Лилия Волкова

Изнанка

© Волкова Л., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Самая обыкновенная безделица приобретает удивительный интерес, как только начинаешь скрывать ее от людей.

Оскар Уайльд

Всякую тайну можно так или иначе узнать, можно выхватить ее из уст другого человека ласками или пытками, но тайна будущего спрятана, утаена от нас так, как будто никакого будущего и никакой тайны и нет.

Нина Берберова

I

Андрей

Слева – облезлая стена гаража. Справа – шершавый бетон панельной хрущевки. За спиной – узкая щель, воняющая дерьмом и блевотиной. Зажали. Все.

Он, конечно, нарывался. На уроки и обратно шел не безопасной дорогой, мимо универмага и химчистки, а хамырями. Проходя по школьному коридору, не опускал голову и не отводил глаза. Наказание за такую дерзость следовало неотвратимо, как день после ночи, как головная боль после пива, украденного из отцовских запасов: пендель, щипок, подзатыльник, мерзкие слова в спину. Но под внимательно-змеиными взглядами учителей его врагам было не развернуться. То ли дело загаженные пустыри, заросшие сорной травой, или полузаброшенные дороги с ржавыми «ракушками» по обочинам. Или, как сегодня, задняя стена обшарпанной хрущобы с зажмуренными глазами окон. Начало ноября. Середина буднего дня. Никто ничего не увидит и не услышит.

Он нарывался. Но сегодня для решающей встречи был категорически неудачный день. Андрей был в обновке – долгожданной, фасонистой. Куртку из мелкорубчатого импортного вельвета мать дошила вчера поздно вечером. Повезло: одна из клиенток купила больше материала, чем нужно на костюм. Брала в Москве, за большие деньги, как сказала мать. Ширина у ткани была нестандартная, осталось много обрезков, которые благодарная заказчица забирать не стала. Даже не обрезков – роскошных лоскутов, из которых мать за пару вечеров соорудила Андрею куртку. Вчера она все гнала его в постель, но он ходил кругами – уже готовый ко сну, наспех умытый и с остатками мятного «Жемчуга» на зубах. «Ты только нос моешь. А щеки? А шею?» – мать отвлекалась от шитья и, лизнув носовой платок, оттирала с его лица то ли реальную, то ли воображаемую грязь. Андрей сердился, прятался в своей комнате, но потом снова вскакивал с кушетки и на цыпочках шел на кухню, где сидела за столом мать. Швейная машинка – старенькая, но надежная, подольский клон безотказного «Зингера», была уже зачехлена. Мать пришивала пуговицы, тоже шикарные, металлические, почти фирменные. Все, последняя! Он выхватил куртку из рук матери, надел – мгновенно! – и вышел в прихожую, к гардеробу с зеркальной дверцей. С синими сатиновыми трусами и клетчатыми тапками куртка, конечно, смотрелась не так чтобы очень. Надо бы джинсы, сапоги вроде ковбойских… Ну и ладно, вещь все равно получилась классная, рыжая, как львиная шкура. И что из лоскутов – совсем незаметно. Умеет мать, не зря заказы косяком идут. А карманы – объемные, с широкой обстрочкой – он придумал сам, точнее, подсмотрел у актера во французском боевике. Как там его?.. Да неважно! Андрей встал перед зеркалом прямо, повернулся в профиль, втянул живот и выдвинул челюсть.

– Ну что, доволен? – С кухни вышла мать, снова что-то стерла с его щеки. – Когда ж ты умываться научишься? Такой большой, а…

– Нормально. Пасиб. Я надену завтра? – Увертываясь от ее руки, неловко и болезненно изогнул шею. Вельветовый воротник мягко прильнул к ней, будто обнял.

– А не застынешь? Вроде мороз обещали.

– Я свитер пододену. Все, я спать! – Последние слова он выкрикнул шепотом уже из своей комнаты. Там аккуратно снял куртку, повесил на спинку стула, сдвинул его ближе к изголовью кушетки. Приподнял один рукав и устроил рядом с подушкой, лег, положил руку на бархатистую ткань и моментально уснул.

Сейчас он стоял, зажатый в вонючем углу, и жалел только об одном: что не додумался снять обновку и сунуть в сумку. Напротив стояли враги. Их было трое: Калякин, Калашов и Никонов.

Заводилой был Петька Калякин, которого Андрей помнил пухлым малолеткой, шкодливым, но добродушным. Уже во втором классе Калякин сполз с неуверенных «четверок» на полновесные «трояки»; а в нынешнем восьмом не слишком успешно балансировал между «удом» и «неудом» по всем предметам, включая поведение. За последний год он сильно изменился: Андрею иногда казалось, что Петька вырос раза в два – и в высоту, и в ширину. Вечно какой-то замызганный, с огромными ногами в уродливых ботинках местной артели, с лицом, напоминающим разваренную картошку в мундире.

– Ну что, Барганов, допрыгался, говнюк? Довыступался, сморчок. Страшно, да? А ты не бойсь! Мы тебя постепенно. Сначала вот Серёня тебя маленько…

Калашов, которого все и всегда называли только Серёней, внешне был полной противоположностью Калякина: стройный, даже изящный, невысокий – всего на полголовы выше самого Андрея, все восемь школьных лет стоявшего на физкультуре последним. Серёня неплохо учился; кажется, даже читал книжки. Только в лице его была какая-то мерзотность и почти неуловимая схожесть то ли с крысой, то ли с хорьком.

– Давай, Серёня, готовсь! И ты, Никонов, тоже! Че ты там? Иди сюда, придурок!

Зачем Калякину в его свите понадобился Никонов – сутулый, почти горбатый парень с унылым лицом и непропорционально длинными руками, Андрей мог только догадываться. Похоже, Петьке просто нравилось иметь неограниченную власть, пусть даже над недоумком. Но ради этого терпеть Никонова? Каждый день, не только в школе, смотреть на его слюнявый полуоткрытый рот; на то, как длинными пальцами он без конца ковыряется в носу, вечно заложенном, делающим его голос тошнотворно гнусавым? А хуже всего было то, что Никонов жрал свои сопли! Андрея передернуло.

– Че дергаешься, Барганов? Страшно? Или холодно? Че, не греет куртец? Пацаны, прикиньте, какой у этого недомерка куртец модный! – Калякин смачно поцокал языком. – Откуда, Барганов? Папаша из Ма-асквы привез? Он же у тебя ма-асквич бывший, кажется? Или мамаша у клиентов матерьяльчик притырила? Моя мать говорит, что она от каждого заказа хоть кусочек, да урвет. Слышь, а твой папаша себе бабу по размеру подбирал – той же тараканьей породы?

Андрей молчал. И даже не шевелился. Только что-то дергалось над левым глазом и подрагивали губы. Не от страха. От слов, готовых сорваться с языка, от недавно обретенного знания, пока некрепкого, не проверенного настоящим делом. Еще даже не знания – подозрения.

– Никонов! – Калякин обернулся. – Ну, где ты там? Опять сопли жуешь? Мля, не подходи ко мне! Вытри руки, придурок! О! Точно! Давай, вытирай! Об куртец баргановский! Мяконько будет! – Калякин заржал и, зайдя за спину Никонова, распяленной ладонью толкнул его на Андрея.

Ни увернуться, ни оттолкнуть Никонова Барганов не успел; вымазанные в слизи пальцы ткнулись куда-то в плечо. Или в грудь. Он не понял. Но именно это прикосновение сработало как спусковой крючок – и он заговорил, глядя Никонову прямо в лицо. Лицо человека, которого он, наверное, мог бы даже пожалеть – если б все сложилось иначе.

– Ты дебил, Никонов. Ты хоть догадываешься об этом? Хоть на это твоих убогих мозгов хватает? А знаешь, почему ты дебил? Потому что отец твой – алкаш. И всегда был алкашом, и мать твоя боялась от него рожать, потому что от алкашей только дебилы рождаются!

Уже после первых слов Никонов стал пятиться, не отводя от Андрея широко раскрытых, почти выпученных глаз. Двигался он медленно – будто хотел непременно дослушать до конца.

– Ты, Никонов, уже так свою мать достал, что она тебя в интернат для дефективных хочет сдать. И будут там тебя всякой дрянью колоть. И проживешь ты там, Никонов, всю свою жизнь и сдохнешь там, привязанный к кровати, никому не нужный, вообще никому!

Последнюю фразу Андрей почти выкрикнул и, казалось, вместе со словами вытолкнул из легких весь воздух, весь до последнего глотка. На мгновенье дыхание перехватило. На долю мгновения.

– Так. Кто там у нас следующий? Серёня у нас следующий!

Никонов, сообразивший, что с ним разговор закончен, сказал в пространство – с паузами, будто во сне: «Мне домой. Я домой» и побрел прочь. Калякин что-то буркнул ему в спину, но потом махнул ручищей и посмотрел на Барганова удивленно и даже как-то весело.

– А ты, смотрю, осмелел, сморчок. Разговорился. Все, что ль? Ну, ща получишь свое! Серёня!

– А вот это правильно. Сейчас Серёня, а потом и до тебя очередь дойдет.

«Правду говорить легко и приятно», – вспомнил Андрей. Отец часто говорил эту фразу, когда уговаривал его признаться в чем-нибудь постыдном. Вроде это из какой-то знаменитой книги. Андрей не читал и отцу не верил, а зря. Так и есть.

– Ага, Серёня. Он у нас ссыкун. Ты знал, Калякин, что твой лучший друг ссытся в постель каждую ночь? И под простыней у него – у тебя, Серёня! – клеенка, как у сосунка. И как же тебе в институт ехать поступать? В общаге-то как? Тоже клеенку подстилать? А с бабой в койку как? Заснули сухие, проснулись – в луже! Мать тебя по врачам таскает, только без толку. Всю жизнь будешь ссаться и мочой вонять!

Остолбеневший Калашов вдруг очнулся, кинулся на Андрея, дал под дых, потом с размаху вмазал по лицу, стал совать мелкие кулаки в подбородок, в скулы, в нос. На верхнюю губу Андрея потекло горячее и соленое, и он засмеялся разбитым ртом.

– Ну, Калякин, вот и твоя очередь пришла!

– Заткнись, гад! Молчи, гнида! – Петька пытался отодвинуть от Андрея мельтешащего Серёню, задвигая их обоих в тесный вонючий угол.

– Эй, нет! – Андрей потянул носом кровавую жижу, сглотнул, ощерился. Он был сейчас как перегретый паровой котел: давление росло, распирало изнутри грудную клетку и гортань, давило на небо, добавляя голосу вибрирующих обертонов. – У твоего отца, Петька, рак. И осталось ему пару месяцев, не больше. А тебе не сказали! Потому что ты, Петька, отца любишь. Он же герой у тебя! Танкист бывший, в Афгане воевал. Ты же любишь его, да? Он, может, единственный человек на земле, кого ты любишь. Мать-то твою за что любить? Все знают, что она гулящая и спит в гостинице с командировочными, когда на смену выходит. Скоро ты, Петька, с одной только матерью останешься…

Калякин бил Андрея ногами, заодно попадая по Серёне. Тот в конце концов отполз в сторону; сидел, скорчившись, на земле и подвывал. Калякин тоже, кажется, плакал – если считать плачем хриплый звериный вой, который Андрей слышал сквозь грохот в ушах. Пульс бил в барабанные перепонки одновременно торжественно и тревожно. Но он удачно упал: кувалды калякинских ног не доставали до головы, били в основном по нижней части свернувшегося в почти клубок тела. Но и туда взбешенный, слепой от ярости и боли Калякин попадал через раз: ватные удары по живой плоти чередовались с беззвучной долбежкой по стене хрущевки; каждая встреча тяжелых ботинок с металлом гаража знаменовалась дребезжанием, переходящим в гулкий, почти колокольный звон. Этот набат спас Андрея от смерти: рано или поздно Калякин, конечно, догадался бы пустить в ход руки-оглобли и вытащить врага из спасительной щели. Но тут над их головами с треском распахнулось окно, и визгливый голос проорал:

– Пошли вон, недоноски! Нет покою от вас, выродки! Каждый день кому-то морду бьют!

Вопли из окна произвели на Калякина эффект, противоположный тому, на который, видимо, рассчитывала нечаянная Андреева защитница: он стал молотить по врагу чаще и прицельнее.

– Вон пошли, вон, во‐о-он! Милицию вызову! Милиция, милиция! Ноль-два! Ноль-два! Набираю, набираю уже!

Надежда на скорое окончание экзекуции подействовала на Андрея как анестезия: пинки отдавались уже не болью, а сгустками жара. Вспыхнув в ногах, они прокатывались по телу, разлетались жалящими искрами внутри черепа; и на какое-то время Андрей перестал воспринимать реальность и себя в ней. А когда очнулся, понял, что стало тихо.

Он выбрался из расщелины между гаражом и стеной дома, поднялся на слабые ноги, медленно прошел несколько метров. Подобрал свою сумку. Достал первую попавшуюся тетрадь, вырвал несколько страниц, морщась, обтер лицо, высморкался. Посмотрел вверх: солнца видно не было, но свет пробивался сквозь туманную пелену и заставлял щуриться. Сузив глаза, Андрей глядел на низкое белесое небо – долго, пока с лица не сошла неосознаваемая гримаса боли. Опустив голову, он заметил в окне плохо различимое лицо и улыбнулся ему разбитыми губами. Цветастая штора задернулась резко, со странным звоном, слышным даже через стекло.

Он стянул с себя куртку, бросил ее на землю, тут же, рядом с клетчатыми листками, густо усеянными кровавыми кляксами. И потом, позже, он ни разу не купил и не сшил себе ни одной вещи из вельвета. Но в 1999 году вышла песня, которую он полюбил сразу и навсегда: Сантана и Роб Томас, «Smooth». Если б звуки можно было потрогать руками, эта музыка на ощупь была бы точь-в-точь как та куртка: рыжая, мягкая, в бархатистый рубчик. С пустыря, где осталась лежать его изгаженная обновка, Андрей шел в одном свитере, со вкусом крови во рту и твердой уверенностью в том, что его побили в последний раз. Потому что тех, кого боятся, не бьют. Сторонятся. Ненавидят. Могут убить. Но не бьют.

Дома никого не было: отец уехал в какой-то колхоз за материалом, мать минимум до шести на работе. Прямо в коридоре Андрей разделся до белья, сваливая грязную одежду на пол; встал перед зеркальной дверцей гардероба. На разбитое лицо смотреть было неприятно, но он смотрел. И на него из зеркала жестко и внимательно глянул кто-то новый, еще вчера незнакомый. Не отводя взгляда, Андрей одним движением дернул вниз трусы, переступил через них, ногой откинул в сторону синюю сатиновую тряпку. Линолеум приятно холодил горящие ступни.

Он рассматривал свое тело как чужое: рассудочно, отстраненно, почти равнодушно. На ногах, на бедрах – бордово-черные пятна. Есть и на груди, но немного. Он повел плечами, глубоко вздохнул. Кости целы, даже ребра не сломаны. Это хорошо. А синяки сойдут. У матери в холодильнике мазь от ушибов была, надо намазаться после душа.

Душ. Душ – обязательно, да. Пока Андрей шел домой, ему казалось, что он насквозь провонял заплеванным пустырем, что от него несет Калякиным и Калашовым, ссыкуном Калашовым – особенно. Но сейчас он пах только самим собой. И победой. У нее был кисловато-резкий запах пота и железистый вкус крови. Все это надо смыть.

Он снова окинул взглядом худощавую фигуру в зеркале. Росту бы прибавить – хоть сантиметров двадцать-тридцать. Но это вряд ли. Он и так почти перерос отца, а мать еще ниже. Но это ничего. Многие великие люди были небольшого роста.

А фигура нормальная у него. Мужская. И все остальное, что мужику нужно, тоже уже не детское. С женщиной он еще не был, обходился своими силами, но слышал, как пацаны говорили, что есть одна, Светкой зовут, которая дает всем. Даже адрес называли: в конце Коммунистической, в частном доме, где резные наличники. Главное, договориться заранее, вина купить или водки и сладкое еще. И презики надо, раз она со всеми подряд. Деньги мать даст, наверное, если попросить.

А может, и не пойдет он к этой Светке. Он теперь не такой, как все эти сопляки, которые только и думают, кому всунуть; он может и подождать. И найти достойную. Может, не «единственную», про которую в сериалах трындят, но такую, чтобы… Ну, чтоб она тоже была не такая, как все. И чтоб смотрела на него, как мать на отца смотрит: забывает про все, не слышит даже Андрея, если он о чем-то спрашивает.

А на что там смотреть-то? Старый он, пузатый. Нужно будет забрать у него гантели и подкачаться, чтоб бицепсы-трицепсы, кубики на животе и все такое. А гантели все равно без дела стоят: то под кроватью, то под трюмо, то вообще посреди комнаты. Отец зачем-то делает вид, что тренируется, хотя все знают, что его любимое занятие – пялиться в телек, наливаться пивом и листать пухлые альбомы, в которые вклеены газетные вырезки с его статьями…

Босые ноги совсем заледенели. Андрей сгреб с пола кучу одежды и пошел в ванную. В этом году часто отключали отопление и горячую воду, но сегодня и батареи, и трубы почти обжигали. Разбитые губу и нос саднило от воды, но он долго стоял под душевой лейкой, иногда выныривая, чтобы отдышаться. Потом закрыл слив и сел, выпрямив ноющие ноги. И все думал – о том, что случилось за последние сутки, и о том, что будет дальше.

Вчера с долбаных альбомов все и началось. Мать собирает все отцовские работы, даже заметки о падении удоев или об отсутствии в магазинах стирального порошка. Щелкая лезвиями портняжных ножниц, выкраивает из желтоватой газетной бумаги прямоугольники и квадраты; если статья большая, приклеив, аккуратно подгибает края по размеру альбомного листа.

Отец проработал в местной газете черт знает сколько лет, начал еще до рождения Андрея и даже, кажется, до женитьбы; за эти годы в их доме сложился особый ритуал: вечером, после ужина, мать вслух читала свежий отцовский материал. Андрея не выпускали из-за стола, пока мать негромким, не очень уверенным голосом не дочитывала текст до самого конца, до подписи: «Владислав Барганов, специальный корреспондент». Отец в это время сидел с важным лицом, иногда шевелил в такт губами или кивал.

Андрею читки опостылели давным-давно. Он отлынивал как мог: ссылался на необходимость делать домашку, жаловался, что устал или болит голова. Но обычно это не проканывало. Отец сердился, надувался как жаба – особенно если успел выпить. Сначала он бурчал: «Этому недоумку ничего не интересно». А потом начинал нудеть, что из Андрея вырастет в лучшем случае дворник, но скорее всего – уголовник, как из всех, кто имел несчастье родиться в этом убогом городишке. Тут вступала мать: «Андрюша, сынок, ну как же? Кого же еще слушать, если не папу? Гордиться надо, что у тебя такой отец! Если бы не завистники, он бы давно в Москве был, в центральной газете работал, а может, даже на телевидении! Нашему городу повезло, что папа сюда приехал, и мне повезло, что я его встретила!» Тут мать и смотрела на отца. Лицо коровье, даже губа отвисает; а взгляд – хоть на хлеб мажь: то ли масло подтаявшее, то ли магазинное повидло, сладкое до того, что блевать тянет.

С сыном она обращалась совсем иначе. Не плохо, но иначе. Как будто… сука со щенком. Заботилась, кормила, шила и покупала трусы, штаны и куртки, но почти не разговаривала. Спросит, обедал ли и как дела в школе, вытрет облизанным платком очередное пятно на щеке – и все.

Андрей мать жалел – и тогда, когда она смотрела на отца слюнявым взглядом, и вообще. Потому и сидел за столом после ужина, слушал написанные отцом фразы: гладкие и округлые, как яйца вкрутую, и безвкусные, как разваренный лук. О празднике урожая и битве за него, о руководящей и направляющей, о подвиге отцов и дедов, который «ради мира во всем мире» и «останется в веках». Андрей не против, чтоб остался: дед по матери воевал и не вернулся с фронта; в большой комнате на стене висела в рассохшейся рамке его фотография – нечеткая, выгоревшая, но все равно видно, что дед был нормальным мужиком, шебутным и улыбчивым.

Но времени-то с войны прошло!.. Теперь в газетах и журналах можно прочесть даже о том, что наши солдаты не всегда были героями. Что некоторые специально сдавались в плен и даже служили на стороне фашистов. Меняется все! Берлинскую стену вон вообще сломали: столько простояла, а теперь на сувениры растащили.

В отцовской газете был один журналист, Куликов. Он недавно заходил к отцу, они долго сидели на кухне за бутылкой и разговаривали. Отец был жутко вежливым, называл этого Куликова Сергеем Михалычем и так пресмыкался перед гостем, что казался липким. Когда Андрей зашел на кухню, чтобы попить, отец засуетился, стал рассказывать, какой сын молодец, и хвастаться его вторым местом на школьной олимпиаде по географии; хотя три дня назад, когда Андрей получил грамоту, он даже не поздравил. Сидел, как часто по вечерам, на кухне с бидоном пива, пересушенной воблой и солеными баранками. Пиво было цвета мочи и воняло ею же; отец, вливая его в себя, тоже становился мутным и дурным; лицо его приобретало желтый оттенок – как у свечей, которые мать таскала из церкви. Грамоту, оставленную Андреем на кухонном столе, отец схватил рыбными пальцами, прочитал и отшвырнул в сторону, пробормотав что-то вроде: «География, млять! Кому на хрен нужна эта география?»

Когда Куликов ушел, отец допил оставшиеся полбутылки и орал матери на кухне, что Куликов бездарь и хам; что наглость – второе счастье; что любой может написать что-нибудь скандальное и отправить в московскую газету. И еще – что там, в этой газете, такие же бездари, иначе они никогда бы не позвали Куликова к себе на работу. После очередной тирады отца вступала мать: говорила что-то успокоительное, но что именно – не слышно. А отец завелся на полную; и его грубые, тяжелые, как свинчатки, слова, отрикошетив от стен прихожей, от дверей и шкафов, долетали до комнаты Андрея почти невредимыми.

Именно в тот день Андрей убедился в том, о чем он давно подозревал: как раз отец-то и был бездарем. Только поэтому, вместо того чтобы писать интересные или, может, даже скандальные статьи, он просто поливает дерьмом Куликова и других. Андрей подозревал, что и сам отец об этом догадывается. Не дурак же он? Университет окончил и на работе, как пишут в характеристиках, «на хорошем счету». Значит, все он понимает, просто прячет от других этот секрет, стыдный как триппер.

Была у отца и еще одна тайна, о которой Андрей узнал случайно примерно месяц назад. Выставить ее на всеобщее обозрение сразу же было невозможно, немыслимо, нельзя; как и сделать вид, что ничего не было.

Однажды в детстве он чуть было не хлебнул из необычной трехгранной бутылочки, забытой кем-то на столе. Мать с криком выдернула емкость из его руки, почти до обморока напугав сына своей панической реакцией. В бутылочке была уксусная эссенция; и в тот же день мать, встав на табуретку, засунула ее на верхнюю полку кухонной колонки, в самый дальний угол. Андрея до сих пор холодил изнутри давний испуг, когда он видел, как мать отмеряет нужное количество кислоты и разбавляет ее до съедобной крепости. Вторая отцовская тайна была как раз такой, едкой и опасной, как ядовитая эссенция: если не обращаться с ней бережно, она могла навредить не только отцу, но и тем, кто находится рядом. Поэтому Андрей приберег тайну на будущее. Он был уверен: рано или поздно она пригодится.

Вода остыла. Андрей снова включил воду и взял мыло с пластиковой подставки, прицепленной прямо на бортик ванны. От брикетика с мягко-закругленными краями пахло нежно и дорого. Наверняка мыло не было куплено в местном магазине; скорее всего, мать взяла его в качестве платы за работу. В последнее время она все чаще просила частных клиентов расплачиваться не деньгами. И правильно: сейчас, чтобы жить нормально, их одних недостаточно. Магазины из полупустыни превратились в Сахару или Калахари какую-нибудь. Но в их доме не переводилось импортное мыло и стиральный порошок; в холодильнике лежали сыр и колбаса, причем копченая; в шкафчике над плитой стояли дефицитные эмалированные кастрюли с яркими картинками на круглых боках. Молодец мать. А этот… Все время придирается! То ему не так, это не эдак. Вот и вчера: мать еще до ужина вырезала из газеты очередной материал отца, а после, убрав со стола, протерла цветастую клеенку, принесла из комнаты альбом и начала читать.

Андрей даже не успел понять, о чем в этот раз была статья: через пару секунд мать почему-то начала запинаться, а потом и вовсе застряла на каком-то слове. Отец моментально психанул, оттолкнул от себя чашку с недопитым чаем, которая, проехав по столу между матерью и Андреем, с грохотом свалилась на пол.

– Дура необразованная! – Эти слова отец прошипел уже в коридоре. Через минуту он шваркнул дверью спальни.

– Владик! – крикнула мать ему вслед, лицо ее искривилось. – Вот уж правда – дура я! Но тут видишь, – мать трясущимися руками двигала альбом по столу в сторону Андрея, – видишь? Тут бумага замялась и краска смазалась, слово никак не разберешь! Что же делать теперь? Ты же знаешь папу, он меня сразу не простит, еще и завтра будет сердиться. Что делать-то, Андрюша? – В глазах матери стояли слезы.

– Ма, я сам с ним поговорю! – Андрей вскочил. – Давай я тебе помогу убрать тут все. Смотри, чашка всего на две части развалилась, даже склеить можно! И чай с пола я протру сейчас. Вот и все! Давай мне альбом, в комнату отнесу, завтра прочитаем, ладно? А я тебе машинку притащу, ты же куртку мне собиралась дошить. Дошьешь? А с отцом я сам, ты не волнуйся, ладно?..

Сейчас, вспоминая вчерашний вечер, Андрей ощущал удовлетворение и предчувствие чего-то особенного, возбуждающего не меньше, чем картинки из затертого «Плейбоя», который был запрятан у отца в нижнем ящике письменного стола. Сидя в теплой воде, Андрей зажатым в ладони мылом водил вверх-вниз по избитым ногам, которые будто покусывал невидимый зверь. От скользящих прикосновений боль не только переставала быть мучительной, но и доставляла томительное удовольствие, которое хотелось длить и длить. Андрей, закрыв глаза, гладил скользким розовым овалом ноги, грудь, низ живота. И снова грудь, и снова живот, пока мыло не выскользнуло из руки. Через несколько минут он издал протяжный стон удовлетворения – не сдерживаясь, в полный голос. Кажется, стукнула входная дверь. Или показалось? Неважно. Он спустил грязную воду, открыл краны на полную, лег, расслабился и даже, кажется, задремал под уютное бульканье и бормотание. Все же совсем неплохо, что он небольшого роста: ванна как раз впору, даже ноги не нужно подгибать.

Минут через двадцать Андрей вышел в прихожую – счастливый и внутренне собранный. Грязную одежду он замочил в тазу, мать придет – постирает. Придется объяснять, где он так извозился и почему лицо разбито. Но это ничего.

Под дверью залы виднелась полоса света: «специальный корреспондент Владислав Барганов», похоже, вернулся с «важного редакционного задания». Андрей усмехнулся. Ну, что ж. Время почти пришло. Сейчас – в свою комнату, одеться, причесаться, в последний раз отрепетировать придуманные заранее слова, фразы, требования. А потом, не стучась, зайти и закончить то, что было начато вчера. Да, время пришло. Вчера Андрей только намекнул на свое тайное знание и этого хватило, чтоб на отцовском лице появилась растерянность, которая секунду спустя превратилась в отчетливый страх. Страх! Отец его боялся! Его, мозгляка и тупицу, бездаря и лентяя, которому прямая дорога в уголовники! Ну ничего. Скоро отец узнает: то, что было вчера, – это только начало. Скоро все узнают. Все.

КАТЯ

– Ну, вывалились мы из поезда на Ленинградском. Конец июля, жарень – асфальт плавится. Чемоданчики и авоськи в камеру хранения сунули, а сами пробздеться решили – первый раз в Москве-то! Мамкины куры и пышки в пути надоели, да и подтухли маленько, так что купили мы по пирожку с мясом и вышли к площади. К стеночке прислонились, пирожки лопаем. Юбки – мини, короче некуда, ляжки – как окорока свиные, батники самострочные на сиськах трещат. Стоим, значит. Мужик какой-то нарисовался и кругами вокруг нас ходит. А нам-то что? Народу вокруг – тьма, одним больше, одним меньше. Тут он подходит – плешивый какой-то, но одет хорошо, в джинсы и рубашечку с погончиками. Зыркнул на нас и спрашивает, вполголоса и будто в сторону: «Сколько?» Я ему: «Пятнадцать». И дальше пирожок жую. Он удивился – аж рот разинул и говорит: «А че так дорого?» А подружка моя, Надька, на него, как на дебила, посмотрела и как гаркнет: «Так с мясом же!»

Ленка засмеялась первой. Потом разулыбалась Катя, а там присоединилась и сама рассказчица – тетя Люся. Смех у Ленкиной матери был уютный: то ли сова ухает вдалеке, то ли каша пыхтит в кастрюльке.

– Во-о-от! Ленка сразу все поняла! Недаром в Москве выросла, не то что мы с Надькой – кулемы деревенские. Она у нас самая умная в семье. Лен, ты в кого умная такая? В кого красивая – понятно. – Большая и мягкая тетя Люся снова заколыхалась от смеха. – Кать, а ты чего не ешь-то? Давай-ка я тебе еще картошки… И мяско вот. Давай-давай, жуй-глотай! А то вон какая тощая!

Кормили у Хлюдовых на убой. Тетя Люся давным-давно «сидела на продуктах»: начинала с продавца, потом дослужилась до директора продмага. Так что в доме во все времена водились в изобилии и гречка, и сливочное масло, и рыбка в цветах московского «Спартака», и мясо всех сортов и видов, от буженины и перламутрового на срезе балыка до бордовой говядины и атлетически поджарых кроличьих тушек. Когда бы Катя ни приехала, в выходной или будний день, утром или к полуночи, ее всегда приглашали к столу.

Ели Хлюдовы вкусно. Не готовили вкусно (хотя и это тоже), а именно ели. Можно было бесконечно смотреть, как Ленка сочиняет многоступенчатый бутерброд, заговаривая его, как знахарка снадобье: «А вот мы на хлебушек маянезик намажем, и огурчик свеженький то-о-оненькими лепесточками, и ветчинку, и сервелатика чуть-чуть. И сырком дырявеньким сверху накроем, ма-асдамчиком, на машине специальной порезанным. М-м-м…» Наколдованный бутер исчезал в Ленке как в черной дыре – быстро и бесшумно.

А как тетя Люся вкушала маринованные помидоры! Нежно снимала с их тел прозрачные лепестки кожицы, торжественно подносила обнаженный плод ко рту, прикрывая глаза в предвкушении. Катя в этот момент замирала, а после сглатывала вместе с тетей Люсей, наслаждаясь зрелищем, и тоже хваталась за пряную, пахнущую чесноком и укропом вкуснятину. Она, всегда относившаяся к пище утилитарно, как к горючему, на просторной хлюдовской кухне впервые ощутила и телом, и душой: если чревоугодие и грех, то вполне простительный.

Ленкин младший брат Сергей и глава семейства дядя Саша поглощали пищу не так самозабвенно, но тоже с аппетитом. Сергея Катя видела редко: тот учился в выпускном классе и всерьез занимался спортом. А с дядей Сашей не раз сиживала за обедами и ужинами. Ленкин отец был молчалив и улыбчив, ростом – не ниже жены и той же невнятно-русой масти, но габаритами – как молодой кабачок против круглой налитой дыни. Всю свою столичную жизнь работал в «Метрострое». Катя, не любившая подземку за шум, духоту, плотность многоглавой безликой толпы, после знакомства с Хлюдовым-старшим стала относиться к метро иначе. У подземного царства появилось лицо, и это было лицо дяди Саши – простецкое, с носом уточкой, с маленьким, каким-то детским ртом. Качаясь взад-вперед на разгонах-торможениях, Катя представляла, как самые обычные, невеликие мужички роют радиусы и хорды тоннелей, как прячут за драгоценным мрамором железобетонное нутро арок и стен; как в обеденный перерыв усаживаются прямо на рельсы новой, еще неезженной линии и достают котлеты, вареные яйца, термосы с чаем и подначивают самого молодого: «Что, Илюха, опять с батоном и кефиром? Вот пентюх! Когда ты уже бабу себе заведешь»?

Александр Хлюдов «завел» Людмилу Семенову в общежитии для лимитчиков: приехал к приятелю в гости, из такой же общаги, но на другом конце Москвы. Люся к тому времени в столице обжилась и даже заменила койку с панцирной сеткой на диван, обтянутый гобеленом – красным, с синими разлапистыми тюльпанами. В комнатке на троих она оказалась… Да как и все прочие. В свой первый столичный день, наевшись на вокзале пирожков и посетив достопримечательности (Красная площадь – Мавзолей – ГУМЦУМ – «Детский мир»), она заселилась в общежитие педагогического института, откуда отбыла через неделю, провалив экзамены даже не с треском, а с грохотом. Но домой не вернулась, устроилась на прядильно-ткацкий комбинат. Платили хорошо. А что после смены в ушах шумело – так то ж Москва, тут у всех шумит: не от станков, так от машин или высокой ответственности. Смешно еще, что сморкалась разноцветно: то розовым, то зеленым, то голубым – зависело от того, каких ниток нанюхалась.

Саша ей сразу понравился: чистенький, ходит вприпрыжку. Свой, русак, с нежно-игольчатой, как новорожденный еж, прической. За разные места Люсю не хватал даже после полбутылки, а на вопрос «Ты кем хоть работаешь?» ответил «Кротом». Она – тогда еще сорок шестого размера, а не пятьдесят восьмого – вытаращила глаза, а он засмеялся, дробным, как просыпавшийся горох, смехом.

Комнату дали отдельную, не сразу, но дали. Ленка уже на подходе была, через четыре года – Сережка. В промежутке между детьми Люся поменяла работу: перебралась с грохочущей фабрики в уютный универсам. Так что жили нормально. А детям вообще в общаге было раздолье. В хрущевке на велосипеде не покатаешься, а по двадцатиметровому коридору – пожалуйста. Можно, правда, от загулявшего соседа подзатыльник получить, но это сегодня. А завтра – конфету. И не карамельку какую-нибудь, а «Мишку» или даже «Стратосферу».

Саша и Люся тоже не жаловались. В этих отдельных квартирах все сами по себе, закроются-замуруются и сидят как сычи. А тут если нужно пятерку до зарплаты стрельнуть, то дадут обязательно, если не в первой комнате по коридору, то уж в третьей наверняка. На демонстрацию ходили, с флажками и бумажными цветами, наверченными на ветки; Ленка за руку, Сережка – у отца на плечах, и тянули шеи к трибунам, и орали во всю мощь пролетарских глоток. «Да зда… ет аюз абочеа класса и удового… стьянсва! Уа-а-а…» А как на Новый год пельмени мастрячили всем этажом? Пять мясорубок, двадцать пар обсыпанных мукой рук, три ведерные кастрюли, а потом под водочку, под вино «Арбатское», за накрытыми прямо в коридоре столами: «Ну, с новым счастьем!»

Счастье в виде трешки в новенькой шестнадцатиэтажке – с десятиметровой кухней и лоджией площадью как комната в общежитии – привалило ожидаемо и неожиданно, когда слишком развитый социализм, кряхтя, доживал последние безрадостные годы. Успели! Вскочили в последнюю электричку! Двадцать минут от Киевского вокзала, а потом – на автобусе, бесконечно, мимо сотен домов, похожих издалека на блоки дорогущего «Лего»: вроде разные, а все равно одинаковые. Ленка свое Солнцево называла не иначе как «жопа мира»: «Хорошо тебе, Катька, тебе от метро недалеко, хоть и на автобусе, а я пока до своей жопы мира доеду…» Но Хлюдовы-старшие вили гнездо неутомимо и восторженно, десять лет без перерыва.

Раз в два года переклеивались обои – непременно в арбузного размера цветах, обязательно с золотом. Раз в три года обновлялась мягкая мебель. Однажды Катя, приехав в гости, застала дядю Сашу в прихожей, где он ухарски рубил топором кресло: в дверь оно не пролезало и позже было отправлено на помойку расчлененным. За сменой ковров, паласов и покрывал не уследил бы даже тот, кто посещал хлюдовскую квартиру регулярно, а не от случая к случаю, как Катя. Хотя бывать там она любила. Ей было интересно наблюдать за «полной семьей»: когда и мама, и папа, и двое детей, и родственники наезжают – шумные, говорливые, обнимают до хруста, вынимают из бездонных сумок свертки и пакеты, чаще со съестным. А тетя Люся мечет на стол мисочки, плошечки, тарелки и тарелищи и переживает, что не предупредили, а то бы она пирогов!..

Пирожки, кстати, Ленка регулярно таскала в институт – минимум раз в месяц, а то и два, штук по двадцать-тридцать, завернутые в плотную бумагу и втиснутые в ветхозаветную холщовую сумку. Однажды кто-то из участников уже привычного пира изучил облупившийся рисунок на ней, опознал группу «Boney M.» и заголосил на всю кофейню: «Ма-ма-ма-ма, ма бейкер!» Потом вспомнили «Бахаму маму» и «Распутина», а Катя подошла к сидевшей чуть в стороне Ленке, чтоб задать вопрос, давно ее волновавший:

– А тетя Люся что, специально для нас пироги печет? С чего вдруг?

– Да нет, – Ленка поморщилась, – просто мать с отцом опять поссорились, а мы столько пирогов съесть не в состоянии. Она ж их в запале намесит столько – чума!

– Что-то я связи не уловила, – удивилась Катя.

– Ну, они когда ссорятся, если только не ночью совсем, то мать – на кухню сразу и тесто на пироги ставит. А отец на лоджию идет, у него там мастерская. И полочки сколачивает. Как доколотит, тоже на кухню плетется. Всю кухню мукой уделают, налепят три-четыре противня, потом пекут, потом убираются. И спать идут. А утром – как ни в чем не бывало. Вроде и не было никаких ссор.

– А из-за чего ссорятся-то? – Картинка в Катиной голове никак не складывалась: немногословный дядя Саша, добродушная тетя Люся – и домашние скандалы? Быть того не может!

– Да черт их теперь знает! Они при нас никогда отношения не выясняют. Было когда-то, из-за всякой ерунды: кто-то что-то сказал или отец выпил лишнего. А потом Сережкина учительница в первом классе сказала, что нельзя при детях ссориться. Что психологические травмы могут быть и успеваемость страдает. С тех пор – как партизаны. Молчат. Пироги вот только, в промышленных масштабах. Ты знаешь, я ем будь здоров как, но столько теста сожрать – это ж самоубийство! И, между прочим, соседи жалуются, если отец по вечерам на лоджии дятла изображает. И он им тогда полочки дарит. Они красивые, людям нравятся.

Спрашивать у Ленки, часто ли мать с отцом ссорятся, Катя не стала. Она мысленно считала полочки. На кухне штук пять или шесть. В Ленкиной три. В гостиной тоже, на каждой стене – по паре минимум. А если еще и у соседей…

– Кать, поехали сегодня ко мне? Завтра ко второй паре, успеем и выспаться, и добраться до института из моей жопы мира. Поедем, а? А то там пирогов еще – чума!

В начале восьмого они вошли в электричку. Надпись на головном вагоне – «Солнечная» – февральским вечером читалась как издевательство. Но до конечной они не доехали: на полдороге, когда поезд стал тормозить, Катя взглянула в окно, схватила Ленку за руку и потащила к выходу:

– Давай выйдем сейчас!

– Ты с ума сошла? Холодрыга такая, и это вообще не станция, а платформа в чистом поле!

– Давай, давай, скорей! Разрешите, пожалуйста, нам нужно выйти! – Протиснувшись через плотно упакованную людскую массу в прокуренный тамбур, они выскочили на перрон. Двери, взвизгнув, начали закрываться.

– Ну, Катька, ты даешь! – выдохнула Ленка и резким движением выдернула из смыкающейся вагонной пасти конец длинного шарфа. – И что мы тут делать будем? Вот ты чума!

Катя хорошо запомнила тот вечер – лучше, чем многие последующие: разъедающие душу, ломающие судьбу через колено. Они с Ленкой спустились с платформы на пустырь, где были в беспорядке уложены строительные бетонные блоки. Луна желтела в небе как сыр, который лет пять назад в алюминиевой кастрюльке варила из творога Катина мама.

Их было трое ярких, дополнивших собой монохромный супрематизм: извечная пленница Земли, Катя в красном пуховике и Ленка – в зеленом. Белое полотно заснеженной земной тверди, черно-серые прямоугольники и квадраты, овал Ленкиной фигуры, узкая трапеция Катиной. Сколько времени они провели там? Полчаса? Час? Скакали по сложенным друг на друга плитам, завывали, стоя напротив друг друга, «Вот и лето прошло» – придурковатую попсу на грустные стихи. Выкрикивали «Послушайте!», обращаясь к глухим и безгласным пассажирам пролетающих мимо электричек; плевались в темноту на словах: «Кто-то называет эти плевочки жемчужиной» и хохотали до сиплых стонов.

В Солнцево Катя не поехала. Ленка вначале надулась, но долго обижаться она не умела, так что, немного постояв на противоположных платформах, они отправились по домам. Катина электричка пришла первой, и, сидя сначала в стылом вагоне, потом – в метро и автобусе, она все думала: вот приехала Ленка домой, а там – пироги. Может, только вчерашние, а может, уже новые лепятся. И дядя Саша на лоджии – тук-тук, тук-тук. Вот тебе и семья. Это что, любовь? Или просто экономический союз, кооператив для выращивания детей? Или вообще обоюдный стокгольмский синдром. Может, лучше так, как у них? У Кати есть мама, у мамы – Катя. И все. И больше никто не нужен. Ну, может быть, когда-нибудь, если Катя не выйдет замуж, она возьмет и родит себе дочку, будет ее воспитывать и любить. Будет у них семья – уже на троих. Потом. Когда-нибудь. Лет через десять?..

До дома Катя еле доплелась – промерзшая до последней косточки и с животом, где то ли кот урчал, то ли котята мяукали. От сумбурных чувств и тягостных мыслей она разнюнилась и размякла. Думала: сейчас приду, подсяду к маме под бочок, потом лягу головой к ней на колени, как в детстве. Но это потом. А сначала – есть! И пить тоже хотелось страшно. И в туалет по-маленькому (она до сих пор говорила именно так, и Ленкино «Ссать хочу!» каждый раз ее почти шокировало). Войти в квартиру быстро не получилось. Катя, вся зажавшись и чуть присев, мелко топталась у двери, но ключ в замочную скважину никак не вставлялся: мама, похоже, опять забыла в дверях свою связку. Пришлось звонить. Через долгие пять секунд дверь распахнулась, Катя просеменила мимо мамы, сбросила пуховик прямо на пол в коридоре и со всей возможной скоростью рванула в туалет.

После пришлось идти в душ: все-таки не утерпела. И согреться хотелось. Через двадцать минут она вылезла из ванны на вязаный коврик. Сплошь запотевшее зеркало было как чистый лист, и Катя несколькими размашистыми движениями нарисовала на нем лицо. Оно получилось не смешным, как хотелось, а страшноватым. Наморщив нос, Катя приложила чуть выше узкого рта зубную щетку. Махристая щетина сделала рожу еще противнее, и Катя, хмыкнув, смахнула рукой усатую страхолюдину и подмигнула туманно-розовому лицу, которое выглянуло из получившегося окошка. Ее любимое полотенце – квадратное, огромное, похожее на гигантского пушистого ската, было в стирке, пришлось взять из шкафчика другое, в которое Катя едва поместилась.

На кухне ничем вкусным не пахло, на плите стояла остывшая кастрюля с водой из-под пельменей.

– Ма, а ты что, опять ничего не приготовила? – Катя, надув губы, встала на пороге гостиной.

– Да, Кать, извини. Работы очень много. И вообще, я думала, ты у Ленки ночуешь. Не ждала тебя. Там в морозилке блинчики с творогом и пельмени, сваришь? А то у меня работа.

– Опять работа. – Катя стояла у открытого холодильника и исподлобья смотрела в его равнодушное нутро. Блинчиков не хотелось. Что тут еще? Масло, подсохший кусок сыра, закисшие огурцы в белесом рассоле. Как так можно? Тоже мне, дом называется!

Мама у Кати вообще как-то испортилась в последнее время. Пирогов в их доме сроду не водилось, но хотя бы картошки можно было сварить? И котлет пожарить. Или хотя бы сосисок купить, что ли. А у нее одна работа на уме. Таскает с работы огромные стопки бумаг, все вечера и даже по выходным сидит над ними, уткнувшись в слепяще-белые листы с муравьиной россыпью цифр. Ложится поздно, Катя сквозь сон слышит из гостиной шуршание бумаги и клацанье по компьютерной клавиатуре.

Компьютер в доме появился недавно, и он был не совсем их. То есть совсем не их, а маминого начальника, как сказала сама мама. Однажды в субботу приехали два лохматых парня в толстых свитерах (один на Катю иногда посматривал, другого, классического ботана, очкастого и прыщавого, интересовали, кажется, только привезенные железяки), затащили в дом несколько коробок, быстренько их распаковали. Теперь под обеденным столом в гостиной стоял серый ящик с кнопками и прорезями на передней панели; от него тянулись провода к черной клаве и монитору, похожему на голову динозавра с тупой мордой.

На просьбы Кати купить комп и для нее мама ответила резко и безапелляционно:

– Не вижу смысла тратить такие деньги на развлечение.

– Почему на развлечение? Это же необходимая вещь! Скоро у всех дома будут стоять!

– Ты работать на нем собираешься? Кем? Учись давай лучше! Вот когда начнешь зарабатывать, тогда и купишь себе.

– Мам, ну я же должна научиться пользоваться? Ну, или в интернете пошарить. Ленка говорит, что ей брат рассказывал… В общем, его Сережей зовут, а у Сережи есть друг, а у того есть компьютер с интернетом. Пентиум. И там столько всего: и музыка, и игрушки всякие, и даже книги можно читать! Можно я хотя бы иногда буду садиться, когда ты на работе?

– Это не наше, ясно? И это рабочий инструмент. Я договорилась с шефом, чтобы машина стояла у меня, чтобы я могла работать по выходным. Или если приболею.

– Когда люди болеют, они должны лечиться и больничный лист брать! А с твоим сердцем…

– Нормально у меня с сердцем. А те времена, когда можно было месяцами на больничном сидеть, давно прошли. Совок развалился, так что теперь как потопаешь, так и полопаешь.

Ха! Катя вот сегодня натопалась так, что будь здоров, а полопать-то и нечего. Зря к Ленке не поехала. Там пироги и еще куча всякой вкуснятины. Может, сделать горячие бутерброды? Если сыр еще не протух окончательно…

– Кать!

Пришлось возвращаться в комнату.

– У тебя в комнате на кровати лежит кое-что, посмотри. – Мама даже не повернулась к ней, так и сидела, уставившись в монитор.

– А что там? – Катя решила покапризничать.

– Сходи и посмотри.

– Ну ма-ам! Ну что там?

– Куртка.

Куртка! Ура! Может, меховая? Наконец-то!

Через минуту, не больше, Катя вернулась, держа на отлете правую руку с зажатой в ней обновкой. Куртка слегка покачивалась; поникшими плечами и склоненной головой-капюшоном она была похожа на висельника.

– Я не буду это носить. Ты слышишь? Не буду. – Она чуть было не швырнула коричневую тряпку на клавиатуру, но, натолкнувшись на мамин взгляд, передумала.

– Хорошо. – Мама отвернулась.

– Не буду, и все!

– Я поняла.

– Да? И все? Чего ты молчишь? Тебе все равно, да?

– Катя. Ты сказала, что носить не будешь. Я сказала: хорошо. Чего еще ты от меня хочешь?

– Я хочу знать, зачем ты это купила. Вот это вот! Ты вообще по сторонам смотришь? Ты видишь, в чем сейчас ходят? Сама одеваешься как старуха и меня заставляешь! – Катя стала мотать курткой перед собой, будто пыталась что-то из нее вытряхнуть. – Оно какашечного цвета и почти до пят!

– Я не заставляю.

– Но ты же мне это купила! Зачем?!

– Мне показалось, что это хорошая куртка.

– Это?!

– Да. Тете Тамаре привезли из Финляндии. Ей оказалась маловата, она предложила мне. Ну, в смысле тебе… Она вообще-то хотела подарить, ты же знаешь, как она тебя любит. Но я решила, что это неправильно, и уговорила ее хоть полцены взять. Тем более что куртка очень качественная и очень теплая. А твой пуховик…

– Да уж лучше дырявый пуховик, чем это! Я же шубку хотела! Ты же знаешь… Ну, мамулечка! Шубку. Такую недлинную, с капюшоном. Ну, пожалуйста!

– Кать, не придумывай. Пуховик у тебя не дырявый. Мы его в прошлом году покупали, и ты сама его выбирала. Помнишь? Он просто коротковат, а впереди еще два месяца холодов. И ты ведь сама хотела перевестись на дизайн. А это деньги…

– Деньги, деньги! У тебя все время только деньги, противно просто! Ты же главный экономист! Экономист, это уж точно! – Катя фыркнула. – На всем экономишь, ни шмоток нормальных, ни обуви, даже украшений нет, одно колечко дешевенькое. А тетя Тамара? Вот она себе ни в чем не отказывает! И если бы у нее дети были, она бы… Не то что ты! Я вообще не понимаю: она всего-навсего твой заместитель, а у нее золото, норка, нутрия и сапоги итальянские!

– Сапоги у тебя есть.

– Они не такие! Я хочу на каблуке.

– Катя. Я очень устала.

– Ну, конечно! Ты опять устала! Ты все время «устала»! Ты хоть посмотри! – Катя стала натягивать на себя куртку. – Мне она вообще не идет! Рукава длинные, капюшон сползает, и молния тут неудобная, не застегнешь никак!

Пока Катя, картинно гримасничая, влезала в куртку и возилась с молнией, в зубцах которой застряла какая-то нитка, куцее розовое полотенце, державшееся на честном слове, раскрыло объятия, выпустило из них девичье тело и обессиленно прилегло у пушистых голубых тапок.

– Блин, не застегивается! – Катя раздраженно тряхнула головой и только тут заметила, что между распахнувшимися полами куртки нет ничего, кроме нее самой, Кати. – Ой!

Она стянула зубастые края и со злостью, удивившей ее саму, крикнула в мамино улыбающееся лицо:

– Гы-гы-гы! Чего ты смеешься! Что тут смешного? Ты как… вообще не знаю кто! А куртку эту дурацкую я все равно носить не буду, поняла?!

II

Катя

Отделение дизайна было, конечно, коммерческое, но платить не пришлось. Ректор их полутворческого вуза оказался не только новатором, но и либералом, и расщедрился на несколько бесплатных мест «для своих». Из-за творческого конкурса пришлось поволноваться: эскизы Катя переделывала три раза, рычала на маму, которая выудила из мусора истерзанные листы и попыталась убедить дочь: «Это не только прекрасно, но, возможно, лучшее из всего, что ты хоть когда-то рисовала». Но все закончилось хорошо, и ее имя оказалось в числе принятых. «Глажина Екатерина» – почти в самом начале списка. И пусть он был по алфавиту, все равно Кате было приятно, как будто она заняла одно из призовых мест.

«На дизайнера» она перевелась с потерей года, но это не расстраивало и не пугало, даже радовало: продлить беззаботную студенческую жизнь – чем плохо?

И в том, что с Ленкой они теперь учились не вместе, тоже не было ничего страшного. Институтская кофейня никуда не делась, студенческие там не проверяли и зачетки не спрашивали. Приходи, плати, тусуйся, жуй пирожки с ливером и трубочки с кремом, пей из казенных чашек и стаканов мутный чай, горький кофе, а порой и что покрепче (горячительное приносили из магазина напротив и разливали под столиками все в те же емкости).

Курс подобрался пестрый. Вчерашние выпускницы. Редакционные секретарши, способные по запаху отличить копеечную газету от «глянца», а простецкую «Крестьянку» – от изысканной «Мэри Клэр». Неудавшиеся художники, мечтающие за бешеные баксы рисовать вывески и сайты. Программисты, уверенные, что смогут составить конкуренцию художникам. И он – Андрей Барганов. Тот самый, чья фамилия была в списке первой.

Злые языки утверждали, что буква «г» в его фамилии появилась благодаря жадной до денег паспортистке, но Кате фамилия нравилась: в ней слышался и сухой речитатив горячего песка, и вибрирующий гул экзотического инструмента. Она влюбилась с размаха. Смотрела на него во все глаза, звенела смехом, играла пальцами в пушистых волосах: все говорили, что у нее красивые волосы. Феромонами от нее шибало метров за десять, так что однокурсники дурели и по очереди пытали счастья. Безуспешно. Ей нужен был только Андрей.

В один из дней октября он подошел после лекций, взял Катю за руку и спросил: «Пойдем?» И она пошла. В метро он поставил ее в угол у выхода, придвинулся почти вплотную, по-хозяйски обежал взглядом ее лицо:

– Это ничего, что я маленький. Зато мне удобно смотреть в глаза.

Они были на середине перегона, так что Катя скорее прочитала слова по губам, чем услышала. И растерялась. После секундной паузы закивала; кажется, попала носом ему в глаз; смутилась, чуть не расплакалась. Но Андрей улыбнулся, и неловкость исчезла, раздробленная вагонными колесами, развеянная беспокойными сквозняками.

Следующие шестьдесят три дня состояли из часов и минут оглушительного счастья. Оно, глупое, не испугалось ни отсутствия у Андрея московской прописки, ни его странного обиталища – старой котельной на окраине. В огромном помещении с высоченными потолками было холодно и гулко, но там имелось все, в чем нуждались их жадные до жизни молодые тела. Грохочущий пузатый холодильник, где дуэт из изящной бутылки «Алиготе» и массивной двухлитровой пепси остывал мгновенно. Усталый диван, стонущий от почти космических перегрузок. Узкий санузел, огороженный листами кровельного железа. Катя заходила внутрь и поворотом крана включала грозу: капли бронебойно барабанили по металлу, стены дрожали, вода с ревом уносилась в квадрат слива. Едва вытершись, она бежала босиком в противоположный угол. Андрей поднимал край одеяла, и она проскальзывала в их общий мир, пахнущий вином, потом и спермой.

Вне постели Андрей был сдержан. О любви не говорил, не обнимал в транспорте, не старался каждую минуту держать Катю в поле зрения. Но подсолнух и не ждет, что солнце будет поворачиваться вслед за ним. Ему хватает одного существования солнечных лучей.

За первый месяц Катя провела без Андрея всего пару вечеров. После лекций он вдруг исчезал, не утруждая себя объяснениями ни до, ни после. Она объяснений и не требовала, боясь неосторожным словом повредить тонкую материю отношений, смётанных на скорую руку. Зато в институте они почти не расставались; после лекций, если не убегали сразу в свой котельный рай, часами торчали с друзьями в институтской кофейне.

Однажды Ленка пришла туда в новом платье. Лазурный трикотаж обжимал Ленкины телеса с такой страстью, будто хотел раздавить. Увидев подругу, Катя на секунду зажмурилась: от эстетического шока и чувства вины. Ленка не меньше месяца канючила: «Кать, хочется новенького чего-нибудь! Новый год скоро и вообще. Съездишь со мной на Черкизон? Хоть со стороны на меня посмотришь, а то потом опять будешь ворчать, что купила не то. У тебя вкус и вообще, а из меня ж дизайнер, как из говна пуля!» Что правда, то правда: Ленкино чувство стиля было обратно пропорционально ее весу. Неохватной груди, арбузному заду и ногам штангистки новое платье было противопоказано, как марафон инфарктнику, но Ленка была счастлива, жмурилась от удовольствия и лыбилась как Лагутенко. Девчонки, пряча глаза, похвалили обновку, парни деликатно промолчали. Все, кроме Андрея.

– Лен, что за дерьмо ты на себя надела? – громко спросил он. – Ты похожа на голубую свиноматку.

– Ну, ты… блин… даешь, Барганов, – произнес с паузами чей-то ошарашенный бас.

Хлюдова, стоявшая к Андрею спиной, медленно повернулась. Вместо глаз и рта на ее лице было три черные дыры.

– У тебя дома швейная машинка есть? – продолжил Барганов. – Можем сейчас к тебе поехать? Ненадолго, часа на три-четыре.

– Д-да, – ответила Ленка. Ее потряхивало. – А з-зачем?

– Потом узнаешь, поехали. Пока, малыш. – Он встал, мазнул ладонью по Катиной щеке и пошел к выходу.

Катя уперлась глазами в две удаляющиеся фигуры. Толстый и Тонкий. Слон и Моська. Он размахивал руками и что-то быстро говорил, она шла молча и только кивала, кивала.

Весь оставшийся вечер Катя хохотала как русалка, травила анекдоты, с генеральскими интонациями возглашала: «Ну, за дизайн!», и в результате выпила паленого коньяка в три раза больше, чем стоило бы. Домой добралась на такси, а утром, конечно, проспала и явилась в институт только к обеденному перерыву. В кофейне было шумно и суетно, как всегда, но в тот день обычная круговерть имела исходную точку.

Глазом урагана оказалась Ленка, стоящая в позе начинающей манекенщицы. Казалось, что со вчерашнего дня она потеряла килограммов пятнадцать, не меньше. Причиной тому было надетое на Хлюдовой платье немыслимого покроя: полосы и лоскуты десяти оттенков зеленого затейливым образом пересекались и перетекали друг в друга, не давая взгляду задержаться на выдающихся Ленкиных формах. Девчонки восхищались, ахали, щупали «матерьяльчик». Удивление мужчин было молчаливым, но явным. Умей Ленка читать мысли, она бы поразилась количеству желающих провести с ней пару часов наедине.

Ленка увидела Катю, отвела от себя любопытные руки и выбралась из толпы. Вцепилась в подругу, поволокла в направлении туалета и говорила, говорила, захлебываясь словами:

– Кать, Кать, это ж чума! Три часа всего – и вот, ты глянь! Я такая красивая никогда, никогда не была! – Она хихикнула. – Разве что на Новый год в детском саду, мне тогда мама платье из занавески и корону…

– Лен, подожди! Что три часа? В очереди в магазине стояла? Где Андрей? Он когда от тебя ушел?

– Какой магазин?! – Ленка счастливо захохотала, закидывая голову назад. – Это он, Барганов твой! Своими собственными охренительными ручками! Сшил! Вчера! На моем доисторическом «Зингере»!

Катю в сердце больно клюнула ревность. Не к Ленке. К тайной жизни Андрея, которой он не хотел делиться. К его очевидному таланту, причастной к которому она не была.

– А откуда ткань? – спросила она Хлюдову, хотя спрашивать хотелось Андрея и, конечно, не про ткань.

– Да мы по пути заехали на какой-то склад, на такси, кстати! И потом в мою жопу мира – тоже, и Андрюха платил везде, и в тачке, и на складе. А склад этот – чума просто, ты бы видела! Там ангары, ангары, продавцы – индусы и китайцы, куча материала разного. Я говорю: давай вот этот возьмем, там был один такой, с цветами, роскошный, чума просто! А Барганов твой меня дурой обозвал, набрал этой вот зелени непонятной. Я, знаешь, расстроилась страшно, думаю: что приличного из этого можно сшить? Но ты видишь?! Это чума, чума!

Ленка задвигалась всем своим массивным телом, закружилась, вскинув руки.

– Лен, постой, какая-то нитка у тебя торчит снизу, дай я посмотрю.

Катя присела к ногам Хлюдовой, немного завернула подол. Потом еще. Привстала и задрала Ленке платье чуть ли не до пояса. Изнанка была ужасна. Махрились неровные края, свисали спутанные нити, цепляясь друг за друга, как лианы в джунглях. Ленка попятилась, вытаскивая их Катиных рук свое двуликое платье. Сказала смущенно, глядя в ее изумленное лицо:

– Ну, в общем, да, на изнанке полная хренотень, конечно. Ты ж понимаешь, времени мало было, Андрей торопился очень. Я собиралась потом сама это все как-то облагородить, но так хотелось поскорее надеть! И вообще: я в ближайшее время ни перед кем раздеваться не собираюсь. – Она хихикнула. – А снаружи – вон какая красота! Где, ты говорила, там нитка? Оторви аккуратненько, и пойдем уже! Может, и Андрей уже пришел? Пойдем!

– Давай. – Катя снова присела к Ленкиным ногам, откусила торчащую нитку. – Ты иди. Я сейчас.

Зеркало с прикрепленными поверху лампами дневного света было безжалостным. Узкое бледное лицо с темными полукружиями под глазами. Губы, которые норовят сложиться скобочкой, как у готового заплакать ребенка. Катя посмотрела на себя с отвращением. Сдвинула брови. Надула щеки. Потом пальцами потянула в стороны уголки губ, изображая улыбку. Хмыкнула. К черту! С чего ей расстраиваться? Глупость какая! Ее Андрей – потрясающий, талантливый, гениальный! Она сейчас пойдет и будет радоваться и его успеху, и Ленкиному счастью, и волшебному платью!

Андрей был уже в кофейне, сидел на низком подоконнике с видом свежекоронованного монарха. Вокруг была не то чтобы толпа, но заметное скопление из девчонок. На восторги и вопросы он реагировал через паузу, отвечал лениво, с оттяжечкой. Увидев Катю, царственным жестом показал на место рядом с собой. Окружение почтительно расступилось, Катя села, скользнула джинсами по холодному камню поближе к герою дня и улыбнулась, засияв отраженными лучами Андреевой славы.

– Барганов! А ты у нас, оказывается, талант! – Над ними стояла Танька Переверзева: блондинка, обладательница итальянского кожаного пальто и титула «Лучшие ноги факультета». Говорили, что ее отец – то ли дипломат, то ли партийная шишка, то ли вор в законе. В их институте любили трепать языком. – А мне соорудишь что-нибудь? Только не зеленое. – Переверзева сморщила нос и зыркнула в сторону Хлюдовой. Та стояла за столиком в окружении пятерых парней и с аппетитом уминала кремовое пирожное. Оно, по всей видимости, было жертвоприношением одного из новоявленных поклонников языческой богине любви и изобильного приплода.

– А тебе зачем, Переверзева? – Андрей хмыкнул. – Западные шмотки надоели? Они ж хоть и дорогие, но голимый ширпотреб. В Италии или какой-нибудь Бельгии в джинсе и коже каждая первая ходит. Там на тебя никто бы и не глянул.

– Ой, да ладно! Не выпендривайся. Так сошьешь? Розовое что-нибудь. Или сиреневое. Я заплачу, кстати. Сможешь себе джинсы́ прикупить, а то ведь на тебе точно не ширпотреб, а индпошив. Из урюпинского ателье. – Две Танькины подружки, ее вечная свита, засмеялись мышиным смехом.

Катя напряглась и уже открыла рот – сказать Таньке что-нибудь остроумное и злое, отбрить ее так, чтоб неповадно было. Но Андрей успел первым.

– Не, Переверзева, для тебя я шить не буду. Во-первых, ты дура. Во-вторых, для тебя мне неинтересно.

– Это почему же? – Танька, не ожидающая отказа, даже не успела обидеться, а только удивилась. – А для Хлюдовой, этой жирной коровы, значит, интересно?

– Стандартная ты, Переверзева, – Андрей зевнул, – скучная. Обычная. А для Хлюдовой интересно, да. Несмотря на. Пойдем отсюда? – Он лениво встал и посмотрел на сидящую Катю. А потом кинул взгляд на Таньку, тоже свысока.

– Да, пойдем, – вслух согласилась Катя, а про себя подумала: «Как это у него получилось – на Переверзеву сверху вниз? Она ж на полголовы выше!»

Весь следующий месяц Андрей был нарасхват. Кандидаток на обладание шмотки «от Барганова» он выбирал придирчиво, даже привередливо. Предпочтение отдавал платежеспособным, исключая из них стандартных красоток с модельной фигурой. Несколько десятков низеньких, кривоногих, толстопопых, ненормально широкоплечих, катастрофически грудастых и удручающе плоских были облагодетельствованы нарядами всех оттенков поблекшей радуги: Андрей предпочитал цвета неяркие, но чистые, небесные, без примеси земли. Цены не заламывал, но заказчицы были щедры: увидев себя в зеркале, сначала разевали рты, а потом и кошельки.

Работал Андрей быстро. Пара часов на оптовом складе, где он с проворством иглы сновал меж огромных полок и широких прилавков, заваленных рулонами тканей, связками кружев, змеящимися молниями. Еще три-четыре часа за машинкой, иногда дома у заказчицы, чаще – у благодарной Ленки, личная жизнь которой благодаря зеленому платью расцвела в ноябре пышным весенним цветом. Туда Барганов разрешил прийти Кате – всего один раз, причем днем, когда из Хлюдовых, кроме Ленки, дома никого не было. Он вообще не любил зрителей, что Кате казалось странным: Андрей уходил в процесс как в заколдованный замок, куда не было хода посторонним. Цвет он воспринимал кончиками пальцев, фактуру материала определял по запаху, вертлявую шпульку и упрямый челнок чувствовал сердцем. Он не делал выкроек, не рисовал эскизов, не устраивал примерок. Его руки и воображение были связаны напрямую, и связь эта не требовала ни переходников, ни посредников.

Однажды Катя робко упрекнула Андрея:

– Ты шьешь всем подряд, а мне? На курсе уже удивляются. Я, видимо, недостаточно уродлива? Но, может, ты все-таки найдешь время для своей девушки? Несмотря на.

Андрей посмотрел на нее каким-то странным и оценивающим взглядом, и она вдруг смутилась, глуповато засмеялась, пытаясь перевести все в шутку. А он сказал просто и серьезно, даже мрачно:

– Хорошо.

На следующий день Барганова на лекциях не было, и вечером они не виделись. А еще через сутки он принес ей прямо в институт нечто невиданное: труба, то ли сшитая, то ли сплетенная из голубых, лазурных, сапфировых лоскутов и лент. То ли юбка, то ли шарф. Вернее, все сразу. Кажется, лет через десять именно это назовут «платьем-трансформером». Оно растягивалось в длину и ширину. Приобретало любую форму по Катиному желанию. Такого не было ни у кого. Девчонки на курсе от зависти позеленели, как хлюдовское платье, и целыми делегациями ходили упрашивать Андрея: «И мне, и нам, хотим-хотим-хотим! Любые деньги, будем ждать, сколько скажешь! Только сшей!» Барганов не говорил ни да, ни нет. Исправно строчил на случайных машинках, выдавая на-гора разноцветные туники, платья, кофты-размахайки, но «трансформер» так и остался единственным.

Только одно роднило принадлежащий Кате «эксклюзив» со всеми остальными нарядами «от Барганова» – изнанка. Неопрятная, махристая, какая-то вахлацкая – в отличие от изысканной лицевой стороны. Андрею было скучно заниматься необязательной работой. «Все равно никто не видит», – говорил он равнодушно и жестом опытного акушера обрезал пуповину, которая связывала новорожденный шедевр со швейной машинкой. К счастью, поклонниц Барганова изнанка не смущала и на размерах вознаграждения не сказывалась.

Заработанные деньги новоявленный кутюрье потратил на «джинсу» и «кожу», пижонскую, с лейблами, говорящими о себе негромко, но гордо. Переверзева, так и не получившая вожделенного наряда, могла бы торжествовать: «индпошив из урюпинского ателье» – штаны Андрея, из которых он не вылезал с сентября, сменили амплуа и поселились на полу в котельной.

Как ни странно, Барганов не попытался снять другое жилье, покомфортнее, попрезентабельнее, потеплее. А Катя мерзла. Затянувшаяся московская осень, глиняно-осклизлая днем и задубело-хрусткая ночью, впитывалась в бетонные стены, вползала в плохо подогнанную дверь, выступала холодным потом на мутных окнах. После душа Катя, трясясь мелкой дрожью, растиралась жестким полотенцем, влезала босыми ногами в сапоги и, волоча голенища по стылому полу, шла к дивану. Залезала под одеяло, прижималась к Андрею – гладкому, горячему. Один раз ей почудилось, что он вздрогнул и отодвинулся, но последующие энергичные телодвижения ее и согрели, и заставили забыть мгновенный, но острый страх возможной потери.

И она все-таки заболела. Грипп, всесезонный абориген перенаселенного города, свалил ее одним мощным ударом. Температура под сорок, выламывающая боль в суставах, чувствительность принцессы на горошине. Складка на простыне, шов любимой пижамы, холодный нос градусника – измученная наждаком болезни кожа на все реагировала нудной протяжной болью. В горячечных видениях Кате являлся Андрей в итальянском кожаном пальто, Переверзева в зеленом платье и голая Ленка в душе котельной – огромная, хохочущая, повторявшая глубоким баритоном: «Это чума, чума, чума!»

Мама Катиной болезни как будто даже обрадовалась. Договорилась с начальником, засела дома, компьютер включала, только пока Катя спала. На усталость и плохое самочувствие не жаловалась, с энтузиазмом закупала микстуры, растворяла порошки, размешивала морсы, протирала супы. Сама же Катя ощущала болезнь как катастрофу. Началась сессия. Приближался Новый год. И в котельной у Андрея не было телефона.

На пятый день гриппозного полузабытья позвонила Переверзева, по явному недоразумению бывшая старостой группы. Спросила, почему Катя не пришла на зачет, липким голосом пожелала выздоровления и пообещала сообщить прискорбную новость деканату и «вообще всем, в том числе Барганову. А то он ведь, кажется, ничего не знает?» Катя молча положила трубку. Через час после этого разговора грипп, казалось бы, отступивший, снова вцепился в Катю акульими зубами. Будто почувствовал слабину, будто понял, что именно сейчас можно брать ее тепленькой, безнаказанно грызть до нутра, до мягкой сердцевины.

Пятнадцать дней жизни сжались в один жесткий комок, как капрон под горячим утюгом. Вечером тридцатого декабря Катя, бледная, истончившаяся, вылезла из постели, смыла с себя бурую горчичную пыль и запах бальзама «Золотая звезда», натянула на влажное от слабости тело кружевное белье, джинсы, свитер, который нравился Андрею – ассиметричный, с широкими рукавами и сложным дырчатым узором. Надела через голову «трансформер», на сей раз в виде шарфа.

Мамы не было дома: она бегала по магазинам, собирая будущий праздничный стол, и не могла предупредить дочь, что за прошедшие две недели город перебрался из осени в зиму – неуверенными шагами, но, похоже, надолго. Иначе Катя не вышла бы в метельную муть в ботинках на рыбьем меху и куртешке «из чебурашки». Такие шил их с Андреем однокурсник, большой и добродушный Валька Ханкин. Девчонки из небогатых с удовольствием заказывали у него полуперденчики из искусственного меха самых экзотических окрасов: зеленого с оранжевыми пятнами, синего с розовыми разводами, ядовито-оранжевого, убийственно фиолетового. Фасон был один: мешок с капюшоном и рукавами, длина по запросу, а цена – вполне божеская. Кате куртку тоже хотелось, но попугайские расцветки повергали ее в ужас, так что Ханкин в знак особого к ней расположения добыл где-то несколько метров итальянской синтетической пушнины «под норку».

Куртка благородного медового цвета выглядела как меховая, но грела как марлевая. Пока Катя, спотыкаясь, брела к метро, жгуты метели скользили по ее спине, вплетались в узор свитера, вили клубки на впалом животе. В вагон она вошла почти неживая; пошатываясь, пробралась в угол, прислонилась, замерла. Глядя на ее выбеленное гриппом и морозом лицо, тетка в шубе из рыжей собаки, изображающей лису, брезгливо забормотала о «проклятых наркоманах». Через пару остановок она тяжело поднялась, ухватила крепкими руками стоявшие у ног сумки, набитые копченой колбасой и бледными мандаринами, и, косясь на Катю, поперла к выходу, экскаваторно сдвигая плотную толпу. Катя упала на свободное место, как в обморок, и закрыла глаза. Ехать было далеко.

Свет в котельной не горел, обитая лишайным металлом дверь была закрыта. Катя рванула ручку на себя раз, другой, третий. От отчаянных усилий легкое тело моталось как тряпка: вперед, назад, снова вперед, к неподвижному дверному полотну. Наконец Катя прижалась лбом к заледенелым райским вратам и тихо сползла на бетонное крыльцо.

– Ты, Барганов, конечно, гений, но сбрендил окончательно! Ты куда меня затащил? – Томный голос Переверзевой Катя услышала как сквозь сон. Попыталась встать. Не смогла. Как в кошмаре, где нет сил на самое простое, но жизненно важное движение, преодолела себя, на четвереньках сползла с крыльца. Погружая бесчувственные руки в снежную крупу, отползла за угол.

– Ты что, здесь живешь? Ну ты придурок! – Переверзева кокетливо засмеялась. – Я тут себе все каблуки пообломаю!

– Тань, это не я придурок, а ты дура! Я и так на полголовы ниже, ты на фига шпильки надела? – Андрей был верен себе: откровенен до хамства.

– Ну, Барганов, ты даешь! – с восхищением протянула Переверзева. – Ты что, вообще не комплексуешь по поводу роста?

– Вообще. Иди сюда!

Судя по звуку, они были уже совсем рядом. Через секунду глухо дрогнула дверь, явно от прижатого к ней тела.

– Это ничего, Переверзева, что я маленький. Зато мне удобно смотреть в глаза.

Скрип трущихся друг об друга кожанок, хриплый вздох, влажное чавканье. Катя за углом онемела, казалось, навсегда. Распласталась по стене, вжалась в нее с такой силой, что сама стала бетонной: тяжелой, холодной, пронзенной арматурой слов и звуков. Звякнули ключи. Взвизгнули петли. Хлопнула дверь, выплюнув в воздух короткий гулкий всхлип. И стало тихо. Уснула метель, упал на сугробы ветер, разжались кулаки. Остановилось сердце.

В институте Катя появилась в начале февраля. Бледная с прозеленью, молчаливая, укутанная в теплые кофты и пушистые шарфы, она равнодушной тенью перемещалась из кабинета в кабинет, оформляла документы для перевода на заочное. Со следующего года, конечно, потому что прошедшая сессия не оставила в ее зачетке ни единого следа. Почти неделю ей удавалось избегать встреч с однокурсниками. Но в последний день, плетясь из деканата в библиотеку, она лицом к лицу столкнулась с Переверзевой: узкие джинсы, сиреневая туника «от Барганова», розовые сапожки на плоской подошве. И мастерски раскрашенное лицо, сочащееся ядом сочувствия.

– Катерина! Бедняжка! Как ты похудела! И что ж тебе теперь делать? Сессия-то – тю-тю! Ой, Андрюша!

Барганов вынырнул как будто из ниоткуда. Подошел, прозвучав шелестом стеганой куртки и кастаньетами высоких, каких-то не мужских каблуков. По-хозяйски обнял Переверзеву за талию, улыбнулся Кате:

– Привет, Катюха. Ну, ты как? Оклемалась? Я все хотел тебе позвонить, да как-то не сложилось. А сейчас – сама видишь… Но мы ведь останемся друзьями, да? Несмотря на.

Катя молча кивнула, обошла Таньку и Андрея по широкой дуге, с силой прижимая к животу стопку учебников, и пошла по коридору – пустому, тусклому, серому, как мешковина. «Останемся друзьями. Несмотря на. Останемся друзьями. Несмотря на», – звучало у нее внутри, задавало ритм шагов, предсказывало будущее. Любимое выражение Андрея – «несмотря на» – застряло в ней как осколок снаряда. В рассказах о войне она читала, что так бывает. Кусок металла обрастает плотью, запутывается в нитях кровеносных сосудов, и человек перестает его замечать. Но однажды сгусток смертельного холода сдвинется с места. И тогда острые края разрежут живую оболочку, изорвут нежную ткань в лоскуты, истолкут в кровавое месиво. Так бывает. Она читала.

АНДРЕЙ

Как-то мать шила на дому халат из атлас-сатина. Когда она раскинула на кухонном столе отрез, Андрей, которому на тот момент исполнилось от силы лет десять, остолбенел. На шелковистой, переливающейся ткани цвели экзотические цветы, бордовые и фиолетовые, топорщились сочные сине-зеленые листья, распускали радужные хвосты крючконосые попугаи. А потом мать сложила материал вдвое – лицом внутрь. Изнанка была тусклой, бесцветной, шершавой; ничто не напоминало о недавнем ослепляющем великолепии. «Атлас-сатин» – Андрей запомнил это название с одного раза и с тех пор каждый отрез, принесенный матерью, рассматривал и с лица, и с изнанки.

Позже оказалось, что наблюдать за людьми – еще интереснее. Изучать привычки, слушать разговоры, присматриваться к выражению лиц. Очень быстро стало понятно: окружающие его заметно отличались друг от друга, были сшиты из разного материала, но оборотная сторона была у каждого. И часто она совсем не походила на лицевую.

Андрей смотрел на удаляющуюся Катину спину – узкую, упрямую, какую-то неудобную и странно прямую. Раньше она всегда чуть сутулилась. Андрей иногда шлепал ее раскрытой ладонью чуть ниже шеи, а она поводила плечами, и лопатки ее двигались под одеждой как беспокойные зверьки.

Зачем он вообще с ней связался? Не хотел поначалу. Но она так просилась в руки, так светилась вся, переливалась как елочная гирлянда. И он подумал: а почему нет? Ничего девчонка. Нос длинноват, правда, а ноги коротковаты, но ладная, какая-то плавная вся.

Скучно стало очень быстро. Даже не скучно, а как-то муторно. Судя по тому, как Катя себя вела, как одевалась – такая же нищая, как он сам. Ну, квартира на окраине. Ну, образование получит. И что? Как-то обмолвилась, что мать бухгалтер, а отца вообще не знала. И зачем это ему? Он еще пару месяцев назад почувствовал: еще немного, и прилепится она к нему намертво, не оторвешь. И дальше что? Жениться, детей заводить, считать копейки, разменять свою жизнь на ползунки-пеленки?

А тут Переверзева нарисовалась…

– Андрюш, ну ты чего? – Танька дернула его за рукав. – Пялишься на пустой коридор. Пойдем уже, а? Кофейку выпьем, а потом за билетами, да?

– За билетами?

– Ну, на «Титаник»! Мы ж договаривались, Барганов! Ты че, дурак, что ли? Или про Катьку думаешь? Ну и иди к своей Катьке, раз так! – Танька надула губы и отвернулась.

– Сама ты дура. – Андрей развернул Таньку к себе, чмокнул в щеку. – Какая Катька? Было – и быльем поросло. Забей уже. Пойдем.

– «Титаник» – это просто нечто! Я на DVD смотрела уже, но на английском, а это не то. А на кассете с гнусавым переводом не стала. Зачем себе впечатление портить, да? На большом экране это просто офигительно будет… А ты мне еще что-нибудь сошьешь, ладно? А то эту, сиреневую, уже видели все и, конечно, обалдели, но мне надо что-нибудь еще. И реклама тебе будет заодно, я же всем рассказываю, что мой Андрюша – гений!..

Танька трындела без умолку, здоровалась со знакомыми, в которых у нее, кажется, был целый институт. Ей улыбались, хотя Андрей неоднократно слышал, как Переверзеву за ее спиной называли «самодовольной богатенькой сучкой».

Андрей Таньку сукой не считал. Да и обвинение в самодовольстве – та еще претензия.

А почему, собственно, она не должна быть собой довольна? Красивая, богатая. Неглупая. Шить вот только на нее было неинтересно. Но бабки зарабатывать надо, карьеру делать надо, значит, забудешь ты, Андрюша, свое «хочу» и будешь пахать на это самое «надо».

У Таньки все схвачено. А что не у нее, так у ее папаши. В дом его пока не ввели, Танька только обещает, но по телефону он с Владимиром Ивановичем уже познакомился и пообещал, что с ним Танька – как за каменной стеной. «Танюшка сказала, что ты отслужил уже. Значит, парень взрослый, а не сопляк какой-нибудь. Так что я на тебя надеюсь. И давайте там, выберете время – приходи на обед или на ужин. Поговорим. По-мужски», – баритон в телефонной трубке был увесистым, как чемодан, набитый деньгами. Имя дочери он произносил необычно, с ударением на первое «а» – Та́нюшка, и это заставило Андрея занервничать.

С другой стороны – чего психовать? Ну, любит папаша единственную дочку. Любит сильно. Значит, и ее избранника вынужден будет если не полюбить, то взять под крыло. Денег, например, дать на открытие собственного дела. Андрей уже почти придумал себе фирменные бирки: «Барганов» – большими буквами, «А» в середине чуть более крупная, цветовое решение – тусклое серебро с глубоким синим. Хотя еще можно подумать, время есть.

– Ой, там Ирка в очереди. Андрюш, что тебе взять? – Они были неподалеку от прилавка, где толпились жаждущие бодрости студенты и преподы.

– Большой кофе и бутер какой-нибудь. Денег дать? – Андрей потянулся к карману.

– Да есть у меня! Но мне приятно, что ты у меня такой… прям мужчина-мужчина!

– Да ладно, – Андрей пожал плечами, – я пойду столик займу, там, в конце! – крикнул он в Танькину спину, но она уже махала рукой, привлекая внимание Ирки – довольно противной девицы, классической прилипалы и подлизы. Андрею она не нравилась, о чем он в свойственной ему манере сообщил Таньке при первом же удобном случае:

– Я эту выдру с крысиным лицом не перевариваю.

– Да ладно тебе! Я, честно говоря, и сама от нее не восторге, но она, знаешь… бывает полезна. Конспекты всегда пишет. Пару раз за меня рефераты делала. И кофе умеет без очереди брать. – Танька засмеялась. – А ты можешь с ней вообще не общаться, буду вас разделять. И властвовать! – Она обняла Андрея за плечи и запрокинула голову. Шея, видневшаяся в вороте голубого кашемирового джемпера, была загорелой и неприятно уязвимой.

Обещание «разделять» Танька выполняла неукоснительно. И в этот раз, поставив кофе и бутерброд с колбасой несъедобного цвета на низкий подоконник рядом с сидящим Андреем, она отчалила к столику, возле которого стояла Ирка с творожным кольцом в цепких наманикюренных пальцах.

– Андрюш, я там потусуюсь пока, ладно? Надо же Ирочке приятное сделать. – Наклонившись, Танька чмокнула его в щеку и взъерошила волосы.

Андрей тряхнул головой, уклоняясь от ласки. Танькины нежности, чуть более фамильярные, чем ему бы хотелось, раздражали. Но зато с ней почти не приходилось сдерживаться и говорить не то, что думаешь. Она не обижалась на «дуру». Она давала людям нелицеприятные, но правдивые оценки, точно такие же, какие мог бы дать Андрей. Всяким ханжеским рожам они могли бы показаться оскорбительными, но какое им с Танькой дело до этого? Главное, что они друг друга понимают. Что они похожи – в чем-то главном, в том, что и определяет человека. Андрея удивляло и даже завораживало, что Танька, типичная москвичка, упакованная по самые гланды, была парадоксальным образом похожа на женщин из его родного городка.

Все эти продавщицы, уборщицы, приемщицы в прачечной и ремонте обуви, подавальщицы в столовке, большей частью довольно молодые и все поголовно полунищие, напоминали недорогой ситец – редкое плетение, нестойкая краска, а на изнанке – те же незатейливые цветочки, горошки, полосочки, что и на лицевой стороне. Разве что чуть бледнее.

И однокурсницы Андрея по швейному училищу, хоть и предпочитали носить яркие лосины и кофты с люрексом, тоже были ситчиком. Одним большим отделом хэбэшных тканей. С ними было легко – учиться, общаться, хохмить. Чувствовать себя кумом королю помогало и то, что он оказался единственным пацаном на все четыре курса. Говорят, лет пять назад на «Верхней одежде» учились сразу два парня, но сейчас на пять коек в «мужской» общежитской комнате был только один претендент.

Учиться он стал гораздо лучше, чем в школе. Сам не понял, почему. То ли, уехав из дома в областной центр, враз повзрослел. То ли, избавившись от ядовитого внимания отца, расслабился: теперь не нужно было постоянно оправдывать чужие и заранее обреченные на обман ожидания. Даже математика, которую Андрей никогда не любил, вдруг пошла как хорошо отлаженный механизм, без стука и скрипа. Особенно к месту оказалась геометрия: прямоугольники и трапеции, прямые и синусоиды перестали быть абстрактной и бесполезной белибердой, стали привычными, по руке, инструментами. Линия плеча, окат рукава, вырез горловины, вытачка верхняя, нагрудная, от линии талии, разрезная, разутюженная.

Преподы, особенно по профпредметам, относились к Андрею с симпатией и, кажется, даже с уважением. Он был самый талантливый. Про него так и говорили: талантливый. Прочили славу Зайцева или (кто знает?) самого Диора. Девчонки соревновались за его внимание, за право сидеть с ним за одной партой, стоять рядом за закроечным столом, прикармливать его щами и котлетами.

Ходили слухи, что Машка Сенцова и Юлька Тарашкина один раз даже подрались за возможность погладить Андрею рубашку: Машка выдрала у Юльки клок волос, а Юлька заехала Машке в глаз. Слухи были похожи на правду: Машка почти неделю ходила, завесив волосами пол-лица, и получила десяток замечаний за нарушение техники безопасности.

– Сенцова, убери патлы! – орала тощая Нинель Самойловна по кличке «Шинель», препод по технологии. – Затянет под лапку или на маховик намотается, сдерет скальп, будешь как жертва Чингачгука!

Все ржали; Машка, нахмурив брови, склонялась над машинкой все ниже и ниже, так и не подобрав свои выбеленные до прозрачности жидковатые волосья.

Нормальная девчонка была Машка. И Юлька ничего. И Наташка со Светкой, и Снежана, и Даша. Все нормальные были, но Андрей хорошо помнил жизненное правило, о котором узнал лет в десять, что ли. Матери в тот день не было дома, уехала в деревню к дальней родне, а к отцу пришел сосед дядя Володя. Барганов-старший брезгливо кинул сыну, доедавшему ужин: «Ну? Че ты там колупаешься? Иди к себе, нечего тут, мужикам поговорить надо!» Едва не смахнув со стола тарелку с остатками жареной картошки, шмякнул на цветастую клеенку полкруга «Краковской», доску с четвертинкой черного, поставил две стопки и бутылку «Столичной».

Поначалу за кухонной дверью было довольно тихо. Низко и почти неразборчиво гундосил дядя Володя; изредка звучал вопросительный, но уверенный голос отца. Когда бутылка почти опустела, а градус беседы достиг классической отметки, дядя Володя, кажется, заткнулся вовсе. Зато отец разошелся и напористо твердил неустойчивым, шатким от алкоголя баритоном: «Не сри там, где ешь! Не сри! Там. Где. Ешь. Не сри! Понял, Володька?»

Спрятанный за примитивной физиологией смысл афоризма дошел до Андрея не сразу. Зато через четыре года его и удивил, и странно расстроил тот факт, что сам отец не последовал такому простому и, надо думать, надежному правилу.

А туповатый сосед, похоже, увещеваниям так и не внял: накануне отъезда Андрея в училище весь подъезд обсуждал, что жена дяди Володи гоняла его с пятого этажа до первого и обратно, с остановками на третьем, где жила незамужняя шалава Нинка. У ее квартиры дяди-Володина жена орала как потерпевшая, дубасила скалкой попеременно то мужа, то Нинкину дверь и угрожала, что она этой суке ноги из жопы повыдергает.

Чем закончилась та история, Андрей так и не узнал. Даже когда приезжал домой на каникулы, большую часть времени проводил вне дома, а каждое лето после производственной практики оставался в областном городе, подрабатывал, где мог.

Жил у своих взрослых подруг. Твердо усвоив отцовские поучения, младший Барганов за все годы учебы не переспал ни с одной из однокурсниц. Хватало и других. Медсестра-хохотушка Лада, с которой он познакомился во время диспансеризации. Кореяночка Вика, торговавшая в гастрономе капустой, морковкой и рыбой хе. Смуглая и кудрявая хохлушка Оксана, которую бог знает как занесло в их предсеверные края.

Одни обитали на съемных хатах, другие – в замызганных и пыльных коммунальных комнатушках. Иногда случались и те, кто жил в родительских квартирах, но взрослой, самостоятельной жизнью, позволявшей не только приводить «мужика», но и не спрашивать на это разрешения у пропитых отцов и истрепанных бытом матерей.

За четыре года к женщинам, дававшим ему кров, кормившим его, ложившимся с ним в постель – с нежностью и страстью, отчаянием и печалью, терпением и покорностью – в Андрее само собой выработалось единообразное отношение. Превалировала жалость, потому что все они, красивые и не очень, совсем юные и уже потускневшие, были ущербными. Надкусанными. Треснутыми. И всем им нужен был мужчина, чтоб эту щербину, вмятину, трещину закрыть и замазать. Все они были как мать, и это придавало жалости оттенок брезгливости, почти презрения.

Привкус благодарности, почти неразличимый и лишь изредка осознаваемый, приходил вместе с физическим желанием и забывался после его удовлетворения. Желание вообще существовало отдельно и не смешивалось ни с жалостью, ни с брезгливостью.

Его первую женщину звали Ольгой. Олькой. Ей было тридцать, она торговала в ларьке неподалеку от швейного училища. Алкоголичкой она, возможно, и не была, но пила каждый день.

От Андрея Ольке было нужно не так уж много: чтоб приходил почаще (ключ ему Олька вручила почти сразу, чуть ли не через неделю после знакомства и первого перепихона); ел со сковороды, поросшей снаружи слоистым нагаром, картошку и яичницу с колбасой; слушал рассказы о напарнице Ритке, которая «жрет как не в себя», оставляет повсюду пакеты от чипсов и залапывает витрины жирными пальцами; чтоб делал сочувственное лицо, когда Олька жаловалась на хозяина Арифа, который за эти самые засранные витрины материт только ее, а Ритку нет, потому что трахает эту прошмандовку в глубине киоска на коробках с чипсами и паках с лимонадом, ярким, как импортные фломастеры.

Андрей ел, слушал, сочувствовал, попутно размышляя: может, Олька просто завидует напарнице, потому что сама хотела бы пыхтеть и взвизгивать на затянутых в полиэтилен бутылках, похожих на игрушечные снаряды? Или наоборот: она была бы рада похвастаться Ритке, что сама она спит не с волосатым вонючим азером, а с молодым и чистым русским. Но вряд ли решится, потому что трахаться с тем, кому нет восемнадцати, – это ж статья! Эти мысли Андрея возбуждали, как и то, что у него, пацана, которому до совершеннолетия еще жить да жить, есть собственная женщина с отдельной квартирой. И от всего этого у него вставал гораздо надежнее, чем от Олькиного мосластого тела; ее растопыренных грудей, похожих на крысиные морды; жестких, как крупный наждак, пупырышков на ее бедрах.

Но Олька хотела не часто. Уставала в своем ларьке до бурых обводов вокруг глаз, до потливой слабости. И нужно-то ей было в лучшем случае десять минут суетной возни, которую сама Олька обозначала суконным глаголом «сношаться». «Сегодня сношаться не будем, устала как сволочь», – бормотала Олька, стоя у плиты и длинной поварешкой закручивая в кастрюле смерч, в котором безысходно кружились пельмени.

В те дни, когда Андрей оставался ночевать, они ложились сразу после ужина, и Олька молниеносно вырубалась. Во сне она почти не ворочалась, а дыхание ее было нежным и беззвучным, как снегопад в безветренную погоду.

К Андрею, дни которого, быть может, оказывались не столь изматывающими, но тоже наполненными до краев, сон приходил уверенно и основательно. Поэтому на Олькины ночные вскрики он реагировал не сразу, долго всплывая из темной глубины. Со временем он научился, даже не проснувшись, гладить Ольку по голове, подставлять ей свое неширокое плечо, чтоб, уткнувшись в теплое, она отстонала, отвсхлипывала свой кошмар и снова уснула.

Снились Ольке покойники. Точнее, ее бывшие покупатели, ставшие покойниками после паленой водки. Одни были просто мертвыми, другие – еще и слепыми. Мертвяки окружали Олькину палатку плотным кольцом, смотрели молча, но обвиняюще. «Даже слепые, суки, смотрят! Даже слепые!» – подвывала Олька, когда, поддавшись на уговоры Андрея, решилась рассказать ему свой повторяющийся сон.

В тот же день Андрей выяснил: о конкретных случаях, чтоб кто-то умер или ослеп от напитков, купленных именно в Олькином ларьке, ей самой неизвестно. Ни менты к ней не приходили, ни родственники жертв метанола. Но, начитавшись «просветительских» статей в газетах, наслушавшись страшилок от знакомых, Олька обзавелась не только интеллигентским чувством вины за содеянное не ею, но и параноидальной уверенностью: пить то, что стоит в витринах ее собственной торговой точки, – гарантия мучительной смерти. Поэтому она, вопреки логике и здравому смыслу, ходила за пойлом в соседний киоск.

– У Надьки товар нормальный! – горячо говорила она, наливая «Столичную» в единственную имеющуюся в доме хрустальную рюмку. В Андрея мутная бутылка с криво налепленной этикеткой уверенности в качестве напитка не вселяла, но Ольку сомнительный вид стеклотары не смущал.

– А все почему? Потому что хозяин там – наш, русский, Серега из соседнего двора, я его всю жизнь знаю! Поднялся сейчас, на «мерсе» ездит, но все равно мужик нормальный. Своих травить не будет! – Олька со стуком ставила бутылку на стол, поднимала исчерканный алмазным резцом цилиндрик, смотрела через него на свет. – Слеза! Будешь?..

Андрей вздрогнул.

– Пить будешь, Андрюх? – Над ним стоял однокурсник Валька Ханкин, здоровенный, белобрысый, с детской улыбкой и икающим смехом парень. Как он умудрился поступить на отделение дизайна, Андрей не понимал: рисовал он как детсадовец, материал не чувствовал и со вкусом у него были бо-ольшие проблемы. Посмотришь на куртешки, которыми он снабдил полфакультета, – и коростой покрываешься от кроя и колористики.

Но у Барганова с Валькой как-то незаметно сложились ровные, почти дружеские отношения. Возможно, из-за того, что от Ханкина часто пахло свежевыглаженным бельем и детским мылом, а только изредка – перегаром; был он простым и надежным как брезент. Неопасным.

– Не, у меня другие планы.

– А, ну ладно. – Валька присел рядом с Андреем, спросил, глядя в сторону: – Слушай, говорят, Катя приходила?

Андрей молчал.

– Андрюх, ты Катю видел? – Ханкин повернул голову; его глаза с близкого расстояния напоминали осеннюю лужу: где-то на дне – потемневшие разноцветные листья, сверху – серо-голубая жижа. – Ты с ней говорил? У вас же было?..

– Ну, было, – Барганов швырнул слова в Валькино лицо как камень в воду. – Было да сплыло. А так – да, видел. Нормально все у нее, не парься.

– О, Ханкин и Барганов! Попались, голубчики!

Алла Михайловна Георгинова, преподаватель по истории костюма, была громогласной, энергичной и увлеченной своим предметом до самозабвения. Как-то в кофейне обсуждали Георгинову и ее манеру одеваться, и кто-то из девчонок с откровенной издевкой сказал:

– Вкуса у Аллочки нет совсем. Это ж надо: все знать о моде и настолько не уметь одеваться. То она в балахонах каких-то, то рукава прицепит, из километра кружев сшитые. Я все жду, когда она придет в кринолине или турнюре. Только вот корсет на такой размерчик фиг найдешь.

– Дураки вы. – Андрей по традиции не церемонился. – А Аллочка – гений. Вы бы лучше, чем ядом плеваться, учились, как быть непохожими на других. А то все как под копирку – либо в фирме, либо в рыночном говне под фирму. В лучшем случае – самострок по выкройкам из «Бурды». Я уверен: максимум лет через двадцать-тридцать мода как таковая, все эти «цвет сезона», «модель сезона» и прочая муть будут не актуальны. Каждый будет искать свой стиль, свой цвет, своего модельера или просто портного. Каждый будет из кожи вон лезть (Андрей бросил насмешливый взгляд на Переверзеву, которая как раз дефилировала мимо), чтоб выделяться из толпы. Вот тогда вы Аллочку и вспомните.

Сегодня Георгинова пришла в прямом, почти до пола платье из темно-зеленой ткани, на которую были настрочены разноцветные полосы, квадраты, трапеции. Получился бы чистый Малевич, если б по Аллочкиной прихоти геометрию не разбавляли романтические воланы на рукавах и подоле. Андрей мысленно присвистнул, отдавая дань смелости решения. Надо все же спросить: это она сама или кто-то шьет по ее эскизам? И телефончик попросить, вдруг пригодится…

– Так, Барганов. – Георгинова стояла рядом, качала воланами и смотрела на Андрея сверху вниз. – Вы мне должны реферат, помните? Я вам, конечно, пятерку поставила, потому что… Да вы сами знаете, почему, – Аллочка усмехнулась. – Но реферат все равно надо.

– Несмотря на. – Георгинова Андрею нравилась, и это было взаимно. Поэтому он поднялся с подоконника, хоть мало для кого стал бы это делать. Он был ниже Аллочки на полголовы, она смотрела сверху ласково и спокойно. На секунду ему показалось, что сейчас она поцелует его в лоб, а потом спросит, почему он не причесался и как следует не умылся.

– Вот именно! – Аллочка кивнула Вальке: – А вам, Ханкин, пора свой трояк отрабатывать. Двигайте конечностями, мне на кафедре помощь нужна. И как раз по вашему профилю – тяжести таскать.

Валька скорчил рожу, но все же подчинился и принял из Аллочкиных рук стопку каких-то журналов и буклетов (Георгинова все время таскала с собой свежий глянец вперемешку с книгами по искусству).

– Барганов, так мы договорились? Неделя у вас в распоряжении, не больше. Вы, конечно, мой любимчик, но не злоупотребляйте! А вы, Ханкин, шагом марш! Да не пугайтесь вы, там всех дел минут на пятнадцать.

А щиколотки у нее узкие. И запястья породистые. Странно даже: при безобразной, почти патологической полноте – такое изящество. И тяжелая плотная ткань, и воланы эти. Идеально. Не хуже, чем сделал бы он. И чем-то похоже на то платье, которое он сшил для жены майора Погремухина.

Да, похоже. Силуэт. Строгая простота, но с форсом, с изюмом. Ткань, конечно, попроще была, к тому же не плательная, а портьерная. «Унесенных ветром» он посмотрел уже после дембеля и развеселился, глядя, как Скарлетт срывает шторы.

А майору в тот день было не до смеха. Ввалился в каморку за «красным уголком», пыхтя как Винни Пух, застрявший в норе. Бровями-кустиками шевелит, пот со лба утирает и бормочет под нос что-то нецензурное. Проверил все до буковки, до последней тряпочки, искал, к чему придраться. После ротный прибежал: кто-то ему доложил, что замкомдива инспектирует подготовку к праздникам.

Но у Андрея – полный порядок. Растяжки с лозунгами, плакаты и щиты, герб, заново серебрянкой выкрашенный – все на месте, все чики-пуки. Осталось только на территории кое-что подкрасить-подмазать-обновить, «Боевой листок» доделать. Майор, конечно, повод гавкнуть нашел, но всем было ясно, что это так, для порядка и воинской дисциплины.

– Рядовой… Как тебя там?

– Барганов, товарищ майор!

– Смотри мне тут! Чтоб все! Чтоб на высшем уровне, понял?

– Так точно, товарищ майор!

Хлопнула дверь, вторая, через минуту за стеной заговорили двое:

– Кончик, закурить есть? – Об фамилию капитана не точил язык только ленивый.

– Так точно, товарищ майор!

– Да ладно тебе, не на плацу.

– Вот, Сан Михалыч, держите. Только у меня…

– Дамские куришь? Что толку от них? Ни весу, ни дыму. Ладно, давай хоть такие. Мне, блин, сегодня ваще…

– Что-то случилось, това… Сан Михалыч?

– Бабы, блин! Ты вот не женат, кажется? Правильно, Кончик! И не женись на хрен! Была ведь девочка-припевочка, тонкая-звонкая, пела целыми днями, птичка прямо. Посуду моет – поет, картошку чистит – поет. Белье на речке стирает – и то поет. Я ж лейтенантом в таких местах служил, что тебе и не снилось. И чего? Чего стало-то с той девочкой? Кажется, живи – не хочу, так нет! Каждый день что-нибудь! То вопит, что устала тут, в глухомани и что в Москву хочет или хоть в Самару какую-нибудь. То ругается, что храплю. То рыдает, что толстая.

– Ну…

– Ну толстая, да! Я ж не жалуюсь, что она толстая. Я и сам не Ален Делон. Говорю, как в кино американском – что красивая, что люблю. Ну, всю эту хрень. Не помогает ничего. А сегодня – вообще атомная катастрофа, Хиросима с Нагасакой натуральные. Поехала в город, чтобы платье забрать: заказала в ателье чуть не три месяца назад. У жены комполка послезавтра день рождения, надо ей выглядеть, фуе-мое. Ну и забрала. Я на обед пришел – а нет обеда ни хрена! А она на кровати лежит и воет. Кончик, я те серьезно говорю: прям воет как волчица!..

Отличное все-таки место – эта комнатушка, много можно услышать. А люди – идиоты. За редким исключением. В армии, похоже, вообще все, поголовно, вне зависимости от должности и звания. Задняя стена внизу глухая, а наверху узкое оконце, в которое звуки, как в пылесос, всасываются. И ведь башку вверх задрать мозгов не хватает ни у сержантов, ни у майоров. Так что сиди себе, Барганов, слушай, на ус мотай.

Ему, конечно, повезло, и еще до того, как ушел на дембель прежний художник-оформитель. Желающих на это место было немало, но он вовремя успел и ротному доложить о своем дипломе, и помочь дембелям с альбомами. Так что по факту не нашлось никого, кто мог бы лучше рядового Барганова написать «Береги Отчизну, солдат!» и срисовать с открытки мужественное лицо этого самого солдата, не сделав его похожим на хорька.

А первое везение – что не попал в Чечню. Все знакомые пацаны боялись, что отправят туда, сразу после призыва или потом. Ходили слухи, что товарняки с «грузом 200» приходят на станцию каждую ночь, что разгружают их тайно и хоронят так же. А родителям выплачивают бешеные деньжищи за убитого, чтоб молчали и не жаловались, а если спросят их, как там сын, чтоб отвечали: все нормально, служит себе, а после, возможно, и на сверхсрочную останется.

Но на то они и слухи, что не проверишь. Андрей понимал, что раз война – то и трупы должны быть, но про себя почему-то твердо знал: его туда не пошлют. Этого просто не может быть.

Второе везение – что успел призваться до того, как срок службы все из-за той же Чечни увеличили до двух лет. В казарме и лишняя неделя – не пайка сахара, а шесть дополнительных месяцев?

И третье – что попал в этот военный городок в Приуралье. Климат, конечно, не курортный, но места красивые и сам городок ничего: красные кирпичные казармы, ангары для техники, клуб с колоннами (на Большой театр смахивает, только поменьше), бараки для неженатых лейтенантов и всякой вольнонаемной шушеры, хрущевки для женатого комсостава. В центре водонапорная башня, похожая на остатки средневекового замка. Все ухоженное и чистое, хоть и слегка уже облезлое. Нормальное место.

И командование вполне себе ничего. Пацаны в казарме трепались, что «Батя», то есть комполка – кореш чуть ли не самого Грачева и что за рюмкой чая тот обещал батиных парней не трогать и в Чечню не отправлять. Еще говорили, что в этом полку даже при Союзе дедовщины не было, что комполка – правильный мужик и держит личный состав в ежовых рукавицах.

Насчет дедовщины – это как сказать. Всякое бывало за эти полгода, но в целом без криминала; а к тычкам и затрещинам, к скрытой и явной враждебности Андрею было не привыкать. И то, что страха в нем не было, было легко понять любому. Люди как собаки – чуют, если их боятся…

– Ты, Кончик, парень молодой, скажи, как с этими бабами управляться-то? – Баритон Погремухина стал как будто поспокойнее, не истерил, как затюканный дедами салабон. – Я ж так и ушел из дома не жрамши. И вечером домой идти боюсь. Мне, блин, и так забот хватает! Из округа могут приехать, надо ж все в порядок привести, а тут…

– Да у меня с бабами как-то не очень…

Андрей хмыкнул, но тут же зажал себе рот рукой. Кончик – носатый, белобрысый и худой, как глиста, точно не тянул на героя-любовника.

– Жалко, Кончик. Жалко, блин!

– Да ничего, Сан Михалыч, я нормально. – В хрипловатом тенорке Кончика (вчера на плацу связки сорвал) отчетливо слышалось показное бодрячество.

– Да не тебя мне жаль, мне, блин, себя жалко! Ты вот что скажи: вроде у Зайченко жена шить умеет? Ну, этого, из мотострелкового батальона.

– Не могу знать, товарищ майор!

– Не могу знать, не могу знать! – передразнил капитана Погремухин. – А надо знать, чем, так сказать, боевые товарищи живут и дышат! Че делать-то, блин? Может, сходишь и узнаешь у Зайченко? Может, его баба с Нинкиным платьем помудрит, переделает как-то? Я этот вой больше слышать не хочу, мне, блин, борща надо и мирное небо над головой!..

Андрей выводил последнее слово в заголовке стенгазеты «Ты сильней и крепче год от года, армия российского народа!» Н А Р О Д А. Восклицательный знак. Отлично.

Месяц назад он обнаружил в углу каморки целую стопку советских плакатов и методичек и теперь пользовал их в хвост и в гриву: перерисовывал и переписывал, меняя красный флаг на триколор, а «советский» на «российский». Этот вот лозунг – на все времена, для всех годится, даже после развала Союза. «…крепче год от года армия армянского, грузинского, таджикского народа!» Кто там еще у нас? Казахского? Украинского? Не, в ритм не ложится.

Так. Теперь сюда фото нужно присобачить, тут – пару изгибов георгиевской ленточки пустить и красных гвоздик намалевать. Три, наверное, чтоб не как на похороны. А за окном тихо стало. Ушли, наверное. И Кончик, у которого «с бабами не очень», и голодный Погремухин.

Может, надо было выйти, напомнить, что он закончил швейное училище, спасти майора и его толстую Нинку, а себе очков захавать? Нет, лучше не высовываться. Продолжать слушать и подмечать, аккумулировать тайное знание, сортировать его – высший, первый, второй. Что-то может и в брак пойти, но это не беда.

В его копилке уже собралось немало фактов и фактиков, одни из которых тянули на гауптвахту, а другие – не меньше чем на статью (и не газетную, а уголовную). Он помнил фамилии офицеров, которые используют солдат для личных хозяйственных нужд. Знал, что старшина частенько выдает новое обмундирование не новобранцам, а дембелям. Пацаны из роты обеспечения за бабки неурочно давали горячую воду. В их части (как, наверное, везде) тырили с пищеблока и гнали налево консервы, масло, перемороженные брикеты мяса. Один из каптеров, Артур Хузроков, даже вынашивал глобальный бизнес-план: выйти на командира части с предложением купить пресс для сплющивания консервных банок и продавать жесть (кстати, интересно, сколько тушенки сжирает за сутки их полк?). Были и более личные, но от этого не менее полезные сведения: например, о романах между неженатыми офицерами и женами их начальников. Кстати, папочек с фамилиями Кончика и Погремухина в его мысленном архиве до сегодняшнего дня не было…

Прорисовывая тени на лепестках гвоздики, Андрей не заметил, как в отдалении хлопнула дверь, а через секунду в комнату вошел капитан Кончик.

Нина Владимировна Погремухина уже отрыдалась. Когда Кончик и Барганов зашли в ухоженную погремухинскую двушку (майор открыл им дверь и свалил, сославшись на неотложные дела), она, одетая в голубой стеганый халат, сидела на кухне перед бутылкой коньяка, уже наполовину пустой. Андрей непроизвольно поморщился: иметь дело с расстроенной, да еще и пьяной женщиной никакого желания не было.

Но голос у Нины Владимировны был совершенно трезвым, хоть и усталым, а из-за потекшей туши и размазанной помады она была похожа на грустного клоуна.

– Здорово, Кончик. Какими судьбами? И как ты, кстати, вошел?

– Здравия желаю, Нина Владимировна. Да тут, понимаете…

– Понимаю. Мой вам открыл, а сам сбежал. Боится. – Погремухина изобразила лицом зверскую гримасу. – А ты, Кончик, значит, смелый? И кто это с тобой, такой хорошенький?

Кончик, хоть порой казался мямлей, в этот раз проявил себя настоящим орлом: представил рядового Барганова и доложил по форме, что майор Погремухин, то есть Александр Михайлович, то есть ваш законный супруг, прислал этого э-э-э… портного (Андрей зыркнул на Кончика, но ничего не сказал), чтоб он решил вашу э-э-э… проблему. После чего оставил Андрея наедине с Ниной Владимировной, а сам рысью поскакал к Зайченко в надежде позаимствовать у его жены швейную машинку.

Погремухина оказалась отличной теткой: душевной и юморной. На несколько минут она удалилась в спальню и вышла оттуда походкой манекенщицы. Андрей с трудом промолчал, но, когда Нина Владимировна подошла к трюмо, хрюкнула, а потом и захохотала, Барганов тоже перестал сдерживаться.

Исправить цветастое творение портнихи по имени Валентина и фамилии Белоноженко, которую Погремухина с подачи Андрея тут же переименовала в «Криворученко», не было никакой возможности. Нина (она сразу велела называть ее только так) выпирала из платья сверху, снизу и по бокам, грудь вываливалась, объемистый зад задирал подол сантиметров на тридцать. В общем, выбрать для величественной фигуры майоровой жены такой фасон, приталенный и декольтированный, мог только человек с полным отсутствием не только вкуса, но и мозга.

На поездку в город за новым отрезом времени не было, так что Андрей с благословения Нины проинспектировал ее запасы. Баечка на халатик, ситчик на сафаранчик, бязь и жесткое льняное полотно – на постельку. Нежное поименование тканей и умиляло Андрея, и злило: ничего из этого не годилось на парадно-выходное платье, в котором Погремухина мечтала блеснуть на гарнизонном сабантуе.

– Так, а это что? – В бледных залежах ситчика и баечки промелькнула глубокая синева.

– Нет, Андрюша, это не годится. – Нина Владимировна, усталая, грустная, так и не смывшая с лица клоунские краски, махнула рукой и грузно присела на диван. – Это я шторы в зале хотела поменять. У нас тут южная сторона, солнце жарит целый день, думала что-нибудь темненькое повесить к лету.

– Нина, я все-таки посмотрю, хорошо? – Андрей развернул отрез. Идеально. Цвет вечернего неба с едва заметными серебряными штрихами. Да, ткань более плотная, чем нужно на платье, но это ничего. Силуэт – трапеция, сзади будет чуть длиннее, буквально сантиметров на пять-семь. Сбоку небольшой разрез (ноги ниже колена у Погремухиной – длинные, идеальной формы, вполне можно показать), а стоячий воротник, присборенный, викторианский, как раз подойдет по стилю к высокому узлу прически…

– Андрюша! – Танька плюхнулась рядом с ним на подоконник. – Кто звезда? Я звезда! Нашла тебе еще пару заказчиц, тебе понравятся. Вон, видишь, рядом с Ирочкой стоят: одна сутулая, как Баба-яга, другая – недомерок без груди. Прямо в твоем вкусе. – Танька засмеялась. – И чего тебя так к уродинам тянет, как муху на… Ладно-ладно, не сердись, помню я, что тебе интересно их красавицами делать!

Андрей поморщился и встал:

– Тань, не дребезди. И пойдем уже, нам пора. Ты телефоны взяла у этих девиц? Вечером позвоню, сейчас некогда.

Уже подходя к двери, Андрей увидал Ханкина, которому один из однокурсников закричал издалека: «В чем сила, брат? В бицепсах и трицепсах?» И радостно заржал.

Все с ума посходили с этим «Братом», цитируют по поводу и без. Тоже мне нашли героя нашего времени – тупого и бездарного Данилу Багрова. Хотя в чем-то он и прав. Отчасти. Потому что сила и в правде, и в деньгах. Они как инь и ян, как нить и игла, как лицо и изнанка. И у него, Андрея Барганова, все будет отлично. Потому что с правдой у них отношения близкие, считай, родственные, а скоро и с деньгами будут такие же.

Андрей толкнул тяжелую дверь. В лицо швырнуло снежную кашу, замешанную на бензиновой вони. Из припаркованной у тротуара тонированной «девятки» неслось надрывное «…идет по плану! Все идет по плану!» Андрей улыбнулся, кинул короткий взгляд на Таньку и вышел первым.

III

Андрей

Андрей не любил пуговицы. Все без исключения, даже не фабричные, вырезанные или отлитые вручную. Что толку от декларируемой уникальности, если ты отличаешься от десятка соседей-униформистов только одной неявной деталью? И как заставить равнодушный взгляд выделить тебя из ряда других, таких же эксклюзивных и абсолютно одина- ковых?

Заходя в бутики дорогой дизайнерской одежды, Андрей рассматривал костюмы, блузы, пальто и, казалось, слышал, как пуговицы орут – кто в два, а кто и в четыре горла: «Я не такая, как все, кромка у меня ровнее и цвет ярче! Я особенная: на оборотной стороне у меня царапина. Пусть ее не видно, но она отличает меня от всех остальных! Посмотрите на меня!» Люди приходили в магазин, примеряли перед зеркалами одежду, и пуговицы – одна за другой – послушно совали голову в петлю. Потом из петли. И снова в петлю. Бесконечная казнь без надежды на смерть.

Молниям было легче. Ни одна из них не претендовала на индивидуальность и не требовала времени на особое обхождение. Вж-ж-жик! И готово. Даже простодушная липучка, нейлоновая сестра репейника, нравилась Андрею больше пуговиц. Она была хотя бы забавной: беззвучно хваталась сотнями крючковатых лапок за тысячи петелек и возмущенно шикала на тех, кто разрывал эту судорожную хватку. А пуговицы, эти безмолвные одежные солдаты, стоящие на страже тепла и морали, всегда были готовы предать. Они так и норовили вывернуться из петельной удавки, выставить на всеобщее обозрение затертые кружева лифчика или складки застиранных трусов, разрешить ветру хватать холодными руками голые шеи. Самые отчаянные из пуговиц тайно перетирали нитяные путы и дезертировали с места постоянной службы. Пыльная щель в полу, лужа с зеркальным отпечатком домов и деревьев, жирная глинистая каша дорожной обочины становились для беглецов вековечным убежищем.

За всю свою недолгую карьеру Андрей сшил всего две вещи на пуговицах. Одну – для несостоявшейся тещи, Танькиной матери, женщины выдающейся глупости и столь же впечатляющих размеров. Липучки были слишком грубы для невесомой струящейся ткани – серо-стального итальянского крепдешина; а молния, даже самая тонкая, бугрилась на квадратной спине горным хребтом, невысоким, но выразительным. И Андрей, пробежавшись по любимым магазинам фурнитуры, купил десяток овальных полупрозрачных пуговиц. Они были похожи на леденцы, их хотелось положить в рот и катать там до томной сладости, до полного растворения. Андрей нежно, всего несколькими стежками закрепил пластмассовые кругляшки на положенных местах, мимолетно позлорадствовав: он не купил ни одной запасной, так что в будущем несчастной дуре придется изрядно помучиться, подыскивая замену.

Вторую вещь с пуговицами, точнее, с одной, авторской работы, огромной, размером почти с кофейное блюдце, он сшил для Капли.

Эту странную женщину-девочку Андрей часто видел на показах второсортных и начинающих дизайнеров, где стал бывать после расставания с Танькой. Небольшого роста, с узкими плечиками – чуть больше размаха крыльев канарейки. Двигалась она рывками и будто вразнобой, с пластикой марионетки. На выступающих планках ключиц сверху крепилась изящная шея, на ней голова: удлиненная, с большеротым лицом и взъерошенным стожком светлых волос; снизу – девчоночье безгрудое тело, тонкие руки с бледными кистями и ноги с красивыми округлыми коленями.

Она необычно одевалась, и Андрей долго не мог понять, шьет ли Капля свои немыслимые шмотки сама или отоваривается в специализированном секонд-хенде, куда свозят барахло, надоевшее европейским и американским фрикам. Даже летом на ней можно было увидеть узкое пальто – фиалкового цвета, длинное, мягкое на вид, с огромным капюшоном, который болтался на спине раскрытой пастью бегемота. Еще одной любимой Каплиной вещью был полосатый зелено-оранжевый свитер, связанный из пряжи толщиной в карандаш.

Ее юбки были коротки по полной незаметности или, напротив, длинны настолько, что ими можно было заметать следы. Брюки она тоже носила: галифе, шаровары, бриджи, цветастые, полосатые, в змеящихся орнаментах – любые, кроме скучной сине-черной классики. Но однажды она пришла в штанах, которые Андрея просто заворожили. Они были сшиты из сотен кусочков разной фактуры и цвета. Бархат соседствовал со штапелем, плотный индийский шелк – с мелко-рубчатым вельветом, английская шерсть – с африканским, вручную окрашенным хлопком. Бордовый и лазурный, салатный и охристый, маренго и фисташковый, нежный пепел розы и плюющаяся цветом фуксия – здесь было все. До полного умопомрачения идею доводили декоративные швы и мережки, пристроченные обрезки кружев, мелкие цветы, вышитые бисером, нитками мулине и шелковыми лентами.

Андрей знал, как называется этот фантастический стиль: крейзи-пэчворк, развлечение скучающих английских леди и идеальных американских домохозяек. Безумные штаны и их носительница подходили друг другу как нельзя лучше. Андрей весь вечер пялился на Каплю и не удивился, когда после показа она подошла и предложила поехать к ней, на Калужскую – «потусить».

Под утро, когда компания из художников, дизайнеров и просто любителей выпить на халяву покинула тесную двушку, Капля нашла Андрея на кухне, где он спал, положив голову прямо на стол.

– Эй. Тебя Андрей зовут? Все уже ушли.

Он вскочил, потер лицо. Капля стояла совсем близко и смотрела на него снизу вверх. Ее глаза были цвета вываренных почти до белизны голубых джинсов; от нее пахло корицей, земляничным мылом и как будто нафталином, как в мамином гардеробе. На ней все еще были те самые штаны. Андрей опустился на табуретку, медленно провел ладонями по Каплиным ногам – от бедер до колен и обратно. Закрыл глаза. Снова пробежался пальцами. Бархат. Шелк. Кружево. Бисер. Теплая кожа. Запрокинутая голова. Учащенное дыхание. Влажные тела на несвежей постели.

Он застрял там на пять лет.

Это произошло как-то само собой. Будто кто-то решил, что Андрею можно дать передышку. Будто кто-то знал, как он устал нажимать на кнопки чужих звонков, слушать звучные переливы и рвущий тишину звонкий треск (у Вальки был именно такой звонок, занозистый, как неструганая доска). Будто кого-то так же, как Андрея, оскорбляла необходимость просить об одолжении – если не словами, так действиями.

Он задержался у Капли до следующей ночи, потом еще на сутки. После они сходили на какой-то показ, и вечером, когда все участники очередной пьянки разошлись по домам, он снова остался. Они ели, пили вино и чай, выходили из квартиры и возвращались, ложились в постель и вставали из нее. На кривом гвозде, вбитом прямо в стену у входной двери, висело два комплекта ключей, и Андрей однажды автоматически сунул его в карман. И этот факт, и само присутствие Андрея Капля принимала как растения – изменение погоды: без удивления, сопротивления, радости или печали.

Через неделю после того, как Андрей перевез к Капле свои немногочисленные пожитки, она ушла из дома на целый день, а вечером вернулась не одна. Когда Андрей вышел в прихожую, там стояла девочка в зеленом болоньевом пальто и коричневой шапке с раздерганным помпоном. Капля уже разделась и, уходя в ванную, равнодушно сказала:

– Это Фло. А это Андрей. Я в душ.

Андрей не понимал, что ему делать. Помочь девочке раздеться? Покормить ее? Что вообще делают с детьми? Он растерялся настолько, что даже не поздоровался.

Фло тоже молчала. Стояла и смотрела на Андрея, чуть мимо него, как будто за его спину – ему даже захотелось повернуться и проверить.

В ванной зашумела вода, голая Капля высунулась из-за двери:

– Не стой тут. Раздевайся, руки помоешь на кухне. В холодильнике… Ну, найди там что-нибудь. А потом спать. Давай-давай. – Тон ровный и холодный, как неподключенный утюг.

О том, что у Капли есть дочь, догадаться заранее было почти невозможно. Потом, специально приглядываясь, Андрей заметил в ванной бутылку с детским шампунем, а на галошнице – маленькие тапочки. В меньшей комнате, которая по факту оказалась детской, стояла в углу коробка из-под обуви с десятком тоненьких книжечек, полосатым мячом и голой растрепанной куклой. Еще позже он узнал, что у Фло есть собственная полка в гардеробе.

Но в целом обстановка детской ничем не отличалась от антуража остальной квартиры: мебель времен кубинской революции; продавленные диваны – навечно разложенные, застеленные линялыми вязаными пледами из секонд-хенда. На вытертом линолеуме повсюду лежали ковры и коврики, до того шершавые на ощупь и пыльные на вид, что Андрей, наступив на них босыми ступнями, каждый раз боролся с желанием вымыть ноги.

Эти ковры цвета лежалой говядины, незадернутые шторы, похожие на тощих висельников, общая неприкаянность вещного мира Каплиной квартиры вызывали у Андрея почти восторженное недоумение.

«На выход» она могла собираться часами: полчаса плескалась под душем, сушила и укладывала волосы, раскладывала на диване свою одежду и ходила вдоль радужного строя, прикидывая сочетания, приглядываясь и даже принюхиваясь. Среди людей была яркой, порою вызывающей; громко смеялась, закидывая голову назад и поднимая ко лбу руки с полусогнутыми пальцами, будто сведенными судорогой.

Дома она вместе с нарядной одеждой снимала оживление, блеск, желание нравиться. Ходила в трениках и растянутых майках, часами лежала на диване с альбомом, рисовала длинные фигуры, закутанные с ног до головы в разноцветное тряпье, одетые в юбки из воздушных шаров, цветов или перьев.

Из еды больше всего любила сыр, несладкую соломку и яблоки – с последними у Капли были особенные отношения, похожие на ритуальные. Яблок она покупала минимум килограмма по три и всегда трех цветов: красные, зеленые и желтые. Способная без колебаний сунуть в рот упавший на пол кусок хлеба, даже не сдув с него пыль, яблоки она тщательно мыла и вытирала. А после, сложив блестящие плоды в таз, ходила с ним по квартире и раскладывала во все свободные емкости, на все незанятые поверхности; иногда сворачивала из полотенец и тряпок гнезда и туда тоже укладывала яблочный «светофор».

Ела их везде, хрустко вгрызаясь в сочную мякоть и обычно не оставляя от яблок ничего, кроме плодоножки. Их Андрей потом находил везде, даже в постели.

Его это раздражало. Иногда, устав от пыльной затхлости квартиры, он устраивал косметическую уборку (на капитальную не хватало ни времени, ни сил, ни имеющихся у него прав постояльца). Сметал с тумбочек пыль и яблочные хвостики, менял постельное белье, чистил ковры истошно орущим пылесосом «Буран», похожим одновременно на космический шлем и шар для боулинга.

– Откуда у тебя этот агрегат? – спросил как-то Андрей, оглохший от хриплых завываний, и с раздражением швырнул на пол шланг, напоминающий пупырчатого удава. – Он старше нас обоих, вместе взятых.

Капля, сидевшая с ногами на диване, взглянула на него с рассеянным удивлением, махнула рукой, в которой каким-то чудом удерживала огромное яблоко, пурпурное с фиолетовым отливом:

– Он всегда тут был. – Она перелистнула страницу глянцевого журнала и снова надолго замолчала.

Охотнику за чужими секретами жизнь с Каплей не сулила богатой добычи, но тем интересней казалась задача. Андрей добывал информацию по крупицам: из разговоров Капли с другими людьми, из ее оговорок, из документов, найденных в серванте.

Вот она со знанием дела поддержала разговор о небольшом городке в дальнем Подмосковье. С неожиданной злостью высказалась о чьих-то родителях, не дающих взрослым детям спокойно жить собственной жизнью, но тут же с кривой усмешкой заметила, что этих сволочей можно использовать и таким образом отомстить. С пылом защищала право женщины распоряжаться собственным телом и ядовито высмеивала экзальтированную неофитку, которая продвигала мысль о греховности не только абортов, но и противозачаточных пилюль.

В паспорте Капля значилась как «Капитолина Ивановна Лапина», а полное имя ее дочери было «Флора». Капитолина, Флора. Кто сейчас так называет детей? Может, они сектанты какие-нибудь? Андрей перебирал старые квитанции, инструкции, какие-то еще бумажные лоскуты, хрупкие, покрытые шелковистым тальком пыли. За закрытой дверью детской негромко стукнуло. Он быстро сунул документы обратно в дерматиновую папку и заглянул к Фло.

Девочка сидела на полу и держала в руках куклу. Он не сразу понял, что головы у куклы нет: она лежала отдельно, на полу, и в первый момент показалась Андрею бледно-желтым яблоком.

– Фло, все в порядке? – Он так пока и не понял, как общаться с этой замкнутой и тихой девочкой, поэтому использовал идиотский полусюсюкающий-полубодряческий тон, от которого ему самому было неловко.

Фло неопределенно помотала головой, лицо ее было спокойным, даже безмятежным.

– Ну ладно. Я тогда пойду? – Андрей шагнул к порогу.

– А мама?.. – Голос Фло был нежно-шелестящим, как рубашечный шелк.

– Мама скоро придет, она ушла по делам. – Черт, да как же вообще разговаривать с этими детьми?! – Ты, может, есть хочешь? У нас есть макароны. Хочешь?

Девочка отрицательно качнула головой, Андрей вышел и с облегчением прикрыл за собой дверь.

Флора была и похожа, и не похожа на мать. Тоненькая и невысокая, она все же выглядела крепкой и выносливой. Ей передалась акварельная прелесть Капли, но Фло будто нарисовали менее разбавленными красками: темно-серые глаза, волосы цвета поджаренной хлебной корочки, русые, а не соломенные брови и ресницы.

Утром Капля уводила девочку в детский сад, по вечерам приводила и легко оставляла ее дома одну, если шла на тусовку. Фло почти никогда не капризничала, ничего не просила, безропотно вставала по утрам и послушно ложилась в постель. Иногда Андрею казалось, что девочка боится матери, хотя при нем Капля ни разу дочь не ударила и даже не повысила на нее голос.

Спрашивать о чем-либо Каплю было бесполезно. Как-то само повелось, что они не рассказывали о себе и вообще мало разговаривали. Обменивались скупыми оценками очередного показа: тебе как, фигня, и мне (о каждой новой коллекции известных модных домов отзывались примерно так же, и это единодушное высокомерие, это созвучное презрение аутсайдеров к чемпионам объединяло их больше, чем что-либо другое). Могли поручить друг другу сделать мелкие покупки. Иногда Капля просила Андрея накормить Фло или уложить ее спать. Но ела девочка мало и быстро, а «уложить спать» значило лишь включить свет в ванной, а позже – выключить в детской.

Фло была – и ее почти не было. Ее незаметность, бесконфликтность и на удивление крепкое здоровье не докучали, не расстраивали, не были помехой удобной и размеренной жизни.

Тем неожиданней оказалась истерика, которую Фло устроила года через полтора после их с Андреем знакомства. Конец мая выдался холодным и пасмурным. Капля, которая обычно болела редко и стремительно (факельно взлетающая температура, лающий кашель, слабость, но всего на три-четыре дня, а после – лишь бледность и усталость, как после затянувшегося визита незваных гостей), в этот раз уже неделю лежала в постели, измученная упрямым вирусом.

Андрей забрал Фло из детского сада, по пути заглянув в аптеку, и, намешав в литровой банке морса для Капли, засел на кухне, придумывая платье для очередной заказчицы. Звук, который раздался из большой комнаты, был не похож на детский крик. Он, казалось, не мог исходить из человека, а больше всего напоминал скрип застывших петель на тяжелой, давно забытой двери.

Когда Андрей вбежал в комнату, Фло уже не кричала, а только хрипло дышала и молотила руками по краю дивана, который от ударов ватно ухал и изредка взвизгивал пружинами.

– Фло, – голос Капли был спокойным, как всегда, – успокойся и иди в свою комнату. Фло. Фло, успокойся.

Девочка не реагировала, и Капля вдруг надсадно и хрипло заорала:

– Пошла вон отсюда! В детскую, немедленно! – На «-нно» у Капли не хватило дыхания, и вместо нее фразу закончил диван, едва слышно икнув от последнего удара детского кулака.

В своей комнате Фло забилась в угол между диваном и трюмо, зажав голову между расставленных коленей, и на попытки Андрея выяснить, что случилось, отзывалась чуть слышными стонами.

Капля лежала, отвернувшись к стене и закутавшись в одеяло. Андрей дотронулся до ее плеча, но она, дернувшись всем телом, скинула его руку:

– Отстань! – Слез в ее голосе не было, только злость.

– Знаешь, что? – Андрей разозлился. – Я, в конце концов, тоже здесь живу. – Капля не поворачивалась, но ему показалось, что она пожала плечами. – Пока, по крайней мере. И я хочу жить спокойно. Так что ты не психуй, а давай объясняй, что случилось. Час назад твоя дочь была совершенно нормальной, а теперь орет, как бешеная, и трясется вся. Ну?

О выпускном в детском саду Капля, как оказалось, узнала еще несколько месяцев назад. Неделю назад воспитательница напомнила, что к утреннику нужно подготовить костюм и сдать деньги на угощение, но ни того, ни другого Капля не сделала. И если без торта и лимонада Фло готова была обойтись, то слова матери: «Птичка? Какая птичка? А! Не будет никакой птички, так пойдешь!» – стали для нее потрясением.

– Мне плохо, как мне плохо! – Капля терла скомканным платком то глаза, то распухший нос. – Она что, не понимает? Здоровая кобыла – и не понимает, что мать болеет?

– Ладно. – Андрей почесал затылок. – Утренник завтра? А времени сколько сейчас?

До нормального магазина было не успеть, но на соседней улице был небольшой салон штор, где Андрей набрал огромный и невесомый пакет органзы и фатина. Перебирая отрезы, поглядывал на уютную, с мягкой улыбкой продавщицу: чуть за сорок, короткая стрижка, фигура – ярко выраженная «груша», при этом напялила на себя кофту в обтяжку и джинсы (где размер-то такой нашла?). Тебе бы, продавец-консультант Марина, в мои руки попасть, а потом в мое платье, и была бы ты у нас красавица… Сколько? Спасибо!

Денег, к счастью, хватило, а то Андрей выскочил из дома, не проверив наличность. Он стал неплохо зарабатывать в последнее время: сарафанное радио вещало без выходных.

Всякие приходили. Иногда смешные, иногда странные. Недавно одна была, совсем прибабахнутая: махала руками, декламировала стихи, не забывая зыркать по сторонам. Заказывать ничего не стала, хоть и превозносила его талант, пока перетряхивала запасы тканей. Оно и к лучшему. Андрей, выбирая ткань под очередной заказ, иногда покупал то, что особенно легло на душу, просто так, на будущее. И потом, если приходилось с этим отрезом расставаться, грустил.

А на днях приходила типичная бизнес-леди или, скорее, желающая казаться таковой. Назвалась Тамарой Андреевной, на попытки отсечь отчество поначалу обиделась, потом стала разыгрывать девочку, и от ее манерного кокетливого голоса у Андрея зачесалось внутри головы. Заметив мелькнувшую в прихожей Фло, Тамара начала сюсюкать, рассказывать, как любит детишек, восхищаться тем, как «дочка похожа на папочку»; а после еще долго излагала подробности личной жизни, своей и каких-то своих знакомых. Три раза перебрала отрезы, выбрала один из самых любимых Андреем, бестолково и неумно выспрашивала, что именно Андрей собирается шить. Он, уже привыкший, что приходящие по рекомендации ему доверяют, злился и был готов послать ее далеко и надолго, но деньги были нужны. И он смирился. Обсуждал ширину рукава, наличие или отсутствие пояса, аккуратно сомневался насчет необходимости глубокого декольте. И уже почти совсем не обращал внимания на рассказы Тамары о том, что своих детей у нее нет, но дочку близкой подруги она знает с рождения и любит как родную, а сейчас и вовсе пришлось заменить ей мать, которая скоропостижно умерла. А дочка осталась одна и беременная: «Вы только представьте, каким мерзавцем и подлецом оказался тот ее парень! И ведь знает же, что его ребенок растет без отца, и ничего у него не шевелится, ни стыда, ни совести у человека…»

Платье дошил позавчера, надо позвонить ей. Он заранее предвкушал, как вынесет ей наряд – торжественно, не на плечиках, а на вытянутых руках, как царственной особе. Как она потом будет смотреть на себя в зеркало. И как за этот взгляд, изумленный, восторженный, не узнающий себя, он простит ей все.

Капля сидела на кухне. За тот час, что Андрея не было дома, она набралась сил, порозовела и взбодрилась; будто, разозлившись на дочь, выкричала и выплакала из себя болезнь.

– А знаешь, мне вдруг лучше стало. – Капля по-хомячьи грызла соломку, перед ней на столе стояла чашка с чаем и лежали три яблока. – А ты, вижу, роль папаши решил примерить? – Она криво усмехнулась.

– Лучше – и хорошо. – Андрей сунул пухлый пакет под стол. – А Фло где? Упокоилась она?

– Я, кстати, в сад завтра не собираюсь. Мне эти скандалы с воспиталкой на фиг не нужны, так что ты, если хочешь, сам ее веди. А Фло я сказала, что костюм у нее будет. Она успокоилась, поела немного и, кажется, спать легла.

Андрей удивился: так рано Фло никогда не ложилась. После ужина сидела в своей комнате, листала затерханные книжечки, кутала в тряпки куклу, иногда рисовала.

Он зашел в детскую. Девочка спала, хотя горел верхний свет – неприятный, мутный, словно прокисший. Андрей прикрыл одеялом желтоватую узкую ступню с зажившей мозолью на пятке, послушал. Девочка дышала глубоко, но неровно и еле слышно постанывала.

Ладно. Пора делом заняться. Посмотрим… Лак на дверцах разболтанного, как подросток, шкафа потрескался так густо и причудливо, что Андрей каждый раз поневоле пытался найти в этом хаосе упорядоченность. Он тряхнул головой, сбросив наваждение, открыл дверцу, без лишних раздумий вытянул из кучи детской одежды костюм из тонкого серого трикотажа – лосины и кофточку. После минутного раздумья выкопал еще белую шапку с завязками (она была совсем маленькая, будто на младенца) и вышел из комнаты, выключив свет.

Они опоздали. Вроде бы ненамного, минут на пятнадцать всего. Проспали! Андрей до утра сидел на кухне: резал невесомую ткань на ленты, пришивал их к мягкому трикотажу. Поспать успел часа два, не больше, а после Фло разбудила его, трогая лоб теплой ладонью. Они всю дорогу бежали, но в раздевалке было пусто, а где-то вдалеке звучала музыка, раздавались детские голоса и топот.

– Давай-давай, раздевайся скорее! – Андрей расстегивал, развязывал, стаскивал, запихивал в шкафчик куртку, кофту, ботинки. – Давай, быстренько! Кофточка, лосины… Так, давай завяжу шапку. И чешки не забудь!

Выскакивая из раздевалки и взбегая вслед за Фло на второй этаж, он заметил в глубине коридора женщину, которая посмотрела на них с ужасом, а потом замахала руками и попыталась что-то сказать. Но тут Фло пискнула: «Это танец птичек!» За дверью раздались птичьи трели, нежный перезвон и аплодисменты, и Андрей рванул на себя дверь, пропустив вперед Фло.

Она влетела в зал, выскочила на середину, где неуклюже, не попадая в такт, топтались дети, одетые в аляпистые костюмы: покупные и самодельные, с клювами из бумаги, с крыльями, выкроенными из пестрых лоскутов.

Фло остановилась, будто испугавшись чего-то, и вместе с ней замерли все; даже музыка, кажется, умолкла. Но всего секунда – и вот она кружится, подпрыгивает, взмахивает руками-крыльями, вертит головой. Вздрагивает хохолок на шапочке; колышется оперение; мерцают, смешиваясь, акварельные переливы цвета: жемчужное, серое, белое, голубое, мятное. Танец ее – странный, изломанный – завораживает, она будто уже и не человек, а райская птица, только вымоченная в хлорке, почти обесцвеченная.

Они ушли сразу после выступления. Воспитательница, возмущенная опозданием, поведением Фло и несданными деньгами, пыталась остановить их, но, переглянувшись с Фло, Андрей коротко сказал, глядя в густо подведенные злые глаза:

– Мы сейчас уйдем. Ваших поганых тортов и газировки нам не надо. И денег вы не получите, так что закройте пасть и дайте пройти.

Уже по дороге домой Андрей понял, что с девочкой что-то не так: она, хоть и улыбалась, была бледной, с лихорадочными пятнами на щеках. Дома, помогая Фло раздеваться, он дотронулся до ее лба и чуть было не отдернул руку.

Капля в роли заботливой матери сумела продержаться чуть больше суток, а после закинула в большую сумку детские вещи, оделась сама и напялила что попало на Фло, больше похожую на тряпичную куклу, чем на живого ребенка.

– Капля, ты с ума сошла? – Андрей, не сразу сообразивший, что Фло куда-то отправляют, встал в дверях кухни. – Куда ты ее? Она же полуживая!

– Куда надо! Фло, стой спокойно, сейчас уже пойдем. – Девочка, ослабевшая настолько, что не могла стоять, села на корточки возле двери и прислонилась к ней лбом.

– Вы в больницу, что ли? Ты «Скорую» вызвала?

– Да какая больница! Отправлю к родителям. Макс, ну тот, кучерявый, помнишь? Он нас отвезет. Не психуй, ей там лучше будет. И нам спокойнее.

До машины Андрей донес дремлющую Фло на руках, уложил ее на заднее сиденье, подложил под голову подушку-думку, лежащую рядом. Когда Андрей начал выпрямляться, Фло вдруг открыла глаза и посмотрела ему в лицо. От ее серьезного взгляда стало больно, как от загнанной под ноготь иглы.

Все лето Капля и Андрей провели вдвоем. Это были хорошие три месяца: веселые, шальные, интересные. Про Фло Капля не говорила, словно и не было у нее никакого ребенка. Андрей не спрашивал. Но когда в конце августа девочка вернулась, стало ясно, что близость, возникшая между ним и дочерью Капли в те майские дни, как-то подзабылась. Ее словно смыли летние дожди, заглушили пьяные голоса Каплиных гостей, унесли вместе с новыми платьями заказчицы Андрея.

И все же что-то изменилось. Фло, по-прежнему относившаяся ко всему и всем, что ее окружало, как к источнику вероятной опасности, его, кажется, теперь не боялась. Она не стала болтушкой, не делилась с Андреем своими детскими радостями и горестями, но могла попросить что-нибудь приготовить или помочь с уроками (что случалось редко, чаще она занималась сама и, похоже, справлялась).

Андрей теперь чаще заходил в детскую. Он купил туда новую люстру с тремя круглыми разноцветными рожками и только дома понял, как они похожи на разложенные по квартире яблоки.

Ему понравилось бывать в детских магазинах, разглядывать одежду. Он покупал Фло все новые кофточки, джинсы, жилетки и курточки, пока они не перестали помещаться на полке. Тогда он переключился на книги и игрушки. Думал купить Барби, даже смотрел на них в магазине, но вместо этого подшаманил старенькую куклу Фло: вымыл ее, причесал волосы и сшил кучу всевозможных одежек, от туник до бальных платьев.

Капля реагировала на его заботу о Фло с равнодушием, через которое порой пробивалось раздражение:

– Тебе деньги некуда девать? Богатеньким стал? – ядовито спросила она, когда Андрей притащил огромный том сказок с украшенной золотыми вензелями обложкой.

Барганов не счел нужным отвечать, хотя внутренне удивился. Денежные вопросы они с Каплей почти никогда не обсуждали. Как-то само собой сложилось, что в щербатой миске на кухне лежали общие деньги на еду и хозяйство (складывались поровну, хотя Андрей был один, а Капля и Фло вдвоем). На тусовках платил тот, у кого были деньги, и поначалу это чаще делала Капля, и Андрей все никак не мог понять, на что она живет. Постоянной работы у нее не было. Как она сама говорила: «Жопочасы – это не для меня, я там зачахну и умру за неделю». На заказ она не шила, да и себе самой, как выяснилось, тоже. Новым знакомым представлялась «дизайнером и шопинг-консультантом» и даже завела себе визитки: на фактурной бумаге цвета мяты – серебристо-белые выпуклые буквы «КАПЛЯ» и номер домашнего телефона. Однако звонили ей редко. Андрей вообще с трудом мог себе представить, кто решится воспользоваться услугами Капли: стиль ее был своеобразным, на грани хорошего вкуса и здравого смысла.

Любопытство его грызло почти невыносимо до тех пор, пока он не обнаружил в документах несколько квитанций на переводы. На одних, со скромными суммами, в графе «Отправитель» значилась фамилия Капли, но с другими инициалами; другие переводы, размером с приличную зарплату, приходили от того же мужчины, который фигурировал в свидетельстве о рождении Фло в качестве отца.

Андрей успокоился. Жить на деньги родителей и тратить на себя алименты – может, и не совсем красиво с точки зрения обывательской морали, но какое ему до этого дело? У него были свои задачи: он копил деньги на собственный бизнес.

Всю жизнь оставаться «одним мальчиком, который так шьет, так шьет!» было позорно и недостойно его дара. Нужно выходить на новый уровень: придумать коллекцию, нанять грамотного технолога для разработки лекал, потом найти квалифицированных швей. И когда его идеи будут материализованы (в прямом смысле), когда модели (не стандартные ходячие вешалки, а обычные женщины, низенькие, громадные, кривоногие, сутулые) прошагают по подиуму, когда в конце показа он выйдет с самой безобразной из них, но прекрасной в его платье, все наконец поймут, каков он, Андрей Барганов, и чего стоит.

Он все придумал. Он не сомневался, что это будет успех, ни разу никем не виданный. Он уже представлял, как будет кланяться, что скажет журналистам. Но сначала – деньги.

Он не отказывал никому, шил и шил как про́клятый. На себя почти не тратил, только на необходимое. Купил себе сотовый (и Капле подарил – как раз попалась богатая и щедрая клиентка), чтоб всегда быть на связи – с ценителями его таланта, потенциальными спонсорами. Он верил – они появятся со дня на день.

Самой дорогой покупкой Андрея стала навороченная швейная машинка, упростившая многие операции и ускорившая работу. И изнанка его работ, которая его самого ничуть не волновала, но как минимум удивляла некоторых заказчиц, стала выглядеть почти идеально. От белого электрического чуда с почти неслышным ходом его могли оторвать всего несколько вещей: естественные надобности, в число которых входил секс, и Фло.

Она взрослела. Незаметно, как растет дерево, которое видишь каждый день. Училась хорошо, и Капля, которая на родительские собрания ходила не чаще, чем пару раз в год, после каждого такого визита с непонятным Андрею удивлением говорила:

– Представляешь, ее опять хвалили. Говорили, что старательная, что почти отличница, только немного сосредоточенности не хватает. Что иногда задумывается так, что про все забывает. Может только одну половину контрольной сделать, а вторую – забыть. Советовали к психологу сводить.

– Поведешь? – осторожно спрашивал Андрей.

– Да ну на фиг! Не верю я этим психологам. Только деньги тянут. У меня одна знакомая ходила, Настя, помнишь ее?

– Кругленькая и рыжая? На мандарин похожая?

– Да нет! На морковку скорее, – Капля хихикнула, но тут же сделала сочувственное лицо, – рыжая и высокая. В общем, ходила она, ходила к какому-то там психу, таблетки какие-то пила даже. А потом фигак – и повесилась. Причем дома все были: и муж, и родители. Телек смотрели, «Поле чудес» вроде. Она на кухню вышла, нет ее и нет, а потом муж за чаем пошел – а она висит. На ручку антресольную ремень прицепила и того… А главное, никто не слышал ведь, как она…

– Хватит уже. – Андрей не любил разговоров о смерти. – Хватит. Не хочешь к психологу – не надо. Но, может, с ней времени побольше проводить? Ну, почитать на ночь хотя бы.

– Она сама читать умеет. – Капля зевнула. – И все нормально с ней, я думаю. Не суетись.

Андрею тоже казалось, что Фло в целом в порядке. Странной она становилась несколько раз в год, всегда после каникул, которые проводила у родителей Капли. Была сонной, плохо ела, мало разговаривала и даже на вопросы отвечала не сразу: замирала на минуту, вглядывалась во что-то, видное только ей. Но спустя неделю оттаивала, снова начинала много читать и рисовать. Приходила к Андрею, сидящему за швейной машинкой, садилась напротив, клала голову на сложенные руки и просила: «Расскажи!» Он, не отрываясь от очередного платья, начинал говорить. О книгах, фильмах, о дальних странах и необычных традициях: «Представляешь, в Испании есть праздник «Томатина», когда люди забрасывают друг друга помидорами. А в Италии точно так же швыряются апельсинами. А в одном племени в джунглях Амазонки существует ритуал посвящения для мальчиков: им нужно засунуть руку в специальную перчатку, куда сажают целую толпу злых кусачих муравьев. И мальчикам нужно провести в этой перчатке не меньше десяти минут!» Фло ойкала, таращила или закрывала глаза; делала вид, что от страха, но Андрей был уверен – от удовольствия.

Капля в то время вдруг увлеклась музыкой и слушала ее с утра до вечера. Кто-то из знакомых специально для нее качал композиции из сети и записывал на диски. Чьи вкусы отражал странный набор треков, Андрей не понимал, но плейлист был причудливым, чем-то похожим на Каплин гардероб. «Слышишь? – спрашивал Андрей Фло, сидящую за кухонным столом с чашкой чая и бутербродом, – это итальянский. Мне кажется, он похож на шелковую жатку. Вот, потрогай. И слушай. Мягкий, фактурный, немного блестящий. А теперь – немецкий». Они замолкали, слушали. «Как дерюга с заклепками, правда? А польский – шуршащая плащовка. А вот английский – он разный бывает, как и русский, но чаще всего как дорогая шерсть, мягкая, пластичная, почти неощутимо бархатистая. Слышишь?»

По выходным они ходили гулять. Неважно куда. Просто брели, глазея по сторонам. Фло молчала, Андрей рассказывал обо всем подряд. Заходили в торговый центр неподалеку: зимой согреться, летом – завернуться в прохладный целлофан кондиционированного воздуха.

Они посмотрели все возможные мультфильмы – от «Суперсемейки» до «Ледникового периода». Фло стала называть себя и Андрея опоссумами и, выпрашивая у Андрея очередной рассказ, мастерски изображала умоляющую морду кота из «Шрека».

Жизнь Андрея стала размеренной и предсказуемой; дни убегали вдаль один за другим, ровные, как стежки из-под лапки швейной машины. Стопка долларов в коробке из-под датского печенья становилась толще, и, укладывая в нее очередную порцию оливково-серых купюр, он невольно выпрямлялся.

В первый год жизни у Капли он воспринимал ее дом как вынужденное пристанище, временную остановку на продуманном маршруте. Теперь он легко мог снять себе отдельную квартиру или хотя бы комнату, но почему-то не уходил. Он пригрелся в этом странном месте, пахнущем теплой пылью, яблоками и детским мылом; прилепился к чужой семье, к двум женщинам: маленькой и, кажется, нуждающейся в нем, и взрослой, которая отдалялась все больше и больше.

С Каплей они теперь почти не общались. Только по ночам было все как прежде: чувственно, даже изысканно, одновременно холодно и горячо, как падение в снег с размаха. А днем Капля, прежде рассеянная и задумчивая, будто подобралась, сосредоточилась на неведомых Андрею задачах. Ей все время кто-то звонил, в основном на сотовый, и голос ее был деловым, отрывистым: да, нет, не смогу, завтра, потом. Она куда-то ходила (чаще днем и без Андрея), не приглашала гостей, стала равнодушна к показам. Андрей и не настаивал: околомодная возня его интересовать перестала, пафосная тусовка наскучила – толпа бездарей, каждый из которых мнит себя новым Готье или Лагерфельдом.

Он был занят: Фло, клиентками, платьями, подсчетами и фантазиями. Однажды, когда никого не было дома, он заглянул в дерматиновую папку с документами, но в ней ничего не изменилось, только куда-то подевалось свидетельство о рождении Фло. Вечером, пока Капля плескалась под душем, он залез к ней в сумку; свидетельство лежало там вместе с паспортом Капли. «Наверное, какое-нибудь пособие оформляет», – убаюкал он подспудную тревогу, и она послушно заснула.

Билеты на очередного «Гарри Поттера» он купил заранее, но Фло решил не говорить: пусть будет сюрприз. Послезавтра. Когда она придет из школы, а он вернется из экспедиции: так Андрей называл вынужденные поездки в дальнее Подмосковье к знакомому владельцу швейной мастерской.

Его машинка, его любимая девочка, была чудом и радостью – почти всегда. Увы, она умела не все. С очень тонкими тканями или, наоборот, слишком плотными и пушистыми, а тем более с кожей работать категорически отказывалась: рвала нить, капризно топала иглой на одном месте, вместо ровной строчки выдавала пьяные загогулины.

Неделю назад давняя клиентка, требовательная и въедливая, заказала ему целый комплект: платье, жакет и сумку. У знакомых оптовиков он достал тончайшую итальянскую кожу цвета гнилой вишни и даже придумал, что из ее остатков сделает цветок – лохматую, с тонкими лепестками хризантему, который можно будет использовать как брошь, как браслет и даже как брелок. Но теперь ему позарез нужна была мощь профессиональных машин.

Руслан, тот самый знакомый из мастерской, Андрею не нравился: он был трепачом и хапугой, за сутки работы в мастерской ломил такую цену, что ее хватило бы на литр французских духов. Но машины у него стояли отличные. Андрей заезжал в мастерскую в пятницу вечером, после окончания рабочего дня, и мог без посторонних глаз работать хоть до утра понедельника. В этот раз он надеялся управиться максимум за сутки.

– Я ушел, буду завтра, скорее всего. Но, может, и послезавтра. – Он заглянул в комнату. Капля стояла перед открытым гардеробом, смотрела на свою развешанную одежду. Когда Андрей, не дождавшись ответа, собрался выходить, она вдруг повернулась:

– Завтра? Во сколько? – Лицо ее было бледным, а глаза – светлее обычного.

– Не раньше часов восьми-девяти вечера. Работы много. И ехать далеко.

– Ну ладно. Пока.

Уже на пороге его догнала Фло. Подошла неслышно, обняла сзади, что-то пробормотала ему в поясницу. Он не расслышал, заглянул ей в лицо:

– Я ненадолго. Ну все, побежал, а то на электричку опоздаю. – Андрей провел рукой по пушистым волосам Фло и вышел из квартиры. А после, сидя в душном вагоне электрички, пытался понять, что все-таки сказала девочка? Что-то похожее на «рычать». Или «сгоряча». А может, «скучать»?

Сидящий рядом мужик икнул и шумно выпустил в общий воздух рыбно-пивную вонь. Андрей, почти вжатый в стену, отвернулся. Грязное зеркало окна отражало грустных, усталых, жрущих людей, а на его изнанке улетали вдаль фонари, мелькали многоглазые дома, в которых сидели люди: грустные, усталые, жрущие, но и счастливые. Счастливые – тоже.

КАТЯ

Если бы не ее щиколотки – худые, с чернильной жилкой там, где стрела сухожилия целится в косточку, обтянутую гладкой кожей. Если б не мизинцы на ее ногах – короткие, будто поджатые, с округлым ногтем, похожим на лепесток вишни. Если бы не покорность, с которой она дала ему стянуть с ее ног хлюпающие ботинки и мокрые носки, а после разрешила греть ладонями озябшие ступни. Если бы не все это, Валька никогда бы не осмелился. Он бы продолжал быть снабженцем, поваром, уборщиком, еще черт знает каким обслуживающим персоналом; он бы по-прежнему варил суп, закидывал в стиральную машину ее свитера, трусы и лифчики, перестилал бы простыни и менял наволочки, но никогда не решился бы лечь на узкую кровать рядом с ней. С Катей.

И разве не она сама обхватила руками его шею, когда он нес ее в спальню? И не была тихой и послушной, пока он снимал с нее одежду и белье? Он старался быть нежным, но руки торопились помимо его воли: расстегивали, стаскивали, отбрасывали в сторону. Он плохо помнил, как разделся сам. На это ведь ушло какое-то время, но даже тогда она не попыталась встать или хотя бы накрыться! Просто лежала. Ждала. Руки – чуть в стороны, ноги сведены, глаза закрыты.

И Валька еще мог остановиться. Мог! Он бы точно остановился, если бы Катя сделала хоть одно движение не к нему, а в сторону от его грузного, белокожего, не слишком красивого тела. Он знал, что женщинам нравятся другие: смуглые, жилистые, с кубиками на животе. Но ведь она не отстранилась! Не уперлась руками в его грудь, не отвернула голову, когда он обцеловывал ее лицо – все целиком, от кромки прохладных волос на лбу до белого шрамика на подбородке. И потом, позже, она позволила сделать с собой все, что ему хотелось. Двигалась с ним в такт, некрепко обнимала его за плечи, водила пальцами по спине. Закинула руки за голову, специально, чтобы он мог смотреть на нее и гладить живот – мягкий, немного растянутый, и целовать наполненную грудь. Все главное к тому времени уже закончилось, нужно было вставать, прятаться в одежде и привычных заботах и хоронить надежду на повторение – в таком тайном месте, чтоб и самому не знать, где оно находится. Но он все растягивал мучительное удовольствие, удерживая губами шершавый сосок цвета высохшего на солнце яблока. В прихожей в коляске завозилась и захныкала Таша, и Валька ощутил на языке сладковатое и теплое. И заплакал: неслышно, без слез, которые проливались куда-то внутрь, придавая грудному молоку и убегающему времени горько-соленый вкус.

Он встал, неловко натянул джинсы, принес и положил Кате в руки полусонную и распаренную дочку, пошел в ванную. Стоять не было сил. Он сел, с трудом поместившись в узкой белой купели и, выкрутив кран до упора, начал хлестать себя водяными струями по плечам, по груди, по лицу – так, чтобы почти захлебнуться. Выйдя из ванной, он заглянул в спальню. Катя и Таша спали, а в комнате пахло младенцем. И больше ничем.

На кухне Валька достал из холодильника початую бутылку водки, стал пить стоя, прямо из горлышка. Морозная влага стекала в него, успокаивая, смывая сомнения и самообман.

Конечно, это повторится. Потому что он хотел этого всегда, с самого первого дня, когда увидел Катю на факультете. И когда смотрел на нее счастливую и влюбленную – не в него. И потом, когда познакомился с Катиной матерью и сумел убедить ее, что на него можно положиться. На него – можно! Он будет рядом. Таше он будет отцом, а Кате – мужем, настоящим, без дураков. Ведь сегодня она не оттолкнула его! А иначе он бы никогда… Водка вдруг затвердела прямо в глотке. Он с трудом протолкнул внутрь раздирающий пищевод ледяной ком, захрипел и сел на пол. И тогда слезы нашли путь наружу.

А Катя не спала. Лежала неподвижно с закрытыми глазами и слушала свое тело. Жить, прислушиваясь к нему, было удобно: же́лезы и органы, полости и сочленения, кожа и слизистые оболочки не обманывали и не предавали. Тело всегда знало, чего хочет. В нем, двадцатилетнем, исправно циркулировали жидкости, сокращались и растягивались до нужной длины мышцы, отверстия благосклонно принимали необходимое и ненатужно исторгали излишнее.

Иногда, очень редко, у Кати что-то болело, но это была правильная боль. Она была как перила над обрывом; как крепкая рука, не дающая ребенку выбежать на рычащий моторами перекресток; как кнопка звонка у закрытой двери – чтобы смерть не вошла без предупреждения. Эту боль было легко унять. Катя хныкала, просто морщилась или говорила, где больно, – и приходил Валька. И делал так, чтобы боль ушла: приносил таблетку и чашку с водой, аккуратно разминал ноющую спину или усталые стопы.

Так умела и мама, но она давно не появлялась. Зато теперь вместе с Катей жила маленькая девочка, которая много спала, редко плакала и иногда ела. Ее приходилось кормить, но это было нетрудно: всего лишь расстегнуть несколько пуговиц на ночной рубашке, согнуть руку калачиком, чтоб получилось ложе, направить в жадный рот выпуклый сосок. Молоко вытекало из Кати само, и девочка смешно чмокала, а после засыпала. Потом ее забирали – Валька или еще один человек, который иногда казался Кате тоже Валькой, но в другом обличье. Они были похожи: крупными фигурами, мягкими руками, негромким спокойным голосом, только второй был женщиной с длинным стонущим именем – Антонинаантоновна. Они редко появлялись вместе: было слышно, как отрывалась входная дверь, в прихожей шуршала одежда, булькали невнятными словами голоса, клацал железными зубами замок. Но Катя никогда не знала, кто после этого войдет в комнату. Сегодня утром это была Антонинаантоновна, днем – Валька. Он пришел веселый, принес Кате ее любимый сырок. Потом они пошли гулять, втроем: Катя, Валька и девочка, которую он называл Ташей. На улице была вода – под ногами, в небе, везде. Когда вернулись домой, оказалось, что Катя промочила ноги: Валька не усмотрел, и она надела не те ботинки. А потом случилось странное: Валька повел себя не как Валька, а как кто-то другой, давний, забытый. Катя удивилась, но тело сказало: «Пусть». Немного подумало и сказало: «Мне нравится». И Катя покорилась. Это было удобно – слушать тело. И не больно.

Через неделю, в середине дня, когда Катя на кухне ела суп, два парня в синих комбинезонах убрали из ее спальни старую полуторную кровать и внесли другую, с массивным стеганым изголовьем и толстыми ножками, похожими на чурбачки. На новой кровати лежать можно было и вдоль, и поперек. Двенадцать, четырнадцать, шестнадцать часов Катя проводила в постели. Ее снам (расплывчатые цветные пятна, теплый туман, в клубах которого вязли звуки, низкие, тягучие, убаюкивающие) почти не мешал Валька, который теперь приходил к Катиному телу каждую ночь и оставался до утра.

Плохой сон был всего один – такой же путаный, как обычные, но пугающий до крика. В нем гулко вибрировали огромные, до неба, металлические листы, мельтешили хищные белые мухи, и смутно знакомый голос безучастно произносил неразборчивые слова. Катя просыпалась мокрая, со сведенными судорогой руками, пальцы на которых зудели, будто искусанные. Но кошмар снился редко и быстро забывался, расплывался дымкой, оседал пыльцой с потревоженного шмелем цветка. Вздох, другой – и снова безмятежность, мало напоминающая жизнь, но и на смерть еще не похожая.

Раз в месяц приходила тетя Тамара, приносила конверт с шуршащими зелеными бумажками. Тетешкала Ташу, о чем-то спрашивала Катю – как настроение, как себя чувствует, хватает ли девочке молока. После одного из визитов в прихожей, уже одеваясь, она спросила у Вальки:

– А про маму она вспоминает? Нет? Совсем? А ты не думаешь, что это странно? Таше уже полгода, а Катя все какая-то сонная. Что-то с ней не так. Может, стоит показать ее врачу? У меня есть знакомый психиатр. Отличный специалист, его даже на дом можно вызвать.

– А я уже вызывал, – легко соврал Валька, глядя Тамаре Андреевне прямо в лицо. – Нашел через друзей. Он просидел у нас часа три, с Катей общался. Сказал, что все само наладится. Вы не волнуйтесь, правда. Я же тут. Все нормально будет.

Тамара пожала плечами. Потом кивнула. Спускаясь в лифте, думала: «И чего я, в самом деле? В доме чисто, девочка в порядке. И эта Антонина отличная: спокойная, аккуратная, няня и сиделка в одном лице. Кате досталось, конечно, но она молодая, справится. Просто нужно время». Она остановилась и посмотрела на часы: не опоздать бы к косметичке.

Действительно, все постепенно налаживалось. Когда Таше исполнился год, Катя стала меньше спать, чтобы вытащить ее из постели, уже не требовалось полчаса уговоров. К Ташиным полутора Катя стала называть дочку по имени, играла с ней в кубики и читала сказки: ровным голосом, без раздражения и досады, раз за разом: «Жили-были дед и баба, и была у них…» Она мыла посуду, вытирала пыль и иногда даже улыбалась.

Валька искал признаки изменений – и находил, надеялся на них – и боялся. Нынешняя Катя была похожа на прежнюю, как любимая и потому застиранная футболка на эту же футболку трехгодичной давности. Но нынешняя была его Катей. Только его. И разве она не стала счастливее? Разве теперь, под его защитой, ее жизнь не стала спокойной и благополучной? Тогда зачем ей врачи? Ведь все же хорошо, а будет еще лучше. Однажды она перестанет застывать посреди разговора, будто замороженная изнутри. И больше не посмотрит на дочь взглядом беспристрастного оценщика или с выражением недоумения на лице. Однажды, когда он ляжет рядом с Катей на упругий новый матрас – настоящее супружеское ложе, она сама прижмется к нему и спросит, как дела, и скажет, что скучала. Однажды так будет. Обязательно. Или нет?

Когда Таше исполнилось два года, Катя в первый раз повела ее в парикмахерскую. Таше подровняли челку и укоротили волосы сзади, Катя тоже постриглась – совсем коротко, как мальчишка. И такая – будто похудевшая за прошедшие полтора часа, с торчащими ушами и воробьиным хохолком на затылке – она показалась Вальке еще роднее и желаннее, до спазма в горле и боли в паху. Он с трудом дождался вечера. Когда заснула Таша, все случилось как обычно – горячо, влажно и безмолвно, но именно той ночью Катя впервые отодвинулась от него, когда он вернулся из душа и попытался ее обнять.

А еще через девять месяцев случилось то, что разом взорвало свитый Катей кокон спасительного равнодушия. И его разновеликими осколками посекло всех: и Ташу, и Катю, и Вальку с его беспощадной нежностью.

«Дети болеют, это нормально».

«Дети болеют, так вырабатывается иммунитет».

«Дети болеют, не паникуйте, папа. Вон на маму посмотрите: спокойная, как всегда».

Участковый педиатр, вежливая и корректная до такой степени, что казалась равнодушной, повторяла эти слова при каждом визите, видимо, полагая, что это упредит родительские истерики и ненужные вопросы. Так и было: мантра, произнесенная с железобетонной уверенностью, работала как кляп и настой валерианы одновременно.

«Дети болеют», – твердил Валька, таская из аптеки микстуры и таблетки, выковыривая из упаковки жаропонижающие свечи, измеряя Таше температуру новомодным электронным термометром, который забраковала педиатр: «Зачем? Обычный градусник надежнее и дешевле». Но Вальке нравилась эта штуковина, выдающая готовый результат в виде цифр и избавляющая от необходимости нервно качать в пальцах носатую стеклянную трубочку.

И не сказать ведь, что он радовался Ташиным болезням. Нет, конечно. Искренне тревожился, когда девочке нездоровилось, без меры суетился, плохо спал, даже ел без аппетита, привычного и неразборчивого, вызывавшего восхищение матери: «Валька, тебе хоть гвоздей нажарь, все равно сожрешь!» И все же в эти дни он чувствовал странно-приятное возбуждение: от собственной нужности, от незаменимости, что за эти годы стала казаться неизбывной.

Когда педиатр называла его «папой», Валька изо всех сил удерживал губы, которые сами собой расползались в улыбку. Сам он это слово не произносил никогда, даже пока Таша была совсем маленькой: под Катиным взглядом – то затуманенным, то гранитно-тяжелым – Валькин язык так и не осмелился заявить права на чужую дочь. Когда Таша научилась говорить, то вслед за матерью стала называть его по имени, и каждый раз он мысленно прибавлял в начале два слога: не «Валя», а «папа Валя».

Катя на пресловутое «дети болеют» поначалу реагировала как верующий – на религиозные догмы. Но в какой-то момент Валька стал замечать, что после визитов врача она теряет привычную безмятежность. В ней по-прежнему не было ни злости, ни очевидного страха, ни ярко выраженного беспокойства о чем бы то ни было, но что-то менялось, как будто в Кате, как в заснувшем вулкане, нарастал жар и разогревалась лава.

К счастью, Таша болела нечасто и нетяжело. Обычные детские недомогания, чаще всего – простуды или то, что родители так называют: насморк, легкий кашель, температура, не вызывавшая ни рвоты, ни судорог. Девочка просто становилась вялой и слабой, словно работающий в ней неслышный двигатель терял мощность.

Валька помнил себя в детстве и собственные капризы в стиле «хочу то, хочу это, а это не буду и эту гадость пить не стану». Болезни братьев, которые все инфекции подхватывали на пару, превращались в катастрофу местного масштаба, в ликвидации которой Вальке приходилось участвовать наравне с матерью. Таша же переносила нездоровье со стоицизмом и сдержанностью, которая больше пристала бы взрослой или даже старой женщине. Она, с рождения не крикливая, лет примерно с двух почти совсем перестала плакать, даже во время болезни. Тихо лежала в постели, глядя перед собой блестящими от жара глазами; безропотно открывала рот, когда подносили ложку с микстурой; трагически изгибала брови, если питье оказывалось невкусным. Единственное, что требовалось ей безусловно, – это живое тепло рядом. Если нельзя было получить взрослого целиком (лежать рядом или на руках), она довольствовалась ладонью, в которую на долгие часы вцеплялась горячими пальцами.

Валька готов был находиться с Ташей круглосуточно (и чтоб рядом или хотя бы в поле зрения присутствовала Катя: лежала, ела, смотрела в окно). Он бы так и делал, если б житейские заботы не вынуждали ходить в магазин, химчистку, аптеку. Если б не приходилось помогать матери и братьям, встречаться раз в месяц с Тамарой Андреевной (он постепенно приучил ее к тому, что приходить к ним домой не стоит, гораздо удобнее – встретиться где-то в городе). Если б не нужно было зарабатывать деньги, контачить для этого с разными людьми, договариваться о реализации товара – заниматься миллионом дел, каждому из которых Валька предпочел бы заботу о «своих девочках».

А они, две девочки, все больше привязывались друг к другу. Притирались, приклеивались, прирастали. Ходили гулять, разглядывали картинки в книжках, складывали башни из кубиков, мяукали и лаяли друг на друга, «оживляя» мягкие игрушки. Катя вдруг начала готовить, пусть только пресную детскую еду, и кормила Ташу; Таша, откусив два раза от печенья, на третий совала обмусоленный прямоугольник в Катин рот.

«Это нормально, – уговаривал себя Валька, – ребенок тянется к матери, это правильно и хорошо». Нормально, когда заболевшая девочка решительно отстраняет его руку и тихо, но настойчиво повторяет: «Мама. Таша хочет с мамой». Нормально, когда мама укладывает дочку спать. Нормально! Но почему так больно? Иногда ему казалось, что в тот поход в парикмахерскую они о чем-то договорились друг с другом, вступили в тайный союз, куда ему не попасть ни при каких обстоятельствах. Рылом не вышел. Он тут же останавливал себя: о чем можно договориться с двухлетним ребенком? Смешно! Радуйся, дурак, тому, что имеешь: улыбкам Таши, прогулкам с ней, ее милому лепету. Радуйся тому, что у тебя есть Катя – пусть изменившаяся, но есть. Вожделенное стало получать труднее: он дожидался, пока Катя заснет, и тихо, нежно, неторопливо уговаривал ее тело раскрыться и пустить его внутрь. Полгода назад тактика срабатывала почти каждый раз, сейчас от случая к случаю, но пусть хотя бы так.

Таша заболела в середине мая, спустя пару дней после того, как ожидаемый и внезапный весенний холод сменился мягким уверенным теплом. Валька чувствовал себя виноватым: это он потащил Ташу в игровой центр, где девочка, видимо, и схватила какую-то инфекцию.

– Вирус, однозначно вирус. – В руках педиатра, умелых и до шелеста сухих, Таша казалась тряпичной куклой. – Сейчас ходит по Москве, много вызовов именно на эти симптомы. Рекомендации вам известны, вот назначения, но главное – обильное питье и покой. Жар до тридцати восьми с половиной не сбивайте, если ребенок терпимо переносит температуру. Но Наташа, – педиатр коротко глянула на список вызовов с фамилиями и именами детей, – если, я правильно помню, не склонна к…

– Наташа? – Катя переспросила, словно не поняла, о ком идет речь.

– Мы называем дочку Ташей. – Валька положил руку Кате на плечо; она не отстранилась, но еле заметно вздрогнула.

– Да-да, простите, – педиатр уже стояла в дверях, – забегалась сегодня, много вызовов. Я помню, вы говорили. Но вы же понимаете, что рано или поздно ей придется привыкнуть и к полной версии своего имени?

– Да, наверное. – Катя отошла от Вальки и встала у двери в детскую.

– Ладно, – педиатр перевела взгляд с Вальки на Катю, потом обратно и заторопилась, – я пойду, вызовов очень много. Все будет хорошо. Дети болеют, это нормально. Вы, главное, не волнуйтесь. Ребенку нужен покой.

Валька намешал клюквенного морса, целый кувшин, и принес в детскую, где у детской кушетки сидела Катя, сгорбившись, чтобы Таше было удобно держаться за материнскую руку.

– Кать, – он поставил кувшин на низкий журнальный столик, – давай я посижу.

– Нет. – Катя не отводила глаз от Ташиного лица, бледного и настолько измученного, будто она проболела неделю, а не несколько часов.

– Есть хочешь? Я могу разогреть картошку.

– Нет, не хочу.

– Кать… – Он подошел ближе, коснулся ее плеча. – Давай я. А ты, может, отдохнешь? А то спала плохо.

– Да, спала я не очень хорошо. – Катя взглянула на него снизу вверх, и он смешался, покраснел и вышел из детской, ненужно поправив на столике кувшин и Ташину чашечку-поильник.

К вечеру Таше пришлось дать жаропонижающее. Когда температура упала, Катя согласилась поесть. Валька сидел возле спящей Таши, ворочая в голове тяжелые пыльные мысли: «Плохо спала. Она плохо спала. Намекает? Понятно, на что. Что я ей мешаю. Хотя ночью не возражала. А сегодня? Получится или нет? Девочке лучше, она наверняка спокойно проспит до самого утра. Можно открыть бутылку вина, у меня есть сладкое, как Катя любила когда-то. И конфеты с мармеладом внутри. Можно сказать что-то вроде: ты устала, надо расслабиться, может, выпьем по бокалу? Согласится или нет? Предлагал недавно – сказала, что не хочет. Уже год не пьет. Когда кормить перестала, несколько раз соглашалась. И становилась еще тише, была ласковой, улыбалась текучей улыбкой, засыпала у меня на плече…»

Катя вошла в детскую, одетая в ночную рубашку. Волосы на шее мокрые, лицо свежее, совсем девчоночье. Встала рядом с кушеткой, ожидающе посмотрела на Вальку. Когда тот встал, подхватила Ташу на руки вместе с одеялом и вынесла из комнаты.

Он лег с ними, хотя Катя, кажется, была недовольна. А может, Вальке только показалось, что она скривилась, когда он примостился с другой стороны от спящей девочки. И прилег-то на самый край, хотя там еще один Валька мог бы поместиться. Или даже не один.

Таша спала беспокойно, но все же спала, иногда вздыхая – протяжно и тягостно. Катя лежала тихо, но Валька чувствовал: она так и не заснула. Два года в одной постели научили его различать оттенки ее дыхания, улавливать момент, когда сбивчивый, словно после погони, ритм сменяется ровным и глубоким. Сам он отключился не скоро, ворочался и возился, сбивая простынь. Утихомирился только после того, как вытянул руку в сторону Таши и пристроил ладонь так, чтоб касаться ее плеча.

– Валя!

Что его разбудило: Катин крик, бьющий в глаза верхний свет или звуки, которые шли из Ташиной груди – сиплые, лающие, которые не должен издавать ребенок и вообще человек? Он рывком сел в постели. Катя стояла в ногах кровати, с ужасом глядя на Ташу, на ее расширенные глаза, на судорожные попытки втянуть в себя воздух. Девочка разметалась в постели, одеяло комом горбилось в ее ногах. Надеты на ней были только трусики, и при каждой попытке вдоха кожа между ребрами западала, как и ямка в основании шеи.

– Валя! Что это?! – Катя снова закричала и вцепилась в волосы с такой силой, что Валька испугался, что она раздавит себе голову.

– Тихо-тихо-тихо-тихо… – забормотал он, успокаивая то ли себя, то ли девочек; вскочил с кровати, подхватил хрипящего ребенка на руки, прижал к себе. – В «Скорую» звони, скорее!

Машина приехала через долгие пятнадцать минут, все это время Катя просидела с Ташей в ванной, заполненной клубами пара. Горячая вода вырывалась из крана с бульканьем и шипением, в котором Катя, не отводящая глаз от бледного до синевы лица дочери, улавливала успокоительное «тихо-тихо-тихо-тихо, тихо-тихо-тихо-тихо». Вода подсказывала слова, и Катя, покачивая Ташу, одними губами заговаривала беду. Тихотихотихотихо…

В «Скорую» позвонил Валька, потому что Катя так и не смогла нажать нужные кнопки на телефоне: держала трубку в руке, но смотрела только на Ташу. Валька же открыл дверь приехавшей бригаде. Две усталые немолодые женщины с порога спросили: «Где ребенок?» Прошли через квартиру, не останавливаясь, словно зная, где находится ванная. «В скольких квартирах они побывали? Наверное, все возможные планировки знают наизусть», – Валька шел следом, но дверь ванной врач открыла сама и ласково скомандовала Кате:

– Мамочка, несите ребенка в комнату, где мы сможем его осмотреть, – увидев, что Катя не реагирует, женщина в белом халате повторила чуть более настойчиво: – Пожалуйста, выходите. Нам надо осмотреть ребенка. Успокойтесь. Я уже вижу, что девочке лучше. Вы все сделали правильно, теплый влажный воздух помогает в таких случаях. Пойдемте со мной!

Уже через десять минут врачи, подхватив свои саквояжи и оставив на кровати в спальне использованные шприцы и пустые ампулы, собрались уходить:

– Одевайте ребенка и решите, кто из взрослых поедет. Скорей всего, девочку надолго в больнице не оставят, но надо понаблюдать. Обоих родителей взять не можем, – врач упредила Валькин вопрос, – да и смысла нет. Ребенку уже лучше, вы сами видите. Выходите, машина у соседнего подъезда. Документы не забудьте.

Таша действительно пришла в себя: дышала свободнее, лицо чуть порозовело, и взгляд уже не был таким испуганным. Закрыв за бригадой дверь, Валька рванул в спальню: «Надо быстрее одеться, нехорошо заставлять ждать. И надо попросить Катю, чтобы собрала быстренько Ташины вещички: маечки, трусики, памперсы на всякий случай. Пижаму, наверное, надо еще. А еду? Или там дадут?..»

Катя, полностью одетая, стояла рядом с кроватью с бежевым трикотажным костюмчиком в руках. Валька купил его еще в прошлом году, но впору он стал всего пару недель назад, и Таша выглядела хорошенькой до умиления в кофточке с пришитыми к капюшону круглыми пушистыми ушами.

– Как думаешь, костюмчик надеть или лучше прямо в одеяле ее отнести? Я думаю, в одеяле. Так удобнее. Тем более что она задремала, не хочется будить. – Катя не отводила взгляда от дочери, лежащей с закрытыми глазами на огромной кровати.

– Думаю, можно и в одеяле. – Валька растерялся. – Я думал, что я поеду.

– Нет, поеду я. – Катя с усилием выпрямилась, держа Ташу на руках. На плече у нее висела небольшая сумка, набитая до отказа. – Так, кажется, ничего не забыла. Документы взяла, белье тоже, пару баночек пюре… Ты не мог бы открыть нам дверь? А вниз можешь не провожать, я справлюсь. – Уже выходя, она обернулась: – Еду я, потому что тебе пришлось бы слишком долго объяснять в больнице, кем ты приходишься Таше. И мне.

На третий вечер после того, как Ташу выписали, Катя, уложив дочь, пришла на кухню, где Валька ужинал разогретыми блинчиками с мясом. Его целый день не было дома, приготовить он ничего не успел, а в холодильнике нашлись только овощной суп-пюре и паровые фрикадельки, приготовленные для Таши. Не объедать же ребенка?

К блинчикам не хватало сметаны, но он сегодня устал и монотонно двигал челюстями, ощущая лишь тяжесть полупрожеванных кусков, падающих в желудок. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Катя села напротив; как школьница, сложила перед собой руки и стала молча ждать, пока Валька расправится с последним блином. Она не смотрела ему в лицо. Уставилась на свои ладони, крутила на пальце простенькое серебряное колечко с голубым камнем. Вроде он когда-то видел его. Но где? В институте Катя такое не носила. Она вообще не жаловала украшения, уши у нее были не проколоты, и даже кулонов и бус Валька на ней не помнил. Может, поэтому за три года, прожитых в этой квартире, ему не пришло в голову купить хоть один подарок женщине, с которой он спал и считал почти женой? Да черт его знает, почему! Не додумался. Мечтал о том, что однажды наденет Кате на палец золотое обручальное, но покупал носки, белье, ботинки, даже тампоны и прокладки.

Так откуда все-таки это кольцо? Еще утром, когда Валька уходил, его не было на Катиной руке. Он знал это точно, потому что, уже одевшись, заглянул в детскую, где после возвращения из больницы ночевала Катя, хотя на узенькой Ташиной кушетке могла поместиться только боком. Обе спали, и Валька хорошо видел Катину левую руку. Сейчас, глядя на серебристый ободок на Катином пальце, Валька надеялся, что это хороший знак, хотя уже почти уверился в обратном. У женщины, известной ему, кажется, до каждой родинки и последнего волоска, был новый взгляд: внимательный, цепкий, сосредоточенный. Изменились даже движения, стали резкими, экономными, какими-то ухватистыми. Но именно дешевенькое колечко пугало Вальку больше всего, сильнее, чем другие признаки отчуждения. Он отодвинул от себя тарелку с недоеденным блином, опустил руки на колени, сцепил их в замок и стал ждать.

Катя заговорила не скоро. Даже после того, как подняла голову, смотрела будто не на него, а внутрь себя. Несколько раз шевельнула губами, и Валька, приготовившись, сжал пальцы до боли, но она так ничего и не сказала, и минуты потекли дальше, унося с собой последнюю надежду. Через нескончаемые полчаса, час, год Катя откинулась на спинку стула, посмотрела Вальке в глаза и произнесла строго и спокойно:

– Я хочу знать, почему ты оказался здесь. И как я… как мы жили все это время.

Валька внутренне усмехнулся – горько, безнадежно. Она хочет знать? Ладно, он расскажет. Все было очень просто.

Он пришел к ней домой, поговорил с мамой, то есть с Ириной Александровной. Ей требовалась помощь – и он помогал.

Потом Ирина Александровна пригласила на встречу его и Тамару Андреевну и сказала, что доверяет им Катю и ее будущего ребенка и что надеется на них.

Ирине Александровне становилось все хуже, а Валька не мог быть рядом круглосуточно, и Тамара нашла сиделку. А потом Ирины Александровны не стало.

Через несколько месяцев родилась Таша. Валька к тому времени уже жил здесь, сиделка переквалифицировалась в няню, и вдвоем они неплохо справлялись: и с маленькой Ташей, и со спящей на ходу Катей.

Когда Таша подросла, услуги Антонины Антоновны стали не нужны. А Катя и Валька к тому времени стали… ну, как муж и жена.

– В общем, просто жили. – Валька чувствовал себя таким никчемным и уродливым, как никогда раньше. Иначе почему Катя смотрит на него с брезгливым недоумением, как на таракана, выползшего прямо на тарелку? Он покраснел, вспотел и больше всего хотел, чтоб все закончилось – как и чем угодно, но закончилось.

А ведь он мог бы рассказать больше, гораздо больше! Как трудно ему было решиться заявиться к Кате домой без приглашения и разрешения. И как он подкупил девочку в деканате дорогущими конфетами, чтоб она дала ему адрес. Как Ирина Александровна постепенно слабела, а Катя этого словно не замечала: лежала в своей комнате, почти не выходя и ни с кем не разговаривая. Как он пытался сказать ей, что мама умерла и что завтра похороны, а она смотрела непонимающе, улыбалась дебильной улыбкой, а потом отворачивалась к стене и снова засыпала. Она вообще спала как сурок или как медведь зимой; впала в анабиоз, как лягушка или кто там еще замирает и становится таким холодным, что и не скажешь, что живой. И рожала она, кажется, тоже во сне. Благо роды были платные, в лучшей клинике, заранее оплаченной Катиной мамой; так что никто – ни врачи, ни медсестры, ни санитарки – так и не спросил, почему роженица ведет себя как сомнамбула или недоразвитый ребенок. Вальки на родах не было, но он встречал их и нес нарядный, в кружевах и лентах, кулек, как будто он и есть отец. Но цветы из его рук Катя не взяла, и пышный дорогой букет в результате несла Тамара Андреевна, а Катя просто шла рядом все с тем же отстраненным, каким-то инопланетянским видом.

Он мог бы рассказать, как вставал к Таше по ночам, как переодевал ее, купал. Как Катина дочь все больше становилась похожа не на зверька, а на человека. Как она училась улыбаться и ходить, как стала узнавать Вальку и как он учил девочку первым словам. Это он, он научил Ташу назвать Катю «мамой», он и никто другой!

Он хотел рассказать про их первую с Катей ночь. И пусть это случилось днем, но так вроде принято говорить – «первая ночь», для романтики и ностальгических воспоминаний в старости. Он бы мог сказать, что он не сволочь какая-то, что Катя была не против, а очень даже за, и тогда, и после, много-много раз!

Но он не сказал. Уложился фраз в десять. Может, в двадцать. И каждая из них стала камнем, по которым Катя всю оставшуюся жизнь будет перебираться памятью через эти три года.

– Имя для моей дочери выбрал ты? – Катя смотрела на Вальку, не отрываясь, словно хотела прочесть на его лице все, о чем он умолчал.

– Нет. – Валька выдохнул это с таким облегчением, что в Катиных глазах мелькнуло удивление. – Это мама… в смысле, твоя мама, то есть Ирина Александровна попросила. После УЗИ, когда стало ясно, что у тебя девочка. Ты помнишь, как… – Катя нахмурилась, и Валька не закончил вопрос. – В общем, она сказала, что Наталья – имя ее матери, твоей бабушки. Что ты родилась уже после ее смерти, поэтому ее не помнишь, но что она была очень хорошая. И что в детстве ее звали Ташей.

– Хорошо, – Катя закусила губу, немного подумала, глядя куда-то за Валькину спину, и повторила: – Хорошо. У меня есть к тебе еще несколько вопросов. Когда ты на них ответишь, я пойду спать. А ты соберешь свои вещи и уйдешь. И больше никогда сюда не вернешься. Никогда. Забудешь этот адрес, меня, Ташу и даже наши имена. Ты понял меня, Валя? Утром тебя здесь быть не должно.

Катя говорила мягко, даже ласково, и Валька, глядя на ее шевелящиеся губы, на морщинку между бровями (откуда? еще неделю назад не было!), на все ее лицо – худое, бледное, родное, не сразу понял смысл произносимых слов. А поняв – ахнул, отшатнулся на стуле и зажал себе рот паническим, каким-то бабьим жестом.

– Хорошо, – снова сказала Катя. – Я вижу, ты все понял. А теперь – вопросы. На сложные ты уже ответил, остались только простые.

Она спросила, сколько ему должна: «Ты, наверное, тратил на нас свои деньги. Сколько? Я все верну. Может, не сразу, но верну. Оставь мне свой адрес, я буду переводить постепенно, когда выйду на работу».

«Сколько ты мне должна? Три года жизни! Всю жизнь – и свою, и Ташину! Да вы без меня!.. Вы бы без меня не выжили! Я всего себя – вам, я для вас!..» Он прокричал все это внутри, весь сжавшись, сдерживаясь изо всех сил, чтоб не смахнуть со стола тарелку из-под проклятых блинов, которые стояли теперь в горле, не давая говорить и дышать.

– Тебе, может, подумать надо? Или посчитать? Напиши тогда на листочке сумму и адрес. – Катя встала, потянулась рукой к открытой полке, остановила себя и вышла с кухни. Через несколько минут вернулась с синим карандашом и листом бумаги, с которого на Вальку таращился бегемот – пузатый, с раскрытой хохочущей пастью, совсем как живой, хоть и обозначенный всего несколькими штрихами. А рядом – Ташины каракули. Наверное, пыталась повторить Катин рисунок, но Ташин зверь был больше похож на крокодила или даже сороконожку. – Вот. У тебя должны быть еще телефоны тети Тамары, да? Напиши тоже, все, что знаешь. Все, Валь.

Он схватил ее за руку, когда она уже почти вышла. Схватил, потянул к себе, сжимая предплечье с такой силой, что Катина кожа вылезла между пальцев как мягкое тесто.

– Я спас тебя, спас тебя и Ташу, – шипел он в искаженное болью лицо, в глаза, которые зажмурились ненадолго, но потом раскрылись во всю ширь, ошпарив его ненавистью.

– Спас, значит. – Катя не пробовала вырвать руку, даже отстраниться не пыталась. – Спас. Молодец. Спасибо тебе. Я только спросить хотела: как часто ты меня спасал? Каждый день? Три раза в неделю? – Катины губы почти не двигались, и Вальке на секунду показалось, что все эти слова, одновременно несправедливые и правдивые до мурашек, произносит не она, а кто-то за ее спиной. – Меня же тут… не было! – Катя со всей силы стукнула себя кулаком ниже ключиц. Прозвучало неожиданно гулко, словно там, за бледной кожей и костяной решеткой была только пустота. – Я ведь… почти мертвая была. Каково это, трахать мертвую, а?! Ну, скажи. Чего ты молчишь?

Он не оставил ключи, хотя замок не нужно было закрывать снаружи. Катя, просидевшая последние два часа в детской, прямо на полу, подперев дверь спиной, вышла из комнаты только тогда, когда клацнула защелка. Шла по квартире на цыпочках, заглядывая по очереди в ванную, туалет, спальню, кухню и везде включая свет. В квартире больше не было ни Вальки, ни его вещей, только тяжелый запах мужского пота и еще чего-то. Может, ее страха.

Она прошла по всем комнатам, открыла настежь окна – не форточки, а рамы целиком, широко, насколько смогла. Остановилась посреди спальни, глядя на распахнутую постель, где разноцветной грудой лежали пустые пакеты. Ахнула, побежала к входной двери, кинулась проверять замки: верхний закрыт, а нижний? А цепочка? А засовчик – маленький, ни от чего, кажется, не способный защитить? Трясущимися руками задвинула, повернула, навесила, изо всех сил дернула дверь, словно проверяя на прочность, и еще и еще, и еще! И, опустившись на шершавый придверный коврик, вцепилась руками в волосы и закричала – беззвучно, одним лишь раззявленным ртом.

Позже, сидя на полу у Ташиной кровати и прислушиваясь к ровному дыханию дочери, впитывая всем телом ее запах – медовый, травяной, весенний, – думала о том, как странно работает человеческий мозг. Так долго, немыслимо, нечеловечески долго ничто не могло пробудить ее. А изменила все одна ночь – ночь, когда ее дочь почти перестала дышать. И, глядя на врачей, на их белые халаты, слушала их переговоры: «Ложный круп на фоне вирусной инфекции, антигистамин давай, что там у нас есть? Придержи, поверни, ага, хорошо, везем в стационар для наблюдения». Она ярко, как будто это было вчера, вспомнила другую ночь. Или вечер.

Тогда люди в белых халатах больше суетились и громче говорили, на их лицах читались обеспокоенность и безысходность. Мама лежала на кровати в своей комнате, той самой, где сейчас спит Таша и сидит Катя. А тогда, в ту самую ночь – или вечер? – Катя стояла в дверях и смотрела на маму, на ее белое лицо, на мужские руки, которые прикладывали стетоскоп к маминой груди. А потом заплакала Антонина Антоновна, заскулила как брошенный щенок, протянула руки вперед и что-то сказала про маму, но Катя не хотела слушать, не хотела там быть, не хотела знать ничего, ничего, ничего! Она бочком вышла, крадучись проскользнула к себе, плотно-плотно закрыла дверь, легла в постель, укрылась с головой, закрыв уши. И уснула. Уснула на три года.

Уборку в квартире Катя затеяла с самого утра. Посадила Ташу рисовать, а сама ходила по квартире с теми самыми пакетами, которые не пригодились Вальке, и собирала урожай, выросший за время беспамятства. Мужской шампунь, кондиционер, одеколон, бритвенный станок. Несколько непарных носков и футболка большого размера, выполняющая роль половой тряпки. Реклама доставки еды – пицца, суши, вок. Газеты – спортивные и с телепрограммой. В комоде в спальне нашлась шкатулка, в которой мама всегда хранила деньги. Приличная стопка купюр, и рублей, и долларов, лежала там и сейчас. Рядом со шкатулкой обнаружились презервативы: несколько целых пачек, одна початая, но не раскрытая, а полуразорванная. Катя, простояв несколько минут у открытого ящика, обернула руку пакетом, взяла пачки и отправила их в мусор. Постельное белье с двуспальной кровати она тоже поначалу сунула туда же, но, чуть подумав, достала и запихнула в стиральную машину, выбрав самую длинную стирку на самой высокой температуре.

Вскоре раздался звонок в дверь: пришел сосед-столяр, которого Катя знала с детства. Он жил в соседнем подъезде, и его телефон был записан в старой записной книжке. Без лишних слов Николай Сергеевич поменял замок, на прощанье сказав лишь: «Рад, что ты уже в порядке. А мама твоя… В общем, земля пухом». Еще он подмигнул Таше, а Катю зачем-то погладил по голове.

Потом Катя и Таша пообедали овощным пюре из маленьких баночек и вермишелью. И пили чай с сухариками. После Таша спала, а Катя возилась на кухне, переставляя и перекладывая посуду и продукты так, как они лежали раньше. Чашки на этой полке, тарелки на той. Тут крупы, там консервы. А тут пусть будут Ташины полезные сладости: сухофрукты, мармелад без сахара, печенье в виде рыбок и медведей. На открытой полке – телефонная книжка, стаканчик с карандашами и ручками, нарезанные листочки, на которых так удобно черкнуть неважный телефон или записку: «Суп в холодильнике, буду поздно, целую». Таша пока не умеет читать, но скоро научится.

Вечером, принимая душ, Катя заметила, что трет себя мочалкой не просто сильно, а с каким-то остервенением. И поняла наконец, почему весь последний год, с тех пор как она начала медленно и словно нехотя выплывать из глубин забытья и бесчувствия, кожа на руках, ногах, животе так часто казалась ей шершавой, исцарапанной. Валька удивлялся, покупал ей крем, даже хотел отправить к врачу: «Вдруг это экзема? Или еще что-то опасное?» Катю передернуло. Крем там, на полке. Его тоже нужно выбросить. Она сама сходит в магазин, будет открывать изящные баночки, нюхать, капризно спрашивать у продавщицы: «А он хороший? Действительно хороший? А вы сами пользовались? Если нет, то как вы можете быть уверены?» Она выберет самый лучший, самый дорогой. Она снова будет выбирать сама – что есть, во что одеваться, с кем спать… Катя снова вздрогнула, повесила мочалку на крючок, прибавила напор и сделала воду настолько горячей, что едва терпела. А потом, не двигаясь, стояла под хлесткими, почти избивающими ее струями, словно наказывала себя за все, особенно за последние месяцы. Нужно было выгнать его раньше. Намного раньше! В тот самый день, когда она впервые ощутила Вальку как странный нарост на своей жизни, возникший непонятно откуда и когда. Как паразита, питающегося ею. Она не могла понять, кто сейчас вызывал у нее большее отвращение: Валька, который когда-то был почти другом, и она об этом помнила всегда, или она сама, позволившая сделать это с собой. Делать это с собой. Почему она не выгнала его раньше, почему?! Она тоже виновата. Виновата! Но сейчас все сделала правильно. И что бы Валька сегодня ни сказал, как бы ни оправдывался, ему бы все равно пришлось уйти. А последнее, что он сказал… Что спас ее. Может быть, это правда. Даже наверняка. Но не все хотят быть спасенными кем угодно и какой угодно ценой.

Выйдя из душа, распаренная и словно промытая изнутри, Катя зашла в спальню. Двуспальная кровать была похожа на хищное приземистое животное, затаившееся в темноте. Катя покачала рукой пружинистый матрас, отошла, снова вернулась, а после, захватив подушку и одеяло, отправилась в гостиную и постелила себе на диване. Там она и спала не меньше недели, заходя в спальню лишь за необходимыми вещами. Но однажды вечером, уложив Ташу, она села за кухонный стол, прихватив ручку, бумагу и ножницы, и вывела в центре листа: ПРОДАЕТСЯ. Надо попробовать. Лучше бы, конечно, подать объявление в какое-нибудь «Из рук в руки», но, может, охотники до такой мебели найдутся и в их доме? Сегодня она напишет три-четыре объявления, наклеит на свой и соседние подъезды, потом можно будет и на соседних домах повесить. А дальше будет видно.

– Ой, а шо это? Воду отключают или шо? – Катя, разглаживающая влажную от клея бумагу, обернулась. Девушка. Молоденькая совсем, темноволосая, кудрявая.

– Нет, это я кровать продаю. Хорошая кровать, большая, удобная. И почти совсем новая. – Она вдруг заговорила голосом рыночного зазывалы и сама смутилась от этого. – Только очень большая. Купили… ну, в общем, так получилось, что купили неподходящего размера, теперь вот… Я недорого отдам, если вам нужно. Только она очень большая.

Девушка, назвавшаяся Оксаной, попросила подождать у подъезда:

– Вы только пока никому не отдавайте, то есть не продавайте, добренько? Я с мужем только посоветуюсь и вернусь, добренько?

В Катиной спальне Оксана ходила вокруг кровати, смотрела на нее как на единорога, охала и восхищалась:

– Ой, божечки, яка роскошь! А там, в головах, потрогать можно? Ой, гладенько! А посидеть можно? Мягонько! А сколько вы хотите? Все ж таки не новая, не совсем же ж новая, да?

Позже, когда неразговорчивый и плохо выбритый мужчина, сунув в Катину руку оговоренную сумму, перетаскивал разобранную кровать в квартиру двумя этажами выше, Оксана полушепотом поведала Кате, что муж у нее хоть и на вид суровый, но хороший и ласковый; что познакомились они тут, в Москве, хотя сами не местные; что вообще-то он как бы и не муж пока, но обещал жениться, когда немного обживутся и устроятся.

– А я тут сосисками торгую, знаете? Ко мне многие ходят из нашего дома. Сосиски, ковбаса, сало. Мне из Запорожья сумками возят – а я торгую. Вы приходите, у нас все свеженькое, даже детям можно!

На следующий день вечером Катя открыла телефонную книжку. Почти все записи – маминым уверенным почерком, четко, ясно, структурированно: фамилия-имя-отчество, телефон домашний и рабочий, адрес с индексом. Изредка Катины круглые, невзрослые, несерьезные буквочки: подружки по классу, двору, кружкам и секциям. Почти никто не помнится. Ну, значит, и не надо. Сегодня ей нужны были всего два номера: Ленки и тети Тамары. Главное, чтоб они никуда не переехали. Или хотя бы оставили свои новые номера нынешним жильцам.

Ленка, как и ожидалось, нашлась на странице с букой «Х». А тетю Тамару пришлось поискать: Катя напрочь забыла ее фамилию, а может, и не знала никогда. А, вот. Фундикова Тамара Андреевна. Смешная какая. И как будто с ошибкой – скорей всего, попалась полуглухая паспортистка, написала «д» вместо «т». Совсем тете Тамаре не идет это «Фундикова».

После недолгого и какого-то напряженного разговора с тетей Тамарой Катя набрала Ленкин номер. Они проболтали два часа, еще столько же – на следующий день, а на третий день Ленка завалилась к ней с ночевкой, притащив целую кучу подарков – для Таши, для Кати, для Катиной кухни, ванной, спальни. Они хохотали сами, бегали по квартире от хохочущей Таши, что-то готовили и все время ели.

Примерно через неделю она наконец встретилась с тетей Тамарой (Ташу на целый день забрала Ленка, пообещав вернуть ее вечером, когда Катя справится со всеми намеченными делами). Встреча с маминой подругой получилась короткой и сумбурной. Тетя Тамара торопилась, что-то бормотала о частном портном, которого ей посоветовала подруга, на Катины вопросы отвечать не хотела, обещая: «Потом, потом, Катюша, потом». Просто присела на лавочку рядом с Катей и сунула ей в сумку картонную папку и не слишком толстый конверт:

– Это документы всякие и деньги. Довольно много ещё осталось. Мама твоя долго копила, наверное… хотела, чтобы ты… вы ни в чем не нуждались. Там же – подробный отчет, по месяцам – за что я платила, сколько приносила и отдавала этому… ну, Вале. А вот еще я нарисовала, как идти… К могиле. Давай покажу и расскажу. Ты когда соберешься, позвони мне, ладно? Я могу проводить. Я там бываю… иногда.

Схема и подробное описание дороги не пригодились. Листок, с двух сторон исписанный узким, как муравьиная тропа, тети-Тамариным почерком, бесполезно лежал на дне рюкзачка. Или вообще был забыт дома. Катя шла по вешкам, по мысленным зарубкам, и это оказалось легко. Ее память, так долго не желавшая вмещать в себя фамилию педиатра, название детских капель от насморка, имя-отчество работницы собеса и еще множество сведений, составляющих жизнь, впитала в себя подробности дороги на кладбище мгновенно. Так всасывала воду подаренная Ленкой новомодная тряпка, которая очень нравилась Таше. Она хохотала и требовала повторения фокуса, так что Катя снова и снова наливала в эмалированную миску воду – не меньше литра, опускала туда пористый квадратик размером с носовой платок – и вуаля! – воды не оставалось даже на донышке! Еще раз? Ну, хорошо. Отжимаем, наливаем, опускаем – ух ты, снова получилось! Нет-нет, теперь пора спать. Мой цветочек, мое солнышко, моя сладкая девочка, где же я была почти три года, сколько же я пропустила!.. Не пропустить бы нужный поворот с главной аллеи. Нет, не должна. Не пропущу.

С погодой повезло. Июнь вдруг опомнился и повернулся к людям теплым летним боком. По ночам бурчал громом, швырялся стрелами молний, туго натягивал между небом и землей струны ливней. После рассвета промакивал солнечной губкой мокрые тротуары, шумно дышал в кроны деревьев, стряхивая затаившиеся в тени капли. К девяти утра от полуночного дождя осталась только свежесть, которая в подвижной тени берез казалась особенно нежной. На обочинах кладбищенской аллеи лежали сваленные в кучи безлистые черные ветви – обломанные зимними ветрами и срезанные весной, во время субботников и плановых уборок. Срезанные почему-то было особенно жалко.

Первую вешку Катя приметила издалека. Вспомнила голос тети Тамары: «Там памятник такой, из черного гранита, в виде горы, что ли. Звезда выбита, и фото молодого военного. Фамилию не помню, но памятник приметный, не пропустишь». Точно, вот они – черные горы. Фотография в парадном мундире, некрупные звезды на погонах. Двадцать восемь лет от рождения до последнего вздоха – в тысяча девятьсот восьмидесятом. Могила ухоженная, просторная, прямо внутри ограды – дерево. «Раскудрявый клен зеленый, лист резной, я влюбленный…» Мама любила эту песню. И фильм. Спи спокойно, раскудрявый, а мне направо, вон до той когда-то голубой оградки с серым могильным камнем и двумя туями – уставшими от зимы, с ветвями, будто тронутыми ржавчиной. Могила двойная: мужчина и женщина, одинаковые фамилии, разные отчества. Он старше на пять лет, но она ушла раньше – на целых два года. Лица в голубоватых овалах полусмыты временем. Кладбищенский импрессионизм: все зыбко, нечетко, мимолетно. Но вы ведь были счастливы вместе? Хочется, чтоб да. Пусть да. Пожалуйста.

Три ряда налево. Шиповник – пышный, нарядный, земля вокруг усыпана лепестками. Красные цветы весной, красные ягоды летом, красные резные листья – осенью. Угловатый белый камень, на передней полированной поверхности – ангел с тяжелыми крыльями, опущенными до земли. Митенька Саушкин. Так и написано – Митенька! И портрет, и длинная эпитафия в столбик – пронзительные и беспомощные слова. Я почти уже пришла, мне туда, направо, семь рядов! Раз, два, три…

Покосившаяся оградка в серебрянке, серая шершавая скамейка, невысокая пирамидка, грубо сваренная из металла. Прижавшись к ней, почти обняв, стоит рябинка-подросток, мелкие тонкие листочки дрожат как стрекозиные крылья. На табличке масляной краской криво выведены даты. Длинная жизнь. Счастливая ли? Красавицей была, наверное. Потом разлюбила смотреться в зеркало, а в снах видела себя двадцатилетней…

Однажды, очень давно, мама повезла Катю на Ваганьковское. Они гуляли, подолгу задерживаясь у могил знаменитостей. Мама что-то рассказывала – о Высоцком, Дале, Енгибарове и других, а потом вдруг сказала, не глядя на Катю, будто и не ей: «Странно, что на кладбищах так много фотографий старых людей. Уверена: они бы предпочли, чтоб их помнили молодыми. Помнишь, у меня фотография есть – там, где я в синем платье?» Она наконец повернулась и, увидев испуганные Катины глаза, замолчала.

Один ряд остался. Иди уже! – Катя мысленно толкнула себя в спину. Да, это здесь. Низкая ограда из столбиков и цепей, строгая плита, цветник с низкорослыми многолетниками – тетя Тамара сажала. Фотография. Та самая. Катя подошла к памятнику, присела на корточки. Отвела от маминого лица любопытный граммофончик вьюнка, прижалась к граниту лбом. Камень был гладким и почти горячим, как температурящая Таша.

– Привет, мам. Я вернулась.

IV

Катя

Таше было пять с хвостиком, и она все успевала. Рисовать фломастерами на обоях, ложкой на манной каше, сосиской – на картофельном пюре. Одним зверушечьим нырком проскальзывать внутрь пододеяльника, чтобы изобразить привидение – «дикое, но симпатишное». Знакомиться и дружиться напропалую со всеми подряд: с продавщицами окрестных магазинов, бабушками у подъезда, бездомными собаками и облезлыми подвальными кошками, с детьми всех возрастов не только во дворе, но и в детском саду. Там ее однажды потеряли. После прогулки Таша не вернулась в группу. Заполошная пожилая нянечка и зеленоватая от испуга юная воспитательница звали пропажу по имени, выглядывали в окно, выходившее на площадку с песочницами и качелями, исследовали подкроватное пространство: сначала двумя парами глаз – одна в очках, другая – без, потом с помощью швабры.

Пятнадцать Ташиных одногруппников с энтузиазмом включились в игру «Найди несносную девчонку». В ходе поисков было опрокинуто пять деревянных стульчиков, перевернуто две коробки с игрушками и вылито на пол три тарелки свекольника. В разгар разрушительной суеты открылась дверь: воспитательница старшей группы привела за руку Ташу, довольную и без малейших признаков виноватости на лице. Как оказалось, во время прогулки малолетняя лазутчица тайно проникла на территорию шестилеток, к которым ее притягивало как магнит к холодильнику.

Операция была проведена по всем канонам шпионского искусства. Воспользовавшись тем, что воспитательница отвлеклась на испугавшуюся червяка Леночку (та все время чего-нибудь пугалась и ревела от страха сиплым басом), Таша зажала в кулаке пойманного жука-солдатика и рванула через кусты. Шестилеток уже уводили, и Таша, предъявив арьергарду жука как доказательство своего бесстрашия, а значит – взрослости, сумела дойти до раздевалки старшей группы, где была обнаружена и разоблачена.

– А в старшей группе на обед тоже трасный суп! – Сообщив присутствующим сенсационную новость, Таша рванула к столу и даже успела схватить одной рукой ложку, а другой – горбушку, лежащую у соседней тарелки. Но воспитательница строгим голосом потребовала от Таши переобуться, потом – вымыть руки, и уж потом – объяснить причины своего неприемлемого поведения. У Ольги Павловны, недавно окончившей педучилище, слово «неприемлемый» было самым любимым. «Ваша девочка ведет себя неприемлемо! Отсутствие чешек на музыкальных занятиях неприемлемо! Размазывание пластилина по столам неприемлемо!» Дети реагировали на запретительную интонацию, но смысла не понимали. Однажды Таша бережно донесла до дома все пять слогов загадочного слова, чтоб наконец разобраться, что с таким пылом внушает им Ольга Павловна.

– Ма-ам, а что это – ни-при-ем-ли-ма? Это про еду? От слова «ем»?

– Это значит неправильно, нехорошо.

– Стр-ранно. Зачем говорить ни-при-ем-ли-ма, если это – неправильно? Стр-ранно! – Таша не так давно освоила звук «р» и рычала при малейшей возможности. Она хорошо говорила, произносила почти все звуки четко и уверенно. После победой над «р» в ее речи остался только один камень преткновения. Таша, впрочем, сказала бы «тамень».

У Катиной удивительной дочки даже дефект дикции был особенным, редким: ее язык ни в какую не хотел подниматься от зубов к мягкому нёбу. Катя разевала рот, кхекала, кряхтела, кудахтала, но в Ташиных рассказах тошти упорно пили молото, а собати грызли тости. Катя и умилялась, и ругала себя за то, что никак не отведет дочь к логопеду. «Еще есть время, до школы целых полтора года! Мы все успеем, время есть!» – уговаривала она себя чуть ли не каждый день. Но времени не было. Его не хватало катастрофически. Оно куда-то девалось, выскальзывало из рук, рассыпалось бисером секунд, минут, часов. Кажется – вот они, плотно упакованные в ячейки календаря, готовые оказаться на нити воспоминаний. Но дни опрокидываются в прошлое один за другим, и бисер льется мягкой волной: не разобрать цвет, не почувствовать форму, не ухватить ни рукой, ни взглядом.

Сегодня, в свой двадцать шестой день рождения, Катя тоже опаздывала. И снова в детский сад. Это значило, что воспитательница снова будет смотреть на нее как на одну из своих подопечных. «Что ж ты такая бестолковая? Я уже сто раз говорила: нужно мыть руки перед едой и вовремя забирать ребенка из детского сада!» – вслух эти слова не произносились, но выражение лица говорило само за себя. Катя бледнела, краснела, блеяла что-то извиняющееся и обещала: «Завтра я уж наверняка, я вас больше не подведу, спасибо вам большое!» Да уж, спасибо. Что не выставила ребенка одного за детсадовские ворота, не бросила в колючие кусты, не откусила нос или еще не знаю что!

Конечно, опаздывать нельзя, у воспитательницы тоже семья… Нет, это вряд ли. Семья у этой держиморды? У домомучительницы? Невозможно. А вторая зеленая совсем, наверняка еще не успела обзавестись мужем и детьми. Пусть сегодня будет эта, юная. С ней не так страшно.

Осталась одна остановка. Двери автобуса, шлепнув резиновыми губами, закрылись, и «Икарус» двинулся в наземный путь, вихляя хвостом на поворотах. Катя, сумевшая занять удобный, огороженный поручнями угол, соображала, как будет оттуда выбираться со всем тем барахлом, что нагрузила на нее Ленка.

Под началом лучшей (и единственной) подруги Катя трудилась уже третий год. В ту самую, первую после долгого перерыва встречу, Ленка, узнав о том, что Катя собирается искать работу, радостно завопила:

– Так иди ко мне! Мы как раз ищем… да неважно кого, ты подойдешь идеально! – Ленка захохотала и кинулась целовать Катю, уже в сотый раз за последние три часа. – Не, ну правда! Работы будет много, но с деньгами не обижу. Я ж там и царь, и бог, и генеральный директор!

Издательство, где уверенной рукой правила Ленка, оказалось небольшим, но резвым. И Кате, чтобы поспевать за бешеной скачкой, тоже пришлось прибавить темпа. Пока Таша не пошла в детский сад, Катя работала дома, а после впряглась по полной: была чуть-чуть менеджером, капельку бухгалтером, слегка редактором, а также Ленкиной жилеткой, наперсницей и замом по всем вопросам.

Жалованье Кате положили не то что неприличное, но весьма и весьма щедрое. На ее возражения Ленка ответила категоричным: «Не бойся, я за просто так никому не плачу, отработаешь каждую копеечку».

Но сегодня подруга-начальница на подругу-подчиненную не наседала, а изо всех сил старалась устроить праздник и к концу рабочего дня накрыла стол, состоящий из бутылки «шампусика», грубо наструганного ананаса цвета воска и фантастической красоты торта, купленного в магазине «не для всех». Катя зашла туда всего один раз – из любопытства. Цены на молоко там были такие, что дающие его коровы, по Катиному представлению, должны были жить в мраморных дворцах и поедать на завтрак листья мандрагоры вперемешку с лепестками орхидей. Нет уж. Мы по-простому, в бюджетные продмаги шаговой доступности. Но о чем только думала Ленка, устраивая «сюрприз»? Она прекрасно знала, что времени на праздничные посиделки у Кати нет: она всего-то и успела, что угрызть кусок ананаса (на вкус он оказался тоже вполне восковым) и, чмокнув Ленку в пухлую щеку, рванула одеваться: «Лен, спасибо тебе вот прям огромное, но я опаздываю! Черт, я опять опаздываю!»

Ленка расстроилась, стала бурчать, что так нельзя, завела привычную песню о том, что Катя должна взять няню. Сама Ленка няню давно нашла. Одну, потом вторую. И третью. Нынешняя, четвертая, задержалась дольше всех, но сейчас и ей искали замену. Все они были чем-то нехороши для Ленкиного отпрыска – круглоголового и круглощекого Ваньки, которому пару месяцев назад исполнилось два. В причины Ленкиной разборчивости Катя не вникала, как и в теперешние причитания, и была за это наказана. Ленка накрыла элитную кондитерку крышкой, завязала бантиком розовую ленту с вензелями и сунула торт Кате в левую руку вместе с пакетом, в котором бултыхалась какая-то коробка и топорщился зелеными перьями ананас. В правую Кате пришлось взять букет, подаренный еще утром: красивый, даже изысканный, но колоссальных размеров. На правом же плече висела сумка – вместимостью с хорошее ведро, доверху набитая рабочими бумагами.

– Лен! Ну хоть торт забери! Или букет… Я ж не донесу!

– Да вот ни за что! Отнесешь торт ребенку! Он знаешь какой вкусный – чума! Мне Игоряша их через день таскает. И букет возьмешь – пусть все видят, какая ты красивая и что у тебя праздник. И не спорь, а то обижусь! А давай тебе такси вызовем?

– Не-не-не, ты что? Пока оно приедет, да пробки еще, я вообще никогда не доеду! Я на метро, а потом всего три остановки. Все, пока, спасибо!

Сейчас, со всем этим добром, Катя наконец вывалилась из автобуса под вечернее февральское небо. С него капало. Или сыпалось. Не поймешь. Зима, одетая в поношенные снега, уже готова была к выходу за порог и неумело прикидывалась весной; видимо, в надежде задержаться еще на месяц-другой. Небо днем было синим, а солнце ярким, но бутафорским – совсем не грело. На тротуарах под внушительными лужами пряталась ледяная слюда. Кате удавалось благополучно справляться с коварством февраля почти до самого детского сада, но за три метра до ворот она все-таки поскользнулась. Бесконечные пять секунд, размахивая руками и выделывая ногами кренделя, она пыталась поймать точку опоры, ощутить центр тяжести: торт, пакет с ананасом, букет, торт, сумка-ведро, собственное легкое тело… Правая кисть разжалась сама по себе – и букет плюхнулся прямо в лужу. Катя схватила его и, выставив перед собой, влетела в ворота детского сада.

Таша и Держиморда, одетые, стояли под козырьком крыльца. Дочь, кажется, не очень страдала от отсутствия матери: какой-то палочкой скребла пространство между плитками. Она бы сумела найти себе развлечение даже в пустыне. Или в вакууме. Отковыряла бы кусок пролетающего астероида, поймала бы за хвост комету, а спешащих по делам инопланетян выманила бы из летающей тарелки обещаниями научить ух какой интересной игре.

– Надежда Ивановна! Простите! Я вам обещаю – это в последний…

Букет бежал впереди, Катя – за ним, и это чуть было не спасло ее от расправы. Лицо Надежды Ивановны, имеющее выражение ожидающе-угрожающее, слегка смягчилось при виде чуда флористического искусства.

– Это мне? Ну что вы, не стоило, хотя, конечно, мне приятно. Несмотря на то, что вы опять опоздали…

– Да, это вам! – Катя взмахнула рукой. Вода, скопившаяся в конусе букетной упаковки – и та, что налилась с прохудившихся небес, и та, которую Катя, как совком, загребла из лужи, – выплеснулась из букета прямо в лицо воспитательницы. Черт!

– Да вы! Вы что себе позволяете! Вы вообще! Чтобы в последний раз!..

– Простите! Простите меня, пожалуйста! А вот возьмите торт! Он очень вкусный, очень дорогой, возьмите! И у меня ананас еще есть!

– Ананас? Мама! – Таша наконец отвлеклась от ковыряния плитки. – Где ананас? Живой? Надежда Ивановна, вы заберете у нас ананас? И торт?

– Ничего я у вас не возьму! И если вы не прекратите опаздывать, я… Я пожалуюсь на вас в опекунский совет! И вас лишат родительских прав!

– Мама! Хочу ананас! И торт! Пойдем домой! Ну мам!

– Простите, это в последний раз, точно в последний! Таша, пойдем! А может, все-таки торт?.. Не хотите? Ну ладно. Пойдем, Таша, пойдем скорее…

Букет Катя выбросила в первый попавшийся по дороге к дому мусорный бак. Так ему и надо, такую свинью подложил! Было немного смешно, но больше – тревожно. Что делать-то? Ну, положим, угрозы про опекунский совет – только угрозы. А если нет? Катя похолодела. Таша что-то чирикала, снова спрашивала про торт и ананас, мурлыкала под нос какую-то песенку: она любила петь, и слух, по словам детсадовского музпедагога, был отличный. Мелодия была вроде бы знакомая, но какая именно – Катя сообразить не могла. Что ей делать? Где найти хорошую няню за один день? Нужно будет завтра с Ленкой поговорить. И отпроситься пораньше с работы, чтоб хоть немного отодвинуть срок казни.

Возле подъезда Таша кинулась к своим приятелям – мальчишкам-близнецам со второго этажа. Катя не была толком знакома с их матерью, но они всегда радовались друг другу при встрече: на ее лице Катя не раз видела выражение, с которым была хорошо знакома по отражению в зеркале. Выражение это было радостно-усталым – по-другому и не скажешь.

– Добрый вечер! Таша, не лезь в сугроб, ноги промочишь. Таша!

– Да, здравствуйте. Мальчишки, не деритесь! Степа, выброси палку! Как ваши дела?

– Да вот опять в детский сад опоздала. Никак с работы не получается раньше уйти. Подруга предлагает няню взять, но мне-то не нужно на целый день, а только чтобы Ташу из детского сада забирали и пару часов с ней посидели, пока я не вернусь… Таша! Прекрати есть снег!

– Палку брось, я же сказала! Это я не вам, конечно. А знаете, у меня есть для вас вариант. В соседнем доме живет одна женщина, она как раз такими вещами подрабатывает. От моих она отказалась, сказала, что двое – это для нее слишком, а подруге моей очень помогла, пока ее девочка в школу не пошла. Она такая… экстравагантная немного, но, говорят, дети ее обожают. У меня дома телефон есть, зайдите ко мне через полчасика, я мальчишек покормлю и поищу. Вас как зовут, кстати? Палку, Степан! Последний раз говорю!

– Таша! То есть я Катя, а вы? Таша, выплюнь снег немедленно! Нет, он не может быть чистым!

– Я – Галя, – женщина улыбнулась. – Ну, договорились? Через полчасика, хорошо?

Всей громкоголосой толпой они ввалились в подъезд: курносый, веснушчатый Степан с палкой, его брат (лицо – точь-в-точь, только с царапиной на носу) без палки, демонстративно плюющаяся Таша и две женщины, объединенные общим знанием: радость материнства – весьма утомительная штука.

Дома Катя быстренько проверила холодильник. Сосиска осталась только одна. Это Таше, она за сосиски скопом отдаст торт, ананас и родину. Сейчас быстренько вермишели. Там еще сырок глазированный где-то был, нужно доесть. Пусть на столе полежит, чтоб не забыть. Кастрюля, вода, ложка, дуршлаг, масло – налить, высыпать, вывалить, промыть, перемешать. Полчаса прошло, нужно за телефоном няни сбегать.

– Таша, я на минутку! На кухне на столе – вермишель с сосиской твоей любимой, иди есть!

Когда Катя вернулась, дочери на кухне не было. Еда почти остыла. Где она там? Дверь детской открылась ровно в тот момент, когда Катя подошла, чтобы еще раз позвать дочь ужинать. На Таше были Катины резиновые сапоги, на шею в четыре слоя намотан шарф, который лез в рот, так что она энергично двигала нижней челюстью, пытаясь убрать с лица колючую шерсть. Вместо шапки дочь нахлобучила пластиковую корзинку для фруктов (черт, яблоки ведь собиралась купить!), а за Ташиными плечами, почти волочась по земле, болтался Катин рюкзак. Дочь схватила Катю за руку и потащила в комнату:

– Садись, я буду выступать!

Такое бывало частенько: выступать Таша обожала. Катя была благодарным зрителем: хлопала в ладоши, кричала «браво» и восхищалась Ташиными талантами – громко и абсолютно искренне.

Катя села на кушетку, а Таша отошла подальше и вошла в роль: сгорбилась, сделала несчастное выражение лица и начала маршировать от балкона к двери. При каждом шаге сапог наполовину сваливался, и Таша прихлопывала его сверху. Ритм получался затейливый. Через минуту к нему добавилась и песня:

– По разным странам я бродил,

И мой сырот со мною!

По разным странам я бродил,

И мой сырот со мною!

И мой сырот, и мой сырот,

И мой сырот…

Мама! Ты смеешься?! Это же грустная песня! – Таша топнула ногой, но на этот раз сапог все-таки свалился.

– Ну, извини, извини, пожалуйста! Ты очень хорошо выступила! Это я просто радовалась, а не смеялась. Иди ко мне… Ну иди, иди сюда! Давай шарф снимем, а то вспотеешь. Расскажи, про кого эта песня и откуда ты ее знаешь?

– Это нам сегодня на музытальных занятиях заводили! А песня – про сырот! Ты что, не понимаешь? Вот же! – К счастью, Таша не умела обижаться надолго. Сейчас она до пояса влезла в рюкзак, пошебуршала там чем-то и достала глазированный сырок – в надорванной фольге и уже довольно помятый.

– Таша! Фантазерка моя! – Катя захохотала – сдерживаться больше не было сил. – Вам разве в садике не рассказали, про кого песня?

– Да! Говорили. Но мне Саша про свою новую машину на ухо шептал – с пультом! – и обещал дать поиграть. А песня не про сырот?

Они долго сидели на кухне: ели сосиску, вермишель и потрепанный странствиями сырок. Потом пили чай с тортом, тоже слегка помятым. А ананас есть не стали: решили оставить на завтра. Катя рассказывала про песню и про сурков: где они живут, что едят и как предсказывают погоду. Но о том, что, по мнению этого жирного грызуна, весна наступит не скоро, она решила дочери не говорить.

На следующий день они пошли знакомиться. Разговор по телефону был коротким и деловым. Женщина с грудным голосом и оперным именем Иоланта (к которому прилагалось простецкое отчество «Петровна») сообщила цену на свои услуги и продиктовала адрес. И то и другое Катю вполне устроило. В детский сад на этот раз Катя не опоздала. У Держиморды, наверное, сегодня был выходной, и вторая, юная воспитательница вручила Кате дочь без претензий и нравоучений.

Четвертый подъезд, третий этаж без лифта. Дом кирпичный, по виду – еще довоенный, коричневый дерматин с узором из медных гвоздиков, утопленная в стену кнопка звонка. Дверь распахнулась сразу.

– Здравствуйте! Иоланта Петровна? Я Катя, а это Таша, мы с вами сегодня днем договаривались. Таша, поздоровайся! Ты где?

Дочери на пороге уже не было: она стояла внутри квартиры и неотрывно смотрела на отдельно стоящую рогатую вешалку. На ней рядом с курткой из синей плащовки и красным пальто висело боа – длинное, роскошное, желто-розово-голубое.

– Мама! – Ташин голос был полон благоговения. – Что это?! Это из чего? Мама!

– Из птичьих перьев. Таша, поздоровайся же! – Кате было неловко. Но Иоланта Петровна, кажется, не сердилась: с еле заметной улыбкой на узких, накрашенных вишневой помадой губах она внимательно смотрела на Ташу.

– Птица?! Вор-робей? Голубь? Тутушта? Турица? Татаду? – Таша выдала весь запас своих орнитологических знаний без остановки. Катя и Иоланта Петровна одновременно рассмеялись.

– Я тебе все расскажу и даже дам померить. – Иоланта Петровна подошла к девочке и присела возле нее на корточки – на удивление легко для своего возраста.

Катя молниеносно, одним внимательным взглядом, данным каждой женщине, кажется, с рождения, оценила немного поплывшую, но все еще стройную фигуру новой знакомой; стрижку – может, чуть более молодежную, чем стоило бы, но не безвкусную; ухоженные руки, которыми Иоланта Петровна расстегивала Ташину куртку. Перстни, на Катин вкус, были чуть крупноваты, но красивы. Иоланта Петровна Кате понравилась. И ей очень захотелось, чтобы это было взаимно.

– Меня Таша зовут! – Дочь наконец сумела справиться с потрясением, которое испытала при виде боа. – А мы есть будем? А что у вас есть? Я турицу люблю и сосисти. У вас есть? А мы печенье принесли! Мама, где печенье? Ну давай же!

Они немного посидели на кухне за чаем. Таша заглатывала печенье одно за другим и, шумно пыхтя, прихлебывала из цветастой чашки. Вопреки обыкновению, она молчала: наверное, представляла, как будет выглядеть, обмотавшись разноцветным чудом из перьев. Катя сообщила, что Таша любит и что не ест ни при каких обстоятельствах (грибы и дыню), сказала, что будет стараться забирать дочь пораньше, но тут уж как работа. А сама поглядывала по сторонам. Мебель на кухне не новая, но все чистое, посуда вымыта, на стенах развешаны репродукции: Врубель («Демон», «Гадалка», «Царевна-лебедь»), танцовщицы Дега, эскизы Бакста. В коридоре – книжные полки до потолка, за стеклами – портреты: женщины и мужчины с несовременными лицами, многие – в театральных костюмах. И были они какие-то… странные. Как будто не фотографии, а картинки, вырезанные из журналов. Перед самым уходом Катя вспомнила, что нужно представить Иоланту Петровну воспитателям: Держиморда ни за что не отдаст Ташу незнакомой женщине. Церемонию назначили на завтра, и прошла она без эксцессов: Надежда Ивановна была явно довольна тем, что отныне будет видеть Катю только по утрам. Еще через сутки Катя со спокойной душой засиделась на работе допоздна и переделала миллион дел, на которые обычно не хватало времени.

А потом начались чудеса. Через три дня, едва Катя переступила порог квартиры Иоланты Петровны, с кухни раздался ликующий Ташин крик:

– Мама пришла! Катя! – Дочь выбежала в коридор и стала скакать вокруг. – Таша пила мо-ло-ко! Мо-ло-ко дает ко-ро-ва! Кош-ка любит мо-ло-ко! Мама, я научилась говорить правильно! Ура!

– Ура. – Катя даже растерялась. – Как вам это удалось? Я столько раз пробовала, но… – Она повернула голову к Иоланте Петровне.

Секрет Кате не выдали: ни дочь, ни ее наставница. Но Таша каждый день возвращалась от Иоланты Петровны с новыми удивительными умениями. То потребовала выдать ей за ужином кроме вилки еще и нож. И старательно пилила любимые сосиски, иногда, впрочем, промахиваясь левой рукой мимо тарелки. На следующий день она придвинула к кухонной раковине табуретку и, взгромоздившись на нее, принялась наводить порядок: извела полбутылки моющего средства, украсила стол горами белой пены и намочила кофту на животе так, что с нее капало. Но тарелка и чашка были вымыты и торжественно водружены Катей в сушилку. По дороге домой дочь обычно болтала без умолку, рассказывая о том, как они с Иолантой Петровной смотрели картинки в книжке про артистов, рисовали цветными карандашами костюмы для куклы, слушали музыку с пластинок – «больших и черных, и они так смешно шипят!».

Накануне Восьмого марта Таша, увидев вечером мать, сразу сообщила: «Будет сюрприз, но дома. Ты потерпи, ладно?» Из нее самой будущий сюрприз рвался наружу на всем пути: она то напевала обрывки какой-то мелодии, то почти неслышно бормотала, как будто заучивала стихи. Закрытая дверь квартиры стала последней каплей, переполнившей сосуд Ташиной сдержанности:

– Мама! Я знаю новую песню! Это тебе подарок на мамин день. – Дочь стянула с себя сапожки и куртку, за руку отвела Катю в гостиную и усадила в кресло. А сама встала в выступательную позу: расставила ноги, выпятила живот, одну руку со сжатым кулаком подняла почти вертикально. И начала:

– Кто мо-о-ожет сравниться с Матильдой мое-е-ей!

Следующие две строфы вышли неразборчиво. Казалось, что дочь просто беспорядочно болтает языком во рту – при этом идеально попадая в ноты. Ни «сверкающих искр», ни «звезд осенних ночей» Катя не расслышала, как ни старалась. Но после невнятного «быр-быр-быр» прозвучало что-то похожее на «ничей». Или «врачей». Смеяться было нельзя, а задумываться – не было времени, потому что дочь приступила к исполнению финального четверостишия. Лицо ее разрумянилось, брови ходили ходуном, она тянула шею и закатывала глаза в потолок.

– Сестра-а-а неюнега

Внедивно полно!

Не все понима-а-ает,

Не все понима-а-ает,

Несет как в кино-о-о,

Несет как в кино-о-о!

А дальше я забыла! Вот! – Таша вышла из образа и с размаху запрыгнула к Кате на колени. – Тебе понравилось, да? А ты поняла? По телевизору? Про кино? Помнишь, там дядя тетю на руках нес? Помнишь, да?

– Помню. И мне очень понравилось! – Катя чмокнула дочь в кудрявую макушку. – А что такое неюнега?

– Мама, так имя же! Наверное, африканское! Или турецкое, может быть. – Таша на минутку задумалась, сунув палец в рот. Катя мягко отвела ее руку, погладила тонкие пальцы дочери. Пора ногти стричь, а Таша терпеть не может это занятие.

– И Матильда – тоже имя! – Таша буквально подскочила, задрала голову, жалобно посмотрела на мать. – Мам, ну почему ты не назвала меня Матильда? Тогда бы это была песня про меня!

– Ну, Таша тоже неплохое имя, мне кажется. А когда ты вырастешь, тебя буду звать Натальей Сергеевной. Разве плохо?

– Наталья Сергеевна. Наталья. Сер-ргеевна! – Таша покатала имя во рту, попробовала на вкус. – Нет, Матильда лучше! Матильда Сергеевна! А как тебя будут звать, когда ты вырастешь?

– Екатерина Сергеевна. Но я, кажется, уже выросла. Хотя…

– Мама, а почему я и ты – Сергеевна, а Иоланта – Петровна? А в саду Надежда Ивановна и Ольга Павловна? Почему у нас Сергеевна в конце, а у них по-другому? Это потому, что мы родные, да?

– Да, поэтому.

Это, конечно, рано или поздно случится: вопросы про папу, про бабушку, про то, откуда берутся дети и куда уводит смерть. Пока Катя относительно успешно балансировала на толстом канате обычного родительского лукавства: «У одних детей есть папы, у других – нет. И бабушек тоже. Это как цвет глаз и волос – все рождаются с разными». Но когда-нибудь придется отвечать на прямой вопрос. И что тогда делать? Рассказывать про летчиков-полярников-космонавтов? Читать лекцию о методах контрацепции?

Заваривая чай, проверяя, готова ли гречка, Катя листала жизнь к началу. На год назад, на два, на три – страницы яркие, без полей и пробелов, прописанные-прорисованные со всеми подробностями. Еще на три – полупустые, монохромные листы, с крупными буквами заголовков, придуманных не ею. И следующие – пыльные, размытые, ничего не разглядишь, то ли забыл содержание, то ли не было ничего. Может, так и надо? Люди приходят – и уходят. Запоминаются или нет. От них что-то остается тебе, навсегда или на время. От мамы – дом, тепло, вина, кольцо на пальце. От того человека – Таша.

Дочку Катя застала сидящей на кушетке с книжкой на коленях, любимой, про семью осьминогов. Но смотрела она не на картинки, а на свою правую руку с растопыренными пальцами.

– Таша, пойдем ужинать?

– Мама! – Таша выставила перед собой ладонь. – Мне пять лет? Вот столько, да?

– Пять, да.

– А когда будет столько? – Таша растопырила пальцы на обеих руках.

– Еще через пять лет. Тебе исполнится десять. И ты даже не представляешь, как быстро пройдет это время.

Таша внимательно осмотрела свои руки, поднося к лицу каждую по очереди:

– А как же я потом буду расти?

Катя рассмеялась:

– Ну, есть еще пальцы на ногах. А к тому времени, когда тебе исполнится двадцать, человечество наверняка что-нибудь придумает – Катя подошла к кушетке, присела на корточки и заглянула в задумчивое лицо дочери. – Пойдем ужинать, а? Я сосиски купила. И сырки.

АНДРЕЙ

Стул приседал в книксене каждый раз, когда Валька менял положение. Что за дурацкая конструкция! Паучьи ножки, давящая на позвоночник спинка и сиденье, на котором помещается не больше половины того, чему там положено находиться.

Так-то кафе ничего, покормили вкусно, почти как у мамы. Спиртное разрешили с собой принести: у Аськи, которая все организовала, тут какие-то концы, так что сэкономили.

Из тридцати человек, которые были приглашены на пьянку в честь пятилетия выпуска, явились всего десять; четверо ушли сразу после горячего, отговорившись кто семьей, кто необходимостью далеко добираться. И теперь, когда их осталось всего-то трое пацанов да три девчонки, разговор наконец пошел открытый, без понтов, без этих вот: «У меня бизнес, я квартиру купил, а в гараже “Порш” стоит».

В школу Валька на встречи выпускников не ходил, хотя звали каждый год. Не хотел вспоминать себя – толстого, прыщавого и так хотевшего всем нравиться, что ржал первым: и когда обзывали жиртрестом, и когда мазали спину мелом, и когда на физре не мог подтянуться, болтался на перекладине как мешок с говном.

Но в институте все сложилось неплохо, хотя поначалу он тоже поддакивал всем подряд. И, кстати, диплом он, Валентин Ханкин, получил (не красный, но кому есть дело до стародавних трояков?), а не как некоторые, которых пучило от собственной крутости.

– А про Барганова слышно что-нибудь? – Илья Серов, сутулый, длиннолицый парень, ничуть не изменившийся за эти годы, скрутил башку очередной «Столичной». – Я был уверен, что он нас всех переплюнет. Он, конечно, тот еще говнюк был, но талантливый. Валь, вы вроде дружили?

– Ну, как дружили? – Валька почему-то стал оправдываться. – Просто общались иногда.

– Так че он, как? И почему из института ушел? Учился нормально, и преподы его любили.

– А его переверзевский папаша выжил после того, как Барганов его дочку кинул, – в разговор вступила Аська Пряхина. – Я с Танькиной подпевалой – Ирочка была такая, помните? – как-то случайно столкнулась в центре. Еле от нее отделалась. Типа… давай по сигаретке выкурим, а потом по чашечке кофе, а потом еще у метро постоим. Ага. Часа три мне мозг канифолила. Сказала, что Барганов какую-то гадость Таньке сделал – то ли жениться не хотел, хотя она беременная была, то ли еще что. И папаша Танькин разозлился, чуть ли не заказать его хотел, а потом передумал, потому что Танька вступилась. Но из института заставил уйти.

– Да ну, бред какой-то. – Серов пожал плечами. – Танька еще год после ухода Барганова училась. Потом тоже куда-то делась.

– А она замуж вышла за иностранца. Валь, налей мне. – Пряхина со стуком поставила рюмку перед Ханкиным. – Поухаживай за дамой! Ну вот, вышла замуж, короче, и за границу умотала. Причем за какого-то скандинава. Ирочка сказала, что родители Танькины против были, потому что он не очень богатый, не бизнесмен, а эколог или зоозащитник. Ездит по миру, птичек и зверушек защищает. В общем, не такой судьбы они единственной доченьке хотели. Ну, за нас!

– А я слышала, что это как раз Андрей за границу уехал.

Аню Скрипник Валька знал плохо, в группе она была чем-то вроде мебели: неразговорчивая, негромкая, незаметная. Не женщина, а сплошные «не». Маленькая, худая, стриглась коротко и ни грамма косметики. Хотя вон – и глаза, и губы, и лоб такой… как на иконах. Валька брезгливо отметил, что Барганова она называет по имени. Он и с ней, что ли, успел?..

– Говорили, что отец Переверзевой, пока Андрей с Танькой еще… ну, встречался, свел его с каким-то то ли французом, то ли итальянцем. И что этот иностранец позвал Андрея работать за границей. – Голос у этой Ани тоненький, как у синички, фьють да фьють.

– Ой, а может, и правда? – Юлька Навольская наконец доела здоровенный кусок торта и, кажется, была готова еще и тарелку облизать. – Знаете, в последней коллекции этого… ну как его? Ну такой, весь из себя. В общем, я в журнале видела – чем-то на баргановские туники похоже.

– Фигня. Кому он нужен, Барганов этот? – Все удивленно уставились на Вальку, и он замолчал, вспыхнув всем лицом (эту свою особенность – от волнения или гнева покрываться морковного цвета пятнами – ненавидел всю жизнь).

– А вот правда твоя, Валечка!

Юлька весь вечер кокетничала со всеми подряд и теперь, видимо, решила остановиться на Вальке. Но ему похожие на Юльку – настойчивые, большие, рыхлые – совсем не нравились; от них шел удушливый жар и пахло чем-то стыдным.

– Ты тортик будешь? Я съем? – Юлька отковырнула кусман кремового бисквита, не дожидаясь его ответа. – Я, например, думаю, что Барганов тупо спился.

– Да ты что, он вообще не пил почти! – Аня даже на стуле подскочила. – У него какая-то реакция индивидуальная, голова страшно болит даже после одной рюмки. Вина может немножко выпить – и все! Я сама несколько раз видела – он сок наливает, делает вид, что льет водку туда, а на самом деле…

– Это точно. – Наиль Дайнуллин, сдержанный и вежливый, специально приехавший на эту встречу из Казани, почти весь вечер просидел молча, только в самом начале рассказал, что создал собственную фирму и нормально зарабатывает на разработке сайтов. – Мы с ним однажды оказались за одним столом. Случайно, у одного общего знакомого в общаге. Делились опытом, как отбиваться от уговоров, и пришли к выводу, что проще делать вид, что пьешь, чтоб не доставали – типа не мужик, больной и все такое.

– Да? Тяжко ему тогда в бизнесе должно быть. – Аська сочувственно вздохнула. – Он вроде собирался?

– Не знаю. – Наиль налил себе колы. – А насчет алкоголя – я лично Барганова пьяным никогда не видел. Подозреваю, что остальные тоже.

Валька видел. Пили они в тот раз вместе, просидели на Валькиной кухне до того момента, когда Андрей вдруг замолчал, словно его выключили, а после со стоном опустился на разложенный на полу матрас и скорчился, обхватив голову руками. В Валькину дверь он позвонил за четыре часа до этого.

Ханкин к тому времени о Барганове почти не вспоминал. Но и не забыл, хотя за эти годы и можно было бы. Барганов сидел в нем как заноза – так глубоко, что щипцами не выдернуть и иголочкой не расковырять. Только отрезать на хрен палец, всю руку, голову – или где он там застрял?!

Он и о Кате почти не думал. К тому счастью, что пережил за три года с ней, относился как к чуть было не пойманной птице. Сидит она на ветке, смотрит на тебя; вот-вот даст себя схватить и присвоить – навсегда. И ты веришь. Подносишь ладони, сжимаешь пальцы и уже чувствуешь шелковую податливость перьев, но вдруг – фр-р-р! Выскользнула из ловушки жадных рук, взлетела и исчезла. Обманула.

Обманула. Это слово ворочалось в нем, как Чужой из фильма. Когда видел на улице ребенка в серой коляске, когда замечал завиток волос на шее девушки в метро. Совсем недавно напротив его дома повесили рекламу мебельного центра – мама, папа, большеглазый улыбающийся ребенок. Папа был не похож на Вальку, мама на Катю, девочке было как минимум лет шесть, но шею все равно захлестнула тугая петля тоски, и чувство невозвратной потери забило рот душным и шершавым, словно жеваной шерстью.

Когда-то он пытался смывать эту духоту водкой, но она помогала плохо. Тогда он придумал, что надо похудеть, разбогатеть, стать совсем другим, новым, и найти Катю. (Хотя что ее искать? Живет себе на прежнем месте, с Ташей, которая уже совсем большая, наверное.) Валька начал ходить на фитнес: тягал железо, ненавидя себя и самодовольного инструктора, который тыкал железным пальцем в его заплывшие мягким жирком руки, ноги, живот. Злость не выходила вместе с потом, она копилась, распирала его изнутри, и он распухал еще больше – то ли от этой злости, то ли от шаурмы, которую с безнадежной жадностью пожирал после каждого занятия в забегаловке напротив фитнес-клуба.

С «разбогатеть» тоже получилось не очень. И Валька начал просто жить. Ел, пил, заботился о матери и братьях, заводил необременительные и краткосрочные связи с подвернувшимися женщинами. Он почти успокоился, почти забыл. Почти.

Он даже обрадовался, когда увидел на пороге Барганова. Экономная двадцативаттка на лестничной клетке не вдавалась в подробности, но силуэт в раме дверного проема мог принадлежать только одному человеку: худому, невысокому, с вьющимися, вечно растрепанными волосами.

– Можно к тебе? – Барганов всегда спрашивал только так, ни здрасьте, ни пожалуйста. И кем надо быть, чтоб ответить «нельзя»?

Андрей вошел, скинул обувь, бросил куртку на большую спортивную сумку. Направился на кухню, сел к столу, сложив перед собой руки – сухие и красные, словно птичьи лапы.

– Выпить есть? – В голосе Барганова Вальке послышалась насмешка, хотя лицо у него было мрачным, нечеловеческого, какого-то асфальтового оттенка.

– Есть. – Валька «зеркалил» поневоле, говорил рвано и отрывисто, двигался экономно и, как ему казалось, даже грациозно.

Он накрыл стол, достал из холодильника початую бутылку, разлил. Махнули по первой, по второй. Валька хрустнул материным огурцом (нигде и никогда не пробовал маринада вкуснее) и только собрался узнать у Барганова, какими судьбами и где пропадал, как Андрей начал говорить.

– Двадцать штук, Ханкин. Двадцать. Новыми купюрами, специально девочке в обменнике глазки строил, чтоб давала хрустящие как вафли. И если клиентки платили замызганными, тоже ей носил, она обменивала без вопросов. Думал потом вообще в банковских пачках сделать, чтоб как в кино: открываю чемодан и выкладываю по одной: шмяк, шмяк, шмяк. – Барганов нехорошо, как-то хищно оскалился. – Лей давай.

Они допили початую бутылку, и Валька достал из шкафа еще одну, подешевле и теплую, но Барганов хлестал водку, как другой и воду не смог бы. Он совсем не пьянел, только темнели глаза и цепенели руки: не выпускал из сжатой ладони рюмку, даже когда она пустела.

– Коробка из-под печенья была, – Андрей качнул головой в ответ на Валькин жест, приглашающий закусить, – такая, знаешь, круглая, из жести, что ли. Печенье вкусное там. Дорогое. Для девочки покупал. – Он снова оскалился. – А помнишь, в девяносто восьмом? Очереди к закрытым банкам и все остальное. Я видел раз, как одна тетка билась в стеклянную дверь с размаха. Молчит, не плачет даже, а всем телом об дверь – баба-а-ах! И народ в очереди не орет, не возмущается, никто не пытается ее оттащить, чтоб не убилась. А только смотрят. А я ведь тогда ни копья не потерял. Мне Танька шепнула вовремя, чтоб все деревянные в баксы переводил и чтоб никаких банков – ни счетов, ни ячеек. Только дома. У меня и было тогда всего ничего, но все при мне осталось. А ты Таньку помнишь?

Валька кивнул.

– В общем, у отца ее были связи, его предупредили, что рубль рухнет. Хвастался потом, что заработал на этом пару лимонов. А я вот двадцать штук скопил за четыре года. Нет теперь ни хера. Снова нищий, как тогда, когда в Москву приехал. Смешно, да?

Кухонная дверь приоткрылась. На пороге стояла мать – сонная, взлохмаченная, в ночной рубашке.

– Валь… Час ночи уже, а мне на работу завтра. И Сашка с Димкой спят.

– Извини, ма. Андрей вот… Побудет у нас.

– Да поняла уже, что побудет. Не в первый раз. Здравствуй, Андрей. Давненько тебя не было. – Мать поджала губы.

– Здрасьте, – Барганов пробормотал приветствие коротко, будто выплюнул.

Валькина мать его не любила. Из дома не гнала, но не упускала случая побурчать, когда Андрей ее не слышал:

– Чего ему тут – медом намазано? Как все хорошо у него, так не приходит. А если проблемы – тут же к нам прется. Мне тарелку супа не жалко, но, Валь, это что за дружба такая? Это разве дружба? И, кстати, где его родители? Я за все эти годы ни разу не слышала, чтоб он про мать хоть слово сказал. Ты вот говоришь, что он талантливый, а что толку-то? Давно бы уж пристроился где-нибудь, раз такой талантливый. Вот ты у меня – настоящий талант. У нас в цеху у одной сын пьет, у другой не работает уже два года. Мне все завидуют, такой ты у меня хороший! Даже когда у этой своей жил… Кати, что ли? Все равно семью не забывал. А Барганов твой – шишка на ровном месте. И Димку с Сашкой он не любит, ни разу не поговорил с ними нормально, только кривится, когда они к нему с вопросами лезут. Не нравится он мне, вот что хочешь говори.

«Если б ты знала, что у этой «Кати, что ли» – ребенок от Барганова, а он, Валька, готов был признать его своим, то вообще бы с ума сошла», – думал Валька, но вслух только оправдывался. Что Андрею нужна помощь, что отказать ему Валька не может, потому что… Да просто не может.

После того как мать вышла из кухни, еще раз попросив говорить потише и с укоризной посмотрев на почти пустую бутылку, Барганов двинул по столу руку с рюмкой.

– Нальешь? Или мне уйти? – Он усмехнулся.

– Да ладно. Куда ты пойдешь? Ночь на дворе. И не обращай внимания, это она так, от усталости.

– Да ладно. Я ж знаю, что она меня не любит. Это нормально. Кто я ей? Не сват, не брат, не сын. Даже матери и отцы не всегда детей любят. Несмотря на. А ты Таньку помнишь? Вот ее папаша дочку любил. Только деньги он любил больше. – Андрей пошатнулся на табуретке и наконец принял из Валькиных рук бутерброд с «Одесской». – Я все ждал: скажет мне, что денег дает на бизнес. Я ради этого даже жениться был готов. А что? Танька красивая, необидчивая, легкая на подъем. Понятная. И ей нравилось, что девчонки вокруг пищат и в очередь становятся за моими платьями. Она отцу в уши лила, что надо мне помочь. Думаешь, врала? Да ни хрена! Я сам слышал пару раз. Я ведь у них дома часто бывал, ночевать оставался. Если гости у них были – за стол звали, знакомили со всеми. Это, говорит, Андрей Барганов, жених Та́нюшки. Простой парень, говорит, но и мы не дворяне, тоже с самого низу поднялись. И ржет. И хари эти жирные тоже. Лыбятся. – Андрей растянул губы в улыбке, вид у него был жутковатый.

Да что у Барганова случилось-то? Скажет он напрямую наконец? Двадцать штук – это явно не в рублях. Ограбили его, что ли? Но не Танька же и не ее отец! Вопросы Валька задавать не решался, да и не получилось бы: Барганов не останавливался, хотя с каждой следующей рюмкой речь его становилась все более ожесточенной и отрывистой.

– Говно какое эта ваша колбаса. – Андрей скривился. – Мы с Каплей такое не ели. Она вообще одни яблоки жрала. И соломку несладкую. А девочке я ветчину покупал или курицу варил.

«Снова девочка какая-то. И Капля. Странное имя, если это имя», – Валька даже не обиделся. Кто на Барганова обижается, тот рядом с ним и пяти минут не проведет.

– Есть щи, хочешь? – Валька подошел к холодильнику. – Че тут еще? Сыр. Сосиски.

– Не. Садись. И наливай. Слушай, а ты Таньку помнишь? Я спрашивал уже, да? Она мной гордилась. Я так думаю. Или не мной, а собой – что с таким, как я. А отец ее… Водил меня как собачку на поводке. Или осла. Морковкой перед носом машет, а откусить не дает. Надо, говорит, подумать, как это лучше сделать. Надо прикинуть. Посчитать. А потом, говорит, я тебя с людьми познакомлю. Мы, говорит, в Италию с тобой поедем. Ткани закупать, опыт перенимать. Как там производство поставлено. Я, дурак, верил. Загран собирался делать. Целую тетрадь расчетами исписал, модели рисовал. Только ему не нравилось ни хрена! – Андрей стукнул кулаком по столу, бутылка зашаталась, а лежащая на краю вилка свалилась Вальке под ноги. – О, баба в гости придет! Валь, а че у тебя с бабами? У меня вот Танька была, а потом Капля. Ты Таньку должен помнить, да? Я так и не понял, что случилось. Все нормально было, а потом как подменили ее. Истерить стала, слова ей не скажи. Заставила меня с работы уйти. Я дворником работал, мне за это в котельной жить разрешали. Она говорит: папа тебе найдет работу. Как, говорит, мне друзьям сказать, что у меня жених дворник? «Неприлично это, Андрюша». Неприлично! В общем, уволился я. Место в общаге выбил. Только она хотела, чтоб я все время рядом. Какая на хрен работа, если она то в кино, то на показ, то в клуб? Я шить почти перестал. Некогда! Пьянки-фуянки, какие-то мажоры рядом с ней, папины друзья на нее пялятся, чуть ли не за жопу хватают. А она только ржет. Я сказал ей пару раз, что обо всем этом думаю, а она обиделась, папаше нажаловалась. А я и отцу ее мог всю правду сказать. Я бы сказал! – Андрей потер лоб, в упор посмотрел на Вальку, махнул рукой: – Наливай!

Валька разлил остатки: себе на донышко, Барганову – с «горочкой». «Про Катю даже не вспоминает, – с необъяснимой обидой подумал Валька. – И напился уже, скоро его вообще развезет».

– Андрюх, я схожу матрас тебе притащу, чтоб ты смог лечь, как захочешь. – Валька, несмотря на протестующие жесты Барганова, вышел за дверь. Когда он вернулся, на столе стояла еще одна бутылка, уже открытая.

– Валь, я тут похозяйничал, сам достал, – Андрей пьяно развел руками и виновато улыбнулся.

– Да ничего, нормально. – Валька пожал плечами.

– Вот! – торжествующе засмеялся Барганов. – Видишь?! Ты же разозлился наверняка, что я тут без тебя по шкафам лазил! Но я сам об этом сказал, сам! И что? А то, что ты заткнулся сразу. И злость прошла. А потому что правда – она обезоруживает. Она такая, да. Несмотря на! Только, знаешь, я, когда с Танькой был, на отца ее смотрел и на тех, кто к нему в дом ходил… Я ведь, Ханкин, наблюдал за ними. Слушал внимательно, как они между собой. Присматривался. Как разведчик, – Барганов хмыкнул. – И понял я, Ханкин, одну вещь. Я, может, и жив до сих пор только потому, что понял ее. Знаешь, какую? – Андрей замер, с ожиданием глядя на Ханкина, но ответа не услышал. – Ладно. Я тебе скажу. Может, пригодится на будущее. Есть, Ханкин, места, где правда не в ходу. Где всем на нее наплевать. Там, Ханкин, все и всё друг о друге знают. И все они – эти люди – между собой повязаны и этой правдой друг от друга защищены. А если кто со стороны приходит, ему тоже от правды никакой, мать ее, пользы! Потому что маленьких тайн никто из этих, повязанных и защищенных, не боится. А большие тайны… Их, Валька, лучше не трогать. К ним вообще лучше не подходить. Потому что они такие огромные, такие! Что если сдвинуть с места – покатятся, раздавят в лепешку. И первого – тебя!

Валька устал. В голове шумело, в глаза будто залили мутный клейстер. Поучающий тон и разжиженные водкой интонации Барганова вызывали у него тоску и раздражение. Ханкину хотелось двух взаимоисключающих вещей: и чтоб Барганов заткнулся, и чтоб рассказал наконец, что с ним случилось. Потому что такого Барганова Валька еще не видел: одновременно злого и растерянного, самоуверенного и испуганного. Раненого.

Из разрозненного рассказа Андрея (тот путался во времени, перескакивал с Таньки на Каплю, с Танькиного отца Владимира Ивановича на девочку со странным именем Фло и обратно) Валька позже сложил в голове относительно связную картину.

Выходило так, что с Танькой он встречался примерно год. А потом она, похоже, встретила кого-то еще и решила с Баргановым завязать. Сам Андрей в разрыве винил Танькиного отца («Деньги к деньгам, Ханкин! Деньги к деньгам! Нахера ему нищий зять?») и ее подругу Ирочку, которая про Андрея говорила одни только гадости («Я эту крысу писклявую всегда ненавидел»).

Заодно Владимир Иванович заставил Андрея уйти из института: якобы Танька не хотела там видеть бывшего жениха. Рядом с общагой его заловили два мордоворота, затащили в черную машину, а там заботливый папаша, улыбаясь, как гиена, попросил Барганова уйти в академ. Как минимум на год, пока Танька не успокоится, а лучше – до получения ею диплома. Для большей убедительности Переверзев объяснил: в его силах сделать так, чтоб Барганов вообще нигде и никогда больше не учился. И что пока его просят по-хорошему. После чего мордовороты выкинули Андрея из машины и слегка попинали на прощание ногами, не трогая лицо.

– Я тогда приходил к тебе, Ханкин, – жалобно сказал Андрей, и Вальке на секунду показалось, что сейчас начнется худшее – пьяные слезы. Но Барганов сразу сменил тон и глумливо проблеял: – «А Валечки нет, он теперь тут не живет, так что ты, Андрюша, как-нибудь потом заходи». Это мамочка твоя меня так встретила, даже в дом не позвала. Ну и ладно. Я не обидчивый. Вот, видишь, сижу тут с тобой. Опять, как в годы золотые. – Барганов коротко хохотнул. – А где ты был-то, а, Ханкин? Женился, что ли? А теперь чего – развелся? Ну и правильно. Бабам верить нельзя. Ни большим, ни маленьким. Все они суки. Продадут ни за грош. А за двадцать штук – точно продадут!

– Андрюх, может, спать? – Валька убрал под стол пустую бутылку – к счастью, последнюю.

– Нет! – Барганов снова стукнул об стол кулаком. – Я еще главного тебе не рассказал. Ты, Валька, знаешь, как это – когда никому не веришь? Когда ты типа одинокий волк. Потому что знаешь цену и себе, и всем остальным. А потом вдруг раз – чужая жизнь и чужой ребенок… И ты туда влезаешь, хотя вроде и не хочешь. И ты думаешь – а пусть! Пусть. Чтоб все как у людей. Чтоб ужины, завтраки, игрушки. Ты, Валька, знаешь, как у детей от волос пахнет? Ведь слов же нет таких, чтоб этот запах назвать. Не придумали люди. Девочка эта… Сказала, что скучать будет. Значит – знала? Что в последний раз? Валь, меня двое суток не было. Всего два дня!

Валька опустил голову. Смотреть сейчас на Барганова было невозможно, нельзя, как на голого избитого человека; и до конца баргановской исповеди он сидел молча, смотрел в стол и до крови расковырял вчерашний порез на указательном пальце.

– Пришел я. Ближе к вечеру. По дороге купил зефир. Девочка… Фло любила. Билеты в кино перед дверью достал, чтоб сразу ей отдать. Чтобы сюрприз. Открываю. И сразу понимаю, что… Запах в доме другой. По́том воняет, носками грязными. И духами, тяжелыми такими. Мне такой запах всегда дешевым казался. Валь, там квартирка-то – с гулькин нос. Но из коридора видно только проход на кухню и дверь в большую комнату. И слышу – из детской голоса. Я испугался, Валь. Подумал: может, «Скорая»? Может, с девочкой что? Сумку в прихожей бросил, в детскую вбежал, а там – трое. Два мужика и баба. Они на меня вылупились. Вы кто, говорят, и что вам надо? А я им – а вы кто? Я тут живу, вот ключ. А вы что тут делаете? А они смотрят на меня как на идиота. Тут меня как кирпичом по голове шваркнуло. Понимаешь, они вели себя… Как хозяева. Тут я наконец – по сторонам. И понимаю: мебель на своих местах, а все остальное… Шкаф открыт, детских вещей нет. Только одна шапочка валяется. Такая, с ушками кошачьими. Она мала уже была. Я сам покупал. Когда Фло шесть было. Или семь. Она выросла сильно. – Андрей с таким усилием втянул в себя воздух, будто в последний раз. – Потом в большую комнату пошел. Эти трое молчат. У меня, наверное, такой вид был. Что я не в себе. А я, Валь, как во сне. Я же не спал почти два дня. И понимать уже начал, но ни сказать, ни сделать ничего не могу. Смотрю только. В большой комнате и на кухне – беспорядок. Как после грабежа. Каплиной одежды в шкафу нет, кровать разобрана, как будто она только что встала. Тут я кричать начал. Не очень хорошо помню, что. Но вроде «куда вы их дели, что вы с ними сделали». И тогда один из мужиков ко мне подошел, взял за плечи, встряхнул. Сильно. У меня чуть башка не оторвалась. И говорит: ты давай не ори тут. Может, ты раньше тут и жил, раз у тебя ключ есть, а сейчас квартира продана. Серега, говорит, покажи ему документы. Тот мне документы в лицо тычет, но мне уже и не надо было. Я сразу поверил, сразу! Не знаю, почему. И тут опять меня шибануло: а мои-то вещи? Ну, шмотки – это ладно. Их немного было, хотя тоже нелишние. Но машинка! А главное – деньги. Я снова в детскую. Женщина на дороге стояла, я ее задел, она в стену впечаталась. Но мне пофиг было. Я в шкаф. А там – ничего. Только шапочка эта, с ушками… – Андрей схватился за голову, зажал между пальцами волосы и застонал.

Вальке снова, уже не в первый раз, показалось, что Андрей, все время говорящий про деньги, больше всего жалеет не о них. Что сильнее всего по нему ударила потеря Фло, которая даже дочерью ему не была. Валька внутренне усмехнулся – с горечью и злорадством. Вот так-то, Барганов. Правда жизни – она такая. Несмотря на.

– Я ведь с самого начала видел, что пусто на полках. И все равно руками шарю, чуть весь туда не залез. А эти орать начали. Баба – что я ее чуть не убил. Мужик – что нечего мне по чужим шкафам лазить, что прежние хозяева все свое вывезли. А что осталось, то им по закону принадлежит. И хватать меня руками начал, пытается из квартиры вытащить. А третий, который Серега, молчит, улыбается только. И с такой ехидцей на меня смотрит, как будто все про меня знает. И про деньги, и про девочку. А потом яблоко с тумбочки взял. Красное такое там лежало. Потер об штаны и откусил. С хрустом.

«Какую ерунду человек запоминает. – У Вальки внутри, где-то под сердцем, больно дернулось. – У него жизнь рушится, а он – яблоки, шапочки…» Сам он который год не мог соскрести с памяти розовый мячик, об который споткнулся, унося свои вещи из Катиной квартиры. Даже глаза закрывать не нужно, помнится, как вчера: Катины коричневые ботинки, Ташины синие сапожки и мячик этот, поросячьего цвета.

– Машинки швейной, кстати, тоже не было. То ли Капля забрала, то ли эти трое успели вывезти. Но скорее всего Капля, – Барганов смотрел в стол и водил пальцем по ребристому телу рюмки. – А шмотки свои я нашел, в коробке лежали в углу. Эти трое поначалу отдавать не хотели, но поняли, что размерчик им не подходит. Серега меня уже на улице догнал и забрал ключи. Я, говорит, сочувствую тебе, парень. Похоже, кинули тебя. Но ты ж понимаешь – бессмысленно ее искать. Раз так свалила, значит, не хочет. А я ему – понимаю. Еще как понимаю. А он говорит: а что, у тебя, может, и деньги пропали? Я молчу. И он молчит. А потом тихонько так: ты, может, к ментам собираешься? Так я тебе сразу скажу – бесполезно. Документы у нас в порядке. В акте так и написано: все, что в квартире находится, – теперь наше. Так что скажи спасибо, что портки твои тебе отдали. Ну, бывай. И руку мне пожал. Руку пожал! – Андрей засмеялся механическим смехом.

За последние полчаса из Барганова вместе со словами вышли пьяная сбивчивость и невнятность. Только взгляд по-прежнему плыл, шатался. Он вдруг встал, держась за край стола, и на секунду увиделся Вальке очень высоким, под потолок.

Заснул Андрей почти мгновенно, успев пробормотать из-под волос, почти закрывавших лицо:

– Они еще тапочки не забрали. Я же совсем недавно покупал, она еще не должна была вырасти…

Барганов пробыл у него чуть больше суток. Он, кажется, вообще не вставал с матраса, и Ханкиным приходилось перешагивать через застывшее, на вид совсем неживое тело, перегородившее кухню.

Утром, когда мать и братья ушли, Барганов разбудил Вальку тычком в плечо:

– Ну ты дрыхнешь. Три раза тебя позвал, а ты как медведь в берлоге. – Андрей был полностью одет, на подбородке виднелся свежий порез. – Я ухожу. Извинись за меня перед матерью.

– Андрюх, да ты чего? – Валька просыпался трудно и по частям: ноги, глаза, язык. Мозг сопротивлялся наступившему дню дольше всех, и спросонья Валька никак не мог сообразить, за что должен извиняться и чего вообще Барганов от него хочет.

– Я постараюсь больше вас не беспокоить. У меня только просьба к тебе. Я хотел ненадолго оставить сумку с барахлом и денег взять в долг. Верну. Не знаю, как скоро, но точно верну.

– Да конечно! – Валька вскочил, заметался по комнате в поисках барсетки. – Вот. Хватит?

– Да, вполне. И вот еще. – Барганов протянул Вальке небольшой бумажный прямоугольник и криво усмехнулся. – Билеты на вчера были. Извини, не сообразил пацанам отдать. А там, на обороте, мой сотовый записан. Звони, если что. Все, пошел я.

– Андрюх, – Валька решился окликнуть Барганова, когда тот уже стоял на пороге. – А ты этой… Капле звонил? Ты вроде говорил, что у нее тоже сотовый есть.

– Звонил. Телефон абонента выключен. – Андрей не развернулся. Говорил он громко, словно пытался до кого-то докричаться через темное отверстие дверного глазка. – Проехали, Валь. Выживу.

Сумку с одеждой Барганов забрал через пару недель. Вальки в тот день не было дома: ездил по делам и вернулся только часам к десяти. Из комнаты, где жила мать с братьями, выскочил Димка, средний.

– Барганов твой приходил! – выкрикнул он и полез в пакет с продуктами, который Валька поставил в углу. – Принес нам с Сашкой по киндеру и сумку забрал! Ух ты! Гамбургеры! Можно?

– Можно, можно, тащи на кухню. – Валька мыл руки, переодевался, выкладывал из пакета пирожки и бургеры и все пытался понять причину своей досады. Хотел ли он увидеть Барганова? Нет. Хотел с ним поговорить? Да ни хрена. Если б хотел, давно бы сам позвонил. А номер своего сотового он Андрею не дал. Выходит, это было тупое, дурацкое, бабское любопытство. Типа, а как он там? Сумел выкрутиться? Сумел, конечно. Такие, как Барганов, не тонут.

Еще через пару месяцев мать достала из почтового ящика конверт – длинный, белый, с многобуквенной типографской надписью. Что-то про «инвест» или «финанс». Солидная контора, похоже. На лицевой стороне кучеряво выведено: «Валентину Ханкину». Мать занервничала «от кого» да «почему», но Валька сразу подумал о Барганове.

В конверте лежали деньги: полностью вся сумма и еще несколько купюр. «Это проценты, что ли?» – подумал Валька и оскорбился.

С тех пор, уже полтора года, он о Барганове ничего не слышал. Номер его сотового хранился в памяти Валькиной «Нокии», как лежат в шкафу нелюбимые вещи: купленные по недомыслию и надеванные лишь однажды. На помойку их не выбрасывают только из бережливости и вечного подспудного ожидания черных дней…

– Я тоже не видел пьяного Барганова. Не пил он. – Бывшие однокурсники, все как один, посмотрели на Вальку с удивлением. Барганов как тема разговора, видимо, давно исчерпал себя.

– Валечка, а тебе в какую сторону? – Юлька смотрела на Ханкина с таким открытым призывом и обещанием всего и сразу, что ему стало противно. Сунув Аське заранее оговоренную сумму, он вышел из-за стола.

– Валь, ну куда ты? – Юлька надула губы. – Мы уже расходимся, что ли?

Подошел официант, Аська расплатилась и уже на пороге между делом спросила, обращаясь вроде бы ко всем сразу:

– А помните, у нас училась Катя? Ушла еще в середине первого курса. У нее вроде с Баргановым любовь была, да? Гладилина или как ее?

– Глажина, – пискнула Аня. – В академ ушла, кажется, а потом совсем…

– Была да сплыла, – злобно буркнул Валька и, наспех попрощавшись, пошел в сторону метро. «Зря пошел, зря пошел, зря пошел», – идти под самообвиняющий ритм было легко и даже весело. Шаги, почти неслышные, ощущаемые скорее кожей, чем слухом, сбили его, и он хотел было гаркнуть, чтоб его оставили в покое. Но это была Аня.

Оказалось, что живут они на одной ветке и даже на соседних станциях. И как-то само собой получилось, что Валька решил ее проводить. Темы для разговора находились ненатужно: им обоим понравились «300 спартанцев» и не понравился «Груз 200». «Я даже не могу представить, что в жизни могут быть такие люди, как у Балабанова в кино!» – с ужасом говорила Аня, и Валька поддакивал, хотя был уверен: в жизни бывает и хуже. «А «Вавилон» ты смотрел? – спрашивала Аня, заглядывая ему в лицо. – Посмотри обязательно! Это потрясающий фильм! О том, что все и всё в этом мире связаны, что на твою жизнь может повлиять любой человек на земле!» Она морщила высокий лоб, короткие темные волосы отливали янтарем в свете фонарей. Это было приятно, грело душу – как запах сирени, теплый июньский ветер и проходящие мимо люди, в основном обнимающиеся пары.

На прощанье она дала ему свою визитку. Анна Скрипник, менеджер чего-то там. Чего – ему было неважно, главное, чтоб был телефон, и не только рабочий, но и сотовый. Она чуть было не испортила все, попросив при случае передать привет Барганову. Но позже, двигаясь в сторону дома (к метро возвращаться не хотелось, а идти тут – всего каких-нибудь полчаса), он думал: ну и что? Ну, попросила. Это все ерунда, память о прошлом. Никакого привета он передавать, конечно, не будет. Он сам позвонит этой Ане. А когда она ответит синичкиным голоском, пригласит куда-нибудь – в ресторан или в кино, раз она его так любит. И у него наконец наладится эта гребаная личная жизнь, о которой без конца твердит мать.

И с баблом тоже все будет тип-топ. Он уже давно, еще во времена Кати и Таши, нашел точки для реализации своей продукции в Москве. В Туле в своих квартирах за швейными машинками сидели три тетки – нежадные и аккуратные, которые выдавали не только фирменные меховые куртки, но и разноцветные юбки из марлевки и простенькие блузоны. Среди Валькиных знакомых были те, кто готов вложиться в расширение его бизнеса. Как раз на днях Валька встречался с одним из них – Рустамом. Наливая Вальке коньяк, Рустам говорил энергично и яростно:

– Валя, ты мужик! Ты нормальный мужик! И товар у тебя нормальный! Но бабы нынче капризные, как мимозы, Валя! Они хотят, чтоб не как у всех! Они больше не хотят паленый «Шанэль»! Они эсклюзив хотят, эсклюзив! – Первый звук слова «эксклюзив» Рустам произносил странно, получался «исклюзив», но Вальку это не удивляло, не смешило, а почему-то вселяло уверенность, что все у них с Рустамом получится. – Валя, дашь мне исклюзив – будем бабки мешками носить!

«Эксклюзив, говоришь? Будет тебе эксклюзив», – бормотал Ханкин, до липкого сока растирал в пальцах атласные лепестки сирени и улыбался.

V

Андрей

Владислав Барганов был мелковат. От малорослой матери и невысокого (да еще и обрубленного войной) отца вряд ли мог родиться гренадер, но Владику не повезло дважды. У миловидного, послушного, не лишенного способностей мальчика и натура оказалась неглубокой – вроде оцинкованного корыта, в котором он мылся вплоть до переезда в университетское общежитие.

Там, на журфаке, он впервые заподозрил в себе многогранную ущербность, которая могла поставить под удар вымечтанное будущее. Его бойкое перо увязало в штампах и банальностях, а хорошая память не компенсировала леность ума. Он был недостаточно пылок и податлив, чтоб искренне верить в передовицы «Правды»; но ему недодали и артистизма, помогающего это скрывать. Он не чувствовал себя ни циником, способным идти по головам, ни подвижником, готовым на лишения ради благородной цели.

Полной мерой ему отсыпали только одного: обидчивости. Он обижался на преподавателей за то, что замечали его ошибки. На девушек, не желающих принимать его ухаживания. На однокурсников: богатых – за богатство, бедных – за нарочитое равнодушие к материальному; на талантливых – за незаслуженную легкость их дарования, на бездарных – за железные задницы и упорство. Но нестерпимей всего жгла обида на родителей, в том числе на отца, которого он почти не помнил.

Николай Барганов умер, когда сыну не исполнилось и шести: простудился, проведя беспамятную ночь в подъезде. Вернувшись с фронта без правой ступни, он почти сразу женился на тихой девушке младше его на двенадцать лет, сделал ребенка и сбежал в алкогольный туман – от детского крика, от боли, от звучащих в ушах взрывов.

Ранним февральским утром мать, отработавшая ночную смену, заволокла в дом худое закоченевшее тело, снова вышла и внесла костыли. Они еще долго стояли в углу – даже после того, как на городском кладбище появилась свежая могила с именем отца на табличке.

Маленький Владик никак не мог связать в голове этот холм из комкастой земли с мужчиной, пахнущим потом и табаком, почти не выходившим из дома и любившим напевать: «У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна…» Он спрашивал мать, когда вернется папа, та отмалчивалась и в конце концов продала костыли на барахолке.

Замуж она больше не вышла. Они так и жили вдвоем на втором этаже барака, в странной, полуторакомнатной квартире: кухня с выгороженным в углу тесным санузлом, двенадцатиметровка с косоватыми окнами и что-то вроде кладовки два на два метра. И именно отсюда Владик отбыл на учебу в Москву, с фибровым чемоданом и в новом костюме, перешитом под его рост местной портнихой. Мать плакала, стряхивая с лацканов невидимые пылинки, лепетала жалобно и одновременно гордо: «Владичек! Сыночек! Папа вот… не дожил… Ты там давай, учись, а про меня не думай!»

Он и сам гордился. Вырвался! Смог! Вместе с десятком книг, нижним бельем и курткой-бобочкой в чемодане лежала картонная папка с вырезками из местной газеты, из «Пионерской» и даже «Комсомольской правды». «Владислав Барганов» – каждая заметка была подписана его именем. Ему нравилось, как это выглядит и как звучит; он был уверен: это только начало. Его ждали в редакциях центральных газет и на радио, с его внешностью и на телевидение можно. Рост небольшой, да, но все остальное! Плечи, шея, прямой нос, твердый взгляд, волна волос надо лбом. Как ни постриги – лежат, не шелохнутся! А голос? А дикция? Тридцать три корабля, на дворе трава, Архип с Осипом и бык-тупогуб.

Дикция-фикция… Связи – вот что было нужно. Папы-академики и мамы-актрисы, дяди в горкоме и дедушки в ЦК. Родственники, друзья родственников, знакомые друзей – бульдозеры и катки, способные не только проложить дорогу, но и соломки на нее натрясти.

Наплевательское отношение родителей к его будущему открылось Владику со всей ошеломительной ясностью. Мать, прожившая с рождения в замшелом городишке, от которого до Москвы рукой подать, могла бы давно переехать в столицу, найти денежную работу – хотя бы в метро. И дать ему совсем другие возможности! Он бы учился в московской школе, ходил бы в театр и на вечера в Политех, читал «Юность» и «Новый мир». Он бы дружил со всеми этими чистенькими мальчиками и девочками. Они приглашали бы его в гости, в квартиры, где по углам, словно крыса, шныряет эхо – такие длинные там коридоры и высоченные потолки.

Но ладно мать. Отец вообще не нашел ничего лучшего, чем умереть – бесславно, бессмысленно, не оставив сыну ничего, кроме фамилии, пусть и звучной.

Владик шарил мысленным взором по сторонам: как и чем компенсировать нанесенный ущерб? Он придирчиво выбирал, с кем сесть на лекции и с кем распить бутылку вина. Он улыбался и заискивал, делился конспектами, носил в портфеле карамель для девушек и пачку сигарет для парней, хотя сам курить всерьез так и не начал.

Это работало. К середине учебы Владик нахватался московских словечек, мог со знанием дела обсуждать модные спектакли и популярные романы. Он научился одеваться, купил болоньевый плащ, пару нейлоновых рубашек и чувствовал себя Жаном Маре, не меньше. Все эти годы, месяц за месяцем, мать присылала деньги, и Владик тратил их легко и с удовольствием. К выпускному курсу он крепко (как ему казалось) подружился с тем, кто представлялся ему самым ценным ресурсом из всех возможных; эдаким тягачом, который и сам попрет к успеху, и Барганова потащит.

Тягач звался Сергеем. Его простая русская фамилия не звучала в телевизионных новостях, не значилась на книжных обложках или театральных программках. Но Владик знал: отчим его приятеля – большой, очень большой человек. «Мой родной папаша сгинул давно, – говорил Сергей, стряхивая с цветастого галстука крошки слоеного пирожка с мясом. – Мать второй раз замуж вышла. Я бы тебе сказал фамилию своего нового папахена, но дал маман слово: не упоминать ее всуе». Сергей засмеялся, подозвал жестом официанта: пора было уходить. Через десять минут сеанс – новый фильм, «Доживем до понедельника». Все уже, наверное, собрались, но и они не опоздают: от «Праги» до «Художественного» – пара шагов.

Фильм Владику не понравился. Он был одновременно и слишком жизненным, и лживым. Счастье – это когда тебя понимают? Не смешите. А вот актриса, исполняющая главную роль, на Барганова впечатление произвела. Строгая, но нежная. Глаза с поволокой, будто немного сонные. И невысокая. Он давно обхаживал однокурсницу похожего типажа. Пока получалось не очень: Лёля с удовольствием с ним разговаривала, не отсаживалась в буфете, но к намекам сходить куда-нибудь вдвоем относилась с притворным непониманием. В кино? Да, конечно, мы уже на всех билеты купили! В ресторан? Нет, извини, я с мамой обещала по магазинам пройтись. Погулять? В такую погоду? Тебе бы все шутить, Славочка! Она смеялась, щурила темные глаза в густо накрашенных ресницах и дружески хлопала его по плечу.

«Ничего, – Барганов кивал и улыбался одними губами, – ты еще прибежишь ко мне. И будешь радоваться, что я на тебя внимание обратил».

Все рухнуло одним весенним вечером. Кино, вино, пьяный кураж, драка с такой же загулявшей шальной компанией, Сергей, рванувший в кусты с шипением: «Барганов, не сдашь меня – помогу!» Бумага из милиции, комсомольское собрание, вызов в деканат. Про друга Барганов молчал – не столько из благородства, сколько из опасения «как бы хуже не вышло».

Можно сказать, обошлось. Ни из комсомола, ни из университета не исключили: то ли «папахен» Серегин постарался, то ли на факультете решили не поднимать шума. Скорее всего, первое. Но сам бывший друг пропал почти на два месяца: говорили, что чем-то серьезно заболел. Его не было ни на госах, ни на защите; у него дома либо совсем не брали трубку, либо женщина с неприступным голосом сухо отвечала: «Сережи нет. И не звоните сюда больше».

А в середине лета Владислав Барганов с фибровым чемоданом, в котором лежали трусы, майки, болоньевый плащ и почти не потолстевшая папка с газетными вырезками, сошел на перрон небольшого вокзала. Районный центр, куда его распределили, располагался на карте севернее Москвы, но южнее Ленинграда; славился в области резными наличниками, настойками на лесных ягодах и… Да и все, собственно.

Вопреки собственным ожиданиям, Владик испытал облегчение, снова оказавшись в уютном и приятно-душноватом мире маленького городка. Можно было расслабиться. Не выбирать слов, не оригинальничать, не составлять в уме сложные предложения с придаточными, чтоб впечатлить очередную Лёлю.

Можно было – да хоть каждый день! – выбрать в продмаге бутылочку чего-нибудь попроще (или, наоборот, подороже, когда приходил перевод от матери), прикупить немудреной закуски (морскую капусту в банке, например), взять в булочной четвертинку черного и пряников. Пройтись по главной улице, приподнимая шляпу, если встречаешься со знакомыми; открыть высокую дверь подъезда, преодолев незлое сопротивление пружин. Однушка в полукаменном, еще купеческом доме досталась Барганову от прежнего корреспондента, умершего от цирроза, вместе с должностью и нероскошной, но вполне годной мебелью.

Окно кухни выходило во двор, где росли пара рябин, пять берез и большой корявый дуб. Наблюдать за ним, попивая из купленного в универмаге хрустального стакана вино или водочку, было не просто приятно: Владик, дважды проштудировавший эпопею Толстого, находил в этом процессе глубинный духовный смысл.

В редакции отношения сложились неплохо, коллеги ценили Барганова за диплом и вежливость. Мастерство не пропьешь (пусть даже употребляешь ежедневно), а как нужно писать, советские журналисты узнавали с первых шагов в профессии. «Правда» – она и есть «Правда», хоть «Пионерская», хоть «Комсомольская», хоть «Севера» и чего угодно еще. Владик мог за час-полтора сварганить статью на любую тему: о новом стадионе, о победителях социалистического соревнования, о родившейся в местном роддоме двойне. «Мать близнецов – ударница производства, отец – член партии, секретарь профсоюзной организации. Такие родители, без сомнения, сумеют воспитать достойных граждан нашей великой социалистической родины. Пожелаем же счастья Ивану и Марье – новорожденным борцам за светлое будущее человечества!» Все положенные знаки препинания – в нужных местах, как и сакральные формулировки из партийных методичек. Что еще нужно, чтоб двигаться по служебной лестнице?

Владислав Барганов все распланировал на пятьдесят лет вперед. Корр, спецкорр, главред в районной газете, замглавного и главный в областной. Может, он напишет книгу. Или даже не одну. Почему нет? Художественные мемуары. «Мои университеты» или что-то вроде. Как талантливый парень из простой семьи, рано потерявший отца, все преодолел, стал моральным авторитетом и примером для подражания. Его наверняка позовут в Союз писателей и, возможно, чем-нибудь наградят, и он поедет в Москву за премией. Да. Если туда и ехать – то только за чем-нибудь громадным…

«Нет там ничего хорошего, в этой их Москве. – Владислав Николаевич Барганов отвел взгляд от пустой рюмки и посмотрел на сына. – Бледный вон, хоть и лето. Лицо серое, морщины уже. Я в его возрасте таким не был. И не пьет. Кто не пьет на поминках? Набрался там, в этой своей Москве. Все они там… Нечего там приличному человеку делать. Хорошо, что я уехал. Всего два раза был после… Два? Да, два».

В первый раз через столицу он ездил хоронить мать. Она сына не донимала, ничего не требовала, не сообщала ни о каких болезнях. Просто однажды рано утром в дверь его однушки позвонил почтальон. Барганов пришел с телеграммой на работу, написал заявление; его, конечно, отпустили и даже выписали матпомощь. А как иначе? Мать же.

Добрался вроде быстро, но подруги матери уже все организовали, а заодно успели похозяйничать в квартире. Хлам, на который они позарились, Владика не интересовал. Он, может быть, и забрал бы набор столовых приборов из мельхиора, но в серванте его не оказалось: сперли, скорей всего. Зато он знал, где искать главное: в углу, под половицей. Стопочка пятерок и червонцев была не очень толстой, но приятной. Пару купюр пришлось отдать самой противной из старух, которая долго зудела про траты на гроб и поминки. Остальное уютно лежало во внутреннем кармане пиджака, пока он с понурым видом стоял на кладбище, и благополучно доехало с Владиком на электричке до Москвы, а после – в метро до ГУМа, где он удачно отоварился югославским костюмом и чехословацкими ботинками. Стопочки хватило еще и на новый диван, и, полеживая на нем вечерами, Барганов без труда забыл брезгливые взгляды и шипение, в котором можно было различить слова «бессовестный, забросил, скотина, всю жизнь отдала».

Костюм из светло-серой шерсти в тонкую полоску он носил долго, очень долго. В нем же забирал из роддома жену с сыном. Если бы не тот костюм, он, может, вообще бы не женился. Еще в магазине, крутясь перед зеркалом, Владик понял, что придется искать мастера, причем толкового. Пиджак хорошо сидел на плечах, но рукава свисали как у Пьеро; брюки оказались не только ожидаемо длинны, но и широки в талии.

Высокая и тощая, как швабра, продавщица, заглянувшая без предупреждения в примерочную кабинку, сказала со скрытой издевкой: «Что, великоват? Ну, извините, мужчина, это самый маленький рост в этой модели! Может, что-нибудь подешевле посмотрите? Не так жалко будет, если испортят, когда будут перешивать».

Барганов долго отслюнявливал купюры и подчеркнуто внимательно пересчитывал сдачу. Напоследок подошел к швабре, посмотрел на нее снизу вверх и плотоядно улыбнулся: «Вам бы, девушка, поучиться внимательности и вежливости к покупателям. Я бы попросил у вас жалобную книгу, но некогда мне. Дела».

В ателье, куда Владик пришел по возвращении домой, он потребовал лучшего мастера. Слышите? Самого лучшего! Вещь дорогая, я не потерплю никакой небрежности. Слышите? Не потерплю!

К нему вышла девушка, назвалась Ольгой. Это имя, темные до неразличимости зрачка глаза, косы, уложенные короной, а главное – почтительная робость, с которой она прикасалась к его рукам, плечам, бедрам, заставили его попятиться и присесть на колченогий табурет, сложив руки на коленях. Когда будет готово? Зайдите через неделю. Нет, подождите! Вам, наверное, надо побыстрее? Я постараюсь управиться дня за три.

«Хорошо тогда справилась, Олюшка моя. – Барганов влил в себя еще одну рюмку, всхлипнул, мазнул рукавом под носом. – Как я теперь без нее? На одну пенсию теперь придется. Не разгуляешься! А этот… молчит как сыч! – Он бросил взгляд на сына, который так и сидел перед нетронутой рюмкой. – Одет хорошо, катается там, в своей Москве, как сыр в масле. Я бы тоже мог… Мог. Но не захотел! Если бы я тогда захотел – да я бы сейчас!..»

О последнем визите в столицу Барганов никогда никому не рассказывал в подробностях. Сын уже учился в области; жена счастливо вздохнула, узнав, что налаженной жизни ничего не угрожает.

Дело было в девяностых, обломанная со всех краев страна привыкала к новым границам, наощупь определяла рамки дозволенного и выходила за них везде, где только возможно. Никому ни до кого не было особого дела, и поездка Барганова в Москву прошла почти не замеченной его знакомыми. Немногие коллеги, которым он успел раззвонить о предложении работать на центральном телевидении, удовлетворились кратким объяснением: ему, серьезному журналисту, не пристало читать дурацкие тексты, написанные тупыми редакторшами. Не его уровень.

А позвал его тот самый Сергей. Может, чувствовал вину? Вспомнил ведь, нашел Владика, позвонил в редакцию, выведал домашний телефон. Велел приехать в Москву: «Времена изменились, Барганов. Создаем новый канал, ищем талантливых людей. Я помню, голос у тебя телевизионный и внешность вполне. Приезжай, попробуешься».

В трубке шумела, многоголосо бормотала далекая Москва, когда-то приласкавшая Владика холеной рукой, а потом сунувшая ему под нос фигу. И он вдруг поверил, что их роман еще возможен. Да, ему уже за сорок, и хорошо за сорок. Но разве это проблема? Говорят, на Западе вообще не берут в телеведущие молодых сопляков, а только солидных, вызывающих доверие, желательно седовласых. В баргановской темно-русой шевелюре седины не было и в помине, так что он даже задумался на минуту: не сходить ли в парикмахерскую? Пусть плеснут на виски благородного серебра, которое оттенит моложавость, подчеркнет значимость лица, его неслащавую красоту. Нет, не стоит. И так неплохо.

Фойе «Останкино» напоминало аквариум, перенаселенный и неухоженный. Люди шастали туда-сюда как тараканы; то и дело пробегали операторы с камерами; мелькали лица – знакомые, но не опознаваемые вне привычных декораций. Барганов чуть было не брякнул молодому мужчине в очках: «Добрый день!» Но вовремя себя остановил.

Высокая девица с треугольной задницей, туго обтянутой джинсами, вихлястым шагом прошествовала вдоль строя ожидающих, несколько раз выкрикнула: «Баранов!» Никто не отозвался. Тогда она выковыряла из кармана мятую бумажку, прочитала и снова заорала: «Барганов!» Его передернуло, но он сдержался, шагнул навстречу, улыбнулся и протянул паспорт.

Пока стояли у окошка, его толкнули и на минуту прижали к мягкому боку девицы, от которой пахло сладковатым табаком, закисшей опарой и чем-то приятно-химическим. Как ее там? Вроде Мариной назвалась. Когда его возьмут на работу, он таких марин будет употреблять трижды в день: на завтрак, обед и ужин.

Они ехали в лифте, потом бежали по длинному коридору из фильма «Чародеи». В холле, куда выходили высокие, даже на вид тяжелые двери, Марина его оставила: «Вас Владислав зовут? Подождите здесь, Владислав».

Минут через пять она снова вышла и ускакала вдаль по коридору, приглашающе махнув ему рукой. Они тут только бегом передвигаются, что ли? И вообще – что за бесцеремонность! Он же не с улицы пришел, его вызвали из другого города, его пригласили, и не какой-то там хрен, а ее начальник! Надо сказать этой козе, что Сергей – его давний друг. Фактически уже решено, что Барганов будет тут работать, так что пусть она ведет себя…

В большой комнате с зеркалами сидели и стояли люди, в основном мужчины. Молодые и средних лет, высокие и не очень, брюнеты, блондины и даже один лысый. Все в костюмах, все мнут в руках какие-то бумажки, периодически в них заглядывая. Несколько человек сидели в креслах с накидками на плечах; рядом крутились девицы (одна очень симпатичная, как раз в его вкусе) – мазали, пудрили, причесывали.

– Владислав, присядьте пока, вот вам текст, почитайте, вас позовут на грим, потом я отведу в студию, с телесуфлером работали? – Марина тараторила без остановки. Барганов кивнул, потом опомнился, отрицательно помотал головой. – Ну и ладно, это ничего, это несложно, текст посмотрите, лучше тогда выучить наизусть, время пока есть, думаю, не меньше часа, вон вас сколько! – Ее окликнула одна из гримерш, сказала что-то неразборчивое, обе засмеялись.

Барганов почувствовал себя оскорбленным: Марининой скороговоркой, ее смехом, бесстыдством, с которым она на глазах у всех присутствующих поправила лифчик. И главное – тем, что он оказался всего лишь одним из многих, что ему придется стоять в очереди, как за туалетной бумагой или колбасой.

Текст ему не понравился. Бесхарактерный какой-то. Немужской. Сразу видно, что писала соплюшка-редакторша. Неужели все будут читать одно и то же? Может, все же выступить со своим? Он по дороге накидал полстранички: о тяжелой жизни народа, о том, как пришедшие к власти преступники развалили великую страну, о твердой руке, необходимой для исправления ситуации.

– Хотите чаю или кофе? Есть минеральная вода, – снова Марина.

Он попросил чаю, хотя пить не хотелось, а наоборот. Нужно было потихоньку спросить у Марины про туалет, но за ней кто-то пришел, она выскочила за дверь, а Барганова пригласили на грим.

– У вас хорошие волосы, – щебетала пухленькая гримерша (не та, на которую он положил глаз), – а на лбу хохолок, но мы его залачим, не волнуйтесь. А теперь глазки закройте. Закройте-закройте, тут морщинки, я припудрю. И носик. Прожилочки тут красные, грима давайте побольше положим, вот так, хорошо, будете у меня красавчик!

«На что она намекает? – Барганов угрюмо смотрел в зеркало, в котором отражался мало похожий на него мужчина с заглаженным, каким-то пластиковым лицом. – Что я старый? Что я урод? Что много пью? Дура. На себя бы посмотрела».

– Ну вот, отлично. Личико ручками не трогайте. А вот галстучек у вас неудачный, рисунок слишком мелкий, стробить в кадре будет. Катя! – заорала она через голову Барганова зычным баритоном, как торговка на базаре. – У нас там галстуков приличных не завалялось нигде?

– Не надо. – Барганов, поморщившись, сдернул с себя шуршащую сальную накидку и начал выбираться из глубокого кресла, опираясь на подлокотники. – Я просто сниму его. Просто сниму!

В коридоре было пусто. Он тянул, выдергивал из-под слишком жесткого воротника скользкую ленту галстука, купленного перед поездкой в самом дорогом магазине города. Дура, дура! Ненавижу!

Направо или налево? В обе стороны тянулась серая кишка с икающими лампами дневного света на потолке. И спросить некого! Налево или направо? Да какая разница!

Он почти побежал, поджавшись, сведя бедра, будто это могло помочь. Живот распирало изнутри, ремень давил, и Барганов уже нащупывал пряжку, чтоб потом – сразу, быстро, одним движением…

Неприветливые, равнодушные двери были пронумерованы как палаты в больнице. Может, у них и сортир под каким-нибудь номером? Как он тогда узнает, куда зайти? Какого хрена он пил этот помоечный чай? Зачем почти насильно влил в себя на вокзале здоровенный стакан пахнущего картоном кофе? Взбодрился, кретин? Наконец-то! Открытая дверь, белая плитка внутри, ряд заляпанных заваркой раковин…

Он даже не закрыл дверь в кабинку и, только облегчившись, щелкнул шпингалетом. Издав удовлетворенный стон, поперхнулся слюной и смачно откашлялся. Эхо дробно раскатилось по кафельным стенам, заухало под потолком. Вот это акустика!

Покосившись на унитаз и отойдя чуть в сторону, Барганов выпрямился. «Здр-равствуйте!» Как звучит, а?! С годами его баритон приобрел глубину и бархатистый оттенок, обертона говорили о цельности характера и тонком понимании человеческой натуры.

«Здравствуйте, товарищи!» – он понизил голос, подпустил душевности и сдержанной суровости, снова прислушался, почти завороженный.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Женский голос за дверью кабинки звучал молодо, звонко и почти серьезно, но на последнем слоге девушка все же расхохоталась.

Он отшатнулся, врезался ногами в унитаз; пытаясь удержаться на ногах, взмахнул руками. По белому холодному кубу туалета с серебряным звоном металось смешливое эхо, заглушая дребезжание стенок кабинки и хриплое дыхание Барганова.

Он провел в туалете минут десять, не меньше. Сначала сидел на крышке унитаза, то зажимая себе рот, то обхватывая жирными от грима руками голову. Потом распластался по двери, прислушиваясь к вязкой тишине. Заболели ноги: плоскостопие, когда-то избавившее его от армии, отомстило за новые неудобные ботинки. Изнутри барабанило острыми молоточками: грудь, живот, снова грудь, виски, затылок. Не посмотрел, не посмотрел на дверь, не посмотрел, что там написано. Не посмотрел!

Выходить? Или подождать еще? Кто даст гарантию, что он не столкнется нос к носу с еще одной молодой сукой? Она может высмеять его или того хуже – устроить скандал, обозвать извращенцем. Она может вызвать милицию, и его выведут с позором, у всех на виду!..

Но ему повезло.

«Повезло, да. – Владислав Барганов опрокинул очередную рюмку и икнул. – Остался бы в Москве – может, сдох бы уже. Могли даже застрелить, как этого… Как его там? На хрен все это. Я еще ничего, молодцом держусь. Бабу бы надо, конечно. Чтоб приготовила, постирала, то-се. Может, еще и женюсь. А почему нет? Пенсию платят, квартира есть. Андрюха вряд ли станет тут жить. Или?..»

– Ты бы хоть пятьдесят грамм за помин души принял, а? – Владислав Барганов посмотрел на сына с упреком. – На похороны опоздал. И даже помянуть не хочешь! Иэх, Андрюха! – Ему снова до слез стало жалко жену и себя. – Мама-то наша! Иэх, Андрюша!

– Она долго болела? – Андрей отодвинул рюмку. – Не буду я пить. Почему не написали, если болела?

– Она писа-ала! – Барганов-старший вдруг взвыл как избитый пес. – Писала! Напишет – и порвео-от, и вы-ыбросит! Что, говорит, я буду сыночка волновать? У него там, говорит, своя жизнь, зачем я ему буду голову забивать? Писала! А ты даже не позвонил ни разу, сын называется! А мы тут, может, уже померли давно!

– Не ори. – Андрей говорил негромко, но отец прекратил истерику, только всхлипнул напоследок. – И ты, кажется, вполне здоров. Вон, уже полбутылки влил в одну харю, а до этого наверняка на поминках принял.

– А тебе, значит, не нравится. Тебе, может, хочется, чтоб мы оба, в одночасье, да? А ты бы тогда квартирку продал и денежки прикарманил, да?

– Да иди ты. – Андрей встал. – Я переночую, а утром уеду, взял билет на проходящий. – Он задвинул стул, выровнял его, как всегда делала мать.

– Недолго болела. – Голос отца застал Андрея на пороге кухни. Судя по звукам за спиной, Барганов-старший налил себе и выпил. – Ослабела как-то, а потом в больницу забрали. И все. А за пару дней до того, как… Ну, в общем, сказала, где бумажка с адресом лежит. Говорит: отправь телеграмму потом. Пусть приедет. Я отправил.

Оборачиваться Андрей не стал. Постоял немного и вышел, прикрыв за собою дверь.

В его бывшей комнате мало что изменилось. Все та же кровать, шкаф и письменный стол на том же месте. Только теперь на нем не учебники, а швейная машинка. После его отъезда у матери наконец появилось постоянное место для шитья, а то вечно моталась со своими причиндалами по всей квартире: пока отец на работе – в зале, которая заодно была родительской спальней; вечерами – на кухне. А машинка все та же. И подушечка для иголок с вышитым цветком. И ножницы. Он взял их, щелкнул лезвиями. Острые.

Открыв гардероб, уткнулся взглядом в армейский китель. Пушечки на петлицах похожи на раскрытые ножницы. Странно, что раньше не замечал. Среди материнских вещей – плечики с его подростковой одеждой. Рубашка в мелкую красно-синюю клетку, коричневая ветровка, джинсы – то, что они тогда называли джинсами, штаны из серо-синей шершавой ткани, купленные в «Детском мире». Зачем она все это хранила? Надо было выбросить давно.

Вернулся к столу. Сел, открыл ящик. Пакетики, коробочки, сверточки. Нитки, пуговицы, ленты, кружева. Всегда была запасливая, всегда лежало «на всякий случай».

Журналы и каталоги. Новых мало, в основном те, что он помнил с детства: болгарские, польские, несколько немецких. Привозили знакомые, дарили, мать принимала с благодарностью и восторгом. «Смотри, Андрюша, какая красота! Ну вот же мелочь, ерундовина: рубашечка сине-белая, а пуговички красными нитками пришиты! И красиво, правда? Почему у нас так не шьют?» – Изумлялась, касалась сухих губ исколотыми пальцами, привычным жестом закладывала за ухо выбившуюся прядь. «А фестончики какие! А защипы! Надо мне такое тоже сделать, у меня как раз клиентка завтра будет, ей очень подойдет!»

У нее, конечно, был талант. Настоящий, большой. Андрей с детства смотрел, как мать работает, но только позже, когда начал шить сам, осознал, какой тонкий был у нее вкус. Приходили эти полудеревенские тетки, просили платья из телевизора – «как у Пьехи» или «как у Пугачевой». Она соглашалась, но пока снимала мерки, говорила негромко: «А давайте мы вот тут подрезик сделаем, а? Это подчеркнет талию. Давайте попробуем. А если не понравится, я бесплатно переделаю. Будет как у Пьехи, но еще лучше».

Он старался быть дома, когда эти женщины, не знающие себя, придавленные бытом, измученные смутным ощущением неправильности мироустройства, приходили в последний раз, за готовым заказом. Они стояли перед зеркалом (все шкафы в их квартире были с большими зеркалами) и не верили глазам.

Андрей сложил журналы обратно в ящик. Может, забрать парочку на память? Пока в съемную квартиру отвезти, а потом, если все пойдет так, как он задумал, появится и собственная. И там, возможно, Андрей даже почувствует себя дома.

Он еще раз осмотрелся. Да, мало что изменилось. Шторы новые. Дурацкие какие, с оборками. И запах другой. Пыль, что-то химическое и немного – лекарства. На столе в зале лежали документы; среди них наверняка было и свидетельство о смерти. Но он не хотел смотреть. Неважно, что там написано.

Он опоздал совсем ненадолго. Бежал с поезда, прямо у ворот кладбища наткнулся на похоронную процессию, но все были незнакомыми – и толпа в черном, и лицо на портрете. Чужая смерть. Боль, которую не почувствовать. Горе, которое не разделить.

Нужный участок он так и не нашел. Положил цветы на одну из свежих могил и поехал в родительскую квартиру.

– Ревизию проводишь? – Отец стоял в дверях, смотрел на Андрея с кривой ухмылкой. – Можешь забрать все, что хочешь. Да вообще все отсюда можешь забрать! – Барганов-старший взмахнул рукой, пошатнулся, ухватился за косяк.

– Что, место для новой жены хочешь освободить? Не рановато ли?

– Зачем ты так? Эх, Андрюха! – Отец зашел в комнату, с размаху плюхнулся на старую кушетку, застонавшую под его отяжелевшим задом. – Я ведь любил маму твою, знаешь как…

– Ты хоть передо мной тут безутешного вдовца не разыгрывай. Я знаю. И ты знаешь, что я знаю. – Андрей оскалился. – Вряд ли у тебя все та же, что была двадцать лет назад. Сколько их было за это время? Не отвечай. Не хочу я знать.

– А я могу ответить, за мной не заржавеет. Только ты мне сначала скажи. Ты вот тогда, перед училищем, мне угрожал. Что матери расскажешь, что в редакцию сообщишь о моем, так сказать, моральном облике. Я спросить тебя хочу: ты что, правда смог бы? Не, серьезно? Заложил бы родного отца?!

– Какая разница? Главное, что ты тогда поверил, что я могу. И испугался. Зассал, как тогда пацаны говорили. Чего, кстати? Я дурак малолетний был, но ты-то должен был понимать, что времена изменились. Что всем стало наплевать, кто, где, кого и в какие дыры… Девочка, правда, совсем молоденькая была. Совершеннолетняя хотя бы? – Андрей посмотрел в лицо отца, тот отвел взгляд. – Ладно. Живи как знаешь. А мне ничего не надо, только ножницы возьму на память. Я там на столе в зале оставил деньги на памятник. Надеюсь, не пропьешь. – Андрей вышел в коридор, вернулся с кожаной сумкой-планшетом, достал айфон. – Все, я лечь хочу. Завтра уйду рано, можешь не вставать и не провожать меня. И мне позвонить нужно, выйди. Вай-фая у тебя, конечно, нет?

– Сотовый? Есть! – Отец неуверенно поднялся. – А у тебя, что ли, батарейка разрядилась?

– Забудь. Все, я спать. Устал.

– Во сколько тебе вставать?

– В восемь. Ты вряд ли проснешься. Замок у вас прежний, защелкну. – Андрей поморщился, глядя на отца, стоящего на полдороге к двери. Вся комната провоняла перегаром и еще чем-то, неприятным и даже пугающим. У одной из его любовниц (давней, еще времен училища) была собака – старый кобель, почти слепой, с кривыми артритными лапами. От него пахло так же: гнилыми зубами, ссаньем, прелой шерстью. – Иди уже.

– Что, на кладбище так и не сходишь? На похороны опоздал, на поминках не был и на могилу не пойдешь? – Отец все еще стоял в дверях.

– А это что-то изменит? Если я схожу, она что – воскреснет?! – Клокочущий рык, вырвавшийся из глотки Андрея, заставил отца вздрогнуть. Закрывая дверь, он рыгнул и тихо выругался.

Расстилать постель Андрей не стал, раздеваться тоже. Поискал плед, но не нашел и укрыл ноги старым байковым халатом матери. Только сначала открыл окно: хотелось, чтоб из помещения выдуло, вытянуло смрад.

Отец еще ходил по квартире, шаркал тапками, звенел посудой. Но скоро все умолкло – и в квартире, и на улице, только вдалеке проехала машина, вбивая в тишину гвозди смутно знакомого ритма.

Падая в сон, Андрей остро, до жгучего пота пожалел о том, что не сообщил матери свой нынешний адрес. Почтальон не застал дома ни Вальку, ни его родных и просто сунул телеграмму в почтовый ящик. Ханкин мог вообще туда не заглянуть. Мог не найти телефон Андрея. Мог не дозвониться. Смерть затерялась бы в ворохе бесплатных газет, объявлений о скидках на пластиковые окна и стоила бы не больше, чем весь этот бумажный мусор. А Андрей жил бы дальше и ничего не знал…

Проснулся он оттого, что замерз. Халат лежал рядом; кажется, Андрей обнимал его во сне. В комнате по-прежнему пахло отцом. Ночью, ворочаясь, он ощутил взгляд и вроде заметил силуэт в дверях, но дремота надавила на веки, увела в темную глубину к безглазым и безъязыким теням.

Он умылся, с отвращением посмотрел на свое отражение в тусклом зеркале. Можно доспать в поезде. Если получится.

Отец ждал его у входной двери. Свежая рубашка, брюки с наглаженными стрелками. Он даже причесался и прополоскал рот какой-то гадостью, пахнущей как освежитель в ресторанном сортире.

– Андрюша, я тут собрал тебе… Возьми. Возьми! – Отец тыкал в грудь Андрея небольшим свертком.

– Не нужно. Не нужно мне ничего! – Он почти сорвался на крик и вспомнил, что забыл материны ножницы. В прихожую вернулся уже спокойным, взял из рук отца пакет, положил в сумку. – Отойди, мне пора.

– Ты там как вообще? Работаешь? Кем? Шьешь, как мама? – Отец заглядывал Андрею в лицо, обшаривал его глазами, словно искал что-то.

– Отойди.

– А телефон мне дашь? А адрес? Или на тот же слать, если что?.. Я же тоже уже, я тоже могу, как мама…

– Не нужен тебе ни телефон, ни адрес, – Андрей сдвинул отца в сторону, повернул разболтанный рычажок замка. – Такие, как ты, не умирают.

В автобусе было полно народа, и Андрей пожалел, что не взял такси. За мутным окном проплывал родной город, изменившийся, но по-прежнему блеклый, словно застиранный, с нечастыми заплатками вывесок и рекламных щитов.

Стоя в проходе стонущего тормозами автобуса, он привычным жестом повернул правую руку ладонью наружу и расслабил кисть. Но сегодня давняя забава – узнавать людей с помощью случайных прикосновений – не принесла радости. Лето выдалось прохладным; небо смотрело угрюмо, то и дело роняя из-под набрякших век скупые слезы, не приносящие облегчения. Дешевый деним, плащовка, еще плащовка, велюр, снова деним. Скучно. Один раз прошуршало, скользнуло по руке шелковое, струящееся, но он не успел обернуться. И все же к концу поездки Андрей взбодрился; толкающиеся, трущиеся об него люди зарядили его утренней злостью и готовностью дожить хотя бы до вечера.

Вдоль тротуара, ведущего к зданию вокзала, стояла череда торговцев. Сувениры, грибы в пакетах, одноразовые тарелки, в которых под пищевой пленкой прели картошка и малосольные огурцы. «Странно, что до сих пор не разогнали их. – Андрей открыл молнию на сумке. – Что там со временем? Вышел раньше, теперь, наверное, придется торчать на вокзале».

– Сынок, ягодок купишь в дорогу? Сынок! – Он не сразу сообразил, что невысокая пожилая женщина в бежевом плаще и черном берете обращается к нему. – Ягодки. Свежие, вчера собирала. – В ее словах не было ни мольбы, ни навязчивой настойчивости, только спокойное достоинство.

Андрей остановился, начал рыться в сумке: мелочь из кармана он потратил в автобусе, а портмоне утонуло где-то на дне, придавленное отцовским свертком.

– А что это? И сколько стоит?

– Так морошка же! Как раз сейчас самое время для нее. Полезная ягода, аскорбинки больше, чем в апельсинах. Двести рублей стакан. Возьмешь?

– Да, давайте. Сейчас только достану…

– А ты не местный, сынок? Наши-то все знают морошку. – Женщина вытянула откуда-то чистый пакет, поставила в него высокий пластиковый стакан, полный желто-оранжевых с алым румянцем ягод.

– Давно не был, забыл. – Андрей протянул пятисотрублевую купюру. – Извините, только так.

– Да ничего, я сейчас. А ягода полезная, от лихоманки помогает, ну, от лихорадки то есть. А бабушка моя не называла ее морошкой, а говорила «глажи».

– Как? Как вы сказали?

– Глажи. На вот, возьми! – Женщина протянула ему три мятые сторублевки.

– Знаете, не надо ничего. – Андрей положил пятьсот рублей на картонный ящик, где рядком стояли стаканы с морошкой. – Простите меня. Я пойду.

Метрах в десяти он зачем-то оглянулся. Женщина смотрела ему вслед, прижав к груди закатного цвета сверток.

На Петьку Калякина он наткнулся, едва войдя в здание вокзала. Время подсушило бывшего врага, словно все эти годы держало его в теплой духовке. Лицо, по-прежнему грубое, обрело тяжеловесную выразительность, как у древних идолов; фигура тоже подобралась, стала компактной и ладной, словно ее части наконец притерлись друг к другу. Калякин стал красивым мужиком. И был похож на отца. Дорогая куртка полувоенного образца только подчеркивала сходство.

– Барганов. – В низком голосе Калякина не слышалось вопроса, только легкое удивление.

– Калякин, – так же утвердительно произнес Андрей.

– Сто лет.

– Да.

– Какими судьбами? – Калякин посторонился, пропуская тетку с чемоданом на колесах. С глянцевого розового бока таращилась слюнявая бульдожья морда. – Торопишься?

– Поезд минут через сорок, так что…

– Может, постоим тогда? – Калякин неопределенно махнул рукой в сторону зала ожидания. – Я только водиле своему позвоню, чтоб подождал где-нибудь в сторонке.

Калякин взял в киоске кофе и пирожки, от протянутых Андреем денег отказался:

– Брось. Ты ж вроде в гостях. – Он откусил от пирожка и скривился, но продолжил жевать. Тяжелые челюсти двигались с механической неостановимостью. – Говно, конечно. Но жрать хочется, не успел позавтракать. А помнишь, продавали возле вокзала и у гастронома жареные пирожки? Длинные такие, похожие то ли на сосиски, то ли на здоровенные патроны. Я больше всего с ливером любил.

– И я. – Андрей глотнул кофе.

– Так ты чего тут? – Калякин потянулся за следующим пирожком.

– Мать… – Андрей запнулся.

– Болеет? А!.. Соболезную.

– Спасибо. – И калякинское сочувствие, и его благодарность мало что значили, но звучали странно уместно; привычные формулы, словно гири, падали на невидимые весы и приводили мир в относительное равновесие.

– А отец?

– Жив. Что ему сделается. А твои?

– У матери крыша поехала. Сначала заговариваться начала, потом стала тащить в дом что ни попадя. А как начала голая по району бегать, пришлось ее в пансионат пристроить. Лежит. Овощ уже почти. А отец… Ну, ты знаешь, – Калякин усмехнулся. – Год еще прожил после того, как мы тогда… поговорили.

Они помолчали.

– Извини. – Андрей допил кофе, сунул в стакан пирожок, смял в руке, швырнул жирный ком в высокую урну.

– И ты меня. – Калякин достал из кармана отглаженный платок, вытер губы и руки. – Может, выйдем, покурим?

«Поезд омер… бург осква … бывает на … ый путь». Каждый раз, слушая вокзальные объявления, Андрей начинал сомневаться, все ли у него в порядке со слухом.

– Мой, похоже. И я не курю. – Он улыбнулся. – Ладно, бывай, Петь. Ты в порядке вроде, судя по… Да по всему. Я рад.

– Слушай. – Калякин остановил его робким, каким-то детским жестом. – Я спросить хотел. Откуда ты тогда знал? Ну, про всех нас?

– А, это! – Андрей усмехнулся. – Да это просто. Я думал, вы еще тогда догадались. Они же все у моей матери шили что-нибудь – и твоя мать, и друзей твоих. – Калякин поморщился. – Квартирка у нас небольшая, все слышно. Это теперь психотерапевты есть, а тогда подругам на жизнь жаловались. И портнихам.

– А, ну да. Точно. – Калякин снова вытер руки скомканным платком. – Вот жизнь, да? Знаешь, Никонов и правда в дурку попал. А Серёню убили, зарезали прямо на улице. Говорили, что любовник. Ну, что он… Я как подумаю об этом, меня прям передергивает.

– Да? Ну ладно. Все, Петь, пойду я. Будь.

Его купе в последнем вагоне оказалось пустым. Он сел к окну. Напротив на парковке приземистый мужик грузил в багажник розовый чемодан: стоящая рядом женщина тискала небольшую пятнистую собаку.

Поезд тронулся. Радио всхлипывало слащавой попсой: что-то про пароль и любовь, которая спасет мир. На плечи навалилась откормленная усталость, заставила склонить голову и прикрыть глаза.

– Ваш билетик и паспорт, пожалуйста!

Чтобы достать документы, пришлось выковырять из сумки разлохмаченный сверток. Когда проводница, пообещав кофе («через полчасика, вы не волнуйтесь, я принесу, печенье, вафли, минеральная вода?»), наконец ушла, он поднялся и взял в руки «гостинчик». Так говорила мать, приезжая от родственников: «Андрюша, я тебе гостинчик привезла!»

Он уже почти вышел из купе с отцовским свертком в руках – выбросить, забыть, словно и не было его, но снова присел к столу и развернул смятую газету.

В склизком целлофановом мешке лежала грубо нарезанная копченая колбаса и влажный хлеб. В другом пакете, застиранном, но чистом, с рекламой каких-то духов, оказалась жестяная коробочка из-под монпансье времен его детства.

«Сладенького в дорогу дал заботливый папаша, – Андрей неожиданно развеселился. – Посвежее ничего не нашлось, конечно. Сколько лет этим конфетам? Даже интересно, во что они превратились».

Коробочка открылась неожиданно легко, словно ждала, чтоб в нее заглянули.

Сколько же ему было? Лет тринадцать, наверное. Не больше. Последний подарок отцу на день рождения. Тогда, сэкономив на ерунде, вроде булочек в школьной столовой и газировке, на которые иногда отстегивала мать, он три дня обходил полупустые магазины в поисках подарка. Идея родилась в последний момент, когда он уже отчаялся: ремешок для часов, любимой отцовской игрушки, предмета его гордости. Командирские – «нырять можно!».

На витрине полоска рыжей кожи смотрелась солидно, даже роскошно, но дома показалась ему жалкой. В уже почти мужской руке Андрея она выглядела ничего не стоящей безделицей, отмазкой. Что делать-то?! А если устроить сюрприз? Аттракцион, загадку! Вырвав лист из журнала «Советский экран», он завернул ремешок в улыбающееся лицо Гурченко и торс Янковского. Уже лучше. И еще слой, и еще, и еще один. Порывшись в запасах матери, он отыскал атласную ленту темно-синего, мужского цвета, перевязал сверток и представил отца: как он поочередно разворачивает глянцевые листы, как веселится над шуткой, как предвкушает: что же там?

День рождения выпал на субботу. К тому времени, когда Андрей проснулся, отец успел сходить к пивному ларьку и сидел на кухне с табуретом между ног. С черно-белого газетного портрета одним глазом смотрел рабочий в каске, рядом с ним лежала худая голая вобла, стоял бидон и высокая керамическая кружка – специальная, пивная. Ее накануне подарили отцу коллеги, и он долго хвастался жене и сыну: «Видите? Ценная вещь! Я видел похожие в универмаге, стоят рублей пятнадцать, не меньше. Уважают меня, уважают!»

– Папа, это тебе! С днем рождения! – Андрей торжественно вручил отцу сверток и присел к столу, заранее улыбаясь.

– Сын! – Отец икнул. – Вырос, сынок! Вон какой подарок отцу приготовил! Мать, иди сюда, будем смотреть!

Мать еще долго металась между кухней и комнатой. Что-то негромко объясняла мужу, который то успокаивался, то снова начинал орать во весь голос: «Ты! Ты во всем виновата! Кого ты вырастила, а? Куда смотрела? Не могли вместе нормальный подарок купить? Свинота какая! Хрень какую-то принес, дешевку, навертел на нее… А сама-то? Рубашка опять, трусы, носки – ни ума, ни фантазии! А этот? Над отцом насмехается, говнюк, над родным отцом!» После мать снова заходила к Андрею, который лежал на своей кушетке, вжав лицо в подушку, уже совсем мокрую.

Он не помнил, чтоб хотя бы раз плакал после того дня. И никак не мог поверить, что отец сохранил тот ремешок. Но именно он лежал в коробке из-под монпансье, вставленный в те самые, командирские часы. Или это другой, просто похожий? Отец явно носил его, судя по одной затертой и растянутой дырке. Зачем?! Зачем он отдал ему эти часы? Издевается? Хочет напомнить о том, что они связаны, связаны навсегда – кровью, общим прошлым, многолетней нелюбовью?

– Эт к-какой вагон? – Дверь купе рывком открылась, в образовавшемся проеме стоял, пошатываясь, высокий улыбающийся парень. – Др-руг! Какой вагон? А рыс-стор-ран в какую сторону?

Андрей пожал плечами, парень махнул рукой и, улыбаясь и пошатываясь, исчез из поля зрения. От запаха пива Андрея замутило. Он сунул часы в карман джинсов, скомкал газету, чуть было не прихватив салфетку со стола.

В плохо освещенном туалете пахло освежителем и мочой. Он несколько раз умылся, но тягостная дурнота не проходила, сидела внутри, перекатываясь от вагонной качки от горла вниз и обратно. В очередной раз подняв голову от раковины, он глянул в зеркало и отшатнулся – настолько лицо-отражение было похоже на отцовское. Он всегда знал, что у него нос и разрез глаз, как у отца, но материнский рисунок губ, ее вьющиеся волосы, ее высокий лоб скрадывали это сходство. Раньше скрадывали. Время стирает с лиц зыбкое, оставляет главное; поэтому братья и сестры, в молодости совсем разные, становятся похожи друг на друга. А у Андрея никого нет. Он стареет, и с годами каждая отражающая поверхность все чаще будет показывать ему человека, которого он предпочел бы больше никогда не видеть.

Он сунул руку в карман, достал часы, осмотрелся. Заметив на двери крючок для полотенца, обернул ремешок вокруг воображаемой руки, застегнул (шпенек охотно проскользнул в привычное отверстие), повесил получившийся ошейник на крючок и вышел.

КАТЯ

Ключ от своей квартиры Катя вручила Ленке на второй год совместной работы:

– Возьми, пожалуйста, ладно? У меня есть, еще один у Иоланты, для Таши лежит комплект, но я хочу, чтоб у тебя тоже был. На всякий случай.

– И на какой такой случай, а?

– Ну мало ли. Вдруг со мной что-то случится, а Таша…

– Кать, не пори ерунды. Ты молодая, здоровая, что может случиться? Я возьму, конечно. Но только чтоб ты не волновалась.

– Ну и хорошо. – Катя чмокнула Ленку в щеку, еще более пухлую, чем в юности. – Я же рассеянная, могу просто забыть или потерять. Так что и ты не волнуйся. Тем более что тебе нельзя.

– Да ладно! – Ленка погладила свой огромный живот. – Я нормально. Еще лучше хожу, чем в первый раз: ни токсикоза, ни отеков, вообще ничего. Только на животе очень хочется полежать, а на арбузе фиг поспишь. Жду не дождусь, когда он вылезет уже. – Ленка снова погладила живот, потом поморщилась и почесала.

– Пихается? Можно потрогать? – Катя потянулась рукой.

– Трогай, конечно. Можешь и поговорить с ним. Санечка, это тетя Катя, моя лучшая подруга.

– Точно уже решили, что в честь дяди Саши назовете? А если все-таки девочка? Александрой будет? – Под Катиной ладонью шевелилось живое, странное, восхитительное. – Тетя Люся обрадуется, наверное. Как она, кстати?

Дядя Саша умер полгода назад смертью праведника: просто не проснулся. Катя на похороны не пошла. Таша болела ветрянкой и страдала – не столько от температуры, сколько от зуда и ощущения себя некрасивой. Маму она ни в какую не хотела отпускать от себя, хотя Иоланта была готова подменить Катю в любой момент.

– Лен, прости, не получается никак. – Катя бормотала в телефонную трубку извинения и чувствовала себя полной и окончательной свиньей. – Я так соболезную тебе! И тете Люсе передай, что я ее люблю. И Сергею – мое сочувствие.

– Кать, спасибо! Ох, – подруга шумно высморкалась прямо в динамик, – мы тут, конечно, все на нервах, но ты не переживай. Родня уже приехала, место оплатили, поминки заказали. Людей много будет. Маме передам все. В общем, нечего нести в народ инфекцию, лечитесь там, и выходи скорей на работу, а то я скучать буду.

Через неделю, когда Катя пришла в офис, все столы были уставлены тарелками с пирожками, и Ленка настойчиво предлагала их всем подряд: своим подчиненным, приходящим курьерам, соседям по офисному центру:

– Девять дней сегодня. Съешьте за помин души раба божьего Александра. – Вид у Ленки был грустный и благостный одновременно.

Вечером, когда пирожками были накормлены все голодные, а сытые унесли по две-три-четыре штуки с собой, Катя зашла в Ленкин кабинет – небольшую выгородку, где «генеральный директор» проводила минимум времени, только когда принимала посторонних посетителей.

– Лен, я вот принесла все договоры, которые дома проверила. И вычитала несколько текстов, они у тебя на почте с пометками. Ты как вообще? Как все прошло? Извини, что я раньше не спросила. – Катя придвинула стул к Ленкиному столу, коснулась ее руки.

– Ой, – Ленка икнула и захихикала, – обожралась я. В этот раз пироги у матери – прям чума, да? Пышные, как пуховая перина. Она говорит, тесто вверх перло и перло, не успевала обминать. И духовка в этот раз пекла просто зашибись. Она обычно с одного бока прижаривает больше, а тут – все пироги ровные, румяные, один к одному! Мама сказала: прямо чувствую, как папа мне помогал, ни на секунду не отходил.

– Да? Надо же. – Катя растерялась. Как на такое отвечать? Наверное, просто поддакивать.

– И похороны прошли… Кать, я даже не думала, что может так быть. Ну как тебе сказать? И красиво, и спокойно. Не, мы, конечно, поплакали все, мама откричала у могилы так, как положено. А до этого служба была. Поп хорошенький, молоденький и так хорошо читал! И у певчих голоса как у ангелов. А потом, пока гроб от машины к могиле несли, отцовская тетка и старшая сестра как начали причитать! Кать. Я обрыдалась вся. И слов-то не разобрать: что-то про «на кого ж ты нас покинул», про детей-сиротинушек, про вдову безутешную. И так жалостно это все. А потом, когда уже гроб опустили и все по горсти земли кинули, вот прям отпустило всех. Знаешь, будто они, тетка с сестрой, за нас все сказали. И что скучать будем, и что не забудем никогда. И что там, куда он ушел, ему лучше будет. Он ведь в раю, я точно знаю. А я беременная, Кать. – Ленка блаженно улыбнулась и положила руку на живот. – На третий день после похорон как шандарахнуло меня – поняла в один момент. Мальчик будет, я уверена.

Они обнялись и поцеловались; и Ленка еще долго рассказывала, как радовался новости Игоряша, и мама, и Сергей. Как мама сказала, что будет помогать по мере сил и может даже переселиться к ним, если Ленке надо.

– Но я не хочу, Кать. Мы давно отдельно живем, все привыкли. А Игоряша, конечно, маму мою любит, но не до такой степени. И вообще, надо ей когда-то и для себя пожить, я правильно говорю? Я однажды ей подарила сертификат в спа. Она приехала оттуда такая довольная, прям чума! И ржет. Ну, ты знаешь, ей только повод дай. Говорит: «Лен, я, пока мне всякие обертывания и массажи делали, заснула». Заснула она! – Ленка захохотала в голос. – Мамуля храпит так, что бокалы в серванте дребезжат! Я думаю, в этом спа ее на всю жизнь запомнили. И еще я придумала, что надо как-нибудь всю родню выписать в Москву, всех баб со стороны матери и со стороны отца. Когда они толпой завалятся в этот спа, там все усрутся от восторга!

Ленка веселилась, вспоминала своих многочисленных родственников, каждого из которых знала во всех подробностях: что любит и что нет, где учился, на ком женился. Она пересказывала семейные байки: этот в детстве катался на свинье и сломал лодыжку, тот пробирался в сарай и сосал молоко прямо из козы, а мать его потом на козу орала, что зарежет ее на хрен: «Кормишь-кормишь тебя, заразу, пасешь-пасешь, а толку нет!» Женщины в родне тоже были не промах. Одна, например, пришла к парню, который ей нравился, с двустволкой и сказала: «Не женишься на мне – застрелю, а потом сама себя кончу». И женился ведь! И живут уже сорок лет, четверо детишек, семеро внуков, уже и правнуки есть.

Уже который год Ленкины рассказы о родне, все устройство ее огромного семейного мира вызывали в Кате изумление, близкое к панике. Было в этом что-то изначальное, ветхозаветное: «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова…» И что с того, что звать их, Хлюдовых-Петровых-Кузнецовых, Иванами, Александрами, Матренами, Людмилами? Разве это что-то меняет? Они плодились и размножались, расселялись по стране и по миру, но не теряли связи друг с другом. Созванивались, отправляли письма и открытки к празднику. Кто, черт возьми, теперь пишет открытки?! Они ездили друг к другу в гости, слали посылки, передавали со знакомыми гостинцы: кедровые шишки из Читы, копченое сало из Гродно, серебристую воблу из Астрахани. Это было как касание рукой, как проверка: «Ты здесь? Рядом? Я могу на тебя положиться?»

Кате виделась в этом иногда трогательная, иногда раздражающая провинциальность, противоречащая жизни в большом городе – нервной, суматошной, атомизирующей. Но в Ленке как-то все уживалось: забота о себе и способность подумать о ближнем, сентиментальность и оборотистость, нежность и прочная, но не удушающая хватка. Ее широкие ладони умели все: приласкать плачущего, поддержать валкого, поднять упавшего. Катя не сразу научилась ценить Ленкину заботу – почти неусыпную, иногда назойливую, но всегда своевременную, пусть порой эта своевременность осознавалась не сразу. Ленка всегда знала, что подарить Кате, что купить Таше; когда резиновые сапоги становились малы, вдруг выяснялось, что Ленка еще месяц назад притащила новые и даже говорила об этом, а Катя не запомнила.

Поражало и то, что Ленкин муж, Игоряша, идеально вписался во всю эту семейную сагу, хотя, насколько Катя знала, был единственным сыном и москвичом. Но в каком поколении? Похоже, и в нем была жизненная сила большого клана, которую не истребить ни расстояниями, ни нехваткой времени, ни ограниченностью ресурсов, в первую очередь денежных.

Родила Ленка в положенный срок и скоро стала наезжать в офис, а с Сашкиных шести месяцев начала работать полноценно, разве что не задерживалась позднее пяти-шести вечера.

– Помнишь, я тебе жаловалась, что няню не могу подходящую найти? – Ленка распределяла рабочие бумаги: большую часть отложила для себя, меньшую стопку плюхнула на стол рядом с Катиной сумкой. – Дома поработаю. И тебе вот. Немножко. Успеешь?

– Постараюсь. – Катя удержала лицо, хотя на вечер у нее были другие планы. Придется потом полночи сидеть. Но что поделаешь? Такую зарплату ей вряд ли где-то еще предложат. – Давай. Так что там с няней?

– Да все не могла я найти такую… ну, чтоб не все равно ей было. Чтоб не только за деньги работала, а за совесть. И с любовью. Я понимаю, что никто моих пацанов так тетешкать не будет, как я. Но все равно! Пойдем? Или ты еще посидишь?

– Да нет, поедем. Подвезешь до метро?

– А то! – Они спускались по лестнице; Ленка, отяжелевшая после родов, решила вдруг, что ей надо больше двигаться. – В общем, трех или четырех сменила, а может, и больше. И все они, когда я сообщала, что, типа, больше в их услугах не нуждаюсь, покорно шли на фиг. А последняя говорит: а чего это? Что я сделала не так? Что вас не устраивает? У вас такой классный пацан, я к нему привязалась. Вы, говорит, дайте мне еще один шанс. Я, говорит, буду стараться еще больше. И знаешь, поверила я ей – бог знает почему. В общем, она с Ванькой возилась, а теперь еще и с Сашкой, я даже иногда ревную, как она с ними ладит. – Они вышли на парковку, Ленка открыла водительскую дверь, зашвырнула туда сумку. – А я вот думаю: если б она тогда без звука ушла, как все остальные, то не было бы у моих пацанов такой классной няни. Короче, надо уметь за себя постоять. Не люблю я все это: нюни, слезы, депрессии и прочую мутотень. Все от безделья и безволия. Ну, поехали? Садись давай, чего ты? Ой… Кать, ну чего ты? Я ж не про тебя, Кать!

Ленка извинялась, лезла целоваться, но Катя, простив подругу на словах и отговорившись срочными, только что придуманными надобностями, пошла до метро пешком. Шагала, глядя перед собой сухими глазами, не замечая ни прохожих, ни хрустальной с золотом осени, которая еще вчера так ее радовала. Наверное, ты права, Ленка. Я слезливая, слабая, не умеющая за себя постоять. Только где ты была, подруга, целых три года? Почему не приехала, не выгнала поганой метлой этого… спасителя? Почему не подошла, не тряхнула меня за плечи – так, как умеешь только ты, не сказала: «Катька, проснись! Я знаю, что тебе больно и страшно. Но это пройдет. Мы справимся – вместе».

У самого метро молодой парень, кажется, даже симпатичный, улыбнулся ей и пару метров прошел рядом: «Девушка, ну что ж вы такая красивая и такая грустная?» Она шарахнулась, прибавила шагу и, не оглядываясь, проскользнула в дверь метро следом за бодрой пожилой женщиной, тянувшей за собой сумку-тележку, из которой одуряюще пахло яблоками.

Трещину, что в тот день возникла в их с Ленкой отношениях, обе предпочли не замечать. Постепенно она затянулась, зашлифовалась наждаком повседневных забот, сгладилась совместной работой, подарками к Новому году и дням рождения детей. Но с тех пор Катя стала замечать, что Ленка тщательно взвешивает слова, говоря о личном. Она, прежде отсыпавшая их щедро, «с походом», как нежадный рыночный торговец, теперь стала кем-то вроде лаборанта, точно знающего, сколько нужно отмерить каждого вещества, чтоб химическая реакция не стала непредсказуемой. Поначалу Катю это расстроило, но потом она привыкла: непосредственность ушла, зато прибавилось предсказуемости и спокойствия.

А в тот день, когда Ленка, не желая того, ударила по больному, Катя наконец решилась разобрать мамин шкаф. Внутри у нее так саднило, прикасаться памятью к прошлому было так мучительно, что, казалось, хуже уже не станет. Казалось, что путь от этой боли можно проложить только в одном направлении: к исцелению, медленному, но неизбежному – если выбираешь жить, как выбрала Катя.

Шкаф, узкий и высокий, по-прежнему стоял в бывшей маминой, а теперь Ташиной комнате, только теперь не у окна, а втиснутый в угол. Но хорошо, что он тут был. Хорошо, что неподалеку спала и играла Таша, что рядом с вместилищем прошлого стояли, сидели, валялись кучами ушастые зайцы, мохнатые медведи, глазастые пупсы, обломки стен недостроенных или разрушенных замков.

Мамины вещи в этот шкаф спрятали, похоже, давно, во времена Катиного беспамятства. Кто это сделал, тетя Тамара или Валька, Катя не знала, как до сих пор не знала, не понимала, что с ней происходило в те два года. Выискивала в интернете симптомы клинической депрессии, психозов и прочих душевных расстройств, пугалась похожести проявлений, удивлялась и радовалась непохожести. Умоляла высшие силы, в которые не верила, чтоб этого не повторилось. Уверяла себя, что повториться не может: у нее есть Таша, а значит, как бы близко Катя ни подошла к краю, она не упадет, удержится за Ташины руки, за ее тепло, за весь большой и уютный мир, созданный ради нее – и ею тоже.

Частью этого мира оставалась и мама, напоминала о себе каждый день: купленными когда-то чашками и ложками, простынями и полотенцами, бытом, устроенным ею удобно и разумно, без излишеств, но и без нелепого аскетизма. А сама Катя в последнее время слишком обросла барахлом, не в последнюю очередь благодаря Ленкиным дарам, принесенным для Таши. И это было еще одной причиной, по которой стоило разобрать шкаф: пора уже собрать в одном месте детские вещи, распиханные сейчас по всей квартире.

Ташу Катя уложила в своей комнате, и дочь пришла от этого в такой восторг, что никак не могла угомониться, подпрыгивала в кровати даже лежа. Потребовала пить, попросилась писать, обниматься, любимую собачку и маленькую подушечку для нее, сказку, сказку и… Пришлось включить строгий голос, прилечь рядом, обнять и умудриться не заснуть. Через десять минут Катя, поеживаясь от внутреннего озноба, вошла в Ташину – мамину – комнату.

Сначала свет, весь, что возможен. Пять рожков люстры, бра, лампа на потертом, но крепком письменном столе. На его боках еще сохранились остатки наклеек от жвачки «Love is…», но уже видны следы и Ташиных любовей – к пластилину и фломастерам.

Свет. Он должен быть ярким, как в сериалах о медицине. Вы связаны с пациентом кровными узами? Вы не имеете права его лечить. Но что же делать, если больше некому, если ты сам – и хирург, и скальпель, и больной, лежащий на операционном столе, погруженный в беспощадную холодную белизну…

Маминых вещей оказалось необъяснимо мало: две полки с одеждой, одна с бумагами. Куда делось остальное? Вынес на помойку Валька? Забрала тетя Тамара? Или сама мама, зная о скором и неизбежном, выбросила, продала, отдала на благотворительность? Лучше бы сама.

Брюки. Юбки. Шарфы. Пара свитеров, один – голубой, с высоким воротом, Катя мечтала присвоить и несколько раз, будучи подростком, надевала на тусовки. О самом первом разе мама узнала, расстроилась из-за затяжки на видном месте, попросила больше не брать. Катя не послушалась, конечно. И тогда, и потом, и еще раз… Невозможно его выбросить. Ну невозможно же! И его, и все остальное. Она просто разберет, постирает то, что нужно постирать, сложит в пакеты и припрячет на потом, на много лет после сегодняшнего дня, на вспомнить, обнять, почувствовать запах или придумать его. А голубой будет носить. Как можно чаще. И смотреть на то место на рукаве, где была вытянута нить, и трогать ее пальцами, и вспоминать. Катя всхлипнула, сглотнула, с силой потянула воздух носом. Нет. Не надо плакать. Сегодня – не надо. Когда-нибудь потом.

Полка с бумагами. Старые счета. Инструкции к духовке, телевизору, утюгу. Катины медкарты, результаты анализов, черная матовая пленка – рентген лодыжки в двух проекциях. Правой, кажется? Правой, да. Катя невольно пошевелила ногой. Она и забыла уже о той травме. Ей было тринадцать. Подвернутая на физкультуре нога раздулась так, что стала похожа на подушечку для иголок, и мама очень боялась, что перелом, но его не было, только растяжение связок. Болело долго, а сейчас уже совсем не болит. Нога – не болит.

Альбом. Очень старый, с зеленой плюшевой обложкой, который Катя в детстве любила гладить как кота. Фотографий внутри не так уж много, только те, что относятся к маминой жизни-до-Кати.

А вот она, единственная фотография, где маленькая Ирочка с родителями. Девочка лет пяти, худая женщина с тающей улыбкой, мужчина с напряженно сжатым, каким-то неровным ртом, похожим на скрученный в трубочку высохший лист. Мама почти ничего не говорила об этих двоих: «Отец был… сложным. А мама доброй. Но это все уже давно неважно. Это было в жизни-до-тебя». Она и о себе рассказывала немного. Смотри теперь, Катя, придумывай мамину жизнь, втиснутую в рамку из двух дат, до боли узкую рамку.

И снова девочка Ира, на парадной фотографии из детского сада. Бант, кружевной воротник на синем платье, испуганные глаза.

Первоклассница. Белый шар из собранной на нитку капроновой ленты, огромный, размером почти с голову, на которую он прицеплен чуть косо. Снова кружевной воротник, теперь на коричневом платье – залог единообразия и единомыслия, признак честной бедности, обязательной для всех.

Старшие классы. Белый передник с «крылышками», наследие гимназисток, прилежных и не очень, убитых, умерших от тифа и голода, переодевшихся в рабочие блузы и красные косынки, утонувших в котле с бурлящим варевом из революций, войн, общесоюзных строек.

Комсомольский значок. Спортивная форма: белый верх, черный низ. Косы, челки, стрижки, кудри. Улыбки, гримаски, тайком подведенные веки, накрашенные вопреки всем запретам губы. Показная разочарованность во всем – и тайная уверенность в собственном всемогуществе в самом прямом смысле этого слова.

А это уже институт. И тетя Тамара, совсем юная, непривычная, не похожая на нынешнюю. Смешливые глаза, пухлые щеки, тесноватая кофточка с рукавами-фонариками. И точно Фундикова, как есть Фундикова! Мама тут тоже улыбается, а на следующей фотографии – нет. Очень серьезная, даже как будто грустит. Несколько парней в кадре, один, тот, что как-то слишком, почти неправдоподобно хорош собой, смотрит на Иру Глажину. Влюблен, конечно. Может, именно он?.. Нет, вряд ли. Слишком много лет прошло с окончания института до того дня, как на свет появилась Катя. «У тебя нет отца, – бесстрастный голос, отстраненное лицо, сложенные в крепкий замок руки. – А человек, который… участвовал в процессе твоего создания, какая разница, кем он был, кем работал и как его звали? Просто биологическая необходимость. Тем более что никакого ЭКО тогда, кажется, еще не было».

Ладно, мам. Пусть так. Биологическая необходимость – это я понимаю. Может, когда-нибудь я то же самое скажу Таше: ну сама подумай, какая разница, кем он был, как его звали и куда он делся? Да, именно так и скажу. Если не сумею придумать лучшего объяснения и оправдания – себе и ему.

А на полках уже почти пусто. Кипа каких-то листов, плотная, слежавшаяся, как прошлогодние листья; за ней – сверток. Катя сунула руку в сумерки шкафа, куда едва проникал свет, вытащила, растянула узкую горловину белого пакета. Из шуршащего пластика хлестнуло по глазам голубым, лазурным, сапфировым!.. Катя отдернула руки, отшатнулась, едва не упав. Пакет с оглушающим жестяным треском упал, лег на слепящий бликами паркет, продолжая светить с пола неживым синим глазом.

Она еще час, как помешанная, таскала по всей квартире сверток, в котором лежал скомканный, утрамбованный до почти каменного состояния «трансформер» – то ли платье, то ли юбка, то ли шарф. В какой-то момент обнаружила себя сидящей на кровати, рядом со спящей Ташей. Потом пошла на кухню, открыла дверцу шкафа под мойкой, но так и не решилась бросить пакет в мусорное ведро. Тогда она вышла в прихожую, переобулась в кроссовки, вставила ключ в замок и даже один раз повернула, но в спальне вскрикнула Таша. Катя распахнула дверцу шкафа удивившими ее саму движениями, похожими на боксерские удары, вбила сверток в темную глубину, как можно дальше, дальше, дальше, через фанеру, через штукатурку и кирпич, на улицу, в никуда! И пошла убаюкивать дочь, отгонять от нее ночной кошмар – словами, объятиями, собственной силой сопротивления смерти и темноте, силой, растущей с каждым днем.

Стопку рисунков (а там, на полке, осталось именно оно, собрание всех Катиных художеств, примерно с ее трех лет) она достала из шкафа на следующий день, точнее, снова почти ночью. Перебирала по одному, удивлялась, хихикала, сердилась – «уж это можно было и не хранить, уродство какое!» Но мама, кажется, не выбросила ни обрывочка, ни клочка.

Как рано, оказывается, Катя начала рисовать. И сама уже забыла. Но точно помнится, что мама этому радовалась. Подсовывала бумагу и карандаши, не ругала за разрисованные обои и шкафы. Когда Кате было лет семь-восемь, она «украсила» мамину белую блузку: изобразила на ней цветы и ягоды. Советская гуашь и китайский хлопок подружились так крепко, что блузке пришлось переквалифицироваться в половую тряпку. Мама не особо расстроилась или просто не подала виду, а спустя какое-то время предложила Кате поступить в художественную школу. Близко к дому ничего серьезного не нашлось, только кружок в Доме пионеров, куда принимали всех подряд без каких-либо экзаменов.

Преподавал живопись Петр Петрович – серьезный до угрюмости и занудный до невменяемости невысокий мужчина предпенсионного возраста. Сейчас Катя уже не помнила, какое у него было образование, но в то время Петр Петрович любил перечислять свои достижения и козырять именами, ничего не говорившими его подопечным: «Я учился там-то, меня ценил такой-то, моими картинами восхищался сам…» Но ни одной собственной картины Петр Петрович так и не показал ни разу за два с половиной года, потраченные Катей на занятия в кружке. Зато за это время в просторном кабинете с огромными окнами (рамы которых были столько раз окрашены, что потеряли все углы и стали казаться мягкими) значительно прибавилось гипсовых шаров, пирамид, конусов, пыльных тряпок. Перед каждым занятием Петр Петрович любовно выкладывал из них композицию, а после ходил за спинами учеников и тыкал карандашом в ватман: «Светотень, Глажина! Светотень! А перспектива? Где перспектива? И что за штриховка? Это разве штриховка? Это каляки-маляки, а не штриховка!»

Катя, которая мечтала рисовать цветы и деревья, жуков и божьих коровок, нарядные домики с расписными ставнями, а лучше всего – забавных зверушек, через полгода взмолилась: «Ма, я не хочу туда ходить. Скучно там. Этот Петр Петрович только и твердит, что главное – техника, что художник без техники – это самолет без мотора или пушка без снарядов. Мам, мне вообще кажется, что он не художник никакой. Он больше похож на генерала из фильма про войну. Командует все время: встать, сесть, смирно. И рисуем мы только гипсовые фигуры, больше ничего!» Но мама уговорила потерпеть, сказала, что техника – это важно и что зверушек можно рисовать дома.

Таких разговоров было не два и не три, но после случая с конкурсом Катя, тогда уже почти подросток, взбунтовалась и категорически отказалась ходить в кружок. Ее работу забраковали, не выбрали для участия в районном смотре юных художников, и она была возмущена до предела: «Все наши сказали, что мой рисунок круче всех! Даже Инга, которая у нас самая вредная, признала, что я нарисовала лучше, чем она, а этот… Петр Петрович! – Катя с такой силой сжимала губы, произнося имя педагога, что они заболели. – Сказал, что таких зверей не бывает! Не пойду я туда больше!»

Придирки и вечное недовольство Петра Петровича отбили у Кати желание рисовать на несколько лет. Всякий раз, доставая из ящика стола бумагу и карандаши, она будто слышала его ехидный голос: «Глажина, и где это, интересно, ты видела таких мышей? В бреду? Что за глаза у нее? Она бешеная? И голова у нее больше туловища, так не бывает. Возьми энциклопедию, посмотри, как выглядит мышь-полевка. А то развели тут, понимаешь, абстракционизм, анимализм и примитивизм разом!»

Зато в школьных и институтских тетрадях, на запотевшем зеркале в ванной, заледеневшем окне автобуса рисовать было не страшно. Это было будто понарошку, не всерьез.

Но можно ведь и сейчас так же, не всерьез? Тем более что они уже давно рисуют вместе с Ташей – и для развлечения, и по необходимости, когда делают домашнее задание по рисованию: «А давай тут еще лягушку в уголке добавим? Вот такие у нее лапки, вытаращенные глаза, разинутый рот и длинный язык, чтоб ловить мух…» Когда дочь засыпала, Катя садилась за большой стол, доставала карандаши, краски, бумагу и представляла лягушку грустной. Или сердитой. Или в прыжке. Линия, и еще одна, и еще, теперь штрихи… Рука постепенно вспоминала, как переносить на бумагу подвижное и статичное, становилась все послушнее, все уверенней и тверже. Катя засиживалась за столом до ночи и улыбалась по утрам, придумывая, что нарисует вечером.

Из-за какого-то необъяснимого стеснения рисунки она никому не показывала, даже Таше. Своей вернувшейся радостью она могла бы, наверное, поделиться с мамой, но разве не глупо – тащить все это или хотя бы один лист бумаги на кладбище? Куда его там? Прислонить к памятнику? Зарыть под цветы? Глупо. Глупо!

День десятой годовщины маминой смерти, выпавший на субботу, не задался у Кати с самого утра. Она не выспалась, чувствовала себя отвратительно, сердилась на дочь и вопреки обыкновению даже повысила на нее голос.

– Нет, ты не поедешь. Не сегодня, я сказала! – Катя перебирала плечики с Ташиными платьями. – Во-первых, сегодня слишком холодно, а ты недавно болела. Во-вторых, Иоланта купила билеты в театр. Что значит – не хочу?! Между прочим, тебя заранее спрашивали! Вот, одевайся, отведу тебя к Иоланте, а потом… Какие джинсы, Таша? В театр? Ты с ума сошла? Иоланта не простит нам этого. Давай-давай, надевай платье быстренько!

После, добираясь на трех видах транспорта до кладбища, Катя злилась на погоду – за промозглый туман; на Ташу – за капризы и недовольную мину, которую дочь не сняла и при встрече с Иолантой; на себя – за несдержанность, и даже на маму – за то, что ее так давно не было, не было нигде, и уже не будет, сколько себя ни обманывай, сколько ни обращайся к потускневшему овалу фотографии как к живому.

К маминой могиле она еле плелась, уставшая от этой злости, которая оставила внутри пыльное чувство вины и горечь собственной никчемности. Увидев издалека женскую фигуру в вишневом плаще, удивилась, почти сразу поняла, кто это, снова рассердилась и расстроилась одновременно. Почему сегодня? Зачем? Столько лет не виделись, не говорили толком, были друг другу не нужны – и на тебе!

О том, что тетя Тамара навещает могилу как минимум раз год, в тот самый день, Катя, конечно, знала: по свежим букетам, убранной на участке сухой листве, по блестящему памятнику, будто только что протертому влажной тряпкой. Как бы рано ни приезжала Катя на кладбище, тетя Тамара успевала первой. Иногда Кате казалось, что ее избегают. Да что там «казалось»! Мамина подруга явно не хотела с ней знаться. Это церемонное слово, которое Катя слышала в основном из Ленкиных уст, как нельзя лучше подходило к ситуации: тетя Тамара не всегда отвечала на Катины звонки (скорее всего, у нее стоял определитель номера), а сама звонила не чаще раза в год, в Катин день рождения. Ее поздравления выглядели сугубо формальными: с днем рождения, счастья-здоровья тебе и дочке. Катя благодарила, задавала для приличия такие же формальные вопросы: как здоровье, как работа, что нового. Нового обычно не было ничего, здоровье – «по возрасту», работа все та же.

Тетя Тамара, похоже, приехала давно и успела не только навести порядок, но и замерзнуть.

– Здравствуй, Катюша. Как хорошо, что мы с тобой встретились. А я, видишь, уже прибрала. – Тетя Тамара ежилась, потирала красные от холода руки с фиолетовыми ногтями. Тут, среди могил, маникюр выглядел жутковато. – Ты, наверное, хочешь с мамой побыть наедине, так что я пойду потихонечку к выходу, а ты меня нагонишь, ладно?

Она так и не ушла далеко, не исчезла из поля зрения. Топталась, прогуливалась вправо-влево, обнимала себя руками, потирала ладони, ежилась. Катя физически ощущала на себе взгляды, которые дергали, толкали в спину, торопили: «Ну, где ты там? Давай скорее, я же жду! Я замерзла!» Из-за этого не получалось ничего привычного и необходимого: ни почувствовать хотя бы призрачное, воображаемое мамино присутствие, ни пожаловаться, ни похвастаться чем-нибудь, например, Ташиными успехами. Даже цветы, любимые мамой белые хризантемы, никак не хотели впихиваться в обрезанную пластиковую бутылку. В конце концов Катя просто положила их под портретом и, глядя в сторону, словно пряча от мамы глаза, сказала: «Я приеду еще. Скоро. Ладно? Может даже, в будний день. Отпрошусь у Ленки или просто пораньше выйду, чтоб успеть к тебе до работы. И приеду. А за нас ты, пожалуйста, не волнуйся. У нас все хорошо».

Тетя Тамара, увидев, что Катя идет по аллее, кинулась навстречу, зачем-то обняла, потом вцепилась в Катин рукав и не отпускала до самой автобусной остановки.

– Ты торопишься? Если нет, может, посидим в каком-нибудь кафе у метро? Я совсем продрогла, привыкла на машине, там всегда если не лето, то хотя бы весна. А тут, как назло, моя девочка в сервисе, проблема ерундовая, но…

Она говорила и говорила, почти без пауз, не ожидая, кажется, от Кати никакой реакции на сказанное. Говорила на ходу, на остановке автобуса, в самом автобусе, довольно многолюдном, где уж точно стоило бы помолчать, чтоб не посвящать чужих в неприятные, стыдные подробности своей, маминой, Катиной жизни.

Катя, почти захлебнувшаяся этим потоком откровенностей, извинений и даже претензий, необъяснимых и ничем необоснованных, молчала, иногда кивала. В кафе она идти отказалась, сославшись на срочные дела, и была уверена, что тетя Тамара поедет домой на такси. Но та, словно и не огорчившись отказом, снова подхватила Катю под руку и почти потащила к метро.

– Ой! – Катя хлопнула себя по лбу. – Я забыла совсем! Мне же надо… по работе! И как раз тут, недалеко!

Она неопределенно махнула рукой в воздух, людей, в дома и деревья, в весь этот серый невыносимый день, и через минуту уже почти бежала прочь, обняв перед этим тетю Тамару, некрепко и торопливо, чувствуя неловкость, стыд, жалость и почему-то брезгливость. Кажется, ей что-то говорили, кричали в спину то ли жалобное, то ли обиженное, но Катя все прибавляла шаг, боясь, что сейчас ее нагонят и снова будут заваливать словами как землей, и тогда она уже совсем не сможет дышать.

Сворачивая за угол, она оглянулась. В отдалении мелькнул вишневый плащ, вроде бы другого оттенка, но вид этого плаща стегнул ее, словно плетка, и Катя, увидев прямо перед собой ведущие вниз ступеньки, преодолела их в два прыжка, толкнула дверь с кованой ручкой и буквально ввалилась в скудно освещенное полуподвальное помещение.

Не магазин, не парикмахерская, не ателье. Галерея? На стенах – фотографии молодых мужчин и женщин с рельефными телами, изукрашенными орнаментами, причудливыми растениями, оскаленными мордами зверей. Тату-салон! Вот уж куда Катя по доброй воле не зашла бы никогда, разве что спасаясь от погони.

– Доб… – Дыхание сбилось, вместо нормального приветствия вышел икающий сип. – Добрый день!

Из-за плотной синей занавеси в дальнем углу вышла девушка в джинсах и черной майке. Ее руки были абсолютно чистыми, без татуировок, и Катя удивилась: ей всегда казалось, что в таких местах работают только те, кто сам раскрашен с ног до головы. Или как правильно говорить? Наколот? Забит?

– Добрый. – Девушка даже не улыбнулась. – Чем могу помочь?

– Я хотела…

«И чего ж ты хотела? Придумывай быстрее, а то и так уже идиоткой выглядишь», – Катя оглянулась на дверь, обшарила глазами стены, снова посмотрела на девушку.

– Я хотела… Только не прямо сейчас, а может, когда-нибудь потом. Сделать татуировку. Или набить. Так правильно? Но я не сегодня. Сегодня только посмотреть. Можно?

– Посмотрите, – девушка пожала плечами, махнула рукой в центр помещения, – вон там, видите, кресло, а на столе альбомы с эскизами. Если выберите что-нибудь, скажите, я все объясню.

Катя кивнула, улыбнулась, ответной улыбки не дождалась и поплелась «смотреть».

Альбомов было штук десять, не меньше, с разными названиями на обложках: биомеханика, блэкворк, лайнворк, акварель, трайбл, ориентал. Львы-орлы-олени, кошки-собаки-змеи, розы-тюльпаны, драконы, скорпионы, голуби. И сердца, сердца, красные и черные, пухлые и узкие, переплетенные, разбитые и даже настоящие, как в учебнике анатомии.

Катя перелистывала страницы и поняла вдруг, что всерьез раздумывает: а что, если?.. Ну вот это, например. Девочка с шариком. Или дерево без листвы, одновременно корявое и изящное. Или узкий орнамент на запястье, вроде браслета. Можно даже не черного, а белого цвета, как на одной из фотографий. Или что-то другое, совсем другое, странное, необычное, пугающее или, напротив, манящее и потому незабываемое. Как вообще люди выбирают изображение, которое станет их неотъемлемой частью надолго, если не навсегда? Зачем им вообще это нужно – дорисовывать себя? Чтобы что? Подчеркнуть важное? Выявить скрытое? Замаскировать ненавистное?..

– Даша!

Катя вздрогнула. В последние несколько минут она перестала замечать доносящиеся из-за синей занавеси звуки: какое-то жужжание и два мужских голоса, один низкий, глубокий и уверенный, другой пожиже, то негромко охающий, то нервно похохатывающий.

– Да! Чего? – Девушка, сидевшая за столом у входа, низко согнувшись то ли над какими-то бумагами, то ли над рисунком, не встала с места, а только подняла голову.

– Даш, ну ты даешь. Мы ж договаривались: если я зову, ты жо… короче, встаешь и мухой сюда, – говорил тот, первый, уверенный, а второй издал короткий смешок.

– Да иду я!

Подслушивать было нехорошо, но разве Катя виновата, что помещение небольшое, а до занавески рукой подать?

– Что там клиентка, не созрела?

– Не. Сидит. Смотрит. – Даша зевнула.

– А ты там зачем? Кто клиента обрабатывать будет, я, что ли? Сейчас как выскочу, как выпрыгну с машинкой в руке. И Митяя с собой прихвачу, прямо в натуральном виде, без штанов.

В этот раз захихикали оба: и неведомый Митяй, и Даша.

– Егор, да не будет она ничего делать. Что я, не вижу? Типичная замученная мамашка. Вырвалась из дома, зашла развлечься, нервы пощекотать.

«Я – замученная мамашка? Зашла развлечься? – Катя на секунду расстроилась. – С другой стороны, кто я еще? Мамашка и есть».

– Егор, я ж уже повидала их: кто серьезно настроен, а кто так, фигней страдает. Эта, правда, может, и зайдет еще. А потом максимум нажопник… ну, то есть на крестец или ягодицу решится набить, да и то размером с марку.

– Даш, ты давай не филонь. Предложи потенциальной клиентке чай-кофе…

– Потанцуем, – снова хихикнул Митяй. – Водка-пиво-полежим!

– Тебе, Митяй, полежать нормально не скоро придется, это я тебе гарантирую. Пока вся эта красота не заживет, даже не мечтай. И с водкой-пивом, кстати, тоже не усердствуй, неполезно при таких площадях, так сказать, раневой поверхности. А тебе, Даш, я уже сказал: иди, занимайся клиентом. – Голос Егора стал строгим: – И не дерзи тут мне! А то выпорю.

– Чаю хотите? Или кофе? – Даша подошла, посмотрела на Катю со скучающим видом. – У нас, правда, только растворимый.

– Нет, спасибо большое, – Катя старалась говорить приветливо, – я уже почти все. Вот еще осталось…

– Ну, хорошо, смотрите. Если вопросы будут, задавайте.

Равнодушие Даши почему-то задевало, царапало самолюбие. Место было случайным, и люди эти Кате никто-ничто, но ей почему-то до чертиков захотелось, чтоб ее заметили, оценили, согрели.

– Даша, – она заговорила неприятным себе, заискивающим тоном, – а вообще это больно – делать тату? Или как сказать правильно? Набивать?

Даша не повернулась, не подняла головы от стола, не отодвинула в сторону бумагу, по которой она нервно чиркала и елозила карандашом, но все же ответила:

– Ну, как вам сказать? В разных местах по-разному. На бицепсе, к примеру, вполне терпимо; на икрах, наружной стороне бедра и плечах тоже. На предплечье еще, если только не запястье. Больнее всего на животе, в паху и на сгибах рук и ног, внутри. Понимаете, там кожа очень тонкая, нежная. На сосках еще очень, говорят, больно…

– На сосках? Ну ничего себе. – Катя поежилась. – Я даже не думала, что там тоже делают.

– Ой, да где только не делают! – Даша оживилась. – Я бы вам рассказала такое… Но нельзя, мы интересы клиентов блюдем. Это почти как медицинская тайна, понимаете?

Через десять минут Даша уже сидела рядом с Катей, поила ее кофе (за занавеской, оказывается, стояла настоящая кофеварка, и кофе из нее был восхитительным, ровно таким, как нравилось им обеим: не слишком крепким, не слишком горячим и не горьким), смеялась и болтала без умолку. Катя узнала, что Даше девятнадцать, что в институт она не поступила, «но это даже хорошо, потому что выбирала я от балды». Что работать сюда ее взял сам Егор, потому что он друг Дашиного отца, врача, и сам тоже бывший врач. Но в девяностые так получилось, что из медицины ему пришлось уйти: «Очень, очень неприятная ситуация была, но я не могу рассказать, потому что это же не мой секрет!» – Даша театрально шептала, поглядывая на занавеску, и таинственно щурила глаза. И тогда Егор решил открыть тату-салон, потому что это было модно, а рисовать он всегда любил. И поначалу шло как-то не очень, но постепенно дело раскрутилось, а сам Егор стал таким крутым мастером, что к нему даже из других городов приезжают. И вообще Егор классный, добрый, а то, что он обещал Дашу выпороть, так на это внимания обращать не надо, это просто шутка.

Похваставшись начальником-наставником, Даша рассказала, что работать тут ей нравится, что она уже много чего умеет, и Егор несколько раз уже доверял ей набивать рисунки, пока небольшие и простенькие: «Но рука у меня точная. Егор говорит, что я и со скальпелем бы справилась».

После Катиного вопроса, почему у самой Даши татуировок нет, та с трудом задрала узкие штанины джинсов и показала: на каждой ноге сзади, почти у самой пятки, красовались английские надписи, узкими изящными буквами: right и left. Катя присмотрелась, засмеялась.

– Ага, – Даша тоже хихикнула. – Вы заметили, что все наоборот! Мне пятнадцать было, мне тогда казалось, что это смешно: на правой написать, что левая. Тайком делала, в левом салоне, в каком-то засранном подвале. Ой, извините. У нас тут тоже, конечно, полуподвал, но у нас чисто, а там – срань господня… Извините, Егор меня все время ругает, что я слов не выбираю, что с подругами, что с клиентами… Так вот, про татуху. Мать с отцом вопили как резаные, когда увидели. Не из-за татушки, а из-за того, что мне могли занести инфекцию. Даже заставили анализы сдать: на сифилис и на СПИД. А вообще, я хочу, конечно. Для начала рукава. Знаете, что это, да? Чтоб по всей руке, сверху донизу, только кисти чистые остаются. И на ногах тоже, наверное. Только сначала мне нужно новый стиль придумать, что-то такое, чего еще никто не делал. Хотя это, конечно, трудно, уже столько всего напридумывали. Я учусь рисовать, все время учусь. Иногда получается, иногда вообще какая-то ерунда выходит. Мне, знаете, хочется, чтоб… даже не знаю, как сказать. Вот вы посмотрели рисунки, да? Там много суперского, но большая часть какие-то неживые. А мне хочется что-то такое… Например, нарисовать на теле джунгли. Или пустыню. Чтоб по спине верблюды шли, а по животу змея проползала, а на руке, может быть, ящерица. И чтоб она как будто по-настоящему ползла, понимаете? Я начала рисовать, но так, как хочу, не получается. Очень декоративно выходит. Как на тарелке, например.

– А можно я посмотрю?

Катя взяла в руки листок, в верхней части которого шествовал по барханам караван, а в нижней, изогнув хвост и расставив лапки, сидела небольшая ящерка. Способности к рисованию у Даши были, но очень не хватало опыта.

– Очень хорошая, мне нравится.

– Спасибо. – Похвала Даше явно доставила удовольствие, но тон оставался жалобным. – Но она все равно не такая, как я хочу. Как будто дохлятина валяется. Извините. А должно казаться, что сейчас побежит.

– А если вот так… – Катя вынула из Дашиных пальцев карандаш, провела линию и еще одну. Туловище. Голова. Задние лапы. – Смотрите, если чуть изменить положение левой задней, чтоб симметрию убрать, то появится иллюзия движения. И хвост изогнем, вот так. Можно еще голову. Развернуть, как будто она нас заметила, оглянулась и смотрит. И думает: они опасны? Они сделают мне больно? Можно еще погреться на солнышке или нужно бежать со всех ног, прятаться куда-нибудь, в нору, под куст или хотя бы в тату-салон…

– Чтой? – Даша то ли ойкнула, то ли икнула, и Катя поняла, что про тату-салон сказала вслух, хоть и не собиралась.

– Да ничего, это я так, шучу. – Катя отдала Даше рисунок, встала, застегнула плащ, потуже намотала шарф. – Спасибо вам, Даша. За кофе, разговор и вообще. Уверена, что у вас все получится. Всем вам большое спасибо! – Она повысила голос, обращаясь к синему полотнищу, за которым в последние несколько минут стало совсем тихо. – Егору дальнейших успехов, а Митяю – красоты и здоровья!

Оба посмеялись и выразили надежду, что Катя однажды вернется не только «посмотреть». Но из своего убежища мужчины так и не вышли, оставшись в Катиной памяти только голосами и придуманными образами: высокий худощавый Егор с хвостом из седоватых волос и смешливый Митяй с необъятной спиной, на которой смогло бы поместиться даже многофигурное батальное полотно.

А Даша, провожая Катю к двери, сто раз поблагодарила за ящерку, столько же раз спросила «а вы художник? настоящий художник?» и тоже уговаривала обязательно заходить почаще. И пообещала, что если Катя решится на тату, то больно совсем не будет, потому что есть специальные гели и мази, да и вообще, «красота требует жертв, женщины гораздо терпеливее мужчин, а татухи – дело такое: стоит только начать, потом не остановишься».

«И не надо останавливаться. – Катя топала к метро, не глядя по сторонам, кажется, уже забыв, как она очутилась в том неожиданном месте. – Я не буду останавливаться. Насчет тату – это, конечно, вряд ли. Но вот Егор, например. Наверное, был хорошим врачом, а теперь – художник. Не сломался, не испугался, начал с нуля – и победил. И я смогу. Я смогу».

В метро было пусто. Катя села в угол, привалившись к пожелтевшему вагонному пластику, и ее покатило, покачивая, успокаивая, убаюкивая. А внутренняя тишина помогла осознать: все, о чем рассказала ей тетя Тамара, осталось в памяти целиком – каждая реплика, малейшая пауза, любое изменение тона. Напор слов мог сбить ее с ног, словно громада воды, сорвавшей плотину; мог заполнить собой всю ее жизнь или вовсе пронестись мимо, не задержавшись в ней даже осадком на дне. Но вот она, живая и даже, кажется, окрепшая; способная почти дословно пересказать тот нескончаемый монолог.

Сначала тетя Тамара просила прощения и каялась: не заметила, что Катя не в порядке; не выгнала Вальку, хотя, наверное, должна была. «Но ведь Ирочке он нравился! Она сама его выбрала и доверяла ему!» Катя хмыкнула вслух, и сидящая напротив женщина кинула на нее острый веселый взгляд. Доверяла! Выбрала! Из кого ей было выбирать? Одна близкая подруга, один влюбленный в дочь парень, который, если смотреть правде в лицо, выполнил обещанное. Выполнил и перевыполнил.

После тетя Тамара долго и пафосно вещала о своих переживаниях из-за болезни «Ирочки», так расписывая собственные страдания, что даже смерть на их фоне казалась мелочью, вроде надетого не по погоде плаща. Но мамины слова она, похоже, передала точно и даже интонации сумела изобразить, так что Катя слушала тетю Тамару, но слышала и другой голос тоже:

– Я умоляла ее лечиться. А она посмотрела на меня удивленно и даже с издевкой какой-то, что ли. И говорит: «Тома, неужели ты думаешь, что я хочу умирать? Но я же знаю, что сделать ничего нельзя. Я всех обошла и даже в интернете искала. Везде одно и то же: шансов нет, а если и есть, то один на миллион. Можно поехать в Германию или Израиль, там разрабатывают экспериментальные методы. Но ты знаешь, сколько это стоит? При том, что нет никакой гарантии, вообще никакой! И как я оставлю Катю – с ребенком и совсем без денег? Нет, я так не сделаю».

«Странно, – думала Катя, – узнай я об этом мамином решении тогда, орала бы на нее как бешеная. Требовала бы, чтобы лечилась, и не скоро бы простила, если б она отказалась. А теперь – понимаю. Все понимаю. Приеду сейчас домой, помирюсь с Ташей. Хорошо, что она не умеет обижаться долго, в отличие от меня. Может, сходим куда-нибудь вместе: погулять или в кафе с этими ужасными булками, которые она так любит. Наедимся до отвала, перемажемся этим их кремом, вкусным до умопомрачения и таким же жирным, будем хохотать и оттирать друг другу липкие щеки. А потом вернемся и снова будем смеяться над чем-нибудь. Или швыряться подушками. Или смотреть телевизор, или секретничать. Потом я запихну Ташу в постель, а она, как обычно, будет сопротивляться и отбрыкиваться. И сама, наверное, тоже лягу сегодня пораньше. И засну сразу, без снов, потому что у меня все хорошо. У меня все хорошо! Есть дом, есть работа, Иоланта есть. И Ленка, и вся ее семья, которая поможет, если будет нужно. И мама есть. Нет – но есть… Таше скоро десять, со здоровьем у меня порядок, но надо все продумать заранее. Заведу счет, куда буду собирать деньги для Таши. Позабочусь о ее образовании, чтоб она всегда, при любых раскладах, могла себя обеспечить. И напишу завещание. Завещание – обязательно…»

Все лето Катя рисовала почти каждый день, извела три больших альбома и даже решилась наконец показать свои творения Таше, которая от восторга верещала как дельфин и требовала, чтоб все рисунки были сфотографированы и выложены в интернет, потому что это «круто и няшно». А в сентябре, на первом же родительском собрании, Катя подняла руку, когда классный руководитель, совсем молодая и робкая словесница, предложила родителям поучаствовать в оформлении кабинета.

– Как видите, в школе был ремонт, – голос ее подрагивал, она смущалась и запиналась, – в кабинете совсем… совсем не осталось наглядных пособий. Может, кто-то из родителей рисует? Или…

– Я могу… попробовать. – Катя произнесла это так тихо, что классная не услышала и переспросила. – Я могу!

С иллюстрациями к пословицам и поговоркам она возилась уже второй месяц. И все вроде было неплохо, но хотелось еще лучше, ярче, интереснее. Вечером Катя привычно уселась за большой стол в гостиной, достала карандаши, раскрыла альбом.

Скрип дверных петель и шуршание в коридоре напугали ее почти до паники, до гулкой дыры в животе: дочь спала, Иоланта никогда не приходила так поздно (тем более что Катя забрала от нее Ташу всего пару часов назад), а больше никто не имел права открывать эту дверь снаружи.

Но это оказалась Ленка. Открыла дверь ключом, о существовании которого Катя уже почти позабыла, и многословно извинилась перед вышедшей в прихожую подругой:

– Кать, прости, а? И что так поздно приперлась, и что не предупредила, и что сама открыла. Боялась Ташу разбудить. Она спит? Вот возьми, я тут ей кое-что… Да не маши ты руками, я ей обещала. Это наши дела. – Ленка выглядела расстроенной и злой, топталась у входа, не снимала обувь и ветровку, хотя Катя уже достала из тумбочки специальные «Ленкины» тапочки и поставила у ног. – Я не помешала, Кать? Я в таком состоянии домой не хочу ехать, а с кем еще поговорить, как не с тобой, моей правой рукой, ногой и второй головой? Ну, чего ты ржешь?

– Представила тебя с двумя головами. – Катя начала стаскивать с Ленки куртку. – Давай проходи. Пойдем на кухню? Или в гостиную?

– Давай в гостиной. На кухне я на нервной почве жрать начну, а так еще есть шанс удержаться.

Усевшись на диван, Ленка жалобно посмотрела на Катю:

– А чаю дашь?

– Дам, конечно. Просто чаю?

– Просто. А если я еще чего-нибудь попрошу, не давай! Скажи: ты и так корова, нечего жрать на ночь.

– Да брось ты! – Катя поставила чашку на журнальный столик. – Никакая ты не корова. А очень аппетитная женщина.

– Корова. – Ленка мрачно смотрела перед собой. – Причем тупая корова.

– Так, – Катя села рядом, положила ладонь на Ленкино богатырское колено, – давай рассказывай, что случилось. С мальчишками все в порядке? С Игорем тоже?

– Да нормально с ними! Иначе бы я тут не сидела. Нет, это касается издательства. Вот ты говорила, что надо нам что-то менять, да? Что все эти сборники типа «Энциклопедии заблуждений» или «Сто лучших любовников всех времен и народов» уже нафиг никому не нужны, да?

– Говорила, Лен. – Катя вздохнула. – Ты извини, но все наелись…

– Да я ж и не спорила! Чего спорить-то? Продажи упали, я сама вижу. Любовные романы по-прежнему хорошо идут, а это… Ну, в общем, стала я думать. Присматривалась, на что людям денег не жалко? И поняла – на детей! Перла домой очередной пакет с книжками и игрушками для своих пацанов и сообразила: у меня проблем с деньгами нет, но ведь и те, у кого в кармане пустовато, ведут себя не лучше. Себе в чем-то откажут, а для деточки своей купят и конфетку, и конструктор, и книжечку с картинками. Правильно я говорю? Правильно, сама знаю. В общем, я решила: надо детские книжки издавать, причем для самых маленьких. Ну, ты меня знаешь: если я чего решила…

Ленка, по ее словам, взялась за дело серьезно. Изучила рынок, прикинула, во что стоит вкладываться. Поняла, что покупать права на творения популярного автора не готова: как пойдет – неизвестно, а бабло отбить надо.

– И тут, представляешь, Игоряша мне говорит: у меня есть приятель, точнее, однокурсник, Павлом зовут. Виделись недавно на вечере встречи. Выпили по маленькой, разговорились, я про семью рассказал. А он говорит, что у него не сложилось, с женой живут так себе. А когда еще принял, то признался, что пишет стишки для детей и что даже прочитать некому – своих-то нет. Я, конечно, сразу у Игоряши телефончик попросила, звоню, спрашиваю: не хотите ли вы, Павел, стать нашим автором? Денег, говорю, много не обещаю, но книжечка будет, детки прочитают. Что ж вы в стол-то пишете? И он согласился! – Ленка, поначалу говорившая медленно и неохотно, разгорячилась так, что Кате пришлось попросить ее успокоиться, чтоб не разбудить Ташу. – Я громко, да? Ну, извини, ты ж меня знаешь. Короче, договор с ним подписала и стала художника искать. Те, с кем мы раньше сотрудничали, никак не годились: мне милота нужна, а наши все скучные и не столько художники, сколько дизайнеры. Поспрашивала у знакомых. Мне и посоветовали… Кать, я дура, я тупая корова! – Ленка, кажется, готова была завыть.

– Лен, ну перестань уже! Хватит себя проклинать. Что художник-то, объясни толком! Не сделал работу? Сделал не так?

– Не так?! Да я тебе сейчас покажу! – Ленка вскочила, с газельей прытью сгоняла в прихожую и принесла пакет, из которого вытрясла на диван целую стопку альбомных листов. – Кать, мы все обговорили: и стиль, и сроки! А он пропал! Я звоню – он трубку не берет! Я звоню – он снова не берет! А сегодня после работы поехала к нему домой, полчаса в дверь звонила, потому что соседи сказали, что он точно там. В общем, открыл он. Пьяный в дымину. И пьет, похоже, не первый день. Но рисунки отдал. Вот, смотри.

Катя взяла в руки верхний лист, перевернула, посмотрела на него пару секунд и прыснула, а затем и расхохоталась во весь голос:

– Это что, Лен? Что это?!

– Во-от! И я говорю этому уроду алкоголистическому: что это, блин? А он мне: это говорит, рыба. Кать, это – рыба! С зубами в три ряда и культяпками вместо плавников! А тот, которого этот крокодил недоношенный за лапу кусает, знаешь, кто? Зайчик!

– Зайчик?! – Катя взвизгнула и согнулась от смеха. – У него… у него клык… клыки из пасти торчат!

– Ага, и глаза как у Дракулы! А вот еще. – Ленка пошерудила ворох и достала еще один листок. – Это березки и грибочки. Это – грибочки, Кать! Мечта Кастанеды, блин! И еще есть! Он задание-то выполнил, Кать. Велено было пятнадцать разворотов – он пятнадцать и нарисовал. Все тут! – Ленка один за другим доставала рисунки и подбрасывала их вверх. – Волк-дегенерат! Медведь-эксгибиционист! Лиса-шалава!

Отсмеявшись, Катя утерла слезы и спросила Ленку абсолютно серьезно:

– Как тебя угораздило-то? Связаться с таким э-э-э… человеком?

Ленка, уставшая бегать по комнате, присела за стоящий у окна обеденный стол, сдвинув в сторону карандаши и альбом (его Катя успела закрыть до того, как Ленка зашла в комнату):

– Таша рисовала? Вот дите у тебя золотое, не то что мои обалдуи. А про урода этого… Мне его посоветовали. Уже неважно, кто. Сказали, что член Союза художников, заслуженный человек и профи, может что угодно нарисовать. Сказали, что трудная судьба, что давно заказов не было, а старые картины не покупают. Что надо человеку помочь. Но я ж не лох какой-нибудь, Кать! Я с ним встречалась, разговаривала. Пришел в костюме, с галстуком. И то и другое не новое, конечно, но чистое. И сам весь такой… представительный. Борода, шевелюра. Пальцы на руках в полтора раза длиннее, чем у меня. Запускает лапищу свою в волосы, челку назад откидывает и басит: «Елена, не извольте беспокоиться, все будет в лучшем виде. В стиле Сутеева, говорите? Будет вам Сутеев!» Кать, – Ленка горестно вздохнула, – что делать-то? Я уже и с типографией договорилась, даже в книжные удочку закинула насчет размещения. А тебе хотела сюрприз сделать. Вот и сделала.

Вид у Ленки был жалкий, она даже как-то похудела от расстройства. Катя посмотрела на подругу с сочувствием, но тут же хихикнула, кинув взгляд на рыбу и зайчика:

– Лен, извини, не могу на это без смеха смотреть. Но проблему надо решать, конечно. А помнишь, с нами одно время сотрудничала… не помню, как ее звали… Девушка, которая рисовала для нас календарь с обезьянками. Таня, кажется. У тебя наверняка ее телефон где-то должен быть.

– Кать, ну ты вспомни этих макак! – Ленка всплеснула руками. – Они все были какие-то… глумливые. Для взрослых – нормально, даже, можно сказать, хорошо. Но для детей вообще не годится! Я, конечно, завтра ее телефон поищу, на безрыбье и обезьянки сойдут. Но она ведь еще и копуша, каких поискать! Вспомни: мы заказали у нее рисунки в январе и только-только к осени получили. Она все что-то переделывала, перерисовывала, перфекционистка хренова. Что там чай мой? Остыл, наверное. Нальешь новый? В горле пересохло, начну сейчас хрипеть как придушенный удавом кролик. Или зайчик.

Катя, посмеиваясь, отправилась на кухню. Вернувшись, поставила на стол перед задумчиво смотрящей в окно Ленкой чашку и блюдце:

– Вот. Бог с ней, с фигурой, булку слопаешь – сразу полегчает, и голова начнет работать.

– Булка?! – Ленка восторженно ахнула, повернулась, потянулась рукой к блюдцу. – Ох, черт!

Черт, черт, черт! Катя кинула на стол висевшую на стуле шаль: ветер вчера шарашил прямо в окно, и она укутала плечи, пока сидела тут вечером, разложив перед собой карандаши, фломастеры, набор пастели. И альбом. Что с альбомом?! Цел, слава богу! Большая часть чая впиталась в скатерть, немного пролилось на Ленкины колени и Катины ступни, остатки промокнули шалью.

Пока они суетились, пока все убирали, Катя то и дело смотрела на альбом и даже один раз почти произнесла «хочу тебе предложить», но остановила себя. Разве это правильно: вот так, с бухты-барахты? Только поставит в глупое положение и себя, и Ленку. Ей наверняка не понравится, сказать об этом впрямую она не решится, будет юлить и даже, возможно, похвалит. И это встанет между ними стеной, если не каменной, то стеклянной. Или будет похоже на тоненькую пищевую пленку, в которую Катя заворачивает Таше бутерброды. На первый взгляд все вроде по-прежнему: видно, слышно, даже дотронуться можно. Но не так, как раньше, совсем не так.

– У тебя сильно брюки намокли? – Катя потрогала рукой Ленкину ногу. – Надо, наверное, феном посушить. Снимай.

– Да ну их, брюки эти дурацкие! Я на машине, доеду мокрая. – Голос у Ленки был усталым и расстроенным. – Надо домой. Ты подумай еще про художника, ладно? Может, в интернете пошарить? Может, какие-то есть сайты, где они предлагают свои услуги. Или к конкурентам сходить, посмотреть, кто им детские книжки иллюстрирует. Только наверняка всех приличных расхватали давно, как думаешь? И сто́ят они, наверное, как крыло от самолета. Или заняты, а у нас сроки жмут как трусы меньше на пять размеров. Ну чего ты ржешь-то опять, балда? Эх. – Ленка махнула рукой, скорчила рожу, обняла Катю и звучно чмокнула в щеку.

– Лен, – пробормотала Катя, не вылезая из Ленкиных объятий, – я тебе показать хотела… Ты посмотри, ладно? А потом скажи. Только честно. Честно-честно, как будто не мне, а чужой тетке, которая к тебе на работу пришла устраиваться. Ладно? Обещаешь?

Через пять минут подруга и начальница, в очередной раз посмотрев влюбленным взглядом на Катю, потом на раскрытый альбом и снова на Катю, взяла ее за руку, отвела к дивану, усадила рядом с собой:

– Значит, так. Ты завтра на работу не приходишь, поняла? Все, что ты собиралась делать дома, договоры, тексты, что там у тебя еще, я заберу и поручу кому-нибудь другому. А стихи на мыло кину. И ты сначала дорисуешь… что там у тебя? Пословицы и поговорки? Для Ташиной школы, ага. Я, кстати, думаю, что ничего дорисовывать не надо, все и так прекрасно. Не можешь закончить, просто прекрати, а то превратишься в эту… обезьянью перфекционистку. В общем, заканчиваешь и приступаешь к нашей первой детской книжке. Ты давай головой не мотай! Я твой начальник или кто? Сколько времени тебе нужно? Неделя? Дней десять? Лучше бы за неделю, конечно. Но как сможешь.

Провожая Ленку, уже на пороге Катя спросила:

– Как хоть зовут-то этого поэта?

– Павел. И он не хочет под своим именем печататься. Придумал себе псевдоним – Паша Ёжиков. И настаивает, чтоб обязательно были точки над Ё. Потребовал, чтоб это было прописано в договоре, представляешь?

VI

Катя

Все ее мальчики и девочки, все птицы и звери, даже эльфы с орками были похожи на него, хоть чем-то, хоть самую малость. Вот еж в джинсовой курточке поправляет модную стрижку, отставив узенький локоток. Волк смотрит на нахального зайца чуть исподлобья, но не зло, а скорее равнодушно. У кокетливой лягушки – его разрез глаз. Уши смешного и неуклюжего великана – с круглыми, будто припухшими мочками. У упрямой овцы – завитушка на лбу, точь-в-точь как была у него, у Андрея. И – надо же! – меч в поднятой руке бесстрашного эльфийского рыцаря чем-то похож на портняжные ножницы. Ленка долго перебирала рисунки, изредка поглядывая на Катю. И молчала.

– Ну как тебе, Лен? – Уже десятая книжка (или двенадцатая?), а она все как в первый раз: получилось или нет, подойдет или надо переделывать, а то и искать вместо нее, бестолковой недоучки, кого-нибудь другого – необыкновенного, талантливого, настоящего художника. – Лен, ну что ты молчишь? Плохо, да?

– Кать, не смеши меня! Отлично, как всегда! Забодала ты меня своей неуверенностью. – Ленка сидела в Катиной спальне, которую теперь стоило бы называть кабинетом: стол с огромным монитором и стеллаж с рисовальными принадлежностями занимали бо́льшую часть комнаты. – Ты теперь, конечно, документами реже занимаешься, но продажи наверняка видела. Видела ведь? И знаешь, что у твоей первой с Ёжиковым книжки уже три допечатки было и четвертая на носу. У мамашек с папашками при виде твоих рисунков кошельки сами из карманов выскакивают, открываются и наперегонки к кассе бегут. И эта, новая, тоже будет суперская, я точно знаю. Так что давай пакуй рисунки, чтоб я их увезла, и будем о серьезном говорить.

Катя вздохнула и заныла:

– Ну, Лен! Давай не будем, а?

– Будем! – Ленка встала из-за стола, подошла к гардеробу, рывком открыла дверцу. – Начнем с одежды. Вот как ты одеваешься?

– Как? Обычно. – Катя пожала плечами.

– Как женщина, которая потеряла надежду, вот как! Джинсы, рубашечки какие-то подростковые, свитера под горло. Ничего короткого, ничего шикарного или сексуального, ничего с вырезом, который хотя бы ключицы открывает, не то что грудь!

– Полностью? – Катя хихикнула.

– Что – полностью? – Ленка растерялась, потом негромко хрюкнула от смеха, но тут же снова напялила серьезную мину и продолжила перебирать вешалки с Катиными одежками. – Не придуривайся, ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ужас и кошмар просто! А это что? – В Ленкином голосе прозвучала заинтересованность. Она достала укутанные в шуршащий целлофан плечики и развернула. – А вот это совсем другое дело! Теперь я хоть понимаю, куда ты деваешь деньжищи, которые я тебе плачу. Шикарный же костюм, шикарный!

– Да это… – Катя смутилась. – Это я позавчера. По глупости, на самом деле. Ездила на «Комсомольскую», помнишь? Договоры забрать. Потом зашла в универмаг, хотела Таше пижаму купить, зачем-то зашла в бутик с женской одеждой… Знаешь, сама не понимаю, почему его купила. Может, из-за продавщицы.

– Что, уговаривала? – Ленка любовалась костюмом, даже приложила его к себе, хотя в штанину смогла бы просунуть разве что руку. – Цвет какой, а? И не бордо, и не вишневый, и не малиновый, а как будто все вместе.

– Не уговаривала, а смотрела… Ну, знаешь, как смотрят эти девицы в дорогих бутиках. Типа, тебе это все равно не по карману, так нечего и лапать. В общем, я разозлилась и купила.

– Ну и молодец! – Ленка укутала костюм в целлофан и сунула обратно в шкаф. – У нас скоро тусовка на работе, в нем и приходи.

– Нет, Лен, извини. Я его вообще хочу обратно отвезти, там две недели на возврат. Лучше Таше что-нибудь куплю.

Ленка укоризненно покачала головой и закрыла гардероб. После чего подошла к Катиной кровати, потыкала пальцем в подушку и уперла руки в бока.

– Уговаривать тебя бесполезно, как я понимаю. Тогда поговорим о другом. Я тебя уже спрашивала, что это. Спрашивала?

– Спрашивала.

– И еще раз спрашиваю! Что это, крендель жёваный, а?

– Что?! – Катя захохотала. – Крендель жёваный? Новое ругательство, что ли? Откуда ты их берешь, Лен?

– Да черт его знает, сами откуда-то лезут. Может, от родни слышала или сама придумала. Но смешно ведь, правда? И выразительно: сразу представляешь себе… Так! – спохватилась Ленка. – Ты зубы мне не заговаривай! Я тебя спрашивала, ты мне отвечала и сказала что?

– Что это кровать. Кровать, крендель жёваный! – Катя снова хихикнула.

– Это полуторное безобразие – не кровать! Это монашеская келья какая-то! В лучшем случае – койка девочки-подростка, причем наших времен, когда секса не было. Тут должен стоять сексодром два на два метра, а это вот, дорогая моя, спальное место женщины, которая на себе поставила кре…

– Крендель жёваный!

Когда они отсмеялись, Ленка завела новую жалобную песню:

– Кать, ну хотя бы для здоровья нужно! А замуж? Ты же должна выйти замуж! Такая красавица, такая умница, такой талант – и одна. Давай я тебя познакомлю с кем-нибудь? У Игоряши полно одиноких мужиков в друзьях-приятелях. В основном разведенные, конечно, но какая разница? Если мужика до сорока ни разу не окольцевали, это уже диагноз.

Катя смотрела на Ленку с улыбкой, но ничего не отвечала. Смысл? Говорено-переговорено. Даже с братом своим пыталась свести. Давно уже, Таше лет двенадцать было, кажется. Нудела-нудела, дыру в Катиной голове прогрызла, пришлось согласиться на одно свидание, просто чтоб подруга отстала. Они сто лет не виделись, но Сергей пришел с тем же безнадежным видом, что и Катя; мялся и маялся до тех пор, пока не начал рассказывать о своей работе. Оказалось, до спортивных вершин он так и не добрался, зато открыл в себе тренерский талант и теперь работал с детьми. О своих воспитанниках рассказывал с такой теплотой и юмором, что Катя на секунду позавидовала женщине, которая рано или поздно «захомутает» (по Ленкиному выражению) этого большого и доброго парня.

– Сереж, – Катя устала смотреть на мучения несостоявшегося кавалера, – я тут только из-за Ленки, а точнее, из-за ее настойчивости. Мне кажется, с тобой такая же история.

– Точно! – Сергей обрадовался так явно и так искренне, что Катя на долю секунды почувствовала себя оскорбленной, но тут же умилилась. – Сеструха моя такая, может мертвого уговорить выпить на собственных похоронах, скажи? Ты не подумай, ты красивая и вообще, но…

– Ты тоже красивый и вообще. – Катя улыбнулась.

– Да ладно! – Сергей замахал руками. – Я красивый? Здоровый – это да. Но я считаю, мужику красота особо не нужна. Главное – надежность, скажи? Чтоб если пообещал, то сделал. Я почему еще согласился встретиться с тобой? Я посоветоваться хотел. Ты моих – и Ленку, и мать – давно знаешь; может, подскажешь, как мне быть?

Выслушав рассказ Сергея, Катя решила, что проблема не стоит выеденного яйца, но он был всерьез обеспокоен, если не сказать испуган:

– В общем, у меня девушка есть, уже несколько лет встречаемся. Подходит мне на все сто, как будто под меня сделали. Мы вообще ни разу не поссорились за это время, это ведь что-нибудь значит, скажи? В общем, жениться хочу. Но как своим сказать, не знаю. Потому что, – он понизил голос и произнес, будто извиняясь: – Она не русская. Ну, то есть не иностранка, а наша, но не славянской национальности. Бурятка.

– Ну и что? – Катя непонимающе уставилась на смущенного Сергея.

– Они не любят таких.

– Кто? И каких «таких»?

– Непохожих, Кать! – Он будто рассердился. – Ты с Ленкой столько лет знакома, не слышала, что ли, ни разу? То она про татар гадость скажет, то про евреев, то про хохлов. А мать вообще, я даже повторять тебе не буду. Я этих разговоров с детства наслушался – и от матери, и от отца. И как тебе сказать? Ведь вроде не со зла они, но то и дело: эти жадные, эти хитрые, эти грязные. Я и сам… Ну, позволял себе, пока Настю не встретил. Она у нас в спортдиспансере медсестрой была, и я однажды пошутил при ней, Кать. Про узкоглазых. Мы тогда еще не встречались, но все равно! Ну не говно ли я, скажи?

– Ну… – Катя замялась.

– Говно. До сих пор стыдно, хотя она не обиделась тогда или просто виду не подала. Они, наверное, привыкают, да? Те, кого дразнят. Азиаты, жирные, очкарики, негры. Или как их там правильно называть – афроамериканцы, да? Потому что ты или привыкнешь, или сойдешь с ума. Или озвереешь.

Они просидели еще час, и Катя, хоть и с трудом, но убедила Сергея, что поговорить с матерью и сестрой необходимо:

– Сереж, ты же Настю свою любишь? Не отвечай, это риторический вопрос. И маму с сестрой любишь. Значит, надо попробовать договориться. Объяснить. Но, думаю, нужно быть готовым к тому, что ничего не получится. И тогда придется выбирать. И я бы тебе посоветовала обдумать выбор заранее. От кого ты откажешься, если что?

Сергей испуганно помотал головой:

– Я ни от кого не хочу! Как выбирать-то тут можно?

– Я почти уверена, что и не придется. – Катя успокоительно улыбнулась. – И даже не могу представить, что тетя Люся тебя проклянет, например. Знаешь, как в дореволюционных романах было: поди прочь, ты мне больше не сын! – Катя нахмурила брови и картинно указала рукой на дверь кафе. Но Сергей шутку не оценил. – Да ладно, чего ты? Я вообще думаю, что все эти их… нехорошие слова немножко ритуальные, что ли. Что они автоматически выскакивают, как «будь здоров», если кто-то рядом чихает. Я честно тебе говорю: я не знаю людей добрее твоей мамы. И Ленка такая же. Они тебя любят, а значит, полюбят и Настю твою. Я уверена, все будет хорошо.

На прощанье они обнялись, и Сергей пробормотал куда-то в Катину макушку:

– Спасибо тебе. Я, кстати, знаю, кого выберу, если что…

На следующий день на работе Катя услышала, как Ленка, плотно закрыв дверь кабинета, орала в телефон:

– А о матери ты подумал? Тебе кто дороже, а? Свалил, значит, из дома, гондон штопаный, и ради кого?!

С Катей она Сергея не обсуждала, не предъявляла претензий за то, что «научила брата плохому», даже ни разу не спросила, как прошло свидание. Тот день провалился за подкладку их дружбы, как три Катиных года с Валькой.

Почти два года Ленка не упоминала брата вовсе. А потом в ее речи все чаще стало проскальзывать имя Насти: виделись, общались, нормальная деваха. Еще через год-другой Сергей с женой и сыном переехали к тете Люсе, которой из-за возраста и болезней стало трудно справляться одной. И Настя в Ленкиных рассказах приобрела черты эдакой Василисы Премудрой: и добрая она, и хозяйственная, умеет измерять давление и ставить уколы: «Ну вообще не чувствуется, вообще, комар и то больнее кусает!» Оказалось, что пироги она печет не хуже свекрови и любит ту, как родную мать. Тетя Люся, со своей стороны, души не чаяла не только в невестке, но и в черноволосом скуластом Глебе, который в семейных хрониках проходил под прозвищем «Хлебушек».

«Ну вот и хорошо, вот и славно, – думала Катя, слушая вполуха, как Ленка воркует по телефону с Настей. – А то выдумали себе проблему на ровном месте, будто других нет».

Жаль только, что благодать, воцарившаяся в Ленкином семейном окружении, вызвала побочный эффект: Ленка с утроенным пылом взялась за устройство личной жизни лучшей подруги. Но Катя не верила в это допотопное сватовство: «Он отличный мужик, этот Эдик! Или Элик? Наверное, Элик, Эльдар. Нежадный, веселый. Почти не пьет. Ну честное слово, не пьет!» Не пьет – и отлично. Но не сейчас, ладно, Лен? Потом как-нибудь. На этой неделе у Таши родительское собрание. И работу я еще не закончила, а ты говорила, что в типографии уже ждут. Потом, Лен, потом.

«И вообще, Лен, ты же знаешь, это бывает не так, – продолжала Катя беззвучный разговор с подругой, сидя дома за столом и прорисовывая перышки взъерошенному воробью. – Ты сама сколько раз мне рассказывала, как познакомилась со своим Игоряшей. Как ты шла вся в зеленом, и плащ твой развевался, и волосы на ветру. Ты была веселая в тот день, а когда ты веселая, то всем вокруг хорошо. И как тебя нагнал мужчина и сказал: девушка, я за вами иду уже десять минут! Простите, но я не мог иначе. Я хочу пригласить вас на свидание, всего одно. А потом вы сами решите, стоит ли продолжать. Вдруг наша встреча – это судьба?.. Так, крылышко еще подрисовать. И обложку доделать, я там кое-что хотела поправить. Таша скоро вернется, нужно на ужин что-то сообразить. Спасибо, предупредила, что задержится. Вредная стала. Шестнадцать лет. С ума сойти – моей дочери шестнадцать лет! В нее наверняка уже кто-то влюблен. А может, и она. Но ничего же не рассказывает. С другой стороны, разве я с мамой откровенничала? Я и с Ленкой не очень-то, даже сейчас. И сама не понимаю, почему. Мне стыдно? Страшно? Мне, взрослой, почти сорокалетней, почти не верящей в Ленкину киношную историю, неловко рассказать, что до сих не выбросила из головы мысли о пресловутом «женском счастье», придуманном авторами женских романов и плохо проклеенных брошюрок «Как найти свою любовь». Принц на белом коне. Принц. Н-да».

Но пыталась ведь. Искала, идиотка. Не принца, просто человека, с которым не страшно. Шесть лет назад зачем-то зарегистрировалась в «Одноклассниках». По вечерам (нечасто, пару раз в неделю) листала ленту с картинками, то смешными, то туповатыми, смотрела ролики с толстопопыми щенками, выстраивала по три в ряд цветочки и ягодки. На ее фотографию, самую обычную, паспортную, но вышедшую на удивление удачной, стали слетаться лысеющие кавалеры. Сначала она принимала в друзья всех, потом всех поудаляла, утомившись от неумелых или слишком цветистых комплиментов и навязчивых попыток поговорить об интимном.

Однажды написал бывший одноклассник, самый настоящий, с которым проучилась с первого по десятый, но никогда толком не знала. «Анатолий Круглов, 31 год, Москва» оказался мордастеньким, но довольно симпатичным парнем. Начал писать личные сообщения, поначалу безобидные и милые: «А помнишь историчку нашу? Забавная тетка была, да? Шутила про исторических персонажей как про своих знакомых. А я помню, какая ты была в начальной школе: круглые щеки, косички с бантами. Похожа на девочку из фильма «Подкидыш». Ну, там, где «Муля, не нервируй меня!». И хохочущий смайлик.

Разговоры на тему «может, встретимся?» начались примерно через месяц после начала плотного общения. Они перемежались жалобами на одиночество и рассуждениями о Катиной красоте и вменяемости («я прямо чувствую, что ты не похожа на большинство, ты нежная, тонкая, понимающая»). Катя благодарила за комплименты, почти искренне сочувствовала и в конце концов оказалась в одном шаге от того, чтоб выпить с Толей кофе (для начала). Но заболела Таша, случился конец квартала. И ее выше головы завалило бумагами, да и на губе выскочила простуда… После очередных ее извинений и обещаний Круглов пропал на пару дней, а вернувшись, вывалил на Катю тонну грязи – с опечатками, многочисленными крюками вопросительных знаков и кольями восклицательных. «Самая умная, да??? Думаешь, можешь безнаказанно крутить динаму??? Ты еще в школе была высокомерной сукой!!! Я помню, как ты…» И так далее и так далее – распаляясь к концу до полного неприличия и животной злобы. Катя выпила зловонную чашу до дна, до последнего слова, трясущимися руками закрыла вкладку соцсети, выключила компьютер, но тут же включила снова и, все время тыкаясь не туда, удалила из друзей всех мужчин. Хотела ликвидировать и собственный аккаунт, но не сумела и просто закрыла его от посторонних глаз.

В соцсети она не совалась еще пару лет, потом недолго обживала площадку «ВКонтакте», но друзей там не завела, только собрала огромный плейлист – негромкий, успокоительный, почти медитативный. Хотя слушала его нечасто: Таша росла, работы все прибавлялось, времени не хватало. В Фейсбуке Катя, уже наученная, не знакомилась с незнакомыми, читала посты киноведов и знатоков искусства, была подписана на паблики о живописи, психологии, воспитании. Однажды решилась разместить на своей странице фото разворота нарисованной ею книги, получила от немногочисленных френдов лайки и восторженные отзывы и с тех пор публиковала рисунки регулярно: и книжные, и те, что рождались сами, без всяких заказов.

Одной из самых преданных ее поклонниц стала Раиса, бывшая бухгалтер Ленкиной фирмы. Она вышла на пенсию еще до того, как Катя начала рисовать, и преображение девочки, отвечающей за все, вплоть до наличия в офисном туалете бумаги и полотенец, в настоящего художника стало для Раисы чем-то вроде сказки про Золушку. «Катя, дорогая, это гениально! Катюша, невероятный рисунок! Я и представить не могла, что ты такой талант!» – виртуальные поглаживания бывшей коллеги стали настолько привычны, что Катя без колебаний приняла ее приглашение в гости, на торжество в честь годовщины Раисиной свадьбы. Жила бывшая коллега далеко, Катя немного опоздала, но была встречена хозяевами с восторгом и радушием.

По части умения готовить и кормить Раечка (она попросила отныне называть ее только так) оказалась сестрой-близнецом тети Люси, и Кате стоило большого труда не обожраться до икоты. Вино было сладким, компания – веселой, хоть и разношерстной: немногочисленные родственники, подруги Раечки, друзья и коллеги Раечкиного мужа – высокого, голенастого и седоватого Коленьки.

Их все так и звали: Раечка и Коленька. Сорок лет вместе, обоим за шестьдесят, детей, похоже, не случилось. «Коленька! Раечка! Мы так вас любим, так вами гордимся, какие вы молодцы! Счастья вам на столько, столько и еще полстолько!» – рыжая кудрявая дама, похожая на налитый сахарным сиропом воздушный шар, говорила один тост за другим. Понукаемые ею гости выпили за счастливую пару раз, и другой, и третий, после чего кто-то возопил сиплым контральто: «Танцы! А танцы будут? Я хочу танцевать!»

Он, конечно, подошел – тот парень, который смотрел на нее с самого начала: высокий, светловолосый, в синих джинсах и рубашке, расстегнутой на пару пуговиц больше, чем стоило бы. Но ему это шло: и распахнутый ворот цвета линялого из-за жары неба, и узкие джинсы, и светлые волосы, будто выгоревшие на солнце. Может, потому что он был молодой, очень-очень молодой, родившийся намного позже всех присутствующих, в том числе и Кати.

«Лет на пять младше? На десять? Да нет, не может быть. Если на десять, то зачем ему я? А мне зачем? Я что, такая старая, что уже стала западать?..» – додумать Катя не успела, потому что они уже качались под томное «Ах, какая женщина, какая женщина». И пришлось срочно вспоминать, как его зовут, потому что как же общаться, если не знаешь имени? Олег? Вроде Олег, да.

Музыка орала, кружилась голова, и этот мальчик в голубой рубашке держал ее не очень близко, не пытался прижать или положить руки на неприличное место; но их обоих ощутимо потряхивало, и Катя удивлялась сама себе и тому, какой этот Олег тонкий и одновременно сильный, и даже мышцы его лица были, казалось, накачаны с помощью особого лицевого фитнеса.

Он вышел из квартиры первым, она сбежала через пять минут. Переобуваясь из тапок с помпонами в босоножки, видела в конце коридора открытую дверь туалета и Раечку, шипевшую, как убегающая на плиту картошка: «Опять нажрался, сволоч-ч-чь, ни с-стыда ни с-совес-сти, в доме гости, а ты, с-свинья…» Коленька ничего не говорил, а только мучительно рыгал, заходясь в перерывах сиплым кашлем.

Они целовались в лифте, потом в такси, и Катя, взбудораженная и разнеженная новым для себя опытом, позволяла Олегу трогать себя почти везде и радовалась, что не надела сегодня платье, а иначе вообще бог знает до чего бы дошло. Олег не спрашивал, можно ли пойти к ней, а Катя не предложила, хотя Таша ночевала у Иоланты (ее, двенадцатилетнюю и вполне разумную, можно было оставить дома и одну, но у дочери с бывшей няней, а теперь почти подругой, всегда находились какие-то собственные дела, разговоры и секреты). И в пяти минутах ходьбы от Катиного дома, в палисаднике под чьими-то спящими окнами они тискались еще с полчаса. «Бог знает чего» так и не случилось, но суетливая подростковая возня напомнила Кате о собственной телесности и о радости, которую способны принести чужие – мужские – прикосновения. Засыпала она томной и почти счастливой, утром сбегала к палисаднику, чтоб найти в траве потерявшуюся бретельку от лифчика, и до вечера гуляла с Ташей в парке, иногда обмирая от мыслей о прошлой ночи.

Олег позвонил в понедельник, посреди рабочего дня. Катя совсем не помнила, как и когда дала свой номер, но обрадовалась, выскочила из офиса, спустилась по лестнице, чтоб поговорить спокойно и без чужих ушей. На улице по сравнению со вчерашним днем было зябко и ветрено, но после первых слов Олега ей вдруг стало невыносимо жарко. Воздух, который она вдыхала, жег и не хотел выходить из легких, его приходилось выталкивать из себя небольшими порциями. Он сказал, что ему было хорошо. И да, ему известно, что он часто нравится женщинам старше себя. Он даже готов иногда встречаться с ней, потому что она красивая и страстная. Но серьезные отношения – это не для него, он ценит свободу и честно предупреждает, что у него могут быть параллельно другие. «Я жалею женщин, – голос Олега в трубке звучал ласково, – все они жаждут любви и красивых мужчин».

Катя зашла за угол, прислонилась спиной к холодной шершавой стене. Дослушав Олега, который почти не делал пауз (как часто он произносит эту речь – каждый день, раз в неделю?), она просто нажала на кнопку отбоя и через десять минут вернулась в офис. Ленка ее уже разыскивала:

– Кать, ты куда пропала-то?

– Да так, выходила подышать. – Катя достала из сумки пудреницу, раскрыла ее, посмотрела на себя. Нормально. Глаза чуть покраснели и пятна какие-то на щеках. Будем считать, что от ветра. – Что ты хотела?

– Я договор принесла, посмотри, ладно? А что у тебя с лицом? Плакала, что ли? – Ленка взяла Катю за плечи и развернула к себе вместе с вертящимся креслом. – Случилось что?

– Да нет, не плакала. Смеялась.

– Над чем? – Ленка, кажется, поверила. – Ну расскажи, я тоже хочу!

– Анекдот вспомнила, Лен. Смеялась до слез, очень смешной.

– А я анекдоты не запоминаю. – Ленка расстроенно вздохнула. – Вот у Игоряши есть один друг, он так анекдоты рассказывает, чума просто! Один за другим, один за другим, можно записывать, а потом крутить, когда настроение плохое! Кстати, отличный мужик. Разведенный. Там, правда, двое детей и алименты, но он нормально зарабатывает, да и ты не бедствуешь. Не бедствуешь же, Кать? – Ленка умостилась на соседний стул и игриво толкнула Катю плечом.

– Не бедствую. Спасибо тебе.

– Да ладно, – Ленка неожиданно смутилась, – я же не к тому! Так анекдот расскажешь?

– Нет, извини. Я его уже забыла.

После Олега Катя несколько месяцев шарахалась от мужчин как от чумы – настоящей, а не той, которую постоянно поминала Ленка. Даже те, кто открывал дверь, подавал руку в транспорте или пропускал вперед в очереди к кофейному автомату, воспринимались ею как возможный источник боли, если не мгновенной, то отсроченной. Но парень в голубой рубашке – самовлюбленный и откровенный, и та ночь, и такси, и ее собственное шумное дыхание в тишине палисадника разбудили в ней забытую чувственность. В снах она оплетала телом кого-то неузнанного, но желанного до дрожи, и однажды напугала Ташу, которая, выйдя ночью в туалет, услышала из спальни стоны и разбудила ее паническим: «Мам, тебе плохо?!»

А Ленка все твердила свое «для здоровья», и Катя решилась: приняла приглашение на кофе от симпатичного брюнета, с которым то и дело сталкивалась на этажах офисного центра. Он давно и безуспешно бомбил ее комплиментами, приглашал «хоть куда-нибудь» и, кажется, не сразу поверил, что очередной заход на цель оказался результативным. Следующим был хирург-травматолог из детской поликлиники, лечивший Ташин ушибленный локоть; потом менеджер типографии, с которым Катя иногда встречалась по Ленкиным поручениям.

В промежутке между какими-то двумя из этих почти случайных, но тщательно выбираемых мужчин Катя сделала себе татуировку. После очередной поездки к маме заглянула в знакомый полуподвал, но ни Егора, ни Даши там уже не было, зато обнаружился магазин разливного пива. Разговорчивая продавщица без особых подробностей сообщила, что вроде тут раньше был тату-салон, да, но потом его хозяин то ли сам умер, то ли убили его. А может, просто прогорел. Или уехал на Гоа: «Это модно сейчас, знаете? Народ сдает квартиры в Москве и перебирается в теплые края. По телевизору даже показывали. Не помню только, как их называют. Даун-шиферы, что ли. Странное название, да?»

Катя расстроилась, но почти сразу уговорила себя, что правда – последний вариант, про Гоа. А на следующий день нашла в сети салон с хорошим рейтингом и, несмотря на сопротивление тату-мастера, настояла: да, именно это. Вот это разлохмаченное перышко, пожалуйста. Белого цвета. Да, такого размера, как на рисунке, три сантиметра. Нет, не нужны мне эти ваши кружева. И птички. И папоротник. Да какая вам разница, кто рисовал эскиз? Я рисовала. Не нравится – ваши проблемы. Я плачу, вы делаете, ок? На крестце, пожалуйста. Нажопник, да. Спасибо. Было почти не больно.

И получилось почти незаметно. Внимание на тату обратил всего один ее любовник, как раз типографский мальчик, считавший себя глубокой художественной натурой. Похвалил «небанальность образа» и «смелость трактовки», пытался лепетать что-то еще, но вернувшаяся из душа Катя закрыла его рот одной рукой, а другую положила туда и так, что мальчик охнул и забыл и о перышке, и о тонкости своей натуры.

После было еще несколько историй, похожих друг на друга, как два презерватива из одной коробки. И все это время Катя, словно компенсируя время, когда от нее мало что зависело, когда жизнь во всех проявлениях – от еды и одежды до секса – диктовалась чужой волей, была деятельной, даже авторитарной. «Мне не нужны серьезные отношения. Если тебя это устраивает, можем встретиться, но только на твоей или нейтральной территории», – ее откровенность одних восхищала, других шокировала, но согласился каждый. И дальше – по накатанной: секс на втором свидании, на третьем, иногда четвертом, равнодушная благодарность любовнику при расставании и настоятельная просьба больше не беспокоить: «В наших общих интересах никого не посвящать в эту историю, да? Поверь, я могу испортить тебе жизнь, если не будешь держать язык за зубами».

Все закончилось в один момент, словно разбуженный вулкан выплеснул лаву и затих. Надолго ли? Навсегда? Она не знала. Но сейчас, к Ташиным шестнадцати, Катя жила даже не девической, а девочкиной жизнью: спокойной, одинокой, без страстей и будоражащих сновидений. Работа, дом, дочь – счастье и тревога в одном флаконе.

Таша вернулась на полчаса позже, чем обещала, и сказала, что была у Иоланты. На Катино сдержанное недовольство («могла бы и позвонить») ответила легковесным «извини». Есть отказалась, чаю не захотела, сырок в шоколаде назвала «витамином для роста жопы» и пошла к себе. «Таша, уроки!» – крикнула Катя вслед и была вознаграждена возвращением дочери на кухню:

– Мам, я сто раз тебя просила не называть меня Ташей.

Взгляд исподлобья – одним глазом, второй почти полностью закрыт длинной челкой. Волосы распущены, загибаются на концах неухоженными, какими-то хулиганистыми загогулинами.

– Тебя в школе не ругают за прическу? Нам не разрешали в таком виде ходить. – Кате был противен собственный тон.

– Не меняй тему, плиз. И не зови меня Ташей. Пожалуйста.

– Ну прости, – всплеснула руками, изобразила на лице раскаяние. – Но не поворачивается у меня язык говорить тебе «Нэт». А на записках ты вообще вместо имени пишешь одну букву, да и то латинскую.

– А я вообще перестану подписываться. И записки дурацкие перестану оставлять. Есть мобильный, а в квартире, кроме нас с тобой, почти никого не бывает. Какого фига я вообще трачу на это время? Только сейчас сообразила.

– Та… Можно хотя бы Наташей?

– Наташей меня в школе зовут. Дурацкое имя. Кстати, у Иоланты язык вполне поворачивается. А про уроки могла бы и не напоминать, сама знаю. Дыхательную гимнастику только сделаю, Иоланта велела каждый день заниматься.

Не напоминать. Не называть. Не покупать сладкое. Не заставлять ложиться вечером, не будить по утрам, не указывать, что носить, смотреть, слушать. Наступило время «не» – неожиданно, как зима в декабре. Позади возраст «дай», «сама», «будь со мной каждую секунду» и остальные, которые теперь кажутся милыми и безобидными. О том, что впереди, даже думать страшно. Но и интересно – вот ведь странное дело!

А у Иоланты, оказывается, язык поворачивается. Глупо ревновать к человеку, с которым уже десять лет делишь ответственность за своего ребенка. Не пополам, конечно: на тебе по-прежнему процентов девяносто, не меньше. Но что бы Катя делала без Иоланты, которая давно стала почти родной – и ей самой, и Таше?

Со стороны посмотреть – отношения у них странноватые. Церемонное обращение, подчеркнутая вежливость с оттенком отстраненности – и взаимная преданность, пусть ни разу и не высказанная словами. Давным-давно Иоланта отказалась брать деньги за свою заботу о Таше: «Катя, мне в радость, уверяю вас! Это я вам должна приплачивать, право слово». Денег Катя, конечно, подкидывала – не впрямую, чтоб не обидеть, а продуктами, билетами в театры, дорогим кремом и прочей мелочовкой, от которой Иоланта всегда отказывалась, но которую в итоге всегда принимала с кратким «благодарю» и теплым взглядом. Не мама, не старшая сестра, не подруга, даже не няня дочери – просто человек, с которым спокойно и надежно.

– Я завтра на дэрэ к Яне, помнишь? – В дверях кухни снова возникла Таша, уже умытая и в пижаме. Жуть, а не пижама: на штанишках черепа, на груди футболки – пляшущий скелет.

– Денег на подарок дать?

– Ты уже давала на прошлой неделе, забыла, что ли? Рановато вроде для склероза.

– Спасибо, дорогая дочь, что напоминаешь старушке-матери о возрасте.

– Какой такой старушке? Мамусик, ты что, обиделась? – Подошла, ткнулась лохматой головой в Катино плечо, чмокнула в ухо.

– Мать мало того что старушка, так еще и оглохнет, если прямо в ухо будешь чихать… – Как погода весной эта девочка: то дичится, то ласкается. – Садись давай. – Катя выпрямилась на стуле, похлопала себя по коленям.

– Раздавлю же!

Села, поерзала, одной рукой обняла за шею, другой вцепилась в Катину руку, как в детстве. Совсем легкая. Вес, как у воробья, и ростом с него же – почти на голову ниже Кати.

– Что дарить будешь? – Катя вдохнула запах дочери: теплый, почти детский, с мятной ноткой зубной пасты.

– Мы скинулись, чтоб на что-нибудь приличное хватило. Купили уже кое-какие приблуды для компа и пижаму, как у меня.

– Я боюсь твоей пижамы. – Свободной рукой Катя обняла дочь за талию. – Худышечка моя. Все ребра можно пересчитать, как на этом скелете.

– А чего нас бояться-то?! – Таша зловеще захохотала, но почти сразу стала серьезной. – Мам, ты, может, зайдешь завтра к Иоланте? Ты давно не была, больше недели, она соскучилась. И не понравилась она мне сегодня: бледная какая-то, дышит тяжело. Хотела мне показать, как спеть одну фразу, потом передумала. Сказала, что завтра. Но мне кажется, просто не смогла из-за самочувствия. Сходишь?

Из больницы позвонили около трех. Катя рванула с работы домой, даже не предупредив Ленку, которая в тот день была на переговорах. С трудом дозвонилась до подруги из метро, прокричала сквозь грохот и свист поездов:

– Лен, Иоланта в больницу попала, по «Скорой»! Прямо из магазина забрали! Мне нужно к ней, кое-что взять, паспорт, полис. Если что, вечером до работы доеду, сделаю, что обещала. Что? Не слышу тебя! А! Ладно. Ладно. Спасибо!

«Таша на день рождения собиралась. Звонить или не звонить? – У метро она схватила частника и тряслась теперь в холодном раздолбанном «жигуле» под восточное умца-умца, звучащее из пыльной магнитолы. – Позвоню, пусть сама решает». На просьбу уменьшить звук щуплый черноволосый парень отреагировал не сразу: то ли не услышал, то ли не понял. Скорей всего, не понял. Она повторила дважды, а после со злостью крутанула ручку громкости. Водитель не возразил, только как-то сжался и до конца поездки смотрел только вперед.

– Таша… Извини. Тут такое дело… Громче? Могу громче. В общем, Иоланта в больнице. Мне позвонили… Что? Тебе тоже, а ты трубку не могла взять? Я думала, это она звонит, потому что с ее телефона… Что? Да, наверное, они смотрели по последним звонкам, кому она чаще всего… Или она сама попросила? Не знаю. Спросили, кто я – родственница или… А я не знала, что ответить. Да, прости, отвлекаюсь. И не кричи на меня! Не кричи, пожалуйста. Не знаю, что с ней, они толком не сказали ничего. Сказали, чтоб я приехала, если смогу, полис привезла и паспорт. А ты где? У Сони уже? Нет? Я сейчас домой, ключи возьму и к ней потом. А ты, может, в магазин зайдешь? Надо, наверное, воду купить, может, фруктов каких-нибудь. Персики? Да, я помню, что любит. Ну, купи персики, если будут. Плоские…

Через сутки Катя сидела на кухне в квартире Иоланты и слушала. За окном работали огромные часы – цок-цок-цок-цок. Сцеплялись друг с другом прозрачные голубоватые шестеренки, позвякивали молоточки из промороженных веток, нервными рывками двигались хрупкие стрелки, отсчитывая часы, минуты, секунды уходящей зимы. Цок-цок-цок. Не остановить, не заглушить, не повернуть ход в обратную сторону. А дворник, разбивающий ломом корявый тротуарный лед, – лишь источник энергии для часов, некрупная, но емкая батарейка в черной куртке с капюшоном. Скоро весна, и другой белый цвет, совсем другой: черемуха, вишня, жасмин.

А Иоланта любила розы. Катя никак не могла запомнить название сорта, поэтому просто показывала пальцем: мне вот эти, бело-зеленые с розоватыми по краю лепестками. Как называются? Спасибо. Да, я запомню.

В больницу они не успели. Или успели – как посмотреть. Привезли документы: паспорт, полис, социальная карта, еще какие-то бумажки. Они нашлись на полочке в прихожей Иоланты, лежали себе, плотно завернутые в прозрачный пакет. Кажется, она обычно носила их с собой. Почему в тот день выложила из сумки? Теперь не узнать.

В приемном отделении женщина-врач с профессионально сочувственным лицом сообщила им, что пациентка скончалась быстро и безболезненно: «Привезли в сознании, но состояние стало стремительно ухудшаться. Мы ничего не смогли сделать. Соболезную». Открыв паспорт, она деловито пролистала страницы и спросила уже совсем другим тоном: «Похоронами вы будете заниматься? Вы вроде сказали, что не родственники. Может, кому-то нужно сообщить о кончине… – она мельком глянула на первую страницу паспорта, – Чижовой Лидии Петровны?»

Таша молчала всю дорогу до дома. Они, впрочем, не так уж долго и ехали: больница районная, всего пять остановок, потом пешком. Чтобы не поскользнуться, иногда приходилось хвататься друг за друга, и Катя никак не могла сообразить, что ей мешает и бьет по ногам. Пакет с двумя бутылками воды без газа, простыми сушками и килограммом плоских персиков почему-то совершенно невозможно было нести домой, и Катя швырнула его в вонючий зев мусорного бака, попавшегося по дороге.

Дома они, обменявшись парой фраз (Есть хочешь? И я нет. А чаю? Не знаю. Наверное), сели за стол на кухне. Когда чашки совсем остыли, Таша с тоской спросила:

– Мам, зачем она? Ну ладно, имя. Но остальное?..

– Не знаю. – Катя ответила не сразу. – Но с другой стороны… Человек ведь имеет право на тайны?

– Она говорила, что у нее никого нет.

– Да. И мне.

– Сколько? Десять лет? Ну ладно, я сначала совсем малявка была, но потом-то! Ты бы только слышала… Что знает, что такое настоящее одиночество. Что если бы не мы, если бы не я… Зачем столько врать? Зачем, мам?!

Каждое слово, сказанное Ташей об Иоланте, било и по Кате – тяжело, увесисто, с оттяжкой. «И я такая же. Это и про меня, – смотреть на дочь было невыносимо, и Катя уставилась перед собой, сжавшись, съежившись, мечтая уменьшиться до полной незаметности. – Я тоже вру ей. А если не вру, то умалчиваю».

– Знаешь, я, наверное, пойду спать. – Не дождавшись от матери ответа, Таша поднялась с табуретки, тяжело, как очень старый человек. – Ты будешь звонить? Ну этой, племяннице ее.

– Не знаю. – Плотно сжатые губы застыли и словно склеились, не разодрать. – Наверное, надо. Ключи от квартиры отдать. И спросить… про похороны.

– Я не пойду. – Таша с силой замотала головой. – Не пойду!

– Та… Нэт, подумай еще, ладно?

– Не пойду. И не зови меня больше Нэт. Никогда.

Еще с вечера Катя договорилась, что на работу не придет. Ленка сочувственно охала и выспрашивала подробности, но Катя вяло отговорилась. Таша заснула глубоко за полночь: Катя видела свет под дверью, слышала возню и всхлипывания. Один раз она тихонько поскреблась к дочери, но та ответила ровным тоном: «Я сплю!»

Около восьми утра Катя сквозь вязкую дремоту услышала шум спускаемой в туалете воды, хлопанье двери ванной, шум чайника. Этот недавно купленный агрегат был говорливым, как одинокая, скучающая по общению старушка: стоило его включить, чайник начинал шипеть, гудеть, бормотать, булькать – то ли жалуясь на жизнь, то ли сообщая новости, то ли радуясь своей нужности. Выйдя из спальни, Катя увидела почти полностью одетую Ташу, которая с нескрываемым отвращением допивала кефир.

– Я тебя разбудила? – Таша поставила стакан в мойку. – Извини.

– Да ничего, – Катя с подвыванием зевнула, – я уже проснулась. Ты как?

– Нормально.

– Может, ну ее, школу эту? Я записку потом напишу, что ты приболела. Сходим куда-нибудь вместе, а?

– Не надо, мам. – Таша уже впихивала ноги в кроссовки (еле уговорила ее купить хотя бы зимние, на меху, а то бегала по снегу в каких-то тряпочных тапочках). – Не пытайся меня утешить, ладно? И я лучше в школу. Там некогда будет думать об этом… всем… – Таша неопределенно махнула рукой, обозначая «это все». – Ты сама как?

Катя сделала несколько шагов к дочери, стоявшей в дверях, коснулась ее щеки, чуть сдвинула в сторону челку. Глаза сегодня казались темнее обычного – из-за залегших под ними теней.

– Я в порядке, не волнуйся. Я сегодня дома, могу приготовить что-нибудь вкусненькое. Хочешь? – Таша помотала головой, надела капюшон и вышла из квартиры. – Таша! Мы справимся, да? Все будет хорошо, правда?

Дочь остановилась, но почти сразу, так и не обернувшись, быстрым шагом начала спускаться по лестнице.

«В случае моей смерти прошу связаться с моей племянницей, Куцыной Ларисой Николаевной по телефону…» – листок в клетку был сложен вчетверо, крупные округлые буквы выведены, несомненно, рукой Иоланты. Врач – та самая, из приемного покоя больницы – оказалась въедливой и упорной. Три раза спросив у пришибленных Кати и Таши о родственниках покойной, она распатронила пакет с документами и перебрала их до последнего листочка, которым и оказался тот самый, в клеточку. Катя, сама в тот момент не понимая, зачем это делает, попросила разрешения переписать себе имя и номер и нервничала под пристальным взглядом врача, выцарапывая буквы и цифры на чеке из супермаркета.

Теперь этот полупрозрачный прямоугольник беспокоил ее, мешал, как камешек в ботинке. Она носила его за собой по квартире часа два: достала из сумки в спальне, потом перенесла на стол в гостиной. Решив прибраться в Ташиной комнате, сунула чек в карман толстовки; придя на кухню, достала его, свернула в трубочку, попыталась разгладить и нечаянно разорвала на две части.

Звонить или не звонить? Что говорить и о чем спрашивать? А где встречаться, чтоб отдать ключи? Звать «Куцыну Ларису Николаевну» к себе, пускать чужого и заранее неприятного человека в свою жизнь, что-то показывать, как-то объясняться Кате не хотелось. Может, встретиться у подъезда Иоланты? То есть Лидии. Да какая разница!

Она схватила трубку радиотелефона, уверенная, что никто не ответит: на часах десять утра, нормальные люди на работе, и только она, глупая, несчастная, обманувшаяся в очередной раз, сидит тут и не может ни работать, ни есть, ни пить.

Трубку сняли после второго гудка, женский голос звучал не очень молодо, но бодро:

– Катя? А, Катя! Тетя Лида говорила о вас. Я сейчас как раз по ее делам пойду. Ну, вы понимаете. Могу приехать часам к пяти. У подъезда? Ну зачем же вам мерзнуть? У вас есть ключи, давайте в квартире и встретимся.

Возникшая из ниоткуда племянница отвечала на Катины предложения доброжелательно, но категорично, спорить с ней не было сил, поэтому так и договорились: в пять у Иоланты. То есть у Лидии.

Цок, цок, цок. Цок. Тишина. Дворник так и не смог сколоть с тротуара закоченевшие останки зимы и ушел. Может быть, он вернется завтра, когда Кати тут уже не будет. И ключей от этой квартиры у нее не будет тоже. Она зачем-то пришла заранее и пожалела об этом уже через пять минут. Сначала думала пройтись по комнатам, но в нарушении их покоя ей почудилась чуть ли не непристойность, и она, не включая света, села на краешек табуретки на кухне и стала ждать. Дверной звонок ее напугал. Он всегда казался Кате слишком резким, совсем не подходящим Иоланте с ее вечными и, надо сказать, удачными попытками выглядеть утонченной и богемной.

Лариса Николаевна Куцына оказалась очень немолодой и совсем простой на вид: серое пальто из плащовки, пушистый бордовый берет, невысокие черные сапожки. Однако в лице узнавались фамильные черты: удлиненный овал, прямой нос, уголки губ чуть опущены. Она улыбнулась, поздоровалась, по-хозяйски прошла в прихожую, едва не задев стоящую в дверях Катю; прежде чем снять пальто, достала из тумбочки тапочки и переобулась.

«Она не первый раз здесь. – Катя стояла у входа, так и не закрыв дверь. – Знает, где что лежит, где включается свет. Приходила, разговаривала, может, даже ночевала. Как же так?»

– Катя, вы почему не проходите? Торопитесь? – Лариса Николаевна, помыв руки, направилась на кухню. – Поговорим? Можем даже выпить по маленькой за помин души. У тети Лиды всегда была припрятана. Ну, вы понимаете. Так, посмотрим…

Коротко взвизгнула дверца кухонного шкафчика, и Лариса Николаевна вышла в коридор, потрясая темной бутылкой:

– Ликер, сливочный! На донышке совсем, на один раз лизнуть. Символически. Катя, ну побудьте немножко, а? Я набегалась по холоду сегодня, устала, расслабиться бы. Понимаете?

Она осталась. Из-за нежелания спорить и придумывать отговорки, из-за усталости, из-за любопытства, в конце концов. Выпили по чуть-чуть (к счастью, получилось и правда только символически), закусили подсохшим апельсином, завалявшимся в пластиковой вазе «под хрусталь». Капля тягучей жидкости с запахом ванили неожиданно согрела и расслабила; печаль стала светлой, недоумение – неявственным, обида ослабела и забилась куда-то в угол. И только любопытство таращило глаза и подначивало: об этом спроси, и об этом, и про это не забудь. Лариса Николаевна, впрочем, в вопросах не нуждалась: говорила без умолку, доставая из сундука заношенное семейное белье и без стеснения разворачивая перед Катей все подряд, и постельное, и нательное.

– Вам, может, кажется, что я не скорблю? Что мне все равно? Это я просто на успокоительных. Врач выписал, потому что нервы не в порядке. Ну, вы понимаете. – Она хихикнула и сероватым, каким-то лохматым языком слизнула бежевую каплю со дна неглубокой стопки. – А вообще, у меня и слез-то, кажется, не осталось уже. Пятнадцать лет назад муж умер, еще через пять – мама. А потом сын уехал за границу и внуков увез. Девочка и мальчик у них, хорошие, я вам потом фотографии покажу. В Канаде живут. Вы не подумайте, они меня с собой звали, а я говорю: ну и куда? Тут могилы, кто за ними смотреть будет? Вообще вся жизнь тут. А как я там без языка? Я в школе немецкий учила, да и его забыла уже. Всю жизнь в жилконторе бухгалтером, там шпрехать не с кем. Как я плакала, когда они уезжали, как плакала! – Она вздохнула, потерла кулаками сухие глаза. – Единственный же сын! Ну, вы понимаете. А потом успокоилась. У них там дом большой, и работа хорошая, дети учатся в колледже. А я что? Если ему хорошо – то и мне. Правильно? У вас дети есть? А, точно! Дочка, да? Мне тетя Лида говорила.

Каждый раз, когда Лариса Николаевна произносила «тетя Лида», Катя с внутренним усилием совмещала эту «тетю» и женщину, которую она знала десять лет. Собеседница в конце концов заметила напряжение и засмеялась:

– А вы, наверное, и не знали, что ее на самом деле Лидией зовут?

Катя пожала плечами, чувствуя себя униженной очевидностью этого неведения.

– Да вы не расстраивайтесь! Она всегда сумасбродкой была. Ну, вы понимаете. Мне мама много рассказывала. Они ведь родные сестры, а почти не общались, потому что тетя Лида… Слушайте, вы прям вздрагиваете каждый раз, когда я ее так называю. Я, кстати, удивилась, когда паспорт ее увидела. Была уверена, что она имя давным-давно поменяла. Сейчас ведь можно как угодно: имя любое и фамилию. Анекдот знаете? Приходит в ЗАГС мужчина и говорит: меня зовут Иван Дурак. Я хочу поменять имя. На «Эдуард». – Лариса Николаевна засмеялась таким заливистым смехом, что Катя поневоле улыбнулась. – Если хотите, я могу говорить «Иоланта». Так вам привычнее будет, да? Она, кстати, и со мной в последние годы на «Лиду» не хотела отзываться, хотя «тетя Иоланта» звучит странновато, правда?

– Как хотите, теперь уже неважно.

– Ну как же неважно? Не скажите. Раз у вас даже ключ от квартиры был, значит, не чужие вы. У меня вот не было, и у мамы моей, царствие ей небесное. Они ведь, знаете, рассорились насмерть, когда мне лет десять-одиннадцать было, а может, меньше. Семейные скандалы – они самые неприятные, да? Ну, вы понимаете. А помирились почти перед маминой смертью, вынужденно, считай. Как умирающему откажешь? Вот тетя Лида, то есть Иоланта, и пришла тогда, хотя с таким видом – своим обычным. Ну, вы понимаете. Дескать, я королева, а вы тут все так, пыль на моих башмаках. Это она умела, что уж говорить!

Путаясь в именах и датах, Лариса Николаевна рассказывала историю своей семьи. И Катя, отвлекшись на минуту, подумала о пресловутых исторических травмах. Сколько раз она читала: хватит пережевывать одно и то же, сколько можно рефлексировать, переосмысливать, бередить зажившие раны? А как не пережевывать? Только подумаешь, что проглотил и забыл, и даже послевкусие исчезло, и на вот, получи – новая порция. Слушай и читай, запоминай и сочувствуй, ужасайся или радуйся. Или оставайся равнодушным, холодным исследователем – если сумеешь. Может, Таша и ее ровесники смогут не оглядываться назад так часто. Но хорошо ли это? Бог знает.

А с Иолантой они это ни разу не обсуждали, не пришлось как-то. И не спросишь уже, что думает о катастрофах двадцатого века девочка Лида, родившаяся перед войной в среднестатистической московской семье: мама-счетовод, папа-инженер, старшая сестра Нина. Девочка любила петь и танцевать, мечтала стать артисткой, и родители ей обещали, что так и будет, потому что в прекрасной советской стране все мечты сбываются, если ты честный и упорный. А потом папа погиб подо Ржевом, мама умерла, и сестер взяла на воспитание дальняя родственница.

– Мама говорила, что она была неплохой женщиной, только очень простой. Я вот тоже думаю, что хорошая она была. Чужих детей-то взять! Тут со своими не знаешь, как совладать, а отвечать за тех, кого ты не носила, не рожала… Ну, вы понимаете. Тетя Лида мечтала в театральный поступить или в консерваторию, а эта родственница все твердила: что это за профессия такая – артистка? Не прокормишься! И все пихала ее в кулинарное училище. А что вы улыбаетесь?

– Мне кажется, Иоланта и кулинария – это как-то совсем… несовместимые вещи. Не любила она готовить. И не очень умела, кажется.

А Таша любила бывать у Иоланты – в том числе потому, что там никогда не кормили ни супом, ни кашей. Бутерброды, печенье, замороженные блинчики и пельмени, пицца и покупные пирожки – все, что не особо поощрялось дома, елось у няни без запретов и нравоучений. Поначалу Катя приносила в судочках и лоточках правильную еду (которой вдруг озаботилась неожиданно для себя самой, словно в пику продуктовому разгильдяйству Иоланты), но вскоре перестала. Ну, пицца. Ну, пирожки. Пусть даже чипсы или пончики. Ничего страшного не случится.

– О-о-о! Это точно! Готовила она ужасно! Но я все равно любила сюда приходить в детстве, пока мама с те… с Иолантой еще общались. Тут было не так, как дома. Красиво. Наряды у нее всегда были яркие, еда из кулинарии. А эта квартира – вы знаете, откуда? Мы же долго жили все вместе. Тетя Лида, конечно, не пошла ни в какое кулинарное. На экзаменах в театральный провалилась несколько раз и поступила в швейное училище, а потом устроилась в театр костюмершей.

«Неужели думала, что так сможет на сцену попасть? Боже мой. Бедная», – Катя встала из-за стола, налила в чайник воды.

– Лариса Николаевна, чаю хотите?

– Можно и чаю. Так о чем это я? Устала, голова плохо работает.

– Вы говорили о квартире. – Катя снова присела к столу, достала из кармана телефон. Седьмой час уже. Надо домой. Таша, наверное, уже вернулась. Как она там?

– Вы торопитесь? Семья ждет?

– Ждет, да, – в подробности Катя решила не вдаваться.

– Ну тогда я быстренько про квартиру, а то мне завтра еще венки заказывать. И про поминки думаю: кого звать? У нее, наверное, была телефонная книжка, надо обзвонить, позвать людей.

Обыденность скорбных хлопот, их бытовой характер ударили по Кате с такой силой, что на секунду она забыла, как дышать. Был человек – и нет. И уже никогда не будет. И куда теперь все это, кому, зачем? Пальто, большей частью длинные, в талию, неожиданных, фруктово-овощных цветов – вишня, киви, банан, баклажан. Накидки и размахайки – однотонные и клетчатые, узкие и широченные, в которые можно завернуться три раза. Платья – выпендрежные, с декольте, с оборками и воланами, с высокими разрезами сзади и сбоку – декларация презрения к возрасту, откровенная насмешка над ним. А боа, платки, шарфы – от невесомых шелковых до рыхлых мохеровых? А пластинки в выцветших конвертах, тяжелые, словно вобравшие в себя воду из реки времени? А репродукции, портреты, книги, сувениры и вся остальная вещная суета – суррогат мечты, эрзац радости, имитация смысла?

– Катя? – Лариса Николаевна коснулась ее руки. – Что с вами? Вы так побледнели.

– Да ничего. – Катя обняла себя за плечи. – Что-то замерзла я. Не выспалась сегодня.

– Давайте я форточку закрою. – Лариса Николаевна встала, подошла к окну, потянулась рукой вверх – совершенно Иолантиным жестом. – Они, кстати, и из-за этого всегда ссорились: мама сквозняков боялась, а тут – всегда все открыто, даже в мороз. Да, так я про квартиру не рассказала! В общем, Лида, то есть Иоланта, но тогда она себя так еще не называла, в театре изо всех сил старалась… как бы это сказать? Найти лазейку какую-нибудь, чтоб из костюмерш в артистки. А какие пути у молодой и красивой могут быть? Ну, вы понимаете. В общем, окрутила там режиссера одного. Не главного, но и не из последних. Он вдовец был, пожилой уже. Хорошо, что хотя бы из семьи не увела, а то ведь совсем некрасиво, правда?

У режиссера были связи, и квартира, и взрослый сын, который так и не простил отца за повторную женитьбу. Но до последнего костюмерше Лидочке дела не было: собрала чемодан и переехала к мужу. «Последняя любовь – она посильнее первой будет, правда?» – вздохнула Лариса Николаевна; как показалось Кате, с завистью и сожалением о чем-то неслучившемся. Да и все ее повествование о жизни тетки представляло собой парадоксальную мешанину из восторженного придыхания и околоподъездных сплетен.

Вскоре после свадьбы режиссер переписал завещание в Лидочкину пользу и даже пристроил «последнюю любовь» в пару спектаклей в массовку.

– Вообще, она ведь талантливая была, правда же? Может, если б жизнь по-другому сложилась… И она старалась, стихи и прозу учила наизусть, частные уроки по вокалу брала, причем сама на них зарабатывала. Мне мама рассказывала. Кто знает, может, и солисткой бы стала и даже в кино могла сняться, но тут бах! Муж умирает. В один день, без всяких долгих болезней – то ли сердце, то ли инсульт. Ну и все. Кончилось золотое время! – В голосе Ларисы Николаевны Кате почудилось удовлетворение.

Из театра Лиду не уволили – то ли из уважения к покойному мужу, то ли костюмером она была неплохим. Недоброжелатели шушукались по углам, что скоро эту выскочку погонят из квартиры, но обошлось: сын режиссера в суд подавать не стал. То ли гордым был, то ли в успех не верил. Только вот на сцену Лида больше никогда не вышла.

– Тут у нее крыша-то и поехала. Не так чтоб совсем, но ощутимо. Ну, вы понимаете. На этой почве они с моей мамой и рассорились. Потому что, во‐первых, она вести себя стала высокомерно. Начала требовать, чтоб ее называли Иолантой. В гости придет, разговаривает через губу: вы, дескать, простолюдины, а я герцогиня. Ну и дома устроила будуар какой-то. Вырезала из журналов портреты – вроде как она из артистической семьи, а это ее родственники. Да кто поверит-то? – Лариса Николаевна ткнула пальцем в направлении прихожей, откуда через стекло книжных полок смотрели на них отретушированные до безжизненности лица. – Ежу понятно, что это никакие не фамильные портреты, а просто картинки!

Скандал, по словам Ларисы Николаевны, случился грандиозный. Старшая сестра упрекала младшую, что она неблагодарная, что семью забыла и предала, что должна была развесить по стенам фотографии родителей, сестры и племянницы.

– Мама моя ведь намного старше и много сил отдала, чтоб Лида десятилетку окончила. Рано работать пошла, старалась, чтоб у младшей жизнь полегче сложилась. А тут – такое. В общем, Иоланта маме на дверь указала, дескать, раз так, то нет у нас ничего общего. Мама, конечно, обиделась насмерть. Ну, вы понимаете. Вот так. Семейные скандалы – они самые неприятные, правда? И бывают ведь из-за всякой ерунды.

– Да, бывают. – Катя поднялась из-за стола. – Знаете, я пойду, поздно уже. И вам нужно отдохнуть. Ключи в прихожей на полочке. Спасибо, что рассказали.

– Ну и хорошо, ладно. – Лариса Николаевна тоже встала. – Вы правы, пора уже. Ой, подождите! Я вам одну штуку хотела показать! Если найду, конечно. Но должна где-то быть, я ее с детства помню. Только где? – Вышла в коридор, окинула взглядом книжные шкафы, открыла нижнее отделение с непрозрачными дверцами. – Вот же она! Ну не могла тетя Лида это выкинуть, я сто раз маме говорила!

Небольшая жестяная коробочка красного цвета, поблекшего, словно знамя, выбеленное дождями и солнцем. Кое-где краска облезла, но надпись сверху читается хорошо:

МПП РСФСР

МОНПАНСЬЕ

Ф-ка им. Бабаева

Москва.

250 гр.

Пока Лариса Николаевна пыталась открыть притертую крышку, внутри что-то бултыхалось, позвякивало, шелестело. Ой! Катя наклонилась первой, подняла сложенную в несколько раз бумагу, развернула.

Государственный ордена ЛЕНИНА Академический

Большой Театр Союза ССР

Понедельник 11 ноября 1940 года

I

ИОЛАНТА

II

ЩЕЛКУНЧИК

«Вот почему она решила назваться Иолантой. – Катя, спотыкаясь и оскальзываясь на ледяных колдобинах, брела домой. – Все, что осталось от родителей… Последний, а возможно, и единственный поход в театр, и не просто театр, а Большой! Фотографии хотелось бы рассмотреть получше, но Лариса эта со своей суетой… А брошка? Не похожа на довоенную. Камешек из глазка выпал, и кажется, что птичка слепая. Или даже намеренно ослепленная. Жутко. Может, это подарок мужа? Хотя он, наверное, мог себе позволить что-нибудь подороже, а не бижутерию. Возможно, был кто-то еще, кого она любила. А выбрала пожилого режиссера – ради мечты… Такая странная жизнь. И тайны, тайны, тайны – у всех, у каждого. Брошки в коробочке и скелеты в шкафу. Ну, у кого в шкафу, у кого – на пижамной кофточке».

Разговаривая сама с собой, перескакивая мыслями с брошки на программку, с Иоланты на Ташу, Катя забалтывала неприятное, тошнотное чувство от слов, сказанных Ларисой на прощанье. Она пообещала сообщить время и место панихиды, а после, когда Катя, уже одетая, стояла на пороге, спросила с незлой улыбкой на бледных губах:

– А вы же, наверное, рассчитывали на эту квартиру?

– В каком смысле? – Катя опешила.

– Ну как же? Пожилая одинокая женщина, вы общаетесь и даже вроде как помогаете. Я же после маминой смерти бывала тут иногда, мне тетя Лида рассказывала о вас. Дескать, молодая такая, а уже с трудной судьбой, и девочка у нее такая хорошая, музыкальная. Я еще тогда подумала: неспроста это. Чего ради? Наверное, думали, что вам все достанется? Ну, вы понимаете. А тут я. Как черт из табакерки…

Самое странное и противное, что она все-таки позвонила на следующий день и настаивала на том, что Кате необходимо быть на прощании: «Вы же не чужие, она вас, кажется, даже любила. Как умела, конечно. Ну, вы понимаете». Но Катя не пошла. Такая у нее сложилась почти традиция – не ходить на похороны любимых людей. Даст бог, и не придется: все ее любимые обязаны жить долго-долго – и пока Катя будет на земле, и много лет после ее ухода.

Таша тоже отказалась категорически: и идти прощаться с Иолантой, и даже говорить о ней:

– Ты сказала, что человек имеет право на тайны. Окей. Но пусть тогда уж тайной останется все, что она хотела скрыть. Нафиг. Не желаю ничего знать. Если она нам не доверяла, то пусть так и остается.

– Ладно, пусть. – Катя стояла в дверях комнаты дочери. Таша валялась на кровати с телефоном в руках и в наушниках. – Я хотела еще сказать… Таша!

– А? Что еще, мам? – Недовольный тон, бледное лицо и тени под глазами – еще гуще, еще темнее. – Уроки я сделала, на ужин съела… ну, что-то я там съела. Можно я просто побуду тут? Одна. Пожалуйста.

– Можно. Спасибо, что хоть одно ухо открыла, чтоб меня услышать… – Ну зачем она так, зачем? Им обеим больно, но Катя-то взрослая! Она прошла к Ташиной кровати, села в ногах. – Лариса эта сказала, что мы можем что-нибудь взять на память. Если хотим. Я думаю, что квартиру она продаст, скорее всего, или сдавать будет. Наверняка повыбрасывает все, что не кажется ей ценным. Ты хочешь что-нибудь?..

– Нет. – Таша не задумалась ни на секунду.

– Может, пластинки?

– Нет, я же сказала! Это все? Иди отсю… Выйди, ладно?

Первые два-три месяца после смерти Иоланты им было трудно друг с другом. Таша замкнулась, не хотела разговаривать даже на самые безобидные и отвлеченные темы, демонстративно закрывала дверь своей комнаты перед Катиным лицом. Скандалы возникали словно сами собой и на ровном месте: дочь то возмущалась, что Катя опять купила сладкий рулет, а из-за него толстеют; то обшаривала кухню, возмущенно выкрикивая, что в кои-то веки ей хочется вкусняшек, а в доме хоть шаром покати, только кислые апельсины.

Несмотря на все это, год она закончила хорошо и обиделась, когда Катя нескрываемо удивилась. Пришлось долго извиняться, хвалить, объяснять, что «мама просто волнуется, как ей и положено». Когда дочь сменила гнев на милость, Катя решилась в очередной раз затронуть скользкую тему:

– Может, на каникулах позанимаешься вокалом? Поищем педагога, не сошелся же свет клином на…

– Тебе не надоело? – Таша насупилась, зыркнула из-под челки злым острым взглядом. Она сменила стрижку на совсем короткую, только на лоб свисал длинный лохматый чуб. Да еще и перекрасилась в радикально черный, и Катя долго ахала, что теперь этот ужас можно вывести с головы только вместе с волосами. – Я уже сказала – нет. Я сто раз тебе сказала!

– Нет так нет, – говорила спокойно, как с истеричным ребенком. А ведь Таша никогда такой не была, пока не наступил пубертатный, черт его побери, период. – Мне просто будет очень жаль, если ты не сможешь реализовать свои способности.

– Способности?! – Таша захохотала. – Кто это сказал – про способности? Иоланта, которая Лидия? И ты ей веришь? И мне вот что еще интересно: тебе эта, племянница ее, сказала: она на самом деле была певицей или это тоже сказки?

Соврать под Ташиным колючим и одновременно жалобным взглядом Катя не смогла.

Лето пронеслось, прокатилось зеленым колесом – яркие березовые спицы, отблески солнца на ободах. Совсем недавно была весна, всюду обрезали деревья, Катя смотрела на них и думала, что хорошо, наверное, быть деревом. Пока ты еще в силе, пока сохранны корни, можно избавиться от слишком тяжелых ветвей, отрастить гибкие молодые побеги, которым не страшны ветра и ураганы. Но вот уже закончился июль; и август задумался о том, что успеет за немногие оставшиеся дни; и сентябрь тайно выходит по ночам, сушит траву, золотит листья – парочку на одном дереве, десяток на другом. И октябрь, размахнувшись посильнее, забрасывает на сорок дней назад густые сети холодных дождей.

Еще в июне Таша устроилась официанткой в пафосную кофейню в центре. Катя не понимала, зачем за чашку кофе платить цену двух ужинов в приличном фастфуде; но кофейня пользовалась популярностью, народ толпился там с утра до ночи, и Таша за пару месяцев работы скопила немалую сумму.

Кате невыносимо хотелось посмотреть на дочь в новом качестве, и один раз она все же заявилась в кофейню. Ее, конечно, заметили, но Катин столик обслуживал другой официант, высокий хрупкий юноша с бейджем «Антон». Каждый раз, когда он вежливо склонялся к столику, выставляя на него круглую чашку с ванильным рафом, блюдце с чизкейком, завернутые в салфетку приборы, Кате казалось, что он сейчас переломится пополам. Но мальчик выпрямлялся и, ловко лавируя в проходах, уносился к другому жаждущему кофеина и быстрых углеводов, обмениваясь быстрыми улыбками с коллегами. Весь обслуживающий персонал в кофейне был юн до умопомрачения и прекрасен, но Таша ожидаемо оказалась лучше всех: серьезная и доброжелательная, строгая и проворная, укутанная в темно-зеленый фартук, который делал ее похожей на кузнеца.

Вечером дочь устроила Кате выволочку:

– Я просила тебя не приходить. Просила? Тогда зачем ты это сделала? Мне назло?

Не назло. Просто проходила мимо. Честно! Ездила по делам, встречалась с Ленкой, отдала очередную партию рисунков. Работы было много: три книжки для Ленкиного издательства, еще парочка для других заказчиков. Ленке не нравилось, что Катя «пошла по рукам», но после причитаний и вздохов она отпустила ее на вольные хлеба, прописав в договоре, что заказы бывшей начальницы и давней подруги будут приоритетными: «Сначала я, а потом все остальные, хорошо? Будь моя воля, я бы тебя в рабство взяла, но я же не зверь какой-нибудь».

Не зверь, но сроки блюла так, что не забалуешь. Без конца теребила, назначала необязательные встречи, и Катя начала подозревать, что работа – только повод, что Ленке нужно поговорить о чем-то личном. Однако на прямые вопросы подруга не отвечала, на проблемы в семье не жаловалась и только один раз между делом сказала: «Я вот думаю иногда: хорошо, что ты одна. Ну, в смысле не замужем». Катя удивилась, но продолжения не последовало: «Ладно, неважно. Там Ёжиков, кстати, очередную подборку стихов прислал. Забыла тебе отправить, вечером перешлю. Ты сильно не торопись, время есть. Он, кстати, спрашивал о тебе. Интересовался, почему только через меня с ним контачишь. Говорит: избегает она меня, что ли? А я ему: ничего не избегает, просто занята. У молодой, красивой, да еще и работающей женщины дел хватает. Правильно?»

С Пашей Ёжиковым, то есть с Павлом Весняковым, Катя виделась всего один раз, на тусовке в редакции, когда праздновали пятнадцатилетие издательства. Поздоровались, постояли рядом со столом, заваленным бутербродами со всякой всячиной. Он сказал спасибо за рисунки, отдельно поблагодарил за обложки с пресловутой буквой Ё: «Вы так здорово придумали! Я даже не ожидал». Катя улыбнулась, кивнула, отвлеклась на кого-то из коллег, а потом, ни с кем не прощаясь, сбежала с корпоратива, сопровождаемая внимательным и ироничным весняковским взглядом поверх голов.

«Фамилия русская, волосы русые, и глаза, кажется, светлые, а в лице что-то восточное проглядывает. Или азиатское. Скулы? Разрез глаз? – Катя топала к метро под назойливым всепроникающим дождем. – Обложки заметил, это хорошо. Не зря я придумывала: точки над Ё то в виде шишек сделаю, то божьих коровок. Надо подумать про следующую. Там, в подборке, вроде стишок про корову есть. Может, на обложке эту корову и нарисовать? А точками будут ноздри. Точно!»

Корова получилась веселая и смешная, Катя еще какое-то время думала о Ёжикове и предвкушала его реакцию на новую книжку, но закрутилась, забегалась, потом уехала в отпуск, и радостное ожидание поблекло, стерлось как помада с губ.

С отпуском тоже получилось по-дурацки. Кате не хотелось ехать одной, и она многословно и с энтузиазмом агитировала Ташу, расписывая в красках, как они вдвоем будут плавать, загорать и объедаться вкусностями. Но дочь предпочла провести остаток своего последнего школьного лета на даче у подруги Сони, с которой познакомилась во время работы в кофейне.

«Ну и ладно, хорошо, – уговаривала себя Катя. – Пусть у Таши будет собственная Ленка. Они даже похожи немного, хотя до Хлюдовой этой девочке еще есть и есть». Но уговоры помогали мало, и разобиженная Катя назло неизвестно кому купила горящую путевку в Турцию, где изжарилась, устала одновременно от многолюдья и одиночества, отравилась несвежим салатом и вернулась в Москву совсем не в том состоянии, в котором стоило бы начинать выпускной год дочери со всей его нервотрепкой: репетиторами, экзаменами, учительскими истериками и запугиванием: «Лентяи! Не сдадут! Не поступят!»

Но год, вопреки ожиданиям, оказался не таким уж страшным. В первую очередь благодаря Таше, которая по-старушечьи сварливо отказалась от материнской помощи и даже репетиторов нашла себе сама. Занималась по скайпу («это дешевле»), вечерами сидела над учебниками, на выпускной деньги сдавать запретила («я не пойду на эту тупую тусовку»), на экзаменах набрала неплохие баллы. Вот только выбор специальности Катю удивил.

– Таша, а почему культурология? – Катя резала торт, покупка которого была заранее согласована с дочерью. – Красивый, да? И должен быть вкусный. Ты обещала, что хотя бы попробуешь. Ради такого случая можно, правда? Забудь о своей диете хоть на один день.

– Тебя что-то не устраивает? Это я про поступление. – Таша плюхнула на Катину тарелку большой кусок и отпилила от него узенький ломтик для себя.

– Нет, конечно, это же твоя жизнь и твой выбор! Просто мы это не обсуждали. Говорили о всяком гуманитарном, но… А где работать потом? Ты уже думала об этом?

– Ма, какая разница? Социология, филология, культурология… Это так, для родителей и прочих старперов из прошлого века, которым зачем-то корочка нужна. В нормальном мире уже давно неважно, какой у тебя диплом, главное – что ты умеешь. И у нас скоро будет то же самое.

– Ну, может быть. – Катя в сомнении пожала плечами.

– Что может быть? – Таша рассердилась. – Не может быть, а точно! И вообще, кому я это объясняю? У тебя самой диплома нет. И что, тебе это помешало?

Катя вспыхнула:

– Это совсем другое дело! Я же тебе рассказывала, почему не смогла доучиться: умерла мама, а потом родилась ты, и мне пришлось…

– Да, я помню. А мой отец был хорошим человеком, но так сложилось, что вы расстались, и он не знает о моем существовании. Да, мам? А иначе он бы, конечно, заботился обо мне и, возможно, даже сидел бы сегодня тут, с нами, и жрал этот жирный торт. – Таша отвернулась к окну и после нескольких секунд молчания сказала уже мягче: – Ладно, не парься. Человек имеет право на тайны, я помню. Только не забывай, что я тоже человек.

Тень того разговора еще долго бродила по их общему дому. Но в конце концов была изгнана: бормотанием чайника, шкворчанием яичницы на сковороде, бархатным шорохом кистей и фломастеров по бумаге, голосами и смехом Ташиных друзей из института, из хора, с лекториев по литературе, искусству, антропологии и даже с курсов по программированию.

Катя не понимала, как дочь все успевает, но она как-то справлялась, умудрялась сдавать сессии, на втором курсе устроилась в эвент-агентство и со временем совсем перестала просить у матери деньги. Так что к двадцати Ташиным годам Катя получила в соседки по квартире спокойную, уверенную в себе и во всех смыслах независимую молодую женщину, которую обожала и немного побаивалась. И ревновала – очевидно даже для самой себя.

Ее беспомощные попытки вернуть себе хотя бы видимость контроля над неожиданно и окончательно выросшей дочерью пресекались Ташей вежливо, но бескомпромиссно. На настоятельную, почти истеричную просьбу матери не ходить на митинг за свободный интернет она ответила с ласковым высокомерием взрослого по отношению к несмышленому ребенку:

– Ма, ты же понимаешь, что не можешь мне ничего запретить? То есть можешь, конечно, но я бы не хотела с тобой ссориться. Так что пусть у моих планов будет уведомительный характер, как должно быть у митингов. А нынешний, кстати, еще и согласованный, так что мне абсолютно ничего не угрожает. А хочешь, вместе пойдем? Нет? Ну ладно. Но нас там целая толпа собирается, а после сюда приедем посидеть. Ты не против?

Против? Как тут можно быть против? Так она хотя бы на глазах, в тепле и безопасности. Катя здоровалась, подавала тапки, кидала на диван в гостиной куртки и пальто, резала бутерброды, таскала их подносами в Ташину комнату вместе с литрами чая или компота – в зависимости от сезона. Таша и Соня (которая приезжала чаще других, а иногда и ночевала) ритуально изображали желание помочь, но Катя махала руками и бежала за следующей порцией того-сего, сопровождаемая звонким девичьим голосом:

– Сегодня любой, у кого есть совесть и мозги, просто не может не быть интерсекциональным феминистом! Вне зависимости от гендера, кстати!

Шум, гам, смех, негромкая музыка, алкоголь в умеренных (чаще всего) количествах, чипсы и пицца, пол-литровая банка на балконе, почти доверху набитая окурками – молодость, горячность, бесстрашие, ощущение собственного бессмертия. Катя любила, когда гостей приходило много и дверь в Ташину комнату не закрывалась; все ходили туда-сюда: попить, пописать, позвонить, пошушукаться в коридоре, потискаться там же, в темном углу возле вешалки. Катя слушала споры, запоминала, искала смысл незнакомых слов в интернете: газлайтинг, виктимблейминг, менспрединг, фэтшейминг. И все высматривала среди Ташиных друзей одного, особенного. Должна же она – такая яркая, умная, талантливая, лучшая на свете – нравиться, быть любимой, любить сама? Но Таша была ровна со всеми; всех, вне зависимости от пола, чмокала при встрече; с любым могла обняться, надолго прижавшись как к родному. Неведение мучило, но спрашивать впрямую было бессмысленно. Катя долго искала и в конце концов нашла, как ей казалось, приемлемый способ.

– К тебе заходит один человек, – разговор она начала исподволь.

– Ко мне много человеков заходит. – Таша старательно мазала блин вареньем и сметаной. Период цветной капусты и куриной грудки ожидаемо сменился на краткий миг любви к сладкому, жирному и копченому, и Катя с удовольствием пекла и жарила для своей девочки, которой никакие диеты и в помине были не нужны. – Кого ты имеешь в виду?

– Такой… Или такая? Всегда в джинсах, черной толстовке и почти налысо стриженная. Или стриженый? Я никак не могу понять, девочка это или мальчик.

– Да какая разница, мам? Ты знаешь, что гендерная дихотомия давно не актуальна? Это Саня, и она еще не решила. Выбирает.

– Но по паспорту она девочка, то есть девушка? Ты же говоришь – «она», «не решила».

– По паспорту – да, если для тебя это важно. А говорю так, потому что удобнее. Не «оно» же ее называть. Хотя…

– А она с кем-то встречается? С парнем или с девушкой?

– Опять же – какая разница? Тебя волнует, кто, что и с кем делает в постели, если это по взаимному согласию? Вот и меня. Думаю, это не должно волновать ни одного здравомыслящего человека.

– А тебе кто нравится – мальчики или?.. – Как решилась спросить, сама не поняла. Задала вопрос и ждет ответа, забыв, что налила на сковороду тесто.

– Ма, мы с тобой как-то ни разу не разговаривали на эту тему. У тебя, кстати, блин сейчас сгорит. – Таша облизнулась, но пятно от варенья так и осталось на губе справа. – Ну вот представь: я прихожу, привожу за руку Соню. Или Марину, ту, рыженькую, она тебе вроде нравится. И говорю: это моя любимая и я буду с ней жить. Что ты сделаешь? Выгонишь меня?.. Ладно, не пугайся. Этого выбора тебе делать не придется, я безнадежно гетеросексуальна. По крайней мере, пока. А ты?

Блин, который Катя как раз переворачивала, свалился на сковороду, измялся и даже, кажется, съежился от ужаса; Катя, пытаясь его спасти, бестолково задергала руками и ткнула пальцем в горячий бортик.

– Ты обожглась, что ли? – Таша вскочила, открыла холодильник, достала мазь. – Что ж ты у меня такая неуклюжая, а? Давай сюда. Поверни. Ага. Блины я дожарю, сядь, посиди. И я тебе, кстати, вопрос задала.

Катя, держа на отлете руку с желтоватым червяком мази на пальце, испуганно смотрела на дочь:

– Вопрос?

– Да. У тебя-то как с личной жизнью? И кто тебе нравится? Я понимаю, что родилась от мужчины, но вдруг ты передумала и поняла, что тебе больше нравятся женщины? Так я не против, если что. – Она помолчала, испытующе глядя на Катю, и рассмеялась. – Да ладно, это я тебя троллю! А если серьезно – почему ты одна? Ты же классная! И молодая еще, а живешь как старушка. Надо что-то менять. Для начала – хотя бы прическу. – Таша встала, обошла вокруг матери, потрогала волосы, заколотые в пучок. – А давай тебя налысо побреем? У тебя красивая форма головы, и черты лица довольно правильные, тебе должно пойти. А еще можно тату сделать, на затылке, например. Когда волосы вырастут, будет не видно. Но ты-то будешь знать, что она там, и я буду знать, и это будет наша тайна. Общая.

Услышав про тату, Катя невольно потянулась рукой к пояснице, но остановила себя. Тайна. Одна из многих и не общая, а только ее. Хотя почему бы не рассказать? Ну, почему?! И вообще, спросила на свою голову, балда. На голову, с которой, возможно, и стоило бы что-нибудь сделать, по крайней мере, снаружи. Налысо? Ну нет! Но можно постричься покороче или покраситься. Например, в рыжий, как та самая Марина, которая Кате и правда нравилась: немногословностью и прямой, почти королевской осанкой.

А на вопросы дочери Катя, может, и ответила бы, если бы было что. Нет у нее никого, сто лет уже. Никого и ничего. Иногда она заставляла себя вспомнить, что все еще женщина: покупала по акции косметику, выискивала в магазинах что-нибудь эдакое. И что? Висят в шкафу клетчатые брючки, к которым не подходит ни одна кофта. Платье – длинное, в романтическом стиле, болтается на вешалке второй год, метет голубым подолом пыль, трется о старые сумки, которые давно стоило бы выбросить. Как там называется модная книжка про уборку, где сказано, что нужно избавиться от всего, что не радует? И написано ли там, что делать с собой, если и от себя – никакой радости?

Как-то они зашли с Ленкой в кафе, и подруга, посмотрев на Катю, сказала неодобрительно:

– Ты заметила мужика на входе? У него прям слюнки потекли, когда ты мимо проходила. Но ты так на него зыркнула, что у него все не просто опустилось, а отвалилось, наверное.

– Я? – Катя удивилась. – И как же я, по-твоему, зыркнула?

– А так, как раньше на электрических будках писали: не влезай, убьет! И череп с костями внизу.

– Ну и пусть! – Катя отмахнулась, хотя сказанное Ленкой ей почему-то было неприятно. – Что заказывать будем? Что-то хочешь к кофе?

В самом конце разговора, когда они уже расплатились, Ленка просила:

– А тебе Ёжиков звонил?

– Зачем?

– Да фиг его знает, попросил твой телефон, сказал, нужно что-то срочно обсудить. Я как раз занята была, некогда было выяснять, что да зачем, просто кинула ему твой номер. Значит, не звонил. Странно. Может, клинья решил подбивать? Вообще, он хороший мужик, Кать. Мне так кажется. Вежливый, спокойный. Над шутками моими ржет, а это, знаешь, не каждый может. И, кстати, свободный.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– А вдруг пригодится? Послушай, уши не отвалятся. В общем, он развелся не так давно. Брак долгий был, еще со школы вместе. И в институте встречались, но потом вроде собрались разбежаться. А она, оказывается, беременная была и, вместо того чтоб сказать ему об этом, пошла и сделала аборт. А потом пришла к нему, рассказала, и он все-таки на ней женился: то ли из чувства вины, то ли и правда любил. Только детей у них больше не было, это я, кажется, уже говорила. Наверное, как раз из-за аборта. И она всю жизнь его тем абортом попрекала: дескать, я чувствовала, что ты меня бросить хотел. И еще все время истерики закатывала: ты хочешь со мной развестись, потому что я ребенка тебе родить не могу? В общем, намучился мужик.

– Это он тебе рассказал? – Кате стало гадко. Он ведь ей почти нравился! А оказалось – трепло, про свою жену всем подряд гнусности рассказывает.

– Да нет, ты что! Он на такое неспособен. Про развод мне Игорь сказал, они с Весняковым видятся иногда. А про жену я через десятые руки узнала, через одну общую знакомую. Знаешь, как бывает: говоришь с кем-то, тебе начинают рассказывать, а ты понимаешь, что о знакомых речь идет. У тебя такого не бывало разве? У меня часто. Это потому, что я все время среди людей, а ты надомница. И отшельница. Монахиня чистой воды! Да, кстати! Эта общая знакомая – та еще чирикалка. Свистит как дышит. Так что про жену – это, может, и фигня. Но про развод чистая правда, зуб даю.

Ёжиков объявился через неделю, поздно вечером, и не позвонил, а написал в мессенджере. Таши дома не было, Катя привычно нервничала и кинулась к звякнувшему телефону, надеясь, что пришло сообщение от дочери.

«Катя, здравствуйте. Это Павел Весняков. Тот, который Ёжиков. Помните?» «Помню-помню», – бормотала Катя, тыкая пальцем в клавиатуру и все время попадая не на те буквы:

«Ежиков, который непременно через Ё? Вроде припоминаю. Но смутно. Чему обязана?»

«Припоминаю» она сумела правильно написать только с четвертого раза: припони, припог, приа… Вот же черт!

Сообщение от Ёжикова пришло мгновенно:

«Я не помешал? Есть несколько свободных минут? Хотел посоветоваться».

«Да чего уж теперь. Валяйте, советуйтесь».

Собственный разухабистый, даже хамоватый тон был Кате удивителен, но остановиться она почему-то не могла.

«Ну, Ежиков через Ё, где вы там? Мне некогда».

Следующая плашка с текстом оказалась большой. Стихи.

У ромашки желтый глаз,

Белые ресницы.

Кто ромашке в этот раз

Ночью будет сниться?

Муравьишка на траве

Или птичка в синеве?

Или, может, толстый шмель,

Или ясень, или ель,

Белка, еж, лиса, букашка,

Жук, ворона, старый пень?

Засыпай скорей, ромашка,

Завтра будет новый день!

«Так себе стишки». Уже нажав на кнопку «отправить», Катя ойкнула, но отметка о прочтении появилась в тот же миг.

«Знаете, вы правы. Мне тоже кажется, что там что-то не так. Я тогда подумаю еще. Спасибо вам. И спокойной ночи».

Зачем? Катя размахнулась, швырнула телефон в угол дивана, еле поймала его, когда он попытался свалиться на пол, включила экран, с отчаянием посмотрела на открывшуюся переписку. Зачем она так? А он? Чего он хотел? Что это было вообще?! Действительно хотел посоветоваться? Не с кем больше, что ли? Вот так, с бухты-барахты, приставать со всякой ерундой по личному номеру – это что, нормально? Мог бы, в конце концов, в Фейсбуке написать, уже год во френдах. Сам пришел, сам попросился, но в личку не стучался. Лайкал рисунки, про клипы писал «один из моих любимых» или «а этот слышали?» и прикреплял ссылку на всемогущий и всё знающий YouTube. На фотографии природы и городов, в которых Катя не бывала, откликался реже, иногда комментировал со знанием дела «в жизни это место еще красивее, а если свернуть за угол…» Катя не знала, как реагировать. Иногда отвечала «надо же, как интересно, спасибо» или «я тоже мечтаю там побывать и, если доеду, обязательно сверну за угол».

У него самого в ленте не было ничего красивого, зато много пугающего. Аналитические статьи, политические карикатуры, часто – ссылки на англоязычные сайты. Катин школьный английский уровня «зыс из э тэйбл» пасовал и взывал к помощи гугл-переводчика, который тоже обычно справлялся максимум на «три с плюсом». Но и на русском информации было более чем достаточно: странной, страшной, неожиданной. Где-то рядом шла другая жизнь, то параллельная, то перпендикулярная картинке из телевизора, и ее узнавание делало понятным многое: пропажу из магазинов привычных продуктов, вновь открывшийся в подвале секонд-хенд, нескончаемые просьбы пожертвовать деньги на спасение смертельно больных детей, попавших в тюрьму взрослых, умирающих в приютах собак и кошек. Катя читала, думала, глотала злые или бессильные слезы и однажды даже подписала открытое письмо в защиту детей (а как их еще назвать, двадцатилетних?), которые были виноваты только в том, что не знали пока, чего нужно бояться.

А теперь – вот это. Явление Ёжикова в мессенджере. Сначала раз в две-три недели, потом два-три раза в неделю. И вот уже каждый день. Изредка стихи для новой подборки, еще реже – картинки с остроумными подписями. Чаще всего ни о чем. Доброе утро, спокойной ночи. Сегодня хорошая погода, но вечером будет дождь, так что не забудьте зонтик, если куда-нибудь пойдете. По дороге на работу видел двух ворон, которые дрались из-за горбушки и орали друг на друга, как любящие супруги. Вчера на улице познакомился с таксой, длинной и худой, как щука. Поговорили о сосисках, обнялись на прощанье.

Катя привыкла к этим сообщениям, стала их ждать – не меньше, чем кратких посланий от Таши: буду поздно и не голодная; ночевать не приду; гуляли с друзьями по бульварам, не волнуйся, я в порядке. Изредка – смайлы с поцелуями и обнимашками и даже «люблю тебя, мамуль».

И наступившая осень радовала: не плаксивая, щедрая на охру и золото, хвастливо выставляющая напоказ рябиновые кисти и яркие, похожие на маленьких осьминогов плоды шиповника. Октябрь мелькал в окне, звал к себе, обещал, что не обидит, намекал, что ему осталось недолго. И Катя, поверив и посочувствовав, выходила гулять по упавшей, но, казалось, еще живой листве, похожей на лоскутное покрывало – пестрое, мягкое, стеганое. Однажды ей довелось пройти мимо дома Иоланты, и, посмотрев на окна ее квартиры, где давно сменили рамы, где даже свет за шторами был уже другим, посторонним, она удивилась, что не испытывает ни боли, ни обиды, а только благодарность. Да и ей ли обижаться на чужую ложь, которую и ложью-то назвать трудно? Просто заново придуманная жизнь, взамен той, что навязала судьба.

Этой незлой осенью Кате и работалось хорошо. Всего за месяц она в стахановском темпе почти закончила заказ для стороннего издательства (Ленка давно ничего не подкидывала, а кушать что-то надо). Ей нравилась и сама книжка – добрая, какая-то обнадеживающая, и даже собственные рисунки, вопреки обыкновению, не вызывали недовольства и желания все немедленно переделать, а еще лучше – больше никогда не пытаться обмануть окружающих, изображая художника.

– Ма! – Таша сегодня пришла рано, быстро пообедала и стала куда-то собираться – тщательно и возбужденно. Приняла душ, долго шумела феном в ванной, рылась во всех шкафах по очереди. – Можно я на твоей полке похозяйничаю? Мне шарф нужен, а мои не подходят.

– Конечно! – крикнула в открытую дверь спальни-кабинета, сказала шепотом таксе на рисунке, точь-в-точь такой, как описал Ежиков, – длинной, тонкой, со щучьей мордой, но не злой, а шкодливой: – Наша девочка сегодня какая-то… не такая. На свидание, что ли, собирается? Может, влюбилась?.. Таша! Помощь нужна?

– Не, я уже почти. Как тебе? – Встала в проеме двери, модельно изогнулась, раскинула руки, крутанулась вокруг себя.

Голубая кофта-размахайка с открытым воротом, узкие брючки, тяжелые ботинки. Красивая. Лучше всех.

– По-моему, отлично. Только шея голая. Не замерзнешь? К ночи заморозки могут быть. Шарф все-таки нужно. Поздно вернешься?

– Ну, это как пойдет, – засмеялась переливчатым смехом, – сама пока не знаю. Я напишу тебе, ладно? А вообще, – понизила голос, еле заметно улыбнулась, – я тут с одним человеком познакомилась. Очень интересным. Ты только никому не говори, ладно? – Прижала палец к губам, опять засмеялась, с топотом скрылась в прихожей, где, кажется, еще до ее появления захлопали двери шкафов, что-то задвигалось, зашуршало, зашелестело.

Тревога, тяжелая, душная, обрушилась на Катю лавиной, сдавила горло, выстудила изнутри. Откуда, почему вернулся этот вечный и неистребимый материнский страх: где она, с кем? Здорова, сыта, не грустит, не плачет? Ее никто не обидел, не обманул, не предал?..

– Ма, ну где ты там? Зову-зову, а ты не идешь!

Иду. Иду, дорогая. Еще шаг, два, три, пять…

– Смотри, что нашла! А почему ты это не носишь? Это же просто… не знаю, что такое, никогда не видела! Очуметь! Мне идет, правда?

Голубое, лазурное, синее; лоскуты и ленты – то ли сшитые, то ли сплетенные, обвились кольцами вокруг Ташиной шеи, льнут к коже, прижимаясь все плотнее, рискуя задушить.

– Откуда… Откуда ты?.. Где ты нашла? – Стена морозит спину, держит, не дает упасть, не позволяет закричать от страха.

– Ага! – Ликующий голос, смех, грозит пальцем. – Хотела спрятать от меня? В самый дальний угол засунула, да еще и в пакет убрала, но я у нас кто? Я искатель и следопыт! – Звякнул телефон; Таша, мельком взглянув на экран, заторопилась, накинула куртку, чмокнула в щеку мать, молчащую, каменно застывшую. – Все, мамуль, мне пора, меня уже ждут. Ты, конечно, жадина-говядина, такую прелесть от меня прятала. Откуда взяла? Вроде хендмейд, да? Ладно, потом поговорим! – Рывком распахнула дверь, шагнула за порог, уходит! – Но я тебя все равно люблю, несмотря на…

Щелчок замка. Тишина. Где-то далеко – наверное, в спальне, писк мобильного. Сделав несколько автоматических шагов в глубь квартиры, Катя опрометью кинулась к двери, схватила с вешалки куртку, метнулась к замку. Не открывается! Защелка выскальзывает из непослушных зудящих пальцев, холодный металл прожигает насквозь. Не успеет, не догонит, потеряет!

Окно! Катя, в одну минуту оказавшись на кухне, кинулась к темному прямоугольнику, готовая кричать, звать, требовать, слететь хищной птицей с третьего этажа, только чтоб остановить, уберечь, не допустить! Ничего не видно, стекло, как зеркало, и нет там никакой Таши, а только Катя – бледная, старая, страшная.

Люстра! Нужно выключить люстру! Миг – и реальность выворачивается наизнанку, оставив Катю в темноте, перенеся свет и жизнь за стекло – туда, где на черном с бликами асфальте стоит Таша. Рядом с ней – мужчина. Кажется, светловолосый. Кажется, молодой. И высокий. Очень, очень высокий! Таша ему всего лишь по грудь, и он, положив руки ей на плечи, смотрит ее девочке в лицо. А она – она улыбается…

За окном почти стемнело. Таша и ее знакомый (да нет, не просто знакомый, а кавалер, парень, ухажер – как они теперь говорят?) давно ушли, а Катя все стояла у окна, прижимая к себе финскую коричневую куртку, выношенную почти до дыр. Ее уже давно невозможно никуда надеть, но и выбросить нельзя, поэтому она висит в прихожей – памятью, необходимостью, теплом.

Снова звякнул телефон. И еще раз, и еще. Надо посмотреть. Прижимая к себе куртку, обнимая ее обеими руками, Катя легко, словно не касаясь ногами земли, дошла до спальни, взяла в руки моргающий зеленым смартфон, вернулась на темную кухню. Села за стол. Помолчав немного, сказала одними губами: прости себя. Прости. Как простила за испорченные в три года обои, за двойку в шестом классе, за брюки, испачканные мазутом в седьмом. Как простила пятилетнюю Ташу за разбитую чашку – любимую чашку твоей мамы. Как простила ее за подростковые выкрутасы – до капельки, до донышка, не оставив ни тени обиды, ни намека на злость. И за то, что скоро она уйдет – уже почти ушла – в свою жизнь, с этим, высоким, или с другим. Прости. Прости себя! За глупость и слабость. За самообман и ложь. И живи дальше. Ради себя, ради дочери, ради самой жизни.

Она встала, бережно повесила куртку на стул, с телефоном в руках подошла к окну. Павел. Шесть сообщений.

«Катя, добрый вечер! Я хотел вам показать кое-что. В смысле, текст. Само как-то написалось».

Спустя двадцать минут – следующее:

«Вы, наверное, заняты. Но я все равно отправлю, хорошо? Будет время – прочитаете».

А дальше стихи, каждое четверостишие отдельно.

Слушай, кузнец, как ты узнал у горнила,

Сколько ему нужно корма, свободы и страсти?

Станет ли мягким металл,

Если сердце остыло?

Помнишь, кузнец, как три четверти жизни назад

Ритм наковальни и пульс воедино сливались,

Полно дышали мехи,

Без сомнений и всхлипов?

Что ж ты молчишь и угрюмо отводишь глаза?

Я так надеялся в них рассмотреть и присвоить

Отсветы пламени,

Дух его вольный, мятежный.

Ладно, кузнец. Ты отлично исполнил заказ.

Он теперь мой – сгусток мрака, рожденный в огне.

Он нужен мне. Для сомнений, тревоги,

Надежды.

АНДРЕЙ

Правда-пуля. Лучше всего – отлитая вручную и под конкретную дичь. После можно решить, куда целить: сразу в сердце или использовать целую обойму и действовать в стиле «морского боя». Нога-рука-голова. Ранен-ранен-убит.

Правда-шрапнель. Оружие неизбирательное, но этим и интересное. Выстрелить, почти не целясь. Поручить случаю решать, кого сразит наповал, кого посечет осколками, кого лишь забрызгает чужой кровью.

Правда-мина. Выследить врага, узнать его привычки, расписание, ежедневные маршруты. Выбрать подходящее место, замаскировать ловушку землей и цветами. Наступить может не враг, а кто-то другой. Негромкий щелчок, взрыв, наступившего – насмерть, но и тех, кто рядом, наверняка зацепит.

Правда-рикошет. Бывает и так: тот, в кого целились, одет в броню; сидит в танке или в автомобиле с пуленепробиваемыми стеклами, со стальными и кевларовыми вставками. Можно, конечно, выстрелить, но пуля отскакивает, меняет траекторию. А рядом – случайный прохожий. Или неслучайный. Скорость у пули уже не та, но прохожему хватит.

Самая веселая – правда-шутиха. Грохот, треск, летящие искры. Один падает на землю и закрывает глаза, другой – прячется за угол, третий прикрывается женой и детьми. Паника, крики, отчаяние. Но когда дым рассеивается, оказывается, что никто не пострадал. Все постепенно успокаиваются, и только все рыдает жена того, который…

Давным-давно придуманную классификацию Андрей не забыл, но вспоминал о ней нечасто и с тем чувством, с которым взрослые мужчины порой думают о прыщах и простынях, испачканных подростковой спермой: и смешно, и неловко, но тайно-нежно – к зеленому идиоту, одновременно испуганному и гордому собой.

Свой арсенал Андрей не пополнял уже очень давно, а старые припасы большей частью заржавели. Да и не соперник был один стареющий воин легиону: газетам и веб-сайтам, соцсетям и избирательным штабам. Журналисты и блогеры, тролли и хейтеры, сетевые хомячки и диванные аналитики раздергали реальность на нити и соткали полотно, где искусно переплетенные правду и ложь никто не смог бы отличить друг от друга.

Андрей, впрочем, и не пытался. Телевизор в съемной квартире он почти никогда не включал: тот пугал кислотными цветами и корежил картинку так, что люди становились похожи на персонажей мультфильма «Чиполлино».

Он почти было собрался купить вместо неподъемного полированного монстра что-нибудь плоское и навороченное, но, поразмыслив, предпочел телевизору ноутбук и айфон.

Но и в сети задержался ненадолго. Чтоб вынести приговор обитателям «Одноклассников», ЖЖ, Фейсбука и прочих пикабу, ему хватило пары месяцев. Старперы, снобы, тупицы, вруны, себялюбцы, фрики, хайпожоры, неудачники, самопровозглашенные гуру, пресыщенные знаменитости – интернет подсовывал ему то, чего и в жизни он наелся до изжоги.

Были, конечно, и другие. Успешные, но не зазнавшиеся. Талантливые, но не напыщенные. Умные без надменности и прозорливые без снобизма, смелые до безрассудства и бескорыстные до самоотречения. Их существование давало призрачную надежду на хоть какое-то – может, даже светлое, мать его, – будущее; но одновременно давило осознанием собственного ничтожества, напоминало о жизненном провале, который уже не засыпать.

Он разлюбил читать. Условный дэн браун ничего не говорил ни уму, ни сердцу; условная янагихара говорила так много и с таким надрывом, какого Андрей не мог перенести. Искать среднее арифметическое он не стал и переключился на сериалы. Эффективнее всего работали американские. Заморская мечта предлагала варианты исполнения: не сделал карьеру – зато познал настоящую дружбу; просрал талант – зато проникся семейными ценностями; не окончил колледж – зато заработал бабла. Джоны и мэри, питеры и бетти, мигели и сильвии поливали его пресное одиночество кленовым сиропом и сдабривали острым мексиканским соусом; с ними неухоженная квартира казалась приветливей и хоть немного напоминала дом – тот самый, который «хоум свит хоум».

Свит хоум – девятиэтажка из панелей с криво промазанными швами, с пятнами, напоминающими никогда не леченный псориаз. Предпоследний этаж. Настоянный запах мочи и дешевого табака, грохочущая кишка мусоропровода. Грузная, с лицом постаревшего пекинеса соседка напротив и ее муж, похожий на измученного верблюда-караванщика. Высокая, худая старуха из квартиры справа и ее сын, при входе в лифт вынужденный склонять голову. Слева обитала пара черноволосых парней, красивых и молодых, но каких-то испуганных. Старуха с сыном гавкались каждый вечер и любили детские музыкальные конкурсы; смуглые юноши предпочитали узорчатую восточную попсу; пекинеса и верблюда Андрею слышно не было. Милый дом, убежище от жизненных бурь, смирительная рубашка для понаехавших.

Жанна поначалу при каждой встрече предлагала Андрею переехать к ней, но он всякий раз отказывался. «Нам это не нужно, – говорил он на пороге, касаясь ее щеки – бледной и мягкой, как лепесток давно срезанного цветка. – Поверь мне: лучше, если я буду просто приходить. И уходить».

В ее квартиру (огромную, с окнами в пол, с безразмерной ванной комнатой, которой больше всего шло подзабытое слово «будуар») он впервые попал вечером того дня, когда ушел от Вальки. Ушел в никуда, не представляя, где проведет предстоящую ночь.

Предновогодние безумства доживали последние дни. Город, ослепший от разноцветных огней, оглохший от рева моторов, ждал чистого январского снега и выходных, едва заметно шевеля щупальцами магистралей.

Андрей пешком дошел до метро, доехал до кольцевой. Каждые полчаса он мысленно ставил зарубку, проезжая мимо станции, где вошел в колесо. Садился на свободное сиденье, дремал, уступал место, снова садился. Его благодарили и толкали, улыбались и смотрели равнодушно; человеческие приливы-отливы оттаскивали его от дверей и снова толкали к выходу. После четвертой зарубки он заставил себя подняться на поверхность.

На Комсомольской площади шумно суетились люди и машины. Андрей быстрым шагом направился к знакомому вокзалу, но при входе в здание остановился, словно в недоумении, и коротко рассмеялся. Мужик в надвинутой на лоб черной шапке покрутил пальцем у виска; женщина в норковой шубе шарахнулась в сторону, врезалась плечом в косяк двери и выругалась – громко, грязно и скучно.

Андрея замутило, то ли от враждебности окружающих, то ли от голода. «Надо поесть. – Он развернулся и пошел прочь от вокзального подъезда. – А то рухну здесь и сдохну. Никто и не посмотрит. Может, только пнут пару раз, чтоб под ногами не валялся».

Сначала чай. Зеленый, два стакана. Потом салат. Три куриных бедра. Снова чай. Можно жить дальше. Только как?

Туалет в торговом центре был похож на морг из нуар-сериала: квадратные металлические раковины, белая с пепельным налетом плитка, на полу – покрытие цвета гнилых яблок. От цветовой скудости и слепящего света защипало в глазах. Андрей тщательно вымыл руки, ополоснул лицо и, смаргивая капли, шагнул в длинный коридор.

Он шел на цвет. Так, кажется, не говорят, но если можно на запах, если вести к цели может обоняние, то почему зрению не сделать то же самое? Отдел женской одежды, кажется, брендовой, но это не имело значения. Только цвет. Подвяленная на солнце вишня. Зерна граната, сверкающие в разломе. Уставшее от затворничества и наконец освобожденное из темной бутыли терпкое вино. И то, и другое, и третье, и еще что-то – «секретный ингредиент», как твердили в рекламных роликах.

Одним взглядом оценив крой женского костюма, Андрей с привычным высокомерием подумал: «Я бы смог лучше». Но ткань была великолепна: гладкая, с едва заметным отливом, плотная, но не грубая; лицевая сторона почти неотличима от изнанки. Лен с шелком – идеальный союз, вдохновенный дуэт флоры и фауны.

Он мог стоять тут и час, и два, но понимал, что скоро его выгонят. За то, что мял в руках дорогую вещь, прощупывал швы, рассматривал ярлыки – и ничего не собирался покупать. Он успел первым: вернул костюм на напольное вешало, прощально огладив воротник, и шагнул навстречу продавщице, высокой блондинке с неоправданно высокомерным выражением лица:

– А костюмчик-то не новый. Замятины на подкладке, пятно на подоле. И бирка не так прицеплена. На выходные брала? Зарплаты на фирменные тряпки не хватает, а выглядеть хочется, да? – говорил негромко, качался на каблуках, не поднимая глаз выше бейджа «Кристина» на плосковатой груди. Уже уходя от продавщицы, растерянной и морковно покрасневшей, шепнул вверх, по направлению к розовому уху с жемчужиной в «золоте»: «А хозяин в курсе?» И снова удивился, как предсказуемы все вокруг. И сам он, наверное, тоже.

Белобрысая что-то верещала вслед, угрожала вызвать охрану, чтоб проверили сумку, а то «ходят тут всякие, а потом…». Из этого беспомощного визга он выцепил только одно слово. Сумка! Целый день он таскал ее с собой, но совсем забыл о выполненном заказе. Он всегда выдерживал сроки, его ценили в том числе и за это, а тут он пропал почти на двое суток. Надо срочно звонить, договариваться о встрече.

Мобильный он поставил на беззвучный режим еще позавчера – когда понял, что никогда не дозвонится по нужному номеру. Все пропущенные звонки были от Жанны, как и десяток эсэмэс, читать которые Андрей не стал.

Прежде чем перезвонить, он пролистал контакты в группе «Клиенты». Множественное число, что логично. Мужской род, что глупо, потому что в списке одни женщины. Так. Положим, он встретится с Жанной и отдаст ей заказ. Что потом? На вокзале ночевать? Увольте. Уже было и давно осточертело: и безденежье, и ночевки где попало, и просительные, унижающие и его, и собеседника интонации: «А нельзя ли?.. На пару ночей. Я могу и на кухне. И на матрасе». И на коврике у двери, ага. На хрен. Больше этого в его жизни не будет.

Так. Алла. Анна Без Шеи. Анна Паровоз. Ту, что без шеи, он хорошо помнил: симпатичная, но безнадежно замужняя. Вторая чуть не сбила его с ног, когда рванула к платью, разложенному на кровати. Анна Пулемет. Эта во время примерок без конца повторяла: «Так-так-так, посмотрим! Так-так-так, отлично!» К тому же ему показалось забавным добавить к литературным Аннам их тезку из анекдотов. Дарья, Екатерина, Евгения, Марина Дюймовочка, Марина Шкаф, Надежда Шанель (в «Номере пятом» она, похоже, купалась и одежду стирала им же), Наталья, Тамара Андреевна, Софья… Стоп. Тамара – неплохой вариант. Одинокая, обеспеченная. Явно не избалована мужским вниманием. Голодная. Надо попробовать позвонить ей, но сначала – отвезти заказ.

Жанна даже не кричала. Расстроилась, конечно, что не получила наряд в срок (куда-то хотела в нем сходить), но, кажется, искренне за него переживала.

– Андрюша, вы в порядке? Вы точно в порядке? Еще кофе? Бутерброд? У меня салат есть с морепродуктами, свежий, сегодня в «Азбуке» брала. Будете? – Она ходила кругами, подливала кофе, заглядывала в глаза. – Как вы добрались? От метро тут не очень близко. Или вы на машине? – Он отрицательно помотал головой, дожевывая кусок багета с камамбером. – А я все на машине, забыла уже, как метро выглядит. Вы, наверное, замерзли. Вы даже без шарфа, разве так можно? Простудитесь – и что тогда? У вас температуры нет?

Когда она дотронулась до его лба – сначала рукой, а потом губами, как делала мама, он подумал, что Тамаре звонить не придется.

– Я не очень помешал? – Андрей привстал со стула или, скорее, обозначил попытку.

– Что вы, Андрюша! Я совершенно свободна до конца праздников. А вы ешьте, ешьте, Андрюша, раз уж от вина отказались. Между прочим, вы могли меня не застать, мы собирались с подругой на Бали. Да вы ее знаете, это же она нас познакомила. Наташка. Ну, Наталья, вы должны помнить! Я у нее в гостях была, а вы ей тунику привезли, ту, фиолетовую. И после мы у нее встречались, каждый раз, когда я что-то заказывала. Она мне мозг прогрызла, чтоб я назначала вам встречи только у нее. Кажется, она на вас имела виды. – Жанна засмеялась.

Андрей помнил Наталью – крупную брюнетку, по-своему привлекательную, но стеснительную и робкую настолько, что вопросы ей приходилось задавать по несколько раз.

– В общем, мы даже за тур заплатили, но Наташка приболела. Я уж думала, что придется без нее ехать, чтоб деньги не пропали. Хотя одной – это совсем не то. Но Наташка – она, кстати, юрист – выбила из этих придурков почти все. Двести баксов всего потеряли. А я думаю: ну и ладно, что не поехала. Можно один Новый год за десять лет провести не под пальмами, правда? Ну да бог с ними – и с Наташкой, и с этим Бали. Пойду мерить новое платье.

Жанна вышла к нему в платье и с сумкой, брошь-хризантему она прикрепила к прическе, и скоро он уже смотрел на пышный узел из светлых волос, в котором при каждом его движении, вздрагивая тонкими лепестками, подпрыгивал цветок. Андрей так и не снял с Жанны сшитое им платье, и секс приобрел привкус мастурбации.

Все десять дней они почти не выходили из дома. Один раз, в снегопад, который бывает раз в году, густой, как суп-пюре, с плавным кружением мягких сгустков, каждый из которых словно боится земли и потому старается не падать как можно дольше, она уговорила его погулять.

Андрея хватило на полчаса. Отсутствие видимых границ мира, висящие в пустоте желтки окон, фигуры прохожих, возникающие из ниоткуда, словно слепившиеся из снега, напугали его. Ему на секунду показалось, что воздуха нет, а только невесомые белые хлопья; что если их вдохнуть, то они забьют горло, заполнят желудок и легкие, и эту снежную кашу он никогда не сможет выплюнуть, выкашлять, выблевать. Он сказал Жанне, что замерз, и это было почти правдой. «Тогда пойдем домой», – согласилась она и подняла к невидимому небу безмятежное лицо.

В первый же день, осмотрев квартиру, Андрей обнаружил великолепно оборудованную гардеробную.

– Можно я тут немного похозяйничаю? – Андрей выглянул из-за раздвижных дверей.

Жанна, сидящая на диване с бокалом вина, улыбнулась и кивнула:

– Сколько хочешь. Или пока мы друг другу не надоедим.

– Думаю, я тебе надоем раньше. – Комплимент получился неуклюжим, и Андрей сам себя перебил: – Я имел в виду – побуду в гардеробной, посмотрю на твою коллекцию.

– Это вообще сколько угодно. Там есть интересное.

Он вышел через час или полтора, взбудораженный и умиротворенный одновременно. Кончики пальцев еще помнили нежность кашемира, паутинную невесомость крепдешина, уверенную силу льна.

– Понравилось? – Жанна была на кухне, распаковывала контейнеры с едой, только что привезенные из какого-то ресторана.

– Да. У тебя отличный вкус. И неплохие финансовые возможности.

– Ну, возможности могли бы быть и получше, а со вкусом вроде ничего. Ты снова пить не будешь? А я, пожалуй, немножко коньячку. – Жанна достала из бара бутылку, поставила рядом пузатый коньячный бокал. – А ты свое-то нашел? Твои платья у меня на почетных местах.

– Нашел. Но я не понимаю: при таком обилии дизайнерских шмоток я-то тебе зачем? То есть мои работы… Мне за них не стыдно, – он вскинул голову, – но все-таки?

– Во-первых, мне нравится удивлять, а порой и шокировать. Во-вторых, если ты покупаешь дорогую, но не уникальную вещь, то всегда рискуешь нарваться на бабу в таком же платье. А если она красивее и моложе?

– Брось. Ты…

– Андрюша, тс-с-с, – она приложила палец к губам, – не трать свой пыл, я себе цену знаю. И хорошо помню, что написано у меня в паспорте. Но я довольна своим возрастом. Кстати, я не успела назвать третью и самую важную причину, по которой заказывала у тебя вещи. – Она сделала паузу. – Мне нравится то, что ты делаешь. И сам ты тоже. – Она подошла совсем близко, прижалась. Подбородок Андрея соразмерно лег в теплую выемку между ее шеей и плечом.

С ней было спокойно. Полноватая, но грациозная, она легко двигалась, легко меняла планы, легко соглашалась на секс – или его отсутствие. Смеялась негромко, грустила незаметно, спала беззвучно. Спустя неделю Андрей понял: надо уходить. Пока снова не прирос к чужому дому; к женщине, которая завтра, через неделю, через год укажет ему на дверь или сделает еще что-то, чего он просто не выдержит.

Квартиру он снял в середине января и вечером того же дня сообщил об этом Жанне.

– Не дело указывать взрослому мужику, что и как делать. Но ты хоть бы предупредил меня заранее. Что, надоела уже? Быстро.

На уговоры, частью которых неизбежно стал секс, он потратил не так уж много времени, если учесть, что поначалу Жанна была всерьез обижена, едва ли не оскорблена.

– Ладно, – сказала она, потягиваясь в постели, – может, ты и прав. Про свежесть чувств и прочее. К тому же это на праздниках я вольная пташечка, а когда на работу надо ходить – всякое бывает. Сегодня пораньше ушла, а бывает, что до полночи сижу.

– Кстати, о работе. – Андрей сел, потянулся за футболкой: его знобило. – Ты не могла бы мне помочь?..

Когда Жанна поняла, что он просит не о поиске для него новых клиенток, а о так называемой «нормальной» работе, она удивилась и расстроилась. Андрей коротко объяснил: «Мне нужны деньги. Много. Если можешь, помоги». В подробности он вдаваться не стал, потому что и сам пока не мог объяснить, почему он совсем, абсолютно, категорически не хочет больше шить. Нетерпение, с которым он прежде разворачивал новый отрез, казалось теперь противоестественным; кольца ножниц представлялись символом умершей привязанности. И сама мысль о возврате к ремеслу, недавно бесценному и неотменимому, вызывала у Андрея беспомощность, самую мучительную из возможных – ту, которая из сна.

К счастью, Жанна подробностей и не требовала. Поняв, что решение он принял, задала всего пару вопросов: об образовании и степени его щепетильности. Про первое сказала: «Хорошо бы, конечно, чтоб высшее экономическое, но нет так нет. Купим». Второе пояснила: «Если хочешь много, придется поступиться кое-какими принципами. Не глобально и без махровой уголовщины, но придется. Если готов, то за год-два, максимум за пять заработаешь себе на квартиру в Москве».

За две недели Андрей оформил себе регистрацию и медицинский полис, получил ИНН и СНИЛС, купил пару приличных костюмов, неудобные туфли, десяток рубашек и три галстука. Диплом второсортного экономического вуза ему подарила Жанна, предварительно попросив нужные сведения.

Через три недели он вышел на работу.

Отделение банка, куда его устроила Жанна, оказалось небольшим, уютным и располагалось всего в нескольких станциях метро от съемной квартиры. Он быстро со всеми познакомился, но друзей не завел; зато начальник отделения, которому Жанна, по всей видимости, шепнула пару нужных слов, сразу взял его под крыло.

Накануне того дня, когда Валька позвонил и убитым голосом зачитал телеграмму из трех слов: «Мама умерла. Приезжай», Андрей достал из арендованной банковской ячейки небольшую стопку оливково-зеленых купюр: нужно было внести аванс за квартиру. Пересчитывать остаток не пришлось: он знал сумму наизусть и даже помнил, что на одной из купюр есть надпись: «Ищу хорошево мужа». Был там и номер мобильного, но адресатом послания Андрей себя ни в коей мере не считал.

На собственное жилье ему хватало уже давно. А он все тянул с решением, хотя хоромы вроде Жанниных ему были не нужны. Однушка, максимум двушка и лучше «вторичка», чтоб сразу жить, а не колупаться полгода с ремонтом. «Еще немного, – думал он перед сном, глядя на экран старого телевизора, в котором отражался зеленый плафон бра, – а потом – все сразу: квартиру, мебель, технику. Может, даже машину. Буду ездить… куда, черт побери, мне ездить? Придумаю. Куплю машину – и придумаю. Но сначала квартиру».

Вариант подвернулся неожиданно. И опять от Жанны, которой вообще нравилась роль феи. Впрочем, ее покровительство было ненавязчивым. При встрече она словно между делом спрашивала: «Как дела на работе? Не обижают?» Он корчил зверскую рожу: дескать, кто меня обидит, тот и дня не проживет. Но в душе был ей благодарен.

Приезжая в их отделение (она занимала высокий пост, сидела в головном офисе и у них бывала нечасто), она делала вид, что с Андреем незнакома. Но однажды после ее визита Андрей услышал разговор двух операционисток:

– Вот же сука! Хозяйничает здесь как у себя дома.

– Стерва крашеная. Ты знаешь, что Олежку из-за нее уволили? Чтоб место ее очередному хахалю освободить.

– Да знаю я. Все знают. Олежка, кстати, тоже ее трахал.

– Да ладно! Правда? Значит, плохо трахал, – обе шепотом захихикали.

– Ага. А этот недоросток, видать, справляется лучше.

Андрей, которому надоело слушать гадости, демонстративно прошел мимо, заставив девиц замолчать.

Он запомнил тот разговор, хотя ревновать к незнакомому Олежке было глупо, к кому бы то ни было другому – тоже. Их отношения с Жанной были похожи на шов машинки, пропускающей стежки. Тук-тук-тук – стежок. Тук-тук – стежок. Встречи раз-два в неделю, в промежутке – ни театров, ни ресторанов, ни даже звонков. Идущие параллельно жизни, лишь изредка скрепляемые нитью секса, необязательных разговоров и совместной еды. Андрей никогда не приезжал, не согласовав заранее день и время; Жанна с какого-то момента перестала уговаривать его переехать к ней.

В тот раз она позвонила сама, попросила приехать и, увернувшись от его уже почти супружеских объятий, повела на кухню. Вид у нее был расстроенный, глаза красные.

– Не смотри на меня, я сегодня не в форме. – Она потерла лоб, обхватила голову руками.

– Что случилось? Жанн. Ну что ты молчишь? И куда мне смотреть, если не на тебя? Ну, хорошо, буду смотреть в окно или на бутылку и рюмку могу. Давай, говори уже. Мы же не чужие, несмотря на.

– Я сегодня с Наташкой говорила. – Она заплакала, жалобно и тонко, с булькающими всхлипами.

У Наташки нашли онкологию, и уже давно. «Эта дура», как выразилась Жанна, лечилась народными средствами, включая сборы тибетских трав и мазь из керосина, и потратила на это «говно» (опять же по определению Жанны) почти все, что у нее было отложено на черный день. Позже выяснилось, что традиционная медицина не менее прожорлива: за пару месяцев она всосала в ненасытное нутро все недоеденное знахарями.

Но у Наташки была квартира на продажу. «Отличная двушка с большой кухней, Наташка когда-то для родителей купила, а в последние годы сдавала. У меня она, зараза такая, денег брать не хочет! – Жанна снова всхлипнула. – Ищет покупателя с живыми деньгами, чтоб быстро выйти на сделку».

Ситуация показалась Андрею не совсем этичной: в срочной покупке квартиры раковой больной было что-то нечистоплотное, даже людоедское. «Брось, – сказала Жанна, – если б ты покупал квартиру у незнакомых людей, ты бы просто не знал, что заставляет их это делать. У всех свои причины. Наташке искать покупателей некогда, нет ни времени, ни сил ее показывать. Если тебя все устроит – и квартира, и цена, то это будет выгодно вам обоим».

Вернувшись в Москву с похорон матери, Андрей прямо с вокзала позвонил Жанне, но трубку она не взяла. В съемной квартире, которой не так уж долго осталось быть его домом, было как-то особенно пыльно и холодно. Он, не разуваясь и не снимая ветровки, прошел в комнату, сел на разобранный диван, бездумно щелкнул выключателем бра. Лампа не зажглась. Он дернул за шнур, сорвав светильник со стены, а после долго сидел, обхватив ладонями шар плафона и глядя в окно, где медленно, словно в густой кисель, погружался во тьму город.

Телефон зазвонил неожиданно, и он не сразу провел пальцем по экрану, не желая прерывать звучащую из динамика мелодию. Сантана и Роб Томас, «Smooth». Валька. Будто знал, что Андрей не задержится в родном городе.

– Андрюха. – Произнеся его имя, Валька сразу замолчал. С чего бы? Сочувствует типа? Скорбит?

– Я. А кого ты надеялся услышать?

– Ты как?

– Нормально.

– Успел?

– Смотря куда, – Андрей усмехнулся.

– Ну, на похороны. – Валька чуть запнулся на последнем слове, как ребенок, который спрашивает о запретном.

– Нет.

– Блин. Андрюх, прости. Если бы я знал! Мы в почтовый ящик раз в неделю…

– Прекрати. Никто не виноват.

– Но ты как вообще? – Валька не унимался, сопел в трубку, вздыхал и маялся, будто ему и вправду было какое-то дело до Андрея и его умершей матери.

– Сам как думаешь?

– Блин. Сочувствую. Или как там говорят? Соболезную, в общем.

– Спасибо.

– А ты где сейчас?

– В Москве уже. Дома. – Андрей обвел глазами комнату. Темнота сглаживала углы тяжелой мебели, превращая шкафы и комоды в бесформенные валуны. – Сижу тут один, в темноте.

– Хочешь, я приеду? Или встретимся где-нибудь.

– Нет. Не надо.

– Ну ладно. Можем тогда еще поговорить.

– Поговорить? Ну давай поговорим. – Андрей замолчал, Валька на секунду растерялся, потом завел сбивчивый монолог о случайном: о погоде, о грозе, которая сломала два дерева у них во дворе – «соседу повезло, еще бы сантиметров двадцать, и прямо по капоту долбануло».

Андрей, держа телефон возле уха, прошел в прихожую, снял ботинки. Включил свет на кухне, налил себе воды из-под крана, медленно выпил. Вода булькала в глотке, искажая необязательные Валькины слова:

– Добрл..? Нормл..?

– Что? Ничего не понял, повтори.

– Добрался, говорю, нормально? А с погодой там как было?

– Погода? Погода как погода, серенькая. Добрался ничего. Не выспался только.

– В поезде не выспался? Я в поездах вообще как убитый всегда. Постель застелил, брык на полку – и храпака давлю часов десять, не меньше.

– Не люблю поезда. – Андрей вернулся в комнату, сел на диван, но тут же поднялся. В окне устало моргали фонари, дом напротив играл в тетрис светящимися блоками.

– Да? А че так?.. Андрюх? Ты там?

– Тут я.

– Расскажи. Вспоминания какие-то неприятные? Я вот в детстве чуть под трамвай не попал, до сих пор рельсы трамвайные спокойно видеть не могу.

– Валь, да какая разница? Не люблю, и все.

– Ну ладно, как хочешь. Ты же сам поговорить хотел. Я, как дурак, балаболю, а ты молчишь. Ладно. Вообще я с тобой по делу хотел встретиться. Но это потом, наверное?

– Ну уж точно не сейчас. Ладно, Валь. Давай. Поздно уже, мне на работу завтра.

– Ну давай. Ты это… ну, держись там, да? А я тогда позвоню тебе через пару дней. О деле поговорить.

– Давай через пару недель лучше. Я занят буду в ближайшее время. Не срочно же?

– Да нет, нормально. А! Я тебе еще сказать хотел. Помнишь Георгинову? Аллочка, толстая такая, в институте была у нас. Умерла, прикинь!..

Георгинова, оказывается, никогда не была замужем и жила одна. В институте ее не сразу хватились. Потом стали звонить, потом столяр из жэка вместе с милицией взламывали дверь. Валька опустил подробности, но и сказанного было достаточно. Уже после похорон студентов отправили разбирать архивы (родственников у Аллочки не нашлось). Среди книг по искусству и подшивок модных журналов обнаружили десяток альбомов с отрисованными коллекциями. «Причем не от кутюр, а прет-а-порте, голимая попса, которую в серию пускать, – горячился Валька. – И расчеты: сколько нужно денег, где шить, когда экономически окупится. Вот тебе и Аллочка. Всю жизнь – нонконформизм, индивидуальность и все такое. А мечтала стать даже не Зайцевым или Диором, а какую-нибудь «Зару» основать».

Андрей не удивился. Он, кажется, вообще разучился удивляться причудам людей, их неожиданной оборотной стороне. Засыпая, он подумал, что так и не дозвонился Жанне. И риелтора не набрал, а сделка по плану всего через неделю. Предстоящее «мероприятие» заставляло его нервничать, не в последнюю очередь по той же причине, по которой он ненормально спал в поездах – из-за денег.

С этими проклятыми деньгами у него всю жизнь складывалось не очень. Относительно крупные суммы, на которые можно было жить и вполне комфортно, в руках держались крепко, но существовал где-то установленный и кем-то прописанный лимит, превышать который было нельзя. Нельзя – и все тут.

Первый звоночек прозвенел задолго до истории с Каплей. После дембеля он заехал домой всего на пару дней. Этого хватило, чтоб понять: в его отношениях с отцом ничего не изменилось и не изменится никогда. Не обращая внимания на стоны матери, через сорок часов он собрался и отправился в Москву, а сразу после поступления рванул по известной дороге – поближе к военному городку.

Нина Погремухина помогла ему снять комнату в райцентре и раззвонила на всю округу, что «тот мальчик, который шил мне синее платье, и сиреневое, и черный с серебром блузон, вернулся». Дамы из военного городка и окрестностей, опустошив местные галантерейные магазины и карманы мужей, стояли в очереди за платьями «от Барганова» и по-настоящему рыдали, когда он уезжал в Москву.

Поезд уходил ночью. Андрей, последние несколько суток сидевший за машинкой безвылазно, погрузился в плацкартный вагон, судорожно зевая. Утром вежливый до тошноты мент потормошил его за плечо, попросил достать документы, а после велел проверить ценные вещи. Андрей рылся в спортивной сумке, постепенно заражаясь висящей в воздухе тревогой, пропитываясь ею, как рыхлая ткань влагой.

Обчистили весь вагон, если не поезд. «Мастера, – уныло бормотал мент, протоколируя происшествие и промакивая платком лысину, исходившую нервным потом. – И ведь никто не проснулся, ни один человек! Как это может быть? Газ они пустили, что ли?»

Газ – не газ – роли уже не играло. С Центрального телеграфа Андрей позвонил матери, попросил перевести денег и прислать немного одежды: «Только нового ничего не покупай, сложи то, что я до армии носил». Нет денег – он переживет. И заработает. К тому же интересно будет испытать себя: сумеет ли он, Андрей Барганов, такой как есть, без всех этих столичных понтов, одетый в старую куртешку и сшитые провинциальной портнихой штаны, поставить себя как надо.

Смог. Заработал. Пережил. И Таньку потом. И Каплю. Но сейчас при мысли о сделке он дергался как припадочный. Хотя что может случиться? Ну, вынет он деньги из ячейки. Положит их… в сумку? А если кто-то узнает, что он несет? Если нападут и отнимут?..

Все прошло как по маслу. Подписали, пересчитали, уложили оговоренную сумму в ячейку. Риелтор пообещала сообщить, когда будут готовы документы, и ушла по своим делам. Андрею Жанна предложила зайти выпить кофе:

– Торопишься? Или найдется время для меня? – Она как обычно немного кокетничала, но словно по привычке. И выглядела так себе, если честно, о чем он, конечно, ей не сказал.

– Да. С работы отпросился, вечер свободен. К тебе поедем?

– Нет, – Жанна помотала головой, отчего волосы выбились из рыхлого узла, взлетели над головой, встав дыбом, – давай посидим где-нибудь в кафе. Можно здесь.

– Как Наташа? – Заказ должны были принести быстро: оба не хотели есть, заказали только кофе. – И ты сама?

Жанна выдернула ладонь из-под руки Андрея, стала поправлять волосы, двигать по столу держатель для салфеток, потом долго рылась в сумке, достала платок.

– Я нормально. А Наташка – даже и не пойму. По анализам вроде ничего, но настроение хуже не придумаешь. Ничего не хочет, никуда не ходит, к врачам – со скандалом. На сделку вот меня отправила и дала мне генеральную доверенность на все свое имущество. Я отказывалась, но она сначала орала, а потом плакать начала. Пришлось согласиться… Спасибо! И счет нам сразу принесите… – Жанна говорила, не глядя ни на Андрея, ни на официантку, тихую девушку с бледным лицом, и, не останавливаясь, мяла в руках платок: разворачивала тонкий батистовый лепесток, скручивала его в кокон, снова расправляла.

Кофе был слишком горячим и невкусным. Андрей размешивал ложкой коричневую жижу и пытался понять, чего Жанна хочет и зачем позвала его сюда.

– Может, нужна какая-то помощь? – он старался говорить ласково, но ситуация стала его утомлять. – Тебе или Наташе. Съездить куда-нибудь или… Ну, не знаю. Может, справки навести или…

– Знаешь, а я увольняюсь. – Жанна наконец оставила в покое платок, сплела пальцы, прижала руки к груди.

– Да? Ну ладно. Твое дело.

– Да. Надоело. Все надоело!

– И чем займешься? Другую работу нашла уже?

– Нет пока. Может, и не буду искать, сейчас я Наташке нужна. Мы с ней похожи. – Жанна грустно усмехнулась. – Обе никому не нужны. Не-не-не, Андрюша, не спорь. Не нужны. Я, глядя на нее, это очень хорошо поняла. Мы, конечно, поборемся еще. Но врачи ей уже ничего не обещают даже. Мы сейчас за границу документы будем отправлять, но опять же – шансов немного. Драгоценное время упущено. Это не мои слова, я Наташкины бумаги носила одному светилу, он так и сказал. «Драгоценное время упущено».

– Мне жаль.

– Ну, конечно.

В голосе Жанны Андрею почудился сарказм, но выяснять причину странной реакции он не стал. Бессмысленно. Она явно не в себе.

– А ты так и не шьешь до сих пор, да? Напрасно. Еще годик-другой, и тебе тоже кто-нибудь скажет: «Драгоценное время упущено». Не боишься этого? Нет? А зря. Я вот тоже не боялась.

Андрею захотелось уйти. Прямо сейчас. Встать, швырнуть на стол… сколько там он должен за кофе? Рублей двести? Нет, лучше пятьсот, чтобы и за Жанну. И выйти, шваркнув огромной стеклянной дверью. Но он только глянул на нее свинцово и коротко и отвернулся к окну.

– Да где эта идиотка, а? Девушка, мы просили счет еще полчаса назад! Мало того, что всякое говно подают, так еще и не уйдешь отсюда!

Жанна кричала что-то еще, требовала вызвать администратора, угрожала ославить это «говняное кафе» на всю Москву. Официантка почти плакала, Андрей сто раз извинился, заплатил по счету и побежал догонять Жанну, которая уже стояла у двери и дергала ее на себя. Он толкнул стеклянное дверное полотно – раскаленный московский вечер пыхнул им в лица змеиным жаром, швырнул в глаза острые блики, хлопнул по ушам людским гомоном и грохотом механизмов.

Он затащил рыдающую Жанну в какую-то подворотню, обнял, долго гладил по голове, бормотал: «Ну что ты, что ты, ну не надо, пожалуйста». И иногда опускал мокрое лицо в ямку между ее шеей и плечом.

У входа под землю Жанна, причесанная и заново подкрашенная, собранная и ироничная, как всегда, коснулась его щеки, погладила по волосам, обвела пальцем абрис подбородка.

– Ты как мальчик, борода толком не растет. – Она улыбнулась. – Прости за это. Сорвалась. Тс-с, не говори ничего. Мы сегодня последний раз видимся, ладно? Не надо больше. Пусть у тебя все будет хорошо. Я еще сказать тебе хотела: ты тоже увольняйся давай. Скоро эту шарашкину контору если не прикроют совсем, то сильно прижмут. Возможно, будут искать козла отпущения, так что сваливай оттуда и побыстрее. У тебя на ремонты-переезды осталось? Ну и отлично. Спасибо тебе, Андрюша. Все, иди. А у меня машина на соседней улице.

Он уже было развернулся, чтоб уйти, но остановился:

– А ты как теперь? Что делать будешь?

– Я нормально. Я живучая, ты за меня не волнуйся. – Она снова улыбнулась. – А что делать буду? Да бог знает. Сейчас с Наташкой возиться буду. А потом посмотрим. Может, куплю дом в деревне, заведу курочек и козу. Чего улыбаешься? Я могу, ты меня не знаешь просто. Или собаку заведу. Большую, вроде московской сторожевой, или совсем маленькую. А может, и не собаку. Может, ребенка в детдоме возьму. Как думаешь, дадут мне ребенка?..

Заявление об увольнении он написал на следующий же день. Давно думал об этом, Жанна только ускорила решение. Ему тоже надоело. Обнал, открытие номинальных счетов по «левым» документам и прочая бумажная возня – операции, на вид рутинные, но балансирующие на грани закона (это как минимум). Деньги капали приличные – с одной зарплатой на квартиру пришлось бы копить еще лет десять. Но Андрей не только знал, но и чувствовал: пора завязывать.

Начальник отделения, худощавый мужик чуть постарше Андрея, не удивился:

– Бежишь с корабля, Андрей Владиславович? Напела птичка, что впереди скалы? Ну и правильно. У Жанны Владимировны чуйка что надо. Я вот тоже, – он поставил под заявлением подпись-закорючку, – подумываю… Ладно, Барганов. Документы тебе подготовят, расчет в бухгалтерии сделают. Что думаешь дальше делать? В нашей сфере будешь устраиваться? С дипломчиком своим поосторожнее тогда. Я глаза закрыл, но не везде такие добрые сидят.

«Что они там вечно тащат в коробках, все эти уволенные из американских сериалов? У меня даже собственной чашки тут не было», – Андрей шел по проходу, кивая уже бывшим коллегам на прощанье. Оля, Катя, Маша, Наталья Сергеевна, Олег, Эльдар. Имена, фамилии, лица; прически, туфли, костюмы. И ничего кроме. Он ничего не знает о них – и не хочет знать. Они думают, будто что-то знают о нем. Взрослая, укатанная, равнодушная и бессмысленная жизнь.

Две недели Андрей почти не выходил из дома. Валялся в постели по двенадцать часов подряд, ел принесенные курьерами пиццу и осетинские пироги, смотрел сериалы и засыпал под них. Риелтор позвонила на сутки раньше, чем он ожидал, а еще через неделю он перевез в собственную квартиру пару сумок и несколько коробок.

Купленная двушка еще при просмотре произвела на него странное впечатление, но тогда он не успел его сформулировать. Теперь, оставив у порога свои пожитки, он скрупулезно и предметно изучал новый дом; познавал его запах, цвет, звук.

Прихожая. Фигурные светильники цвета меди, рыжие деревянные двери – и обшарпанная обувная тумбочка. Вместо одной из ручек – прикрученный саморезом шарик от пинг-понга.

Ванная. Плитка, своей простотой и неяркостью говорящая о немалой цене, блестящие краны – и мыльница из растрескавшегося пластика, когда-то бывшего синим.

В обеих комнатах – то же самое сочетание свежего достатка и позавчерашней бесхитростной бедности.

Андрей представил, как Наташка перевозила сюда родителей. Как обещала купить все новое, уговаривала выбросить при переезде хлам. И как они заглядывали в лицо взрослой успешной дочери, говорили умоляюще: «Наташенька, а вот это можно? А тумбочку? А сервант? Ты помнишь, как мы его покупали? Я ходила отмечаться в мебельный и брала тебя с собой. Помнишь?»

В нижней части полированного серванта Андрей нашел фотоальбом в пыльном плюшевом переплете и отнес его на кухню – единственное место в доме, где, кажется, ничего не напоминало о прошлом веке. Пластик, хром, стеклокерамика. Странно, что после арендаторов квартира выглядит вполне ухоженной. Может, знакомым сдавали? Андрей заглянул в холодильник, обнаружил там початую бутылку кваса, присел с ней к столу и открыл альбом.

Он сам не взял из дома ни одной фотографии – ни себя в детстве, ни матери в молодости. Забыл? Не захотел? Сам не знает. Но теперь ему только и остается, что смотреть на незнакомые лица – потемневшие, выцветшие, нездешние. Свадьбы, похороны. Утренники, выпускные. Армия, работа, отдых на море и в горах. Брюки-дудочки и штанины-паруса, накладные плечи и рукава-фонарики, мини-миди-макси, клетка-горошек-цветочек. Девочки-мальчики, мужчины-женщины, старики… Андрей захлопнул альбом; из плюшевой обложки, как споры из перезревшего гриба, прыснула свалявшаяся в войлок пыль. Он закашлялся, запил горечь чужой памяти подкисшим квасом и направился к входной двери.

В тот же день по его просьбе, подкрепленной некрупными купюрами, дворники вынесли из квартиры альбом и всю старую мебель. Саша и Дима (так они назвались, а настоящие имена Андрей выяснять не стал) долго и малопонятно выспрашивали у него, действительно ли он выбрасывает все книги (подвиги советских разведчиков и расхристанные покетбуки с детективами). И никак не хотели верить, что он не собирается оставить себе женский халатик из поддельного шелка, в кармане которого нашлись красные кружевные стринги.

Ночь он провел на диване в гостиной: из брезгливости избавился и от двуспального матраса, на котором обнаружились пятна всех оттенков серого и коричневого. А утром связался с Валькой.

Больше было не с кем: список контактов в телефоне состоял из обитателей почти забытой жизни. Он чуть было не позвонил Жанне, но нажал на отбой, прежде чем произошло соединение. Еще какое-то время смотрел на красивый номер, состоявший из девяток, троек и нулей, а потом удалил контакт. Это показалось правильным. И справедливым.

Валька ответил после пары звонков, радостно забухтел в трубку и назначил встречу на тот же день, ближе к вечеру. По пути Андрей отстраненно размышлял о том, как получилось, что Валька Ханкин, незамысловатый и даже примитивный, стал его единственным другом. Да и другом ли? Хоть бы раз Андрей позвонил ему просто так, без крайней нужды, а не тогда, когда нужен был ночлег. Или деньги в долг, или адрес для связи. Позвонил, чтоб просто поговорить. Спросить, как Валька живет, чем дышит, здоровы ли его братья и жива ли мать.

Ни разу. Ни разу за столько лет. А Вальке он тогда зачем? И этот его взгляд, который помнился еще со времен института: оценивающий и извиняющийся одновременно. Бред какой-то. Зачем он позвонил, зачем он едет туда, к чужому и скучному человеку? Лучше бы в мебельный смотался и в хозяйственный.

Входя в кафе восточной кухни, душное и пестрое, похожее на грубо разукрашенную шкатулку, он был раздражен, зол на себя – за бессмысленный звонок, за мимолетное желание быть «как все», за надежду на тепло. И на Вальку злился тоже – заранее, ни за что и за все сразу.

Валька назаказывал столько, что официантка в длинном платье с восточным узором не оставляла их в покое очень долго, таскала и таскала на стол блюда, тарелки, плошки. В перерывах Ханкин нес какую-то пургу, заливал про то, как он рад встрече и как давно хотел встретиться и поговорить – «вот так, никуда не торопясь».

– А я женился! – Валька налил себе коньяка, Андрею плеснул морса, протянул ему стакан – торжественно, как заздравный кубок.

– Поздравляю. – Андрей пригубил, но пить не стал: из стакана пахло несвежим.

– Спасибо! – Валька закусил чем-то коричневым и скользким, пахнущим уксусом и чесноком. – На Ане. Помнишь, училась с нами? Ну, такая… Красивая. Знаешь, вроде случайно получилось. – Он почему-то нервничал, суетился, на его щеках вспыхнули пятна – цвета грубо наструганной моркови по-корейски, лежащей на его тарелке. – Встретились на вечере, туда-сюда, и вот уже дочке два года, представляешь?

Андрей протер салфеткой вилку и нож, осмотрел стол. Что тут можно съесть без ущерба?.. Потянулся, подцепил на вилку кусок хачапури.

– Диной зовут. – Валька подчавкивал, прихлебывал, скреб ножом по заваленной едой тарелке. Он раскраснелся еще больше, пятна на щеках слились в пылающие овалы. – Мне не очень нравилось, хотя сочетается неплохо – Дина Валентиновна. Анька мне говорит: ну, красиво же! А я говорю: ну ладно. Она же носила, рожала и вообще. Тошнило ее все время, прям измучились мы…

– Валь, может, сменим тему? Мы за столом все-таки! – Андрей оттолкнул от себя пустую тарелку; вилка, скользнув по голубоватому фаянсу, свалилась на пол. Получилось громко и неприлично.

Пока официантка несла новые приборы и убирала пустую посуду, Валька лепетал извинения, пытался что-то еще рассказывать о жене и дочери. У Андрея окончательно пропало желание тут быть; ему не хотелось видеть ни Валькину малиновую рожу, ни скуластое лицо девушки, на котором читалась угодливая покорность, ни других посетителей кафе – смуглых мужчин с отстраненными лицами и гортанными голосами.

– Валь, – он прервал Ханкина на полуслове, – чего тебе нужно-то? Зачем звал?

– А! Ну да. – Валька смял в руке салфетку. – В общем, дело есть. Можем раскрутиться, бабла наварить. У меня партнер есть, уже цех открыли. Нужно только…

– Неинтересно. – Андрей начал вставать.

– Андрюх, да ты чего?!

– Да ничего. У тебя все? Я пойду тогда.

– Это ты, между прочим, мне позвонил! Сам! А если неинтересно, то и иди на хрен, без тебя обойдусь!

Андрей впервые за время знакомства с Ханкиным услышал, как тот повысил голос, и это его вдруг успокоило и развеселило. Надо же! Валька зубы отрастил, что ли? Любопытно.

– Ладно, – примирительно сказал он, снова присаживаясь к столу. Захотелось пить. Стакан с морсом был почти полон, и Андрей крупными глотками выпил его до дна. – Ты прав, я сам позвонил. Давай поговорим. Что за цех и чего ты хочешь от меня?

Он так и не добрался до мебельного. И до хозяйственного тоже, хотя нужно было много всего: и постельное белье, и полотенца, и всякая другая домашняя дребедень. В конце концов, устав спать на диване и вытираться рваньем, он сделал огромный заказ в интернет-магазине и устроил скандал службе доставки, когда машина пришла на час позже обещанного. Проверять ничего не стал, выдал курьеру положенную сумму и отправил восвояси.

Уже вечером, вернувшись домой, распаковал матрас и отволок в спальню, где и выяснилось, что он не подходит по размеру. То ли в магазине ошиблись, то ли он кликнул не туда. Андрей походил вокруг кровати: с двух сторон свисали сантиметры, не поместившиеся в деревянный короб; в центре матрас прогнулся, став похожим на гамак.

Он не стал звонить в магазин. Каждый вечер ложился на упругое ложе, раскинув руки и ноги. Ладони чувствовали небольшой подъем, скользили по новой простыне. Гладкость белья, его свежий, чуть химический запах, усталость от прошедшего дня и ожидание дня следующего убаюкивали и расслабляли. Иногда он так и засыпал, в позе витрувианского человека, иногда сворачивался клубком в своей колыбели, закрывал глаза, безмятежно и радостно, как ребенок, не ожидающий плохого – ни завтра, ни послезавтра, никогда.

Сны приходили цветные, но неразборчивые; струились шелками, обнимали бархатом, холодили льном. Он просыпался без будильника, что-то быстро ел, запивал растворимым кофе и бежал к метро.

Сорок минут под землей, еще пятнадцать – пешком по длинной теплой осени, расстилающей перед ним недавно окрашенное полотно: охристое, желтое, багряное с примесью зеленого и голубого. Вон той, с темно-медовыми глазами и волосами цвета древесной коры, пошли бы теплые тона. А этой нужно что-то в оттенках молодого красного вина. Или цвета сливы, большой, круглой, розово-сизой.

Андрей смотрел на прохожих, отмечая взглядом каждую женщину: походка, взгляд, настроение. Осень щадила их, не торопилась переодевать в темное и тяжелое, благоволила к многоцветью и невесомости. Но на юбки, блузы, ветровки Андрей внимания не обращал. Он знал, какие они были под одеждой, каждая из проходящих мимо. Знал с самого детства.

Перед ним раздевались, не смущаясь. Но он, бывший для клиенток матери невидимкой, все видел и замечал: груди, спины, задницы; пропаханные тесными резинками борозды на мягких животах; обильную женскую плоть, прущую из тесного белья. Он не помнил красивых – ни одной. Тогда ему казалось, что у матери шили только старые и страшные. Не потому ли прежний Андрей Барганов так не любил примерок? Научился на глаз определять тип фигуры, прикидывать размер, обхват груди, талии и бедер; выработал свой стиль – раскованный, не стесняющий движения. Free size, свобода для мастера и клиента, надежное укрытие для несовершенного человеческого – женского – тела… Андрей застыл на месте. Какие очевидные, какие смешные в своей детской наивности побуждения, какие глупые страхи определяют порой выбор, кажущийся взрослым и осознанным!

Идущая следом женщина не успела отреагировать на его резкую остановку, ткнулась в спину большой мягкой грудью, мурлыкнула мягким контральто извинения, обогнала. Андрей двинулся следом, невольно подстраиваясь под ее энергичный шаг и глядя на ягодицы, которые арбузно перекатывались под узкой юбкой. На волне возбуждения всплыло в памяти слово из курса по истории искусства – каллипига, прекраснопопая. Прекраснопопая, прекрасноногая, прекраснорукая, прекрасношеяя, прекрасная вся, от головы до пят!

По бетонной лестнице в подвал Андрей спускался вприпрыжку. После сорока он обрюзг и размяк; тело, всегда сухое и подтянутое, вдруг стало как задницы у меховых зверушек, набитых вперемешку мелкими шариками и обрывками синтепона. Но за эти два месяца подтянулся, окреп и словно потерял в весе. Двигаться стало легко: его тянуло вверх, поддергивало к небу, будто к макушке была привязана сотня воздушных шаров.

И еще он стал много улыбаться. Он, может, за всю жизнь столько не улыбался, как за последние шестьдесят три дня. Он был улыбчив даже на встрече с деловым партнером Вальки, Рустамом.

– Андрей, ты мужик! Я человек простой, что думаю, то и говорю. Валя тебе доверяет, а я Вале верю как себе, как маме своей не верю, как жене своей не верю! Кто вообще женам верит, да-а? – Рустам смеялся лающим смехом, щурил глаза и масляно щерился. – Будем работать вместе, да-а? Ты смотри пока, привыкай, мы поможем! Валя поможет, Рустам поможет! Я Вале верю, а он говорит – ты крутой! Мы тебе поможем, ты нам поможешь, будем бабки лопатой грести!

Андрей в течение всего разговора давил в себе неприязнь. Очевидная нерусскость Рустама его не напрягала (как могла бы лет пятнадцать-двадцать назад), но раздражали и выводили из себя нахрапистый напор и простота, в которую не верилось: из-за оскала кривоватых зубов, жесткого блеска в темных глазах, из-за утрированного акцента, который Рустам то включал, то выключал, словно щелкал невидимым тумблером.

– Ты чего как неродной, Андрюха? – Валька прощально махнул Рустаму, отъезжающему на черном джипе. – Рустам нормальный мужик, я с ним давно работаю. Знаешь, сколько он вбухал в цех? Оборудование сам достал и швей нанял. Прибыль честно делит. Ты пока на зарплате будешь, раз сам так решил, а потом, если захочешь вложиться в бизнес, увидишь, что он не жадный.

– Не понравился он мне, – Андрей скривился, – какой-то мутный. И злой. Я сам, конечно, не ангел, но…

– Да ладно, Андрюха! Не придумывай! Все нормально будет, я тебе говорю. Давай, впрягайся. Мне тут надо еще кое-какие дела порешать, а ты давай в цех, да?

Подвал под многоэтажным домом, где шили поддельную фирму́ и непритязательный ноунейм, был похож на многокомнатную коммуналку, в которой снесли стены. Кое-где оставили несущие опоры, кое-что зашили гипсокартоном и покрасили, но делалось это точно не ради красоты. Да и удобством тоже никто не заморачивался. Списанные офисные столы, ряд узких, словно прищуренных, окошек под самым потолком, настольные лампы со слепящим светом, престарелые, хотя и отлаженные швейные машинки, в основном бытовые, промышленных всего пара, в придачу к оверлоку и раскройному агрегату. Для бесперебойной работы всей этой техники в подвал провели силовой кабель, пробив дыру в стене.

Один из подвальных отнорышей был отгорожен от общего пространства занавеской из ткани с разноцветными зигзагами – неоспоримо восточной, словно пропитанной солнцем, запахом зиры и душистого перца. В первый же день Андрей из любопытства заглянул за занавеску и, как оказалось, без спросу вломился в чужое жилище.

Да, там жили. Не все, но больше половины швей в этом сыром подвале не только работали, но и спали, ели, мылись. Шесть застеленных коек, несколько табуретов, пузатый холодильник, кухонный напольный шкаф с плиткой, от которой тянулся шланг к газовому баллону. Справа от него – еще какая-то выгородка из старых дверных полотен со следами от петель. За ней кто-то негромко возился, потом зажурчала вода, а еще через несколько секунд вышла девушка.

Камиля. Имя представлялось Андрею бледно-оранжевым и ароматным, как абрикос размером с куриное яйцо. Имя-недотрога: нажми чуть сильнее и поранишь бархатистую кожицу; имя, еще не ставшее тканью, невесомое и нежное, как промытый и расчесанный шелк. И вопреки всякой логике оно звенело на последнем, ударном слоге – почти неслышно, как бубенцы на браслетах восточной танцовщицы.

Камиля. Самая молодая, самая старательная, самая тихая (несколько недель вообще не поднимала на него глаз). Спустя неделю после их первой встречи Андрей поймал себя на том, что не может сосредоточиться на работе, потому что все время ищет повод подойти к ее столу, третьему в правом ряду. Камиля, вы слышали, что я просил обратить особое внимание на боковые разрезы на этой тунике? Камиля, вы знаете, что приходил технолог и мы немного изменили лекала этой модели? Камиля, вы отлично сделали отстрочку, спасибо. Камиля, Камиля, Камиля.

На него стали коситься другие швеи: одни с неприязнью, другие с усмешкой. Иногда женщины говорили что-то Камиле, если Андрей проходил мимо. Он ничего не понимал: машинки своим тарахтением заглушали даже те русские слова, которые вроде бы проскальзывали в потоке тарабарщины, а из-за шума Андрей никак не мог уловить структуру незнакомого языка, его рисунок. Хотя что это изменило бы? Ничего.

Он разозлился на себя за наваждение, но разозлился весело, сказав сам себе: хватит страдать, нужно делом заниматься! В противоположном от входа конце подвала осталось довольно обширное свободное пространство, в котором он решил устроить себе кабинет-мастерскую. Все было сделано за неделю: куплена мебель (офисное кресло, рабочий и огромный раскройный стол, стеллажи), компьютер, пара портновских манекенов, высокие торшеры, больше похожие на прожекторы, чем на домашние светильники. Из магазина канцтоваров Андрей вывез несчетное количество альбомов, карандашей, ластиков, кальки и координатной бумаги; из дома привез здоровенную коробку длинных и прочных японских булавок и несколько пар любимых ножниц, в том числе материны.

Валька, который в цеху появлялся редко, увидев, что нагородил Барганов, присвистнул:

– Ну ты даешь! Это тебе Рустам, что ли, бабла отвалил? Вы, что ли, без меня встречались? – В голосе Вальки Андрею послышалась ревность.

– При чем тут Рустам? Я сам. Снял деньги, остались после… Да неважно. В общем, прокатал на такси тысяч пять, зато купил все, что собирался.

– Нехило ты вложился. – Валька подошел к манекену, потыкал пальцем упругий бок. – И типа с нас ничего за это не возьмешь?

– За это не возьму. Но я хочу сменить ткани по паре моделей. Ты давай рожу не криви. Сам знаешь, что те жуткие розочки никто покупать не хочет. Как вам вообще пришло в голову шить из такого дерьма? И еще пару туник придумал. Ты же для того меня позвал? Короче, там ничего сложного, но нужно доработать лекала и заказать материал. Оплатите?

– Ладно. Только ты не слишком шикуй. Мы все-таки для широких народных масс шьем, им и розочки сойдут. Ну, я тогда поеду, да-а? – Валька хлопнул Андрея по плечу, и тот пошатнулся.

– Подожди, – Андрей потер плечо, указал Вальке на кресло, – присядь.

– Андрюх, мне в банк надо, потом Анька просила кое-что…

– Валь, – Андрей собрался с духом, – я хочу сделать именную коллекцию.

Он врал себе недолго, всего пару дней после того разговора в душном кафе. «Работа все равно нужна, – убеждал он себя по дороге к метро, – а Валька предлагает то, что тебе всегда нравилось. Ты это умеешь, умеешь лучше многих. И вообще, ты уже согласился! Ты ничем не рискуешь, а платить обещают нормально. Не понравится – можно свалить. Да хоть после первого дня».

Но ему понравилось. Неуютный подвал был похож на котельную, его первое жилье в Москве, и Андрей словно вернулся домой, к себе самому – давнему, молодому, энергичному. Его, как ни удивительно, не раздражала продукция, которую производил цех: большую часть идей Ханкин содрал со «шмоток от Барганова», давних, еще времен института. Андрею понравились неболтливые работящие швеи, стрекот машинок, еле уловимый запах машинного масла, стоящий в прохладном воздухе дух новой, еще не стиранной ткани. И Камиля.

Камиля. Пробор в черных волосах, открытая высокой прической шея, косточки на худых запястьях – острые и нежные. Небольшой рост, ступни детского размера, легкость движений, мерцающее под сдержанностью пламя. Лицо – гармоничное и чистое, отлитое в уникальной форме, без швов, без малейшей ошибки в расчетах.

Камиля. Она стала последней каплей, сработала как катализатор. И в растворе из склонностей, опыта и неумерших, как оказалось, надежд началась реакция – медленная, вначале почти незаметная, но неостановимая – как оседание сугробов весной, как набухание почек, как превращение гусеницы в бабочку в закрытом тесном коконе.

Андрей не сказал Вальке, но он уже приступил, занял набросками штук тридцать альбомных листов, и на каждом была одна и та же фигура – тонкая, устремленная вверх, с едва прорисованным, но узнаваемым лицом.

– Андрюха! – Валька снова попытался шандарахнуть Барганова по плечу, но тот увернулся. – Это ж отлично! Я знал, что так и будет, что ты не выдержишь, что весь этот ширпотреб – это так, для раскачки! Ты же гений, Андрюха, я всегда знал!

Андрей заулыбался:

– Сразу уж и гений… Ну так, можем кое-что. Это, конечно, потребует времени. Но я уже кое-что начал…

– Я знал, знал! – Валька не унимался. – И я тоже готовился! Во-первых, разведал, где и как потом можно готовую коллекцию представить, где потом продавать. Поговорил с человечками разными, все будет путем! Но главное – я придумал название для нашего бренда!

«Для нашего? – Андрей напрягся. – С какого бодуна нашего?»

– Смотри! – Валька подошел к столу, взял карандаш, открыл новый альбом. – Со шрифтами и цветом, конечно, нужно будет поработать, но идея готова! Иди сюда!

Андрей подошел. Кривоватыми буквами поперек листа было написано «БарХан».

– Ты понял, да? Начало наших фамилий! Мы с тобой, Андрюха, не случайно всю жизнь друзья, видишь, как все сложилось – идеально!

Андрей молчал, но Вальку это не смущало.

– Я даже с Рустамом уже побазарил, он не против в целом, хотя и не уверен, что мы на этом много наварим. Тем более что вначале вложиться надо будет. Но я ему сказал, что справимся. Что ты, Андрюха, гений! И что если не с первой коллекции, то со следующих заработаем нормально. И он, кстати, не претендует на то, чтоб его фамилия была в названии. Ну, может, потом назовем его как-нибудь, чтоб ему приятно было, типа коммерческого директора марки или еще как-нибудь. Время покажет, да? Ладно, Андрюха, мне правда пора, делишки разные порешать. И Анька кое-что просила…

Разочарование? Отчаяние? Злость? Андрей сидел за столом, не понимая, что чувствует и что теперь делать. Уйти прямо сейчас? Заказать «газель», погрузить все закупленное, отвезти домой. Места там достаточно. Поработать как следует, спокойно и не торопясь, никто не будет мешать и стоять над душой. И деньги еще остались: чтоб отшить первую коллекцию, наверное, хватит. Возможно, придется отказаться от идеи закупить итальянские ткани и обойтись чем-нибудь подешевле. Потом можно будет поднять старые связи, снова походить на модные тусовки и показы, найти спонсоров и цех…

Он взмахнул рукой и разом смел со стола альбом с Валькиными каракулями, ножницы, карандаши, пластиковую коробку с булавками. Женщины, сидящие за ближними к нему столами, на секунду отвлеклись от шитья, но тут же вновь затарахтели машинками. А Камиля встала и направилась в сторону Андрея. Подбирая одну из последних булавок, она ойкнула, сунула в рот указательный палец и впервые посмотрела ему прямо в лицо.

Еще один альбом, и еще и еще, уже целая стопка на высоком стеллаже, где скоро будут лежать ткани. Большая часть набросков пойдет в мусор, но что-то уже проявлялось, просвечивало, обретало контуры и цвет. Женственно, ярко, с восточными нотами.

Бархан так бархан, пусть! Может, это судьба; может, так и должно было сложиться. В конце концов, если бы не Валька, Андрей бы так и сидел сейчас в своей новой квартире на девятом этаже. Или вообще лежал бы под ее окнами.

Камиле он за последнее время сказал десяток слов, не больше. Но, сидя в своем закутке, который так и не отгородили ни дверью, ни даже занавеской, Андрей то и дело поднимал голову. Или вставал и прохаживался вокруг стола, незаметно, как ему казалось, поглядывая на третий в правом ряду стол. Снова садился и переводил свой жар в линии на бумаге.

Нынешний, шестьдесят третий день его работы с Валькой и Рустамом обещал быть загруженным. Утром – проверить готовую продукцию, дать задание швеям исправить брак. Еще они с Валькой собирались на встречу с Рустамом. Андрей нервничал, но разговор назрел, и оттягивать дальше некуда. Зато сразу после этого он поедет на склад, куда, по словам менеджера оптовой фирмы, наконец пришли заказанные Андреем по каталогу ткани. Нетерпение дрожало натянутой нитью: дерни – и порвется. Он решил: сегодня он поговорит с Камилей. Скажет… Как вообще разговаривать с ними, с восточными женщинами? Черт его знает, какие там традиции, что можно, что нельзя. Ну, ладно. Он все равно что-нибудь скажет. Несмотря на. Например, что она прекрасно шьет и что он, Андрей, хотел бы привлечь ее, Камилю, к созданию новой коллекции. Или что они могли бы сходить в кино в выходной. Кстати, про выходные тоже надо поговорить с Рустамом, обязательно.

– Что вам в этом кафе, медом, что ли, намазано? – Андрей дергал заевшую молнию сумки. – Не нравится мне тут, все жирное, острое, изжога потом такая, что сдохнуть можно. И вообще, какого черта я прусь через всю Москву в эту тошниловку? Почему мы не можем встретиться рядом с цехом? Знаю-знаю, ты сто раз говорил мне, что «Рустаму так удобнее». А мое удобство, значит, ничего не стоит?

– Андрюх, да ладно тебе. Ну, вроде это кафе знакомый Рустама держит или даже родственник. – Валька примирительно улыбнулся.

– Ага. Мало того, что он сам на мне зарабатывает, так еще и родственничку своему помогает карман набить. Ладно. Это ладно. Хрен бы с ним, с кафе. Но остальное? – Андрей наконец-то открыл сумку, достал портмоне и тут же начал запихивать обратно. – Ты слышал, я говорю: дыру для кабеля пробили, а заделать нормально? Уже сейчас по ночам холодно, скоро заморозки, а там люди живут! А Рустам твой только лыбится: все нормально, все нормально. Нормально! – Андрей фыркнул. – Сам-то ты считаешь нормальным, что люди, работающие на нас, спят на продавленных раскладушках, моются в каком-то корыте и готовят вшестером на плитке с одной конфоркой?

– Слушай, ты не кипятись, а? – Валька переминался с ноги на ногу, поглядывая на экран мобильного. – Я поговорю с ним еще раз. И вообще, ты не совсем прав. Рустам же разрешил им там жить, да-а? И условия создал – может, не идеальные, но… Ты подумай: он мог вообще не брать на работу тех, кому жить негде, а он…

– Ну прям благодетель! – Андрей взъярился. – Я сто раз вас спрашивал, сколько вы платите швеям. Вы не говорите! И они не хотят говорить, потому что Рустам им запретил, скорее всего. А ведь работают без выходных и из этого подвала не выходят почти!

Валька, кажется, не очень слушал и совсем не вникал. Он опять торопился: сказал, что едет куда-то по просьбе жены, но, возможно, просто нашел удобный повод прекратить разговор. Из-за этого Андрей не успел сказать Ханкину про газовый баллон: этот торпедообразный сосуд с горючим содержимым мелькал за легкой занавеской как стоп-сигнал и нервировал Андрея. Не говоря уж о том, что держать такую штуку в рабочем помещении, кажется, запрещено.

По дороге к метро Андрею пришло в голову, что решить проблему с баллоном он способен и без Вальки с Рустамом. Деньги есть, можно просто поехать в магазин и купить электрическую плитку или даже парочку. Да, так он и сделает. Завтра. Прямо с утра.

На складе его ждали, хотя и удивились, что приехал он один: ткани сами по себе были тяжелыми, да еще их обмотали плотной упаковочной пленкой. Ханкин, который обещал помочь, застрял в пробке. «Андрюха, – орал он в трубку, перекрикивая шум вечернего города и истеричные вопли автомобильных гудков, – извини, тут такой звездец, не успею до тебя доехать!» Договорились встретиться на месте, у цеха, и вместе разгрузить такси. Перенести рулоны в машину помог менеджер склада, нездорового вида светловолосый парень, который выразительно пыхтел и бубнил под нос, что в грузчики не нанимался. Садясь на переднее пассажирское место, Андрей сунул в пухлую потную ладонь две пятисотки.

Водитель, к счастью, попался неразговорчивый: вбил в навигатор адрес и всю дорогу угрюмо смотрел вперед. Встревая в очередную пробку, он лишь беззвучно шевелил губами, будто молился. Андрей тоже молчал. Неприятная встреча не забылась, но словно выцвела; он предвкушал, как распакует драгоценные (в прямом смысле слова) свертки, как уложит их на стеллажи, как расстелет на раскройном столе шелк свекольного цвета, завороживший его с первого взгляда. На придуманном им платье он хотел сделать вышивку – сложную, выпуклую, растущую из ткани, как цветы из земли. Надо бы найти хорошую вышивальщицу. Но где?..

Он забыл, когда в последний раз так бегал. Лет двадцать назад? Тридцать? Может, когда спасался от своих врагов, которые, как теперь стало ясно, были просто детьми – несчастными и испуганными, как и он сам.

Двадцать метров, тридцать, пятьдесят, все слышнее крики, все гуще дым, все удушливее запах гари. Проезд у входа в подвал, как всегда по вечерам, забит машинами, но сегодня здесь люди, очень много людей – растерянных, плачущих, кричащих.

– Из-за вас дом сгорит!

– Пожарных вызвали?! Вызвали? Кто-нибудь, позвоните ноль-один!

– С мобильного надо звонить сто один, придурок!

– Суки черножопые, понаехали, жизни от них нет!

– Да вы что?! Они-то чем виноваты?

– А «Скорую», «Скорую» вызвали? Там женщине плохо!

Андрей просачивался сквозь толпу, прошивал ее телом, сжав кулаки, чтобы не хватать за плечи каждого, не трясти, не кричать в лицо: «Как?! Как это могло произойти? И почему вы стоите тут, почему ничего не делаете?!»

Выбравшись из людской массы, он столкнулся с Валькой. Ханкина окружали швеи, дергали его за рукава, кричали истеричными голосами что-то непонятное.

– Андрюх. – Валькино лицо выглядело карикатурно: отвисшая челюсть, выпученные глаза, пятна на щеках, похожие на ожоги. – Андрюха, чего это, а? Чего это, Андрюха?

– Ханкин, мать твою, приди в себя! Ты давно здесь? Пожарных вызвали? Вызвали?

– Вроде да. – Валька очнулся, со злостью отбросил тянущуюся к нему женскую руку. – Да отстань ты, дура! Не до тебя сейчас! Андрюх, че делать-то? Все ведь сгорит, все на хрен сгорит – и техника, и товар!

– Да иди ты в жопу со своим товаром! Люди целы? Все вышли? Я тебя спрашиваю, дебил, люди целы?!

Камиля! Сам ли он вспомнил о ней или услышал это имя от одной из стоящих рядом женщин? Кинулся к ним, заметался взглядом, пытаясь выхватить из вязи незнакомого языка три самых важных сейчас слога. Эльвина – немолодая, тощая, одна из самых неумелых работниц – словно вспомнила вдруг, что он чужак, и истерически закричала по-русски: «В цех побежала! Дурочка, дурочка!»

Выдернув из Валькиной руки край своей куртки (Ханкин почему-то пытался его остановить, почему, почему, разве он не понимает?!), Андрей метнулся к лестнице, на третьей сверху ступеньке подвернул лодыжку и почти кубарем скатился вниз.

И удивился: на улице почти стемнело, окон, считай, тут нет, но в подвале было светло. До сих пор горело несколько ламп, и свет их был мутно-желтым, как застарелый гной. Андрей напряг зрение, всматриваясь в дымную пелену. Все вокруг истекало сизым ядовитым туманом: стены, пол, коробки с готовым товаром, свисающие со столов вялые тряпки, намертво пришпиленные к швейным машинкам.

Открытого огня видно не было. Может, само погасло? Может, все еще обойдется?.. Надежда не прожила и пяти секунд: в дальнем конце подвала факелом взметнулось пламя, высветив женскую фигуру: округлые бедра, изгиб талии, высокая шея… Камиля! Андрей хрипло выдохнул имя, на его место затек тяжелый, как ртуть, воздух. Раздирающая боль в груди не давала разогнуться, но он смог и, закрыв нос и рот рукавом, прищурив глаза и смаргивая с ресниц непрестанно текущие слезы, побежал к своему «кабинету», припадая на правую ногу.

Горел манекен. Он понял это не сразу и весь невыносимо длинный путь гнал от себя мысли о том, что может сделать огонь с человеческим телом. Рабочее кресло было опрокинуто, и, споткнувшись об его растопыренные ноги, Андрей с размаху упал на бетонный пол.

Вставать не хотелось. Хотелось скрючиться, свернуться в шар – бронированный, непроницаемый; хотелось обнять себя за плечи, сжать изо всех сил и выдавить из груди ядовитую смесь дыма и безволия. Кружилась и тягуче болела голова; от надсадного горького кашля внутри что-то с хлюпаньем рвалось. Андрей встал на четвереньки, поднял голову. Впереди, у выхода, в рассеявшейся вдруг сизой пелене виднелась девичья фигура – тонкая, устремленная ввысь. Глазные яблоки саднило, как в детстве коленки, стесанные об асфальт, но он вглядывался в дымное марево, пытаясь понять: она? Точно она? Лицо замотано какой-то тряпкой, но, кажется, она! Он начал вставать. Медленно, словно во сне или под водой, поднимался на дрожащие ноги, переставлял их, удерживая себя на призрачной нити взгляда, протянутой к силуэту у входа. Что у нее в руках? Что-то тяжелое, сложенное в стопку. Книги? Журналы? Что?!

Он вдруг понял – и засмеялся, со стонущим хрипом втягивая в себя жизнь, но справа вспыхнуло, разорвалось, сбило с ног, швырнуло вперед. Боль ослепила его, запеленала жгучими лентами, разъедающими плоть, но через миг смилостивилась и отпустила на волю. В последний раз взметнулось пламя, взлетело к небу огненной занавесью, яркой, пропитанной запахом специй и дымом очага. Он освобожденно вздохнул – и вошел в открывшийся проход.

… Катя почему-то плачет, но не замечает этого. Слезы не слепят, не жгут глаза, не мешают. Она отправляет несколько сообщений подряд: «Спасибо вам!» И еще раз – «Спасибо!» В окне, где-то на горизонте, за домами – черный столб дыма. Пожар? Пусть никто не пострадает, уговаривает Катя кого-то невидимого. Пусть никому не будет больно и страшно, пусть сегодня все будут живы. Пусть все, все себя простят и станут счастливыми. Пожалуйста. Пожалуйста!..

Content

Лилия Волкова
Изнанка

I Андрей

II Катя

III Андрей

IV Катя

V Андрей

VI Катя