тут его любимую кукурузу… На минуту сердце снова сжалось в груди, к горлу подступил комок, но навстречу шли люди. Я сделала над собой усилие и отмахнулась от воспоминаний, чтобы не заплакать у всех на глазах.

Мы закупились продуктами на две недели, затем приятель отвез нас поесть. Пол действительно оказался хорошим другом и помогал во всем: вывозил в магазины, кормил в кафе, давал дельные советы.

В этот раз заехали в любимый китайский ресторан Дина. Было больно сидеть за тем же столиком, где недавно обедала с мужем, а друг как раз сел на его место. Я с трудом сглотнула появившийся в горле ком.

К вечеру мы вернулись домой и первым делом проверили сохранность вещей: за время нашего отсутствия могла нагрянуть сумасшедшая семейка и сделать что угодно, так как Дин говорил, что у бывшей могли сохраниться ключи после развода. Слава богу, никто не заезжал.

Как бы ни было страшно заглядывать в будущее, нужно было дальше бороться за место под солнцем, чтобы не быть съеденными. И мы с дочерью в тот же вечер приступили к поиску адвоката.

– Вот, пожалуй, этот нам подойдет, – сказала я, увидев на сайте надпись “семейный адвокат”.

– А может быть, этот лучше? – спросила Ванесса. – Смотри, у этого пять звезд, а у того четыре.

Проведя в интернете весь остаток дня, остановили выбор на адвокатской конторе по семейным делам “О’Коннор”, куда позвонили на следующий день. Через пару дней нам была назначена онлайн-встреча с адвокатом, а еще через день я в онлайне подписала все контракты, которые компания выслала. Я не задумывалась о цене и была рада, что все так быстро удалось провернуть: раз ввязалась в это дело, то надеялась, что и деньги появятся в конце дележа имущества, или случится какое-то чудо, что сможем выплатить сами.

Таким образом, у меня появился адвокат по семейным делам, который взял бразды правления наследственными делами в свои руки.

Следующую встречу провели в его офисе, куда нас снова отвез Пол, и где мы лично познакомились с Дэвидом О’Коннором, совладельцем адвокатской компании и нашим новоявленным представителем.

– Здравствуйте! Добро пожаловать в нашу фирму. – У входа нас встретила молодая светловолосая девушка в темно-синем брючном костюме, затем поинтересовалась: – Вам сегодня назначено?

– Здравствуйте! Да, у нас встреча с мистером Дэвидом. – Мы были вдвоем с дочерью, благо что наступили весенние каникулы. Пол остался ждать в машине.

– Прошу, следуйте, пожалуйста, за мной.

Девушка небольшого роста повела нас по уютным коридорам в бело-серых тонах и мягкими полами, устланными такого же цвета ковролином. С обеих сторон было множество офисов, двери которых были распахнуты. В конце коридора работница остановилась у угловой двери и открыла ее, жестом попросив войти.

Перед нами, боком к двери, уткнувшись в компьютер, сидел рыжеволосый и розовощекий мужчина средних лет – мистер О’Коннор, типичный ирландец и внешне, и по фамилии. Белоснежная рубашка с выутюженным воротничком была застегнута на все пуговицы, темно-синий пиджак висел на вешалке у входа. По-видимому, контора принадлежала его семье, раз была названа по их фамилии. В кабинете дул теплый воздух из кондиционера, создавая приятный ветерок и убаюкивающий шум.

– Приветствую! – громко произнес он с полуулыбкой и протянул через стол руку сначала мне, потом дочери. Четкой речью и хорошей дикцией он напомнил судью Беренджера, что не удивило: речь была его профессиональным инструментом. С полминуты он внимательно разглядывал нас светло-голубыми глазами, затем задал вопрос: – Значит, вы Таня Адамс?

– Да, – робко произнесла я. Это был первый адвокат в моей жизни – было от чего робеть. “Вот уж не думала, что когда-то понадобятся услуги защитника, да еще и в другой стране”, – пронеслось в голове.

– А ты, значит, Ванесса? – весело подмигнул он. Его розовое лицо излучало жизнерадостность и позитив, в глазах играли веселые лучики.

– Да.

– Очень приятно!

– Взаимно.

– Ну, давайте, расскажите вкратце, что у вашего покойного мужа есть, о чем вы знаете. А то, о чем не знаете, мы попытаемся раскопать, – задорно произнес адвокат. От него веяло зарядом оптимизма, что на некоторое время позволило забыть о трудностях и предаться мечтам о светлом будущем, которое сулил подписанный мною контракт.

– У него была земля, – несмело произнесла я. – Есть недвижимость.

Я засомневалась: как бы не получилось так, что все полагающиеся после смерти мужа деньги пришлось отдать адвокату за работу. “Стоило ли нанимать его в таком случае?” – огорчилась от мысли.

– Та-ак, давайте проверим, что еще мистеру Адамсу принадлежит, – произнес ирландец и повернулся на крутящемся стуле с черной спинкой к экрану компьютера, стоявшему по левую руку.

Он вбил данные мужа на какой-то профессиональный сайт, где выскочила вся нужная информация о клиенте, и стал смотреть:

– Ага, вижу… Как зовут его бывшую жену?

– Кики Адамс.

Было любопытно, что же он там обнаружил. Ванесса сидела рядом и тоже сосредоточилась. Со дня трагедии она резко повзрослела: стала лучше меня вникать и разбираться в законах и юридических тонкостях адвокатских дел.

– Земля и недвижимость до сих пор на его имени, они только наполовину принадлежат Кики Адамс, – непрерывно глядя в экран голубыми глазами, произнес мистер Дэвид. – Во время их развода он официально не поделил имущество, – сказал он, повернув к нам голову.

Тут я поняла: действительно, Дин был истинным альтруистом и сделал выбор оставить все бывшей жене, не взяв себе ничего, а сам решил начать с нуля. Поэтому Кикимора и Коротышка так заметались: по закону, ей придется делиться со мной частью того, что считала целиком своим. “Не зря Адамсы так переживали из-за подписи”, – пришла мысль.

– А дом, в котором вы живете, не принадлежит вам, как я вижу? – задал он вопрос.

– Нет, дом на его матери, моей свекрови.

– И еще хочу сказать, мистер Дэвид… – Я решила вывести семейку на чистую воду: – Джо Джонсон, сожитель бывшей жены, украл наши ключи от автомобиля. Скажите, пожалуйста, мы можем его как-то привлечь к ответственности?

– В таком случае, мы выставим ему счет за новый ключ, – с готовностью заявил адвокат, глядя светлыми глазами на нас с Ванессой. Мне нравилось, что он говорил со знанием дела, это внушало уверенность. – Что еще вас беспокоит?

– Квартиранты, – немного подумав, подхватила Ванесса. – У нас есть квартиранты, которых впустил Дин в свой трейлер. Они не заплатили нам в этом месяце и продолжают жить в трейлере.

– Это мы тоже включим в счет и предъявим бывшей жене, – заверил мужчина.

Затем представитель закона объяснил все, что до сих пор оставалось для меня неведомым, и расставил все точки над “и”:

– Так как вы жена, вам переходит 50% всего имущества мужа, а раз завещания не было, то через 90 дней после подписания заявления вы вступите в права наследования и будете назначены администратором недвижимости мужа. А ту недвижимость, которая принадлежит мистеру Адамсу совместно с Кики Адамс, придется продать, чтобы вы получили свою долю, либо его бывшая жена должна выкупить у вас вашу долю.

– А если она не захочет выкупить?

– Если не захочет, то ее вынудит суд, – торжественно объявил ирландец, сверкнув глазами, и решительно положил ладонь на стол.

– Вот как? – я была чрезвычайно удивлена. До сих пор семейка пыталась внушить, что у Дина есть только долги в полмиллиона долларов и малюсенький участок земли, из-за которого не стоит мараться. А на деле оказалось, что я стану основной наследницей мужа.

– И есть еще одна хорошая новость, – на розовом лице адвоката промелькнула довольная улыбка, глаза снова озорно сверкнули. – Вы единственная, кто заявил права на наследство, а следовательно, вам достанется больше, чем его дочерям. Закон на вашей стороне, поздравляю!

Чудеса в этот день следовали одни за другими. На несколько секунд нам с дочерью удалось забыть горе и воодушевиться – это были первые хорошие новости за последнее время. Дочь, все эти недели переживавшая за меня, на минуту взбодрилась: ее большие карие глаза на фоне белой кожи засветились от радости за меня.

– А машину я могу продать? – Этот вопрос давно волновал, от Джонсона слышала, что машина мне не перейдет.

– После того, как вступите в права наследования, то да, – торжественно заявил адвокат. – А это произойдет через 90 дней после подписания заявления.

Ну, и чтобы совсем расквитаться с гадюшником, я решила пожаловаться представителю закона на беспредельщика Джо Джонсона.

– У Кики Адамс есть сожитель, – начала я, – его зовут Джо. Он нам с дочерью пытался доказать, что у мужа нет ничего и мы не имеем права брать из дома ни одну вещь, кроме моего обручального кольца. Он также угрожал, что если не подпишу отказ от своей доли, то заставит выплачивать долги мужа в сотни тысяч долларов.

– Ну-ка, дайте его номер, я ему позвоню, – решительно заявил Дэвид О’Коннор и взял трубку телефона в руку. На минуту я струхнула, так как даже имя Коротышки вызвало страх, и слегка засомневалась: если сейчас насолим, он нас с дочерью не пощадит и захочет отомстить; я уже знала, на что они способны, и боялась этого человека. Но это не остановило: либо они нас, либо мы их. Я продиктовала номер телефона упыря.

Через несколько секунд трубку на другом конце сняли.

– Алло, это мистер Джо Джонсон? – юрист включил громкую связь, чтобы мы с дочерью слышали разговор.

– Да, – прозвучал в динамик знакомый металлический голос, от звука которого побежали мурашки: вспомнилась та страшная ночь в доме, с которым ассоциировался этот высокий, резкий возглас.

– Меня зовут Дэвид О’Коннор, я адвокат и защищаю интересы Тани Адамс, вдовы покойного Дина Адамса. Она мой клиент. Просьба больше не беспокоить и не доставать ее своими звонками и угрозами. – Юрист посмотрел в нашу сторону и подмигнул Ванессе, ему явно нравилась его работа.

В это время на другом конце провода повисла гробовая тишина. Мы втроем затихли в ожидании реакции. По всей видимости, Коротышку застал врасплох неожиданный звонок от представителя закона.

Я была уверена, что он получил шок: скрытые им бесчинства только что стали достоянием гласности и грозили не только хлопотами, но и угрожали репутации бизнесмена, коим он числился, и связывали с криминальными деяниями. Уж от кого-кого, но от меня точно не ожидал ответного удара. Поэтому ему потребовалась ровно минута тишины, чтобы осознать, что происходит, и как действовать дальше.

– Я сейчас немного занят, – прозвучал изменившийся, неуверенный голос в трубку, который трудно было узнать, – могу ли я вам перезвонить чуть позже? Сейчас улажу рабочие дела и перезвоню.

– Хорошо, – четким голосом ответил адвокат и положил трубку. Он был доволен произведенным впечатлением.

Мы с Ванессой пребывали в легком шоке. Обычно выглядевший перед нами как Наполеон перед войском Коротышка только что прозвучал по телефону жалким и ничтожным. Где прежний всевластный хозяин положения, бог и царь, смогший запугать и уложить на лопатки беззащитных мать и дочь? Браваду как ветром сдуло. Мы с Ванессой с улыбкой переглянулись.

Звонок раздался через 5 минут. Должно быть, Коротышка подготовился к диалогу и выстроил стратегию ответов.

– Алло? – раздался его голос, теперь ставший уверенным.

– Я слушаю. Адвокат О’Коннор у телефона.

– Так что вы там говорили? – в привычной манере, растягивая слова, начал Джо, как тогда, когда провоцировал на драку дочерей Кикиморы против Ванессы.

– Я говорил, перестаньте звонить и угрожать моим клиентам, иначе будете отвечать по закону.

– Я им не звонил! Да я вообще у них не был со дня похорон, – стал торопливо оправдываться Джо, повысив голос. – И вообще давно их не видел, последний раз это было до похорон, я больше не приезжал к ним.

– А зачем вы им угрожали и заставляли поставить подпись на документах?

– Кто, я? Я никого не заставлял! – у Джо голос чуть не сорвался на дискант. Он вошел в привычный раж и разразился словесным поносом: – Что она все врет? Я никого не заставлял! Я только предложил, я предоставил выбор – можешь подписать, а можешь не подписывать. Что она все врет? Вот она какая лгунья, врала нам, что у нее нет денег, а сама наняла адвоката? И чего она нам угрожает пистолетом?

Вот это да! Моя сторис с пистолетом всплыла в неожиданный момент, еще раз подтвердив догадку, что семейка в сетях отслеживала каждый мой шаг. И, совершенно извратив подоплеку, Адамсы обернули мой неосторожный поступок против меня.

Обладая женским характером, Коротышка от бабских сплетен перешел к оскорблениям, назвав меня лгуньей и выдав факт слежки. Его голос постепенно становился выше и выше, пока не перешел на дискант. Он яростно отстаивал себя, действуя по принципу “лучшая защита – нападение”.

Чувствовалось, что адвокат слегка очумел от потока грязи, оскорблений и петушиных выкриков. Диалог завершился тем, что Джо решил перейти в наступление и пригрозил:

– Раз она так, то она еще пожалеет, я найму двух адвокатов против нее! И посмотрим, чья возьмет. – В сердцах он бросил трубку.

Забегая вперед, скажу, что ни двух, ни одного адвоката он так и не нанял: наверное, было жаль тратить денег.

После поездки в контору мы с дочерью снова вернулись в привычные четыре стены и погрузились в мрак одиночества, где единственной радостью стало отсутствие вестей от семейки.

Снова семейка

Через несколько дней дочь вернулась с каникул в школу, а я, как обычно, осталась одна. Вдруг через проем стеклянной входной двери увидела нос остановившейся перед домом белой машины, которую легко узнала: это был “Крайслер” свекрови. Подойдя к выходу, чтобы встретить ее, обнаружила во дворе целый кортеж: там стояли белый джип старшей внучки и черный седан младшей. Все, что ощутила, – отвращение и рвотный позыв.

Я обрадовалась, что Ванесса в школе, и никто не сможет нанести ей новую психологическую травму. Появление семейки у дверей дома через несколько недель после кощунственного шоу говорило о том, что им явно что-то нужно. Но приехать напрямую девицы не решились, поэтому задействовали бабушку.

Мелани несмело постучалась в дверь – я открыла.

– Ха-ай, – сказала она, не осмеливаюсь переступить через порог и заискивающе глядя снизу вверх.

– Хай. – Я выглянула на улицу: никто не вышел из машин, все затаились.

– Ты дома? Я тут по делу… Я не одна. Можно к тебе?

– Ну, можно. – Я пожала плечами и пригласила войти.

Она обернулась к машинам внучек и махнула подзывающим жестом: дверцы открылись, и появились Матильда, Люсильда и непременный сопровождающий Рон с густой шевелюрой нестриженных черных волос, напоминавших гриву льва. Девицы направились в дом, оставив кучерявого на улице.

Мелани осторожно, как террорист-смертник, переступила через порог, будто под завязку была начинена бомбой. Следом, скукожившись и сжавшись, прячась за худой спиной бабушки, вошли две недавние героини большой драмы: щуплая и узкая старшая внучка и полная, широкая младшая. Их бравада и громкие крики куда-то испарились, особенно было не узнать старшую: тише воды, ниже травы, что-то вполголоса говорит сестре и бабушке на ухо.

– Нам надо забрать гитару Дина, – несмело заявила свекровь, оглядываясь по сторонам, – и несколько его рубашек на память.

– Забирайте, – равнодушно ответила я, пожав плечами. Было наплевать, что они там хотели забрать, лишь бы убрались с глаз долой.

Девицы избегали смотреть в глаза. Обогнув меня в радиусе двух метров, молча направились в гостиную, где в тумбочках лежали старые вещи, которые меня не интересовали. Затем нашли какую-то гитару, о которой я даже не знала, в одной из комнат. Все вели себя довольно скромно, от прежних разнузданных и раздувающих ноздри клоунов не осталось и следа.

Все еще не осмеливаясь громко разговаривать и обращаться ко мне напрямую, Люсильда попросила через бабушку войти в нашу спальню и поискать что-то из верхней одежды отца.

В этот раз я не собиралась пускать никого в свою комнату без надзора: основательно расположившись на кровати спальни, начала следить за каждым шагом Люсильды, которая искала какую-то определенную футболку, связанную со спортивной игрой. Старшая долго не подходила (знала кошка, чье сало съела), потом медленно, шаг за шагом приблизилась к спальне и встала на пороге, не решаясь переступить. Девицы вполголоса переговаривались, советуясь, какую вещь отца лучше взять; я не говорила ни слова.

Наконец, выбрав три-четыре футболки с рубашками, сестры пошли к выходу, Мелани, попрощавшись, последовала за ними. Выйдя на улицу, все заговорили намного громче, чем в доме.

Я была рада, что все прошло тихо и гладко, но кортеж не отъезжал. Выглянув в стекло входной двери, увидела, как Рон говорил с кем-то по телефону и, положив трубку, направился обратно к дому. Я все еще стояла в холле.

– Мне нужно забрать компьютер, – робко произнес парень, открыв дверь с улицы. Он не переступал порог.

– Какой компьютер? – Я очень удивилась.

– Компьютер Джо.

– А откуда здесь компьютер Джо? – Я расширила глаза и уставилась на кучерявого.

– Это тот, который стоит в твоей компьютерной комнате, – произнес он, отводя глаза в сторону.

– Здесь нет компьютера Джо, это мой компьютер!

– Нет, он сказал, что это его компьютер.

Моему изумлению не было предела: что этот Джо возомнил, что можно вот так приехать и забрать любую вещь, назвав своей?

– Джо сказал, что он его, потому что он когда-то отдал его Дину.

– Что-о? – Мои глаза сильно округлились от неслыханной наглости Коротышки. – Мы с Дином купили его в магазине! Он что, совсем опупел?

На всякий случай я заслонила технику спиной, встав на страже и опасаясь вероломного нападения.

После моего отказа Рон вышел на улицу и перезвонил Джонсону. Телефон был приложен к уху парня, но воспаленный Коротышка кричал настолько громко, что было слышно через дверь.

– Забери у нее компьютер! – верещал он, – он мой, я его отдавал Дину. Забери у нее немедленно.

Чувствовалось, что парню крайне неудобно ослушаться старшего по возрасту, и, в то же время, он не мог забрать его у меня силой, Рон оказался меж двух огней. Девицы сидели в машинах.

– Забери! – кричал Джо в ухо Рону.

Через минуту парень завершил звонок с кричащим Джонсоном и вернулся в дом.

– Джо сказал, что это его компьютер, – отводя темные глаза в сторону, тихим голосом повторил он.

– Ничего подобного! Я покупала его с мужем в магазине! – доказывала я и подумала: “Когда я покупала этот комп, упыря в помине не было, бывшая тогда была замужем за вторым или третьим по счету мужем, а с Коротышкой сошлась только два года назад”.

Молодой мужчина снова занеудобничал и вышел на улицу переговорить с аферистом, но Короткий не унимался: он решил хоть что-то поиметь с меня, очевидно, мстя за визит к адвокату.

Вскоре к Рону присоединились девицы, чтобы создать группу поддержки, и втроем зашли обратно в дом.

– Просто зайди и забери, – успела я услышать краем уха команду Джо в трубку, – не спрашивай ее! Просто забери!

“Ведь все было хорошо ровно до звонка упыря, который снова посеял раздор и подлил масла в огонь”, – успела подумать я.

Напор по телефону был настолько сильным, что на мгновение показалось, что все втроем накинутся и заберут технику силой. Троица выглядела решительно: они были раззадорены указаниями и зашли забрать то, что считали своим, и стали незаметно наступать на меня, уходящую вглубь компьютерной комнаты. Я старалась казаться спокойной, но ситуация накалилась: трое, подогреваемые четвертым по телефону, пытались забрать мою вещь, а я пыталась защитить имущество.

И только через 10–15 минут упорного противостояния я догадалась предупредить:

– Если Джо Джонсон хочет что-то забрать из этого дома, пусть разговаривает с моим адвокатом!

Фраза быстро отрезвила агрессивных Адамсов и заставила развернуться и убраться из дома.

Я ругала себя за то, что не сообразила раньше сказать фразу “разговаривайте с адвокатом”, – тогда не возникла бы такая ситуация, Адамсы улетучились бы намного раньше.

Вероятно, не добившись своего, Коротышка был в бешенстве: он опять проиграл.

Когда шайка-лейка отчалила, меня всю затрясло. “Знал бы мой муж, что упырь вытворяет, он бы собственноручно его придушил”, – подумала я с негодованием.

Сразу после отъезда семейки я написала Дэвиду О’Коннору о новых бесчинствах Джонсона. Он тут же перезвонил.

– Ни в коем случае ничего из дома не отдавайте им! Ни в коем случае! – предупредил адвокат и повторил: – Только суд вправе позволить им что-то забирать из дома. Без решения суда ничего из дома никто не может забрать!

– Хорошо, буду знать, спасибо.

– Я всем им выпишу запрет на приближение к дому: Джо Джонсону, Кики Адамс, Матильде и Люсильде Адамс. Отныне им будет запрещено вторгаться, приезжать или приближаться к земле, жилищу и собственности, где вы живете.

Таким образом, упырь сам вывел наши отношения с семейкой на более “высокий” уровень: все они получили то, на что нарывались.

Соседи

Наступил март. На улице заметно потеплело. Трава вокруг зазеленела и зажужжала, деревья ожили, принарядились в яркие светло-зеленые наряды.

Я представляла, как вместе с мужем могли бы наслаждаться наступлением весны, отчего сердце снова и снова саднило. Через призму горечи весна показалась мрачной и тусклой. Мой мир все так же был замкнут в стенах темного дома. От семейки не было вестей, но нельзя было радоваться раньше времени.

Наконец, появилось время отдаться эмоциям и поплакать – после ухода мужа так и не смогла этого сделать: сначала не дали родственники, потом не было времени из-за постоянной борьбы за выживание. Теперь же каждый день звонила домой маме и сыну и выла в трубку.

Дочь ездила на автобусе в школу и отвлекалась от стресса там, а я продолжала лицезреть деревья за окном через квадрат оконного проема.

Понемногу начала выходить в соцсети и показывать скромную провинциальную жизнь в домашнем заточении. Инстаграм* отвлекал от безрадостного бытия.

Как и следовало ожидать, наш с дочерью покой оказался мнимым. После смерти мужа соседи-квартиранты из трейлера почувствовали свободу и повели себя, как хозяева всей территории: завели трех лающих день и ночь громких собак, поросят, кур, индюков и много всякой живности, при этом постоянно крича и ругаясь на всю подворотню. При Дине они не осмеливались вести себя шумно.

Я вспомнила, какими тихими они были при въезде в трейлер и как распоясались после: жена, голос которой не слышала прежде, орала на мужа и детей, как из рупора.

Марта Смит была маленькой женщиной лет 35. Ее массивная грудь на фоне худой спины выделялась издалека, а луженая глотка по мощности выкриков не уступала реву медведя из берлоги. Внешность и манеры выдавали рабочую профессию: она была подсобным работником в ресторане Кикиморы и Джо.

Ее муж, Питер, молодой мужчина лет 32 с большим животом и пучком собранных на макушке волос, находился под каблуком у жены и никогда не роптал: в ответ на крики молча выполнял то, что она требовала. Во всяком случае, так казалось издалека. Питер тоже вкалывал в ресторане Коротышки и являлся его негласным “стукачом” и подхалимом. Ключи от нашего внедорожника украл он, выполняя приказ “хозяина”, которого не смел ослушаться.

Вскоре одна из собак стала кидаться на нас: приблизившись на два метра и ощерив зубы, начинала громко лаять и рычать. Ко всем стрессам добавился еще один – боязнь соседской псины.

Ни Марта, ни Питер не сделали ничего, чтобы угомонить питомца, пятеро детей от 4 до 15 лет прибегали следом за животным и с любопытством разглядывали нас с дочерью, в то время как пес непрерывно нападал. Дети не пытались удержать животное – он их не слушался. Таким образом, к борьбе за выживание добавилась ежедневная война с агрессивной чужой собакой, не реагировавшей на команды хозяев.

Вскоре мы с Ванессой перестали выходить из дома, а наш двор превратился в детский сад для соседей и собачью площадку для питомцев. Я надеялась на благоразумие квартирантов, но, похоже, их забавляла ситуация, и нравилось держать нас в страхе. А кучка детишек то ли не воспринимали моего акцента, то ли просто не понимали, о чем мы просим.

Однажды я у дверей нашего дома сняла на камеру нападавшего пса, куда попали и лица детей, затем выложила ролик в инстаграм* с вопросом: “Что нам делать? Так нас терроризирует соседская собака каждый день”. Назавтра я вынесла на улицу шнур от зарядки телефона и сказала, что побью пса, в надежде, что такой метод уж точно подействует, и мы будем услышаны. В ответ получилось все наоборот: отношения со Смитами ухудшились.

Игнорирование соседями можно было объяснить: Марта и Питер работали на Кикимору и Джонсона и были в курсе их ненависти к нам. Поэтому тактика с собакой была еще одним методом запугивания.

При поддержке Кикиморы и Джо квартиранты почувствовали еще большую свободу. Однажды Марта, выйдя на улицу и крутя рельефным торсом, не стесняясь в выражениях, на всю подворотню громко закричала ругательства. Такой мы не видели ее никогда: серая мышь вообразила себя львицей.

– Я не боюсь этих гребаных иммигранток, – заорала она на полную мощь своего ультразвукового голоса. Затем развернула грудь пятого размера в нашу сторону и проревела: – И пусть меня слышат гребаные иностранки! Еще мою собаку снимает на камеру, гребаная дура, и моих детей снимает! Понаехали тут, гребаные иностранцы! – И, в довершение, женщина с отчаянием добавила: – Как они мне надоели!

Историю ее криков и оскорблений, а также нападок агрессивного зверя, я выложила в соцсеть. Нервы у меня и дочери были на пределе, моим единственным способом защиты оставалась гласность.

В продолжение террора следующим утром Питер Смит взял без разрешения газонокосилку мужа и поехал косить свой двор. Офигев от его наглости, я немедленно позвонила свекрови: старики приехали незамедлительно.

– Иди сюда, – позвал Фредди катающегося на косилке Питера. Тот с виноватым видом слез с сиденья и, толкая пузо вперед, молча подошел, потупив взор. – Зачем ты взял без спросу мою газонокосилку? – схитрил Фредди, назвав технику своей. Он чувствовал превосходство над молодым мужчиной и смело смотрел ему в лицо.

– Но это земля Кики… Она сказала, что это ее косилка, и разрешила мне ее взять, – неуверенно заявил Питер. Он и сам, похоже, засомневался в правоте.

– Это моя газонокосилка! Я сам ее покупал, – слукавил старик, опираясь на трость, на что Питер ничего не смог возразить. – Сейчас же верни ее на место! – приказал Фредди.

Было очевидно, что мымра решила спровоцировать конфликт, разрешив квартирантам брать с нашего двора все, что пожелают.

Получив нагоняй от пожилого мужчины, пузатый Питер прикусил нижнюю губу и побагровел от злости. Он опустил голову так низко, что пучок схваченных резинкой светлых волос на макушке, обычно возвышавшийся вертикально вверх, теперь торчал вперед, как рог у единорога, и покачивался в такт ходьбе. Мужчина направился к технике и зверски пнул травинку на пути, отчего я ощутила приступ злорадства. Через пару минут косилка стояла на прежнем месте. Но с тех пор сосед затаил на меня мстительную обиду.

Вскоре старики, по моей просьбе, увезли предмет раздора к себе домой, чтобы больше ни у кого не возникло злого умысла.

Но на этом Кикимора не угомонилась. Ровно через день, следующим вечером, к соседям подъехала темная легковая машина. Я увидела в стекло входной двери, как навстречу автомобилю вышли соседка и еще какие-то полные женщины: вероятно, гости или родственники Смитов. В приехавшей брюнетке я узнала Кикимору.

“Интересно, что ей здесь понадобилось?” – чуть нервно подумала я и продолжила наблюдать. Ее появление на соседской территории вызвало беспокойство, а интуиция подсказывала, что ничего хорошего ее приезд не сулил.

Около пяти полных женщин, одетых в короткие штаны, встав в кружок и жестикулируя, стали что-то бурно обсуждать, без конца поглядывая в сторону нашего дома. Ванесса, заметив кучку американок перед трейлером, заметно занервничала:

– Мама, мне что-то неспокойно. Неужели они там плетут заговор?

– Успокойся. – Я не стала паниковать раньше времени. Тем более, супруги работали в ее ресторане и, вполне возможно, могли обсуждать рабочие моменты.

Американки растянулись в ряд и выстроилась лицом к нашему дому. Хоть они и находились в 200 метрах, их было четко видно: это были местные белые женщины, деревенские (или кантри, как их еще называют), все с лишним весом, в шортах и футболках. Кикимора выделялась своими черными волосами и белым лицом и стояла по центру, активно жестикулируя обеими руками.

Через полчаса ничего не поменялось: они все так же показывали на наш дом пальцами и бурно беседовали.

– Мама, почему они показывают на нас пальцами? – еще больше встревожилась дочь, незаметно выглядывая в стекло. Я не стала задерживаться и отошла вглубь дома, не придав значения увиденному. – Мне страшно, а вдруг они что-то замыслили против нас? – спросила дочь. Уровень ее стресса повысился.

Через час толпа разъехалась, и я постаралась успокоить дочь. Но Ванесса как в воду глядела: встреча соседей с Кикиморой не прошла бесследно.

Ровно через сутки, в темноте ночи, когда мы мирно сидели в доме и готовились ко сну, в боковое окно дома кто-то громко постучал. Я вздрогнула, сердце бешено заколотилось. Ужасно громкий стук, да еще и ночью, не сулил ничего хорошего. Мы с дочерью со страхом переглянулись.

Я осторожно отодвинула занавеску… Навстречу из темноты показалось лицо женщины в фуражке.

“Кто это?” – пронеслось в голове. Женщина наклонилась и крикнула в закрытое окно: “Хеллоу”, – затем показала какие-то бумаги. Она попросила выйти на улицу.

В смятении и мандраже я направилась к выходу, Ванесса, дрожа, последовала за мной. На улице в темени ночи стояла полицейская машина с синими мигалками, а перед нами возникла женщина в униформе, напомнившая героиню какого-то фильма про женщину-копа. При виде служителя закона и автомобиля с мигалками в груди все судорожно сжалось.

– Здравствуйте! Я заместитель шерифа округа… – отрапортовала она, назвав свою фамилию

– Здравствуйте! – несмело ответила я, приготовясь к самому ужасному повороту судьбы.

– Вы Таня Адамс?

– Да. – Внутри все похолодело.

– На вас подан судебный иск, мне велено привезти вам его лично в руки. Просьба явиться в окружной суд города Пиллоу-сити во вторник в 9.00 утра.

Вручив повестку, женщина-коп отчалила.

Ее слова подкосили меня: мало у нас было стрессов и переживаний, так еще какой-то суд. Зайдя домой, мы с Ванессой со страхом развернули бумагу и стали читать:

“Марта Смит, проживающая по адресу… предъявляет иск Тане Адамс, проживающей по адресу… за систематическое преследование ее детей и буллинг”.

Далее запись от руки: “Таня Адамс преследует моих детей, выставляет их фото и видео в соцсетях, пытается отравить и убить мою собаку, угрожает расправой и ходит с оружием. Кроме этого, она грозила нам пистолетом”.

Было удивительно, как Марта Смит обнаружила мои соцсети, если до сего момента не знала даже моего имени. Пришедший ответ был гениально прост: вот почему накануне мы видели Кикимору у трейлера квартирантов!

Бывшая упомянула даже пистолет, который никоим боком не касался соседей и был показан в сторис намного раньше этих событий.

Было ясно, как сильно Кикимора и ее семейка рыли нам яму. В желании убрать нас с дороги упыри не останавливались ни перед чем: их не заботили ни траур, ни смерть, ни горе. Теперь у них появились негласные “стукачи” в лице соседей Смитов, которые стали “глазами” и “ушами” семейки Адамс и докладывали каждый наш шаг.

Адамсы знали, что это был самый тяжелый период в моей жизни – после похорон прошел всего месяц. Они поняли, что именно в эту пору со мной легче всего справиться: я загибалась от горя и еле справлялась одна в глуши леса: одинокая, с девочкой-школьницей, без защиты, без друзей и знакомых, без денег и возможностей. У них же было все: деньги, власть, знакомства, куча родственников, подчиненных и друзей детства, и они жили у себя на родине.

В конце иска было приписано, что Марта Смит требует для Тани Адамс запретительного судебного приказа в отношении преследования и абьюза ее самой, ее мужа и детей: “держаться на расстоянии от них, их жилища, места их работы и учебы, запрет на физический контакт с жертвами, запрет любых контактов с жертвой, включая телефонные звонки, переписку посредством обычной и электронной почты, отправку факсов, посылку цветов и подарков и т. п., обязать преследователя не причинять вред или не высказывать угроз жертве”. В случае малейшего нарушения Смиты просили преследовать меня по закону.

Упыри заставили почувствовать себя рецидивистом, которому паяли новую статью за предумышленное преступление, либо отсидевшим за домогательства зеком-маньяком.

Снова знакомое ощущение чего-то черного, мерзкого и отвратительного поглотило изнутри мое существо, растеклось по суставам и органам, сковало мышцы. Чувство полного отчаяния поглотило все эмоции.

“Все, впереди дороги нет. Это конец. Я теперь не выберусь”, – мысленно сдалась я.

Я больше не видела смысла существования, Адамсы добились своего: на долю секунды всей грудью ощутила, что я не рада жизни. И от всей души я позавидовала мертвому мужу.

Последнее событие заметно подкосило меня. Я села за большой полированный стол в столовой и не смогла больше встать, ноги подкашивались.

– Что же мне делать? – в сердцах вслух я задала риторический вопрос, и, не в силах справиться с тяжестью эмоций, зарыдала. Меня прорвало так, что заорала во все горло и завыла от отчаяния. Я плакала навзрыд так громко, как не плакала никогда. – Дин, где же ты? – провыла я и сквозь слезы бросила взгляд на диван в надежде увидеть любимый облик. Эхо моего голоса раздавалось в столовой, гостиной и за пределами дома. – Зачем ты ушел? Что ты наделал? Как ты мог оставить меня так? Как?

Стены и потолки заколыхались от слез в глазах и еще долго не успокаивались. Недостаточно выплаканные до сих пор слезы, наконец, вырвались во всю мощь и устремились бурными потоками по обеим щекам, залили одежду, замочили руки. Я взяла салфетку, чтобы не захлебнуться от соленых рек, но понадобилось еще много салфеток: они промокали насквозь и падали на пол.

Моя истерика продолжалась долгих два часа, в течение которых я смотрела на диван и звала мужа.

Через некоторое время эмоции просто иссякли, слез не осталось, а предстоящий суд тяжелым бременем лег на плечи и больше не давал разогнуть согнувшуюся спину: теперь к трауру по мужу и мыслям о выселении, поиске жилья, денег, новой школы, неоплаченных счетов и неполученных пособий добавились мысли о будущем судебном слушании.

Судебный приговор мог повлиять на всю нашу дальнейшую судьбу в Америке и помешать при поступлении дочери в университет, получении гражданства, и, в конце концов, нам могли аннулировать гринкарту и выдворить из страны за наличие судимости.

Вскоре со всей ясностью я ощутила, как разбита морально и физически. Сил не было даже на то, чтобы пройтись по шоссе возле дома – ноги не передвигались. Меня хватало ровно на то, чтобы подняться с кровати и проводить дочь в школу. Я не могла говорить больше пяти минут, так как быстро уставала. Плечи опустились и не поднимались. Я существовала по инерции.

33-й день

В ночь после истерики я уснула беспокойным сном: снилась какая-то нелепица, как со мной расправляются, уничтожают и истязают неизвестные люди. Проснулась в холодном поту и снова вспомнила о предстоящем через несколько дней заседании… На душе заскребли кошки, не хотелось видеть белого света.

Отправив дочь в школу, прилегла на кровать. Не помню, сколько проспала, но проснулась от шепота чужих голосов на кухне. Почему-то посторонние люди в доме ничуть не испугали, а наоборот, вызвали радость от предвкушения встречи с родным и очень близким человеком, с которым давно не виделась.

Затаив дыхание, в приятном блаженстве я прислушивалась к речи, но не разбирала смысла слов. Казалось, двое мужчин говорят на непонятном языке: один из них точно был Дин, но с измененным голосом, но я узнала его! Вот почему мне не было страшно: там был мой муж!

“Я так скучала – и он пришел, он жив, он не умер!” – молниеносно пронеслось в голове.

Через минуту услышала шаги мужа, приближающиеся к спальне. Он шел по коридору тихой поступью, так, как всегда ходил, когда я спала, боясь разбудить. Это были его шаги, я узнала бы их из тысяч!

“Он здесь, он жив! – ликовала я, – он не умер! А вдруг все предыдущее было страшным сном, а на самом деле вот он, жив-здоров, и никуда не ушел? А вдруг он останется и больше никуда не уйдет?” – на миг промелькнула радостная надежда, я готова была запрыгать от счастья.

Он приближался… я считала шаги: раз, два, три шага… лежу с закрытыми глазами и прислушиваюсь… четыре… идет очень тихо… пять… шесть… семь… остановился в дверях спальни…

Я в радостном ожидании приоткрыла глаза, чтобы разглядеть любимый облик, но в открытом проеме никого не было: “Но где же он? Я сама слышала, как он подошел”. Через мгновение услышала, как муж знакомой поступью обошел кровать и подошел с той стороны, где лежала я. Я прекратила раздирать веки и затаила дыхание, почувствовав, что он стоит надо мной.

Через секунду ощутила, как муж сильно прильнул ко мне: его голова очутилась на моей груди, а макушка под моим подбородком. Как долго я его ждала и как сильно скучала!

– Дорогой мой! – Я обняла мужа так крепко и с такой радостью, словно мы встретились после долгих лет разлуки, и я снова была счастливейшей женщиной на свете. В душе заиграли солнечные зайчики, темнота расступилась и залилась светом, все вокруг озарилось и засияло. В ответ Дин крепко, самозабвенно прижал меня к сердцу, а его плечи затряслись от плача. Я никогда прежде не видела его слез и сильно удивилась: он плакал навзрыд, сотрясаясь всем телом, и прятал лицо в моей сорочке. – Что же ты плачешь, мой милый? – произнесла я и тоже начала захлебываться слезами.

Я прикоснулась к таким знакомым черным волосам, погладила по любимым щекам и со всей ясностью ощутила, каким холодным на ощупь было его лицо, а обычно щетинистые щеки мужа не имели ни единого волоска. Мы оба плакали навзрыд.

– Что же ты ушел-то, мой дорогой? – обреченно обратилась к нему сквозь слезы, продолжая гладить по голове. В ответ плечи мужа продолжали сотрясаться. – Что же ты ушел? – повторила я и ощутила, как ручьи слез из закрытых глаз замочили виски и волосы, залили всю подушку.

– Прости меня, – выдавил муж утробным голосом. – Прости! – повторил он и обнял еще крепче.

Я четко осознала, зачем Дин посетил меня, – он пришел покаяться. Он услышал мои вчерашние стенания – и сердце не выдержало. Муж пришел сказать, как виноват передо мной и как плохо себя чувствует оттого, что оставил меня, беззащитную, и подверг таким мукам после смерти. Он видел все, и, если был жив, не смог бы вынести моих слез. Мы наплакались и наобнимались.

Прошло какое-то время, я открыла глаза. Передо мной был белый потолок, в комнату из окна падал утренний солнечный свет. Осмотрела комнату – мужа нигде не было. Шел 33-й день после его смерти.

На душе стало спокойнее после свидания с мужем: я знала, он рядом и помогает во всем, он нас не оставил. И он каялся и просил прощения за все, что со мной происходит.

С утра написала адвокату с просьбой защищать в суде – он ответил согласием. В этот же день ко мне пришло решение позвонить в службу контроля за питомцами. Дело было улажено за один день: соседи тут же посадили агрессивную собаку в вольер. Больше пес нас не беспокоил.

Неожиданная помощь

На следующий день мне позвонила Мэй Беренджер – жена судьи.

– Привет, Таня. Как ваши дела? – поинтересовалась она.

– Привет, Мэй. Мы нормально, справляемся понемногу. Спасибо, что позвонила. Как вы с Рэем?

– Мы отлично, спасибо. Таня, мы с мужем хотели бы вас навестить, скажи, пожалуйста, когда будет удобно к вам приехать?

– Да в любое время приезжайте, мы всегда дома. Дочь после школы тоже дома.

– Хорошо, тогда заедем в четверг вечером?

– Договорились.

“Интересно, чем вызван такой интерес к нашим персонам? И каких ждать новостей, хороших или плохих?” – удивилась я и немного взволновалась. Сам судья приезжал к нам в дом – было от чего волноваться.

В четверг вечером мы встретили Беренджеров у себя дома, они привезли свежеиспеченную лазанью в качестве угощения.

Супруги спросили, как мы обходимся, и всего ли нам хватает, посочувствовали нашему положению без машины в глубинке и выразили желание помочь, чем смогут. Судья рассказал о моих правах как вдовы и дал дельные советы, как отвечать в случае, если захотят выселить.

Кроме этого, Рэй выдал, что звонил Коротышка и пытался переманить на свою сторону. Упырь бил себя в грудь и утверждал: “Я же для них стараюсь, для Тани и Ванессы, так будет лучше для них!”

Однозначно, Адамсам было крайне необходимо заручиться поддержкой сильных мира сего, но они не учли, что истинные друзья Дина остались верны ему и его жене.

Я сообщила Беренджерам, что наняла адвоката, Рэй поинтересовался его именем: оказалось, что они знакомы по работе.

– Я поговорю с ним и попрошу, чтобы Дэвид О'Коннор позаботился о вас должным образом. Если будет нужно, я заплачу ему за вас.

– О, я тебе так признательна, Рэй, спасибо огромное! – Я была крайне благодарна другу мужа за щедрость и доброту души, а самое главное – за уважение к памяти мужа.

– И еще: я вам привез денег, чтобы вы ни в чем не нуждались. Вот вам 2000 долларов, – Рэй вынул из карману пачку купюр и выложил на стол.

Нашему счастью и благодарности не было предела, широта души друга-судьи глубоко тронула. Мы договорились быть на связи.

Я знала, что это сделал Дин – отправил к нам судью. Муж стал нашим ангелом-хранителем.

Суд

Наступил судный день.

К зданию окружного суда в Пиллоу-сити мы с Ванессой прибыли на автобусе ровно к 9.00 утра – дочь в этот день отменила школу. Мы обе жутко волновались.

Это было огромное серое четырехэтажное здание, украшенное снаружи американскими флагами. Заранее прочитав в интернете, как одеваться в здании суда – в строгие костюмы и закрытую обувь, – мы соблюли весь протокол и, дрожа, сидели в ожидании своей судьбы в холле перед залом судебных заседаний. Повсюду сновали люди: потерпевшие, истцы и адвокаты (последних нетрудно было различить в толпе: все они были в костюмах и белых рубашках, с дипломатами в руках). Вскоре показался и наш адвокат с лучезарным розовым лицом и непременно позитивным выражением лица.

– Привет! – радостно произнес он и присел рядом на свободное кресло.

– Привет, – не совсем радостно ответили мы, дрожа как осиновые листочки.

– Как вы? – на ходу бросил Дэвид О'Коннор, располагая кожаный дипломат на маленьком столике между сиденьями. Открыв его, стал шариться среди бумаг и что-то искать.

– Никак, – удрученно произнесла я и скептически скривила лицо. – Как видите, неприятности нас не покидают.

В этот момент я заметила в толпе посетителей соседку, из-за которой и оказалась в данном месте: она заметила нас раньше и стояла, отвернувшись, чтобы не бросаться в глаза. Своими низким ростом, узкой спиной в розовой облегающей кофточке и выпирающей грудью она выделялась из толпы. Светлые волосы все так же были собраны в небрежный хвостик на затылке.

– В общем, объясняю суть дела, – удобно расположившись и закончив шариться в папках, начал юрист. – Будем исходить из того, что вы в соцсетях никого не называли по именам, не указывали адресов. Вы снимали на территории своего дома и снимали чужую собаку, а дети сами прибежали к вам во двор, а не вы к ним.

– Да, да, – соглашаясь, закивала Ванесса. – Мы ни разу не заходили на их территорию.

– Далее, – продолжил О'Коннор, – вы были в трауре, потеряли мужа, были в депрессии, вы не знали, как справиться с бедой, и спрашивали у подписчиков совета, что делать в такой ситуации. Оппонентка утверждает, что вы ходите с оружием и пытаетесь убить ее собаку.

– Вот насчет этого и хочу прояснить, – спохватилась я, повернувшись всем корпусом к адвокату. – Я написала в соцсетях “орудие защиты” от собаки, а гугл переводит это как “оружие”. – В ответ на это мужчина усиленно закивал. – Кроме этого, я встречала дочь из школы со шнуром от зарядки телефона – это и было мое “орудие защиты”.

– Все понятно, – объявил мужчина. – У нее нет шансов на победу, ее утверждения строятся на показаниях четырехлетнего ребенка, которое суд не примет во внимание. – И, снова подмигнув Ванессе, приободрил: – Все будет хорошо!

Через 5 минут мы с Ванессой и нашим защитником в нервном напряжении вместе с толпой истцов и ответчиков вошли в огромный зал судебных заседаний и сели с самого краю одного из многочисленных рядов. Позади и впереди нас на длинных деревянных лакированных скамьях расположились около 50 человек. По углам зала стояли вооруженные до зубов охранники в формах. Зал точь-в-точь напоминал кадры из американских фильмов, только на этот раз героиней “фильма”, по воле бывшей жены мужа, оказалась я. О'Коннор то выходил по каким-то делам, то заходил в зал. Наша оппонентка села подальше от меня, в другом конце зала.

– Встать, суд идет! – произнесла секретарь судебного заседания, сидевшая за компьютером в переднем левом углу зала.

Все встали. В зал вошел мужчина-судья довольно молодого возраста в черной длинной мантии и расположился за судейским столом перед публикой. “Прямо как в фильмах”, – успела восхититься я.

О'Коннор, сидевший рядом, наклонился к нам и произнес:

– Если судья что-то спросит или будет говорить, отвечайте только по существу, не улыбайтесь, не перебивайте оппонента, не выражайте никаких эмоций.

Прошло около трех часов. Оппоненты друг за другом представали перед судьей и вели разборы своих кейсов. Слушания были публичными, поэтому каждый слышал то, о чем шел спор и какой вердикт выносил судья. Все дела были гражданскими: муж терроризировал жену – она требовала ордера на запрет приближения, кто-то не платил за аренду – их собирались выселить через суд, а кто-то давно пытался расстаться с супругом и пришел за долгожданным разводом.

Наконец, молодой судья произнес:

– Марта Смит против Тани Адамс.

Внутри все задрожало. Едва сдерживая мандраж, я поднялась и начала протискиваться через ряды, задевая колени сидящих, дочь следовала за мной. От страха зуб не попадал на зуб. Розовощекий адвокат уже расположился за столиком с табличкой “Ответчик” и указал на место рядом с ним, Ванессе показал на место позади нас на лакированной скамье. Оппонентка в розовой кофточке заняла место за соседним столиком через проход от нас с красующейся надписью “Истец”.

Судья начал речь, при этом весь зал позади стал невольным свидетелем наших разборок.

– Оппоненты, вам будет дано по 15 минут, в течение которых вы должны сказать все, что вы предъявляете, – он посмотрел на Марту, нацепившую в это время на глаза очки, – и все в вашу защиту, – он посмотрел на меня и перевел взгляд на О'Коннора, который ему кивнул. – Марта Смит, приступайте.

Положив грудь пятого размера на стол, женщина взяла в руки кипу бумаг и начала считывать предъявляемые претензии.

– Таня Адамс в феврале потеряла мужа, Дина Адамса, моего арендодателя. И не знаю, что с ней приключилось, может быть стресс на нее так подействовал, но она возненавидела моих детей. У меня пятеро детей, она начала преследовать и выкладывать их фотографии и видео в соцсетях, и написала, что мои дети грязные и вонючие.

– Вы можете это доказать? – спросил молодой судья.

– Да, у меня есть распечатки из ее соцсетей. И еще мой четырехлетний ребенок слышал, как она сказала, что хочет убить мою собаку.

– Покажите мне ваши распечатки, – попросил судья.

Марта Смит извлекла из большого желтого конверта огромную кипу глянцевых фотографий 10х15 см (наверное, пришлось изрядно потратиться, так как печать фотографий в США очень дорого стоит) и протянула подошедшей секретарше, которая сначала поднесла их моему адвокату, а затем передала судье.

Вся кипа составляла в высоту около 10 сантиметров, дав понять, какой огромный труд они с Кикиморой проделали и как тщательно подготовились. В распечатках красовались скрины чата моего Телеграм-канала, в котором подписчики предлагали разные способы борьбы с агрессивным животным: от задабривания собаки путем подкармливания мясом до убийства путем подкидывания отравленной пищи. Некоторые из подписчиков написали о том, что дети выглядят, как маргиналы и бродячие цыганята. Все высказывания были от подписчиков и ни одного не было от меня.

Скрины десятков комментариев на русском языке были переведены через гугл-переводчик на английский, а переводы также распечатаны на дорогой фотобумаге и приложены к основным “доказательствам”.

Судья стал разглядывать распечатки вместе с секретарем, рассеянно переводя взгляд с одного фото другое. Он пожал плечами и спросил:

– А откуда вы узнали, что это пишет она, Таня Адамс? Тут даже имен никаких нет.

– Это ее соцсеть, – произнесла соседка заученную фразу и поправила очки.

– А что это за соцсеть? – с недоумением спросил судья: он не мог узнать.

Я, внутренне напрягшись, с интересом посмотрела в сторону Марты: она замешкалась и в течение пяти секунд не находила ответа.

– Инстаграм*, – выдавила она наконец и заерзала в кресле.

Оказалось, она и сама не знала, с какого сайта были распечатки. Стало понятно, что сбором свидетельств, переводом с русского на английский и распечатыванием занималась не она, а некто очень заинтересованный.

– Но это не инстаграм*, – засомневался судья. Секретарша, сидевшая рядом, тоже пожала плечами и покачала головой в знак согласия с мужчиной.

Соседка Марта поняла свой прокол и сидела в полной прострации. Похоже, Кики недостаточно подготовила ее и не учла очевидные детали.

– Госпожа Смит, – решил подытожить мужчина в мантии, – гугл-переводы не могут быть приняты к сведению, так как они не передают точный смысл иностранного языка. К тому же, нет имен ни на одной распечатке, а следовательно, это не доказательство того, что сообщения принадлежат перу ответчицы. А также мы не можем принять свидетельские показания вашего четырехлетнего ребенка. Вы понимаете, о чем я?

– Да, – тихо произнесла Марта и скукожилась, убрав грудь со стола. Ее спина больше не выгибалась дугой.

– У вас есть что добавить? – обратился судья за последним словом, так как ее время истекало.

– Да. – И сразу продолжила: – Ее дочь (она имела ввиду Ванессу) один раз ходила по тропинке по своему двору с зонтиком и очень долго пялилась в нашу сторону: смотрела на меня, на моих детей и на наших животных. С зонтиком… – она еще раз подчеркнула слово. – У нас есть три собаки, курочки, индюки, поросенок. Я не знаю, зачем она смотрела в нашу сторону, может быть, хотела навредить нашим животным… – неуверенно промямлила Марта Смит. Это была ее последняя попытка отстоять правоту.

С ее слов выходило, что Ванесса имела злой умысел и собиралась намертво проткнуть поросенка зонтиком. Речь женщины прозвучала настолько нелепо и смешно, что позабавила весь зал. Я едва сдержала улыбку, но помня наказ адвоката не улыбаться в зале суда, с трудом сохранила серьезное лицо. Оглянувшись на дочь, увидела, как она едва держится, чтобы не засмеяться. Вооруженные охранники у дверей не смогли оставаться серьезными и улыбались во весь рот, а один, стоявший у боковой двери, посмотрел на Ванессу и весело подмигнул. Только судья, соблюдая профессиональный этикет, оставался спокоен и сдержан на эмоции.

– А при чем здесь ее дочь? Вы же на ее мать подаете иск. Мы не можем принять вашу претензию. – И через секунду опять спросил: – У вас есть что еще добавить?

– Да, – не унималась грудастая женщина. В подтверждение она достала из того же желтого конверта еще одну фотографию со скрином. Новое, решающее, доказательство моей вины было оставлено напоследок, и, по плану, должно было стать контрольным выстрелом в голову.

– Что это? – спросил судья.

– Это свидетельские показания жены мистера Адамса. – Она протянула фотографию подошедшей секретарше.

В этот момент все снова обернулись к истице: охранники в зале, мы с адвокатом, Ванесса. Весь зал замолк: шоу продолжалось.

– Жены мистера Адамса? – удивился жрец правосудия. – Вы имеете в виду Таню Адамс? – он указал в мою сторону пишущей ручкой.

– Нет, бывшей жены, – жалко возразила Марта и снова заерзала на стуле, поправляя очки. Зал слегка зашумел, шоу им явно нравилось, охранники снова весело заулыбались. – Это распечатка ее смс.

– А при чем здесь бывшая жена? – снова спросил судья.

Секретарша принесла фотографию от столика Марты моему адвокату для ознакомления, затем унесла судье. Я успела заметить, что это была распечатка огромного сообщения от Кикиморы Марте Смит, где говорилось:

“Я, Кики Адамс, бывшая жена Дина Адамса, заявляю, что сама своими глазами видела, как Таня Адамс в своих соцсетях выставляла оружие и грозила застрелить соседей. Она направляла пистолет в сторону дома Марты и Питера Смит с угрозами: “Пусть только подойдут, получат пулю в лоб”. А также Таня Адамс неоднократно в соцсетях выражала ненависть к соседям и их детям, чему я сама свидетель. Я подтверждаю, что Таня Адамс пыталась отравить их собаку и делилась методами отравления с подписчиками…”

Дальше шел длинный перечень того, что и когда я написала в соцсетях, с гугл-переводами на английский. Некоторые сообщения были выведены красным маркером, другие синим (по-видимому, в порядке значимости).

Судя по проделанной работе, Кики Адамс посвятила этому не один день и даже не неделю: это был месяц кропотливого труда над моими соцсетями. Готовый материал она передала несчастной Марте Смит, которая всего лишь распечатала свидетельства на дорогой глянцевой бумаге и стала посмешищем в зале суда.

– Вы закончили, миссис Смит? – спросил судья.

– Да, – завершила соседка и заерзала на стуле. Было видно, что она ожидала другой реакции суда.

– Я предоставляю слово представителю миссис Тани Адамс. Мистер О'Коннор, пожалуйста.

Мой адвокат начал с места:

– За недоказанностью свидетельств я прошу у суда закрыть дело в отношении моей подзащитной. – О’Коннору даже не потребовалось ничего говорить, так как дело развалилось до того, как он взял слово.

Судья кивнул и вынес вердикт.

– Миссис Смит, – подытожил представитель закона. – Вы требуете наказать миссис Адамс запретительным судебным приказом. Ввиду недостаточности доказательств вины миссис Адамс мы не можем удовлетворить ваш иск. Желаю вам всего хорошего, и постарайтесь помириться с вашими соседями, раз вы живете рядом, – дал он совет.

Нам с Ванессой стало поистине жаль бедную женщину,  которую Адамсы ввели в заблуждение и использовали в своих целях.

С тех пор мы не встречались с ними на улице. Смиты, скорее всего, поняли, что стали пешками в чужой игре, и снова стали тише воды, ниже травы: не видно было ни их собак, ни детей, ни взрослых во дворе. Только курочки иногда похаживали перед домом и пощипывали травку.

Трудности новой жизни

Время шло. Худо-бедно, мы прожили два месяца без нашего Дина. В апреле все во дворе зацвело буйным цветом. Наступила четвертая годовщина приезда в Америку, до которой муж не дожил всего два месяца.

Природа начала оживать яркими красками и шикарными ароматами: кусты вокруг дома заполыхали разными оттенками – от белого и нежно-розового до кроваво-красного и лилового. Нашу годовщину прибытия мы с дочерью отмечали одни, без Дина. Сил все еще не было ни на что, они не восстанавливались: я потеряла всю энергию в борьбе за жизнь мужа, а затем отстаивая место под солнцем и защищаясь от его родни.

Но жизнь продолжалась. Все запустело: газоны, которые всегда были короткими, стали беспорядочно расти, как дикий сорняк, стричь гектар земли было некому. С приходом тепла в траве завелись ядовитые змеи, которых местные жители сразу уничтожали. Раньше, при муже, встречи со змеями случались весьма редко, одна-две за год. Дикие пресмыкающиеся будто почуяли отсутствие хозяина и стали плодиться и размножаться, ползать по тротуарам и заползать в дом: стало опасно ходить по траве и оставлять двери открытыми. “А не семейка ли их подкинула?” – спрашивали подписчики соцсетей. Вскоре мы с Ванессой перестали выходить во двор и гулять по дорожкам сада.

В доме завелись мыши, которых при муже не было. Хотя, может быть, это были крысы, которые тоже стали плодиться и в открытую бегать по дому. “Тоже дело рук Адамсов?” – предполагали виртуальные друзья. Я накупила мышеловок и расставила по углам: вскоре избавилась от всех грызунов.

Во время гроз, которые каждую неделю случались в Северной Каролине, шум по крыше стоял неимоверный. Особенно страшно было по ночам: если в дом кто-то пробрался, не было бы слышно шагов, поэтому перед сном выходила с ножом из спальни и проверяла окна и двери. Но, с божьей помощью и с помощью нашего ангела-хранителя Дина, все обходилось. В грозу часто отключался свет, а без света исчезала и вода, но и к этому мы привыкли тоже.

В один из весенних дней пропала горячая вода. Что делать в таких случаях, я не знала, и была в полной панике, но помогла свекровь – она вызвала электрика. Через месяц проблема повторилась, но я сама отремонтировала панель управления: через час горячая вода вернулась. Я ликовала и радовалась новой победе.

К 1 мая закончилась медицинская страховка дочери, а без нее стало невозможно посещать дерматолога, к которому ходила уже год. Попытки достучаться до страховой не увенчались успехом: работники компании отфутболивали в течение месяца без видимых причин. Тогда я и убедилась в силе американской бюрократии.

Встречу с дерматологом мы провели через видеокамеру: счет за 5-минутный онлайн-прием пришел на 130 долларов. Выписанное врачом лекарство стоило еще 550 долларов, за которое раньше платила страховая. Мое отчаяние было настолько велико, что не передать словами.

Я продолжила долбиться в закрытые двери и к концу мая, аллилуйя, выбила для дочери бесплатную медстраховку. И 130-долларовый счет за прием у доктора, и стоимость лекарства были компенсированы. Это была победа после поражения – я ликовала.

В этот же месяц адвокат отправил мастера по изготовлению ключей: за свои кровные 222 доллара я успешно сделала новый ключ от автомобиля и попросила О'Коннора вписать счет в долг Джонсону, чтобы предъявить при дележе наследства. Адвокат обещал исполнить просьбу.

Теперь предстояло добиться вожделенного пособия по потере кормильца на ребенка, от которого зависела дальнейшая жизнь. Собрав кучу документов и потратив целый месяц сил, энергии и времени, мы отправили их по почте и стали ждать. Через две недели пришел ответ: “В пособии вам отказано. Вы не подпадаете под критерии”.

Это было еще одним ударом под дых и стало первым поражением в борьбе за выживание. Ну что ж, раз одни двери перед нами закрылись, это означало, что откроются другие.

К адвокату в первое время ездили постоянно: чаще всего возил Пол, но стало неудобно непрерывно отрывать его от работы, поэтому просила других знакомых, которые по мере возможностей помогали. О'Коннор предупредил: “Будьте осторожны с пистолетом, не то бывшая жена найдет повод учинить новые неприятности”. Поэтому, по его совету, пистолет, что остался от мужа, пришлось спрятать у Пола – человека, имеющего разрешение на хранение и ношение оружия.

Старики все еще заботились о нас, и один раз сын Фредди, Ник, по просьбе отца покосил наши газоны на своей газонокосилке: стало не так страшно гулять по траве, змеи под ногами больше не попадались.

Бытовые трудности плотно соседствовали с горечью утраты. При мыслях о муже все еще накрывало, каждое маленькое воспоминание откликалось физической болью в груди. Еще долгое время любой угол в доме, всякая вещь, бумажка, карандашик были связаны невидимой нитью с дорогим человеком.

Вот этот молоточек он тогда держал в руке и что-то тут заколачивал, молоточек прямо тут и остался лежать… А эти расчёты он делал на листке, и это его почерк, такой знакомый и родной… и было это совсем недавно. А вот его зарядное устройство, которое он тогда потерял и не мог найти, а оно вот, оказывается, застряло за матрасом кровати…

Я старалась не открывать шкаф с одеждой, не смотреть на все еще стоявшую у стены обувь, не трогать записные книжки. Я надеялась, что скоро окрепну и смогу взглянуть на вещи без резкой боли в груди. И мне перестал сниться тот самый сон с уплывающим Дином.

Продажа машины, в которую не могла заглянуть без слез, все еще висела на мне, но оказалось, что надо предоставить в ГАИ новую кучу документов, на сбор которых должно было уйти все лето, и найти покупателя. Забегая вперед, скажу, что бедный внедорожник был продан только осенью. Дин так его любил; надеюсь, машина принесет много удачи новым владельцам.

В июле раздел имущества застопорился: семейка Адамс упорно вставляла палки в колеса моему адвокату, чтобы осложнить процесс. Своим недалеким умом они не понимали, что чем больше препятствий чинят, тем дольше не сможем разделить наследство, а следовательно, не сможем уехать из дома.

Между тем, удалось продать скутер: продала дешево, но была рада, что выручила немного наличных. Вначале было страшно приглашать в дом незнакомых людей, но все прошло гладко.

В школе, войдя в наше бедственное положение, дочери позволили посетить курсы вождения вне очереди (ее ровесники прошли два года назад). И через два месяца, летом, дочь успешно сдала экзамены и получила водительские права. Это стало еще одним жирным плюсом в копилку наших побед.

Начался сезон ураганов, который происходит каждое лето на восточном побережье. В такие дни было особенно беспокойно: дом мог остаться без света и воды, а вековые дубы могли быть выкорчеваны с корнем. Прежде, с мужем, мы уезжали и пережидали стихию в отелях по несколько дней, теперь же должны были сидеть в доме и надеяться на чудо.

Пришедшая стихия со страшной силой обрушилась на дом: стеклянные входные двери отворились нараспашку, свет внезапно погас, грянул оглушительный гром, сверкнула ослепительная молния. Дождь сплошным потоком полил с неба и потек в дом.

Мы с дочерью изо всех сил налегли на дверь, пытаясь закрыть, но створки больше не держались в пазлах. Оставив дочь у входа одну, я побежала за молотком и гвоздями: кое-как удалось прибить створку к полу, чтобы больше не отворялась. Затем забаррикадировали все входы стульями и предметами мебели. Худо-бедно, но и с этой стихией научились справляться.

Исповедь Фредди

После суда мы в первый раз почувствовали что-то вроде свободы и немного расслабились. Семейке больше не к чему было придраться, и, наверное, их лихорадило от проигрыша в суде: не получили подпись, заработали запрет на приближение, не добились своей цели повесить на меня статью.

Они ошиблись, считая меня овечкой, хотя частично были правы: я оказалась овечкой, но с бульдожьей пастью.

Больше о семейке в ту весну мы не слышали. Им однозначно не давал покоя факт нашего проживания в доме – я это чуяла нутром. При всем желании мы не могли съехать: денег на съем нового жилья не хватало, я официально числилась безработной, а раздел имущества никак не завершался. А они продолжали следить за мной в соцсетях через секретные аккаунты, что подтвердил Коротышка в новом диалоге с О'Коннором. Теперь приходилось тщательно фильтровать контент в соцсетях и писать шифром все, за что они могли зацепиться, выискивая новый “компромат”.

В одну из поездок в адвокатскую контору О'Коннор рассказал, что ему звонил Джо Джонсон.

– Чего она пишет в соцсетях, будто мы ее обижаем? – возмущался упырь по телефону. Похоже, он ожидал лестных комплиментов и хвалебных отзывов в свой адрес.

А дело было так: в инстаграм* я рассказала, что знаю, кто украл ключи от машины. Джонсон незамедлительно отреагировал и позвонил адвокату с жалобой на поклеп. Таким образом, я поняла, что ежедневная слежка продолжается, и надо держать ухо востро, чтобы снова написанное не обернулось против меня.

Я, наконец, смогла отдаться эмоциям: каждый день умывалась слезами, вспоминая мужа, и пыталась снова встретиться с ним, но больше он не приходил.

Моя дочь в начале лета успешно сдала экзамен на права и получила водительское удостоверение, что стало для нас еще одной огромной победой.

Пол продолжал звонить и помогать по мере возможностей: то мешки с мусором увезти, то в город подвезти. Брюс все так же держался особняком, изредка посылая текстовые сообщения с вопросом, как мы поживаем.

Все лето мы просидели дома. В один жаркий день к нам наведались Мелани с Фредди. Я, как обычно, вышла их встретить: старик, открыв переднюю дверь автомобиля, завел речь:

– Ты же знаешь Джо, мужа Кики?

– Да, – ухмыльнувшись, ответила я. – Как мне его не знать?

– Он приезжал к нам, когда Дин только заболел, еще зимой. Все выспрашивал, какое у Дина имущество, и писал ли он завещание, – сказал он дребезжащим, старческим голосом, переводя взгляд с лобового стекла на меня. Я стояла у машины. – Он уже тогда готовился к его смерти.

Показалось, что я ослышалась, меня охватил ужас.

– При жизни Дина он готовился к его смерти?! – Я не поверила старику, решив, что по старости он что-то напутал.

– Да, при жизни Дина, – повторил старик.

Выпученными от шока глазами я смотрела то на него, то на Мелани, сидящую в водительском кресле.

– Задолго до смерти, когда Дин только заболел, – повторил он и бросил на меня мимолетный взгляд. – Он ждал его смерти и готовился к ней. И угодил в свою же ловушку! – старик злорадно потер руки и улыбнулся, оголив желтые зубы и повернув ко мне лицо, изборожденное мелкой сеточкой морщин.

– В какую ловушку? – С каждой фразой старика я все больше погружалась в фильм ужасов.

Свекровь сидела рядом и не встревала, так как короткая память не позволяла ей припомнить что-то даже из недавнего прошлого. Фредди в свои 95 оставался в трезвом уме и твердой памяти.

– Джо подсчитывал количество недвижимости Дина и спрашивал, что еще он нажил за последние годы, – продолжил Фредди. – Но он не учел одного: все земли записаны на его мать, Мелани. И Джо об этом узнал только после смерти Дина. Вот он угодил так угодил в свой капкан, – довольно захихикал старик и мелко затрясся всем телом. Ему явно нравилось представлять раздосадованное лицо Коротышки.

– Какой же это ужасный человек! – Мне ничего не оставалось сказать, кроме этой фразы.

Вот оно что оказалось! Этот мужичонка, бивший себя в грудь и утверждавший, что Дин ему как брат, давно готовился к смерти Дина, в то время как мой бедный муж изо всех сил старался выжить и победить болезнь.

Коварство и подлость упыря не переставали поражать с новой силой. На что еще был способен этот человечишка? А если быть точнее, на что были способны эти двое – Кики и Джо, сошедшиеся, как два пазла во вселенной?

Благодаря наводке Фредди и логическому умозаключению, нетрудно было сложить два плюс два: у Джо были свои планы на хозяйство Дина, а я, жена Дина, в них не входила. Поэтому начал с того, что лишил нас с Ванессой возможности продать либо ездить на автомобиле. Затем, чтобы заручиться поддержкой сильных мира сего, позвонил судье Беренджеру. В-третьих, обратился к тому адвокату, который помог Кики во время развода обмишурить Дина. В-четвертых, в день смерти мужа подготовил для меня контракт об отказе от имущества – оставалось только получить долгожданную подпись. И все, дело в шляпе: я бы молча исчезла с горизонта, как будто никогда и не было.

Но случилась большая, неожиданная неувязка – я оказалась “крепким орешком”, на что Джо и Кики совсем не рассчитывали.

Услышав подробности от Фредди, я испытала настоящее отвращение к этому убогому существу, возомнившему себя пупом земли, и его не менее убогой сожительнице.

– Найми адвоката, – предложил старик, – не сдавайся просто так. Борись за свои права, не уступай им ничего, ты жена, а значит, имеешь право на половину всего имущества, – весьма реалистично заключил 95-летний Фредди.

– Уже наняла, – ответила я. Фредди был энным по счету человеком, от которого услышала совет бороться за свои права.

Выкрутасы свекрови

Начало июля ознаменовалось неожиданным поворотом событий (вернее, ожидаемым: мы жили в кратере активного вулкана Адамсов). Началось все с того, что в один из теплых деньков, когда мы с Ванессой решили, что раз никто не беспокоит довольно долгое время (два или три месяца), то нам позволено остаться в доме еще на один год (это был наилучший вариант из возможных), – приехали Мелани и Фредди и нарушили мнимый покой. Буквально две недели назад Фредди уезжал со словами “борись за свои права”, но в этот раз, похоже, стариков укусила какая-то муха.

Я, как обычно, приветливо обняла маму Дина в дверях и жестом пригласила войти, Ванесса стояла рядом.

Мелани повела себя довольно необычно: сдержанно ответив на мои объятия, поманила рукой сидящего в машине старика. Фредди, сидящий наизготовку, открыл дверцу автомобиля, оперся на трость и решительными семенящими шажками направился к дому, что выглядело весьма подозрительным: никогда прежде он не выходил из машины, кроме крупных событий. Почуяв неладное, я подготовилась к новому удару судьбы: вошло в привычку получать их снова и снова.

Старик выглядел очень сурово. Не взглянув на нас и не ответив на приветствие, в сопровождении жены прямой наводкой зашаркал в гостиную (было видно, что собирается иметь весьма серьезный разговор).

Пожилая пара основательно расположилась на диване. Было что-то угрожающее в их позах, а немилосердный взгляд старика источал воинственность. Опершись на гладкую, черную тросточку, морщинистый Фредди окинул нас беспощадным взглядом бесцветных глаз. Он выглядел грозно и устрашающе, будто собирался приговорить преступника к пожизненному заключению.

– Когда вы собираетесь съехать из этого дома? – неожиданно громко задал он вопрос на своем непонятном южном диалекте, который в сочетании с дребезжащим голосом было еще труднее разобрать.

– Мы очень хотим съехать, чем быстрее, тем лучше, но ждем раздела имущества, который скоро завершится, – заявила я спокойным голосом, пытаясь вызвать в старике понимание. Сидящая рядом Мелани подняла руку к лицу и нервно почесала бровь. Она попыталась спрятать глаза под козырьком, надвинув непременную джинсовую кепку еще глубже.

– Мы слишком долго терпели вас, – грубо рявкнул старик, – нам надоело терпеть! Вы бесплатно живете столько лет! – Он стукнул тростью по паркетному полу, как Дед Мороз посохом по земле. Я вздрогнула от громкого звука, но не испугалась: получение угроз стало привычным за последние месяцы, поэтому внешне осталась вполне спокойной. Старику Фредди было 95 лет, из уважения к возрасту я не могла обижаться ни на тон голоса, ни на требования.

– Нам надо закончить дела с наследством и определиться со школой, потом сразу съедем, – возразила я в надежде, что удастся чуть-чуть выиграть время для поиска нового места жительства. “Хоть бы быстрее закончился этот раздел, чтобы никогда в жизни не встречаться с этой семейкой”, – подумала я между делом и взяла в руки телефон, чтобы снова, в сотый раз, вбить в поисковую строку “аренда жилья”.

С Мелани взятки были гладки, она ни за что не отвечала, полагаясь на мужа, мелко ерзала, продолжая теребить козырек кепки на голове, и прикрывала лицо поднятой к брови рукой.

– Сколько это может продолжаться? – снова устрашающим голосом произнес пожилой мужчина и взглянул на меня, сидящую прямо в двух метрах перед ним на стуле. Наверное, зрение не позволяло видеть четко, поэтому его взгляд блуждал. – Вы тут живете и живете, даже мои внучки не могут попасть к себе домой!

Тут стало ясно: их посетили Адамсы и пожаловались на нас с Ванессой с просьбой прогнать из дома! Фредди не имел кровных внучек, внучками он называл Матильду и Люсильду. Как и следовало ожидать, девицы все-таки добрались до стариков и, разумеется, поведали об “ужасах” и “беззакониях”, которые мать и дочь творят по отношению к ним, и как несправедливо им был выписан запрет на приближение к “собственному дому”.

Но чтобы задобрить не искушенных вниманием стариков, был выбран День Отца (эту мысль подсказал Пол), который случился как раз накануне их визита к нам домой. Не привыкшие к подаркам Мелани и Фредди, должно быть, растаяли от счастья и были готовы пойти на все, о чем внучки попросят. Старики нагрянули выгонять нас через несколько дней после праздника.

Резко переменивший отношение Фредди продолжил угрожать:

– Если не захотите выселиться по-хорошему, тогда мы будем вынуждены поступить по-плохому, – мы пойдем выселять вас через суд.

Снова засосало под ложечкой от знакомого мерзкого ощущения грязи и помоев. “Нам не отделаться от этих неприятностей никогда, пока живем в этом доме”, – резко стукнуло в голову.

Я опустила глаза в пол, поглощенная нахлынувшими тяжелыми эмоциями. Чувство пустоты, беззащитности и одиночества вернулось с новой силой. Опять нам кто-то угрожал и пытался расправиться, опять с нами обращались, как с половой тряпкой, и вытирали ноги. И теперь это была собственная свекровь, мать моего мужа, которая до сего дня являлась единственным лучиком света в беспросветном мраке жестоких реалий.

Было удивительно, как переменчивы люди: несколько дней назад старики внушали, что я должна отстаивать свои права и не сдаваться, а сегодня собственноручно угрожали судом и выселением.

– Дайте нам время до конца августа, пожалуйста, – начала умолять Ванесса, пока я сидела в прострации и не могла вымолвить ни слова. – За это время мы постараемся найти жилье, школу и деньги.

– Сколько вам надо времени, чтобы собрать вещи? – грозно произнес старик, блуждая подслеповатыми глазами.

– Два месяца. К концу августа постараемся съехать, – спокойным голосом сообщила я и уткнулась в календарь телефона, пытаясь подсчитать, сколько дней осталось.

Фредди не понравился срок в два месяца, он нервно заелозил на диване и перевел взгляд с меня на Ванессу и обратно, затем снова стукнул тростью по полу и выдал:

– Мы хотим, чтобы вы покинули дом немедленно.

Стоит ли говорить, что мы с дочерью почувствовали: это было сродни удару в спину и предательству близкого человека, ведь именно такой Мелани оставалась после смерти Дина. Единственная надежда была на то, что старики угрожали не взаправду и постепенно отойдут, забудут о просьбе внучек и смягчатся.

Сказав решающее слово, пожилая пара поднялась с дивана и зашаркала ногами к выходу. Ванесса под руку довела Фредди до машины и мило попрощалась.

Больше они не приезжали… пока не случился новый поворот событий.

Новый поворот

И снова наступили тяжелые времена и напомнили о днях после смерти мужа. Такая же обреченность и чувство размазанной по стенам грязи поселились в душе. Я поняла, что стрессы никак не хотят отпускать: за ударом следовал удар. А главное, при всем желании мы не могли покинуть дом: на переезд и съем жилья нужна была огромная сумма денег, которая должна была прийти от раздела имущества. Но финишная прямая раздела уходила в далекое будущее, в 2023 год.

Мы с дочерью снова стали искать шелтеры, на квартиру не могли рассчитывать. Но ни шелтеров, ни церквей, ни захудалых квартир не могли найти – было невозможно осуществить переезд без единого доллара в кармане и официальной справки о доходах, а заработка в сети хватало только на оплату еды и коммунальных услуг.

Свекровь, которая пару месяцев назад звала жить к себе, теперь нас выселяла. Было позорно кому-либо в этом признаться, и я всем сердцем ощущала, как стыдно было мужу с того света за мать.

Кроме вышесказанного, мы были повязаны с домом: школа дочери, выпускной класс, непроданная машина… Снова впереди замаячил давно забытый тупик. Знакомое чувство безысходности накрыло с головой.

На следующий после приезда стариков день в полном отчаянии и тоскливом одиночестве я села на кровать с той стороны, где раньше спал муж, и мысленно задала вопрос:

“Скажи мне, милый, что нам делать? Куда деваться, куда выселяться? Подскажи, один только ты знаешь правильный ответ”.

Хотелось любого знака, весточки от мужа, ответа в виде озарения, точного решения. Я знала, что Дин подскажет, поможет, он не мог не отреагировать, тем более, это была его мать.

Закрыла глаза и стала ждать. Через минуту, как всегда прежде, накрыло безмятежное спокойствие, перед взором показались белые, легкие облака на фоне голубого, бездонного неба, и всеобъемлющий солнечный свет окутал, обволок со всех сторон и проник под кожу, разнес тепло по сосудам, устремился в голову и всплыл в виде прозрения. Возникшая из ниоткуда мысль обрела жизнь и из тонкой и прозрачной стала крепнуть и осела глубоко в клетки сознания.

“Оставайся на месте, – услышала я ожившую мысль. – Живи до конца, столько, сколько вам надо. У вас все будет хорошо!”

Я знала, что это муж шлет ответы. После общения с Дином всегда на душе наступали легкость, эйфория и уверенность в правильности решений. За то короткое общение я смогла понять, как стыдится Дин поступка своей матери и как осуждает ее действия.

Мы с дочерью все еще надеялись, что свекровь угрожала впустую, и скоро старики забудут о своем приезде. Снова судорожно выглядывали в окна и так же, как тогда, весной, стали вздрагивать от шума проезжающих машин. Меньше всего нам теперь хотелось видеть “переобувшихся” Мелани и Фредди. Но их не было.

Вместо них по шоссе мимо наших окон каждый день стал медленно проезжать один и тот же черный пикап. Однажды водитель открыл окно и высунулся: я смогла разглядеть упитанного светлого мужчину за 50, в ком узнала соседа Ника, сына Фредди, который недавно косил наши газоны. По всему выходило, что старики дали ему задание следить за нашим домом и докладывать каждый шаг.

К шпионам-квартирантам, которые “стучали” на нас Коротышке, теперь добавился еще один – Ник, который “стучал” старикам. Круг смыкался вокруг нас с дочерью все уже и уже.

Прошел июль, начался август. Свекровь с мужем не приезжали. Мы почти обрадовались, что, кроме шпионившего Ника, никто уже не побеспокоит, слегка расслабились и собрались в школу – в конце лета у Ванессы начинался учебный год. Как вдруг случился новый поворот событий…

В середине августа в почтовый ящик пришло письмо: это был большой серый конверт из пластика с красивыми штампами. На нем печатными буквами было четко выведено “Тане Адамс”. При виде обратного адреса в душе все опустилось и неприятно кольнуло: “Окружной суд Пиллоу-сити”.

“Опять? Что же это? – Было страшно открывать конверт. – Что он несет, кто-то снова пытается повесить на меня ордер или уличает в преступлении, или все же свекровь решила выселить через суд?”

В третий вариант не верилось совсем: не могла женщина, любившая сына и обожавшая невестку, подать на нее в суд. Если так, то это подлое предательство памяти сына.

Я разрезала пластиковый конверт и извлекла толстую пачку документов. На первой странице красовалась надпись:

“Мелани Адамс Кратчер предъявляет иск против Тани Адамс”, предмет иска: “Выселение из дома”.

Из глубины души поднялась буря эмоций и ударила в голову в виде пульсации сосудов в висках, сердце заколотилось так, что удары были слышно через грудную клетку.

“Второй иск за полгода! Что им всем от меня нужно? Я же сама съеду, они ведь знают, что мне некуда и не на что, не могут чуть подождать? Что им так не терпится? Кто я, криминальный элемент какой-то или вор и грабитель, террорист-рецидивист, убийца-маньяк? Что им всем от меня нужно? За что уже второй иск за полгода? Что за семейка такая, эти Адамсы?” – Я схватилась за голову и металась по дому из комнаты в комнату. Негодование, смятение, обида, злоба – все смешалось в сознании.

Единственным способом, слегка разгружавшим от навалившихся эмоций, был инстаграм*, но и там меня караулила семейка, выслеживая любые действия и переводя каждое слово. Зверь в клетке – вот подходящее определение, которое описывало мое состояние в тот момент.

Дата нового суда была назначена на конец августа. В иске также говорилось, что Мелани в суде будет представлять некая Мэри Бассет. Я подумала, что старики обратились к адвокату: жадный Фредди не пожалел денег, чтобы выселить меня, но я ошибалась. Мэри не была адвокатом, она была дочерью Фредди и стала доверенным лицом свекрови в суде.

Какой срок нам может дать суд на выселение, мы не знали: один день, одну неделю, один месяц или три? Вопросов было выше крыши. Я сразу оповестила Пола о выкрутасах свекрови, на что он остро отреагировал и назвал Мелани “совсем из ума выжившей”, затем стал давать различные советы по тому, как нам поступить в суде и что говорить. Он позвонил шерифу Брюсу и поделился нашей бедой: Брюс написал сочувственную смс и поругал семейку разными словами.

К адвокату обращаться не собиралась, так как мой долг ему и так возрастал с каждым днем, а дело о выселении невозможно было выиграть: нас бы выселили в любом случае, так как Мелани – хозяйка дома.

Оставалось спросить о наших шансах у судьи Беренджера. Меня волновали сроки: если дадут три месяца, мы с дочерью вполне могли успеть уложиться – продать машину и дождаться наследства, а если счет шел на дни или недели, нам оставался только шелтер для бездомных.

На следующее утро я написала сообщение Мэй, жене судьи: “Привет, Мэй. Надеюсь, у вас все хорошо. На нас снова подали иск, теперь уже свекровь выселяет. Хотела бы узнать у Рэя, как много дней дает суд на сбор вещей?”

Связь я держала через Мэй, чтобы не компрометировать судью на высокой должности. Отношения с Беренджерами мы держали в секрете и не говорили даже нашему общему другу – Полу.

“Привет, Таня. Какой ужас. Неужели они до сих пор от вас не отстали? Мне так жаль. Я спрошу у Рэя и отвечу тебе, – написала Мэй и через час продолжила: – Мы бы хотели к вам заехать, чтобы поговорить. Будете завтра вечером дома?”

“Да, будем. Отлично! Ждем вас!”

Назавтра Беренджеры сидели у нас на диване.

– Рэй, какой срок дают на выселение? Мы прочитали в интернете, что 90 дней. 90 дней нам как раз подходят: мы уладим все дела и сами съедем. – Мы с Ванессой сидели напротив них в двух метрах, точно так, как сидели напротив размахивавшего тростью Фредди.

– Нет. Обычный срок – 10 дней, – своим поставленным голосом изрек судья и потеребил светло-серую шляпу, лежавшую на коленях. Его милая жена сидела ровно на том месте, где двумя месяцами ранее сидела Мелани.

– У нас будет только 10 дней? – я издала отчаянный возглас и всплеснула руками. Срок был чересчур коротким, чтобы провернуть продажу машины, получение наследства, поиск жилья, переезд в другой город и перевод в другую школу.

– К сожалению, это так. Единственный шанс продлить пребывание в доме – это подать апелляцию, апелляция продлит срок еще на 30 дней. И тогда у вас будет 40 дней на выселение.

– Ну, что поделать, 40 – это лучше, чем 10. Тогда мы уж точно что-нибудь найдем.

– Вам совсем некуда ехать? Куда вы вообще собираетесь? – участливо поинтересовалась Мэй, переводя взгляд голубых глаз с меня на Ванессу.

– Думаем поехать в крупный город, где будет общественный транспорт, много русских магазинов, много работы и толпы людей. Здесь, в этом штате, нам не выжить без машины.

– Да, согласен. Вам лучше будет в большом городе. – Оба супруга закивали, соглашаясь.

Затем Беренджер подучил меня, что говорить на судебном заседании и как отвечать. Его бесценные уроки я запомнила на всю жизнь.

– А ты знаешь, – заключил он, – я могу попросить твоего адвоката помочь в суде.

– Но я не смогу его оплатить.

– Об этом можешь не беспокоиться, – твердым голосом заверил судья и подарил надежду на шанс.

Таким образом, муж снова стал для нас ангелом-хранителем и отправил спасителя в лице высокопоставленного друга.

Второй суд

Через неделю состоялся суд. Я снова сидела на скамье ответчика. Дочь осталась дома (не хотелось подвергать новым переживаниям).

Мой розовощекий адвокат стремительным шагом ворвался в зал слушаний: хоть его и ждало параллельное заседание в другом зале, но он выполнял просьбу Беренджера и пришел защищать меня. О'Коннор, которому я тоже не признавалась в дружбе с судьей, предупредил, что будет просить суд об отсрочке.

Было все знакомо: тот же зал с лакированными скамейками, те же охранники в формах с пистолетами, и тот же стол с табличкой “ответчик”.

За столом оппонентов сидела незнакомая женщина лет 60 с кипой бумаг; тогда я еще не знала, что она дочь Фредди.

Я не чувствовала нервного напряжения, так как была с защитником и, по воле семейки Адамс, ходила в суды, как к себе домой, и поняла, что они не так страшны, когда к ним привыкаешь.

Наше дело зачитали первым. О'Коннор встал и сразу попросил об отсрочке заседания: смысл был в том, что “дело о разделе наследства не закончено, а в доме находятся имущественные активы”. Судья, ведший дело, к досаде Мэри Бассет, сидевшей за оппонентским столом, провозгласил:

– Суд переносится на 13 сентября 2022 года.

Таким образом, мы выиграли целых три недели на сбор вещей.

Ровно через 10 минут я была на свободе. Адвокат побежал защищать кого-то еще в другом зале, а я успела только крикнуть “спасибо” и поехала на автобусе домой. По пути написала благодарность Беренджерам.

Домой я ехала в приподнятом настроении. Бегущие за окном общественного транспорта деревья и белоснежные дома, казалось, приобрели более яркие цвета, а солнечные лучики радовали и светили теплее.

Только что случилась очередная маленькая победа. Все шло так, как хотели мы.

Ангел-хранитель

В сентябре дочь вышла на учебу в школу, но мы были готовы сорваться в любое время (в том, что нас выселят рано или поздно, не сомневалась, так как Мелани была хозяйкой дома). Администрация школы, войдя в бедственное положение, предоставила Ванессе машину с водителем, с которым она теперь ездила вместо автобуса. Машина приходила к дому к 7.00 утра.

Я заняла у родных в России немного денег и начать искать компании по грузоперевозкам. Мы снова паковали чемоданы. В этом же месяце удалось продать наш бедный внедорожник, который все эти долгие месяцы стоял под солнцем и дождем во дворе. Продала недорого, но была рада, что любимая машина мужа, наконец, снова начнет кому-то служить и принесет удачу. Но деньги от продажи мне не достались: целиком пошли в уплату части долга адвокату.

Три недели до третьего слушания пролетели более-менее спокойно: мы не выглядывали в окна в ожидании нежданных гостей – знали, что до суда никто не припрется.

Я шла на новое заседание со знанием дела: охранники на входе и в зале узнавали как постоянную клиентку и издалека кивали головой, я чувствовала себя завсегдатаем слушаний, так как это был третий суд надо мной за полгода.

Мой адвокат хорошо подготовился и пришел с большой папкой документов. Я не волновалась.

Прозвучали привычные:

– Встать, суд идет!

Судьей на этот раз была светловолосая женщина средних лет в длинной черной мантии. За соседним от нас столиком, в трех метрах, сидели оппоненты: Мэри Бассет и Ник Кратчер (сосед-шпион, сын Фредди), которые выступали доверенными лицами свекрови.

Наступила наша очередь. Речь дали истцу, то есть Мэри Бассет.

– Миссис Бассет, что вы предъявляете Тане Адамс? Прошу вас, говорите.

Дочь Фредди начала с того, что ее отцу, Фредди, и его жене, Мелани, скоро будет негде жить, и что дом, в котором старики живут сейчас, в ближайшем будущем пойдет под снос, а земля, на которой стоит имение, отойдет во владение крупной фермы. А посему престарелым родителям некуда деваться, кроме как в дом, который является собственностью Мелани, то есть тот, где жили мы. Также Бассет упомянула, что я не плачу аренду и что-то еще.

Когда она закончила, слово передали О’Коннору. Четким, поставленным голосом защитник, как в фильме, отчеканил доводы в пользу меня.

– Во-первых, Таня Адамс никогда не платила за аренду, так как не снимала жилье у миссис Мелани Адамс Кратчер. Она проживала в том доме вместе с мужем, который является сыном Мелани Кратчер. А во-вторых, я вам раскрою страшную тайну… – На этом моменте адвокат сделал паузу и встал со своего места. Я тоже была заинтригована. Он многозначительно посмотрел на брата и сестру – те напряглись и слегка сжались, что было видно невооруженным взглядом. У Мэри Бассет, сидевшей ко мне боком, заходили ходуном желваки и мышцы на шее. – Эта парочка, – продолжил адвокат, прохаживаясь по залу, – скрыла от суда, что ровно неделю назад прошел суд в другом округе, где открылся факт того, что Мелани, их мачеха, еще 20 июля сего года психиатрической экспертизой округа Оранж была признана недееспособной, а следовательно, не имела права ставить подпись на документах о выселении Тани Адамс. – Адвокат с триумфом на одном каблуке повернулся к судье. Брат и сестра еще больше заерзали и вжались в стулья, на которых сидели. Женщина-судья поправила скатившиеся на переносицу очки в золотистой оправе и внимательно вгляделась в ирландца, затем перевела взгляд на парочку. Мэри, чуть склонив голову к Нику и почти не открывая рта, что-то тихо начала ему бубнить. С места я могла видеть, как лица обоих заметно побледнели. – Таким образом, Мэри Бассет незаконным путем получила подпись Мелани Кратчер. А следовательно, сделка была недействительной.

Далее О'Коннор заговорил юридическими терминами и попросил суд закрыть дело, и, удовлетворенный произведенным эффектом, присел на место и задорно ударил меня кулаком по плечу, выражая радость.

Женщина-судья многозначительно посмотрела на парочку аферистов через оправу золотистых очков:

– Вам все ясно? – спросила она. – Есть ли возражения?

В ответ дочь Фредди пыталась сказать что-то в оправдание, но попытки выглядели жалкими и ничтожными после громкого разоблачения.

О'Коннор был доволен и радостно потирал руки под столом, игриво ударяя меня локтем в бок. Его позитивное лицо еще больше порозовело – он знал, что блестяще выиграл дело. Я поблагодарила мужчину от всей души и отправилась домой.

Теперь нам не угрожали выселение и спешный отъезд из дома. Друг моего мужа – Беренджер – сделал все возможное, чтобы помочь: это по его просьбе О'Коннор защищал нас, не требуя оплаты (Рэй договорился с ним). Дай бог супругам Беренджер всех благ и самого наилучшего, буду всегда молиться за их благополучие!

Сопоставив три прошедших заседания, я пришла к ошеломительному выводу: у нас с ребенком сильнейшая защита! Божье ли это провидение или муж так сильно нас охранял, а может быть, духи моих предков или духи дома, где мы с дочкой жили, или все вместе взятые, но мы выходили победителями из, казалось бы, самых безвыходных ситуаций. И подтверждение тому – вся наша жизнь после смерти Дина среди скопища змей, где умудрялись выживать и продолжали одерживать наши маленькие победы.

Аферисты

Тогда я еще не знала, что неделю назад у детей Фредди состоялся суд в другом округе. Об этом нам поведал Пол, который услышал историю от знакомого. Подробности ему не были известны, но выяснилось, что женщина и мужчина мошенничали не в первый раз и оказались теми еще жуликами.

История началась с того, что в разгар лета внучки подговорили бабушку с супругом выгнать нас из дома. Старикам было внушено, что я пользуюсь услугами лживого адвоката, с помощью которого пытаюсь ограбить ничего не ведающих стариков и завладеть домом, землей и всеми прилегающими территориями. Им было внушено опасение, что я никогда не захочу покинуть дом свекрови и останусь навечно, каким-то сказочным образом переписав все на себя. Эта мысль сквозила в словах Фредди, когда он кричал, сидя на диване в гостиной:

– Это наш дом! Даже не смей думать! Что вы там с адвокатом решили? А ну-ка, дай мне номер его телефона, я выведу вас на чистую воду!

Дети Фредди, подкрепили подозрения родителей и попытались облапошить собственного отца: убедили в том, что корень всех бед кроется в нас с Ванессой. Нежданно-негаданно мы с дочерью оказались крайними и попали в немилость к 95-летнему Фредди, который и сам стал жертвой обмана.

Коварные Ник и Мэри Бассет задумали прибрать к рукам имение отца и фамильные земли Мелани с прилегающими гектарами полей и лесов, что в сумме составляло миллионы долларов. Воспользовавшись невменяемостью Мелани, сначала получили от нее нотариальную доверенность на распоряжение всем движимым и недвижимым имуществом, а затем, завладев, должны были поместить пожилых родителей в Дом престарелых (об этом рассказал Пол, которому, в свою очередь, шепнул на ухо все тот же человек, что присутствовал на суде в другом округе). Планы аферистов были раскрыты на судебном слушании в округе Оранж за неделю до нашей с ними встречи.

Вне сомнения, Фредди поверил сначала внучкам, потом родным детям. Адамсы подготовили почву, а Мэри и Ник оказались проворнее и воспользовались сложившейся ситуацией. В итоге торгово-денежных махинаций двух семей самыми виноватыми оказались мы с Ванессой, вследствие чего я и попала на третий за полгода суд в качестве ответчика.

Вскоре после описанных событий Пол отправил ссылку на местный сайт. В разделе “криминал” красовалась очень интересная статья о вышеупомянутых старых знакомых. “По подозрению в хищении в особо крупных размерах задержаны и взяты под стражу Мэри Бассет и Ник Кратчер”, – говорилось в новостной колонке.

Оказалось, не получив вожделенных миллионов с мошеннической продажи имений родителей, они ограбили собственного отца. Обманным путем жулики завладели техникой и антикварными автомобилями, стоявшими на ранчо стариков, на сумму в несколько сот тысяч долларов и скрылись, поделив деньги между собой. Фредди – старик не робкого десятка – заявил на своих детей в органы. Полицейский наряд принял срочные меры, и в течение дня аферисты были скручены. Фотографии брата и сестры с табличками номеров на груди, как из кадров американского боевика, украшали криминальную колонку новостей округа. Какому наказанию их подвергли, история умалчивает, но верю, что каждый получил то, что заслужил.

Братец Луи

После всех судов мы удивительно спокойно жили в течение пары месяцев: дочь ездила с водителем в школу, хорошо успевала и подавалась в университеты. Я сидела дома и изредка выезжала на автобусе в город по делам все того же имущества. Не было нервотрепки, никто не приезжал, свекровь после выкрутасов не показывала глаз. Я продолжила заниматься онлайн-проектами, которые приносили доход.

Острая горечь потери слегка притупилась: уже не было болезненного комка в сердце при воспоминании о муже. Она перешла в тупую, тягучую, сосущую где-то глубоко в груди…

Через пару недель Ванессу принял один из вузов штата, а через месяц вуз в другом штате, о котором дочь мечтала, а потом еще один и еще. Наши маленькие победы в новой жизни продолжались.

Как бы мы ни рвались переехать, раздел имущества тянулся без конца. Семейка продолжала строить козни моему адвокату и вставлять палки в колеса: им было невдомек, что препятствие делу о наследстве ведет к задержке и отсрочке нашего переезда. Но тупость не давала взглянуть дальше собственного носа.

В один из теплых осенних дней по почте снова пришел большой пластиковый серый конверт, от которого неприятно повеяло знакомым холодом. Привыкшая получать в серых конвертах только неприятности, я опасалась его вскрывать. Наконец, набравшись смелости, решительно глянула в содержимое пакета: это был новый иск на мое имя от Джо Джонсона. Да, именно от него. Постоянно терпящие поражение Адамсы решили поиметь с меня хоть что-то, поэтому вспомнили давнишние дела: 12 тысяч долларов, потраченные на похороны Дина, которые сами же и вызвались оплатить, чтобы отказаться от моего участия, теперь захотели возместить с меня. Иск был подан в Верховный суд округа, на котором не нужно было присутствовать.

Я пришла к выводу, что буду рада взять на себя расходы за мужа, пусть суд решит положительно и возложить на меня эту сумму, тогда Дин станет только моим, даже после смерти. А долг я выплачу если не сразу, то в дальнейшем.

Тут же написала О'Коннору и спросила, чего ждать, он разъяснил, что время возмещения долгов истекло – Джонсон опоздал: он должен был подать иск в течение 90 дней, пока шло вступление в наследство, а они истекли месяц назад.

Я представила гневно-разочарованное лицо Коротышки, когда получит ответ Верховного суда, и посочувствовала бедолаге. Что-то мне подсказало, что с тех пор семейка еще больше закусила удила, потому как их иски один за другим суд отклонял и дела закрывал, а мы с дочерью все продолжали жить в доме.

Кто же стал доверенным лицом Мелани после признания недееспособности? Им стал младший брат Дина – Луи. Теперь он владел всем движимым и недвижимым имуществом матери, а следовательно, и домом, в котором мы жили.

Еще в самом начале, услышав новость о передаче власти, я сразу рассудила, что Матильда и Люсильда сделают все возможное, чтобы заставить дядю выселить нас, а Луи не пойдет против семьи: они ведь его племянницы. К тому же, слышала от мужа, он был в хороших отношениях с Кики. Но Пол уверял, что “Луи не такой”, “Луи надежный”, “он не пойдет против вас с Ванессой”, в чем я весьма сомневалась.

Я не доверяла Луи: в день смерти Дина он приезжал вместе с остальными Адамсами делить наследство, а в день похорон даже не взглянул в мою сторону.

Но шло время, от братца вестей не было, а следовательно, закралась надежда, что доживем до следующего лета в тишине и покое. Какое-то время так и было.

В ноябре, когда некошеный с весны бурьян у дома заметно пожелтел от холода, неожиданно на пороге появилась свекровь. Она стояла в своей джинсовой кепочке у дверей и стучалась в стеклянную входную дверь. Я уже знала про неприятности с детьми Фредди и внутренне была готова к их приезду.

Увидев меня, Мелани с виноватым видом осторожно переступила через порог, несмело смотря мне в глаза и не говоря ни слова.

– Здравствуй! – приветливо, как всегда, произнесла я и широким жестом заключила в объятия. От неожиданности женщина заплакала и очень горячо обняла в ответ.

– Прости меня, – сказала она сквозь слезы, – прости, – еще раз повторила. – Бес попутал. У нас столько стрессов было… – и отмахнулась, вытирая рукавом глаза и не желая продолжать.

– Я на тебя и не сердилась, – спокойно и совершенно искренне ответила я.

Было видно, что свекровь раскаивается и очень рада тому, что я по-прежнему добра к ней.

Мелани сильно осунулась за те месяцы, пока не виделись: стрессы, вызванные детьми Фредди, а может, и внучками, не прошли даром. Худые, костистые щеки совсем запали, узкий торс еще больше сузился; она напоминала издалека маленького 10-летнего мальчика.

– Как вы тут живете? – спросила она, утерев слезы рукавом джинсовой куртки. – Всего ли хватает, нужно ли что-то? – Посмотрела снизу вверх на меня и, казалось, была рада исполнить любую просьбу.

– У нас все нормально, – я пожала плечами, ни о чем просить не хотелось. – Ничего не нужно, спасибо, мы сами справляемся.

– Мы уже боялись, что здесь никто не живет, двор выглядит запустевшим, – выразила она озабоченность и, вытянув шею, выглянула через стекло двери на улицу.

– Мы скоро уедем, дочери осталось несколько месяцев до конца школы, и мы сразу покинем дом, – решила опередить ее я, чтобы не возникло вопросов о дате отъезда.

– О нет, нет, живите, сколько хотите! – сразу возразила свекровь и замахала руками в знак протеста. – Это очень хорошо, что вы тут живете, я рада. Спасибо, что присматриваешь за домом, без жильцов он умрет. – Она осмотрелась вокруг, провела глазами по стенам и обстановке. – Как чисто и красиво тут стало!

Постояла еще немного, не заходя внутрь, посмотрела на улицу через стекло на заросли высокой, буйно разросшейся травы, потом перевела взгляд на меня и участливо предложила:

– Я вижу, во дворе все заросло, мы отправим вам человека, чтобы подстриг газоны.

– О да, отличная идея, а то у нас тут змеи развелись, – обрадовалась я и сходу бросила: – Как Фредди поживает?

Я посмотрела через открытую створку двери на белый универсал свекрови: из-за отсвета на лобовом стекле старика не было видно. И он не выходил: по-видимому, было стыдно показываться, так как совсем недавно угрожал нам с дочерью палкой и обещал расправиться. Я помахала ему рукой и крикнула:

– Привет, Фредди!

Судя по тому, как Мелани воодушевилась и радостно заулыбалась, я поняла, что старики совершенно не ожидали моих приветствий и радушного отношения.

– Таня передает тебе привет! – закричала свекровь от двери в сторону машины, чтобы старик наверняка услышал.

Я увидела, как белый козырек кепки замаячил за лобовым стеклом и быстро задвигался вверх-вниз: по-видимому, старик шустро закивал.

Мелани и Фредди уехали. Вскоре наши газоны были подстрижены: свекровь не забыла отправить работника. Я внутренне освободилась от гнета: нас больше никто не гнал из дома, и нам были рады.

Кроме этой впечатляющей новости, в основном наша с дочерью жизнь текла размеренно: каждый день – как День сурка. Температура по ночам начала заметно падать, мы стали готовиться к зиме. При снегопадах и заморозках была опасность обледенения проводов, что в итоге также могло привести к отсутствию света и воды. Автосообщение по дорогам в стихию прекращалось – мы в нашем доме в лесу могли оказаться оторванными от мира. Все, что оставалось, – надеяться на бога и ждать приближения весны.

В конце ноября нас снова ждал неприятный сюрприз: впрочем, живя поблизости от семейки, иного ждать не приходилось. Увидев в окно медленно проезжающий по шоссе полицейский автомобиль, сразу почувствовала, что это по мою душу. Сердце екнуло, когда в дверь громко постучали: так и есть, полицейский стоял снаружи с листком бумаги в руке. И это был новый иск – четвертый за 8 месяцев! И кто же его подал? Как я и предполагала – братец Луи. Он нас выселял.

Создалось впечатление, что Адамсы по очереди решили предъявлять иски, пока не добьются цели. Не знаю, от чего это зависело: от фаз луны или от сезонов года, но периодически на них находило мозговое затмение, и, как штык, раз в два месяца созревал новый иск. Похоже, решили взять измором.

В этот раз Адамсы даже наняли адвоката! И кто же стал поверенным братца? Не надо ходить далеко – это был тот самый адвокат дьявола, который обмишурил Дина при разводе с Кики и собирался обмишурить меня, подсунув договор об отказе от имущества. Гадюшник предоставил Луи своего семейного правозащитника и, предполагаю, даже разделил с ним расходы поровну, так как дело о выселении стало общесемейным. И не случайно был выбран декабрь, хотя могли подать иск раньше или позже: дата была спланирована, чтобы сделать нам с дочерью рождественский сюрприз.

Я знала, что мой муж страшно зол на брата, глядя с небес, но семейку это мало волновало. Мягкотелый, безропотный, бесхарактерный, сам Луи не пошел бы на решительный шаг, в чем я не сомневаюсь. Ему нужен был сильный толчок – и его он получил в доме Кикиморы и Джо. Так мымра мстила за дележку наследства и проигрыши в суде, а также в ней кипела давнишняя злоба на счастье Дина в браке со мной.

Наступил новый судный день.

Я вошла в холл Окружного суда и сразу обнаружила родственничка: Луи сидел в одном из кресел, обложенный со всех сторон кипами бумаг. Фиолетовые папки с документами большими стопками громоздились на сиденьях рядом и лежали на коленях. Зарывшись головой в одну из них и вычитывая содержимое, братец что-то старательно проговаривал вполголоса, как школьник, пытающийся выучить стих наизусть. Сразу было видно, что на слушание родственничек приехал подготовленным и информационно вооруженным до зубов. Очевидно, члены семейки основательно поднатаскали его и провели генеральную репетицию в доме Кикиморы, снабдив необходимыми “уликами” против меня.

Было очень интересно посмотреть ему в глаза, но Луи, в какую-то секунду заметив мое появление, упорно не поворачивал голову.

Вскоре рядом с ним появился нечестивый адвокат: судя по внимательному взгляду, он сразу опознал меня, так как во всем учреждении я была единственной иностранкой, не похожей на американок ни лицом, ни одеждой (никто из местных не наносил яркий макияж, как я, и никто не одевался в кожаные куртки с меховыми воротниками). Адвокат дьявола, которого звали Тони Томпсон (он же представлял интересы дочерей Кикиморы в деле о разделе имущества, поэтому его имя не раз мелькало перед глазами), был пожилым мужчиной с белыми, зачесанными назад волосами и такой же белой бородкой. В руке был кожаный дипломат, как и у всех американских адвокатов, которых я до сего момента встречала.

Мой защитник, О'Коннор, тоже сидел в том же холле, ожидая меня: как только подошла, мы отправились в зал заседаний.

Войдя внутрь зала, я выбрала место с краю; Луи, вошедший со своим адвокатом за мной, присел в противоположном конце и продолжал отворачиваться, как бы я ни пронзала его взглядом. Представители семейства Адамс в очередной раз позорились в суде, а я в энный раз выступала ответчиком. Бедный мой муж, какой стыд он испытывал за свою семейку, глядя с небес!

Судья был один из тех, кто уже видел меня раньше, знакомый с прошлых раз охранник с пониманием поглядывал в мою сторону. Его взгляд говорил: “Что-то зачастила ты сюда, видать, несладкая у тебя жизнь”.

Слушания начались с нашего дела: оба адвоката по очереди что-то говорили судье, используя юридическую терминологию, которую я мало понимала, но суть была в том, что Томпсон предъявлял предмет иска, а О'Коннор пытался продлить мое пребывание в доме. Судья согласился на продление, и слушание было перенесено на начало января 2023 года. Таким образом, нам с Ванессой снова давалось три недели, чтобы насладиться покоем и тишиной, а затем как бог даст…

Те три предновогодние недели мы с дочерью отбросили невзгоды и беспокойства и насладились спокойствием домашнего очага. В то время как вся Америка гуляла и праздновала Рождество, мы тихо сидели дома и смотрели любимые сериалы. Незнакомые люди, виртуальные друзья со всего мира присылали нам с дочерью подарки и гостинцы к Новому году. Американские друзья, школа Ванессы, простые водители, прихожане церквей просто приезжали и привозили продукты и гостинцы, предлагали любую помощь, тем самым показав, насколько американцы добродушны и сердечны по сути своей, и оголив резкий контраст с представителями семейства Адамс, к коим я не отношу своего мужа.

Последний суд

3 января 2023 года состоялся последний (искренне верю в это) суд в моей жизни по поводу выселения. Я приехала заранее и встретила в холле адвоката О'Коннора, который заверил, что постарается оттянуть срок проживания как можно дольше: в идеале нужно было отвоевать всего пять месяцев до окончания школы Ванессы.

Луи со своим защитником объявился за минуту до начала заседания и сел в самом дальнем углу зала заседаний. Судьей на этот раз была полная брюнетка пожилого возраста.

Седовласый Тони Томпсон во время своей речи тряс кипой бумаг неизвестного содержания, доказывая с пеной у рта о неуплате мной налогов на землю и недвижимость, а также о бесплатном проживании со дня смерти мужа, в конце добавил, что Мелани больше не хочет терпеть меня и желает вернуть жилье себе (припоминаю, как она плакала при последней встрече и благодарила за то, что присматриваю за домом).

О'Коннор же пытался убедить судью в том, что в доме находятся вещи, относящиеся к имуществу, и я не должна съезжать до окончательного раздела, а также что Ванесса поступила в университет за пределами штата, а следовательно, мы покинем дом в любом случае (чтобы истцы перестали волноваться).

Тони Томпсон несколько раз наклонялся к Луи что-то спросить, затем извлекал один за другим документы из папки и относил судье, продолжая что-то втирать о незаконном проживании. Мой адвокат еще раз попытался возразить, приводя вышеперечисленные контраргументы, но доводы на этом исчерпались.

Судья терпеливо выслушала обе стороны и вынесла вердикт, который звучал приблизительно так: “Так как Луи Адамс является законным представителем Мелани Адамс Кратчер, а следовательно, владельцем всей недвижимости матери, и он не желает видеть Таню Адамс на их территории, суд удовлетворяет его иск и дает ей 10 дней на сбор вещей”. Сказав это, женщина в мантии хлопнула молоточком по столу.

Получив заветную победу, братец Луи заметно просветлел: лицо озарилось лучезарной улыбкой, инфантильный вид преобразился и оживился. Он задористо засуетился, сверкая линзами светлых очков, поднялся со своего стула и стал с азартом помогать седовласому адвокату собирать папки с документами. Покидая зал заседаний, возбужденный братец побежал вприпрыжку и открыл входную дверь в конце зала для своего законника, трепетно удерживая перед ним. Выйдя в холл, оба стали бурно и оживленно перекидываться словами, не скрывая триумфа на лицах.

Мы с О'Коннором вышли вслед за парочкой, причем О'Коннор был явно не в духе после проигрыша. Одна я оставалась спокойной и внешне, и внутренне: хоть новость была не из приятных, меня обуяла радость оттого, что больше никогда не приеду в суд встречаться с семейкой. Это был рывок по направлению к новой, лучшей жизни, которая должна теперь круто измениться.

Выйдя из зала слушаний, удрученный мистер Дэвид остановился у лестницы, ведущей вниз, поднял на меня грустные светлые глаза и вопрошал:

– Вам есть куда съехать с дочерью?

– Нет. Если бы раздел имущества был завершен, мы бы уехали в другой штат, в крупный город, где не нужна машина. А пока не сможем оплатить жилье сразу за полгода, раз я официально не работаю, вы же знаете.

В ответ на это мистер Дэвид печально произнес:

– Вы должны покинуть дом не позднее, чем через 10 дней, в противном случае приедет наряд местных шерифов и выставит ваши вещи на улицу. – Затем, приблизясь к лестнице, шагнул на ступеньку ниже и продолжил: – А в Северной Каролине не хотите найти жилье?

– Здесь нужна машина, чтобы жить, – объяснила я то, что он и так знал, в ответ на что О'Коннор понимающе закивал, – и жилье не сдают, так как нет официальной работы. – Затем сделала паузу и продолжила, внимательно глядя ему в глаза: – Было бы наследство, купила бы машину. – Я надеялась на то, что он понял намек. – Так мы можем подать апелляцию? – продолжила я.

– Можем, но надо иметь легальное основание: например, ошибка судьи при вынесении вердикта, или назвать другую вескую причину. В любом случае, езжайте домой, я подумаю над этим и сообщу письмом. Будем на связи. – О'Коннор махнул рукой и, сдвинув брови и понуро опустив голову, скрылся за углом коридора, а я осталась наедине с мыслями и пошла на улицу ждать автобуса.

Я представила, как счастливый Луи, не успев выйти из здания суда, в ту же минуту позвонил остальным Адамсам и сообщил триумфальное известие: наконец, они справились с вдовой Дина. И, уже зная семейку не понаслышке, я “видела”, как они собрались вместе в доме бывшей и отпраздновали сей торжественный момент литром шампанского или бочкой пива, что было более похоже на правду.

Ну, что ж, бог им судья. А я отправилась домой паковать чемоданы в дальний путь: не хотелось бы, чтобы через 10 дней в проеме стеклянных дверей появились шерифы и выкинули на улицу силой.

Глава 13. Вперед, к новой жизни!

Вот и все. 2022 стал самым тяжелым годом моей жизни, но, несмотря на это, благодарна ему за все. Я получила бесценнейший жизненный урок, а выпавшие на долю тяжкие испытания прошла с достоинством. И я знаю, муж горд за меня, глядя с небес.

Встреча с Адамсами подарила незабываемый опыт и дала много сил, и еще сыграет в нашей с дочерью судьбе немаловажную роль, одной из которых был повод написать эту книгу и посвятить любимому мужу.

Впереди нас ждут отъезд в город мечты – оазис небоскребов и каменных джунглей – и получение причитающейся доли имущества. Муж присматривает за нами и продолжает опекать с того света: он бы хотел, чтобы в новую жизнь мы с дочерью отправились обеспеченными, а так как не успел сделать этого при жизни, то помогает с небес.

Мы так закалились в борьбе за выживание, что уже не боимся ничего. И пусть мы остались без жилья, это не страшно, ясно одно: бог не позволит остаться на улице.

Моя дочь поступила в несколько университетов, часть из которых находится в одном из северном штатов, куда мы и мечтали перебраться, – скоро отправимся навстречу судьбе.

Я на пороге ясного дня, а огромное солнце уже показало свои сияющие лучики и озарило путь, и от одной мысли о необъятном будущем душа ликует. Впереди столько неизведанного и непознанного, а жизнь только начинается!

Content

Тати Бин
Хана Американа, или История маленькой женщины

Глава 1. 14 февраля 2022

Глава 2. Таня Адамс

Прошлая жизнь

Как я познакомилась с Дином

Глава 3. Сибирско-американский роман. Приключения Дина в России

Первая встреча

Туристическая виза в США

Вторая встреча

Третья встреча. Консульство США

Глава 4. Жених и невеста

Отбытие

Встреча в Каролине

Дочки Дина

Будни

Ревность

Дом

Свекровь

Бракосочетание

Глава 5. Дин Адамс

Жизнь до меня

Как Дин пошел на сайт знакомств

Кикимора

Глава 6. Муж и жена

Школа

Заботливый отец

Заботливый муж

Океан

Сон

Друзья

Семейная жизнь

Коротышка Джо

Люсильда

Матильда

Конфликт

Козни бывшей

Зеркало

Глава 7. Болезнь

Кашель

Первый месяц

Второй месяц

Третий месяц

Отъезд в Уилмингтон

Больница

Глава 8. Домашний хоспис

Ссора

Драка

Глава 9. День смерти

Смерть

Семейка Адамс

Заговор

Второе нашествие

Кража

Глава 10. Вакуум

Глава 11. Похороны

Глава 12. Жизнь после смерти

Утро следующего дня

Тупик

Борьба за выживание

Адвокат

Снова семейка

Соседи

33-й день

Неожиданная помощь

Суд

Трудности новой жизни

Исповедь Фредди

Выкрутасы свекрови

Новый поворот

Второй суд

Ангел-хранитель

Аферисты

Братец Луи

Последний суд

Глава 13. Вперед, к новой жизни!