Голова дракона

Другу моему — Валентине Семеновне Семеновой — посвящаю

Автор

НЕЧТО ВРОДЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

Во избежание возможных недоразумений автор хотел бы сразу объяснить, почему он решил предпослать данной книге нечто вроде предисловия. Чего греха таить, некоторые читатели вообще не понимают, зачем нужно книге предисловие. Другие понимают, но, желая сэкономить время, просто не читают его. Третьи читают, однако, прочитав, делают из предисловия слишком поспешные выводы и либо с азартом набрасываются на книгу, либо холодно откладывают ее в сторону.

А между тем все обстоит довольно просто:

а) предисловие существует для того, чтобы ввести читателя в курс дела, предварить его, чего он может ожидать от встречи с данным творением автора и типографов, чуточку приоткрыть завесу неизвестности, которой оно пока окутано. Лишать читателя введения столь же негуманно и безнравственно, как жестоко и бесчеловечно, сооружая удобный и теплый дом для защиты от холода и непогоды, забыть прорубить в одной из его стен дверь;

б) предисловие или введение — своего рода почтовый адрес книги. Не прочитать его — значит поставить себя в ложное положение человека, который иногда стучится совсем не в ту дверь, какая ему нужна;

в) введение, даже самое пространное, не может исчерпать всего содержания книги, и потому судить о ней по нескольким вводным страницам — ошибочно. Иными словами, по цвету и устройству двери нельзя определить, как выглядит внутренность дома, в который она ведет.

Как видите, нам понадобился всего один предмет, а именно: обыкновенная деревянная дверь, чтобы всесторонне осветить сложный вопрос о том, какую роль играет в книге предисловие. А теперь, с чувством исполненного долга, приступим к разговору по существу.

Итак, юмористические произведения — как они создаются? Казалось бы, очень просто: человек садится за стол, кладет перед собой чистый лист бумаги и пишет. Если бы в этот момент читатель мог глянуть через плечо пишущего, то после первой прочитанной им фразы он бы чуточку улыбнулся, после второй — его лицо расплылось бы в улыбке во всю ширь, а после третьей он задыхался бы от смеха. Таково волшебное действие юмористической прозы.

Но не погрешим против истины и не станем утверждать, будто выдавать на-гора смеходействующую литпродукцию способен каждый прозаик. Дело обстоит несколько иначе. В то время как все здравомыслящие творцы пристально вглядываются в жизнь, в ее прошлое и будущее, стараются с максимальной серьезностью и обстоятельностью отразить увиденное и понятое в своих повестях, романах и эпопеях, этот кустарь-одиночка (имеется в виду сатирик, юморист) начинает вдруг «выпендриваться». Он топорщится острыми словечками, как еж колючими иголками, коверкая обычный язык, начинает каламбурить и, окарикатуривая лица, поступки, душевные порывы людей, пускается во все тяжкие. Он одержим прямо-таки наполеоновской идеей так раскочегарить изобретенную им веселящую машину, некий смехомет, чтобы все человечество упало со смеху наземь. Чаще всего мировое сообщество проявляет завидную стойкость и остается на ногах.

Однако в данном случае нас интересует не столько достигнутый или оставшийся недосягаемым результат усилий юмориста, смехоносная бацилла проникает в доселе здоровый организм обыкновенного, нормального человека и заражает его потребностью то и дело исторгать на потребу окружающим шутки, остроты, забавные историйки, хотя, быть может, в данную минуту им, окружающим, совсем не до шуток и не до забав. Короче, как люди становятся юмористами?

Чаще всего по невезению. Не повезло человеку, и вот он, вместо того чтобы писать о том, «как хороши, как свежи были розы», сочиняет нечто состоящее сплошь из колючек и терний. Не сподобился, не научился восторженно воспевать жизнь, видеть ее с фасада, с парадного входа — и сидит на задворках, копается в отбросах и грязи, сует свой нос куда следует и куда не следовало бы, за что его иногда довольно больно бьют по тому же самому носу.

Выражение «смех излечивает» стало тривиальным. Но оно говорит о том, что сатирик в какой-то мере подобен врачу. И здесь уместно посмотреть, как иногда больные относятся к врачам.

Представим себе, что доктор всесторонне исследовал человека, провел все анализы и говорит:

— Больной, вам необходимо серьезное лечение. У вас язва.

А больного, хотя он этого вслух и не произносит, подмывает сказать цветущему, пышущему здоровьем врачу:

— Тебе бы самому хорошенькую болячку в печенку!

Не любят люди, когда им указывают на их недуги. Приговор, заключение врача подчас вызывает у больных чувство неприязни. Это относится и к сатирикам, вызывающим у «пациентов», их близких и родных явно выраженную неприязнь. Поэтому кто такой сатирик? Неприятный, несимпатичный человек. И его так называемое смехоносное творчество совсем не призвание, не профессия, а участь.

Поскольку в книге, для которой пишется это подобие предисловия, содержатся не только юмористические рассказы и фельетоны, но и очерки о собратьях по жанру, то автор считает уместным сказать несколько слов и о себе. Так вот, печальную малопривлекательную стезю юмориста он, скорее всего, выбрал под влиянием отца.

Нет, родитель мой, Григорий Иванович, не был профессиональным литератором, а всю жизнь ловил, солил, вялил рыбу, работал мастером на рыбных промыслах в низовьях Волги. И очень любил смешное, зачитывался Н. В. Гоголем, А. П. Чеховым, И. Ф. Горбуновым, а уж в советское время все годы являлся непременным подписчиком «Крокодила». Из крокодильских художников обожал Л. Бродаты и Л. Сойфертиса, да и сам пробовал рисовать карикатуры.

Одну из них помню до сих пор.

Дело в том, что на нашем промысле жил и работал пекарь, назовем его Матвеем, довольно свободно обращавшийся со вверенными ему ценностями в виде муки и хлеба. И откармливал несколько хряков. Осенью же, забив борова и закоптив окорока, преподносил «подарок» заведующему промыслом, чтобы тот не обращал внимания на его махинации. Отец однажды подсмотрел эту операцию и запечатлел ее, что называется, с натуры. На рисунке, исполненном цветными карандашами, был изображен Матвей, почтительно державший в руках поднос с копченым окороком, и улыбающаяся, довольная физиономия заведующего. Схожесть была так велика, подобострастие вороватого пекаря выражено с таким искусством, что все мы, домашние, рассматривая отцовскую карикатуру, хохотали до слез…

Родительский ли пример или другие обстоятельства подтолкнули автора, но он стал сатириком, фельетонистом. И свой первый фельетон написал и напечатал около пятидесяти лет назад.

А повод был такой: у меня лопнул поясной ремень. Поддерживая одной рукой спадающие брюки, я отправился купить себе новый ремень. Но не тут-то было! Обошел все известные мне в городе галантерейные магазины, но ни в одном из них ремней не оказалось. Тогда я решил, что ремни продаются теперь в аптеках. Однако провизоры, услышав мою просьбу продать ремень, смотрели на меня как на идиота. Пришлось вернуться в редакцию. Тем более что я понял: в моем положении лучше сидеть, чем ходить.

Поневоле прикованный к своему рабочему столу, я и написал фельетон «Баллада о ремне», в котором высмеял работников нашей кожевенной фабрики, которые целиком переключились на изготовление обуви и не оставили ни одного лоскутка кожи для ремней. Резонанс от фельетона был огромным: вскоре ни в одном магазине нашего города нельзя было купить ботинок, зато ремни стали продавать даже в аптеках, хотя тут их никто не покупал…

Из этого первого опыта я сделал для себя, по крайней мере, два важных вывода:

а) сатирику каждый раз надо соизмерять силу и направление удара, чтобы его выступление не имело тех последствий, которых он совсем не желал;

б) он может писать буквально обо всем. Для сатиры нет тем, маленьких или больших. Если тема подсказана твоим личным жизненным опытом или опытом читателя, значит, она заслуживает воплощения в фельетоне, памфлете, юмористическом рассказе. Не знаю, достаточно ли научен этот принцип, но я его придерживаюсь, повторяю, вот уже около пятидесяти лет, и он еще ни разу меня не подвел.

Так обстояло дело с первым, вторым, третьим и последующими фельетонами автора. Некоторые из них он и представляет сегодня на взыскательный суд читателя. Так же как и рассказы, притчи в прозе, построенные часто на комическом эффекте.

С этим последним обстоятельством связан еще один, до конца не выясненный вопрос. А именно: как приходит в голову юмористу та или иная смешная ситуация? Наверное, у разных юмористов это складывается по-разному, каждый пользуется своим, известным только ему одному методом.

Во времена испанской святейшей инквизиции в качестве орудия пытки применялась гаротта — деревянный обруч, стягивающийся специальным винтом. Так вот, когда мне нужно придумать тему смешного рассказа, я помещаю голову в этот обруч и начинаю медленно стягивать его винтом до тех пор, пока в мозгу не возникнет какая-нибудь забавная идея. Как правило, она возникает.

Хотите проверить — попробуйте сами.

Ну вот, а теперь, кажется, мы обо всем поговорили, подготовили как могли предстоящую встречу читателя с книгой, предупредили, на что он может рассчитывать, углубившись в нее. И если читатель убедился, что перед ним как раз та дверь, которую он хотел бы открыть, тогда — милости просим. Обратите внимание, что надпись на этой двери гласит:

Входите без стука!

ФЕЛЬЕТОНЫ И РАССКАЗЫ

ПИСАТЬ ИЛИ НЕ ПИСАТЬ?

А был такой момент, когда вопрос стоял именно так: писать этот фельетон или, как любят выражаться иные сатирики, пройти мимо? Сомнения и колебания вызывались главным образом традиционностью самой темы, о которую затуплено и поломано столько сатирических перьев, что одно время их запасы вообще оказались серьезно подорванными. Одним словом, сомнения, сомнения…

Но теперь они, кажется, позади, и мы, пожалуй, начнем.

В городе Гагра, на улице Руставели, помещается центральная почта. Хорошее, полезное учреждение. Почта принимает простые и заказные письма, бандероли и посылки, отправляет их по железной дороге и самолетами. Кроме того, она принимает телеграммы, предоставляет телефонные разговоры с любым городом. Впрочем, все в пределах почтовых правил, которые даже мы, не состоящие по почтовому ведомству, за долгие годы общения с нашими иногородними тетями, дядями и племянниками, зазубрили не хуже таблицы умножения.

Так вот, сделав свои дела на почте, горожанин или приезжий переходит улицу и оказывается на приморском бульваре. Он хочет полюбоваться морем, вдохнуть аромат нежных побегов кипариса и благородного лавра. Но увы! Море закрыто шеренгой телефонов-автоматов, а зелень не видна из-за двухметровой фанерной стены, где аршинными буквами рекламируются те же почтовые услуги, которыми курортник только что воспользовался. «Обращайтесь, посылайте, отправляйте!» — призывает реклама и вдруг нечаянно… попадает впросак.

На огромном рекламном щите напечатаны такие слова: «Оказавшись в Гаграх, не забудьте отправить своим близким посылку с подарком».

Чтобы не было сомнений, о каком подарке идет речь, тут же изображен человек, укладывающий в ящик мандарины — плоды здешних солнечных плантаций. Красочный плакат висит напротив почты круглый год, а внутри нее, в отделе приема и выдачи посылок, периодически, в зависимости от заготовительной и закупочной конъюнктуры, появляется написанное чернилами объявление: «Посылки с фруктами, цитрусовыми не принимаются».

Ну, как вам темочка? Стара, стара, согласен. Об утрате чувства меры при пользовании всякого рода надписями, рекламными призывами, обращениями вам, конечно, уже приходилось читать, так же как и мне приходилось писать. Но что поделаешь, не могут у нас иные администраторы не перебарщивать!

Только на днях мне рассказали о таком случае. В одном московском вузе особенно усердствовали по части назидательных правил и призывов — все стены институтского вестибюля были увешаны ими. И так как лозунги, написанные когда-то на злобу дня, не менялись, то на них просто перестали обращать внимание. И вот тогда два студента решили проделать эксперимент. Они сами сочинили некое изречение, написали его крупными буквами и поздно вечером вывесили среди других. Заметят или не заметят — вот что интересовало студентов. Не заметили! И только спустя полгода, когда проверочная комиссия соседнего соревнующегося вуза знакомилась с постановкой наглядной агитации, она обратила внимание на необычное изречение:

«Лучше переесть, чем недоспать».

Никто из вузовского начальства не мог сказать, кому из философов и просветителей прошлого принадлежат эти не такие уж мудрые, но зато понятные любому студенту слова.

И вот в связи с этими официальными надписями возникает закавыка: то ли нужны они, то ли не надо их совсем?

Посетив местный гагринский рынок, можно убедиться в тщетности и бесплодности казенного публичного сочинительства. Здесь можно, например, увидеть над хилым фанерным павильоном, где продают разную мелочь, громадную вывеску: «Павильон», а над скособочившимся киоском громадную вывеску: «Киоск». Хотя, не будь их, вряд ли кому-нибудь взбрело бы в голову считать киоск современным универсамом, а павильон принять за железнодорожный вокзал. И все же…

Да, все же мне вспоминается одна автомобильная поездка по Владимирщине. Шоссе было пустынным, да и жилья вокруг никакого не было видно. На повороте дорога пошла под уклон, и нас вдруг так подбросило, что мы все попадали с сидений. А поднявшись и потирая ушибы, вспомнили, что как раз перед этим сбоку мелькнул какой-то дорожный щит, на котором мы ничего не успели прочесть. И тогда мы стали укорять шофера, что он не заметил надписи, предупреждающей о повреждении шоссе. Водитель обиделся, остановил «Волгу» и вернулся назад, к столбику со щитом. А потом позвал и нас. Вот что было написано на нем:

«Янки, руки прочь!»

Мы еще раз оглянулись вокруг и никого не увидели. Мысленно подсчитав, мы убедились, что до ближайшего янки было не меньше 10—15 тысяч километров. А здесь никого из них не было. Тут были мы, обыкновенные автостранники, остро нуждавшиеся в плакатах, предупреждающих о возможных дорожных неприятностях.

Значит, хорошо то, что и к месту и ко времени.

Но скажите, пожалуйста, нужны ли исполненные на фанере, жести, деревянных щитах и даже на железобетонных плитах призывы охранять природу? Как много их нужно и где их лучше размещать? Вот в связи с чем задаю я эти, казалось бы, праздные вопросы.

Нынешней ранней весной ласковое Черное море было особенно неуютно: студеное, часто бурное, даже штормовое. Тяжело приходилось птицам, оставшимся на зимовку у здешних берегов: гагаркам, ныркам, бакланам, чайкам. Из окон своей комнаты наблюдал я, как, непрерывно снуя вдоль берега и непрерывно ныряя, добывали бедолаги скудное пропитание…

А однажды глазам моим представилась такая картина. Группа мальчишек, аккуратно сложив на пляже школьные портфельчики и ранцы, открыла по птицам настоящую канонаду, благо камней вокруг было сколько душе угодно. У некоторых ребят к тому же оказались рогатки. И вот первая жертва. Подбитая гагарка беспомощно закружилась на одном месте…

Опрометью кинулся я на пляж. Но маленькие неразумные человечки, похватав портфели, разбежались. У стоявших поодаль девочек я узнал, что это ребята из местной средней школы, учатся в шестом классе, сегодня их отпустили раньше, потому что было только четыре урока.

Не откладывая, я поехал в школу и отыскал преподавательниц биологии. Разговор у нас вышел такой. Когда я рассказал об убитой их учениками гагарке, одна из преподавательниц сказала:

— Это хорошо, что вы напоминаете нам о необходимости воспитывать учащихся в духе любви к природе. Теперь мы усилим эту работу, и они будут любить природу еще сильнее.

А другая добавила:

— У нас есть кружок юных натуралистов. Но согласитесь, что всех учащихся в кружок не вовлечешь.

Разговор происходил в кабинете биологии, где одну стену украшала витрина, составленная из открыток, изображающих цветы, по три копейки за штуку, а в углу пылились три чучела каких-то не очень понятных зверьков. Заметив мой взгляд, преподавательница пожаловалась:

— Бедноват, конечно, наш кабинет, но ведь нам выделяют так мало средств!

В общем, взаимопонимания у нас не получилось. Я вернулся обратно и увидел, что ребят на берегу прибавилось. И теперь меня мучают сомнения: а может быть, ничего бы такого не случилось, если бы установили на пляже щиты с соответствующими природоохранительными призывами? Ведь иногда это помогает.

Конкретный пример. Около подмосковного санатория имени Герцена живут два кота. Я не оговорился, когда сказал «около», потому что за всю свою жизнь коты ни разу не переступали порог здравницы. Содержат их больные, те, которые уже перенесли инфаркт, и те, которых удалось остановить за полшага до него.

Тяжело котишкам приходится зимой. Но они все-таки нашли убежище под поваленной сосной и кучей хвороста. А рядом кто-то сердобольный прибил щиток с призывом. Но не подумайте только, что в нем рассказывается о кошках как о полезных домашних животных и содержится просьба оберегать их, дабы сохранить для потомства. Нет, на щитке другая надпись:

«Здесь живут два кота. Не забудьте покормить нас».

Вернется больной с прогулки, вспомнит шутливый призыв и завернет в бумажную салфетку кусочек шницеля или колбасы. Для котов.

Сомнения, сомнения, сомнения… Сегодня я проснулся рано и все думаю: а не присоединиться ли мне к довольно многочисленной когорте людей, слепо уверовавших в чудодейственную силу фанерно-трафаретного воспитания? Что, если я, мобилизовав свои более чем скромные плотницкие способности, начну сколачивать щиты и устанавливать их вдоль линии морского прибоя? И напишу на щитах…

Нет, не прописные истины о птицах, признанных санитарах наших водоемов, о птицах, являющихся украшением морского пейзажа. А какие-то совсем другие слова, специально рассчитанные на неразумных человечков. Например, такие:

«Идя к морю, не держи камень за пазухой».

Или такие:

«Прежде чем швырнуть в птичку камешек, оглянись, не стоит ли и за твоей спиной кто-то с булыжником в руках».

Так вот, посоветуй, друг-читатель: писать мне или не писать?

НЕОСТОРОЖНОЕ УБИЙСТВО

Почти документальный рассказ

Эта жуткая история произошла в… Нет, вы ни за что не поверите, что такое могло произойти здесь, в удивительно тихом, далеком от криминального мира месте. Но факты упрямы: действие кошмарной драмы разыгралось не где-нибудь, а именно в столичной конторе Главпрохлады. Кажется, само ласкающее слух название конторы наводит на мысль о благонамеренном канцелярском быте, скуке и атмосфере сонной неги, где не может созреть, а тем более осуществиться ни один дерзкий замысел. И вот поди ж ты…

С чего все началось, что, в конце концов, предопределило трагическую развязку? Может быть, в основе конфликта лежало острое служебное соперничество, карьеристские соображения, личные взаимоотношения, наконец? Не пытайтесь искать разгадку, она не по силам даже детективу-профессионалу. И дело совсем не в запутанности интриги, а скорее в ее простоте.

Весьма простым, например, был тот факт, что в системе главка давно уже находился завод «Красный морозильник». Если, конечно, мерить современными масштабами, то совсем не завод, а заводик. Из ряда других, себе подобных, он ничем не выделялся: выполнял планы, держал на приличном уровне качественные и иные показатели, никогда не запаздывал с отчетностью. Заводик не выходил из ряда благополучных, и потому его уже давно перестали замечать. И вдруг событие: «Красному морозильнику» исполнилось 125 лет!

В таких случаях полагается поздравить, вручить премии передовикам, толкнуть заздравную речь. Чтобы осуществить эти почетные акции, требовалось определенное физическое лицо, а его-то и не оказалось. Нет, весь персонал главка был в наличии, но охотников совершить вояж на «Красный морозильник» почему-то не нашлось. Многие в главке и не знали даже, где он находится: то ли на Крайнем Севере, то ли на Дальнем Востоке. Прилагательные «крайний» и «дальний» отпугивали. Стоило только произнести их, как воображение сразу же рисовало отрезанный от всего мира из-за непогоды аэропорт, ряды разболтанных кресел в зале ожидания с дремлющими в них людьми, буфет, где хоть шаром покати… Жуть! И потом, какие выгоды может сулить визит на ничем не примечательный заводишко, который даже на газетных страницах не упоминается? Короче говоря, все, кого намечали для поездки, под разными благовидными предлогами уклонялись. Тогда-то и вспомнили об Оскаре Филиппыче.

Есть люди приятные, симпатичные во всех отношениях, а есть и такие, что выделяются только одной своей чертой. Оскар Филиппыч относился к последним, и наиболее сильным его качеством была исполнительность и обязательность. Я не уверен, обладал ли он какими-нибудь познаниями в области производства охлаждающих устройств, но в главке его считали незаменимым работником. Впрочем, никаких специальных знаний от него не требовалось, потому что даже отменный специалист, проморгав какое-нибудь дело, мог откровенно заявить:

— А я забыл.

С Оскаром Филиппычем такого не могло случиться никогда. Специалист, получая очередное задание или поручение, мог сказать:

— Боюсь, не справлюсь.

Или:

— За успех ручаться не могу.

От Оскара Филиппыча такого нельзя было услышать. И, когда ему сказали, что нужно отправиться на «Красный морозильник», он только и произнес:

— Слушаюсь. Мой чемодан уже уложен.

Не станем описывать подробности этой поездки. Скажем только, что все выпавшие на его долю трудности Оскар Филиппыч, несмотря на солидный возраст, перенес стойко. Он был доволен исполненной миссией, и им остались довольны. Его просили разрезать ленточку перед вывозимым из цеха юбилейным морозильником «Дыхание Севера» — он разрезал. Приглашали откушать на праздничном вечере бокал коктейля с одноименным названием, в состав которого входили девяностошестиградусный спирт и полусухое шампанское, — он кушал. Не отказался и тогда, когда его попросили захватить с собой подарки.

Обычай, когда нижестоящий одаривает вышестоящего, заведен на Руси еще с глубокой древности, и потому просьба заводчан ничуть не удивила Оскара Филиппыча. Он покорно принял аккуратненький бочоночек с какой-то особенной сельдью для начальника главка, моченую морошку — женщинам из сбыта, замороженную ногу оленя великому охотнику-кадровику… и многое другое. Особенного же упоминания заслуживают сувениры, отлитые из какого-то легкоплавкого металла, модели «Дыхания Севера» и тяжеленные фотоальбомы, в коих отображен славный 125-летний путь «Красного морозильника».

И вот, по благополучном возвращении из командировки Оскар Филиппыч, нагруженный подарками, как вьючный дромадер, тяжело поднимался по лестничным маршам главка (лифт, как на грех, оказался испорченным). Ноги его подкашивались, дыхание стало прерывистым, сердце вот-вот готово было выскочить из груди. Одолев, наконец, последний подъем, Оскар Филиппыч направился по коридору к приемной начальника главка. Войдя в нее, Оскар Филиппыч, обращаясь к секретарше, с трудом выдавил из себя:

— Зде-с-с-ь?

Секретарша кивнула и, напуганная необыкновенным видом Оскара Филиппыча, бросилась открывать дверь в кабинет начальника. В этот момент за ее спиной что-то рухнуло. Обернувшись, она увидела распростертого на полу самого исполнительного сотрудника главка. Выроненный при падении бочонок покатился по полу и, ударившись о каминную решетку, разбился. Необыкновенные сельди веером раскинулись по ковру. Когда выскочивший на крик секретарши начальник главка наклонился над упавшим, сердце его уже не билось.

Так оборвалась жизнь Оскара Филиппыча. Что послужило причиной гибели, сказать трудно. Пал ли он жертвой собственной услужливости? Или погубила его развернувшаяся в последнее время вширь и вглубь подарочная стихия?

Нельзя со всей определенностью назвать и непосредственный, конкретный повод, вызвавший столь трагический исход. То ли повлияли на здоровье Оскара Филиппыча передряги дальней командировки, то ли совсем некстати выпитые бокалы со сногсшибательным северным напитком, а может, и непомерный груз, который влачил он на себе в последние минуты жизни? Наверное, все вкупе сыграло роковую роль. И человека не стало. В юриспруденции такого рода случаи и называются неосторожным убийством…

Но конечно же в самом главке никто такой суровой оценки происшедшему не дал. Сотрудники просто погоревали о безвременной утрате, а местком возложил венок.

Да, вот что еще. Кадровики получили задание руководства немедля подыскать замену Оскару Филиппычу. Главпрохладе нужен хотя бы один такой же обязательный, исполнительный, безотказный сотрудник…

ПРИРОДА И ЛЮДИ

Кажется мне, что все необходимые общие слова на данную тему уже сказаны.

О том, что природа, как родная мать, кормит нас и поит. Что она отзывчива на заботу и ласку, а за труд воздает сторицей. И о том, конечно, что общение с природой духовно обогащает человека, делает чище и вдохновляет на добрые дела.

Стоп. Хватит общеизвестных истин и набивших оскомину прописей. Перейдем к конкретным иллюстрациям.

Конкретно коснемся природы Азербайджана. И не вообще природы, а животного мира этой республики. Нет, это тоже расплывчато. Возьмем одно животное. А именно безоарового козла. Вот теперь конкретно.

Значит, природа у нас есть. А люди? Не будем опять-таки судить и рядить о них в масштабах всего человечества. Ограничимся одним лицом. А именно: молодым ученым, которого назовем для краткости Подвижником. Тоже получилось совершенно конкретно.

Безоаровый козел обитает в горах на высоте 800—1200 метров над уровнем моря, в труднодоступных ущельях.

Подвижник живет на равнине, у самого моря, в столице республики Баку.

Они никогда не ходили друг к другу в гости, не болтали меж собой по телефону, не состояли в приятельской переписке… И тем не менее сейчас их водой не разольешь, они не мыслят свое существование каждый по отдельности, а только вместе. Странно, не правда ли?

Еще два года назад Подвижник жил у другого моря — Балтийского, ходил совсем по другим улицам — ленинградским, и судьба его вот-вот должна была слиться с судьбой совсем иного природного объекта. Но не слилась… Научный руководитель по-отечески строго посоветовал молодому аспиранту сменить ленинградские белые ночи на темные и звездные бакинские. Он полагал, что в более родственных природных условиях быстрее проявятся талант и способности будущего природоведа, которые упорно не давали никаких ростков под холодным северным небом.

Между прочим, не покажется ли вам сомнительным ставить рост и становление научного таланта в зависимость от тех или иных географических условий? Но разве поймешь ученых мужей? Говорят, все они немного со странностями…

Кстати, и на родной почве Подвижник прижился не сразу. Ведь это только в сказке можно сказать, что молодого человека, ничем не проявившего себя и отчисленного из аспирантуры в Ленинграде, с распростертыми объятиями ждали в Баку. Нет, в жизни такого не бывает. И если бы не Покровитель… Да, кандидат биологических наук, специалист по мышевидным грызунам, покровительственно отнесся к Подвижнику, зачислил его аспирантом в свою лабораторию, поручил тему безоарового козла, а научное руководство по этой теме возложил на себя.

Правда, слегка смущает солидная дистанция, которая отделяет мышевидных грызунов от с копытных животных. Но ведь в науке еще так много таинственного…

Да, как мы уже сказали, Подвижник прочными узами связал свою научную карьеру с судьбой безоарового козла. Он вырос, вжился в тему и даже время от времени помещает статейки в специальных вестниках. А когда идет он по коридору научного института, то молоденькие лаборантки, глядя ему вслед, восхищенно шепчутся:

— Вон, вон, видишь, идет. Знаешь, чем он занимается?

— Чем?

— Безоаровым козлом.

— Это который там? — и девушка тычет пальцем куда-то в небо.

И все это, конечно, приятно. Хотя сомнения гложут. Например, такого рода. Безоаровый козел глубоко и всесторонне исследован в трудах С. К. Даля, Н. К. Верещагина и многих других. Недавно диссертацию, посвященную этому животному, защитил К. М. Гаспарян. Смущает не только то, что бородатый обитатель Кавказских гор даже при его довольно рассеянном образе жизни вряд ли прибавил какие-то новые черты, достойные изучения. Смущает и другое. В институте долгое время работал зоолог, оставивший после себя рукопись, посвященную безоаровому козлу, и ценную коллекцию. Так вот, это научное наследие покойного ученого непостижимым образом оказалось в распоряжении Покровителя, а содержащиеся в нем многолетние наблюдения и выводы стали перекочевывать в статейки и диссертацию Подвижника.

Однако настало время поближе познакомиться с диссертантом. Мы попросили будущего кандидата рассказать, часто ли он как биолог бывает на природе.

— Каждое лето мы выезжаем на полевые работы.

— И поднимаетесь в горы?

— Нет.

— Ага, значит, тогда козлы спускаются вниз?

— Не спускаются.

— А как же вы общаетесь с ними?

— Помогают охотники. Они убивают безоаровых козлов в горах и потом приносят их к нам вниз. За каждого козла институт платит охотнику двадцать пять рублей.

Может быть, вас, дорогой читатель, немножко покоробит такая рыночная постановка добывания научного материала. По вашему разумению, молодому претенденту на научные лавры полезно было бы самому карабкаться в горы и часами лежать на снегу или голой скале, с биноклем в руках наблюдая интересующий природный объект.

Да, с этим делом, прямо скажем, в институте пока слабовато. Там я познакомился еще с одним ученым мужем — старшим научным сотрудником, кандидатом биологических наук, автором ряда работ в области зоологии позвоночных животных. Он в отличие от многих коллег не замыкается в узких рамках своей специальности, а живо интересуется тем, что делается и в соседних лабораториях. Так, он сообщил мне, что Покровитель, кроме приобретения ценного исследователя безоаровых козлов, сделал еще важное научное открытие: как можно устроить ближайших родственников за счет щедрот все той же природы. Он потребовал у высших научных инстанций несколько дополнительных штатных единиц якобы для выяснения запасов ядовитых змей в Азербайджане и, получив таковые, в первую очередь устроил своего сына-аспиранта. Совсем по другой специальности. Ядовитые змеи, конечно, об этом ничего не узнали.

На встречу со мной старший научный сотрудник принес объемистую папку и предложил ознакомиться с ее содержанием. Со страхом я полистал рукопись — в ней было не меньше пятидесяти печатных листов. Но оказалось, что ничего научного в ней нет. В папке визитер собрал в копиях заявления, которые он писал и пишет во все республиканские и союзные инстанции.

Когда я хотел посочувствовать ученому, он отмахнулся. И сказал, что написал бы больше, но завхоз института, подстрекаемый врагами, в его отсутствие зашел в лабораторию, забрал пишущую машинку и запер ее в сейф. Теперь старший научный сотрудник работает только дома, а раньше писал свои заявления и на службе.

Я попытался заинтересовать собеседника судьбой безоарового козла, ведь бедствует он! По одним сведениям, в местах основного обитания осталось около 500 этих животных, по другим — и того меньше. Ждут не дождутся, бедняги, когда по рекомендации ученых будут наконец приняты действенные меры к их охране. Но тема не получила развития.

— При чем тут какие-то козлы, когда у нас в институте творятся подобные безобразия! — воскликнул автор бесчисленных жалоб, заявлений и копий с них.

И он торопливо стал говорить, что по его сигналам создана комиссия из авторитетных ученых института, но она пришла к неавторитетным выводам, теперь ему грозят взысканием, но он добьется, что более авторитетные органы…

Здесь я, как говорится, отключился от собеседника. И подумал, что, вероятно, иных сотрудников института давно уже перестала интересовать судьба всех этих безоаровых козлов, енотов-полоскунов, красных лисиц… И по-настоящему их волнуют лишь собственная судьба, взаимоотношения с коллегами и начальством, удачи и промахи на тернистом пути к заветной карьере. Хотя, в сущности говоря, институт существует лишь в силу того, что пока еще сохраняется животный мир этой республики…

О природа! О люди!

КРИЗИС ЖАНРА

Фабрика переживала тяжелые дни. Прежде настежь открытые фабричные ворота теперь стояли наглухо затворенные. Нахальная ворона взгромоздилась на верхушку въездной арки, явно готовясь осквернить замечательную, расписанную лазурью и золотом вывеску:

«Управление бытового обслуживания населения. Фабрика «Песня». Производство на давальческом сырье».

Фабрика испытывала упадок покупательского спроса. Складские помещения ломились под тяжестью нереализованной продукции. Она заняла все проходы и проезды, межэтажные площадки, подвалы и подполы, а также пустовавшие прежде помещения красных уголков и лекционных комнат.

Обслуживающий персонал впал в пауперизм. О прежних временах с их обильными премиальными и увесистой прогрессивкой вспоминали как о золотом веке. Опечаленный фабричный люд бродил из конца в конец по производственной территории, не замечая, что топчет собственную продукцию. В том числе пластинку-шлягер 19. . . года «Венчальную-величальную» со знаменитым, прогремевшим на всю периферию припевом:

И не ох! И не ах!

Нынче числюсь в женихах.

Ну, а завтра — ой, ой!

Повенчаюсь со звездой!

А началось все со статьи известного критика Кузьмы Ковалева в одном еженедельнике. Автор статьи, сын потомственного деревенского кузнеца (отсюда и фамилия), с малых лет вертевшийся возле отцовской наковальни, рано потерял слух и теперь мог смело судить о любых явлениях искусства, особенно не вслушиваясь в то, что оно там пытается лопотать на своем, богом данном языке.

Кузьма Ковалев писал о песне. Отметив возникшую в последнее время тягу композиторов, поэтов и слушателей к песне излишне эмоциональной, критик утверждал, что песня не должна: а) расхолаживать; б) воспламенять. Ибо нельзя заранее предугадать, к каким это может привести последствиям. Песня должна быть удобной и покойной, как разношенная туфля, и ясной и четкой, как таблица умножения. Избегайте туманных выражений, словесных и музыкальных выкрутасов, держите фантазию в крепкой узде, советовал творцам песен критик. Как литературное браконьерство и контрабанду расценил он попытки иных авторов протаскивать в песни поэтические образы и сравнения.

В качестве образчика такой контрабанды критик процитировал из одной песни две строки:

Огни деревень, как птицы,

Летают в снегу ночном.

И легко, как дважды два — четыре, доказал, что огни мало похожи на птиц, а снег, вполне пригодный для скольжения и катания, не может быть использован птицами для полета.

Критик утверждал также, что строчка другой песни «Из крохотных мгновений соткан дождь» тоже не выдерживает критики. Если мы даже допустим, что дождевая завеса может быть из чего-нибудь соткана, то уж, конечно, не из мгновений, а на крайний случай из капелек дождя.

Почему, спрашивал критик, поется в песне «Течет река Волга, конца и краю нет», когда еще много веков назад было абсолютно точно установлено, что Волга, начинаясь на Валдайской возвышенности, благополучно впадает в Каспийское море, где фактически и кончается?

Кузьму Ковалева буквально вывели из равновесия такие легкомысленные строчки, как

Лучами красит солнышко

Стальное полотно.

И:

В небе ветер озорной

Ходит под руку с луной.

«Бред, — неистовствовал критик, — насилие над здравым смыслом! Кто позволил низводить Солнце до роли какого-то ремесленника-маляра, откуда у ветра или Луны взялись руки?»

Для фабрики «Песня» последствия критического выступления Кузьмы Ковалева оказались просто ужасными. Специально созданная авторитетная комиссия подвергла тщательному анализу фабричную продукцию. И обнаружила, что песни, которые выпускает фабрика в виде печатных сборников с нотами, магнитофонных записей и пластинок, нашпигованы рискованными сравнениями, вольными образами, озорными рифмами, как краковская колбаса чесноком. Причем уже упомянутый герой-жених, намеревающийся повенчаться со звездой, не так уж и страшен в сравнении с другими песнями, обнаруженными дотошными членами комиссии[1]. Из нотных и книжных магазинов посыпались рекламации. В результате фабричный конвейер замер.

— Так что же будем делать, товарищи? — уже несколько раз тщетно вопрошал директор фабрики участников собравшегося совещания. Те подавленно молчали.

— Надо менять профиль, — предложил наконец кто-то. — Займемся выпуском выкроек женского платья!

Но на него тотчас же зашикали: из-за непостоянства и изменчивости моды фабрика неизбежно вылетит в трубу.

Быстро отпало предложение заняться изготовлением поздравительных юбилейных открыток ввиду перенасыщенности нашей быстротекущей жизни как юбилеями, так и юбилейными аксессуарами. Не прошел и внешне заманчивый проект окунуться в мир спортивных страстей, начав выпуск летучих брошюр и листовок с прогнозами результатов внутренних, а также и европейских и мировых футбольных соревнований. «Болельщики растерзают нас за неправильные прогнозы и заживо закопают в землю за правильные», — единодушно решили участники совещания.

— Поэты должны перестроиться, — заявил главный технолог, — и создать песни рациональные, как инструкции к мясорубке.

— Правильно! Может быть, они себя пересилят и наступят на горло собственной песне… Но когда это произойдет? — язвительно спросил начальник сбыта.

Производственное совещание зашло в тупик. Похоже было, что из разразившегося кризиса нет выхода. И вдруг…

Да, вдруг в комнату ворвалась культорг фабрики Клава и, потрясая зажатым в руке газетным листом, закричала:

— Кончился кризис! Метафора вновь получила права гражданства!

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что Клава действительно отыскала в свежем выпуске уже упоминавшегося нами еженедельника набранные жирным шрифтом слова «Птица-тройка». Причем без малейшего намека на осуждение их автора.

И все же Клава ударила в колокол напрасно.

По свойственной молодости горячности и поспешности, она не учла два немаловажных фактора.

Во-первых, в данный момент все внимание редакторов литературного еженедельника сосредоточено на развертывании острой дискуссии на тему «Заслуживают ли общественного сочувствия соломенные вдовы и вдовцы?». Естественно, что их бдительность в отношении возможного проявления пороков поэтического мышления временно ослаблена.

И во-вторых, у поэта, автора приведенных слов, очень редкая фамилия: Гоголь.

Так что ликовать и радоваться рано.

Кризис жанра продолжается.

КАК Я БЫЛ РОБИН ГУДОМ

В мире, если внимательно оглядеться вокруг, происходит немало несправедливостей. То тут творится зло, то там, причем его носители, часто оставаясь безнаказанными, действуют открыто, не маскируясь. Что же остается на долю потерпевших, понесших моральный, а иногда и материальный урон? Молча перешивать обиду или безуспешно обивать пороги присутственных мест в поисках справедливости.

К такому вот безысходно пессимистическому заключению пришел я однажды после просмотра редакционной почты. И мне стало мучительно стыдно за долгие месяцы и годы, бездумно потраченные на выслеживание жуликоватых кооператоров, поиски злостных бракоделов, наскоки на заскорузлых бюрократов и волокитчиков, нагловатых очковтирателей и казнокрадов. Как будто нет у сатирика целей более благородных и возвышенных… Нет, теперь со всем этим покончено, я стану совсем другим человеком! — сказал я сам себе, и сказал несколько громче, чем следовало. Услышала наша секретарша Лизавета и не преминула осведомиться:

— А кем же вы теперь будете, шеф?

— Защитником обиженных и оскорбленных.

— Ага, значит, нашим таганским Робин Гудом? — с некоторой долей ехидства заметила Лизавета, намекая на район, где расположена редакция.

— Если хотите — да. Отныне можете называть меня Робин Гудом, — серьезно подтвердил я, игнорируя насмешливый тон собеседницы. — И прошу направлять мне соответствующие жалобы граждан.

— Слушаюсь, — повиновалась Лизавета.

И вскоре с ее помощью я заполучил в руки дело, потребовавшее немедленного выезда в город Кременчуг на Днепре. Обидели рыболова-любителя, грубо попрали его благородную тягу к природе, лишили человека возможности созерцать широкие плесы, любоваться всплесками жирующих щук и шересперов.

В мою задачу входило найти обидчика и достойно покарать. После долгого расследования я настиг его в одном из узких днепровских притоков. Это был рыбинспектор Холод Б. И.

— Стой, ни с места! — скомандовал я.

Инспектор повиновался. А потом спросил, в чем дело.

— Вы задерживали на рыбалке спиннингиста Черноуса Г. З.?

— Задерживал.

— Отбирали у него орудия лова?

— Отбирал.

— Ну, тогда приготовьтесь к справедливому возмездию! — воскликнул я и натянул тетиву лука…

— Остановитесь! — вскричал инспектор. — Не совершайте непоправимой ошибки! Лучше выслушайте, как было дело.

Я выслушал, опустил лук и вложил смертоносную стрелу обратно в колчан.

«Хорошо, — решил я тогда, — пусть Холод Б. И. продолжает носиться на рыбнадзоровском «Вихре», но следующий обидчик от меня так легко не уйдет».

Следующим оказался начальник районного агентства «Союзпечать» из Сумской области. Этого не пришлось и выслеживать — он сидел в своем кабинете и подсчитывал, насколько уменьшилось в районе количество подписчиков журнала «Огонек».

— Отвечайте, объявляли ли вы взыскание вашему работнику Игорю С.? — грозно спросил я.

— Объявлял, и не раз.

— Он на самом деле лишен звания ударника коммунистического труда?

— Да, лишен.

— Тогда приготовьтесь к искуплению вины, — сказал я, поднимая лук и прицеливаясь.

— Не делайте этого! Сначала выслушайте, а потом уж принимайте решение.

Я выслушал и убрал оружие мщения.

Теперь мне не оставалось ничего другого, как, стиснув зубы, поджидать очередного злодея. Я дал себе мысленную клятву: уж с этим, третьим обидчиком расправиться по-робингудовски. Ждать пришлось недолго. Мне сообщили, что в поселке Стеклянная Радица, Брянской области, разгильдяй-водитель Большов В. И. наехал на человека.

Немедленно я помчался на место происшествия. Выслушав пострадавшего Меньшова Б. К., я разыскал В. И. Большова и излил на него весь накопившийся во мне гнев.

— Как, вы еще разгуливаете на свободе?! — вскричал я.

— Разгуливаю, — коротко согласился злодей.

— Но ведь вы же наехали на человека?

— Наехал.

— И причинили ему увечья?

— Причинил. К сожалению, — со вздохом добавил обидчик.

— Так вас же надо было судить!

— Но прокурор не нашел в моих действиях состава преступления…

— Зато я нахожу! — И с этими словами я натянул тетиву до предела.

Тут кто-то подтолкнул меня под руку, и стрела, никого не задев, пролетела мимо.

Я оглянулся. Рядом стоял человек в форменной одежде, судя по всему — работник юстиции, может быть прокурор.

— Уважаемый Робин Гуд, — вежливо сказал он, — так у вас ничего не получится. Вы либо плохо знаете наши, советские законы, либо не учитываете своеобразного подхода к ним некоторых граждан.

Пришлось призадуматься. В самом деле: почему меня все время преследуют неудачи? Попробуем спокойненько разобрать все три случая по порядку.

Первый. Действительно, Черноус Г. З. любит природу и при приближении рыбинспектора для виду забрасывал спиннинг. Но в его сумке оказалась запрещенная крючковая снасть и одиннадцать «драчей», назначение которых не столько ловить рыбу, сколько калечить ее. За нарушение правил рыболовства инспектор оштрафовал Черноуса Г. З., и ему следовало бы не жаловаться на него, а благодарить за науку.

Второй. Организатор подписки на газеты и журналы в районе, Игорь С. на самом деле не раз получал административные взыскания и решением местного комитета профсоюза лишен звания ударника коммунистического труда. Тут жалобщик не погрешил против истины. Но он забыл указать, что является нарушителем трудовой дисциплины, попадал в вытрезвитель, что как-то не вяжется с высоким званием ударника, которое он носил и которого теперь по справедливости лишен.

И наконец, третий случай. Да, Большов В. И., управляя лошадью, запряженной в телегу, наехал на Меньшова Б. К. и повредил ему ногу. Но, описав этот почти трагический случай, потерпевший почему-то опустил некоторые подробности: он сам был мертвецки пьян, лежал на проезжей части дороги, и в темноте возница его попросту не заметил. Иными словами, пострадавший грубо нарушил правила уличного движения.

Что же получается? А то, что иные граждане толкуют законность весьма своеобразно. Они ищут у закона защиты после того, как сами нарушили его. Причины понятны.

Наивно полагать, что нарушитель, особенно злостный, даже попавшись с поличным, немедленно поднимает руки вверх и покорно скажет:

— Сдаюсь.

Таких не бывает. Он, может быть, и поднимет руки, но только затем, чтобы, приняв смиренную позу, спокойно обдумать, какой ему следует предпринять контрманевр.

И, апеллируя к закону, он совсем не надеется повернуть его, как дышло, в нужную сторону. Время, когда совершались такие повороты-развороты, давным-давно прошло. Наш герой рассчитывает на другое. В своих ходатайствах, жалобах он стремится предстать в виде жертвы, невинно пострадавшего и тем самым склонить закон в свою пользу, прибегая при этом к замалчиванию говорящих не в его пользу фактов, к затуманиванию истины, мелким передержкам, искажениям. Авось не заметят всего этого и его как будто совсем безнадежное дело выгорит!

Да, среди лжеобиженных и псевдопострадавших трудно разглядеть тех, кто на самом деле пал жертвой несправедливости. Нелегко быть в наши дни Робин Гудом!

Лизавете ничего этого я, конечно, объяснять не стал. А просто попросил передавать мне по-прежнему привычные дела о казнокрадах, очковтирателях и волокитчиках…

— Значит, вы у нас больше не Робин Гуд? — с сожалением спросила она.

Я ничего ей не сказал, а в душе все-таки дал клятву: найти, настичь истинного обидчика и нанести ему неотразимый удар. И теперь ношу с собой не только авторучку, записную книжку, но и колчан со стрелами…

ИНДЮШИНЫЙ БУМ

Егор Кузьмич известен в широких кругах своеобразной отзывчивостью и чуткостью. Эти прекрасные качества характера с детства воспитывал в нем родитель — Кузьма Пресветов, известный в городе парикмахер.

— Ты, Егорка, не расти абы как, — поучал любимого отпрыска отец. — Так только трава растет, поскольку много ее. А ты у меня один. Приглядывайся к жизни, думай.

Егор думал, приглядывался. И рано стал замечать, что ершистых, тех, кто становится поперек, не любят. Что плыть по течению легче, чем против. Он понял также: если заранее угадать, чего хочет учитель, пионервожатый, и выполнять это желание, то всегда польза будет.

За то, что Егорка всегда смотрел старшим в рот, чутко угадывая их желания, как это делает умная собачка, ребята не любили его. Называли соглашателем, угодником, КВД — куда ветер дует. Но со смышленого подростка, уже распознавшего сладкий вкус угодничества и неудержимого старания, все скатывалось, как с жирного гуся вода. Он, как говорят про таежников и почтовых голубей, уже сориентировался.

Ранней весной Егорка не раз наблюдал, как вздувается и бурлит Песий ручей, протекавший близ отцовской парикмахерской. Словно зачарованный смотрел Егор на быстрину, где, обгоняя друг друга, неслись стронутые со своих мест вешними водами доски, сухие ветки, щепа. А у осклизлых берегов бестолково мотался туда-сюда мелкий мусор, то устремляясь вперед, то возвращаясь вспять.

Иногда дверь парикмахерской открывалась, и из нее выбегал отец с белой простыней в руках. Он выбивал из нее волосяную крошку и весело спрашивал сына:

— Смотришь? Ну смотри-смотри!

Потом, свернув простынку в толстый жгут, подходил к берегу и, указывая на середину ручья, говорил Егорке:

— Вишь, как крупняку подфартило. Катит во всю мочь. А почему?

— Быстряк там, — отвечал сын.

— Во-во! Стремнина, магистральное течение. Так и ты, если желаешь далеко доплыть, в струю всегда старайся попадать. А то, как тот мусор, всю жизнь на мелководье болтаться будешь.

Нет, болтаться в мутных заводях он не хотел. И потому на всех крутых жизненных поворотах искал струю, чтобы угодить в самую ее сердцевину.

Вот и сейчас, сидя за столом в своем просторном кабинете, Егор Кузьмич сосредоточенно вспоминал недавнее собрание областного актива. Оно, как говорилось в повестке дня, было посвящено проблемам специализации и концентрации производства.

Проблемы, проблемы… Егор Кузьмич в своей долгой руководящей жизни не помнит ни одного дня без какой-нибудь скороспелой проблемы. Случалось, что она, распустившись пышным цветом, вдруг тускнела, увядала и сама собой отмирала, но на ее месте возникала другая — новая, молодая и еще более горластая. И так — из месяца в месяц, из года в год.

Бывало, что Егор Кузьмич тайком озорно думал: «А может ли наступить момент, когда областной руководитель выйдет на трибуну и скажет: «Дорогие друзья! Все проблемы, возникшие в нашей области, успешно решены. Все, до одной. Так давайте сегодня просто посидим рядком и потолкуем ладком…» Утопия! Никогда такого не будет».

И Егор Кузьмич отбрасывал от себя тайную мысль как крамольную.

Теперь возникла специализация и концентрация. Ежели крепко оседлать эту проблему… Правда, тогда, на собрании актива, Егор Кузьмич от высказывания воздержался — имел он похвальную привычку: пока не сложится в голове окончательное решение, на трибуну не лезть. Но заминка не осталась незамеченной. В кулуарах областной руководитель спросил:

— Ты что же, Пресветов, отмолчаться, уклониться решил? Не выйдет! Проблема острая, жгучая — от нее не схоронишься.

А Егор Кузьмич и не думал уклоняться. Просто он пока обмозговывал, прикидывал, прицеливался. После собрания побывал у сведущих людей, потолковал, кое-какие просьбишки высказал. Теперь же, довольный результатами предварительной разведки, он созвал исполком. Когда все собрались, он раздал членам исполкома картонные папочки с тонкими листками кальки. Изображенные на них ажурные, под стеклом постройки заинтересовали всех. Послышались восклицания:

— Ой, что это? Цирк?

— Какие красивые торговые павильоны!

— Нет, это зимний сад!

Егор Кузьмич улыбнулся:

— Не угадали, друзья!

— Что же? Скажи, не томи, Кузьмич!

— Создаем животноводческий комплекс. Слыхали, видно, что комплексы отныне — магистральное направление в решении мясной проблемы.

— Значит, начнем молочных коров разводить, — подумал кто-то вслух.

— Вовсе не значит, — поправил его Егор Кузьмич. — А запустим в эти хоромы индюков.

— Индюков? А много?

— Полмиллиона.

Произнеси Егор Кузьмич любое другое слово — «пожар», «наводнение», «обвал», — он не поразил бы собеседников так, как случилось сейчас. Полмиллиона индюков — такое количество просто не умещалось в воображении членов исполкома. Тем более что большинство из них, аборигенов северо-запада, где крестьяне издавна разводили лишь неприхотливых пеструшек, вообще не видели диковинной птицы, разве что только на картинках.

— Полмиллиона! — восхищенно произнес заведующий районо, по профессии преподаватель биологии. — Настоящий индюшиный бум, экологический взрыв.

— Именно бум, — подтвердил Егор Кузьмич. — Молодец ты, правильное слово подобрал.

Конечно, может быть, Егору Кузьмичу, прежде чем принять решение, следовало бы посоветоваться со сведущими людьми, узнать их мнение: а выживут ли в их дождливом, холодном крае нежные обитатели юга? Но советоваться с кем-нибудь было не в правилах Егора Кузьмича. Он твердо полагал, что если нужно, значит — можно. По-научному сие впоследствии именовали волюнтаризмом, а в просторечии — волевым решением. Индюшатник на полмиллиона голов был из этого разряда.

Не будем утомлять читателя подробным описанием бурно развернувшейся стройки. Правда, чтобы выдержать заданный темп, пришлось раздеть и разуть все остальные районные стройки, что на деловом языке называлось маневром. А Егор Кузьмич был непревзойденным мастером маневра.

Когда основные помещения были подведены под крышу, эмиссары района уже рыскали по селам Грузии и Армении, южным станицам Дона и Кубани, скупая крупные яйца индюшек.

— Да зачем они вам? — спрашивали заинтригованные станичные хозяйки.

— Госзадание, — уклончиво отвечали агенты и осторожно грузили ящики с тщательно упакованным хрупким грузом в вагоны. А инкубатор был уже готов.

Снабженцев, естественно, волновали вопросы сбыта: полмиллиона жирных пятикилограммовых индюшачьих тушек — не шутка! В областной газете появилась статья «Индюшатина — к рабочему столу», в которой говорилось, что скоро в столовых, кафе, буфетах наряду с маринованным хеком и кальмаром под майонезом появятся вкусные и питательные блюда из индейки.

Меж тем возможности предприятий торговли и общественного питания казались сбытовикам недостаточными. И тогда их собрал Егор Кузьмич:

— Читали ли вы, что почти в каждой американской семье на рождество к столу подается жареная индейка?

Оказалось, что читали: в наше время все начитаны и наслышаны.

— А раз так, сделайте из данного факта логический вывод, — подытожил Егор Кузьмич.

Наконец, свершилось: инкубатор выдал свою первую продукцию. Районная газета поместила очерк, посвященный этому событию. «Свершилось чудо! — восторженно писал местный очеркист. — Пробита твердая яичная скорлупа, и наружу выглянула головка птенца, который широко открытыми глазами восторженно глядит на окружающий его незнакомый мир».

Возможно, нетерпеливый летописец районных будней в спешке не совсем точно описал выражение глаз новорожденного индюшонка. Во всяком случае, восторг там отсутствовал, неоткуда ему было взяться. Нависшее над землей свинцовое небо, плотные дождевые облака скорее угнетали, чем радовали. Ближайшее обозримое будущее юному поколению птиц ничего радужного не сулило.

Предчувствие сбылось: среди индюшат начался массовый падеж. Цыплята гибли десятками. Вскоре причина заболевания индюшат обозначилась явно. Их, скьюз ми, поносило. Что-то не устраивало нежных баловней юга: то ли отдающая болотным настоем вода, то ли местные грубоватые корма. Знатоки предложили срочно ввести в цыплячий рацион молодую крапиву. Мобилизованные по тревоге ученические бригады вырвали этот ядовитый злак до последнего стебелька во всей округе. Не помогло. Тогда те же знатоки рекомендовали, дабы приостановить нежелательное хирение, устроить занедужившим индюшатам баню. Их пропустили под струями теплой воды. Цыплята сначала взбодрились, а потом стали умирать еще дружнее.

Радикальное средство было предложено в самом конце медицинского эксперимента. Какой-то медик-доброволец вычитал в дореволюционной «Ниве», что больным индюшатам хорошо помогает красное вино. И тут по местным выпивохам был нанесен, пожалуй, самый чувствительный удар за все время многолетней антиалкогольной кампании. По распоряжению Егора Кузьмича из магазинов и складов были изъяты все запасы портвейна, вермута и знаменитого «Солнцедара». В стенах комплекса начался необычный банкет: гуляли индюшата. Увы, банкет не принес желаемого результата: падеж продолжался по-прежнему. С той лишь разницей, что раньше индюшата откидывали лапки трезвые, а теперь в слегка опьяненном состоянии. О чем сообщали Егору Кузьмичу птичницы и птичники с натуральными слезами на глазах. Причем неясно было, чем вызваны эти слезы: то ли глубокой печалью и скорбью по безвременным утратам, то ли коварным действием вермута.

Исход оказался катастрофическим: все, что выдал на-гора непрерывно работающий инкубатор, поглотил повальный падеж. Уцелел только один, рано повзрослевший индюшонок, да и тот вскоре куда-то пропал. Пока не был обнаружен со свернутой шеей на местном рынке. Продававший его пьянчужка, впрочем, утверждал, что добыл индюка в дебрях Амазонки, то есть на законном месте его естественного обитания.

Как и полагается, прибыла из области комиссия, которая, расследовав дело, пришла к выводу, что разведение индеек в неподходящих климатических условиях было непродуманным мероприятием. Комплекс приспособили под просушку и теребление льна — дело давно освоенное и привычное. А Кузьму Егорыча перебросили на собес — должность тихую, скромную, при которой, как говорят, не разбежишься.

На днях я по старому знакомству навестил Егора Кузьмича. Вопреки ожиданию, он был бодр, даже весел.

— Стройку интереснейшую затеваем: МДМ — малое детское метро. Детские железные дороги во многих местах есть, а вот МДМ будет только у нас. Вот и собираем сейчас все денежные и материальные средства в один кулак.

Зазвонил телефон, ж Егор Кузьмич поднял трубку.

— Алло, алло! Спрашиваете, почему свернули строительство пансионата? Веление времени, потому МДМ создаем. Да при чем тут старики? Год-то сегодня какой? Вот именно: ребенка. Теперь магистральное направление — дети.

Я распрощался с Егором Кузьмичом, поняв, что он сориентировался и на новом месте. Будет опять стараться попасть в самую сердцевину быстротекущей струи жизни…

ФИНГЕНИЙ РАЙОННОГО КАЛИБРА

Мы не знаем, чем занимался в свои тринадцать лет товарищ Аистов А. А. — будущее светило на финансовом небосклоне небольшого, преимущественно сельскохозяйственного района Краснодарского края. Можем лишь высказать предположение, что он проходил курс обучения в шестом или седьмом классе среднего учебного заведения.

Но благодаря Теодору Драйзеру, автору романа «Финансист», мы абсолютно точно можем сказать, что Фрэнк Каупервуд, будущий денежный воротила, в этом возрасте тоже ходил в школу.

Мы не в состоянии определить, какое именно событие дало толчок к развитию доселе дремавших недюжинных финансовых способностей тринадцатилетнего Аистова А. А. Возможно, это была обычная среди школяров выгодная купля-продажа перочинного ножика, чертежного рейсфедера или ластика для выведения чернильных пятен.

Но зато опять-таки тот же Драйзер назвал нам первую сделку, которая привела к рождению великого финансиста. Возвращаясь из школы, юный Каупервуд случайно оказался участником аукциона в оптово-бакалейном магазине и купил семь ящиков кастильского мыла, что принесло ему тридцать долларов прибыли.

Д. Каупервуд стал миллионером, однако в итоге все равно разорился и погиб, потому что жил и действовал в мире чистогана и наживы.

А. Аистов вырос в передового руководителя и процветает, потому что наша плановая система открывает перед умелым хозяйственником неограниченный простор для проявления инициативы и смелых начинаний.

Теперь мы больше не скажем ни одного слова о финансовом олигархе и сосредоточим все свое внимание на обрисовке деятельности нашего героя, который в ограниченных условиях сельского района сумел добиться выдающихся финансовых успехов.

Скажите, знакомы ли вы с условиями существования районного комбината бытового обслуживания населения? Может быть, вы думаете, что районный комбинат шьет шубы из соболей, оправляет золотом изумрудные перстни, серьги и браслеты или возводит пятистенные терема из вековой лиственницы? Как же, как же!.. А полудить прохудившийся самовар не хотите? А будильник починить? Прибить подошву к ботинку? Все это мелкая, надоедливая, нудная и в денежном отношении копеечная работа! А как же выполнять финансовый план, давать накопления в бюджет, создавать премиальный фонд?

Одно время эти вопросы буквально держали А. А. Аистова за горло. Хоть в петлю лезь. Но выручила врожденная финансовая сметка. Однажды утром явился он в родной КБО, развернул перед заведующим швейным цехом районную газету и спросил:

— Читал?

А в газете во всю страницу статья «Доярка — центральная фигура колхозного производства».

— Читал!

— Ну и понял, что теперь нам надо делать?

— Ничего не понял.

— А должен был бы, кажется, понять! — в сердцах воскликнул начальник КБО.

И дал задание тут же переключиться на обеспечение центральной фигуры производственной одеждой. Зазвенели ножницы закройщиц, застрекотали швейные машинки, защелкали бухгалтерские счеты. Подсчитали, что один комплект прозодежды, включающий шесть предметов, от косынки до полукомбинезона, обойдется в 42 рубля 25 копеек. Быстренько разверстали комплекты по колхозам и совхозам, поднажали через руководящие инстанции, и живые деньги хлынули на текущий счет КБО. Один только колхоз «Кубанец» перечислил десять с половиной тысяч рублей. Правда, доярки от прозодежды, как совершенно неудобной, отказались наотрез и по-прежнему работали в халатах, но это уже деталь, финансисту совсем не интересная.

Было это несколько лет назад. А потом перебросили Аистова А. А. с процветающего КБО на хиреющую в финансовом отношении районную киносеть. Что делать?

Может быть, Каупервуд с его заскорузлым частнособственническим мышлением стал бы думать об усилении рекламы, приведении в порядок киноустановок, улучшения репертуара по сравнению с соседями-конкурентами… Возможно. Только товарищу Аистову А. А. все это было ни к чему.

Он сидел на районном аграрном совещании, чутко улавливая, о чем говорят ответственные ораторы. И уловил: они говорили о внимании к передовикам. Директор киносети толкнул локтем сидевшего рядом заместителя и спросил:

— Слышал, о чем речь?

— Слышал.

— А понял, что теперь надо делать?

— Нет, не понял.

— А должен был бы, кажется, понять! — снова воскликнул Аистов А. А. и распорядился завтра же заказать в районной типографии киноабонементы для передовиков сельского хозяйства.

Установили цену абонемента — 9 рублей, разверстали по колхозам и совхозам, нажали через руководящие инстанции, и опять бурно потекли денежки. Теперь уже на текущий счет дирекции районной киносети. Один колхоз «Кубанец» за 300 абонементов отвалил 2700 рублей. Правда, нет такого количества передовиков в «Кубанце», а которые и есть, стесняются брать абонементы.

— Уж если нам захочется в кино пойти, то мы и сами билеты можем купить, не нищие же, — говорят они.

Но опять-таки это детали, не представляющие для финансиста никакого интереса.

А с другой стороны — есть люди и люди. Одни рассуждают так, другие иначе.

— Иван Иваныч, заглядывали бы вы в кино, — говорят такому инакомыслящему. — Фильмы идут интересные.

— Эка невидаль — кино, у меня телевизор дома, — отвечает Иван Иванович. — А потом, сегодня кино, завтра кино, так и денег не напасешься.

— Да мы же вам бесплатные билеты предлагаем. На целый месяц.

— Ну, тогда другое дело, спасибо, что не забыли отметить мои скромные заслуги. Надо и в самом деле в кино побывать, а то засиделся я у телика…

Психологию таких вот людей тонко учитывал А. А. Аистов, действуя почти наверняка.

Вскоре сфера его деятельности значительно расширилась. Под финансовую опеку А. А. Аистова попали местный театр, краеведческий музей, стадион. Используя тот же испытанный способ, он быстро добился финансового процветания культурных очагов.

В краевом центре, изучая поступающую из района отчетность, дивились: откуда что берется? Охват культурными и спортивными зрелищами — как в столице. Что они там у себя в районе, вторые Лужники воздвигли, заключили контракты с испанским «Реалом», польской «Легией», канадскими профи?

Но, как догадывается читатель, волшебные перемены произошли не потому, а исключительно благодаря гениальному вмешательству А. А. Аистова. И хотя спектакли в театре и спортивные состязания на стадионе по-прежнему собирали лишь самых упорных театралов и заядлых болельщиков, никто уже не волновался. Колхозы, совхозы, предприятия и учреждения заранее и сполна оплатили эти зрелища. Однажды найденная система действовала безотказно.

Причем ее автора мало смущало, что производимые финансовые операции не делали район богаче ни на грош. Они напоминали перекладывание собственного кошелька из левого кармана в правый или переливание надоенного молока из одного бидона в другой. Пусть! Зато в отчете вышестоящим органам или где-нибудь на конференции можно было сказать, что теперь в районе нет убыточных предприятий и организаций, для всех наступила эра устойчивого просперити. А это великое дело!

Такая вот финансовая конъюнктура сложилась в небольшом, преимущественно сельскохозяйственном районе Кубани. Герой наш — А. А. Аистов полон энергии и всячески совершенствует найденные им эффективные приемы финансовой работы. Известность его растет, и не исключено, что скоро с покорной просьбой об услугах к нему обратятся краевые финансовые органы. Впрочем, почему только они, ведь есть же еще и республиканские! И не удивляйтесь, если однажды, шагая по парадному коридору присутственного места, вы вдруг увидите рядом с массивной дверью табличку: «А. А. Аистов, советник по вопросам экономики и финансов». Может случиться и такое.

Надеюсь, вы понимаете, что истинный гений не вправе ограничивать себя районными, областными или краевыми рамками. Гений — это для всех.

МОЛЧАЛИВАЯ НЕДЕЛЯ

Это случилось поздней осенью, в самые ее последние дни. Свинцово-серое небо надвинулось на городок, будто окутало толстым пуховым одеялом. Казалось, что дома, деревья, улочки вдруг очутились под огромным непроницаемым колпаком, сквозь который не может прорваться ничто живое. Где-то на далеких меридианах дули ветры, бушевали ливни и метели, где-то в ясной небесной синеве плыли птичьи караваны и воздушные лайнеры бороздили просторы пятого океана. А здесь царило безветрие, вороны сидели на заборах и коньках крыш нахохлившись, устало опустив крылья. В аэропорту местных авиалиний висело объявление: «Ввиду погодных условий полеты отменяются». Хотя городку позарез нужны были ясное небо и летная погода.

Город провожал делегацию из соседней области, приезжавшую для обмена опытом. Две недели крепких рукопожатий и сердечных бесед пролетели незаметно, и вот наступил час расставания. Час, неожиданно оказавшийся таким долгим и томительным.

Вначале ничто не предвещало никаких осложнений. Рано утром к маленькому уютному аэропорту подкатили два автобуса, и из них, весело переговариваясь, высыпали гости и хозяева. Крохотный зал ожидания аэровокзала не вместил этой гудящей, оживленной толпы, и она осталась снаружи, в то время как чемоданы и сумки гостей погрузили на платформы и куда-то увезли. Мужчины закурили, женщины, покопавшись в своих сумочках, стали угощать друг друга сладостями, и закипели дружеские беседы.

Так прошел час. И вот когда и гости и провожавшие всё нетерпеливее поглядывали на стрелки больших электрических часов, захрипел репродуктор. Представитель аэропортовской администрации глухим голосом сообщил:

— Из-за плохих метеоусловий вылет самолета задерживается.

Это был первый тревожный сигнал. Чтобы рассеять вызванное им дурное настроение, кто-то предложил:

— Давайте споем!

Спели. Сами себе поаплодировали и еще раз спели. Исчерпали весь освоенный для таких случаев репертуар от «Меж высоких хлебов затерялося…» до «Хотят ли русские войны?». Снова захрипел репродуктор и заунывно оповестил, что отсутствие летной погоды по-прежнему задерживает вылет.

Тут кто-то из хозяев вспомнил, что в Доме культуры сейчас как раз идет репетиция самодеятельного ансамбля «Поющие голоса» и что гости не успели его послушать. Немедленно за самодеятельными артистами были посланы автобусы, и вскоре «Поющие голоса» разбудили всех галок, дремавших на прилегающих к аэропорту полях.

А когда поющие голоса окончательно умолкли, кому-то пришло в голову, что и у кожевенников хор не хуже. Послали за ним. Кожевенников сменили поэты из литобъединения «Смычка» — они читали свои стихи. И опять гремели песни (город славился высокой песенной культурой) швейников, типографов, государственных служащих, строителей. Меж тем густая пелена сплошной облачности все плотнее охватывала городок, будто собираясь задушить его в мягких ледяных объятиях. Только глубокой ночью продрогших, проголодавшихся гостей привезли обратно в гостиницу, чтобы спозаранку выдворить из нее, так как местное авиационное начальство ни за что не ручалось и желало на всякий случай иметь пассажиров под рукой спозаранку.

На другой день (было воскресенье) картина повторилась. Ждали вылета с минуты на минуту. Хозяева хотели проявить максимум радушия и непрерывно угощали гостей бутербродами, крепким кофе из термосов и… песнями. Уже отзвучали народные напевы с острова Бали и знаменитые тирольские песни в исполнении этнографического ансамбля педагогов средних и начальных школ, а погоды все не было. Хор госторговли позабавил гостей виртуозной игрой на деревянных ложках и оглушительными озорными частушками. Милицейская капелла удивила стройным и величавым исполнением бессмертных творений Баха для хора с органом. Причем роль органа в данном случае выполняла фисгармония, еще в давние времена конфискованная у знаменитой в городе знахарки и доставленная для концерта на милицейском пикапе. Энтузиасты природы, объединенные в общество рыболовов и охотников, спели песни про шорохи лесные и омулевые бочки. Казалось, не было в городе такого цехового, профессионального объединения, звонкоголосые представители которого не побывали бы за эти два выходных дня на бетонированной площадке аэродрома, неожиданно превратившейся в концертную эстраду. Менялись хоровые коллективы, менялось музыкальное сопровождение, а сама песня не умолкала…

К вечеру заметно похолодало. Термосы с горячим кофе проворнее передавались из рук в руки. И когда последняя хоровая единица — коллектив транспортников — с заметным надрывом умолял о снижении путевой скорости («Ямщик, не гони лошадей»), неожиданно взревели моторы «Ильюшина». Громкое «Ура!» потрясло воздух. Синоптики дали «добро»! Над аэродромом опустились сумерки. Напутствуемые дружескими пожеланиями, гости улетели. Небо очистилось, и ртутный столбик стал неуклонно падать вниз. Ночь была очень прохладной, утро морозным.

А когда совсем рассвело, то выяснилось, что город онемел. Неумеренные вокальные упражнения под открытым небом не прошли даром: бо́льшая и наиболее деятельная часть горожан потеряла голос. Люди вынуждены были объясняться друг с другом исключительно с помощью мимики и жестов.

…Прохожий, заслышав за спиной шум мотора, оборачивался, поднимал одну руку, другой имитировал переключение тормоза, призывая тем самым шофера остановиться. Таксист, в свою очередь, высовывался из окна машины и свободной рукой изображал яростное забивание камней домино, давая понять, что спешит на базу.

…К очереди за апельсинами подходил потенциальный покупатель и, остановившись в конце, изображал указательным пальцем знак вопроса. Последний в очереди тыкал себя в грудь и потом, изобразив руками женский головной убор и семенящую походку, пояснял, что за ним еще стоит одна гражданка, которая куда-то отошла.

…В битком набитом автобусе пассажир осторожно трогал за плечо впереди стоящего и, когда тот оборачивался, вскидывал три пальца, а затем показывал, как прыгает с автобусной подножки, будто с вышки плавательного бассейна, а затем, заметив утвердительный знак, убеждался, что впереди стоящий пассажир тоже сходит на третьей остановке.

Так люди выясняли интересующие их вопросы, не произнося ни слова.

При этом горожане вскоре убедились, что язык жестов гораздо откровеннее обычного, разговорного.

…В продовольственный магазин заходил покупатель и с помощью пальцев просил отпустить полкило колбасы. Продавец отрицательно качал головой и, сложив два пальца, показывал подобие креста. Не советую, мол, покупать несвежую колбасу, а то как бы после того, как ты ее поешь, не пришлось вызывать «Скорую помощь». И удовлетворенный покупатель отходил от прилавка, понимая, что раньше, возможно, продавец эту колбасу продал бы. Ради выполнения плана.

…Некто, встретив приятеля, знаками просил у него взаймы десять рублей. Прежде приятель пустился бы в пространные объяснения, почему он оказался без копейки за душой. А сейчас он молча полез в карман, достал кошелек, вынул из него десятку и отдал другу.

…Их встречи в последнее время стали очень редкими. И вот опять не такое радостное, как раньше, свидание. Она знаками задает ему роковой вопрос: «Ты разлюбил меня?» В былое время он бы заговорил горячо-горячо, чтобы в потоке пустых слов утопить истинные чувства, скрыть неотвратимо наступившее охлаждение. Теперь же, будучи беззащитным перед обнаженным прямым вопросом, он лишь потупил глаза и виновато кивнул. Наступил разрыв, может быть, на благо обоих молодых людей.

Происшедшую с жителями города метаморфозу можно было понять, лишь вспомнив слова Талейрана: язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли. И хотя в городке не проживал ни один профессиональный дипломат, талейрановская мысль нашла здесь неожиданное подтверждение. Лишившись привычного прикрытия — слова, люди в общении друг с другом перестали лукавить, уклоняться от истины, двоедушничать. Отношения стали яснее, определеннее. Никто открыто не льстил другому, чтобы потом за глаза ругать, не давал краснобайских публичных обещаний, будучи внутренне убежден, что этих обязательств он никогда не выполнит. Редкими стали такие явления, как обман, клевета, сплетни и очернительство.

Приятно было наблюдать, как, встретившись на улице, у фабричных ворот, дверей учреждений, горожане обменивались скупыми жестами, сердечно жали друг другу руки и мирно расходились в разные стороны. Прекратились возникавшие прежде из-за какого-нибудь пустяка перебранки, не слышно стало злых и несправедливых взаимных упреков, сама собой исчезла брань. Городок стал неузнаваем.

А в природе меж тем неслышно происходило извечное движение. Растаяли без остатка туманы, сверху теперь сыпал колючий сухой снежок. Когда он прекращался, городок купался в сиянии ясного небосвода. Регулярно прилетали и улетали самолеты, и побелевшие поля надолго замерли, не тревожимые криком птиц, откочевавших на юг. Морозный воздух, напоенный хвоей окружающих городок лесов, был чист и прозрачен.

Люди теперь дышали свободно и глубоко, постепенно избавляясь от нечаянно-негаданно свалившегося на них недуга. Сначала они говорили друг с другом вполголоса, потом погромче, наконец, во весь голос.

«Эй, уголовник! — кричал прохожий шоферу такси. — Куда прешь на человека? В тюрягу захотелось?» — хотя к строгой административной ответственности надо было привлекать самого прохожего, так грубо и преднамеренно нарушал он правила дорожного движения.

— Нет больше обливных кастрюлек, бабушка, истинный крест, — говорила продавщица пожилой покупательнице. — Провались я на этом месте.

Хотя десяток кастрюлек для «своих» стояли у нее в подсобке и она отлично знала, что провалиться сквозь землю можно лишь в сказке, но никак не в хозмаге.

— Ну что ты так вырядилась, бесстыжая, чай, здесь не пляж, — делает замечание в автобусе грузная, оплывшая пассажирка стройной девице в мини-юбке.

— А ты, тетка, если стесняешься, надень темные очки, — не лезет за словом в карман девица. — Видела я скромницу вроде тебя в гробу!

Хотя бранятся они непристойно, грубо, никто их не останавливает.

Молчаливая неделя кончилась. И жизнь городка вошла в обычную норму.

ПРИРУЧЕНИЕ БЮРОКРАТИЗМА

Дошла недавно до меня новость: хотят будто бы закрыть бюрократизм. Знаете, так, как закрывают фабрику, продукция которой перестала пользоваться спросом, или рудники, если месторождения иссякли и эксплуатировать их дальше экономически просто невыгодно. Новость сильно встревожила меня: правильно ли мы поступаем, не преждевременно ли?

Конечно, с одной стороны, может быть, и правильно. Пишущая братия жалуется: тема, мол, исчерпана, не хватает за душу, как прежде.

Я волком бы

выгрыз

бюрократизм, —

сказано, конечно, сильно. Но когда? Больше сорока пяти лет назад. А других таких же вдохновенных строчек не написано. Явный признак непопулярности темы или падения удельного веса сатирического пафоса в жанре поэзии.

Хнычут карикатуристы: не можем, дескать, больше рисовать эту отвратительную физиономию в очках с роговой оправой и тупым взглядом. Примелькалась она, и люди обращают на нее внимание не больше, чем на табличку «По газонам не ходить!».

Сетуют эстрадные артисты. Перестала маска бюрократа пользоваться успехом. И не потому, что вытеснили ее Авдотья Никитична и Вероника Маврикиевна, а ввиду выработки у зрителей иммунитета. Не хочет он над бюрократом смеяться, хоть убей его!

Одним словом, по всем линиям наметилась явно тупиковая ситуация.

И все-таки не рановато ли списывать в архив, объявлять дешевую распродажу, отправлять на слом? Исчерпали ли мы все возможности бюрократизма? Думаю, что нет. Особенно если учесть, что мы думали только о  в р е д е, какой он причиняет, и упускали из виду  п о л ь з у, которую может приносить бюрократизм.

Позвольте, а разве такое возможно, спросите вы? Вполне возможно, все зависит от условий, ситуации и целей, которых мы хотим достигнуть. Не претендуя на патент, автор, тем не менее, берет на себя труд показать на ряде конкретных примеров полезный, так сказать, созидательный бюрократизм. Это в известной мере напоминает процесс одомашнивания дикой кошки, когда человек, приручив ее, использовал врожденные хищные инстинкты пушистого зверька в общественных интересах.

Начнем хотя бы со следующего эксперимента: как можно в союзе с бюрократизмом бороться против бесхозяйственности, даже побеждать ее?

Правление Банка Откровенной Бесхозяйственности, именуемого в дальнейшем БОБ. За столом с табличкой «Председатель» восседает бюрократ. Он принимает посетителя.

— Мы просим правление банка, — говорит посетитель, — ассигновать шестнадцать миллионов на строительство завода фарфоровой посуды.

— На местном сырье?

— Так точно. Но глины хватит на два, от силы на три десятка чайных сервизов.

— Чем это подтверждено?

— Данными геологоразведки. Правда, ее провели после того, как проект завода был утвержден и внесен в генплан, но все-таки провели.

— Значит, завод сразу же после пуска…

— Встанет на консервацию.

— А где гарантия, что завод не будет переориентирован, скажем, на деревообработку?

— Вокруг завода в радиусе более тысячи километров нет ни одного деревца. Леса вырублены еще в восемнадцатом веке. Вот справка Гослесфонда.

— Тогда на переработку шерсти.

— Но единственным источником шерсти в нашей области являются эрдельтерьеры и колли. Однако этих собак обеих пород насчитывается у нас не более двухсот. Можете ознакомиться с годовым отчетом общества собаководов.

— Значит, шестнадцать миллионов рублей, ассигнованных нашим банком, окажутся выброшенными на ветер?

Посетитель, обрадованный тем, что ему удалось успешно преодолеть все бюрократические рогатки, восторженно восклицает:

— Так точно, на ветер! Можно оформлять ассигнования?

— Не спешите в кассу! Мне нужен еще один документ.

— О боже! Какой еще?

— Документ, подтверждающий тот факт, что в районе строительства на самом деле дуют ветры и что они способны разметать шестнадцать миллионов рублей, как дорожную пыль.

Посетитель поднимается со стула, в изнеможении отирает со лба выступивший пот и, пошатываясь, направляется к выходу. Он бормочет, как в бреду:

— Чинуша… канцелярист… бюрократ несчастный!

Ну, а теперь перенесемся в область быта, посмотрим, чем бюрократизм может быть полезен здесь. Возьмем для примера хотя бы кампанию по борьбе с алкоголизмом, которая пока, к сожалению, не достигла блистательных результатов. Так вот, что произойдет, когда к ней подключатся бюрократы? Если, конечно, перед ними поставить задачу не пресекать пьянство, а, наоборот, насаждать его? Итак, представим себе…

Раннее утро. За прилавком только что открывшегося ларька знакомая по предыдущему эпизоду фигура бюрократа, только теперь он не в отлично сшитом костюме, а в поддевке и белом фартуке. К ларьку подбегает изрядно помятая личность, говорит хриплым голосом:

— Слушай, парень, плесни-ка кружечку!

— Ась?

— Налей, говорю, своего пойла. Душа горит!

— Поосторожней, гражданин. Во-первых, тут продают не пойло, а плодоягодное вино под названием «Смородинка», ГОСТ 1261. А во-вторых, откуда мне знать, что у вас душа горит, на лбу ведь не написано…

— Да ты принюхайся уж как следует, от меня же вчерашним перегаром за версту разит.

— Вот еще что выдумали! Вас тут за день тыща проходит, и к каждому принюхиваться? Во что же я, лицо официальное, тогда превращусь? В сыскное животное?

— Ну, нюхать не желаешь, тогда взгляни на мое лицо. Видишь, какое оно опухшее?

— Вижу. Только мои личные эмоции и восприятия к отчету не приложишь и в папку не подошьешь. А потом, может быть, вы просто поспали больше обычного. Как говорится, после трудов праведных…

— После трудов? Ха-ха! Да ты знаешь, как мы вчера с дружками поддали?

— Опять эмоции, опять сказки Венского леса… Ну, представьте, отпущу я вам кружку вина, а что дальше будет?

Личность в предвкушении выпивки явно оживилась:

— Милый, ты только налей, только налей! Мне один лишь глоток и нужен, я ведь с пол-оборота завожусь.

— Все вы так хвастаетесь. А потом вприпрыжку на работу бежите.

— Я на работу побегу? Ха-ха! Да ты знаешь, сколько у меня прогулов по причине этой самой пьяночки?

— Не знаю. Наболтать все что угодно можно. А вот вы мне справку принесите.

Личность явно ошарашена происшедшим неожиданным поворотом.

— О чем справку?

— О прогулах. Тогда и вино получите. Нам ведь когда на базе вино отпускают, то строго наказывают: «Помните, разливное вино — продукт дефицитный, без разбора им торговать нельзя. Отпускайте в первую очередь тем, кто не может без него обойтись: шоферюгам и грузчикам от мебельных магазинов, прогульщикам, алкоголикам-хроникам…» Поняли, гражданин?

— Так ведь я, можно сказать, тоже…

— Вот именно: сказать все можно. Несите справку, иначе у нас с вами ничего не выйдет.

— Да, но если я кружку «Смородинки» хвачу, вахтер заметит… А как же тогда будет со справкой?

— Не волнуйтесь. Если пользоваться вашей терминологией, то пока я не схвачу справку, вы не хватите вина. Сообразили?

Помятая личность ошалело крутит головой.

— Справка… ГОСТ 1261… Не хочу!

Бодрой походкой направляется к заводской проходной. А бюрократ, с удовольствием потирая руки:

— Ну вот, еще одного псевдоалкоголика изобличил.

Достает гроссбух и делает в нем какую-то пометку:

— Поставим галочку для отчета.

Краткости ради мы привели только два примера благотворной деятельности бюрократа. Но их ведь можно продолжить. Почему бы не создать по принципу БОБ главк «Распылитель» (по распылению государственных капиталовложений, объединение «Сокразапчасть» (сокращение выпуска запасных частей), фирму «Туда-обратно» (расширение встречных перевозок) и, наконец, службу УПОК (ударим по качеству!).

Несомненно, имел бы успех и перевод на бюрократические рельсы таких бытовых услуг, как утеря вещей заказчиков, сданных в ремонт, перелицовку или химчистку, порча верхнего платья и пальто в ателье, упорядочение натуральных и денежных поборов с ответственных квартиросъемщиков и членов их семей, и т. д.

Если мы, отбросив былые предрассудки, приступим к широким и смелым экспериментам, то может наступить время, когда бюрократизм из всеми презираемого и гонимого станет симпатичным и желаемым. Превратится в доброго друга человека на службе и дома.

И тогда вместо обычных сегодня ругательств и проклятий мы будем то и дело слышать:

— Спасибо тебе, бюрократизм!

— Мерси, милый!

ПРАЗДНИК

Двор был огромный, будто площадь в каком-то районном городке. Только вот отсутствовали тут доска Почета, фанерный щит с районными показателями и дощатая трибуна на случай праздничной демонстрации. Сегодня на дворе-великане тоже праздник, но никакой демонстрации не намечается. Просто высыпет во двор ребятня с бабушками и дедушками во главе и, забравшись в посадки, по колени зароется в рыхлый, вязкий снег. Выйдут приодетые, в ослепительно белых рубашках, голубятники, станут вокруг птичьего домика, будут курить «Приму» или «Опал» и до хрипоты спорить, кто быстрее долетит до Рязани — турман или почтарь? Отставной боцман Петрович, проплававший всю жизнь на черноморских шаландах, выведет на площадку своего водолаза. Мальчишки окружат его и в который раз будут спрашивать дядю-боцмана, правда ли, что его собака умеет нырять, и есть ли у нее скафандр? Автомобилисты вынесут из дома коврики и, расстелив их на холодном асфальте, заглянут под свои «москвичи» и «запорожцы», чтобы проверить, готовы ли железные коняшки к недалеким уже пробегам Москва — Геленджик или Москва — Гурзуф.

Но все это будет позже, а сейчас во дворе — ни души. Пользуясь тем, что на календаре сегодня красное число, люди не спешат отрывать голову от мягкой подушки. Впрочем, одна душа уже подняла ее и появилась во дворе: это тетя Даша. Ей некогда нежиться, особенно в праздник. Служебный долг позвал ее на вахту в пять утра. Она дворничиха, или, как шутливо называют тетю Дашу ее внуки, дворянка. И этим многое сказано.

Вряд ли в доме найдется хоть один жилец, взрослый или ребенок, который не знал бы тетю Дашу. Выходя из дома на работу или в школу, люди не могли миновать ее: все подъезды вели во двор. Потом, через него лежал кратчайший путь на трамвайную, автобусную и троллейбусную остановки, в «Сыр» и булочную, на почту, в универмаг и, наконец, в «Прогресс», где каждую неделю крутили новый фильм. Жильцы сновали туда-сюда и по нескольку раз в день сталкивались с дворничихой.

Проходя, пробегая, пролетая мимо доморощенной дворянки, каждый бросал на ходу:

— Здравствуйте, тетя Даша!

— Поклон, Дарья Федоровна!

— Тете Даше — пламенный привет!

И тетя Даша всех приветствовала, всем кланялась и с каждым здоровалась. Одному она улыбалась, другому махала рукой, третьего провожала долгим добрым взглядом. Она относилась к данному ритуалу вполне серьезно, прекрасно понимая, что в эти ранние утренние часы она является единственным представителем домовой администрации, напутствующей дееспособное население дома на благородные свершения в работе, службе и учебе, а может быть даже на трудовой подвиг.

В то же время тетя Даша ни на минуту не забывала о своих узких, чисто профессиональных обязанностях: орудуя скребком и лопатой, счищала снег с тротуара, связанной из березовых веток жесткой метлой мела проезжую часть, в большой железный совок собирала клочки бумаги, пустые коробки из-под сигарет и папирос, какие-то банки, склянки и прочую ерунду. Весь этот мусор в течение дня приносили во двор жильцы и случайные прохожие, а заботливая дворничиха за каких-нибудь два часа убирала его. И, проходя ранним утром по чистому, прибранному двору, жильцы дивились происшедшим волшебным переменам, каждый раз легкомысленно забывая, что волшебником в их ЖЭКе работает тетя Даша.

Так продолжалось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. И вот сегодня праздник. Сегодня тетя Даша вышла во двор ни свет ни заря, уже успела сколоть с тротуара по-весеннему подтаявший ледок, побросать под деревья с проезжей части снег, пройтись повсюду с метлой! А сейчас, забравшись на металлический контейнер, она утрамбовывала в нем мусор. Тетя Даша слышала, что в старину виноделы так мяли в чанах виноград. Ну, а сейчас под ее ногами в резиновых сапогах были не гроздья шабли или изабеллы, а домашние отбросы. Но все равно она ходила по ним, приплясывая и напевая потихоньку какую-то песенку. Изредка тетя Даша ловко спускалась из контейнера, опрокидывала в него тяжелый бак и снова принималась за трамбовку. Скоро появится во дворе мусоровоз, подхватит краном контейнер и увезет прочь. А во дворе не останется ни соринки.

И вдруг тетя Даша услышала шаги. Не оборачиваясь, она сразу же узнала: идет Вася. Да и оборачиваться не требовалось, только у Василия была такая уверенная, твердая и вместе с тем легкая походка. Ни дать ни взять балерун, хотя не слышно было, чтобы артисты балета, сойдя с театральных подмостков, шли затем управлять Госстрахом. А Вася был хотя и молодым, но именно управляющим в районной госстраховой конторе.

И вообще он был парнем примечательным во всех отношениях. Согласно преданию, когда Иммануил Кант шел в университет читать свою первую утреннюю лекцию, то весь город проверял по нему часы. Василий, конечно, не отличался такой точностью и аккуратностью, но все равно весь дом проверял свои поступки по нему.

Если Вася выходил из дома с перекинутым через плечо плащом, значит, надо было ждать дождя: по утрам он никогда не покидал квартиры, не облазив с помощью своего транзисторного приемника весь мировой эфир и не разузнав прогноз погоды во всех подробностях. Когда Василий с рюкзаком-тележкой направлялся к «Овощам», то это служило верным признаком, что вчера туда завезли партию свежей картошки. Он покупал несколько банок импортных овощных консервов, и все их покупали, будучи уверенными, что лучшего дегустатора, чем Вася, им не найти. Василий часто появлялся во дворе, вступал в разговор с другими парнями, но никогда не сквернословил, не затевал пустых ссор, как другие. Иногда он и выпивал с ними, но, выпив, не швырял, как принято в подобных компаниях, бутылку в кусты, а уносил домой. И потом, сдав ее в магазине, приобретал на вырученные деньги пачку сигарет или сырок «Дружба» на завтрак.

Всему двору, в том числе и тете Даше, была известна Васина добропорядочность и основательность, его прекрасному характеру и отменному поведению завидовали и подражали. Только в одном вопросе Вася не мог служить примером, а именно — в семейном. Несмотря на зрелый для молодого человека возраст, он не был женат, хотя многие его сверстники уже не выходили, а выезжали во двор с колясками, в которых гугукали и набирались сил их собственные сыновья или дочери. Василий упорно не желал жениться, каждый раз, подобно ужу, выскальзывавшему из веревочной петли, ловко ускользал от уз Гименея. Но теперь, кажется, наметились перемены и по этой линии.

Недавно въехала в освободившуюся квартиру шестого подъезда рано овдовевшая, еще молодая генеральша. По страховым делам Вася несколько раз бывал у нее и теперь, по свидетельству его дворовых дружков, прикадривался. Впрочем, это слово произносилось только лишь в отсутствии Васи. Так как, во-первых, он не переносил жаргонных словечек, а во-вторых, судя по всему, имел в отношении генеральши серьезные намерения.

Тетя Даша все-таки обернулась и увидела, что одетый по-праздничному Вася держит в руках большой бумажный пакет. «Куда он с цветами в такую рань?» — подумала тетя Даша. Но тут же догадалась: в шестой подъезд! И внезапно, неизвестно даже почему, нахлынуло на нее странное состояние: ей мучительно захотелось получить цветы. Ну один, ну хотя бы несколько цветущих стебельков! Взять их трепещущими от радостного волнения пальцами, опустить в вазу с только что налитой, пузырящейся водой и, нагнувшись, ощутить, как поднимается от цветов облако сладкого, дурманящего аромата… Почему взбрела ей в голову такая дикость? И зачем он ей нужен, этот букет? Может быть, она так зафантазировалась из-за нынешнего праздника?

А Василий тем временем подходил все ближе и ближе, бросая тревожные и в то же время нежные взгляды на бумажный пакет. Наконец, Вася поравнялся с тетей Дашей и сказал:

— Доброе утро, Дарья Федоровна!

— И тебе утра доброго желаю, Василий, — ответила она.

Вася остановился, освободил цветы от пакета, и они пышным веером запламенели на белом фоне снежного сугроба. «Наверное, еще вчера купил в «Польской гвоздике», — подумала тетя Даша. А Вася глянул на нее, на цветы и почему-то засмущался, порозовел даже. Потом скатал пакет в аккуратный бумажный шарик и осторожно положил его в контейнер к ногам тети Даши. А сам танцующей, почти гордеевской, почти лиеповской походкой направился к шестому подъезду. Алый костерок пламенел в Васиных руках и удалялся все дальше, а оставленный им комок смятой бумаги лежал у ног тети Даши. И она то глядела вслед Васе, то опускала голову…

Подойдя к подъезду, Вася долго шаркал ногами, хотя кругом не было ни соринки и заботливо прибранный двор сверкал первозданной праздничной свежестью и чистотой.

БЫЛЬ ИЛИ НЕБЫЛЬ?

Среди проблем, волнующих современного человека, есть и такая: быль или небыль? Не станем утверждать, что она столь же трагична, как и возникшая некогда перед принцем одного из скандинавских государств дилемма — быть или не быть? Нет в ней и той пронзительной остроты, которая содержится, например, в вопросе о том, нажать ли на всесветном антарктическом холодильнике на кнопку «оттаивание» или оставить этот холодильный агрегат в неприкосновенности, на радость пингвинам и администрации телевизионного «Клуба кинопутешествий»? И все-таки упомянутая проблема привлекает всеобщий интерес, полна острых противоречий, она живо трепещет. Думается, что тут читателю надобно прояснить, о чем, собственно говоря, идет речь. А она заведена вот по какому поводу: надо ли подражать моде, или лучше в одежде, обуви и прочем туалете придерживаться того, что уже было и, так сказать, проверено временем? Вопрос оказывается более сложным, чем кажется на первый взгляд.

С одной стороны, ретроградов у нас не так уж много, и большинство определенным образом высказалось «за». Внешнему облику, эстетике зрительного восприятия, люди теперь стали уделять значительно больше внимания, чем прежде. Прислушаемся к разговорам:

— Шла по улице, встретила твою врачиху.

— Ну и как?

— У нее бездна вкуса.

Это беседуют меж собой женщины. А вот мужской разговор:

— Ну как, Иван Иванович, понравился вам наш новый станок?

— Да, он смотрится.

Сейчас все хотят получать эстетическое наслаждение от созерцания красивого женского платья и «одежды» буровой установки или хлебопекарного агрегата. И потому люди охотно посещают всевозможные выставки, показы, демонстрации мод, активно участвуют в обсуждениях и дискуссиях. Потому и сами эти люди стремятся одеваться с разбором. И вот тут-то, с другой стороны, они наталкиваются на определенные препятствия, неувязки и затруднения.

Слов нет, все мы — женщины и мужчины, взрослые и дети — сейчас одеваемся лучше, современнее и, если хотите, даже элегантнее. Явление повсеместное и отрадное. Но сейчас не об этом, а об огорчительном.

Начнем с мужчин. Отмотаем ленту времени немножко назад и вспомним те удивительные дни, когда на улицах наших городов и поселков появились первые мужчины в плащах из ткани «болонья». Их встречали и провожали взглядами, полными изумления и восхищения, за ними увивались наиболее заядлые модники, жаждавшие выведать у счастливчиков, где они достали эти чудо-плащи. Повсюду у магазинных прилавков раздавались их нетерпеливые вопросы:

— Когда у вас будут «болоньи»?

А их пока было мало, поскольку маховики на фабриках-изготовителях раскручивались медленно. Потом, под влиянием настойчивого спроса, они закрутились все быстрее и быстрее. Плащи бурным потоком хлынули в торговые залы универмагов, заполонили их и с тихим, зловещим шелестом стали просачиваться на полки обычных магазинов, магазинчиков и павильонов. И вскоре в каком-нибудь Конотопе или Угличе «болонцев» стало во много раз больше, чем в самой достославной Болонье…

Прежде ненасытные покупатели повернулись спиной к прилавку, торговля забила отбой, а колесо все крутилось… К возникшему конфликту подключились общественность, пресса. То и дело созывались экстренные межведомственные совещания. Во все концы страны летели указания-мольбы:

— Прекратите отгрузку плащей!

— Переключайте производство! Есть спрос на куртки!

Призывы эти были наконец услышаны. Медленно, но со все нарастающим темпом стала развертываться курточная стихия. И теперь, кажется, достигла пика. Во всяком случае, бывает, что, оказавшись в вагоне метро, вы вдруг начинаете думать, что внедрились в самую гущу какого-то молодежного стройотряда. Но нет, это не стройотрядовцы, а обычные пассажиры, ставшие жертвой курткомании.

Теперь, фигурально выражаясь, конечно, коснемся женской одежды. Кто же не помнит, как однажды в морозный солнечный день появилась она, наша Снегурочка. На ней было пальто из добротной, немнущейся ткани с дымчатым норковым шалевым воротником. А на ее голове красовалась такая же норковая шапочка. Этот зимний наряд казался пределом совершенства, он заставил учащенно биться сердца всех сверстниц Снегурочки (известно, что никто так не чувствителен к женской моде, как сами женщины). Потом Снегурочек прибавилось, а восторг заметно упал. Женщины, одетые в одинаковые пальто, старались обходить друг друга стороной. Но вскоре это стало невозможным: один шалевый воротник, увернувшись от такого же встречного собрата, внезапно сталкивался воротник к воротнику с третьим, четвертым, пятым и т. д.

И вот проведенная анкета среди покупательниц в Челябинске. Она показала снижение спроса на некогда модные пальто до восьми процентов. Причины? Вот они.

— Хотела бы купить пальто, — говорит одна покупательница, — но нет выбора: ткани — от силы два цвета, а фасон только один.

— Нельзя выпускать столько лет подряд одинаковые пальто, — вторит ей другая. — Ходим в них как близнецы. Можно подумать, что все мы помешались на норке.

Успокойтесь, уважаемая покупательница, мы не помешались, нам знакомо все разнообразие мехов, а вот они… Впрочем, не грубовато ли так думать о них — творцах моды? Ведь, как мы уже намекали, им приходится иметь дело с такой сложной и тонкой материей!

Мода не успела крикнуть, как ее уже прикончили, — изрек один остряк. Но он имел в виду, как это ни парадоксально звучит, сравнительно благополучный случай. Обычно же мода кричит довольно долго. Случается, что из ее когда-то действительно изящного горлышка доносится уже не звонкий, бодрящий крик, а надсадный хрип. Но она все пыжится, не умолкает, ее никакими силами не задушишь, не убьешь… Ситуация, напоминающая неудержимое нашествие плащей-болонья и шалевых воротников.

Мода капризна и часто зависит от настроения. Замечено, что особенно часто она бывает подвержена меланхолии.

…Так совпало, что шли рядом два ответственных лица. Один ответственный заметил, как в уличной луже гибнет легкомысленная бабочка, а другому привиделась в небольшой выси падающая звезда. И внезапно их обоих охватила грусть. Сумрачный появляется первый на работе и печально изрекает:

— Сегодня будем работать товар приглушенных тонов.

И работают. А второму ответственному лицу на службе показывают образцы намеченных к выпуску новых изделий: «Лазурь», «Зеленый рассвет», «Морская волна», «Радуга»… Но он решительно отодвигает их и выбирает нечто мутное, расплывчатое — «Сумерки».

— Пора подумать о бренности жизни, — печально мотивирует он свой выбор.

Ну это, так сказать, поэзия. А вот и проза.

«Семнадцать процентов опрошенных ушли без покупки из-за того, что их не устраивали темные, неинтересные расцветки изделий» (из опроса покупателей, проведенного в Красноярском крае).

«Не получили одобрения покупателей модели, выполненные из тканей блеклых расцветок» (итоги опроса покупателей в Удмуртии).

«Продукция «Северохода» не отличается высоким качеством, обувь грубая, тяжелая, в основном черного цвета» (из обзора покупательского спроса, составленного в Ярославской области).

«Худую славу заслужили некоторые обувные предприятия фирмы «Кавказ» за выпуск детской обуви темных, непривлекательных цветов» (из конъюнктурной сводки Ставропольского краевого управления торговли).

Приведенных примеров достаточно, чтобы убедиться, как далеко зашла меланхолия среди определенной части законодателей мод.

Автору не хотелось бы обрывать свое повествование на столь грустной ноте. Выражаясь официальным языком, в деле одевания и обувания населения у нас произошли положительные сдвиги. На текстильных, швейных, обувных предприятиях активно и взыскательно действуют художественные советы. Страна покрылась сетью ателье, салонов и домов мод, популярных и посещаемых, как танцплощадки. Возникли специальные научно-исследовательские институты и лаборатории, широко издаются книги и журналы. Причем среди них, кроме уже привычных «Моделей сезона» и «Силуэтов», появились всякого рода коммерческие вестники и торговые обозрения, целью которых является научное изучение покупательского спроса и серьезный анализ конъюнктуры рынка.

Все это так. Тем не менее в гуще покупательских масс зреют настойчивые пожелания, чтобы на магазинных полках у нас было много всего и по возможности разного, на любой вкус. И потому люди, придумавшие интересную модель одежды, обуви, не должны тут же впадать в глубокую спячку. Мода не терпит сонливости и вялости, такая уж она бойкая особа.

Потребители и покупатели хотят, чтобы индустрия мод стала по-настоящему богата талантами. И пусть, на зависть Парижу, Москва, Свердловск и Калуга обзаведутся своими собственными диорами, только чуть более справедливыми и щедрыми. Чтобы у них не было избалованных принцесс и обездоленных золушек.

Так что проблему, с которой мы начали, можно считать окончательно выясненной. И если поинтересоваться, какого мнения на этот счет юное розовощекое существо, то оно, не задумываясь, ответит:

— Я за сказочную небыль. И чтобы она тут же становилась чудесной былью.

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ГЕРОЙ

Вася Курочкин, несмотря на свои молодые годы, давно уже числился придворным драматургом и домашним автором «Театра на Стромынке». Вася писал незамысловатые и неглубоковатые семейные драмы, в которых Она страстно желала вырваться из опостылевших уз, черпала где-то в глубине собственного «я» новые душевные силы и оставалась, а Он искал моральную поддержку на стороне, находил и тоже не уходил. Сочинял Курочкин и комедии, где основой конфликта являлось какое-нибудь недоразумение, которое впоследствии усилиями опытных режиссеров и актеров разъяснялось и устранялось, чему зрители бывали очень рады и, довольные, расходились по домам.

Театр регулярно ставил эти драмы и комедии, и не то что процветал, а попросту ходил в разряде благополучных. То же можно было сказать и о драматурге — он не числился в списке ведущих, но критики не раз называли его фамилию, прежде чем перейти к спасительным «и другим». Когда Васю упрекали в отсутствии порыва и замаха, то он обычно отшучивался:

— Курочка по зернышку клюет…

Но вот в одной газете, которая недавно обзавелась хотя и пожилым, но новым главным редактором, появилась критическая статья. В ней автор сетовал на то, что иные театральные деятели упорно пытаются уйти от жгучих проблем современности. И высказал прямой упрек в адрес «Театра на Стромынке», который, дескать, долгие годы стоит на стремянке — сооружении шатком и эфемерном. Та ли это творческая основа, на которой зиждется современное театральное искусство? — вопрошала газета.

Сразу после появления статьи у Васи Курочкина состоялся доверительный разговор с главрежем Асмодеем Захарьичем. Тут уместно упомянуть, что это был последний из плеяды великих Асмодеев русской сцены, украсившей историю театра и избранные страницы театральной литературы.

— Вася, голубчик, — говорил Асмодей Захарьич, — вы должны написать для нас новую пьесу.

— Извольте, — с готовностью отвечал Курочкин. — Какую вы хотите пьесу?

— Такую, чтобы в центре ее стоял положительный герой и высказывал высокие мысли, а не расхожие истины на каждый день. Пора и нам подняться по каменным ступеням.

— Как пожелаете, Асмодей Захарьич, — покорно согласился Вася и создал требуемое.

В центре его новой пьесы действительно стоял положительный во всех измерениях герой и произносил стопроцентно правильные слова. На первой читке труппа откровенно зевала.

— Голубчик Вася, — говорил автору Асмодей, когда они остались одни, — вы прекрасно справились с задачей. Но ваш герой слишком прямолинеен.

— А он и не должен куда-нибудь отклоняться. Такова природа образа.

— Согласен. Но и сильные натуры иногда не могут преодолеть мелких слабостей. Пусть он у вас немного выпивает.

— Немного можно, — пошел на уступки Вася. — Но только в самых разумных пределах.

— Разумеется. И не беда, если он иногда и пофлиртует. Ведь он же положительный герой, и мимолетные увлечения ему не помешают.

— Как хотите, — опять согласился Курочкин, — но мой долг предупредить, что флирт — удел поверхностных людей.

— Ничего, ничего, легкая доза волокитства вашему герою не повредит, а даже украсит. И потом, хорошо, если бы у него было увлечение, хобби, так сказать.

— Какое?

— Ну, пускай он у вас любит сладко поесть и коллекционирует ресторанные меню или будет этот… клептоман. Имеет привычку брать у друзей какие-нибудь вещи и не возвращать.

— Но будет ли ему это к лицу? — впервые возразил Вася. — Он же положительный герой!

— Э, дорогуша, да вы, видать, слабо знаете жизнь, — упрекнул автора Асмодей. — По-вашему выходит, что если человек числится в передовиках, то он уже никогда не переходит улицу в неположенном месте, не нарушает общественной тишины и не может оставить после себя в лесу пустую консервную банку? А про схематизм в искусстве, надеюсь, слыхали?

Вася слыхал, конечно, и со всеми замечаниями соглашался. На поправки ушло около месяца, и драматург явился в театр с новым вариантом пьесы. Теперь встал вопрос о исполнителе главной роли. И, как это ни странно, выбор пал на… Курочкина, только не Васю, а Петю. Был в театре такой актер, однофамилец драматурга. Играл рассеянных молодых людей, вечно попадающих впросак, ухажеров-неудачников, не в меру услужливых карьеристов. А тут такая роль.

— Спасибо вам, Асмодей Захарьич, за внимание, оно очень лестно, но роль не по мне. Тут нужен цельный, сильный характер, а я же, если говорить по-старинному, — простак, и ничего больше.

— Напрасно ты, Петя, прибедняешься, — уговаривал его главреж. — Пойми, что выдающиеся личности и вырастают из таких вот, как ты, ничем не примечательных, незаметных людей. Смело берись за роль, но только помни, что теперь ты играешь положительного героя.

Лучше бы Асмодей Захарьич не подчеркивал этого! На первой же репетиции прежнего Петю Курочкина нельзя было узнать. Теперь он не говорил, а изрекал, не ходил по сцене, а шествовал, не общался с партнерами, а выслушивал их.

— У меня такое впечатление, Петя, — сказал Асмодей после репетиции, — будто ты одеревенел, стал не человеком, а моделью. Тебя хочется отлить в бронзе и возвести на постамент.

— Я вхожу в образ, — обиделся на критику Курочкин.

Но замечания главрежа он все-таки учел и на следующей репетиции уже держался раскованнее. Однако Асмодею этого было мало.

— Не верю, — говорил главреж окончательно сбитому с толку Пете Курочкину. — Вот произносишь ты правильные слова, совершаешь красивые поступки, а я тебе не верю. Не вижу тон самой щербинки или, если хочешь, ущербинки, которая примирила бы меня с фактом твоего существования. Ищи!

И Петя искал, добросовестно ворошил собственный творческий арсенал, находя там черточки и детали, которые помогали ему при исполнении прежних ролей. Это было похоже на перетряхивание сундука со старыми, полуистлевшими вещами. Но оно нравилось Асмодею Захарьичу, который будто малый ребенок радовался каждой Петиной находке.

— Браво, Петя, браво! — приговаривал он. — Ты делаешь успехи!

Наконец состоялась премьера. Спектакль с треском провалился. Та же газета, во главе которой теперь стоял опять новый и еще более пожилой редактор, вопреки ожиданиям Асмодея, напечатала резко критическую статью. Она обвинила драматурга в искажении правды жизни, а театр в целом — в попытке решать новые творческие задачи старыми средствами. Исполнитель главной роли был обвинен рецензентом в эклектизме.

Обвинение показалось Пете Курочкину очень обидным. Вопреки своему тихому и мирному нраву он напился, стал буянить. И ему впервые в жизни пришлось столкнуться с милицией.

— Ну, а этот что натворил? — спросил милиционера, доставившего Петю Курочкина, дежурный.

— Из актеров он. Мотался по улице, останавливал граждан и пытался внушать, что он их замечательный современник.

— Ага, так и запишем в протоколе, — сказал дежурный. — В нетрезвом состоянии приставал к прохожим и при этом выдавал себя за положительного героя.

Петя Курочкин мирно посапывал в углу и, естественно, против такой формулировки не возражал.

ЧЕЛОВЕЧЕК С ПОРТФЕЛЕМ

Это случилось в те отдаленные времена, когда только входили в моду кители защитного цвета. На реке Хоперке, что петляет меж лесистых холмов Задонья, строили мост. Собственно, мост на Хоперке был, но прошлогодним, не в меру бурным паводком его начисто смыло. И теперь совхозный народ спешил управиться до вскрытия реки, чтобы снова не оказаться отрезанным от остального мира.

И там, где на посиневшем от яркого весеннего солнца льду плотники тесали бревна, где, ухая, рабочие вбивали в неподатливое речное дно сваи, бегал и суетился маленький человечек. Он размахивал туго набитым обшарпанным портфельчиком и односложно бубнил:

— Давай, давай, ребятушки!

Люди отмахивались от него, как от назойливой мухи, и продолжали молча работать.

Но когда рыжеусый бригадир распорядился поставить дополнительные опоры и соорудить ледорез, человечек перешел на резкий, визгливый фальцет:

— Ты что задумал, дьявол? Хочешь посевную сорвать? В предельщики торопишься угодить?

А бригадир совсем не горел стремлением что-нибудь срывать. Не испытывал особенного желания быть зачисленным в предельщики. И скрепя сердце отменил свое разумное распоряжение.

Мост построили. Вскоре проследовал по нему в совхозном газике наш человечек и, въехав в райцентр, остановился у здания, украшенного большим портретом в обрамлении несметного числа шестидесятисвечовых электрических лампочек. Он вошел в кабинет, где красовался такой же портрет, но уже без лампочек, и кратко доложил:

— Разрешите рапортовать. Ваша установка была построить мост к двадцатому. Мы не нарушили ее ни на один день.

Хозяин кабинета встал из-за стола, оправил китель и милостиво улыбнулся:

— Молодец, умеешь доводить директиву до сознания. Давай действуй в том же духе.

Почтительно пятясь, человечек покинул кабинет. Надо ли говорить, что первые же льдины Хоперки снесли сшитую на живую нитку переправу… Обвиненный в мостовредительстве рыжеусый бригадир оказался в местах отдаленных, а человечек с обшарпанным портфелем — в тресте, куда его перевели из совхоза за способность, не задумываясь, проводить в жизнь любые установки.

Вот в те самые времена руководство по способу «Давай, давай!» и вошло в обычай.

Кто не помнит установленных около административных зданий красиво оформленных огромных щитов? Местные живописцы обычно украшали их изображением: а) черепахи, б) пешехода, в) всадника и г) самолета.

Честь и хвала тем, кто восседает на лихом коне или, того лучше, завладел штурвалом самолета! Стыд и позор плетущимся пешочком или, того хуже, взгромоздившимся на панцирь неповоротливой черепахи! Об этих районные публицисты сочиняли хлесткие фельетоны, в них метали громы и молнии.

Тогда-то и выяснилось, что для седока медлительная черепаха куда опаснее дикого мустанга! С нее слетали вверх тормашками. Оказаться в длинном списке последним означало оказаться им в последний раз. Отстающих били, даже не вслушиваясь в их объяснения.

Вполне правомерному понятию «объективные причины» был придан сначала саркастический, а потом уже и откровенно грозный оттенок. К битью быстро приохотились все те, кто любой руководящий тезис схватывал на лету, как утка схватывает не в меру распрыгавшегося лягушонка.

«За ссылку на объективные причины объявить…», «Управляющий (имярек), прикрываясь объективными причинами, сорвал сроки, чем поставил под угрозу… Исключить… Поручить прокуратуре…»

И управляющие самыми разными делами — выращиванием хлеба, возведением домов или подготовкой будущих медиков — стали думать не столько о самом деле, сколько о том, чтобы уберечь свои затылки от очередной затрещины. И боязливо прислушивались, не раздастся ли очередной нетерпеливый окрик:

— Давай, давай!

О людях судили тогда не по результатам работы, а по тому, проявляют ли они достаточное рвение.

Справедливости ради скажем: время увесистых подзатыльников кануло в вечность. И никто сожалеть об этом не станет. Сожалеть приходится о другом.

Сохранился еще кое-где обычай устраивать из любого дела, которым заняты советские люди, совсем не веселые перегонки. Правда, уже под другими, более благовидными предлогами.

«Ознаменуем юбилей родного города освоением производства кинескопов!»

Когда в заводских цехах впервые появляется такой транспарант, лишь немногие догадываются, какие печальные последствия повлечет за собой этот с виду совершенно безобидный факт.

Ведь немногие знают, что кинескопы телевизоров — это электроника, материя чрезвычайно чувствительная. Нужно освоить весьма тонкую технологию, провести серию специальных испытаний, добиться устойчивой работы всех радиоэлектронных устройств. И на все нужно время. А его нет. О чем настойчиво напоминает тот же транспарант:

«Телевизионник! До юбилея осталось 28 дней. Не забыл ли ты о принятых обязательствах?»

И хотя инженер, техник, рабочий, наделенный неблагозвучной кличкой «телевизионник», слышал о намерении «ознаменовать» лишь краем уха, он задумывается. Да, получается как-то неловко. Юбилей, цветы, поздравительные телеграммы, а тут неувязка с технологией. Нельзя ли что-нибудь предпринять? Оказывается, можно.

— Давайте нажмем!

Так появляются в продаже телевизоры, предупредительно снабженные печатной инструкцией, в которой сказано;

«Дорогой потребитель! В выпускаемых нашим заводом телевизионных аппаратах могут быть лишь три дефекта:

1. Есть изображение, но нет звука.

2. Есть звук, но нет изображения.

3. Нет ни звука, ни изображения.

В случае выявления той или иной неисправности следует немедленно обратиться в ближайшее телевизионное ателье».

Появляются как раз к тому самому моменту, когда раздаются первые бравурные звуки медноголосого туша и с усыпанных цветами трибун читаются свежие, еще пахнущие телеграфным клеем приветственные депеши.

И никому нет дела до того, что счастливый обладатель телевизионного аппарата со столь незначительным количеством дефектов никуда, собственно говоря, не спешил. Он мог повременить с покупкой, приобрести телевизор спустя, скажем, месяц после юбилейной даты. И вообще как-то мало задумывался над тем фактом, что славному городу Энску может когда-нибудь исполниться 125 лет.

О эти любители всяческого приурочивания!

Именно они решают, что прокладка новой шоссейной магистрали должна быть закончена к началу областного смотра народных талантов, что День птиц следует ознаменовать пуском механизированного банно-прачечного комбината, а в юбилей великого Низами открыть движение по кольцевой троллейбусной трассе.

Каждому понятно стремление советских людей встречать знаменательные события в жизни государства успехами в труде. Боевое, горячее соревнование стало у нас традицией.

Но скачки с препятствиями не имеют к тому никакого отношения. Нельзя выдавать авралы за единственно приемлемый метод хозяйствования.

Это разные вещи.

Кто сказал, что человек хочет обязательно заполучить ключи от своей новой квартиры именно в предновогоднюю ночь или в канун революционного праздника? В сущности, его волнует другое: он хочет жить в таком благоустроенном доме, который радовал бы его не только в праздники, а и в будни. Ведь последних в календаре несравненно больше! И зачем потом успокаивать его такими примерно разъяснениями:

«Поскольку ваш дом намечался пуском к 1 Мая, была применена древесина, имеющая излишнее переувлажнение. По этой причине произошло искривление поверхности пола и частичное растрескивание оконных рам…»

Зачем объяснять прохожему, на голову которого свалилась двухсотграммовая облицовочная плитка:

«Здание, около которого вы были травмированы, сдавалось в канун общегородского праздника «Русская зима», в период исключительно низких температур. Ввиду этого нарушилась консистенция раствора. При оттаивании раствор утрачивает присущие ему вяжущие свойства, что, в свою очередь, приводит к случаям…»

Впрочем, к каким это случаям приводит, мы уже знаем.

Но нельзя ли без них? Нельзя ли избавить древесину от переувлажнения, то есть попросту подождать, пока доски и рамы хорошенько просохнут? И лепить плиты в более подходящее время, чтобы консистенция вяжущего раствора ничем не нарушалась?

Чувствую, что не перевелись еще у нас такие читатели, которые, дойдя до этого места, могут сказать:

— Значит, автор отрицает значение темпов?

Но, ей-ей, не стоит так говорить. Только умственно отсталый субъект может отрицать роль темпов и не хотеть, чтобы у нас быстро строились дома и прокладывались дороги, проворно тачалась обувь и ткались полотна. Но к слову «быстро» любой здравомыслящий человек добавляет еще одно — «хорошо»!

Нас справедливо заботит качество продукции. В самом деле, обидно видеть товары-страшилища и изделия-уроды. И мы скрупулезно доискиваемся до истоков брака. Но забываем притом о недобром наследстве прошлого — человечке с туго набитым портфелем.

Правда, теперь этот человечек носит костюм другого покроя. Он давно сменил защитного цвета китель, который ему изготовили когда-то в районной пошивочной. Но, случается, бродит он среди строительных лесов, по заводским и фабричным цехам и, встав за спиной рабочего человека, надоедливо бубнит:

— Давай, давай!

Можете не сомневаться: в его голове созрел план очередного авральчика, приуроченного к тысячелетию существования на Руси водяных мельниц или симпозиума врачей-стоматологов.

УХАРЬ ЗА ПРИЛАВКОМ

Я замечаю, что в последнее время общественность все чаще обсуждает вопрос о том, каким должен быть наш, советский продавец. По этому поводу устраиваются диспуты, проводятся социологические опросы, распространяются разного рода анкеты. В ходе дискуссий высказываются, конечно, различные мнения. Одни говорят о деловой подготовке продавца. Дескать, если уж он стоит за прилавком электротоваров, то должен быть докой по части трехфазного тока и законов старика Ома, а не туманить покупателю мозги рассуждениями о селедках баночного посола. Другие нажимают на обращение продавца с покупателем. Дескать, должно оно быть мягким, предупредительным, сердечным. Будто это не обыденная встреча двух деловых людей (продавец — покупатель) в хозмаге, а рандеву у фонтана. Третьи мямлят что-то интеллигентское о высоких нравственных устоях и моральной чистоплотности. Как будто к любой нашей торговой точке не подведены горячая и холодная вода, где продавцы, товароведы, заведующие секциями и завмаги умывают руки.

Есть еще одна группа покупателей, правда не очень значительная, которая предъявляет большие претензии к внешнему облику продавца. Тут, конечно, мнения расходятся: одним нравятся блондины, другим, наоборот, брюнеты, некоторые питают слабость к длинноносым, а иные даже во сне бредят субъектами, у которых, собственно говоря, не нос, а, извините, пуговка. Одна молодая особа договорилась даже вот до чего:

— Продавец должен мне нравиться!

Откровеннее не скажешь, хотя неизвестно, в какие дебри может завести нас этакая, с позволения сказать, философия.

Между прочим, когда проводились опросы, диспуты и симпозиумы, фельетонистов почему-то не спросили. А ведь у них тоже есть свое мнение. Мне, например, очень нравятся работники прилавка конца XIX — начала XX века. Помните эти строки:

Ехал на ярмарку ухарь-купец,

Ухарь-купец, удалой молодец…

Так вот, мне все время видится за прилавком былинный удалой молодец, ухарь конца прошлого и начала нынешнего столетий. Но не подумайте, что я за восстановление или, выражаясь научно, за реставрацию старорежимных порядков в торговле. Всех этих сладеньких ужимочек при встрече с покупателем-толстосумом: «Чего изволите-с, чего прикажете-с?..» Нет, чур меня, я не за это, и поймите меня правильно.

Скажите лучше, какое из самых демократических, то есть общедоступных, занятий является в то же время самым изнуряющим и мучительным? Правильно, угадали: конечно же ожидание. Но сверхмучительными, сверхизнуряющими оказываются минуты и часы ожидания, проведенные в расположении магазина, торгового зала универмага либо вблизи ларька или палатки.

Представьте себе, что накануне вы основательно побаловались селедкой уже упоминавшегося баночного посола. К тому же у вас пошаливает печень. И вы, проходя мимо магазина «Минеральные воды», всегда такого пустынного и неживого, вдруг видите толпу. Не иначе, выбросили «Ессентуки № 17». Так и есть! Вы вклиниваетесь в очередь и начинаете испытывать жажду. Сначала заметную. Потом жгучую. И, наконец, нестерпимую. А очередь почти не движется.

Молодящаяся продавщица, обычно меланхолично стерегущая запыленные бутылки с каким-то непонятным минеральным напитком под трехзначным номером, сейчас раскраснелась и оживлена. Двое пареньков, скорее всего студентов, решивших подработать к стипендии, разгружают ящики. Этот контакт с ними (со студентами, а не с ящиками) развеял привычную меланхолию продавщицы. И вы надеетесь, что разбуженная энергия поможет вам быстрее получить желанный напиток.

Однако, судя по всему, до этого еще далеко. Продавщица всячески затягивает приятный процесс приема товара и сдачи тары, обращая свой пылающий взор то на одного, то на другого погрузо-разгрузочника с незаконченным высшим и не оставляя на долю покупателей даже полвзгляда.

Наконец, эти небесные херувимы, эти лесные фавны, эти дерзкие уличные апаши со второго курса физмата исчезают. Продавщица обретает свой привычный меланхоличный вид и принимается неторопливо переставлять ящики. То она совсем отгораживается ими от покупателей, то появляется перед ними вновь чуть ли не во весь рост. Кое-как равновесие в ящичном интерьере устанавливается, и продавщица, кажется, приступает к делу.

— Чего вам? — спрашивает она впереди стоящего покупателя, хотя ей, должно быть, совершенно ясно, что он пришел сюда не за гвоздями и не за сливочным маслом.

— В…воды, — выдавливает покупатель пересохшим горлом.

— Знаю, что не пива, — немедленно парирует продавщица. — Какой воды?

Не в силах дальше произнести ни слова, покупатель отсчитывает на пальцах семнадцать раз.

— Так бы и говорили, — ворчит продавщица и начинает получать деньги за дюжину «Ессентуков № 17». Делает она это так тщательно, осторожно беря каждую монету двумя пальцами и поднося ее зачем-то к глазам, что со стороны может показаться: нумизмат принимает редкие монеты и боится спутать восточную драхму с испанским дукатом. Однако здесь их нет, тут обыкновенные копейки, пятиалтынные и двугривенные.

…Толстый парень, будто надутый изнутри воздухом, продает в палатке апельсины. Товар не из трудных, как говорят, поддающийся. Если ловко сыпануть в пластмассовый тазик, будет ровно два кило. У парня не получается: он боится пересыпать или недосыпать, подкладывает в тазик по одному плоду, потом вынимает, заменяет другими, более мелкими. Стрелка весов танцует, как на корабельном компасе во время магнитной бури. Увалень тяжело вздыхает, высыпает апельсины в ящик и начинает всю операцию заново. От его неловкого движения тазик опрокидывается, апельсины разбегаются по прилавку в разные стороны, и продавец долго не может переловить их. Наверно, надо дать цитрусоводам Марокко и Алжира совет — вывести плоды квадратной формы, чтобы не катались по прилавку, а пока… Пока продавец взмок от чрезмерных усилий по борьбе с разбегающимся товаром, а покупатели от все усиливающегося дождичка.

Ах, эти минуты ожидания, как они бывают томительны! Вот я стою в очереди к рыбному прилавку и наблюдаю за продавщицей. Пока-то она подойдет к кадушке с товаром, пока нагнется, пока выпрямится… Потом не спеша вернется к прилавку, положит рыбину на весы и поднимет голову. Обведет рассеянным взглядом магазин, своих подружек-продавщиц, толпу покупателей (не обнаружится ли среди них знакомое лицо?). Потом уже глянет на стрелку весов и начнет медленно соображать.

Скажет: «Рупь семнадцать» — и попытается написать эту цифру на уголке бумаги, в которую завернула рыбу. Но карандаш сломается, и тогда она долго будет колупать его ногтем, пока не покажется кончик грифельного стержня…

О боже! Кажется, за это время можно перечитать «Войну и мир», сосчитать стада диких северных оленей и проложить трассу движения автоматического космического корабля «Земля — Венера». Какое неисчислимо огромное время теряем мы из-за того, что за прилавком магазина стоят иные увальни, копуши, ленивцы, растеряхи, тугодумы! А ведь существуют в природе и такие замечательные человеческие качества, как проворство, ловкость, расторопность, ухарство…

Кстати о последнем: ухарство? А что оно, собственно говоря, означает? Заглядываем в словарь и читаем: ухарство — удаль, молодечество, задор, а ухарь — хват-молодец, бойкий человек.

Так что если теперь меня спросят, кого бы я хотел видеть за прилавком, то я, не задумываясь, отвечу:

— Ухаря!

ЩУКА

Санаторий строили у самой реки, на высоком, обрывистом берегу. По замыслу архитектора, новая здравница всеми своими семью этажами должна была смотреться в зеркальную речную гладь, а высокие мачтовые сосны опоясывали ее полукольцом.

Сидя в кабине подъемного крана, Надя все силилась представить себя в роли отдыхающей в санатории, который они сейчас строят. Вот рано утром она проснется, наденет тренировочный костюм, выйдет на балкон и, глянув на реку и вдохнув полные легкие хвойного воздуха, начнет делать облегченную, «щадящую» зарядку… Нет, не получалась у нее эта роль.

И Надя вспомнила прошлую осень. За хорошие производственные показатели ее премировали путевкой в Кисловодск. Она никогда не была на Кавказе и согласилась поехать. Лечащий врач долго осматривал Надю.

— Тут болит?

— Нет.

— А здесь что-нибудь беспокоит?

— Не беспокоит.

Молодой эскулап краснел и смущался, но не находил в здоровом организме Нади ни малейшего изъяна. А ведь санаторий-то был кардиологический! Выручил молодого врача завмед санатория, заглянувший в кабинет как будто невзначай.

— Что, коллега, есть какие-нибудь затруднения?

— Да вот затрудняюсь относительно диагноза…

Завмед окинул быстрым взглядом крепко сбитую фигурку крановщицы и сказал:

— Зря маетесь, коллега. Пишите «общее переутомление» и не ошибетесь.

Потом он заговорщически подмигнул Наде и, улыбаясь, сказал:

— Вы ведь и впрямь слегка притомились?

Да, Надя была фантастически здорова. Но, вопреки пословице «сытый голодного не разумеет», она очень жалела людей, страдающих какими-нибудь физическими недугами. И потому радовалась, когда их бригаде приходилось строить больницы, поликлиники, дома отдыха, здравницы. Теперь вот они сооружают санаторий для сердечников, один из тех, что красивой белой цепочкой протянутся вдоль речной излучины с ее задумчивыми рощами и веселыми полянами.

Как это здорово придумано! Люди будут гулять по лесу столько, сколько позволяет им здоровье, будут спускаться к реке и всюду любоваться жизнью, радоваться не прекращающемуся ни на миг биению ее пульса.

Река текла внизу незамутненная и в нынешнее жаркое лето очень маловодная. Надя видела сверху речное дно так хорошо, будто оно лежало у нее на ладони. Желтоватый песок, зеленые в речной тине камни покрывали его. На отмелях чистым изумрудом сверкали водоросли, настоящие русалочьи косы, если эти мифологические девы еще не перевелись в здешних водах со времен Даргомыжского.

Много было в реке и других предметов, в которых она явно не нуждалась. Со своей поднебесной высоты Надя видела затопленное бревно, автомобильное колесо, наполовину занесенное песком, старый дырявый жбан и много других проржавевших железяк. На выглядывавшем из-за туч солнце поблескивали бутылки и склянки. Надя подумала, что если бы река смогла вдруг одним махом выбросить на берега все, что нашвыряли в нее за долгие годы люди, то они наверняка ужаснулись бы…

— Раствор подавай! — прервал Надины размышления требовательный окрик снизу.

Загудел мотор, укрепленные на тросах крючья подхватили два вместительных корыта с бетоном. Надя осторожно развернула стрелу и, дав короткий сигнал, точно опустила их на площадку третьего этажа, где шла кладка стены. Надина «мягкая посадка» многопудовой ноши в любой точке строительной площадки славилась среди всех крановщиков СМУ.

Надя разглядывала речное дно и думала, что засоряют реку люди, равнодушные к ней. Но и те, кто как будто ее любит — туристы, рыболовы, — оказываются иногда не лучше. Взять хотя бы того же Леху…

— Кирпич подавай! — опять раздалось снизу.

«Разогрелись девчата, хорошо у них пошла кладка», — уважительно подумала Надя о подружках-каменщицах. Недавно прямо на площадке состоялось короткое собрание, после которого парторг велел Наде вывесить на кабине крана кумачовый плакат. На нем было только четыре слова: «Закончим к Октябрю сборку корпуса!» Когда Надя укрепляла его на металлических рейках крана, то, по правде говоря, ее взяло сомнение: сложить еще четыре этажа не шутка! Но вот стараются каменщицы и монтажник…

Надя подала на металлическом подносе пакет кирпича и глянула на реку. А вот он и Леха — легок на помине. Его сколоченный кое-как из бросовых досок ботик, глубоко зарываясь в воду, плыл по течению, а Леха, стоя в ботике, махал спиннингом то вправо, то влево.

Собственно говоря, вряд ли Леху можно было назвать рыболовом; по мнению Нади, он был просто браконьером. Одно время он околачивался в их бригаде подсобником; показалось тяжело — уволился. Стал дорожником, но и тут не почувствовал особой сладости, ушел. Теперь устроился ночным сторожем в совхозе и целыми днями пропадает на реке. Нахватает рыбешки и шныряет с сумкой по поселку — клиентура у него богатая: летчики с соседнего аэродрома.

В последнее время Алеха пасется у омута, как раз напротив стройки. Надя знала, что его приманивала сюда огромная метровая щука, живущая в омуте. Надя любуется, как хищница выходит на охоту. Не обращая внимания на возню мелюзги, она лениво двигается вверх по течению, маскируясь в тени водорослей. Иногда она надолго замирает, а потом со стремительностью торпеды кидается вперед, и какой-нибудь зазевавшийся окунь или медлительный линь оказывается в ее зубастой пасти.

Надю совсем не тревожили эти разбойничьи вылазки Хозяйки омута. «На то и щука в море, чтобы карась не дремал», — часто говаривал Наде отец, сам заядлый рыбак. Но только теперь весь мудрый смысл этой пословицы дошел до нее.

Разве жизнь рыб не похожа на человеческую? Как и в детстве, Надя любила очеловечивать окружающую ее живность: зверей, птиц, рыб, это помогало ей мыслить, рассуждать и быстрей находить истину. Почему люди, особенно женщины, так следят за собой, стараются продлить молодость, подольше сохранить юную осанку? Их подхлестывает мода, стремление нравиться окружающим, иногда соперничество. Ну, а как получается у рыб? Тут тоже есть свои стимуляторы. Здесь на страже элегантности находится Хозяйка. Надя как будто слышит ее предупредительные сигналы:

— Эй, плотвица, подбери животик, нельзя же так безобразно толстеть!

— Налим Налимыч, шевелите плавниками, вы же совсем обленились!

— Красноперка, какой же ты стала неповоротливой! Захотелось попасть мне на завтрак?

И те рыбешки, которые не внимают этим предупредительным сигналам, попадают Хозяйке на завтрак и на ужин (обедов, по рассказам отца, у рыб не бывает). Зато внимательные и осторожные надолго сохраняют «осанку» и «линии» и без труда уходят от Хозяйки.

Конечно, эти Надины чуть-чуть наивные рассуждения Лехе, как он любил выражаться, были «до лампочки». Да они и не могли прийти в его голову, занятую подсчетами рублевок, которые он получит, если ему удастся «завалить» эту редкостную щуку. Любители заливного под майонезом, не торгуясь, отвалят за нее красненькую.

Но Хозяйка не давалась Лехе, упорно игнорируя его блесны, которые он менял почти после каждого заброса. Она, как говорят картежники, не играла в эти игры. Богатый опыт позволял ей легко разгадывать немудреные Лехины хитрости.

— Раствор подавай! Не задерживай кирпич! — неслось снизу.

Надя проворно работала и со все возрастающей тревогой поглядывала на Леху. Почему он не оставляет своего, казалось бы, бесполезного занятия, что надумал, негодник?

Будь ее воля, Надя сама бы вышвырнула из реки Леху вместе с его паршивой лодчонкой. Но нельзя, он, видите ли, рыболов-спортсмен и тешит свою якобы благородную страсть…

Надя подала на площадку новую порцию бетона и опять посмотрела на копошившегося внизу Леху. Нагнувшись, он что-то колдовал над спиннингом. Так и есть! Леха отвязал блесну и заменил ее драчом — браконьерской снастью, которой хапуги не ловят, а багрят рыбу.

Как будто почуяв опасность, щука завозилась в омуте, боясь выскочить на мелководье и оказаться совсем беззащитной. А Леха, войдя в азарт, хлестал и хлестал спиннингом, не давая пленнице никакой передышки.

И вдруг Надя услышала, как Леха утробно, по-звериному заржал и, согнувшись в три погибели, начал судорожно подматывать туго натянутую леску. Забурлила вода, и Хозяйка показалась на поверхности, отчаянно пытаясь вырваться. Остро отточенные якорьки «драча» впились в ее хвостовой плавник.

Не раздумывая, Надя молниеносным движением развернула стрелу крана в сторону реки и на всю мощь включила ревун. Леха испуганно поднял голову и увидел, что прямо на него падают сверху стальные крючья. Он представил себе, как они сейчас ухватят его за бока и подкинут выше сосен. Ужас сковал браконьера.

— А-а-а-а! — закричал он и, потеряв равновесие, плюхнулся в реку. Оборвав леску, Хозяйка скрылась в омуте.

Холодная купель привела Леху в чувство, и во владениях Хозяйки он больше не появлялся. А вот Надя чуть не пострадала.

На производственной летучке, когда подбивали итоги соревнования, прораб предложил лишить Надю прогрессивки и объявить порицание за оскорбление действием рыболова-спортсмена. Однако бригадир защитил Надю:

— Никакого оскорбления, да еще действием, она не допускала, а просто проявила бдительность в охране окружающей среды. Как и полагается советскому человеку.

С этим все согласились. Хотя Надя совсем и не имела в виду столь высоких материй, когда она заступилась за Хозяйку. Ей просто хотелось, чтобы и после того, как откроют здравницу, Хозяйка жила в облюбованном ею омутке. И чтобы ее ловкостью, силой любовались те, кто, может быть, после лечебных процедур спустятся к реке или рано утром выйдут на балкон, чтобы заняться облегченной, «щадящей» зарядкой…

СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ВЕТРОВА

Если быть точным, то Ветровых на С-ом заводе «Торгмаш» — двое, и оба Николаи. Только старший Ветров уже не один десяток лет трудится слесарем-сборщиком, а вот его сын, инженер, служит в отделе новой техники. И речь дальше пойдет именно о нем, молодом Ветрове.

Так вот, нельзя сказать, что Коля Ветров легкомысленный или ветреный человек (последнее, впрочем, оправдывалось бы его фамилией). Нет, он всегда отличался исполнительностью, точностью, всегда серьезно вникал в порученные ему дела. И все же в кругу знакомых слыл он непоседой. Бывало, позвонят ему на службу:

— Попросите, пожалуйста, к телефону Ветрова.

И слышат в ответ:

— Рады бы, да не можем. Он в отъезде.

Через неделю опять кто-нибудь звонит:

— Николая Ветрова.

— Отсутствует Ветров, в командировке он.

В третий раз такая же картина:

— Коля, это ты?

— Нет, это не он. Коля срочно вылетел в Ташкент.

А если учесть, что в телефонной трубке то и дело звучат юные девичьи голоса, то можно понять, как страдает молодой Ветров из-за своих частых отлучек. Однако эти отлучки расстраивали Николая не сами по себе. Его бесили, выводили из равновесия причины и поводы, по которым ему приходилось покидать родной С-ск. Вот как это обычно бывало.

Вызывает молодого инженера начальство и говорит:

— Ну что ж, Николай Николаевич, работа над новым образцом, как вы знаете, завершена. Пора вам собираться в дорогу.

— Но почему опять мне?

— А как же: вы у нас самый молодой, семьей пока не обзавелись, вам и ехать. Забирайте образец, всю документацию и на аэродром. Счастливого полета!

По молодости ли, по расторопности или по стойкости ко всем командировочным передрягам, но только стал наш Коля Ветров в отделе единственным ходатаем по инстанциям, где утверждаются новые изделия и устанавливаются цены на них. Ох, а что это за изделия! Если бы везти модель лунохода, образец нового лазера или счетно-решающего устройства, а то стыдно сказать!..

И Коля не говорил. Бывало, спросит его подружка, зачем летал аж в самую Москву, Ветров напустит на себя таинственность и промолвит неопределенно:

— Возил на утверждение образец нашей новой продукции.

И точка. Ведь не скажешь же девушке, что на самом деле вез в столицу, в Институт мебели, обыкновенную деревянную табуретку. Не поймет девица, расхохочется. А вояж в подмосковный Загорск, чем он лучше? Пришлось инженеру Н. Ветрову сопровождать… детский конструктор, выпускать который, оказывается, без согласования с НИИ игрушек нельзя.

В город Павлово-на-Оке выпадало нашему Николаю возить садовую тележку, будто модель нового автомобиля. А поездка в Горький вообще была позорной: пришлось Ветрову доставлять туда на согласование с научно-исследовательским институтом архисложное сооружение, которое прибивается к стене и куда люди вешают свои пальто, шапки и шляпы. Догадываетесь, о чем идет речь?

Такая вот выходит петрушка. Люди как будто взрослые, дипломированные специалисты, а приходится возиться со всякой мелочью. И не в том зло, что стыд и срам получается, а в том, что и само дело страдает. Пока возят какую-нибудь кастрюльку туда-сюда, глядишь, другие фирмы насытили рынок, значит, надо ставить на новинке жирный крест.

В рассуждении всех этих обстоятельств заводчане давно добиваются отмены неоправданных дальних вояжей. Надо, говорят они, право утверждения образцов несложных изделий и установления цен на них передать местным компетентным органам. Но к разумному этому голосу никто не хочет прислушиваться. И потому страдания молодого Ветрова продолжаются.

Говорят, что недавно на заводе решили проблему изготовления скалок. Служба изучения спроса установила, что хозяйки в скалках нуждаются, а в магазинах их нет. Сказано — сделано. Подобрали подходящий материал, нашли мастера, и вот она, скалка, готова. Теперь берутся за Николая:

— Помоги, Ветров, составить техническую документацию на новое изделие. Все равно ведь тебе придется проталкивать его по инстанциям.

Ветров, конечно, подчинился. Обложил себя справочниками, словарями и засел за работу. Но чувствует, что ничего путного про скалку сочинить не может. Мучился, мучился, потом пришел к начальнику отдела и подал ему большущий лист бумаги. А на листе красивым почерком выведен такой формуляр:

«Круглый деревянный валик, употребляемый для раскатки теста на тонкие пласты».

— И это все? — спросил начальник.

— Все, — скромно потупив глаза, ответил Коля.

Начальник недовольно фыркнул:

— Ну, знаешь, такой технический паспорт выглядит как-то несолидно. Надо, например, описать в паспорте форму изделия.

— Она уже описана, — сообщил Ветров и указал пальцем на слово, с которого начиналась техническая характеристика изделия. — Она у нас круглая. А выпускать квадратные скалки пока еще никто не пробовал.

— Тогда укажите, из какого материала сделана скалка.

— А я указал. Она у нас деревянная, так как железные скалки вряд ли будут пользоваться спросом.

— Ну, а про назначение изделия вы не забыли указать?

— Не забыл. Мы рекомендуем потребителю раскатывать нашей скалкой только тесто. А для асфальта, бетонного раствора требуются уже другие орудия…

Начальник отдела рассердился:

— Хватит, Ветров, надоело мне с тобою пререкаться. Пойди к себе, хорошенько подумай и представь мне не филькину грамоту, а техническую документацию, составленную по всей форме.

— Что ж, я пойду, — покорно согласился наш герой.

— Вот-вот, иди. И готовься к командировке. Путь предстоит не близкий.

И тут молодой Ветров взбунтовался:

— Не поеду! Чтобы я со скалкой?! Да вы что же, меня за человека не считаете?!

Произнеся эти слова и задыхаясь от гнева, Коля оглушительно хлопнул дверью.

Начальник остался один. И стал думать, как найти выход из создавшегося конфликта. Чтобы все-таки снабдить домашних хозяек скалками, в которых, оказывается, они нуждаются.

ШКОЛА КРАСНОРЕЧИЯ

— А здорово мы в электруху внедрились, — сказал один. — Клево!

— В самую кость! — поддержал другой.

Говорили меж собой студенты. Это было видно невооруженным глазом: первый придвинул к самому носу толстую тетрадь с конспектами, второй рассеянно листал учебник.

— А баня эта, по-ихнему, по-финляндскому, самуной называется, и кости в ней размягчаются, как лапша…

— Убиться можно!

— И после такой самуны, сказывает племяш, никакая универсамовская альбо посадочная свалка не страшна, кости в ней скрипят, а не ломаются…

— Убиться можно!

Говорят малаховские тетушки, собравшиеся в столицу за покупками, о чем свидетельствуют их вместительные сумки, покачивающиеся на вагонной полке.

Да, помяло нас основательно, потому что садились мы в электричку после полуторачасового утреннего перерыва, когда платформа заполняется людьми, как рыночный прилавок раскрашенными глиняными котами и кошками. Мне захотелось почитать, но руку, в которой портфель с книгой, не вытянуть, ее будто гвоздями к туловищу приколотили.

Я кручу головой и вижу, что сидящий впереди меня на лавке гражданин держит на коленях что-то печатное. Если немножко наклониться, то текст читается хорошо. Правда, на коленях у гражданина не журнал и не книга, а какая-то отстуканная на машинке рукопись. Но выбирать в моем стиснутом положении нельзя. Приходится довольствоваться тем, что послано судьбой.

Гражданин, одетый подчеркнуто тщательно, явно следует в Москву с официальной миссией. Об этом нетрудно догадаться, прочтя заглавный лист рукописи: «Речь по вопросу бытового обслуживания населения». Гражданин едет на какое-то совещание, где ему предстоит не просто присутствовать, но по возможности эффективно использовать законные пятнадцать минут, отведенные оратору по регламенту. Теперь за какие-нибудь два часа до того момента, когда ему придется выйти на трибуну, гражданин в последний раз зубрит текст речи. Толстым розовым пальцем он водит по строчкам, а губы его почти беззвучно шевелятся. Едва слышны слова:

— …товарищи! Мы… определенных успехов… иногда… недостатки… дополнительные трудности…

Ему явно мешали. Разноголосый говор назойливо лез в уши, отвлекал от тщательно выверенного текста.

— Как полагаешь, сэр, сплавим сегодня начерталку?

— Или — или! Возможен и печальный вариант: фейсом об тейбл.

— …Следующая остановка бр… хр…

— А вертушка у него, диски — потряска!

— Ты сразу и отключилась?

— Спрашиваешь!

— …не прислоняться… двери автоматически… хр… бр…

— А еще, сказывает племяш, опосля самуны той примают они прохладительное — и в лежку!

— Бражку принимают?

— Если бы! А то уиску какую-то. Привозил от них племяш, пробовала я, горечь одна, будто полынь.

— …платформа бр… хр… Следующая станция бр… хр…

А он все зубрил и зубрил:

— …товарищи! Мы… определенных успехов… иногда недостатки… К нам идут граждане, гражданки… Мы за превосходное обслуживание…

И мне думалось, что неумолчная вагонная молва не выбьет его из колеи. Тем временем поезд замедлил ход.

— Бр… хр… Станция Москва… не забывайте сумки и чемоданы…

Вагоны быстро опустели, и пассажиры проворно разбежались, каждый по своим делам.

Я не упускаю из вида гражданина с папочкой, где лежат отстуканные на машинке листочки. Мне почему-то хочется посмотреть до конца, как он выполнит свою официальную миссию. Я иду за ним по пятам и оказываюсь в зале, где собрались участники совещания. Ему предоставляют слово. Он выходит на трибуну, но никак не может развязать тесемки. На помощь приходит председатель:

— Николай Иванович, а ты бы без бумажки. Ведь здесь же все свои.

И тогда оратор, решительно отодвинув папку, начинает свою речь экспромтом:

— Братва! Мы ишачим, не разгибая хребта, чтобы клиент, скажем, клевая чувиха, придя к нам, не прокручивал зря динамо. Самуной мы, конечно, не располагаем, но и без нее полный обалдемон можем устроить.

Зал замер, потом раздался шум, смех… Председатель снова вмешался:

— К порядку, товарищи! А ты, Николай Иванович, если можешь, выражайся проще и понятнее. Спикай без сдвигов, иначе получится полная отключка…

Председатель тоже иногда ездил электричкой, уроки красноречия, которые дает разношерстная вагонная публика, перепадали и ему. Так что и он, как говорится, не был чужд…

С БЕРЕГОВ МОЛОЧНОГО РУЧЕЙКА

История положительного репортажа

На этот раз в райпищеторге меня встретили очень приветливо. Особенно когда узнали о цели моего визита.

— Вы на самом деле хотите написать положительный репортаж? Не обманете? А то был у нас случай с одним вашим коллегой. Жажду, говорит, запечатлеть портрет передовика, а сам трахнул фельетоном. Какую душу загубил!

Я поклялся, что ничьих душ губить не собираюсь. Мое намерение — показать, как работники общественного питания откликаются на жалобы и предложения посетителей.

— Тогда вам надо в «Молочный ручеек», — сказал мой собеседник. — У них самый высокий процент реагирования и внедрения. Что-то около девяноста пяти.

И вот я в кафе, название которого, с одной стороны, сообщает о его профиле, а с другой — содержит тонкий, ненавязчивый намек на не столь уж отдаленные времена, когда подобного рода отдельные, робкие ручейки сольются в могучие молочные реки…

Заведующий кафе, мужчина лет сорока, отнесся к цели моего визита с полным пониманием.

— Предложения клиентов, их замечания, дружеская критика — это, как бы вам сказать… — заведующий сделал паузу, подыскивая подходящее сравнение, — …это все равно что освежающий ветерок, струи прохладного душа после закрытия заведения. Это…

Тут заведующий окончательно умолк, да никаких других слов от него и не требовалось. Его лицо и вся несколько преждевременно округлившаяся фигура выражали такое довольство и блаженство, будто он и в самом деле стоит под прохладным душем, а вдобавок мощный вентилятор гонит к нему прохладные струи воздуха…

Я решил деловым вопросом вернуть его на землю:

— Скажите, а как много поступило к вам жалоб и предложений?

— Тридцать два, — сухо и буднично сказал он, будто только что не витал в облаках. — Я имею в виду итоги прошлого года. В конце первого полугодия нынешнего года мы закрыли тридцать жалоб и претензий. Над устранением оставшихся двух недостатков, отмеченных посетителями, коллектив кафе продолжает работать в настоящее время.

Мне было интересно узнать, что из себя представляли те тридцать ныне «закрытых» то есть удовлетворенных, претензий посетителей.

— Пожалуйста, могу перечислить. Посетители, особенно пожилые, жаловались на сквозняки. Я распорядился задраить наглухо все форточки. Были жалобы на недолив напитков. Через аптечный склад я достал мерную посуду, и теперь наши посетители, принимая молочные коктейли, могут не только контролировать буфетчицу, но и самих себя: нанесенные на стакан деления абсолютно точно показывают, сколько граммов человек отправил в свой желудок и сколько напитка еще осталось. Одному посетителю, по образованию художнику, не понравились наши обои — мы их сменили, другому, музыканту, показался узким и однобоким репертуар пластинок, которые мы крутим на проигрывателе, — репертуар расширили, и так далее. Если хотите, посмотрите нашу отчетность сами.

Я взял толстую, как принято говорить, амбарную книгу и полистал ее. Многие записи, вроде жалоб на обилие мух, были обычными, а некоторые показались мне оригинальными. Вроде этой: «У буфетчицы Насти слишком высокий бюст, что у части посетителей может вызвать нежелательные мысли, особенно у молодежи».

— Прочли? — спросил меня заведующий.

Я кивнул.

— Насчет мух нам особенно и хлопотать не пришлось. Похолодало, и они сами исчезли. А вот с Настей повоевать пришлось ей, видите ли, лавры зарубежных кинозвезд покоя не давали. Но слава женскому коллективу нашего кафе — утрясли и этот вопрос.

Пора было заканчивать беседу. Напоследок я спросил:

— А какие две претензии вам еще не удалось закрыть?

Заведующий проворно раскрыл книгу и указал на подчеркнутые жирной чертой критические замечания:

«31. В кафе крайне редко бывают молочные блюда, что противоречит его профилю, отраженному в вывеске».

«32. Если же такие блюда появляются, то их в рот нельзя взять, потому что приготовляются они из испорченных, прокисших молочных продуктов».

Когда я, возвратившись в редакцию, рассказал руководителю нашего отдела о посещении кафе «Молочный ручеек», тот пришел в восторг:

— Из тридцати двух предложений граждан выполнили тридцать? Молодцы! Пиши срочно репортаж. Для рубрики «В гостях у передовиков».

И я написал.

Жаль только, что при правке исчезло место, где описывалось мое расставание с заведующим кафе. Признаться, в ту минуту, когда я переписывал в блокнот пункты 31 и 32, меня поразила происшедшая в заведующем перемена. На его лице и в помине не было прежнего выражения довольства и блаженства. Наверное, в душевой иссякла вода и кто-то выключил вентилятор.

— Эта сценка неуместна в репортаже, — сказал редактор, вычеркивая абзац. — Поберегите ее для вашего будущего фельетона.

Пришлось согласиться.

ОПРОВЕРГАТЕЛЬ

Диалог в двух сценах

I

На сцене за письменным столом сидит  Ф е л ь е т о н и с т, погруженный в процесс творчества. Входит  т е т я  П а ш а.

Т е т я  П а ш а. Иван Иванович, пришел Опровергатель. Вас требует.

Ф е л ь е т о н и с т (решительно). Ну что ж, тетя Паша, просите!

Тетя Паша уходит. Входит  О п р о в е р г а т е л ь, он разгневан. Видит на столе журнал, развертывает его, тычет пальцем в фельетон.

О п р о в е р г а т е л ь. Это вы писали?

Ф е л ь е т о н и с т. Я.

О п р о в е р г а т е л ь. Как не стыдно!

Ф е л ь е т о н и с т (по-прежнему твердо). Не знаю, чем вызван ваш гнев, но надеюсь, вы не будете отрицать, что в прошлое воскресенье толкнули на стадионе пожилую гражданку и даже не извинились?

О п р о в е р г а т е л ь. Ложь, дело было совсем не так!

Ф е л ь е т о н и с т. Ага, значит, и в кино «Прогресс» вы не нагрубили билетерше Тане?

О п р о в е р г а т е л ь. Выдумка! Вы все переврали!

Ф е л ь е т о н и с т. И сотрудницы учреждения, в котором вы работаете, не плачут от ваших вечных придирок и колкостей?

О п р о в е р г а т е л ь. Подтасовка фактов, недостойная журналиста!

Ф е л ь е т о н и с т (накаляясь гневом). Значит, по-вашему, выходит, что передо мной невинный агнец? Это вы хотите доказать?

О п р о в е р г а т е л ь (нервно комкает журнал). Нет, я хочу доказать другое. Я хочу, чтобы вы поняли простую истину: право судить проступки отдельных граждан с высоких моральных позиций принадлежит не только вам, журналистам, а и нам, людям заблуждающимся и совершающим ошибки.

Ф е л ь е т о н и с т (растерянно). Я вас не понимаю…

О п р о в е р г а т е л ь. Не понимаете? А как же тогда расценить вашу попытку приукрасить и облагородить факты в этом злосчастном фельетоне? Вы утверждаете, что я не извинился перед женщиной на стадионе. Если бы это было так! А ведь я и ее мужа обозвал хамом.

Ф е л ь е т о н и с т. Но позвольте!..

О п р о в е р г а т е л ь. Не позволю! Возьмем случай в кинотеатре «Прогресс». Как можно было представить его на страницах печати в таком искаженном виде? Ведь я не нагрубил билетерше, а оскорбил ее. И она вовсе не Таня, а Татьяна Павловна, ей под пятьдесят, она мне в матери годится.

Ф е л ь е т о н и с т (еще в большей растерянности). Но ведь возраст — это только малосущественная деталь.

О п р о в е р г а т е л ь. Для вас, может быть, — да, а для меня она очень важна. Потом, вы упомянули в фельетоне сотрудниц нашего учреждения. А почему только их? Вы же великолепно знали, что от моего несносного характера страдает буквально весь штатный состав. Зачем вам понадобилось смягчать факты?

Ф е л ь е т о н и с т (в полном недоумении). Но чего же вы теперь хотите?

О п р о в е р г а т е л ь. Опровержения! После вашего фельетона мне стыдно глядеть людям в глаза. Почему вы не высказали всю правду обо мне, какой бы неприятной она ни была? Чему может научить меня и других такая половинчатая критика? Нечестно так поступать, товарищ Фельетонист! Я буду жаловаться на вас редактору!

Опровергатель, сердито хлопнув дверью, уходит.

Ф е л ь е т о н и с т (набирает телефон). Маша! Можешь меня поздравить! Сейчас приходил Опровергатель. Ругал? Не то слово. Он меня готов был живьем скушать. Но такой симпатичный, такой милый! Приеду домой, расскажу.

II

На просцениуме появляется  т е т я  П а ш а.

Т е т я  П а ш а. Извините, гражданин зритель, но только мы поднапутали малость, и придется вам посмотреть ту же сцену еще раз.

Открывается занавес. На сцене за письменным столом сидит  Ф е л ь е т о н и с т, погруженный в процесс творчества. Входит  т е т я  П а ш а.

Т е т я  П а ш а. Иван Иванович, пришел Опровергатель. Вас требует.

Ф е л ь е т о н и с т. Тетя Паша, а нельзя ли его… того? (Делает соответствующий жест рукой.)

Т е т я  П а ш а. Нельзя. Я пробовала его того… А он не того…

Ф е л ь е т о н и с т (тяжело вздыхает). Ну тогда просите. (Убирает со стола тяжелые предметы.)

Входит типичный  О п р о в е р г а т е л ь: он щегольски одет, деловит, спокоен. У него в руках портфель.

О п р о в е р г а т е л ь (навстречу приподнявшемуся со стула Фельетонисту). Садитесь, садитесь! Я к вам ненадолго. (Разваливается в кресле. Берет со стола журнал.) Это вы писали?

Ф е л ь е т о н и с т (смущенно). В некотором роде… я.

О п р о в е р г а т е л ь. И вам не стыдно?

Ф е л ь е т о н и с т (с трудом подбирая слова). Видите ли, уважа… обожа… бжа-бжа-бжа…

О п р о в е р г а т е л ь (любуется своими ногтями). А вы не волнуйтесь. И называйте меня просто: дорогой товарищ!

Ф е л ь е т о н и с т (в тон). Дорогой товарищ! (Опять с трудом подбирает слова.) Не знаю, чем вызван ваш визит, но… льщу себя надеждой и… рассчитываю… Да, надеюсь, вы не будете отрицать, что, отдыхая в прошлое воскресенье на стадионе, вы… коснулись плеча пожилой гражданки и… забыли извиниться.

О п р о в е р г а т е л ь. Не буду отрицать, не буду!

Ф е л ь е т о н и с т (несколько ободрясь). И что в эпизоде с билетершей кинотеатра «Прогресс» Таней вы вели себя… не наилучшим образом.

О п р о в е р г а т е л ь (закидывает ногу на ногу). Признаю и этот эпизод.

Ф е л ь е т о н и с т (обрадованно). Ага! Значит, и то, что сотрудницы учреждения, где вы работаете, льют слезы, — тоже правда?

О п р о в е р г а т е л ь (меняет положение ног). Правда, льют. Так рыдают, что слышно в соседней конторе.

Ф е л ь е т о н и с т. Так чего же вы хотите?

О п р о в е р г а т е л ь (ковыряет в зубах). Опровержения.

Ф е л ь е т о н и с т. Но как вам удастся доказать, что фельетон неправильный?

О п р о в е р г а т е л ь (достает расческу, причесывается). А мне и не надо ничего доказывать. Это вам придется доказать, что ваш фельетон правильный.

Ф е л ь е т о н и с т (судорожно срывает галстук, расстегивает ворот). Значит, вы уже… того… написали?

О п р о в е р г а т е л ь (достает портфель). А вы как думали? И обосновал мотивы каждого своего поступка. Вот вы защищаете пожилую гражданку на стадионе. А знаете, что она меня укусить хотела? Ну, я и толкнул ее легонько. В порядке самообороны. Да и эта ваша Таня тоже хороша. Отрывает у меня билет и говорит своей напарнице, что, дескать, героиня фильма бездарна, как телефонная будка. Пришлось мне тут же популярно разъяснить этой Тане разницу между билетершей и кинокритиком с дипломом ВГИКа. А о наших учрежденческих девицах вообще не стоило говорить. Одна бросила мужа из уважаемой семьи, другая щеголяет в мини-юбке, а третья еще хуже!

Ф е л ь е т о н и с т (взволнованно). И куда же вы написали?

О п р о в е р г а т е л ь (открывает портфель). Вот это письмо — в редколлегию вашего журнала, это — в партийную организацию, затем заявление в нарсуд, районному прокурору, городскому прокурору, жалоба в прокуратуру республики…

Ф е л ь е т о н и с т (с мольбой). Остановитесь!

О п р о в е р г а т е л ь. Нет, теперь меня уже не остановишь. И не думайте, молодой человек, что все эти письма, заявления, жалобы я отправлю сразу. Нет, адресаты будут получать их постепенно. Пройдут месяцы, а может быть, и годы. Колхозники Кубани проложат в степи еще один оросительный канал. Вернется с промысла китобойная флотилия. Ваша жена принесет вам первенца, у него прорежутся зубки, и он научится бегать. А вы все будете ходить по инстанциям, писать объяснения и доказывать, доказывать… Вот так-то, молодой человек. А сейчас я пошел к вашему редактору. Чао!

Ф е л ь е т о н и с т (набирает телефон). Маша! Поздравляю тебя. У нас скоро будет ребенок. Ничего я не выдумал! Верный человек предсказал. У бэби прорежутся зубки, а я буду ходить по инстанциям и доказывать, доказывать… (В изнеможении падает со стула.)

Занавес. На просцениум выходит  т е т я  П а ш а.

Т е т я  П а ш а. Вот как было дело. А то, что мы показали вначале, — просто мечта. И неизвестно, сбудется ли она когда-нибудь…

МАГИЯ

В наше время, обозначенное тремя прописными буквами — НТР (сиречь: научно-техническая революция), мало кто верит в магию. Жизнь подбрасывает нам слишком много диковин, вполне объяснимых современной наукой и техникой, и у человека просто не хватает запоминающихся устройств, чтобы воспринимать еще и факты сверхъестественные. Тем не менее магические явления существуют, и есть люди, которые в них верят. К числу этих людей можно отнести и меня.

Мое сползание с материалистических позиций произошло, конечно, не сразу. В детстве я безотчетно верил в магическую силу многих действий и слов. Мне казалось, что если окропить живой водой распластанную на кухне рыбу, то куски срастутся и рыба немедленно заплещется в посудомойке. А если произнести слова «Сезам, откройся!», то немедленно распахнутся дверцы шкафа, где родительница хранила самое мое любимое клубничное варенье. С возрастом я понял, что нельзя указания магической науки понимать так прямолинейно. И вот уже в зрелом возрасте я встретился с Чеченкиным — профессором, доктором и даже, если хотите, академиком магии.

Вначале Чеченкин, конечно, не помышлял о столь высоких званиях, а служил рядовым сотрудником при зверинце. И вдруг, совершенно неожиданно, его назначили директором. Очевидно, решающую роль сыграла безупречная во всех отношениях чеченкинская анкета. Но все близко знавшие его диву давались: как можно было доверить этот пост человеку, совершенно невежественному в зоологии? И со страхом ждали, как при первом же серьезном затруднении или конфликте Чеченкин с треском провалится. Но ждали напрасно.

Происшествие вскоре случилось, и немалое: южноамериканская пума прогрызла стену соседней клетки, проникла туда и подралась с индийской пантерой: ЧП высшей категории! Но Чеченкин не растерялся. Он вызвал заместителя по научной части и спокойно сказал ему только одно слово:

— Разберитесь.

И заместитель разобрался. Он знал, что между представителями семейства кошачьих иногда вспыхивает острая вражда, очевидно, на почве соперничества в охоте. И хотя оба зверя давно уже ни за кем не охотились, если не считать случайно залетавших в клетки воробьев, по-видимому, пума возненавидела свою соседку и решила с ней расправиться. Драчливую гостью из Латинской Америки перевели в клетку подальше, и мир в отряде хищников был полностью восстановлен.

А сторожа зверинца, пораженные административной мудростью Чеченкина, восхищенно воскликнули:

— Голова!

Прошло какое-то время, и случилось не новое ЧП, а значительно хуже — поступило в зверинец сверхсрочное и сверхтрудное задание. Вышестоящая инстанция запрашивала Чеченкина, может ли зверинец явиться опорной базой для весьма выгодной государству торговли животными с заграницей. Требовалось представить конкретные предложения и обоснованные расчеты. Сотрудники зверинца, узнав о задании, говорили меж собой:

— Ну где ему, убогому, справиться с этакой головоломной задачкой! Каюк нашему Чеченкину!

И снова ошиблись. Чеченкин не запсиховал, не ударился в панику, а вызвал заместителя по административной части и, передав ему руководящую бумажку, спокойненько сказал:

— Разберитесь.

Заместитель оказался докой по части проектов и предложил создать за городом филиал, где специалисты зверинца могли бы наблюдать за животными перед их отправкой в иные страны. Проект наверху утвердили, и скоро под началом Чеченкина оказался еще и зооцентр, быстро завязавший прочные коммерческие связи со многими зарубежными фирмами. А о самом Чеченкине уже не сторожа зверинца, а кое-кто повыше говорили:

— Ухватистый мужик, какое дело раскочегарил! Надо подумать о нем.

Подумали и перебросили Чеченкина с диких животных на объединение «Конопля». А так как, по скудным понятиям нашего, героя, конопля мало чем отличается от чечевицы и проса, то на новом посту у него тоже возникло немало трудностей. Однако умные, расторопные помощники и магическая формула «Разберитесь» выручали Чеченкина и тут. Благодаря этому отрасль процветала на радость потребителям конопляного масла и крепчайших веревок из конопляной тресты, успешно соперничавших на мировом рынке со знаменитым манильским канатом.

Так и жил Чеченкин. Его часто перебрасывали: с конопли на молоко, с молока на сыроделие, с сыров на заготовку лекарственных растений. И всюду из особых затруднений и передряг он выходил с честью. С течением времени он пообтесался, завел себе окуляры в наимоднейшей стальной оправе, японский транзистор, дубленку. Научился говорить по-современному: «Наши кадры где-то недобирают в чуткости к людям», «Надо уметь адаптироваться в изменившихся условиях среды» и т. д. И, конечно, он никогда не расставался с магическим словом «разберитесь». Это была его палочка-выручалочка. Но однажды она не сработала, а, вернее, обернулась к Чеченкину другим концом.

Произошло это следующим образом. Кто-то доложил вышестоящему начальнику, что Чеченкин — дутая величина, что за внешним лоском он скрывает ужасающую пустоту и невежество. И вот тогда вышестоящий начальник написал на поступившей докладной записке короткую резолюцию: «Разберитесь».

Из этого происшествия следовали, по крайней мере, два вывода:

а) Чеченкин отнюдь не является монополистом в служебном мире по части произнесения магических словечек;

б) не иначе, как Чеченкина вскорости уколупнут.

Так и случилось. Те, кому следовало, разобрались и по «тихой» освободили Чеченкина от должности.

С тех пор я проникся еще большей верой в силу магического слова «разберитесь»! И как только услышу это словечко снова, так сразу вспоминаю Чеченкина, его славные деяния и жду, когда свершится очередное чудо или слетит с плеч чья-нибудь голова.

Нет, как ни говорите, а я остаюсь при своем мнении: хотя мы и живем в эпоху научно-технической революции, однако магия продолжает играть в нашей жизни свою определенную роль.

ИСКУССТВО ВЕЩАНИЯ

С некоторых пор я стал задумываться над тем, что занимаю слишком скромное положение в жизни. Конечно, народная мудрость правильно подсказывает, что каждый сверчок должен знать свой шесток. Но, разбредясь по своим шесткам, не совершаем ли мы трагической ошибки, губя, может быть, в самом зародыше заложенные в нас таланты?

Другое дело — голубой экран. К нему прикованы миллионы глаз. Под воздействием излучаемой ими тепловой энергии таланты распускаются, как цветы.

Смотрел на днях передачу со стройки. Ну, показали, как полагается, высоченные подъемные краны, не завершенные еще коробки будущих квартир, а потом перенесли действие внутрь. Дают крупным планом человека с микрофоном и рядом с ним — строителя-плотника. В руках плотник держит молоток, а во рту — несколько гвоздиков. Человек с микрофоном спрашивает:

— Скажите, товарищ, в руках у вас, кажется, молоток?

— Молоток, — отвечает.

— А во рту?

— Гвозди.

Внятно так отвечает, научился, видать, и посторонние предметы во рту держать, и с телекорреспондентом разговаривать. Как Демосфен.

— И эти гвозди вы, наверное, забивать будете? — продолжает докапываться корреспондент.

— Да, попробую, — отвечает плотник. — Когда гвозди есть, отчего же их не забить?

Интересная, содержательная идет между ними беседа. А когда она закончилась, диктор объявил: «Вел передачу такой-то».

А этого «такого-то» я узнал. Раньше во время передач он все кабель от камеры носил. А теперь стал ведущим. Вырос, значит.

В другой раз передавали беседу с моряком, вернувшимся из дальнего плавания. У микрофона была симпатичная девушка.

— Николай Иванович, — сказала она моряку, — поделитесь, пожалуйста, впечатлениями о вашем плавании. Телезрителям будет интересно послушать рассказ бывалого человека. Прежде всего скажите: вы стали моряком после того, как окончили мореходное училище?

— Да, окончил мореходку.

— Интересно. И стали плавать?

— Стал плавать.

— Интересно. А капитаном вы уже служите на флоте десять лет?

— Так точно, десять.

— Очень интересно! А теперь расскажите, как вы спасли японский рыболовный траулер. У него, кажется, вышло из строя рулевое управление?

— Да, вышло из строя.

— И его несло по волнам?

— Несло. По волнам.

— А вы подали ему буксир и отвели в порт?

— Отвели.

— Потрясающе! Вот она, дорогие телезрители, романтика морских дорог. Спасибо, Николай Иванович. Оказывается, вы не только отважный моряк, но и интересный собеседник.

Девушка тоже оказалась знакомой. Раньше, когда, например, выступал певец, она ставила перед ним микрофон. А теперь ее научили искусству ведущей.

Просмотрев несколько таких передач, я пришел к выводу, что искусство ведущего основано на двух принципах: а) надо говорить только о таких вещах, которые телезритель видит сам и в которых он прекрасно разбирается; б) беседуя с моряком (шахтером, животноводом, спортсменом и т. д.), надо не столько слушать его, сколько говорить самому. И тогда в передаче не будет никаких накладок.

Едва я сформулировал для себя эти принципы, как меня позвали на кухню обедать. Усевшись за стол, я спросил жену:

— Скажи мне, дорогая, ведь правда, что в левой руке ты держишь тарелку, а в правой половник?

— Угадал.

— А сейчас ты зачерпнешь в кастрюле супу и нальешь его в тарелку?

— Зачерпну и налью.

— И суп — он просто так и называется: суп?

— Он-то так и называется. А как вот тебя назвать?

Не поняла! А ведь я уже готовился стать ведущим и, как видите, начал делать первые успехи…

МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ

Немножко грустный рассказ

С тех пор как себя помню, я всегда искал место под солнцем. На нашей несколько переохлажденной планете мне мучительно хотелось занять такое положение, чтобы я всегда видел чудесное светило, а оно меня. И чтобы можно было всю жизнь нежиться в ослепительном блеске и благотворном пламени его лучей. Такая вот существовала мечта. Не боясь выспреннего тона, назову ее золотой нитью, сотканной из солнечной плазмы.

Что это? Рано пробудившиеся наклонности карьериста? Бесплодные грезы юного, но такого стародавнего Обломова? Или вполне осознанное кредо сибарита наших дней — длинноволосого хиппи? Может быть, может быть…

Но тогда давайте назовем циником и ловчилой лупоглазого лягушонка, который спозаранку карабкается на лист кувшинки, чтобы встретить солнечный восход на этой идеально ровной зеленой площадке. А стройному буку, гордо взметнувшему ввысь свою зеленую вершину, скажем:

— Ты карьерист, бук. Неприятно смотреть со стороны, как ты изо всех сил тянешься к солнцу. Хочешь растолкать соседей и всех их опередить?

Промолчит бук, ничего не ответит на такие несправедливые речи. Потому что не такая уж блестящая карьера — попасть в руки колесного мастера и потом всю жизнь бежать куда-то вслед за быстрой упряжкой, нести на себе тяжелую поклажу.

Между прочим, и лягушонок, если его даже рассматривать в лупу, совсем не волосатик, он голенький, как ладонь. А трудится так самозабвенно! И когда пожирает разных вредных для человека и животного мошек и мушек. И когда, натужась до предела, вплетает свой голос в общий лягушиный оркестр, стройности и мелодичности которого могут только позавидовать иные музыкальные ансамбли, призванные услаждать слух меломанов с транзисторами. А если лягушонок иногда и понежится на солнцепеке, то нельзя же считать это обломовщиной или хуже того — хиппизмом…

Вдумайтесь, друзья, хорошенько в эти и подобные им примеры. Не сомневаюсь: вы придете к выводу, что в моих поисках места под солнцем не было абсолютно ничего предосудительного!

Шли годы, я искал. Солнце было далеко-далеко и казалось недостижимым. Я выбирал пригорок, холмик, бугорок и карабкался на него, в надежде оказаться хотя бы на несколько метров поближе к заветной цели. Но случалось, оступался и катился вниз. А иногда меня подводило пресловутое чувство локтя. Вдруг что-то острое впивалось мне в бок, из-за боли я терял равновесие и летел кувырком на исходную позицию. Мои колени были постоянно в ссадинах, а в тех случаях, когда не удавалось заслонить лицо, на лбу возникали синяки и шишки.

И вот однажды, поднимаясь с земли и потирая ушибленное место, я услышал за спиной чей-то ангельский голосок:

— Бедненький, как мне вас жалко! Неужели вам никогда не приходила в голову такая простая мысль, что в одиночку ничего добиться нельзя?

Я живо обернулся и увидел девушку. Ничто так не будоражит душу, как чье-нибудь сочувствие и участие. Я был растроган, ее глаза заметно увлажнились. А ведь от жалости до любви — один шаг. Опять же, не страшась выспренности, сразу же сообщу, что два нежных робких ручейка слились в единый бурный говорливый поток. Впрочем, говорила главным образом она.

— Милый, я убеждена, что мужчины ужасно непрактичны, — рассуждала прелестная женушка, нежно врачуя мои застарелые ссадины и царапины. — Отныне, дурачок, слушайся меня, и тогда ты быстро получишь все, чего тебе хочется достигнуть в жизни.

Я сказал, что мне ничего особенного не нужно, только было бы крохотное местечко под солнцем. Она коротко ответила: будет!

А потом стало происходить что-то странное. Она критически расценивала каждый мой шаг.

Вот мы направляемся в «Распредсолнце».

— Милый, почему ты так спешишь? Ведь мы идем не на пожар, не правда ли?

Я стараюсь идти медленнее.

— Голубчик, ну что ты тянешься, будто неживой? Очнись! Если двигаться по-черепашьи, то мы как раз попадем к шапочному разбору.

Из-за пререканий опоздали. На «Распредсолнце» — огромный висячий замок. И записка: «Уехала на базу за лимитами».

Но вот, кажется, мне подвернулась удача: я нашел подходящее местечко и стою не шелохнувшись, словно врос в землю. Но тут же слышу ее голос:

— Глупышка, не стой как истукан, а оглянись назад — ты отбрасываешь совершенно косую тень. Хочешь, чтобы и вся жизнь у нас пошла наперекосяк?

Нет, я не хочу. И покидаю облюбованное местечко. В другой раз место оказалось идеальным, тень короткой и ровной. Но все равно ей оно не понравилось.

— Птенчик, умоляю, спрячься под дерево. Иначе тебе напечет головку, она у тебя и без того слабая.

Повинуюсь и сую свою голову в пыльную, нагретую солнцем листву.

С годами становится хуже и хуже. Стоит мне мало-мальски сносно устроиться, как она приказывает:

— Уступи место этому симпатичному юноше. Я уверена, что он отзывчив!

Я покорно уступаю место парню, хотя мне до сих пор неясно, каким образом она определила степень отзывчивости его сердца.

Мне все труднее и труднее подлаживаться под ее команды. А они сыплются как горох из худой торбы.

— Поворачивайся быстрее!

— Не юли.

— Держись левой стороны.

— Я сказала тебе: иди направо!

— Не сутулься.

— Чего ты стоишь, будто аршин проглотил?

— Лезь в гору!

— Сейчас же спускайся вниз!

Она четко руководит моим общением с людьми.

— Поклонись Петровым.

— Не замечай их!

— Поласковей с Ивановым, он очень влиятелен.

— Не смей лизаться с этим проходимцем!

— Позвони Сидорову.

— Забудь номер его телефона!

Не знаю, как себя чувствуют марионетки после очередного спектакля, устают ли они? Но я себя чувствовал прескверно, тем паче, что моя женушка устраивала представление за представлением, постоянно обновляя репертуар и сокращая время антрактов. И я забастовал.

— Больше не хочу, — заявил я однажды.

— Чего не хочешь?

— Места.

— Какого места?

— Под солнцем.

— Ну и дурак, — откровенно рассердилась жена. — А у меня как раз наметился прекрасный вариант для тебя.

— Хватит, — отрезал я, — никаких вариантов. Сыт по горло.

Но, конечно, тут мне пришлось покривить душой. Один вариант у меня остался. Вот какой.

Едва наступает ночь и моя супруга погружается в глубокий сон, чтобы рано утром с новыми силами обкатывать и обтесывать меня, я покидаю дом. На улице ни души, царят тишина и покой. В темном ночном небе ярко сияет луна.

Теперь никто мне не мешает, никто не тычет острым локтем в бок, никто не заставляет дергаться и уподобляться бездушной кукле в театре марионеток. Я свободен, устраиваюсь как хочу и блаженствую.

Наконец-то я нашел то, чего искал всю жизнь. Ведь луна тоже небесное светило и тоже чудо из чудес. Можете мне позавидовать: я имею место под луною.

Хотя иногда мне бывает грустно оттого, что она только светит, но не греет…

А ЧТО МНЕ ОТЛОМИТСЯ?

Зря говорят, что время тех самых, выражаясь по-ученому, катаклизмов давно прошло. Неверно! Откройте любую газету, почитайте последний столбец, напечатанный мелкими буквами. Там только о том и пишут. Где-то в горах после хорошенькой встряски образовалось озеро, да с такой целебной водичкой, что нырни в него пенсионер, а выберется на берег молодец молодцом, хоть садись в «Чайку» с розовыми ленточками и правь прямиком во дворец бракосочетаний. В другом месте кусок материка отломился и превратился в остров. А на острове, конечно, бананы, кокосовые орехи величиной с астраханский арбуз, и внутри бодрящий напиток. Вроде жигулевского пива. Бывает, что подземная лава выталкивает наружу чистое золото. Да не в виде песка, а кусковое, наподобие сахара, только не белого, а желтого цвета. Обыкновенное золотишко, из которого у нас куют зубные коронки, а у них буржуи на биржах с жиру бесятся.

Нет, и в наши дни отламываются лакомые кусочки. Только не теряйся, вовремя кошель подставляй. Лично я всегда об этом помню, всегда наготове.

Заходит ко мне как-то знакомый зававтобазой и просит помочь. Крыша над ним закачалась, вот-вот рухнет. Помоги, мол, а то мне уже первое блюдо под названием баланда по ночам стало сниться. И просыпаюсь по утрам с неприятным привкусом во рту. А у тебя, говорит, дружки есть в ревизионном управлении. Ну, есть, не скрываю, кому какое дело? Если у кого над головой крыша трещит, то мне под нее соваться совсем не обязательно. И что мне от той шаткой кровли отломиться может? А он намекает, сулит… Ну, помог я, шепнул кому следует что полагается. И отломился мне… автомобильчик. Уютный такой, красивенький, «мерседес» называется. Он у моего знакомого завбазой числился на балансе несколько лет, пока не пришло время списать его как утиль. А утилек подходящий оказался, крепенький, бегает будто молодой конь.

Однако коню не только корм, ему и конюшня требуется. Тут и подвернулся кстати землемер один. Кто не знает, тому скажу, что люди землемерного ремесла не только на селе, но и в городе есть. На казенном языке инспектор по отводу земель называется. А понадобилось инспектору дядю прописать. Полезного, видать, дядю. У меня же к паспортному ведомству ходы есть. Ну и договорились. Устроил я дядину прописку, а мне бросовый кусочек земли отломился, где я не только гаражик, но и хозсарайчик возвел. Близехонько: одна трамвайная остановка от дома.

Скачу я на своем коньке по городу, но встречают меня горожане без должного почтения. В чем дело, думаю? Надоумил меня один работяга с «Сигнала». Так заводик зовется, где тот работяга проводит трудовые будни с понедельника по пятницу включительно.

Ну я и говорю ему:

— Если, мол, предоставлю тебе желаемый дефицит, сумеешь ли необыкновенный сигнал к моему стальному коню приспособить?

— Какой только ваша душа пожелает, — отвечает.

Ударили по рукам, и вскорости умелец начал мудрить вокруг моего «мерседеса». И вот езжу теперь и радуюсь. Нажму где-нибудь на перекрестке сигнал, и всех в великое смущение привожу. Гаишники, те честь отдают, светофорят изо всех сил, а прохожие никак в толк не возьмут: кто едет? То ли западногерманский фирмач, то ли дипломатический представитель арабского эмирата… Короче, даже те, кто к ОРУДу никакого отношения не имеют, шапки снимают и стоят рот разинув…

Почет, он, конечно, хорош, а выгода лучше. Потому-то я за почетом особенно и не гонюсь. А вот явится проситель-посетитель за нужной ему позарез справкой, так я устремлю взгляд поверх его головы и кумекаю: а что мне может отломиться? И если не почувствую ничего такого, то спокойно говорю:

— Зайдите-ка через недельку. Справки мы в конце месяца выдаем.

Не так давно несчастье стряслось: поселок строителей затопило. Разлилась речонка наша, хлынула в низину и захлестнула дома под вторые этажи. Бедствие.

Звонят мне после потопа из горкома профсоюза, субботник, говорят, в поселке организуется, прими, дескать, участие.

Принять участие, конечно, можно, а каков будет результат? Верблюд, когда возят зерно, тоже принимает участие, а ест одни колючки. Кому же хочется быть верблюдом? Возможно, вам? А у меня лично такого желания нет.

Однако принял я участие: десяток бульдозеров с одной нашей стройки в аварийный поселок перебросил. Авось, думаю, мне что-нибудь от тех строителей отломится. И отломилось… После субботника благодарный постройком прислал бригаду отделочниц. Такие замечательные девушки оказались! За три дня они мои хоромы гак отлакировали, теперь в них хоть художественный музей открывай.

Вот что значит умело воспользоваться подходящей ситуацией.

У меня для таких вот случаев, когда надобность какая появится, даже книжечка специальная заведена, вроде телефонной. Хитрая книжечка, в ней не всякий обэхээсник разберется. Под литерой «А», например, идут у меня абажуры, авиация, антиквариат, на «Б» — базы, бакалея, извините, бабы, под буквой «В» значатся вагоны, вазы, валюта. И так далее. А уж потом вписаны фамилии и телефоны.

Вот открываю я сейчас книжечку на букву, скажем, «М» и смотрю. Тут магнитофоны, магазины, ма… Подождите, фамилия здесь попалась очень знакомая. Кирпичникова М. Е. Так ведь я и сам Кирпичников. А М. Е. это кто? Мать честная, да это же моя мать — Матрена Егоровна! Как же она сюда затесалась? Жива, значит, старушенция, только вот не заглядывал я к ней тыщу лет. Да и какая корысть заглядывать? Пенсия 42 рэ, спитой чай, сушки по 36 коп. за кулечек, и разговоры про модные лекарства против радикулита. Нет уж, увольте, тыщу лет не звонил и сейчас не буду. Перебьется как-нибудь, поди привыкла без моих звонков. А вот в магазинчик один брякнуть надобно. Балычка что-то захотелось. Директору того магазинчика я как-то сынка из беды выручить помог. Пусть и он постарается.

Да… Так вот и живу я на свете: людям стараюсь помогать и про свой интерес не забываю. Только вот сейчас, признаться, чувствую себя как-то не так. Стою перед вами, рассказываю обо всем без утайки и в догадках теряюсь… А что мне за это отломится?

АЛЛЕРГИЯ

Если я вам скажу, что у нас на сборке народ подобрался исключительно разный, то никакого открытия не сделаю. Недаром наш оратор по вопросам промышленного дизайна Коля Шутиков любит повторять, что в мире нет двух абсолютно одинаковых утюгов. Ну, а о людях нечего и говорить: что ни человек, то свои, индивидуальные отклонения от технических нормативов. И все-таки даже на фоне этих отклонений Мотька Улыбов — настоящий уникум. Впрочем, судите сами.

С Улыбовым беседует профорг.

— Понимаете, Матвей Николаевич, — говорит он, — цех переживает самый ответственный момент в своей жизни: начало последнего, решающего квартала. И сегодня, крепко взявшись за руки, мы должны во весь голос заявить о нашей решимости, готовности, стопроцентной непоколебимости преодолеть все барьеры, все трудности в борьбе как за количество, так и, в особенности, за качество выпускаемой продукции. Надеюсь, в этом дружном, согласном хоре прозвучит и ваш звонкий голос. Вы согласны со мной?

— Угу.

За Улыбова берется цеховая учетчица Надя, она же сектор профобразования и социологических проблем.

— Уважаемый Матвей Николаевич, поймите, что мы хотим от вас немногого: будьте коммуникабельны. В нынешний напряженный и, в известной мере, жесткий век жить в коллективе и быть вне его — нельзя. Почему мы не видим вас за нашим «круглым столом», не слышим на наших оживленных обсуждениях путей и методов борьбы с браком? Неужели вы так и будете все время стоять в стороне, неужели вас устраивает позиция эгоиста-одиночки?

— Не.

И вот так каждый раз. Усекли, что за тип? Слова из него пассатижами не вытянешь. И это в то время, когда современная жизнь требует от человека, чтобы он не стоял истуканом у станка, сборочного стола или у штурвала тепловоза, а и умел выступить по телевидению, дать интервью корреспонденту, принять участие в каком-нибудь творческом симпозиуме или толкнуть зажигательную речугу на митинге. И надо признать, что большинство наших ребят просто молодцы: любого заводского Цицерона за пояс заткнут! Этим наша бригада и славится. Только вот Улыбов всю картину портил.

Жена его не раз к нам забегала, чтобы за мужа словечко замолвить.

— Вы, говорит, не обижайтесь на моего Мотю. Аллергия у него.

— Это еще что за болезнь? — спрашиваем ее.

— А такая зловредная хвороба, что он ни слушать, ни произносить речей никак не может. Хоть убей его!

Убивать мы его, конечно, не стали, но меры решили принять. После одного, особенного случая. Приехали к нам телевизионщики записывать передачу «Главное в нашей работе — качество». И молоденькой режиссерше наш Улыбов почему-то приглянулся. Вцепилась она в него и ну тормошить:

— Улыбнитесь, товарищ, и скажите несколько слов. Прошу вас, держитесь повеселее!

Представляете, что она от Улыбова потребовала? Ну и вышел, конечно, полный конфуз. Смотали телевизионщики свои кабели и сами смотались. В соседний цех, какого-то весельчака Угрюмова снимать.

Договорились мы после этого избавиться от Улыбова, чтобы картины не портил и палки в колеса бригаде не ставил. Стали обдумывать, как к нему подступиться. И тогда Коля Шутиков предложил:

— Давайте попросим Надю, пусть возьмет улыбовскую продукцию на особый учет. И как только обнаружит брак, сразу заострит вопрос на цехкоме, а мы все поддержим.

Только ничего у нас не вышло. И, можно сказать, из-за малости, из-за пустяка. Не смогла Надя, как ни старалась, обнаружить никакого дефекта ни в утюгах, ни в электроплитках, ни в нагревательных печках, которые проходили через руки Улыбова. Оказывается, у него была причуда — делать каждую вещь на совесть, чтобы ни сучка, ни задоринки. Короче говоря, сорвалось дело.

Ну вот и торчит по-прежнему этот тип Улыбов как бельмо в глазу нашей прославленной бригады. Что с ним делать?

А если у него действительно эта самая… аллергия? Надо посоветоваться с врачами. Не может быть, чтобы не существовало против нее какого-нибудь лекарства… Ведь теперь даже рыб научили разговаривать!

ТЕЛЕФОННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Человек обзаводится знакомыми случайно, но от этого само знакомство порой не остается просто случаем, а перерастает в нечто большее. О таком знакомом я и хочу рассказать.

Где мы встретились? В больнице… Да, жизнь, к сожалению, до жестокости закономерна. Все в ней происходит последовательно: сначала идут школьные знакомые, потом знакомые по институту, конторе, фабрике, появляются турпоходные, курортные… А потом приходят больничные. Словом, наши койки стояли рядом. Так вот, мы лежали (кстати, заметили ли вы, что чем дольше живешь, тем больше лежишь?!) в одной палате. И он врезался в мою память так, как до того не врезался ни один однопалатник.

Не подумайте, что мой знакомый обладал одной из известных больничных особенностей. Не храпел по ночам. Не изводил бесконечными рассказами о своих действительных и мнимых недомоганиях. Не клянчил лишних лекарств и процедур. И все-таки врезался в память. Почему?

Он говорил по телефону.

Наша палата находилась рядом с застекленной будкой, стены которой были исчерчены множеством цифр и формул. В будке был маленький телефончик, который в 23 часа ночи отключался, а в 6 утра включался. Семичасовой отрезок времени давался для отдыха и остывания как телефончика, так и тех, кто им пользовался. Гуманная мера!

Однако моему соседу, Роберту Львовичу, и этот тайм-аут был недостаточен, чтобы остыть полностью. Случалось, что он ночью громко спрашивал:

— Алло, алло! Слышите?

Я, конечно, слышал. И, проснувшись, переворачивался на другой бок, а Роберт Львович затихал.

Так было ночью. А днем все повторялось:

— Алло, алло! Как меня слышите?

Ответ, очевидно, был утвердительным. Роберт Львович воодушевлялся:

— Ну и прекрасно. Кто говорит? Роберт Львович. Помните, прошлой осенью мы встречались в доме Петрашевских?

Видимо, прошлая осень с фамилией Петрашевского в памяти собеседника не стыкуется.

— Как же, там еще подавали паштет из консервированной горбуши, а вы приняли его за гусиный. И уверяли, что точно такой кушали то ли в Страсбурге, то ли в Конотопе…

По части закусок память собеседника действует более отчетливо. Значит, не теряя темпа, надо переходить к главному.

— На вечере был еще кавказец, то ли Тараселия, то ли Бабаян. Ага, точно — Агабеков. Так вот, не могли бы вы попросить для одного хорошего человека гобеленчик. Да, у Агабекова. В их фирме этих гобеленов навалом…

Пауза, во время которой Роберт Львович выглядывает из кабины и, убедившись, что по причине раннего времени никто из больных на телефон не претендует, снова крутит диск.

— Алло, Сашуня! Слышишь Робертика? Ну, как у тебя с реквизитом для Зинаиды Петровны?

Очевидно, с реквизитом глухо, Роберт Львович волнуется:

— Как же ты можешь, Сашуня, столько тянуть? Я уже гобелен для ее шефа толкнул, а ты не можешь девушке какой-то жалкий кожушок достать и мокасины. Не режь меня, Сашуня, не режь. Ну, так-то лучше. Привет!

Роберт Львович бодро набрал новый номер:

— Зиночка, приветствует вас пламенный поклонник и вечный раб. Да, Роберт Львович. Конечно, интересуюсь. Конечно, Кисловодском. Ах, вы еще не говорили? А я со своей стороны уже отстрелялся, можете доложить шефу. И вы не забыты. Что? Одежка? Нет вопроса. Обувка? Тоже заметано… А я жажду, Зиночка. Жажду погрузиться в нарзан, прогуляться по терренкуру и послать вам открыточку с видом Храма воздуха. Целую ручки.

Тут необходимо одно пояснение. Дело в том, что Роберт Львович вознамерился сразу же после больницы отправиться в санаторий. Приближался конец года, а за Робертом Львовичем числился неиспользованный трудовой отпуск.

Но отпуск отпуску рознь. Он может быть пустым и бессодержательным, после которого остается в памяти только изжога от поджаренных на плохом маргарине санаторных котлет, и таким насыщенным, что дает запас впечатлений на целый год. Ясно, Роберт Львович презирал первую разновидность отпуска и жаждал второго, насыщенного. Потому-то и собирался в Кисловодск. И не в какую-нибудь возникшую еще в нэповские времена «Кузницу здоровья». Он стремился попасть в самый лучший санаторий, где собирается весь бомонд, где спальни как княжеские покой, столовая словно монастырская трапезная, а в каждой официантке такая же бездна очарования, как и в молоденькой монахине-послушнице. Вот о какой здравнице мечтал Роберт Львович. Но пока дело у него двигалось туго: где-то заедало, в каком-то звене длинной цепочки не контачило.

Роберт Львович крупными шагами ходил по палате и возмущался:

— Они мне предлагают Судак, понимаете?! Какой кошмар! Будто я пахарь голубой нивы, как говорят по телевизору, или страдающий ревматизмом отставной боцман с рыболовного траулера. Заткнуть меня в такую глухомань, куда ни один крымский баклан не залетает. Скажите, похож я на боцмана?

Мне приходилось сознаваться, что совсем не похож.

— Или того поганее, — продолжал мой сосед. — Говорят мне: «Поезжайте на Арал». — «А что там хорошего?» — спрашиваю. «Как же, говорят, разве вы не видели фильм «Белое солнце пустыни»? Ласковые бризы, жгучие небесные лучи, песчаные дюны». А зачем мне, спрашивается, дюны и барханы? Не верблюд же я, в конце концов!

Все больше распаляясь, Роберт Львович метал громы и молнии против бездушных чинуш, которые ставят палки в колеса, не хотят, чтобы он отдохнул, где ему правится. А конкретно: в кисловодских то ли «Синих камнях», то ли «Красных скалах». Ведь именно сюда съезжаются крупные работники, светила науки и искусства, от которых можно узнать последние сногсшибательные новости, услышать тонкие анекдоты, где можно обзавестись интересными знакомствами, какие будут вызывать у сослуживцев чувство острой неутолимой зависти. Если нужно, в запальчивости говорил мне Роберт Львович, то он обзвонит всю Москву, а своего добьется.

Лишь приглашение к обеду прервало этот страстный монолог. Мы шли хлебать наш протертый суп. Постепенно гневные черты на лице моего соседа разгладились, и появилось почти блаженное выражение. Приближался послеобеденный, то есть звездный, час Роберта Львовича. В то время, когда, отведав морковных котлет, все больные отдыхали, он блаженствовал: долгие шестьдесят минут никто не мельтешил у него перед глазами, никто не мешал. Можно было поговорить основательно, не спеша.

А тем для разговоров, помимо основной — путевочной, у него множество. Самых разных. И угадать их не составляло труда, лишь только до меня доносилось начало разговора.

— Алло, Рубен! В вашей конторе еще мечут икру?

Сомнений нет: кому-то нужно срочно достать несколько баночек кавьяра.

— Валентин! Тебя случайно не задрали хищные рыси и не выцарапали глаза чернобурки? Тогда порядок…

Требуется укоротить (удлинить) дубленку, а может быть, поставить на пальто новый воротник. И Валентин способен это устроить.

Возможно, кое-кто из читателей примет Роберта Львовича за элементарного доставалу. Ошибка! Хотя доставание, проталкивание в телефонной деятельности моего знакомого и занимало солидное место, но им одним не ограничивалось. Роберт Львович по телефону советовался и, в свою очередь, давал консультации по житейским вопросам, информировал и информировался сам, улаживал возникавшие неурядицы и конфликты, а зачастую даже вел дискуссии по широкому кругу морально-этических проблем.

Как-то так случилось, что, несмотря на почти трехнедельное совместное проживание, я так и не узнал, чем занимается мой сосед по палате, где служит. Сам он мне не сказал, а спрашивать было неудобно. Впрочем, этого и не требовалось, я совершенно самостоятельно определил, что он из себя представляет. Роберт Львович, выражаясь языком аборигенов Севера, был телефонным человеком. Потому что, в отличие от всех нас, простых смертных, относящихся к телефоноговорению лишь как к удобной форме общения, телефон для него был идолом, божеством, единственным средством самовыражения и самоутверждения на нашей бренной земле. Перефразируя известное изречение, Роберт Львович мог бы сказать о себе:

— Я говорю по телефону, значит, я существую.

Поистине он олицетворял собой удивительный симбиоз человека и телефона. Казалось, что маленький трезвонящий пластмассовый ящичек — прямое продолжение организма Роберта Львовича. Случалось, что наш больничный телефон, не выдержав чудовищной нагрузки, выходил из строя, тогда резко ухудшалось состояние моего соседа. Он лежал в постели не вставая, бледный, осунувшийся, и дежурная сестра в такие дни долго хлопотала вокруг него с грелками и горчичниками. Телефон включался — и больной оживал.

— Привет, душка! Сверкают ли по-прежнему твои карие глазенки? И не унес ли тебя какой-нибудь покупатель в рулоне обоев? А?

Нужно добыть для какого-то опять же нужного человека сверхмодные и супердолговечные обои. А о глазенках сказано просто для лирики…

Рано утром Роберт Львович, еще держа под мышкой градусник, выписывал на чистый лист своей записной книжки фамилии тех, с кем намеревался сегодня разговаривать по телефону, и ставил возле каждой черточку: —. И если результат разговора был положительным, перечеркивал ее. Получался крестик, знак плюса: +. А вечером подсчитывал количество плюсов и минусов. Если плюсы преобладали, то он радовался, как прилежный ученик полученным пятеркам. Ну, а когда набиралось многовато минусов, то у него немедленно подскакивало давление.

Персонал нашего отделения привык ко всему этому. Если процедурная сестра не обнаруживала Роберта Львовича в палате, то, не задавая никаких вопросов, молча шла в телефонную будку и делала ему укол там. А лечащий врач во время обхода обычно говорила:

— Няня, сходите в будку, оторвите Роберта Львовича от телефона. Я хочу его посмотреть, измерить давление.

Так продолжалось три недели. Я выписался из больницы и оставил Роберта Львовича почти совсем выздоровевшего, веселого. Путевку в санаторий, где бомонд, интересные разговоры и встречи, он все-таки «выбил» и еще больше уверовал во всесилие маленького желтенького аппарата, стоявшего в застекленной будке рядом с нашей палатой. При расставании мы обменялись, как водится, телефонами и адресами.

Но позвонить ему я сумел только через пять-шесть месяцев. Ответила мне женщина, и по голосу я узнал супругу моего палатного соседа.

— Роберт Львович скончался, — грустно сообщила она.

Позднее я выяснил подробности. Оказалось, что Роберт Львович очень хорошо провел отпуск, был все время оживлен и очень деятелен. Но тут произошло что-то страшное: его домашний телефон  о т р е з а л и. Конечно, по ошибке, спутав Роберта Львовича с каким-то злостным неплательщиком. Пока Роберт Львович бегал по разным конторам, добивался восстановления истины и справедливости, ему стало худо. Он слег и уже не смог оправиться от постигшего рокового удара судьбы. Так из-за нелепой случайности, из-за чьей-то злой небрежности оборвалась жизнь телефонного человека.

Я побывал на его могиле. Скромное надгробие хранит даты жизни. Кроме того, по желанию Роберта Львовича, высказанному перед самой смертью, на мраморной плите выбит и номер его домашнего телефона: 122-150-61.

Но теперь вряд ли кто ему позвонит…

ГОЛОВА ДРАКОНА

Мы расположились с внуком в лодке и ловили рыбу. Собственно, ловил я, а внук только помогал: сидя на веслах, он легонько подгребал, чтобы ветер не очень сильно сносил наше утлое суденышко. Я держал в руках удочку и изредка ее подергивал. Эту снасть сделал для нас Леонтий — буфетчик маленького бара, устроенного недалеко от нашего пляжа. В Одессе и Николаеве такое орудие лова называют самодуром, а внук окрестил его глупышом.

— Ну что, дед, зацепил кого-нибудь? — спрашивал внук.

Я молча выбирал снасть. Тяжелые капли падали с пустых крючков на рябую поверхность моря.

— Даже крохотуля не попалась, — со вздохом говорил я.

— Ни одного малыша для нашего глупыша, — подхватывал внук.

Он любил выражаться стихами.

Наконец что-то клюнуло. Я быстро выбрал снасть, и в лодке оказалась крохотная рыбка с большой головой и выпученными глазами. Я ощутил на себе ее злой и даже, как мне показалось, свирепый взгляд. Дракон! Леонтий предупреждал нас, что эту рыбку ни в коем случае нельзя брать руками: можно получить сильнейший ожог. Захваченной с берега палкой я убиваю ядовитую рыбешку и швыряю за борт. Тут же чайка отвечает на призыв внука делом: она подхватывает дракона, нисколько не боясь его яда.

Мы ловили часа два и поймали три ставриды и еще двух драконов. Внук запросился на берег. Мы поменялись местами: я сел на весла, а внук, устроившись на корме, стал сматывать удочку. По его виду можно было определить, что он о чем-то думает.

— Дед, — спустя некоторое время спросил он, — скажи мне, сколько у драконов голов?

— Одна, — ответил я. — Ты же сам видел.

— Видеть-то я видел, — в некоторой растерянности продолжал внук, — но почему-то все говорят, что у дракона много голов. То он восьми, то двенадцатиглавый…

— Кто тебе сказал?

— Одна тетя по телевизору. И потом, я сам в книжке читал и рисунок видел.

— Так ведь это сказка…

— Значит, неправда?

— Значит, выдумка, небылица.

Внук почему-то очень обрадовался.

— В море скачет кобылица — вот так небылица! — запел он.

Мы пристали к берегу и пошли к Леонтию отчитываться о результатах рыбалки. Я решил, что внук уже забыл наш разговор о головах дракона и небылицах, но ошибся.

В баре я взял внуку бутылочку яблочного сока, а для себя рюмку коньяку. Мы поболтали с Леонтием, и я подал ему знак насчет второй рюмки. Заметив это, внук зашептал мне на ухо, что раз бабушка, дескать, иногда разрешает тебе выпивать перед обедом одну рюмку, то от второй надо отказаться. Я, в свою очередь, тоже шепотом сказал, что очень продрог на лодке и убежден, что только вторая рюмка меня согреет.

А внук громко спросил:

— Дядя Леонтий, а вы не знаете, сколько голов бывает у дракона?

Значит, он раскусил меня и правильно расценил слова по поводу «согревания» как уловку. Я огорченно вздохнул, расплатился с Леонтием, и мы поплелись в дом отдыха — отчитываться перед бабушкой.

С тех пор это и пошло…

Утром бабушка по привычке жалуется на бессонницу, которая якобы преследовала ее всю ночь.

— Ты представляешь, — говорила она мне, — я буквально не сомкнула глаз…

А внук, кровать которого стоит рядом с бабушкиной и потому от ее безмятежного и громкого всхрапывания он просыпается за ночь несколько раз, спрашивает меня:

— Дед, скажи, пожалуйста, сколько у дракона голов?

— Одна, а если будут говорить, что больше, — это небылица!

Бабушка смущенно умолкает.

В другой раз жалуюсь я. На отсутствие аппетита. Заявляю, что даже крохотный кусочек сегодня не полезет мне в горло. Но когда за обедом я уничтожаю первое, второе и третье блюдо до последней крошки, внук спрашивает у бабушки:

— Скажи, бабушка, сколько у дракона голов?

Формула оказалась очень удобной. Когда мы говорили внуку, что сегодня не поедем в детский городок кататься на каруселях, так как все автобусы ушли в ремонт; когда мы уверяли его, что если он съест вторую порцию мороженого, то непременно заболеет, и когда, укладывая его спать в девять, говорили, что часы уже показывают десять, — тогда он не уличал нас в грубой лжи. А просто мягко спрашивал:

— Скажите мне, дед и баба, не помните ли, сколько голов у дракона?

Уверяю, такая форма оценки поступающей информации гарантирует вам полную безопасность. Вы всегда можете совершенно свободно высказать свое мнение по тому или иному поводу и в то же время не прослыть резким человеком.

Театральному рецензенту, например, не обязательно, как раньше, после премьеры в открытую писать о неудаче театра. Достаточно будет, если он где-то ловко ввернет фразу о том, что усилия режиссера и исполнителей преодолеть возникшие при постановке нового спектакля творческие трудности напомнили ему попытку отрубить голову мифическому дракону мечом, сделанным из папье-маше… Лаконичной ссылкой на упомянутую голову удобно пользоваться ревизорам и контролерам, проверяющим иные отчеты о поголовном охвате населения музыкальной пропагандой и кинофикации сельских населенных пунктов. А телевидение? Вместо того чтобы печатать пространные статьи о некоторых телевизионных спектаклях и фильмах, не проще ли сразу после их показа давать в качестве заставки рисованную рыбу с большой головой и выпученными глазами?

Стоп. Не слишком ли далеко увлекла меня фантазия? Ведь может случиться, что в числе пострадавших от остроумной выдумки моего малолетнего внука окажусь я сам. Ведь и вы, читатель, можете воспользоваться предложенным методом!

И если какой-нибудь знакомый скажет, что он прочел в сборнике веселый и забавный рассказ Семенова, то вы, будучи несогласны с такой лестной оценкой, просто можете спросить у вашего знакомого:

— А сколько голов у дракона?

КАК Я ПРЕДОТВРАТИЛ УГОН САМОЛЕТА

Как это ни огорчительно сознавать, но в наши дни захват и угон летательных аппаратов приобрел массовый характер. Тем более нуждается в широком распространении искусство предотвращения этих нежелательных эксцессов на воздушном транспорте. Иными словами: чем больше набивают руку угонщики, тем увереннее, надежнее должны действовать те, кто крепко перехватывает эту руку в запястье. Именно соображения такого рода побудили меня взяться за перо и рассказать о случае, который во многих отношениях может стать поучительным.

Итак, случай этот произошел в Забайкалье. В том самом, которое знакомо нам из старинной песни:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Из тех мест, где действительно роют и моют золото, я приехал на автомобиле в Шилку, а уж отсюда мне предстояло отправиться на самолете в Читу. Такая выпала на мою журналистскую душу командировка.

С юных лет памятуя о том, что «Шилка и Нерчинск не страшны теперь», я ранним утром шагал по шилкинским улицам, разыскивая агентство Аэрофлота. Шагал и тихо мурлыкал:

Динь-бом, динь-бом —

Слышен звон кандальный…

Неправда! Никакого звона, а тем более кандального, не было слышно. Уличный транспорт в столь ранний час еще не появился, а редкие прохожие двигались осторожненько, стараясь не нарушать тишины.

Я искал представительное здание с большими зеркальными витринами и роскошным парадным, а нашел более чем скромный на вид домик с боковым входом, где красовались сразу две вывески — «Прием пера боровой дичи» и «Агентство». Тут я сразу вспомнил строгий наказ супруги не иметь в командировке дела ни с пером, ни тем паче с пухом и уверенно открыл дверь агентства.

В небольшой комнатке, до отказа заполненной сизым дымом, сидели двое мужчин в летной форме и курили. Когда я вошел, они почему-то встали и представились.

— Заведующий агентством, — сказал один.

— Начальник аэропорта, — добавил другой.

И хором предложили мне:

— Садитесь.

Решив, что подобный церемониал является новой формой аэрофлотовского сервиса, я робко присел на порядочно разболтанный табурет. А аэрофлотовские чины были в чем-то не согласны меж собой:

— Нет, ты мне лучше о шотландском виски не говори. Самогонка!

— А ты не тумань мою голову джином!

Тут оба спорщика опять обратили внимание на меня.

— Вы, конечно, хотите куда-нибудь полететь? — спросил начальник аэропорта.

Я молча кивнул.

— Да, сюда редко кто обращается с другими нуждами, — философски заметил заведующий агентством.

— Так вот, по интересующему вас вопросу, — продолжал начальник, — обратитесь, пожалуйста, к Танечке. И передайте ей, что я тоже скоро буду в аэропорту.

Если люди с самого раннего утра начинают спор о преимуществах одних крепких напитков перед другими, то это уже само по себе является плохим предзнаменованием. А тут еще навязчивые каторжные мотивы:

Динь-бом, динь-бом…

Надо ли говорить, что в аэропорт я приехал в самом дурном расположении духа. Здесь не было ни души, если не считать девушки, очевидно Танечки, которая, сидя у огромной рации и именуя себя Ромашкой, тщетно пыталась вступить в связь с цветком мужского рода, неким Жасмином.

— «Жасмин», «Жасмин»! — кричала она в микрофон. — Я «Ромашка», я «Ромашка» — перехожу на прием!

Прохиндей Жасмин, конечно, не отзывался. Воспользовавшись возникшей паузой, я обратился к Танечке со своей нуждой. А Танечка-Ромашка, сняв наушники, довольно толково мне разъяснила, что она, в отличие от других девиц Аэрофлота, авиационных билетов вообще не продает, а продает только конкретные билеты на конкретный самолет. И поскольку он еще не вылетел из Читы, то она ничем помочь не может. Надо ждать. Надев наушники, она вновь принялась взывать к далекой очерствевшей душе:

— «Жасмин», вызываю тебя. «Жасмин»! Перехожу на прием! Я «Ромашка», «Ромашка»!

А он, возможно, увлеченный какой-нибудь экзотической гортензией, по-прежнему не спешил откликаться на призыв простенькой полевой ромашки. Я покинул аэрофлотовский домик и стал прохаживаться вокруг него.

И тут на горизонте появилась движущаяся точка. Я решил, что это начальник аэропорта. Одержал верх в ожесточенном споре и теперь спешит к месту службы. Но почему пешком? Точка приближалась, и вскоре выяснилось, что я ошибся в своем предположении: шагающий по летному полю человек ничем не напоминал аэрофлотовского начальника. Скорее всего, это был пассажир. Но какой-то уж очень странный.

Начнем хотя бы с того, что при нем не было никаких вещей. Он не принес ни чемодана, ни саквояжа, не захватил с собой рюкзака, какой-нибудь сумки, авоськи, наконец. Я не за то, чтобы нагружать пассажира как вьючное животное, но и совсем без вещей ему тоже нельзя. А куда положить смену чистого белья, запасные носки, банку домашнего варенья, куда сунуть полотенце, мыльницу, зубную пасту и щетку? Нет, без определенной емкости или тары пассажиру не обойтись. А этот был гол как сокол. Интересно, как он будет выглядеть у стойки с табличкой: «Регистрация билетов и багажа»?

Он непохож был на обыкновенного пассажира и по другой причине. Приходилось ли вам когда-нибудь заглядывать в глаза человека, отважившегося воспользоваться услугами Аэрофлота? Тогда вы не могли не заметить их особенного блеска, какого-то тревожного мельтешения и жгучего немого вопроса: когда? А у этого взгляд был совсем другой: спокойный, уверенный, даже чуть-чуть нагловатый. Вот этот человек подошел и, даже не заглянув вовнутрь, безмятежно оперся плечом об угол аэрофлотовского домика. Как будто не его дело мотаться по залу ожидания, задавать бесконечные вопросы, интересоваться вылетами, прилетами и прочим. Похоже было, что этот заранее  в с е  знал.

И глаза у него были особенные: серые со свинцовым отливом и навыкате. Такими глазами бытописатели прошлого любили наделять сибирских исправников. А поскольку исправников сейчас нет, то было очень трудно определить, кому же могли принадлежать эти глаза в наши дни. В самом деле: что это был за человек, чем он занимался? Рыл в горах золото, валил наземь даурскую лиственницу или дробил строительный камень в карьерах? Его крепкая фигура говорила за то, что любое из этих занятий ему по плечу. А может, туманными ночами выходил один он на дорогу и  ш а л и л  кистенем?

Я пригляделся к его синтетической куртке — не оттягивается ли она где-нибудь вниз под тяжестью тайного оружия? И точно: правый карман оттопыривался и отвисал.

В этот момент полевая «Ромашка» высунулась из двери домика и внезапно потеплевшим голосом (наверное, ей все-таки удалось вступить в контакт с «Жасмином») спросила:

— Куда тут пассажир запропастился, почему не беспокоится о билете?

Я последовал за ней и купил билет. А вскоре в небе над аэродромом застрекотал самолет. Судя по порхающему стрекозиному полету, это был либо знаменитый «кукурузник», либо его ближайший родственник. Пробежав по травяному полю, самолетик остановился рядом с нами, будто уткнулся в домик, и из него вышли люди: пилот, штурман, две женщины и бледнолицый паренек лет двадцати. Его бил озноб — не то продрог в полете, не то с непривычки натерпелся страху.

Странный тот тип, появление которого на аэродроме я так подробно описал, внимательно пригляделся к бледнолицему юному пассажиру и сказал ему:

— А ну-ка, парень, пойдем со мной.

И они скрылись за углом. До меня доносились их глухие голоса, однако слов разобрать было нельзя. Сообщника вербует, подумал я о лупоглазом. И тут мною по-настоящему овладела тревога. Надо было что-то предпринимать! Но что предпримешь, если один работник Аэрофлота, как видно, окончательно погряз в дискуссии о горьких напитках, а у другой на уме одни благоухающие жасмины и гордые нарциссы? В такой обстановке приходилось рассчитывать лишь на свои собственные силы.

Между тем на поле появились пилот и штурман и пригласили всех в самолет. Мы поднялись по шаткой стремянке и устроились на железных скамьях, установленных по обоим бортам. Странный пассажир уселся на краешке скамьи, у самой двери, а бледнолицый юноша напротив. Кстати, озноб у него прошел и лицо даже порозовело. С чего бы это?

Прежде чем взять курс на Читу, наш самолет должен был сделать еще одну посадку. И мне предстояло решить, когда злоумышленник приступит к активным действиям: на этом коротком отрезке пути или во время основного, длительного полета? А он-то наверняка  з н а л  это. Сидел со скучающим видом и беспечно поглядывал на землю через иллюминатор. Между прочим, его правый карман больше не оттопыривался: успел злодей куда-то перепрятать оружие насилия.

Тем временем самолет легко, по-стрекозиному опустился на такой же травяной аэродром и столь же легко вспорхнул. И только в воздухе я впервые до конца осознал весь ужас положения: пассажиры, в том числе и окончательно порозовевший юноша, сошли, а мы остались вдвоем. Если не считать укрывшихся в пилотской кабине летчика и штурмана.

Псевдозолотоискатель, мнимый лесоруб и лжекаменотес теперь расположился на скамье вольготно и по временам бросал на меня насмешливо-изучающий взгляд исправничьих оловянных глаз. Оценивает мою способность к сопротивлению, решил я. Но могу ли я действительно оказать его? Судорожно роясь в памяти, я желал восстановить какой-нибудь яркий эпизод своей жизни, хотя бы в далекой молодости. Где я, собрав в комок все физические и духовные силы, отбивал нападение дерзкого противника и повергал в прах… Увы! Услужливая память наотрез отказалась подсказать что-нибудь героическое — видно, таким уж незавидным воякой я уродился. Однако нельзя было подавать виду, что он мне страшен. С напускным равнодушием я порылся в портфеле, достал журнал и углубился в чтение. В салоне воцарилась напряженная тишина, прерываемая лишь натужным завыванием мотора.

Мне попалась статья как раз к случаю — о борьбе с угонами самолетов в международном аспекте и о возникающих при этом трудностях из-за различий в законодательствах разных стран и отсутствия единого подхода к возникшей проблеме. Следить за развитием авторской мысли стоило немалого труда: мешала параллельно работающая с неизмеримо большей интенсивностью моя собственная мысль, рожденная критическими обстоятельствами.

Я нисколько не сомневался, что судьба свела меня лицом к лицу с угонщиком. Но в чьих интересах он действовал? И, захватив самолет, куда погонит его: в Турцию, на Тайвань или на территорию арабских эмиратов? Какой назначит за меня выкуп и сможет ли моя редакция выплатить его, хватит ли грошей, как любит говорить наш бухгалтер Алексей Николаевич Васильев?

Вдруг в салоне запахло дымом. «Н а ч а л о с ь», — молнией пронеслось у меня в мозгу. Я оторвался от журнала и увидел угонщика с сигаретой во рту.

— Курить нельзя! — воскликнул я, стараясь перекричать шум мотора.

Но тот, едва глянув на меня, пренебрежительно махнул рукой. Поскольку, дескать, на карту поставлена жизнь, то стоит ли считаться с такими мелочами, как нарушение полетного режима? Значит, преступник уже отбросил все условности и окончательно  з а к у с и л  у д и л а!

Что делать? А если попытаться вот сейчас, в последнюю минуту, повлиять на отчаявшегося человека, отвлечь от преступного замысла? Надо заставить его читать!

Я вновь склонился над своим портфелем и, достав какую-то книжку, сунул ее в руку угонщика. Тот удивленно глянул на меня, но книгу все же взял.

Натужно завывал мотор, внизу под нами одна заросшая кедрачом и лиственницей сопка сменялась другой, самолет тянул и тянул прежним курсом. Прошло, наверное, с полчаса, и я почувствовал, как климат в салоне самолета заметно переменился. Будто все отрицательно заряженные частицы куда-то исчезли, уступив место положительным ионам и протонам. Я поглядел на своего спутника и на этот раз не заметил в нем ничего зловещего. Он сгорбился над книжкой, приблизив ее почти вплотную к глазам, сигарета в его руке давно погасла, и он забыл о ней. И представьте себе: странный пассажир  с м е я л с я. Давясь и отфыркиваясь, как смеется в классе украдкой школяр над чем-нибудь забавным, известным только ему одному. Оцепенение и напряженность вдруг слетели с меня: согласитесь, что смеющийся противник может считаться наполовину побежденным.

Впрочем, о полной победе говорить было рано. Мои ручные часы показывали, что до Читы осталось лететь не меньше сорока минут. За такой срок можно не спеша повязать всех пассажиров и подчинить своей воле экипаж. Тем паче, что в нашем случае пассажиров было не так уж много, а летный состав, забаррикадировавшись за обитой железом дверью, не подавал никаких признаков жизни.

Прикрываясь журналом, я украдкой глянул на угонщика: он продолжал читать. И захлебываться от душившего его смеха. Иногда его исправничьи глаза застилались слезами, и он, не замечая, вытирал их рукавом синтетической куртки.

Я дочитал свою статью и наконец постиг основную мысль автора. Его предложения сводились к следующему: если уж нельзя унифицировать все случаи угонов летательных аппаратов, то следует хотя бы устранить досадный разнобой в национальных законодательствах по преступлениям такого рода и подогнать их под один ранжир. Что ж, предложение, не лишенное здравого смысла.

А мотор, кажется, уже сбавил обороты, и внизу под нами показался читинский аэродром. Через иллюминатор были видны крохотные, как птички, самолеты и люди, копошившиеся возле них. Псевдозолотоискатель продолжал читать.

Заложив крутой вираж, наш самолет пошел на снижение, а мнимый лесоруб не отрывался от книжки.

Когда мы, мягко приземлившись, отрулили в самый тихий уголок летного поля, чтобы не мешать разбегу суперлайнеров, и остановились с замершим мотором, лжекаменотес перевернул последнюю страницу.

Мы выпрыгнули из самолета и по покрытым изморозью бетонным плитам зашагали к аэровокзалу.

— Замечательная вещь, — сказал мне угонщик, с заметным сожалением возвращая книжку. — Где купил?

Я отрицательно покачал головой, давая понять, что нет, мол, не покупал.

— Подарили?

— Да нет, просто вот взял и написал.

— Сам?

— Сам. С помощью жены, правда. Я писал, а она печатала на машинке.

— Слушай, друг… — внезапно перешел он на доверительно-интимный тон.

Я угадал, что он хочет сказать.

— Если понравилась книга — дарю.

Он бережно принял ее из моих рук.

— Слушай, друг, — заметно волнуясь, продолжал он. — А может, заглянем с тобой, — он кивнул на здание аэровокзала, — и раздавим по этому случаю бутылочку коньяку?

— Спасибо, я очень спешу в город.

— Понимаешь, у меня была выпивка, — продолжал говорить он, не меняя доверительного тона, — но я потратил на того бледненького паренька. Видел, как замерзал он, пришлось отогревать. Так, может быть, зайдем, а?

Я еще раз поблагодарил, и мы расстались.

Когда наша машина уже влилась в основной транспортный поток, устремленный к городу, я услышал тихое пение шофера Васи:

Долго я тяжкие цепи носил,

Долго скитался в горах Акатуя…

Но странное дело — каторжные напевы больше уже не тревожили меня и не бередили душу. Мне было хорошо. Наверное, такую нервную разрядку и умиротворенность испытывает каждый человек, только что предотвративший угон самолета.

ИЗ ОЧЕРКОВОЙ ТЕТРАДИ

БОЛГАРСКИЕ ВСТРЕЧИ

ПРОСТО АНГЕЛ

Сначала несколько слов к истории вопроса.

Два московских писателя, Л. и Н., повздорили из-за появившихся почти одновременно публикаций. Речь в них шла о встречах с болгарским поэтом и писателем-юмористом Ангелом Тодоровым. Оба столичных писателя приводили в упомянутых публикациях забавные рассказы Ангела Тодорова о… себе самом. Так вот, Л. обвинял Н. в том, что тот воспользовался для своего очерка собранным им, Л., материалом. Ну, а Н. такие же точно претензии предъявил к Л. Достигнув изрядного накала, спор зашел в тупик.

А между тем его могло и не быть совсем, если бы уважаемые авторы до конца поняли писательскую натуру А. Тодорова. Дело в том, что он не только пишет и печатает лирику, публикует юмористические рассказы и фельетоны, но и страстно любит рассказывать о себе. Конечно, в юмористическом, смешном плане. Так родились шутки-новеллы, которые Ангел Тодоров никогда не печатал, а только рассказывал. Их-то Л. и Н. услышали из уст автора, не подозревая, что те же рассказы до них стали известны, по крайней мере, еще сотне слушателей. Так что о приоритете тут не могло быть и речи…

А рассказы-новеллы были такие.

Трогательная история о том, что Ангел Тодоров, будучи еще студентом, увидел, как его парижская хозяйка сметает с садовой дорожки лепестки роз.

— Мадам, что вы делаете? — спросил будто бы Ангел.

— Разве не видите, господин Ангел, я освобождаю дорожку от лепестков. От этих роз всегда бывает столько мусора…

— Но, мадам, вы же метете не лепестки, а франки!

И тут Ангел якобы научил хозяйку, как делать из лепестков ароматическое розовое масло. А когда, после окончания учебы, через несколько лет, приехал снова в Париж, то не узнал своей прежней хозяйки: она благодаря Ангелу стала богачкой.

Забавное приключение А. Тодорова в Москве. Однажды поздно вечером, переходя улицу, он чуть было не попал под машину. Водитель таксомотора высунулся из «Волги» и в сердцах закричал:

— Куда тебя несет, черт?!

И тут болгарский гость будто бы ответил:

— Я не черт. Я Ангел.

И другие истории, все в том же духе.

Приехав в очередной раз в Болгарию, я встретился с Ангелом и в разговоре упомянул о конфликте, возникшем между Л. и Н.

— Чудаки, — посмеялся Ангел, — нашли что делить! Пусть приедут в Софию, я им подброшу еще несколько новых историй про А. Тодорова.

— А есть новые? — спросил я.

— Конечно. Вот послушай.

И Ангел стал рассказывать.

ГДЕ ПОЛИЦИЯ?

В далекие годы революционного подполья Ангел активно участвовал в молодежном движении. Когда молодые революционеры устраивали нелегальные сходки, то Ангелу давали очень ответственные поручения: он подбирал надежное укромное место для встречи, вместе с другими оповещал участников, нес патрульную службу и т. д. Но никогда ему не поручали роль «трибуна».

Тут следует пояснить, что в молодежных ячейках существовал обычай: после завершения тайной сходки устраивать летучие публичные митинги, чтобы позлить полицию и в надежде, что сообщение о разгоне митинга просочится в печать. Оратора, или «трибуна», как его называли, выбирали заранее. Обычно это был юноша или девушка, свободные от других ответственных поручений ячейки, так как им частенько приходилось попадать в полицейский участок. Ангелу роль «трибуна» никогда не поручали, и это задевало его самолюбие.

— Когда же наконец я стану «трибуном»? — спрашивал он руководителей ячейки.

— Какой из тебя «трибун»? — отвечали ему. — Ты же и двух слов связать не сумеешь.

— Значит, другие умеют, а я нет, — обижался Ангел. — Да и зачем нужны два слова, когда и одного хватит.

И тут он был прав, потому что обычно лишь только «трибун» поднимался на какое-нибудь возвышение, чтобы произнести речь, как тут же появлялась полиция и разгоняла сходку.

Тем не менее Ангелу отказывали в его просьбе. В основном из-за того, что ораторские способности у него, как говорят, и не ночевали. Но Ангел не мирился с «дискриминацией» и упорно добивался своего. И руководители ячейки, в конце концов, сдались.

Окончилась очередная сходка. Ее участники выходят на людную улицу, чтобы устроить митинг. И вот место выбрано, на груду сваленных в кучу пустых ящиков взбирается новоявленный «трибун». Это сияющий от удовлетворенного честолюбия Ангел Тодоров.

— Товарищи! Соратники по борьбе! — бодро начинает он.

Его приветствуют, ему рукоплещут. Горделивым взглядом «трибун» окидывает толпу. Полицейских нигде не видно.

— Товарищи! — повторяет он. — По борьбе соратники! — голос оратора падает, лицо меняется. На нем уже не горделивая улыбка, а растерянность и паника. Ни одного полицейского.

— Товарищи! — третий раз кричит несостоявшийся «трибун». И истерически добавляет: — Товарищи, где же полиция?!

ЕГО ВСЕ ЗНАЮТ

В Софию приехал западногерманский писатель К. и собрался нанести визит Тодорову. В такси он называет фамилию Ангела и его адрес.

— Не надо адреса, — говорит шофер. — Я его знаю.

Появившись у Ангела, К. говорит ему:

— Господин Тодоров, оказывается, вы необычайно популярны в Софии. Вас тут все знают.

И рассказывает о разговоре, происшедшем в такси. Ангел спрашивает гостя, а не запомнил ли он случайно фамилии шофера? К. ответил:

— Запомнил. Его зовут Христо Чертовенский.

— А-а, Чертовенский, — протянул А. Тодоров. — Я его тоже знаю. Он живет в нашем подъезде, прямо надо мной.

О ЧЕМ ЭТО МЫ?

Ангел не мог, конечно, остаться в стороне от целой серии распространившихся в последнее время рассказов о склерозе. И вот что он мне поведал.

Будто бы замучила его эта проклятая забывчивость, и потому, следуя советам друзей, обратился он к врачу.

— На что жалуетесь, дорогой товарищ Тодоров? — спросил врач.

— Понимаете, доктор, в последнее время я замечаю за собой, что стал очень забывчивым, — сказал Ангел.

— И в чем забывчивость проявляется?

— Забываю фамилии, названия улиц, номера телефонов…

— И давно это у вас началось?

— Что началось? — с невинным видом спросил, в свою очередь, Ангел.

Таков наш веселый, симпатичный болгарский друг. И каждая встреча с ним — это непременная радость и улыбка. И не случайно все, кто его знает, говорят обычно о Тодорове кратко — просто Ангел.

ТРУДНОЕ СЛОВО

Много лет назад, когда я впервые попал в Болгарию, меня угостили очень приятным красным вином.

— Как оно называется? — поинтересовался я.

— «Мелник».

— «Мельник»? — переспросил я.

— Нет, «Мелник», — возразили мне.

Позднее я узнал, что в болгарском языке очень редко употребляется мягкий согласный и букву «л» наши друзья выговаривают твердо: началник, калмар, импулс, неволник и т. д.

И вот несколько лет спустя, оказавшись в Софии, я зашел в магазин, чтобы купить бутылку вина.

— Какое вы хотите вино? — спросил меня продавец.

— «Мелник», — на болгарский манер ответил я.

— Ну зачем же, дорогой друг, так насиловать себя, — возразил продавец. — Говорите «Мельник», как принято у вас. Мы, болгары, теперь отлично разбираемся в тонкостях русского языка.

Я сердечно поблагодарил продавца за любезность, а он меня — за покупку.

А на днях по случаю именин жены мне опять пришлось зайти за вином в магазин. Но уже в наш, московский. Продавец спросил:

— Какое вам дать вино?

Я указал на знакомую этикетку:

— «Мельник».

— Уважаемый покупатель, — наставительно сказал мне продавец, — надо говорить «Мелник». Согласитесь, что вам было бы не очень приятно, если бы в вашем присутствии искажали ваш родной язык?

— Но ведь сейчас болгары меня не слышат!

— Ну и что ж. Зато слышу я — их друг.

И кто бы мог подумать, что это простое слово, обозначающее профессию человека, размалывающего зерно, может оказаться таким трудным…

ЗАВЕТНОЕ ИМЯ

Это случилось в Хиссаре — курортном городе, который известен не только в Болгарии. Я приехал сюда ранней весной, возвращаясь из Габрово. Воспользовавшись гостеприимством здешнего писательского дома отдыха, я решил провести тут десяток дней и в спокойной обстановке заняться переводом на русский язык новых габровских анекдотов. Ими снабдили меня мои габровские друзья. Работа шла успешно, тем более что я, можно сказать, совмещал ее с отдыхом и лечением.

Дело в том, что, наблюдая за жизнью городка из окна своей вознесенной под самую крышу комнаты, я обратил внимание на то, что регулярно, в одни и те же утренние и вечерние часы, улицы городка наполнялись разнообразным людом — мужчинами, женщинами, стариками, детьми, которые, вооружившись всевозможными сосудами, шли к источнику за целебной хиссарской водой. Сосуды были действительно разные — бутылки в ивовом оплетье, термосы, графины, чайники, канистры, кувшины… А одна супружеская чета — старик и старуха — несла даже детскую ванночку, оставшуюся, видимо, старикам в наследство от возмужавшего внука или внучки. Они явно брали воду про запас, чтобы не являться к источнику каждый день.

Мог ли я удержаться от такого повального увлечения? Конечно, нет! Купил в ближайшем киоске термос и влился в общую шеренгу жаждущих чудесного исцеления. Так вот и шло: я перекладывал на русский язык очередную габровскую мини-историю и запивал ее глотком воды из термоса. И явственно ощущал, что самочувствие мое улучшается, правда, не зная, чему это приписать: целебной ли хиссарской воде или не менее целебному габровскому юмору?

Во всяком случае, я решил посоветоваться на этот счет с врачом, который изредка навещал наш писательский дом. Я спросил его:

— Доктор, а правда ли, что хиссарская вода очень хорошая?

Учитывая, с кем он говорит, доктор ответил:

— Просто отличная! Она, правда, не приносит никакой пользы, но зато и безвредна, как совершенно точно показали мои исследования.

Однако наступил подходящий момент сказать несколько слов о нашем докторе. Стройный, подтянутый, с лихо закрученными усами, он напоминал дуэлянта XVIII века или современного провинциального транжира казенных денег, но никак не эскулапа, с образом которого у меня всегда ассоциировалась солидность, умеренность и скромность. Бегло обследовав меня, он громко произносил «отлично» и уходил пружинистой кавалерийской походкой. А мне оставалось лишь догадываться, относится ли это восторженное восклицание к утреннему настроению врача-дуэлянта или к показателям моего артериального давления.

Тут я подхожу к кульминации моей истории. Однажды я сказал врачу, что неплохо было бы исследовать мою кровь и узнать, как обстоит дело с моим застарелым диабетом.

— Нет ничего проще, — не задумываясь, ответил он. — Завтра рано утром я зайду за вами и отведу в наш госпиталь (там было его основное место работы). Только ничего не ешьте и не пейте, даже глотка нашей хиссарской воды, хотя, я вижу, вы теперь не можете без нее обходиться.

Назавтра, рано утром, он привел меня в госпитальную лабораторию и, обратившись к одной из лаборанток, сказал:

— Это русский, он живет в писательском доме отдыха. Надо сделать ему анализ крови на сахар.

И пружинистой кавалерийской походкой удалился по своим дуэльно-врачебным делам.

Лаборантка, симпатичная женщина лет тридцати семи — тридцати восьми, приветливо улыбнулась, указала мне на стоящий рядом стул и занялась анализами. Все дело не заняло и трех минут. Я поблагодарил любезную женщину и отправился к себе.

На другое утро, придя в столовую, я увидел рядом со своим прибором свернутый вдвое листок, вырванный из тетрадки. Развернув его, я прочел: «Товарищ Иван: ваш сахар в крови 138 %. Любка Ивчева».

Вот, вероятно, как это случилось. Легкомысленный медик-дуэлянт не сообщил лаборантке моей фамилии, и та оказалась в затруднении: кому же адресовать результаты анализа? А потом вспомнила, что тридцать лет назад, когда она была семи-восьмилетней девочкой, всех советских солдат-освободителей называли Иванами. И она решила присвоить это громкое имя мне, хотя я не был на Шипке, а воевал совсем в другой стороне…

До сих пор я храню среди рукописей и этот листок из тетрадки, в котором болгарская женщина причислила меня к славному племени Иванов, которых только в одной Москве, говорят, насчитывается полмиллиона, а может быть, даже и целый миллион. Что ж, пусть одним Иваном будет больше. Ведь, как подсчитали бы габровцы, превратившись в Ивана, я стал расходовать при написании своего имени не шесть букв, как раньше, а только четыре. А это уже огромная экономия!

ПЛОЩАДИ И ПАМЯТНИКИ

Дело было так. Я приехал в Габрово как раз в то утро, когда здесь только что начался один из первых фестивалей юмора и сатиры. И сразу же очутился в гуще ликующей и смеющейся толпы габровцев. Примерно в середине праздника я встретил своего старого друга, писателя-юмориста Петра Незнакомова, который тоже приехал в Габрово утром. Встретившись, мы уже не расставались и путешествовали по всем фестивальным «точкам» вдвоем.

Но вот отгремели самые неутомимые оркестры, умолкли самые голосистые певцы. Была уже поздняя ночь. И тут Петр вспомнил о своей машине, которую он, приехав из Софии, бросил где-то в городе, спеша на праздник.

— Давай подгоним машину к нашему отелю, — предложил мне Петр. — Пусть ночует рядом с нами. Она к этому привыкла.

Я согласился, но на всякий случай спросил Петра, помнит ли он, на какой улице оставил машину. Улица? Петр напряг свою память.

— Нет, — сказал он. — Там вообще не было никакой улицы!

Фантастика! Не бросил же он своего «Москвича» в чистом поле? А мой друг тем временем продолжал:

— Там была площадь и… какой-то памятник.

Это уж чего-то стоило. И мы отправились по затихшим габровским улицам на поиски площадей, памятников и брошенных рассеянными владельцами «москвичей», «опелей» и «трабантов».

На первую площадь мы наткнулись довольно быстро. Она оказалась совершенно пустынной, если не считать одиноко стоящего в самом центре памятника. «Москвича» тут не было и не могло быть, о чем красноречиво говорил знак автоинспекции, запрещающий стоянку всех видов транспорта. На второй площади транспорт стоял, но автомобиля Петра в его составе мы не обнаружили. На третьей площади…

Да, описывать каждую площадь и каждый памятник из увиденных нами в ту памятную ночь было бы очень утомительно для читателя. Вначале мы подходили к памятникам вплотную, пытались в неровном лунном свете разобрать надпись на пьедестале и установить, чья память здесь увековечена. Но потом мы махнули рукой на надписи и только вели их общий подсчет: третий, четвертый, пятый, шестой… В итоге мы насчитали шестнадцать площадей и семнадцать памятников. Дело в том, что на последней площади был не один, а два памятника. Правда, возможно, что вторым был не памятник, а застывший в немом экстазе местный поэт или подгулявший участник фестиваля, пытавшийся последним напряжением воли преодолеть земное притяжение…

Во всяком случае, даже Петр, при его вечной рассеянности, заподозрил что-то неладное.

— Смотри, — сказал Петя, указывая на второй памятник, — а ведь он шевелится!

Короче говоря, мы вернулись в отель с пустыми руками и, огорченные неудачей, свалились спать. А утром обнаружили «Москвич» Пети за углом нашего отеля в узкой улочке. Очевидно, привычка спать рядом с хозяином взяла верх, и «Москвич» ночью перебрался к отелю своим ходом… К тому же за завтраком мы выяснили у официанта, что в Габрово пока есть только три площади и три памятника.

После веселого, забавного фестиваля я поехал в Софию вместе с Петром на его «Москвиче». И когда мы миновали габровские предместья, я подумал, что городскому Совету Габрово не мешало бы установить в городе еще несколько памятников и устроить побольше площадей, чтобы заезжие юмористы получили возможность поставить свою машину на каком-нибудь приметном месте.

СТРАНА, ГДЕ ЖИВЕТ УЛЫБКА

А есть ли такая страна? — спросит читатель. И хотя это прозвучит несколько фантастично, автор намерен утверждать, что такая страна есть.

Примерно на широте Тбилиси находится Титоград — столица Черногории — самой маленькой из югославских республик. Здесь, в небольших городках и селах, прилепившихся к горным утесам, живут отважные воины, заботливые хозяева и строители новой жизни. Как и всюду в Югославии, кипит под высоким небом Черногории созидательный труд, не умолкает гул строек. Назовем созданные трудом народа объекты: алюминиевый комбинат, судостроительная верфь в Которской бухте, железная дорога, которая связала Черногорию с центром страны и побережьем Адриатики.

Черногорцы возделывают землю, строят и… улыбаются. Самобытный черногорский юмор уходит своими корнями в далекое прошлое. Он всегда — в годы подневольной жизни, в годы борьбы и в дни мира — служил и служит надежной духовной опорой народа. Черногорцы шутят сами над собой, что, как известно, могут позволить себе только сильные люди…

В истории Черногории были особенно тяжкие времена. В конце XV века нашествие турок лишило черногорцев плодородных равнин вокруг Скадарского озера, а Венеция захватила бухту Которскую, отрезав таким образом страну от моря. Горстки смельчаков укрылись за горной грядой. И здесь, в лесах, опоясывающих гору Ловчен, создали оплот для борьбы с захватчиками. В течение нескольких веков боролись черногорцы против турок, венецианцев, французов, австрийцев. Жестокая борьба не на жизнь, а на смерть, суровая природа закалили характер черногорцев, научили стойкости, умению сохранять мужество и драгоценное чувство юмора в любых обстоятельствах.

Кто смеется над грозящей опасностью, тот непобедим. «Борьба с врагами, — писал известный исследователь черногорского юмора профессор Нико С. Мартинович, — жизнь на бесплодных камнях, воспитали в черногорцах любовь к свободе, чувство собственного достоинства, умение улыбаться и шутить даже в самое трудное время. Черногорцы высмеивают все человеческие слабости, у кого бы они ни были — у них самих или у других».

Каков «возраст» черногорского юмора? Его исчисляют со времен правителя Черногории Ивана Црноевича (1465—1490 гг.). Большой толчок в развитии юмора дало творчество правителя и поэта Негоша (1813—1851 гг.). Его вольнолюбивые высказывания в основном были направлены в адрес папы римского и Ватикана.

Конечно, мы можем назвать имена и других черногорских писателей (например, Степана Любиша), продолживших в своем творчестве традицию народного юмора. Но в основной массе он анонимен и не имеет конкретного автора. Можно ли сказать, например, кто первый придумал злую и горькую шутку о картофеле?

— Зачем бог создал картошку? — спросил один черногорец другого.

— Затем, чтобы и бедняку было с кого шкуру драть! — ответил тот.

Как мы уже говорили, черногорцы не прочь пошутить и на собственный счет.

После введения в Черногории телеграфной связи с Цетине было организовано «Корреспонденцбюро», выпускавшее печатный бюллетень. Агитировали одного крестьянина подписаться на этот бюллетень. Крестьянин ответил:

— Мне лучше «Корреспонденцбюро», чем моя жена, и не надо! Она каждое утро приносит от колодца столько новостей, что они в доме не умещаются!..

А некий почтовый служащий в Черногории так объяснял людям, что такое телефон:

— Это вроде того, как у лежащего пса: голова в Подгорице (ныне Титоград), а хвост в Цетине. Когда наступят ему на хвост в Цетине, пес начинает визжать в Подгорице!..

Но особенно беспощадны анонимные авторы анекдотов к врагу. Рассказывают такую историю.

Во время первой мировой войны черногорец попал в плен. Его допрашивает австрийский офицер:

— Почему воюют черногорцы?

— Потому, что мы не хотим отдавать нашу землю, — ответил пленный. — Мы и так бедны ею.

— А мы воюем за доблесть и честь! — напыщенно сказал офицер.

— Конечно, — подумав, согласился черногорец. — Каждый воюет за то, чего не имеет…

Черногорцев и русских связывают давняя любовь и дружба. В народном черногорском фольклоре есть множество притч, легенд и веселых историй об этой крепкой, верной и бескорыстной дружбе. Одна из них такая.

Когда свершилась Октябрьская революция, господь бог был очень озабочен судьбой верующих в России. Он созвал святых на заседание и спросил: «Есть ли желающий спуститься на землю, в Россию, и узнать, как там идут дела?» Никто из святых на это предложение не откликнулся. Тогда бог, зная храбрость черногорцев, спросил: «Есть ли здесь какой-нибудь черногорский святой?» Ему ответили, что среди черногорцев вообще-то святых нет. Есть, правда, некий Петр Цетиньский, которого черногорцы считают святым, но богом он в этом титуле еще не утвержден. Позвали Петра Цетиньского, и тот согласился спуститься в Россию. Спустился — и след его простыл!.. Долго ждал господь возвращения посланца, потом направил двух ангелов на разведку. Они спустились и нашли в России Петра Цетиньского. Тому жизнь с большевиками пришлась по душе. А богу он послал с ангелами донесение: «Жив, здоров. Остаюсь здесь. Привет! Товарищ Петров!»

Стоит ли говорить, что во время второй мировой войны симпатии черногорцев целиком были на стороне советского народа, отстаивающего в борьбе с гитлеровскими полчищами свою свободу, а также честь и свободу порабощенных народов Европы! Уже в первые дни войны из одной горной деревушки в другую ходило сочиненное кем-то четверостишие:

Наполеон Бонапарт

Пал у московских врат.

И теперь молим тебя, боже,

Чтоб с Гитлером было то же!

Итак, есть такая страна, где смех, улыбка, шутка являются нормой жизни, а чувство юмора возведено в степень государственной мудрости. Страна эта — Черногория, одна из равноправных республик братской социалистической Югославии. И нам кажется, что настал момент переступить порог этой гостеприимной страны. Внимание: рассказывают черногорцы!..

Рассказы эти, путешествуя по Черногории, я услышал от разных людей и записал их в свой писательский блокнот. А теперь предлагаю твоему вниманию, читатель.

ЧТО ЛУЧШЕ?

Два бедных крестьянина однажды размечтались: чего бы каждый из них захотел, если бы стал царем? Один говорит:

— Если бы я стал царем, то приказал бы лить на себя столько духов и одеколона, чтобы у всех вокруг от этого запаха из глаз слезы текли. А ты?

— А я, — ответил другой крестьянин, — если бы стал царем, то велел бы на моих опанках[2] каждый день подошвы менять!

ПОЧЕМУ ОНИ НЕ ПЛАТЯТ?

За крестьянами, живущими вокруг Цетине, образовался большой долг по налогам. Даже в последний, урожайный год многие из крестьян не внесли налога в княжескую казну. Князь Данила тогда спросил местного мудреца Сулу Радова:

— В чем дело, Сула, почему у них нет денег?

— А почему нет шерсти у моих и твоих овец? — спросил, в свою очередь, мудрец. И тут же ответил: — Потому, что мы их стрижем!

САМАЯ БОЛЬШАЯ БЕДА

Собрались как-то селяне под вечер и стали говорить о всякой всячине. Один задал такой вопрос:

— Какая, по-вашему, может быть у мужика самая большая беда?

Ответил Марко Кадич, слывший очень рассудительным:

— Самая большая беда, когда у тебя жена злая и сосед цепной пес.

— Почему же это самая большая беда?

— А потому, что когда ты идешь домой, то думаешь, не выцарапает ли тебе глаза жена, а когда уходишь из дому, то опасаешься, не вцепится ли в пятку сосед.

ПОГОДИ, ДЯДЯ!

Во время правления известного начальника округа Сулы Радова одна девушка родила внебрачного ребенка, что строго преследовалось существовавшими тогда законами. Дело поступило на рассмотрение к начальнику округа. Он слушал объяснения, а сам набивал трубку. Девушка доказывала, что во всем случившемся ее вины нет: над ней учинил насилие один солдат. Сула усмехнулся, потом сказал:

— Дочка, добудь мне огоньку, хочу закурить.

Девушка подошла к камину, достала щипцами уголек и поднесла к трубке начальника, но он в это время отвернулся. Тогда она зашла с другой стороны, но он опять как будто невзначай повернулся, и девушка не смогла положить уголек в трубку. Так повторялось несколько раз. Тогда девушка сказала:

— Погоди вертеться, дядя, если хочешь, чтобы я разожгла тебе трубку.

— Не перестану, дочка. Да и ты если бы вела себя так же, то не стала бы жертвой насилия.

ЧЕРНОГОРЕЦ И КАПУСТА

Один черногорец побывал в Боснии и впервые в своей жизни увидел капусту. Капуста очень ему понравилась, и он долго расспрашивал, как ее сажают, как убирают, как солят и подают к столу. Ему подробно обо всем рассказали.

Возвращаясь к себе в горы, он старался ничего не забыть, но, как на грех, запамятовал название самого диковинного растения. И тогда он, почему-то рассердившись на боснийцев и на капусту, рассказал о них так:

Сытая как дым,

Утеха — пожилым.

Растет как трава,

Вот такая голова!

Солят в бочонках

Черноглазые девчонки.

Боснийцы-скупцы

Готовят голубцы!

ПОЧЕМУ ТЕПЕРЬ ЛЕТО ОЧЕНЬ ЖАРКОЕ И ЗИМА ТЕПЛАЯ?

Раньше зима была холодная, и Заведующий Зимой носил валенки, лето — теплым, и у Заведующего Летом была легкая летняя обувь.

Так продолжалось долго. Но однажды Заведующие встретились в одной лесной избушке, крепко выпили и ночевали там. А уходя рано утром, нечаянно поменялись обувью. С тех пор все переменилось: лето стало таким жарким, что даже в валенках ноги печет, а зима такой теплой, что летняя обувь стала как раз впору.

Остается ждать, когда Заведующие снова встретятся, опять выпьют, опять поменяются обувью, и тогда, может быть, все встанет на свои места.

РАЗВЕ ТАК СТРОЯТ?

Черногорец зашел в церковь с сумой за плечами. Он не желал с ней расставаться и надеялся где-нибудь пристроить. Но, не найдя подходящего места, черногорец прошептал:

— Могу с кем угодно поспорить, что эту церковь строил какой-то чокнутый святой. Ишь какую громадину отгрохал и не забил ни одного гвоздя, чтобы добрые люди могли на него суму повесить!

ДЕЛИТЕ, КАК ВУК!

В Добрское село после сильного неурожая поступила помощь: немного хлеба для посева. Стали думать, кто будет делить хлеб. Большинство высказалось за Вука Маркова. Вук делил с учетом состава семьи и ее благосостояния: кому досталось десять, кому пятнадцать, а кому и двадцать килограммов. Крестьяне, получив зерно, с радостью расходились по домам. Когда свою долю получил последний из них, повозка с зерном совсем опустела.

— Вот так штука! — воскликнул Вук. — Никого, кажется, не обидел, кроме самого себя!

Крестьяне услышали и сказали:

— Зачем же так? Собери свою долю со всей общины!

Вук ответил:

— Нет, пусть уж лучше я сам останусь без хлеба, чем буду отнимать его у другого.

После этого, когда в Добрском селе приходилось что-нибудь делить, сразу же раздавались голоса крестьян:

— Делите, как Вук!

ПОСТАВИЛ СВЕЧУ ВОЛКУ

Село Марковина, пожалуй, самое бедное во всей Черногории, поля здесь — сплошной камень. В этом селе и жил один крестьянин, все состояние которого составляли две козы. Жила семья впроголодь, детишки редко получали кусок хлеба вдобавок к козьему молоку. А тут еще стряслась беда: напал волк на коз и растерзал их. Жить стало нечем. Собрал крестьянин кое-какой скарб и вместе с женой и детьми побрел из села. Так они добрались до Петрова села в Сербии и здесь обосновались. Земляки, тоже выходцы из Черногории, помогли крестьянину, и скоро он построил дом, заимел немного земли, корову, вола и нескольких овец. Наступил большой праздник — день архангела. Крестьянин зажег перед иконами две свечи, причем одну большую и толстую. Оказавшийся в доме гость удивился и спросил у хозяина:

— Почему ты зажег две свечи?

Крестьянин ответил:

— Одну свечу, по обычаю, я зажег в честь святого архангела. А вот эту, здоровую, — во здравие одного волка, если он жив, а если нет — за упокой его души. Потому что, если бы волк не съел моих коз, мы бы до сих пор питались сухой коркой хлеба.

ДВОЕ, КОТОРЫЕ НЕ СРУБИЛИ НИ ОДНОЙ ГОЛОВЫ

После одной ожесточенной битвы с турками много черногорцев собралось на военный смотр. Князь вызвал из шеренги Трипку и спросил:

— Скажи, Трипка, сколько турецких голов снес ты в этом бою?

— Ни одной, ваша светлость.

— А можешь ли ты указать еще на какого-нибудь черногорца, который не срубил ни одной вражеской головы?

— Могу, ваша светлость. Это вы.

Князь остался доволен смелым ответом и наградил Трипку медалью за храбрость.

ГДЕ КРЕСТЬЯНИН ТЕРЯЕТ БОЛЬШЕ?

Это было в 1920 году. Николу Ковачевича за неуплату налога упрятали в тюрьму. Отсидел он несколько месяцев и очень исхудал. Когда его приятель Симеон Башович увидел Николу возле мельницы, то был страшно поражен:

— Почему ты так похудел? Плохо жилось в тюрьме?

Но Ковачевичу совсем не хотелось говорить про опостылевшие тюремные дни, и он пошел поболтать со знакомыми мужиками, оставив привезенное для помола зерно без надзора. Пользуясь этим, подручные мельника запускали руки в каждый ковачевичский мешок по самый локоть… Башович видел это, но что он мог поделать? Его самого каждый раз обирали на мельнице.

Когда Никола вернулся к своему возу, Башович не сдержался и опять задал ему тот же вопрос:

— Ну сколько же все-таки, Никола, ты потерял в тюрьме?

— Немного — меньше двенадцати килограммов.

— Действительно немного. Вот я и думаю: уж лучше в тюрьме сидеть, чем ездить на эту проклятую мельницу!

ОШИБКА АНГЕЛА

Черногорец мирно шагал по шоссе, проложенному среди скал. И вдруг он услышал чей-то голос:

— Прыгай в сторону!

Черногорец прыгнул, и вслед за тем на дорогу обрушился камнепад.

Оглядевшись и не увидев рядом своего спасителя, озадаченный черногорец продолжал свой путь. Но на особенно крутом изгибе шоссе он опять услышал тот же голос:

— Прижмись к скале!

Путник, не рассуждая, последовал совету. И в тот же момент с бешеной скоростью промчался автомобиль. Не раздайся своевременно предупреждение, гибель черногорца была бы неминуемой.

Придя в себя после пережитого потрясения, черногорец снова оглянулся и снова не увидел никого.

— Скажи мне, кто ты, добрая душа? — спросил черногорец.

И услышал в ответ:

— Я твой ангел-хранитель.

Тут-то черногорец заметил на своем плече крохотного человечка.

— Дорогой ангел, — проговорил черногорец, — спустись с плеча, я хочу тебя получше рассмотреть.

И когда крохотный человечек приблизился к ладони черногорца, тот схватил его и воскликнул:

— А где же, негодник, ты был, когда я женился?

СТО И ОДИН

Это было в Цетине в годы фашистской оккупации. Одного старика черногорца суд присудил по совокупности «преступлений» против «режима» к сто одному году каторжных работ. Судья спросил у осужденного, доволен ли он тем, что избежал расстрела.

— Конечно, доволен, — ответил старик. — Но думаю, что особенно тяжелым будет год, который вы мне дали сверх ста.

— Почему? — удивился судья.

— Да потому, что год вы, наверное, еще продержитесь, и мне придется тянуть каторжную лямку. Ну, а потом вас прогонят, и остальные сто лет я уже проживу припеваючи.

Таковы черногорцы. Они никогда не падают духом, оставаясь верными врожденному чувству юмора. Озорная, а иногда грустная шутка, острый анекдот звучали в устах черногорцев во все времена героической истории их родины, помогая отбиваться от многочисленных врагов. Так было и в годы второй мировой войны.

ТЫ НЕ ПАРЕНЬ!

Забрали в тюрьму Марию Милошевич, почтенную старушку. Забрали за то, что ее дочь была в партизанах. После нескольких дней заточения в камеру явился молодцеватый четнический следователь.

— Говори, старуха, где твоя дочь?

— А разве ты сам не можешь догадаться? В лесу она, у партизан.

Разъяренный следователь схватил старуху за волосы и стал избивать. Потом с силой швырнул на пол. Старушка с трудом поднялась на ноги и сказала:

— Жалко мне что-то тебя стало… Вот ты, наверное, считаешь себя воякой и даже, может быть, героем. А ведь настоящие вояки сейчас с немцами воюют. А ты сражаешься с бабушкой, да еще со связанной, да еще находящейся в тюрьме. Прошу тебя, выйдешь отсюда, покажись доктору. По-моему, ты даже не парень!

СКОЛЬКО ЗА БОТИНКИ?

За голову Цили Ковачевича — отчаянного партизанского разведчика — оккупанты назначили большую награду. Но он был неуловим. И, наоборот, в его руки попал фашистский каратель, который особенно громко хвастался, что непременно схватит Ковачевича живого или мертвого.

— Ну что мне с тобой делать? — спросил разведчик у дрожащего от страха карателя. А потом, увидев на его ногах новую обувку, приказал: — Снимай ботинки!

Перепуганный оккупант решил, что сейчас его будут расстреливать, и молча повиновался.

— Надевай ботинки! — приказал Циля. И кинул карателю свои, изрядно потрепанные. — Вернешься, доложи начальству. Ковачевича, мол, схватить не удалось, а вот ботинки его поймал. Может быть, тебе и за них сколько-нибудь заплатят…

НЕРАЗГОВОРЧИВЫЙ РАЗВЕДЧИК

Партизана Живко Бойовича послали в разведку с заданием пробраться в распоряжение противника, скрытно провести наблюдение и потом доложить об обстановке командованию. Живко провел в разведке двое суток и вернулся измученный, но не с пустыми руками. Командир вызвал его к себе.

— Садись, Живко, — сказал он, — и рассказывай.

— Простите меня, командир, — ответил Живко, — но я очень плохой рассказчик, и вам будет скучно меня слушать. Поэтому я и решил прихватить хорошего «языка». Послушайте лучше его. Он мне всю дорогу что-то лепетал, надоел даже!

И Живко пошел за «языком», который сидел в это время возле командирской землянки под охраной часового.

ВИНТОВКА И ПЕРО

Командир партизанского взвода осматривал личное оружие бойцов. Дошла очередь до служившего во взводе писателя Душана Костича.

— Предъявите свое оружие! — скомандовал командир.

Писатель-партизан неумело подал винтовку. Она была грязной, в ржавых пятнах… Командир взвода покраснел от гнева.

— Ну, хорошо, — с трудом выдавил он из себя. — Надеюсь, боец Душан, твое перо не в таком же безобразном состоянии?

ПАРТИЗАН И ПОЛПАРТИЗАНА

Менаду партизаном Янко и крестьянином Мило однажды произошел такой разговор.

— Скажи мне, Янко, — спросил крестьянин, — правда ли, партизанская дисциплина такая жестокая, что боец не может без приказа переложить свою винтовку с одного плеча на другое?

— Правда. А кто тебе открыл эту военную тайну?

Крестьянин сказал, что слышал он от партизана, и назвал село, откуда тот родом.

— Я знаю это село, — сказал Янко. — Там двадцать два с половиной партизана, парни что надо!

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — рассердился крестьянин. — Разве может быть полпартизана?

— Может. В селе, о котором ты говоришь, как раз есть такой. Когда вокруг находятся партизанские соединения и части, то он горячо выступает на собраниях как стопроцентный партизан. А как только эти части уходят в далекий рейд, так его не слышно. Кстати, не он ли тебе рассказывал о жестокой партизанской дисциплине?

Крестьянин понял намек и больше уже таких вопросов не задавал.

ХВОСТ

Как-то комиссар Славко Комар прочитал бойцам лекцию о происхождении человека.

— Наука много занималась этой проблемой, — сказал он, — и пришла к выводу, что человек произошел от обезьяны. Вывод этот подтверждается тем, что у каждого человека на кончике позвоночника имеется недоразвитый остаток хвоста.

Бойцы робко почесывались и стыдливо ощупывали позвоночник, скептически при этом покачивая головой.

Случилось так, что в ту же ночь отряд выступил в поход. Идти пришлось по вязкому болоту, утопая по колено в воде. Шли гуськом, держась друг за друга, чтобы не оступиться. Замыкал растянувшуюся колонну Славко Комар, а за ним топал его ординарец и все время ворчал.

— Что ты там бормочешь? — спросил комиссар.

— Хочу ухватиться за твой хвост, но никак его не найду, — ответил ординарец.

ДЕЛЬНЫЙ СОВЕТ

В маленьком черногорском селе снаряжался партизанский отряд. Одному юноше выдали короткий итальянский карабин. Юноша обратился к своему деду.

— Дедушка, скажи, зачем они дают мне эту короткую винтовку? Ведь пуля из нее далеко не полетит. Как же я буду разить неприятеля?

— А ты подходи к нему поближе, — посоветовал дед.

НОВЫЙ СТИЛЬ

Вскоре после освобождения Мило Декич направился к Блажо Иовановичу, председателю Совета.

«Не окажет ли он по старому знакомству протекцию?» — рассуждал про себя Мило Декич. Привратник сказал, что шеф придет в 7.30. И действительно, как только большие стенные часы в приемной пробили половину восьмого, появился Блажо Иванович.

«Раньше здесь ждали начальника целыми днями, а теперь Совет бережет каждую минуту, — подумал Мило Декич. — Буду и я предельно краток…»

— Доброе утро, Блажо.

— Доброе утро, Мило. Чего ты хочешь?

— Местечка, Блажо.

— К овечкам, Мило.

— Прощай, Блажо.

— Прощай, Мило.

Я МИЛОГО УЗНАЮ ПО ПОХОДКЕ…

Звонко Мичунович давно покинул свое село, затерянное в горных теснинах Черногории. Наконец он решил навестить родные края и прилетел в Титоград. Обрадованные сельчане послали за земляком коня — смирного, неторопливого мерина, чтобы отвыкший от верховой езды гость не оказался выброшенным из седла. На коне Мичунович и добрался до села, где родился и вырос. Первый, кого увидел знатный гость, был семилетний парнишка. Разговорившись с ним, гость сказал:

— А ты ведь Вуков внук.

— Правда, а как ты догадался?

— По Вуку.

— Ага. А ты, значит, будешь Звонко Мичунович?

— Правильно. А ты как догадался?

— По мерину.

ЗАБЫВЧИВЫЙ «АМЕРИКАНЕЦ»

Раньше многие черногорцы в поисках лучшей доли эмигрировали в Америку. И вот недавно такой черногорец, проживший за океаном больше полувека, с группой туристов оказался в Титограде. Отсюда он захотел съездить в родной Котор, расположенный у самого моря, но по ошибке сошел с автобуса в Цетине, древней черногорской столице, стиснутой со всех сторон горными кручами.

Турист растерянно бродил по незнакомым улицам и наконец догадался, что попал не туда.

— Скажите, милейший, — обратился «американец» к прохожему, — скоро ли пароход пойдет в Котор?

— Довольно скоро, — ответил тот. — Ровно через час после обеда. Если, конечно, будет вода…

РАБОТАТЬ НАДО!

В черногорцах сильно развито чувство самокритики.

Особенно часто здесь острят над якобы врожденной леностью черногорцев. Например, так.

Черногорец, будучи в командировке в Любляне, остановился в гостинице. Ему пришлось жить в одном номере тоже с командировочным-словенцем. Вечером у них погас свет: перегорела лампочка.

— Сейчас мы это исправим, — сказал словенец и отправился к дежурной за лампочкой.

Вскоре он вернулся и сказал черногорцу:

— Держи лампочку и становись ко мне на плечи.

Черногорец повиновался. Прошла минута, вторая, третья… Словенец поднял голову и спросил:

— Слушай, что же ты не вкручиваешь лампочку?

— А почему ты не поворачиваешься? — ответил тот.

КОГДА ПРИХОДИТ УТРО

Черногорцы любят подшучивать над лежебоками, которые не спешат оставить постель и погрузиться в дневные заботы. Рассказывают, что радио столицы Черногории начинает вещать так:

— Говорит черногорское радио! Начинаем наши передачи. Одиннадцать часов по белградскому времени. С добрым утром, дорогие черногорцы!

КОГДА СТРОЯТ ЖЕЛЕЗНУЮ ДОРОГУ

Один черногорец решил наняться на строительство железной дороги. Придя на стройку, он стал разыскивать земляков, чтобы работать рядом с ними. Увидев молодого парня, который бульдозером срывал косогор, новичок спросил бульдозериста:

— Ты черногорец?

— Нет, я серб.

Новичок пошел дальше и увидел, как двое крепышей грузят на платформу шпалы.

— Вы черногорцы?

— Нет, мы хорваты.

Скоро новичку встретился тракторист, волочивший на тросе рельс.

— Ты из Черногории?

— Нет, друг, я из Словении.

Тогда новичок взмолился:

— Скажи, а где я могу отыскать моих земляков, — черногорцев?

Тракторист усмехнулся и, махнув рукой в сторону небольшой рощицы, сказал:

— Пойди туда, может быть, там кого-нибудь и встретишь.

Новичок последовал совету и, пройдя рощицу, увидел на поляне своих земляков. Взявшись за руки, они водили хоровод и пели:

— А мы строим железницу! А мы строим железницу![3]

ДРУЗЬЯ-ОДНОПОЛЧАНЕ

БРАТЬЯ ПО ЖАНРУ

Приходилось ли вам, читатель, бывать в мастерской? Наверняка вы там бывали, обращались за какой-нибудь услугой. Но видели только ее парадный интерьер: зеленую кадушку в углу с фикусом или пальмой, репродукции известных картин в золотых багетах, низенький столик, старые журналы на нем, покрытые модным пластиком кресла, длинную стенку-прилавок и окошечко с надписью «Прием заказов». А что там, за прилавком и за дверью, задрапированной тяжелой бархатной портьерой? Мастерская. И именно в ней-то интересно побывать.

Знаем ли мы в подробностях и деталях работу краснодеревщика, портного или обувщика? Как рождается в голове мастера замысел нового изделия, много ли времени затрачивает он на поиски подходящего материала, всегда ли заготовка, черновая прикидка превращаются в законченную вещь? Или иногда первоначальный замысел мастера по тем или иным причинам остается нереализованным?

Мастерская гончара, ювелира, скульптора, художника… Сколько интереснейших творческих секретов таят они!

И вдруг совершенно неожиданное приглашение: заглянуть в мастерскую сатирика… Позвольте, а разве есть такие мастерские? Оказывается, они существуют, хотя не числятся ни в справочниках учреждений бытового обслуживания населения, ни в исполкомовских списках нежилых помещений.

Однако приглашение принято. Мы стучимся в дверь с воображаемой вывеской: «Мастерская Л. С. Ленча», минуем небольшую прихожую с воображаемым фикусом и художественными репродукциями на стенах, приближаемся к окошечку и говорим писателю-юмористу:

— Мы читали ваши рассказы, юморески в журналах, газетах и сборниках. А не могли бы вы познакомить нас с технологией вашего, так сказать, юмористического творчества?

— Могу. И охотно расскажу о своих трудовых буднях. Но только не знаю, стоит ли… Боюсь, что будет скучно…

— А вы рассказывайте, не стесняйтесь. Что же касается оценок, то это уж не наше, а читательское дело…

Юмористы рассказывали, а автор этих строк записывал, запоминал, осмысливал. Так и родились заметки «Братья по жанру», которые и предлагаются вниманию читателя.

* * *

СЛОВО О ЮМОРИСТЕ

Рассказывать о писателе трудно. Особенно в тех случаях, когда не только хорошо его знаешь, но и многие годы состоишь в тесной дружбе. Боишься допустить какую-нибудь неточность или что-нибудь важное пропустить, не упомянуть о какой-то существенной детали и тем нанести другу нечаянную душевную травму. Кстати, одна у него, кажется, уже есть, иначе не стал бы он так называть свою последнюю книжку. И снабжать сборник «Душевная травма» таким откровенным автобиографическим подзаголовком: «Рассказы о тех, кто рядом, и о себе самом». Да, такой вот сегодня трудный случай, поскольку мне предстоит рассказать о Леониде Сергеевиче Попове, который читающей публике известен как Ленч, по его литературному псевдониму.

Итак, с чего обычно начинают в таких случаях? С биографических данных: родился, получил образование, трудился. Так вот, что касается рождения и образования, то тут не может быть никаких кривотолков. Родился в 1905 году в местечке Морозовка, Смоленской губернии. Отец был военным врачом. Детство провел в Ленинграде, учился в 3-й Петроградской гимназии и в Ростовском-на-Дону университете, ну, а дальнейшее требует более углубленного и пространного изложения.

Начнем с профессии. Иные литературоведы и социологи убеждены, что изначальная профессия писателя накладывает неизгладимый след на все его творчество, и ответа на то, чем занимался творец в свой, так сказать, дописательский период, надо искать в его произведениях. За примерами далеко ходить не надо: Лермонтов был пехотным офицером и блестяще изобразил военную среду; Гончаров, будучи моряком, прекрасно справился с описанием плавания фрегата «Паллада», врач Чехов написал «Хирургию» и т. д. Исходя из этого, я бы советовал обратить особое внимание на людей, обладающих большой силой внушения, что нередко впоследствии дает возможность зарабатывать свой кусок хлеба с маслом.

Да, профессия гипнотизера, вообще-то редкая, насколько я знаю, никогда не привлекала внимание будущих инженеров человеческих душ. А вот Леонида Сергеевича чем-то привлекла. И он овладел этой профессией, да еще так блестяще. Неопровержимое доказательство — рассказ «Сеанс гипнотизера», который я по силе воздействия на читателя с чистой совестью приравнял бы к уже упомянутой знаменитой чеховской «Хирургии».

Вы помните «Сеанс»?

В далеком глухом поселении оказался заезжий гастролер — мастер гипноза Фердинандо Жаколио. Сначала представление, которое он дает, не ладится: все боятся незнакомого слова «гипноз», опасаются какого-нибудь подвоха. Маэстро тщетно зовет кого-нибудь из публики на сцену. Наконец, решается сторож местной птицефабрики Никита Борщов. Он охотно поддается «внушению» и с закрытыми глазами начинает выводить на чистую воду нерадивых руководителей Дрожжинского и Верепетуева. Аудитория бурно поддерживает хитрого сторожа, и он, ободренный, идет, что называется, ва-банк:

«…А Дрожжинский корму индюкам не запас, они и подохли, сердечные!

— Это неправильно! — завизжал со своего места Дрожжинский. — Я писал в трест! У меня есть бумажка! Гипнотизер, разбудите же его!

— Не будить! — заговорили разом в зале. — Пусть выскажется. Крой, Никита! Отойдите, товарищ Жаколио, не мешайте человеку.

— Не надо меня будить, не надо! — гремел Никита Борщов, по-прежнему с закрытыми глазами. — Когда надо будет, я сам проснусь. Я еще не все сказал. Почему сторожам, я вас спрашиваю, полушубки доселе не выданы?..

Верепетуев и Дрожжинский, растерянные, красные, протискивались к выходу, а вслед им все еще несся могучий бас загипнотизированного Никиты:

— А кому намедни двух пекинских уток отнесли? Товарищу Дрожжинскому! А кто в прошлом году уток поморозил? Товарищ Верепетуев!

И какая-то женщина в цветастом платке из первого ряда тянула к Фердинандо Жаколио руку и настойчиво требовала:

— Дай-ка после Никиты мне слово, гражданин гипнотизер. Я за курей скажу. Все выложу, что на сердце накипело. Все!

Цирк бушевал».

Этот рассказ был написан в 1935 году. Но ведь были рассказы и до, и после, но уже не про гипноз. А про что же? И тут нам лучше просто перечислить должности, которые занимал Ленч когда-то. Для удобства я выстраиваю их в один столбец:

Церковный служка;

учитель-репетитор;

профсоюзный работник;

секретарь правления кооператива инвалидов;

агент по поручениям;

экономист;

журналист.

Кажется, все, а если некоторые пропущены, то на них обязательно укажет какой-нибудь рассказ или юмореска Ленча. Ведь существует же связь между тем, что испытал, пережил писатель, и тем, что им написано? Существует, но не такая «железная», как это представляется иным слишком прямолинейным исследователям литературного процесса. Да и сам Леонид Сергеевич, кажется, придерживается несколько иной точки зрения насчет того, откуда писатель черпает сюжеты и образы для будущих произведений.

Иногда бывает так.

Редактор говорит писателю:

— Леонид Сергеевич, а тут уж вы слишком… Так в жизни не бывает…

И слышит в ответ:

— Ничего не слишком. В точности так оно и было. И написал я только то, что рассказал мне Иван Васильевич, агроном одного кубанского совхоза. Милейший, впрочем, человек, будет в Москве — я вас обязательно с ним познакомлю.

Если послушать Ленча, то все, что он написал, подсказано не его собственным жизненным опытом, а навеяно беседами с такими вот милейшими Иванами Васильевичами и добрейшими Василиями Ивановичами. Удобное объяснение. Но и оно однажды оказалось неподходящим.

Леонид Сергеевич принес в «Крокодил» рассказ с несколько странным сюжетом. В нем действовала черная курица, которая в один и тот же вечерний час вылезала из-за ограды Ваганьковского кладбища, превращалась в женщину, останавливала такси и куда-то уезжала. А ровно в полночь такси останавливалось на том же месте, женщина щедро расплачивалась с водителем, снова превращалась в курицу и, воспользовавашись знакомым лазом, исчезала в тенистых аллеях известного всей Москве пристанища навечно усопших. Так продолжалось каждую ночь, до тех пор, пока бедняга таксист из-за этой щедрой дамы-курицы не тронулся умом…

Моим помощникам (я тогда был редактором журнала) эта хохлатка, превращающаяся в светскую женщину, показалась несимпатичной, а мне понравилась. Рассказ напечатали. А потом несколько дней спустя я сказал автору:

— А ведь насчет этой черной курицы вы, Леонид Сергеевич, придумали совсем неплохо…

— Я придумал? — спросил Ленч. — Да мне же эту историю рассказал милейший…

И вдруг мой собеседник смущенно умолк. Не мог же он, в самом деле, сказать, что источником информации на этот раз ему служил свихнувшийся таксист или подгулявший печальный служитель с Ваганькова…

Однако наступила пора, думается мне, подвести черту под нашими теоретическими рассуждениями об истоках творчества писателя. Что для него важнее: собственный жизненный опыт, житейские истории окружающих его людей или еще что-то третье, еще не названное нами. Истина, как всегда, лежит где-то посредине. Причем лично я большое значение придаю третьему фактору, который можно было бы назвать писательской фантазией. Не будь ее, не было бы и «Сеанса гипноза» и десятка других отличных произведений, за которые мы любим Леонида Сергеевича Ленча.

Среди юмористов, начавших работать в литературе одновременно с Л. Ленчем, было немало таких, которые посвятили своего творчество обличению мещанства, обывательщины. Кажется, стреляли по тем же мишеням, что и Ленч. Но в то же время даже его ранние рассказы вполне самостоятельны, отличаются своей большой темой. Эта тема — рождение нового быта, новых взаимотношений людей, освобождающихся от пут мещанских представлений о личном счастье и красоте жизни.

Вот Наташа, «очень хорошенькая девушка, легкая и веселая, как зяблик». Она работает горничной в отеле, и постоялец из девятнадцатого номера, господин Шульман, предлагает ей «законный брак с отъездом в Берлин». И я уже жду «жесткого» романа между московской комсомолкой и заезжим берлинским коммерсантом. Но Наташа — не Эллочка-людоедка И. Ильфа и Е. Петрова, ее не сжигают «роковые» страсти. Она оставляет богатого немца, покидает отель и уходит по комсомольской путевке строить московское метро.

Их много, сверстниц Эллочки, в рассказах Л. Ленча: Леночка («Любовная лодка»), Груня Купавина («На шоссе»), Леля Крылышкина («Чистая душа»). Но искать в этих девушках хотя бы отдаленные признаки характера знаменитой «людоедки» — просто бессмысленно. Это другие люди, они существуют и действуют в иных жизненных обстоятельствах, да и интонационный строй рассказа о них совсем иной.

Катя Ермолаева, студентка-химичка, отправляется из столицы в Ленинград на лыжах. Эта затея приводит в ужас Ксению Львовну, мать Кати.

«— Что ты делаешь, Катя? — стонет Ксения Львовна и даже подпрыгивает от волнения. — Пешком в такую даль! На этих проклятых палках. Ты же умрешь по дороге, Екатерина!»

В этой реплике мне поначалу слышатся знакомые мотивы. Типичная «старорежимная» старушка, окопавшаяся в одной из коммунальных квартир старой Москвы. Сейчас она будет остервенело терзать дочь-спортсменку и кончит тем, что проклянет ее или станет искать управы на строптивую дочь в Малом Совнаркоме. Но ничего подобного не случается.

По мере того как Катя успешно преодолевает заснеженные просторы Подмосковья, тверские равнины и Валдайскую возвышенность, извещая об этом Ксению Львовну открытками, настроение последней меняется. В ее глазах уже сверкают гордые огоньки. Она радуется за дочь и находит вполне естественным, что та движется в Северную Пальмиру не на «Стреле», а на лыжах. В конце рассказа она так и отвечает кому-то по телефону:

«— Катю? Кати нет дома. Она ушла в Ленинград. Что значит — как ушла? Очень просто: как все люди в Ленинград ходят. На лыжах, конечно».

Нет, Ксения Львовна явно не из «Вороньей слободки»!

Прошло больше пятидесяти лет с того времени, когда в юмористическом журнале «Чудак» появился первый рассказ писателя и сорок пять лет со дня выхода в свет первой его книжки. Потом было всякое. Он написал пьесу «Павел Греков» (совместно с Б. Войтеховым) и комедии «Звезда первой величины», «Большие хлопоты», «Ты — это я!», перевел на русский язык рассказы Остапа Вишни, Дмитрия Гулиа, Васила Цонева, Мирсая Амира и других. Он писал и пишет киносценарии, выступает как рецензент. Идут в театрах его спектакли, на эстраде исполняются многочисленные сценки, скетчи и шутки. Вслед за радио он «освоил» новый синтетический и необычайно массовый вид искусства — телевидение. И все же…

Да, все же не сцена, не кино, не телевидение принесли ему известность и любовь читателя. Трибуной, на которой во всю ширь развернулся талант писателя, явились журнальные страницы. И не случайно читатель каждый раз с интересом раскрывает «Крокодил», «Огонек», «Неделю» или «Литературную Россию» в надежде найти там новый юмористический рассказ Леонида Ленча.

Ленч — блестящий рассказчик. Он принадлежит к, увы, немногочисленной плеяде литераторов, обладающих умением сказать и выразить многое малыми средствами. В короткую по объему новеллу писатель ухитряется втиснуть очень многие компоненты: значительную тему, забавный сюжет, остроумные диалоги, беглые, но очень точные психологические характеристики героев. Как же эти, выдержанные в лучших чеховских традициях, рассказы выгодно отличаются от скороспелых эссе иных модных писателей, в творениях которых ничего, собственно, не происходит и ни о чем, в сущности, не говорится!

Есть у рассказов Леонида Сергеевича Ленча одна особенность. Их интересно слушать по радио или с эстрады, интересно смотреть инсценировку этих рассказов в театре или на телевидении, но гораздо приятнее их… читать. Да, есть такие собеседники, с которыми не хочется говорить на людях: истинное наслаждение от беседы с ними получаешь, лишь оказавшись с глазу на глаз. Таковы рассказы Ленча. Когда их читаешь, то перед тобой открываются такие детали и черточки, которые заставляют и внутренне улыбнуться, и взгрустнуть, и призадуматься. Прелесть их в богатой оснастке, щедрой инструментовке, если эти термины уместны в применении к литературному произведению.

Когда говорят и пишут о Леониде Сергеевиче Ленче, то обычно употребляют такие выражения и термины, как «добрый юмор», «теплая улыбка», «положительные эмоции» и тому подобное.

Возможно, в такого рода оценках и содержится доля правды. Но я просто не знаю писателей, сатириков или юмористов, которые были бы добрыми или, наоборот, злыми.

Кто может сказать: Марк Твен — добр? Или Бернард Шоу — зол? Доброта, как и злость, иначе говоря, злая ирония, гневный сарказм, присущи любому писателю, работающему в жанре сатиры и юмора. Таков и Ленч. Во многих своих рассказах он по-настоящему саркастичен и в осуждении человеческих пороков тверд и бескомпромиссен.

Возьмем рассказ «Вот люди!».

Во дворе старого, ветхого дома, у большой кучи неубранного снега стоят и разговаривают двое: дворник дядя Паша и столяр-краснодеревщик Постромкин.

Как это часто бывает, разговаривают они о самодельных крепких напитках. Например, о коньячке из денатурированного спирта или там бражке. Приятели якобы осуждают тех, кто «химичит» втихомолку, а на самом деле говорят об их успехах чуть ли не с завистью.

«Дворник дядя Паша бросил одну лопату снега на кучу и сказал:

— А тут одна старушка… недалеко от деверя моего проживает… бражку варит. Ну и бражка!

— Крепка?

— Что крепка — это, брат, еще не фокус. Она того добилась, старая ведьма, что бражка у нее в самую мозгу бьет, и скорострелкой! Недавно свадьбу гуляли — где деверь живет. Всей квартирой гуляли. И старушка эту свадьбу обеспечила своей бражкой… Ну, было дело под Полтавой!..

Дядя Паша покачал головой и даже зажмурился от удовольствия, вспоминая «дело под Полтавой», участником которого он, надо полагать, был сам.

— А что было-то под Полтавой? — нетерпеливо спросил столяр.

— Через полчаса уже вся квартира дралась! Даже дети! Как сумасшедшие все стали. Все в квартире перебили начисто, на двор выкатились всей свадьбой и там дрались! Жениху не то ухо, не то нос, не то еще что-то откусили в драке.

— Закусили, значит? Вместо стюдня!

— Ага! Пять милиционеров приходили разнимать. Трем гостям по пятнадцать суток дали. Вот это бражка так бражка!..

Столяр покачал головой и сказал с той же иронической ухмылкой:

— Вот люди! Травят народ безо всякой совести!

— Паразиты! — подтвердил дворник дядя Паша. — К ногтю их всех надо!..

Они постояли еще, поговорили. Потом Постромкин попрощался с дворником за руку и уже пошел было к воротам, но вернулся и, смущенно потоптавшись на месте, попросил:

— Слушай, друг… У меня тут семейное торжество намечается… у дочери предстоит деторождение… Ты бы свел меня к этой старушке, а? Заранее бы заказ сделать на бражку!»

Вот подлинная сатира! — хочется сказать после прочтения этого рассказа.

Более полувека трудится Леонид Сергеевич в трудном и любимом читателем жанре литературы.

Хочется пожелать ему новых успехов, новых творческих достижений.

ВЫСОКОЕ ПРИЗВАНИЕ

В этом коротком очерке мне хочется рассказать о дорогом мне человеке, его высоком призвании в жизни. И о том, как шел он к этому призванию долго и упорно, пока достиг намеченной цели.

Ранней весной 1925 года, когда в Средней Азии уже зацветал урюк, а подмосковные деревеньки еще были заметены глубокими сугробами и звонкая капель падала с крыш лишь в солнечный полдень, из Ташкента в Москву отправился неторопливый пассажирский поезд. Он бежал не спеша по рельсам, протяжно гудел на переездах и подолгу замирал на станциях. Эта неторопливая езда, казалось, вполне устраивает привыкших к дорожному томлению всех обитателей густонаселенных вагонов. Всех, кроме одного.

Этим нетерпеливым пассажиром, то и дело выглядывавшим в окно и выбегающим в тамбур, чтобы узнать, скоро ли Москва, был 17-летний смугловатый паренек в тюбетейке, полотняной рубашке, брюках и обутый в порядочно стоптанные сандалии. Проводник заметил его метания и добродушно сказал:

— Чего ты суетишься, паренек? Москвы мы все равно не минуем, только не скоро она еще будет. Ты лучше подумай, чем встретит тебя белокаменная. Не иначе как снежком и крепким морозцем.

Проводник оказался провидцем — в столице еще господствовала зима. И потому паренек явился в ЦК комсомола (а это и была цель его путешествия) в довольно странном наряде: уши замотаны футболкой, а на ногах обертки из старых газет.

— Я из Ташкента, — представился он.

— Вижу, вижу, что не из Заполярья, — рассмеялся сотрудник цекамола. — Ну, здравствуй!

Так совершился переезд в столицу будущего сотрудника будущей молодежной газеты «Комсомольская правда» Семена Нариньяни. Да, выпуск «Комсомолки» намечался лишь в мае, и делегированному в нее начинающему журналисту предстояло оставшиеся два месяца перебиться самостоятельно. А за душой у него были двадцать рублей, собранных товарищами на черный день, да тоненькая папочка — подшивка «Молодого ленинца Востока» и несколько выпусков приложения к нему — «Красные дьяволята», громко названное «журналом приключений». Невелик багаж! Творения самого будущего сотрудника были более чем скромны. Например, приключенческий очерк «Неудачная переправа», напечатанный 15 февраля 1925 года. Вот как «зловеще» и начинался:

«Маленький кишлак Д., втершийся между кишлаками Восточной Бухары. За версту от Д. стоит красноармейский отряд для охраны границы, а в кишлаках работают остатки шайки Ибрагим-бека».

Такого рода наивным опусам в столице, конечно, нельзя было найти никакого применения. И пока еще непризнанный автор с трудом устроился через биржу труда тапером в один из рабочих клубов Москвы. Бренчал на расстроенном пианино вальс «Амурские волны», сопровождая демонстрацию немых боевиков того времени. Так он зарабатывал на хлеб, пока в последних числах мая 1925 года его наконец не позвали в «Комсомолку».

С чего он начал тут свою работу? С того же, с чего и многие другие семнадцати- и восемнадцатилетние: бегал по Москве в поисках новостей. Его пяти- и десятистрочные заметки чаще всего начинались так: «Вчера состоялось…», «В Москве вчера открылась…», «Сегодня распахнутся двери…» Жизнь столицы набирала стремительные темпы, повсеместно — в центре и на окраинах — гостеприимно распахивались двери новых клубов, школ, спортивных залов, кинотеатров, и всюду нужно было успеть, чтобы новость была по-настоящему новостью и могла заинтересовать, порадовать молодого читателя. И когда это удавалось, когда заметка твердо вставала на газетную полосу, то казалось, что уже никакой усталости от многочасовой беготни по городу нет, а есть желание снова звонить куда-то, с кем-то договариваться о встрече и мчаться на место действия, что называется, на всех парусах.

Однако погоня за новостями, за фактами была не единственным занятием молодого журналиста. Иногда судьба подбрасывала и кусочки полакомее. Приходилось ему бывать и на клубных вечерах, интересных комсомольских собраниях, диспутах. Например, на такую животрепещущую тему: «Может ли комсомолка красить помадой губы, пудрить пудрой лицо?» И тогда бесстрастный, даже несколько холодный регистратор событий превращался в горячего, заинтересованного полемиста. В отчете о диспуте он как об огромной моральной победе сообщал, что 273 человека, в том числе старые большевики и поэт Безыменский, высказались против помады и пудры. И гневно клеймил группу из семи человек, где была и балерина Гельцер, которые высказались «за». Он призывал к бдительности райком комсомола, рекомендуя ему обратить самое серьезное внимание на эту группу и тайно сочувствовавших ей, с тем, чтобы ни теперь, ни в будущем ни одна девушка, проживающая в Бауманском районе, «не размалевывала своего пролетарского лица тлетворной французской буржуазной косметикой».

Конечно, на «пролетарском лице» нынешней юной жительницы Бауманского района столицы, прочитай она эти строчки, появится веселая улыбка. Может быть, она даже звонко расхохочется. Но в те далекие времена невинное, казалось бы, увлечение косметикой вызывало самые серьезные споры. И, рассказывая о них, спецкор «Комсомолки» сам невольно приобщался к жгучим молодежным проблемам той поры.

А уж от репортажа о диспуте, о горячей дискуссии до очерка был один шаг. И Семен Нариньяни его сделал, благо творческая атмосфера, царившая в редакции, всячески этому способствовала. Ведь тогда на газетных страницах очерк являлся жанром номер один. Знаменитые трех- и четырехколонники, «подвалы» «Комсомолки» — кто же в те времена не зачитывался ими!

С. Нариньяни было у кого учиться. Из номера в номер печатались тогда Сергей Диковский, Евгений Воробьев, Сергей Крушинский, Евгений Кригер и другие маститые очеркисты. Они задавали тон. От них-то и воспринимал юный посланец знойного Ташкента азы творчества, у них учился мастерству. Упорство, настойчивость, талант сделали свое дело: С. Нариньяни стал публиковать очерки, которые удостаивались похвалы на высшем форуме — редакционных летучках, он приобрел своего читателя.

Можно, таким образом, сказать, что Семен Нариньяни прошагал по всем ступенькам журналистской карьеры: писал заметки, репортажи, корреспонденции, очерки. В комплектах «Комсомольской правды» можно найти все его ранние журналистские работы. Больше того — часто он выступал в совсем не свойственной ему роли редактора. Я имею в виду его регулярные и довольно длительные отлучки из Москвы в составе выездных редакций, где он играл первую скрипку и выпускал «Комсомолку» в миниатюре, не уступая в темпераментности и смелости самому Бубекину, одному из наиболее популярных редакторов «Комсомольской правды».

И здесь, думается, уместно сделать один важный вывод. По моему мнению, все, чем занимался С. Д. Нариньяни в «Комсомолке» в первые двадцать — тридцать лет, было лишь подготовкой к главному делу его жизни — фельетонной работе. Он совсем не случайно, а абсолютно закономерно стал фельетонистом «Комсомольской правды» номер один. И если мы не можем представить нашу любимую газету без таких очеркистов, как Михаил Розенфельд и Василий Муханов, без таких репортеров, какими были Леонид Коробов и Карл Непомнящий, мы не мыслим ее без фельетониста Семена Нариньяни. Его творчество составило целую эпоху в жизни и в судьбе советского фельетона как боевого жанра газетной публицистики.

Сатира как искусство существует тысячелетия. И, тем не менее, это искусство молодое. Каждый раз оно возникает подобно молодым побегам остролистого камыша в каком-нибудь глухом углу тихого, вполне благопристойного пруда. Или вдруг вырастает в ухоженном, благоухающем пионами и гортензиями саду в виде колючей и жалящей крапивы. Внешне непривлекательное, даже порой уродливое, оно всегда сопутствует идеальному и прекрасному.

Свойство сатиры — колоть, жалить, причинять боль, — на иных любителей изящной словесности действует отталкивающе. Их коробит ядовитый сарказм, едкая ирония, откровенная насмешка, к которым прибегает сатирик, как говорят, во первых строках своего письма. «Это грубо, неэстетично», — отмахиваются от сатиры сторонники изысканного стиля. Но дело не только в «грубо-зримых» изобразительных средствах сатиры. Многих шокирует ее постоянное стремление обнажать не самые лучшие черты человеческого характера, показывать теневые стороны жизни и отрицательных героев. «Неужели нельзя обойтись без всего этого?!» — возмущаются приверженцы благонамеренности и благопристойности.

А сатира как один из любимых читателем жанров советской литературы существует. И не может не существовать, потому что неутомимо ведет большую очистительную работу, врачует нравственные недуги, активно борется за воспитание нового человека, нового общества. Сатира не просто существует, она, как и вся наша литература, совершенствуется, растет, пополняясь новыми именами и произведениями.

Так она пополнилась в свое время именем Семена Давыдовича Нариньяни. И то, что он вслед за Маяковским, Демьяном Бедным, Михаилом Зощенко, оставив «райские кущи» очерка, встал на тернистую и, скажем прямо, опасную стезю сатирика, явилось актом большого мужества. А он и был в жизни мужественным человеком.

Тут я предвижу некие возражения неких оппонентов. Позвольте, скажут они, значит, по-вашему выходит, что Семен Давыдович бегал в поисках интересной информации для газеты, мотался по стройкам, сам был рабочим и строителем только для того, чтобы потом разоблачать взяточников, пьяниц, лежебок и тунеядцев? Полноте, правомерно ли это?

Да, правомерно, если верно понимать, что такое советский фельетон и каков наш настоящий фельетонист.

Когда-то считалось, да, может быть, кое-кем считается и сейчас, что фельетонист — это человек, наделенный особым даром критицизма, умением видеть людей «насквозь», судить их действия и поступки с присущих только ему высоких нравственных позиций. По мнению таких теоретиков жанра, фельетонист всегда возвышается над «толпой» и никогда не должен скрывать этого своего превосходства. Исповедующие такие «истины» фельетонисты были и, чего греха таить, существуют и сегодня. С. Д. Нариньяни не относится к их числу.

Он был строителем, рабочим, это правда. В «Комсомольской правде» 17 июня 1930 года, в день пуска Сталинградского тракторного, можно было прочесть такие строки:

«Передняя ось и шатуны трактора, который сегодня сойдет с конвейера, сделаны руками нашего корреспондента, рабочего-журналиста С. Нариньяни».

Когда он был на Магнитке, то его видели не только с карандашом и блокнотом в руках, но и с лопатой, ломом, носилками на очень частых тогда комсомольских субботниках.

Он был строителем и рабочим не из оригинальничания, не из подражания моде, а из страстного желания быть причастным к великим делам и свершениям своих современников. По состоянию здоровья он не мог служить в армии и быть ее солдатом. Но в годы Великой Отечественной войны он все-таки стал солдатом, работал в труднейших условиях, недоедая и недосыпая, в выездных редакциях «Комсомольской правды», действовавших в прифронтовых районах Сталинградской области, Донбасса, Кривого Рога, Белоруссии, Литвы, Латвии. И это в то самое время, когда иные его коллеги, более молодые и обладающие завидным здоровьем, не в обиду им будет сказано, спокойно пребывали в тылу…

Повторяю, в этом неуемном желании Семена Давыдовича всегда находиться на переднем крае, там, где особенно опасно и трудно, может быть, было неосознанное стремление приобрести право судить поступки и проступки людей, высокое право стать фельетонистом. А мне кажется, что он всегда хотел быть им.

В «Библиотеке «Крокодила» не так давно вышла книжка Семена Давыдовича, которую я редактировал еще при его жизни и которую ему не суждено было увидеть. Так вот, в этой книжке он вспоминает о своих встречах с Михаилом Кольцовым. Их было немного, этих встреч. Но с каким благоговением, с какой влюбленностью говорит начинающий молодой журналист о зачинателе нашего советского фельетона, как он страстно мечтает хоть в чем-то быть похожим на маститого писателя-сатирика.

Впрочем, предоставим тут слово самому С. Д. Нариньяни. Он рассказывает о своей второй встрече с М. Е. Кольцовым, произошедшей в Доме печати:

«…Я назвал свою фамилию и спросил:

— Может, доводилось вам, Михаил Ефимович, читать мои опусы в «Комсомольской правде»?

— Могу даже сказать, что читал: «Рассказ о ведущих шестернях», «Нату».

— Это — старое увлечение, очерки. А теперь я начал писать фельетоны.

— Давно начали?

— Написал всего четыре фельетона, а как получается, не знаю. Очхоры или плохо.

— Милый, я написал не четыре, а не меньше тысячи и тоже не знаю, есть ли у меня очхоры или нет. Не ленитесь, пишите как можно больше. Печатайтесь два-три раза в неделю. Ищите себя. Ищите себя. А пока ваши фельетоны, не в обиду будь вам сказано, не ваши.

— А чьи? — зло спросил я.

— Один написан под Зощенко, второй под Заславского, третий под Кольцова… Деритесь за свое «я» в фельетоне. У каждого фельетониста должен быть собственный почерк. Когда вы выработаете свой — приходите. Поговорим!

— Когда приходить, когда напишу тысячу фельетонов?

— Неважно сколько! Сто, двести. Главное, чтобы это были ваши, ни на чьи не похожие фельетоны…»

И вот в чем ирония судьбы: С. Д. Нариньяни ушел из жизни, так и не осознав, что он не только не посрамил имени духовного учителя, но даже в лучших своих фельетонах стал вровень с ним. Этого до сих пор не было сказано, но настала пора сказать это.

Больше того: сатирическая публицистика С. Д. Нариньяни породила десятки подражателей и последователей, в нынешней нашей прессе твердо занял свое место особый «нариньянинский» фельетон. Совсем не претендуя на роль пророка, я хочу сказать, что со временем появятся специальные исследователи «нариньянинского» фельетона, научно обоснуют и утвердят его достоинства, о которых сегодня я, может быть, говорю недостаточно аргументированно и убедительно.

Споры, разноречивые суждения обычно вызывают два вопроса:

а) Смешны ли фельетоны С. Нариньяни и должен ли вообще фельетон вызывать у читателя улыбку, смех, веселое, шутливое настроение?

И:

б) Злой или добрый человек был Семен Давыдович и каким именно из этих двух качеств надлежит обладать фельетонисту?

Что сказать на все это? Ну прежде всего о смехе. Допустим такое фантастическое предположение, что люди вдруг утратили чувство юмора, разучились смеяться. Какой же унылой, однообразной и серой стала бы их жизнь! Как преувеличенно трагично стали бы они воспринимать самое легкое огорчение, какой непреодолимой показалась бы им малейшая трудность!

Но, к счастью, этого не может случиться.

Улыбка сопутствует человеку с самого рождения. Если ребенок смеется — значит, он здоров. Если человек шутит — значит, он полон творческих сил, он боец. Это в равной мере относится и к нации, к народу.

Наш народ любит шутку, острое слово, потому что он исполнен глубокого оптимизма и жизнеутверждения.

Смех — оружие… Эти слова как нельзя точнее определяют значение юмора, сатиры в жизни общества. Так же как и в развитии и в самом существовании литературы.

С детства мы впитываем в себя образы Жанны д’Арк и Дон-Кихота, Данко и Тартюфа, Робинзона и барона Мюнхаузена. Сатиры Щедрина и Гоголя живут в нашем сознании и сердце рядом с элегическими творениями Пушкина, Лермонтова и Тургенева. Это закономерно, иначе наше литературное зеркало было бы кривым.

Сатирическое творчество С. Д. Нариньяни и несет в себе как раз это «уравновешивающее» начало, избавляющее литературу и журналистику от кривизны. И как таковое творчество фельетониста пронизано смехом, улыбкой. Ведь выражение «смех излечивает» и «смех убивает» должно быть отнесено прежде всего к сатире. И Семен Давидович в полной мере владел тайными пружинами смеха.

Убийственная, разящая ирония была непременной, выражаясь по-современному, боеголовкой фельетонов-ракет С. Д. Нариньяни. Когда ракета взрывалась, то последствия часто бывали ужасающими. А взрывалась она часто, потому что сам ее конструктор любил повторять: «Не знаю, как другие авторы, но что касается меня, я не могу определить истинную цену фельетона до того, пока его не прочтут читатели».

А цена была достаточно высокой, и удар для сатирической фельетонной мишени весьма ощутителен.

Тут, кстати, содержится ответ и на второй вопрос — о добре и зле. С. Нариньяни как сатирик был непримирим к воинствующему мещанству, чиновничьему равнодушию, лихоимству и в этом смысле зол. Но он своей повседневной фельетонной работой заботливо и страстно оберегал юные души от пагубного влияния чуждой нам морали, от «друзей» в кавычках, которые лезут в молодую душу с единственной целью — растлить ее. А значит, на вооружении фельетониста всегда была глубокая и истинная доброта.

Что же касается внутренних свойств фельетонов Семена Нариньяни, то их автор никогда не выступал в роли остряка-бодрячка (каких, к сожалению, сейчас расплодилось немало), выступающего перед читающей публикой с заученной улыбкой: «А ну, ребята, посмеемся!» Но, с другой стороны, он не был и автором назидательно-угрюмым. Его фельетоны было интересно читать, а читая их, мы обязательно внутренне улыбались.

Помню почти наизусть его фельетоны «Растиньяк из Таганрога», «Свадьба с приданым», «Диамара», «Шалаш с мезонином» и многие другие. В них, может быть, впервые в нашей журналистике с такой остротой был поставлен вопрос о судьбе и моральном облике современного молодого человека. С. Д. Нариньяни в своих фельетонах наглядно показал, как мещанское болото поглощает юношей и девушек, казалось бы, исповедующих передовые взгляды и придерживающихся самого передового образа жизни. Он нарисовал весьма впечатляющие, запоминающиеся образы растиньяков новейшей конструкции, людей, пораженных «звездной» болезнью, что потом породило обширную литературу типа «не проходите мимо!» и даже драматургию и соответствующую новеллистику кино. Впрочем, сам Семен Давыдович всю жизнь пробовал свои силы в драматургии, некоторые его пьесы ставились и идут в театрах, хотя лучшая из них, по мнению многих его друзей и по моему тоже, пьеса «Аноним», до сих пор по непонятным причинам не дошла до театральных подмостков.

Мне остается сказать лишь несколько слов. Я пишу очерк о человеке, книги которого лежат передо мною: «Кукарача», «Случайная знакомая», «Фельетон о фельетоне», «Люда с частной квартиры» и другие.

Я всегда знал его как верного патриота «Комсомолки». Уже упоминалось, что он появился в составе ее редакционного коллектива до того, как вышла в свет сама газета, и, став журналистом «Комсомолки», никогда не изменял любви к ней и оставался до конца верен чувству товарищества, преданности и приверженности великому комсомольскому племени. Его преданность проявлялась, как это ни странно, чаще всего в… иронии. Да, ирония была самой сильной чертой его характера и писательского таланта. Он никогда, даже в самых трагических обстоятельствах, не отказывал себе в удовольствии улыбнуться и немножко посмеяться над жизнью.

Вспоминается такой эпизод. Однажды, спеша на работу, Семен Давыдович вскочил в уже двинувшийся трамвай и повис на его подножке. В это время мимо проносилась какая-то грузовая машина и бортом своего кузова буквально прижала Семена Давыдовича. Обессиленный, получивший переломы костей, он упал на мостовую… К счастью, быстро появившаяся «Скорая помощь» доставила его в ближайшую больницу. И тут он, беспомощный, лежал на носилках в холле. Медленно тянулись мучительные минуты. И тогда, не выдержав, он спросил у пробегавшей мимо няни:

— Скажите, няня, почему ко мне не подходит ни один врач?

— Э, милый, да у нас сейчас проходит партийное собрание, — ответила та.

— А вы знаете, няня, — сказал Нариньяни, — меня, в моем теперешнем положении, устроил бы и беспартийный врач!

Он как будто ко всем своим коллегам из «Комсомолки» относился иронически, а на самом деле за внешней иронией прятал нежное, дружеское расположение к ним. Он терпеть не мог аффектации, показухи в отношениях с людьми, а в особенности с друзьями. По-спартански мужественно, без снисходительности и поблажек он относился и к себе. Я видел его не только в дни удач и успехов, а и в горькие дни разочарований и тяжелых переживаний. Но никогда я не слышал от него слов уныния, жалоб на свою разнесчастную судьбу, не чувствовал желания поблаженствовать в теплых волнах дружеского сочувствия. Нет, он знал, на что идет фельетонист и какой судьбы заслуживает!

Столь же сдержанным он был и во взаимоотношениях с соратниками по ремеслу, коллегами по любимому его сердцем жанру журналистики и литературы. Никогда не бросался им на шею, не присылал «трогательных» телеграмм ко дням рождения и прочим юбилеям, но всегда был готов грудью защитить несправедливо обиженного и всеми силами отстаивать провозглашенную им правду.

Наши с ним взаимоотношения складывались по этим же принципам. Он был тонким, проницательным и умным собеседником. Часто звонил мне и всегда начинал с подковырки.

— Ну как, старик, ЦСКА? Мне иногда кажется, что пора эту команду перевести в класс «Б».

Тут следует пояснить, что второй, после фельетонной, страстью была у Семена Давыдовича еще и страсть спортивная. Во всяком случае, своими удачными выступлениями на спортивные темы «Комсомолка» обязана перу и темпераменту Семена Нариньяни. Многие спортивные состязания, а в особенности футбольные матчи, мы вместе просидели на уютных скамейках стадиона «Динамо». Он много писал о спорте, давал в газету футбольные отчеты и должен был, как объективный спортивный комментатор, тщательно скрывать то, что считает самой великой футбольной командой «Динамо», так же как я считал и считаю великой командой ЦСКА.

Теперь я заканчиваю свой очерк и закрываю книжки Семена Давыдовича Нариньяни — одного из замечательных порождений «Комсомолки» и дорогого товарища, который до сих пор незримо шествует по шестому этажу теперь уже состарившегося здания издательства «Правда». Его должность, его призвание — фельетонист. Я полагаю, что в данном конкретном случае слово Фельетонист надо писать с большой буквы…

ВОЛШЕБНИК ЗА КУЛИСАМИ

Сколько бы раз мне ни приходилось сидеть в концертном зале, всегда я наблюдал одну и ту же картину.

Выступает известный певец, исполняет известный романс или популярную оперную арию. Приглядываюсь к окружающим: как они реагируют? Одним пение нравится безоговорочно, они захвачены им полностью. Другие слушают рассеянно, чем-то отвлечены. Лица третьих деловито сосредоточенны, может быть, они мучительно вспоминают и сравнивают: а как это место звучало у Собинова, Лемешева, Козловского? Но вот аккомпаниатор взял последние аккорды, отзвучали последние слова романса в устах певца. Раздаются аплодисменты. Не жидкие, но и не бурные, а средние, официально-уважительные. Какими и полагается вознаграждать исполнителей, раз уж ты присутствуешь на концерте.

Выступают музыканты, танцоры, акробаты. Все повторяется: чопорные улыбки, рассеянные взгляды, вежливые хлопки. Катится время, катится концерт. И кто-то украдкой смотрит на часы, и кто-то откровенно зевает…

Но вдруг картина меняется. Нет натянутой торжественности, исчезла плохо скрываемая скука, растаял ледок официальщины. Это тот же эстрадный концерт и уже не тот. Лица зрителей и слушателей оживлены, из зала повеяло раскованностью, весельем. Раздаются смешки, восклицания, реплики.

— Маша, а ведь это наш сосед Бучин! Вылитый Бучин, умора! Ха-ха!

— Вот поддел так поддел, это по-нашему!

— Ха-ха-ха! Петя я не могу больше смеяться, мне будет плохо! Ха-ха-ха!

Смотришь в зрительный зал и видишь не покорно отбывающих положенное время чопорных участников культурно-развлекательного мероприятия, а живых людей, объединенных любовью к эстрадному искусству и откровенным желанием хорошо отдохнуть.

Кто же преобразил, кто расшевелил их — обычных посетителей обычного эстрадного представления? Конечно, львиная доля успеха по праву принадлежит исполнителю или исполнителям. Именно благодаря их таланту, мастерству так заразительно смешно прозвучали басня, эпиграмма, частушка, фельетон или скетч. Тут нет никакой натяжки, одна святая правда. Но все-таки есть, наверное, и другое, невидимое зрителю лицо, которое, в свою очередь, расшевелило и вдохновило актера, сообщило ему импульс веселья. Да, это лицо официально называется автором, а я бы именовал его волшебником за кулисами. И когда делят успех, ему, волшебнику, полагалась бы отнюдь не меньшая доля. Однако если даже эта доля оказывается до обидного малой, обделенный милостью в девяноста случаях из ста не жалуется: ведь он веселый волшебник, и обида, уныние ему не к лицу.

Я знал одного такого волшебника — это Виктор Ефимович Ардов.

Решительно не могу вспомнить, в каком году мы с ним познакомились. Помню только — это было какое-то официальное событие: то ли спортивное состязание, то ли вернисаж кого-то из моих друзей художников. Мы сидели с моей семилетней дочкой на простой скамье, когда он подошел к нам и сказал, обращаясь к дочке:

— Ну-ка, старуха, подвинься, я хочу поговорить с твоим знаменитым отцом.

Девочка застеснялась то ли от вида величественной фигуры незнакомого дяди, его роскошной бороды и сияющих молодых глаз, то ли от непривычного обращения. Она тесно прижалась ко мне. А потом, когда мы остались одни, спросила:

— Папа, разве ты знаменитый, а я уже состарилась? Почему тот дядя с бородой так говорил?

— Да нет же, дочка, ничего такого с нами пока не случилось. А дядя просто шутник. По профессии шутник.

Наверное, дочка меня не поняла. Но у каждого писателя есть своя стезя, свое призвание, ради которого он взялся за перо. И если В. Маяковский обещал «светить всегда, светить везде», то В. Ардов столь же категорично мог бы заявить, что его призвание — «шутить всегда».

Наш массовый читатель очень квалифицирован и прекрасно ориентируется в безбрежном книжном море. Одного автора он ценит за почти осязаемую скульптурную лепку образов, второго — за умение строить увлекательную интригу и отдает должное третьему — мастеру пейзажа, живописцу широких полотен окружающей нас природы. Часто читатель, не задумываясь, может сказать, чем люб ему тот или иной писатель. И он, массовый читатель, знает: Ардов — это прежде всего смешно. Не знаю, насколько такое сравнение покажется уместным, но стать юмористом так же трудно, как трудно, например, медведю не только научиться самому ездить на мотоцикле, а и научить этому занятию других своих лесных родичей. Писатель-юморист всегда выполняет такую сверхзадачу: он сам смеется над комическим, забавным в жизни и заставляет смеяться читателей. Таким вот редким даром передачи импульсов смеха читающей, слушающей, смотрящей публике и обладал Виктор Ардов. Однако в каждой своей вещи он искрился юмором не ради юмора и сверкал смехом не для того, чтобы было просто смешно, — это был смех высокогражданственный, бескомпромиссный, обличающий пошлость, мещанство, ханжество, чинопочитание, разгильдяйство. И через обличение, смех, ироническую издевку — воспитание в человеке высоких нравственных качеств.

Всегда радостны были его появления в «Крокодиле». Он приходил в редакцию журнала шумный, веселый и кричал уже с порога:

— Ну что, черти, будете Ардова чаем поить?

А потом, помешивая ложечкой крепчайший, известный всей Москве крокодильский чай, рассказывал очередной ардовский анекдот, услышанный от кого-то или только что сочиненный. Бывало, что анекдот, как говорится, «не проходил». Ардов этим не смущался.

— Ладно, ребятки, — говорил он. — Я вам этого не рассказывал, и вы ничего не слышали. Настоящий анекдот будет в другой раз.

Если Ардов пришел в редакцию, значит, не зря. Есть у него какое-то интересное предложение о проведении веселой крокодильской кампании, есть на примете молодой юморист, к творчеству которого следует присмотреться, есть нудный спектакль, эстрадное представление, фильм, достойные крокодильских вил…

Таковы же были его телефонные звонки в редакцию.

— Докладывает майор Ардов! — раздавалось в трубке.

Значит, говорит сугубо штатский человек, не аттестованный, но поистине высокопоставленный представитель сатирического рода оружия…

За что бы ни брался писатель, он все делал озорно, весело, сердечно, без напыщенной угрюмости, присущей иным мэтрам. Таков был он, Виктор Ефимович Ардов, человек, который шагал по жизни с улыбкой.

Перу Виктора Ефимовича принадлежит несколько теоретических работ — «Разговорные жанры эстрады и цирка», «Комические жанры литературы и искусства» и другие. Под все виды смешного, от простой репризы до «полнометражной» комедии, автором подведена солидная теоретическая база, выпукло и наглядно раскрыта технология создания комического эффекта. Но это совсем не означает, что В. Е. Ардов относился к разряду тех «творцов», которые и шагу не могут ступить без спасительной теории и которые, прежде чем начать писать юмореску, рассказ или фельетон, примеряют, укладывается ли собранный ими материал в прокрустово ложе той или иной схемы. Виктор Ардов, обладая богатейшим литературным опытом, пришел к обобщениям, выводам, теоретическим построениям от этого опыта, живой практики, наблюдений. И если в начале творческого пути молодой писатель сверялся с компасом, то этим компасом всегда для него была сама жизнь.

В поисках тем, в разработке сюжетов Ардов-юморист, Ардов-сатирик исходил не из каких-либо теоретических посылок, а отталкивался от наиболее назревших жизненных проблем, стремился затронуть явления, которые сегодня особенно волнуют читателя и зрителя. Бывают авторы, постоянно решающие одну и ту же «сверхзадачу»: как бы смешнее! У Ардова она другая: как бы правдивее, точнее, острее! А уж наметив мишень и взяв точный прицел, Виктор Ефимович вкладывал в свое новое произведение столько сарказма, так умел его проперчить, сдобрить такой щедрой порцией чисто ардовского озорства, что оно расшевеливало и заставляло смеяться даже безнадежно хмурых людей!

На моих глазах рождался один из лучших рассказов Виктора Ефимовича — «Справка».

Может показаться, что автор взял довольно избитую, или, как мы иногда говорим, «хоженую», тему. Действительно, сколько раз писали о справках, — не перечесть, и в кулуарах «Крокодила», когда здесь впервые распространилось известие, что Ардов принес новый рассказ и он посвящен волоките с выдачей справок, многие недоуменно пожали плечами.

— Что-то подкачал наш мэтр, — говорили они. — Неужели не мог найти тему посвежее?

Но когда рассказ появился в журнале, он буквально потряс всех. История о том, как ЖЭК не хотел выдавать справку для учреждения, не получив от него справку, что ему нужна такая справка, теперь стала классической. Рассказ печатался во многих сборниках, сотни раз исполнялся на эстраде, прочно вошел в репертуар Аркадия Райкина. В «Справке» автор с такой силой раскрыл облик бюрократа, выставил его в таком смешном виде, что писательское слово тут оказалось во сто крат действеннее, чем десятки казенных инструкций, направленных на обуздание бюрократов, подверженных справкомании.

А вот рассказ «Моржи», тоже впервые напечатанный в «Крокодиле». Тема его опять-таки кажется не новой — толкачи. Но как решил ее автор? Ардовский толкач не лебезит перед секретаршей, не одаривает ее парфюмерией, не лезет к начальнику с сувенирами. Он узнает, что начальник «морж», и, махнув на все, сам ныряет в ледяную воду. Здесь, в проруби, толкач и устанавливает необходимый ему контакт. Зло? По-настоящему зло! Смешно? Очень смешно!

Виктором Ефимовичем написаны сотни рассказов и фельетонов. Каждый раз это наступление на мещанство, пошлость, эгоизм, каждый раз — сражение за человека, за нашу коммунистическую мораль… Но рассказ и фельетон — это лишь часть более чем полувековой литературной работы В. Е. Ардова. На книжных полках библиотек — его многоактные пьесы, сценарии фильмов, либретто для оперетт, водевили. И в бесчисленных сборниках — сценки, эстрадные обозрения, конферансы. Ардовские клоунады и пантомимы «Пароход идет «Анюта», «Салют смелым», «Матрешки» и другие видели и слышали посетители многих цирков нашей страны. Поистине неиссякаем он был — веселый талант писателя-юмориста!

Мы хотим закончить эти короткие заметки так же, как и начали, — описанием обыкновенного эстрадного представления. На этот раз оно прошло удачно. Всего было в меру — и патетики, и лирики, и веселых улыбок. Зрители были довольны, они горячо аплодировали.

Исполнителям. Ведущим. Режиссерам. И еще тому волшебнику за кулисами. У него, невидимого, все время был в руках один из наиболее тонких и чувствительных механизмов сложной концертной машины.

Назовем этот механизм пружиной смеха.

ВЕСЕЛАЯ БАНДУРА ОСТАПА ВИШНИ

В нынешнем году исполняется 93 года со дня рождения Остапа Вишни. Настроившись на приличествующий случаю серьезный лад, мы должны были бы сообщить, что именно тринадцатого ноября 1889 года на хуторе Чечва, Зиньковского уезда, Полтавской губернии, в семье служащего помещика фон Ротта Михаила Губенко родился сын Павел. Но нет никакой гарантии, что уже самое начало нашего серьезного повествования не будет прервано самим юбиляром. Так и есть:

«У меня нет никакого сомнения в том, что я родился, хотя и во время моего появления на свет белый и позже — лет, пожалуй, десять подряд — мать говорила, что меня вытащили из колодца, когда поили корову Оришку».

Если придерживаться серьезного тона, то следовало бы сказать, что детство будущего писателя было трудным. Ведь в семье, кроме него, было еще двенадцать голодных ртов. Но опять-таки сам юбиляр вносит в повествование озорную струю.

«Условия для моего развития, — говорит он в своей автобиографии, — были подходящие. С одной стороны, колыбель на веревочках, с другой — материнская грудь. Немного пососешь, немного поспишь и растешь себе помаленьку.

Так оно, значит, и пошло: ешь — растешь, а потом растешь — ешь».

Остап Вишня начал печататься на четвертом десятке лет, уже будучи сложившимся, зрелым человеком. И хотелось бы рассказать об условиях окружающей его жизни, о том, что дало толчок и импульс к творчеству замечательного юмориста. В его же собственном изображении это выглядит так:

«Из событий моего раннего детства, которые повлияли на мое литературное будущее, твердо врезалось в память одно: упал я с лошади. Летом еду верхом по полю, а собака из-за кургана как выскочит, а лошадь — в сторону! А я — шлеп! Здорово упал. Лежал, пожалуй, с час, пока очнулся… Недели три после этого хворал. И вот тогда я понял, что я для чего-то нужен, если в такой подходящий момент не убился. Неясная во мне шевельнулась тогда мысль: наверно, я для литературы нужен. Так и вышло».

Так и вышло, но, конечно, не потому, что юный наездник свалился со степного скакуна. И не потому, что отец будущего юмориста, увидев однажды маленького Павлушу, размазывавшего по полу лужу, сказал: «Будет писать!» При всем нашем уважении к магическим предсказаниям и вещим догадкам мы должны сказать, что дело было не в них. А в огромном таланте, который только искал выхода и однажды нашел его.

Талант Остапа Вишни — это редкий талант человека, воспринимающего мир сквозь призму веселости. Нет, он не видел мир через окуляры розовых очков, которые придают всему окружающему вполне благопристойный, благополучный вид. Фельдшер по профессии, скиталец по призванию, он много ездил, и многое предстало перед ним в натуральном, неприкрытом виде.

Бурные политические события начала двадцатых годов давали богатую пищу для творчества писателя, гамма красок в палитре художника-юмориста была чрезвычайно богатой и разнообразной. Новая жизнь властно входила в города и села, повсюду утверждались революционные, социалистические порядки. Этому бешено сопротивлялись классовые враги. Где открыто, а где и тихой сапой действовали белогвардейские недобитки, кулаки, реакционное духовенство. Они сеяли смуту, саботировали распоряжения и мирную организаторскую работу молодых Советов, они страстно желали возвращения власти помещиков и фабрикантов. Сатирические мишени были налицо, и Остап Вишня открыл по ним убийственный огонь, обрушив на врагов всю силу своего таланта.

Он рисует в карикатурном виде шкодливого, как мартовский кот, попа, потерявшего свои поповские штаны. Он ехидно живописует дородных молодок-спекулянток, берущих на абордаж поездные вагоны. У него находятся достаточно едкие и колючие слова, чтобы высмеять самогонщика. Перо сатирика направлено против всего, что мешает нормальной жизни советских людей, что, подобно грязному мусору, накапливается в темных углах и на задворках. И его голос достигает вершин сарказма, когда он говорит о бывших властителях, нашедших приют за кордоном. С издевкой пишет Остап Вишня об Антанте, называя ее старой, издыхающей теткой. Сатирик устраивает хлесткую публичную выволочку тугодумным вещунам и лжепророкам, предсказывающим скорую гибель Советской власти. Он издевается над чаяниями «бывших», которые ждут, что русский народ вот-вот позовет их обратно. В памфлете «Пожалуйте!» читаем:

«Сотый раз собираются монархисты в эмиграции на тайные собрания и в сотый раз рассуждают на тему «Когда позовет их народ…».

Мы уже говорили, что Павел Михайлович Губенко взялся за писательское перо поздно, но зато его недюжинное дарование расцвело как-то сразу, вдруг, будто по чьему-то волшебному знаку. И не случайно сравнивают стремительное развитие творчества писателя с цветением вишневого сада. Кажется, что только вчера ты видел набухшие почки на холодных голых ветках, а уже сегодня весь сад в пышной белой кипени, и нельзя от него оторвать глаз…

Казалось, не было в двадцатые годы на Украине такого издания, где бы не печатался Остап Вишня, где бы он не был желанным автором. Его фельетоны, зарисовки, юморески стали сразу же необычайно популярными. Буквально в первые же десять лет писательской, журналистской работы он стал автором двадцати трех книг, а их общий тираж достиг шестизначного числа. И это в те далекие времена, когда страна испытывала огромнейшую нехватку бумаги, когда мало-мальски исправные типографские станки можно было пересчитать по пальцам!

Если доискиваться до истоков этой необычайной популярности писателя, то надо прежде всего отметить подлинную народность его творчества. Читаешь любой его очерк, рассказ, и тебя не покидает ощущение, что ты прикоснулся к живому роднику народной жизни. Так неповторимы и своеобразны выведенные в них образы людей, так полнокровен и звучен их язык! И, познакомившись с героями Остапа Вишни, ты твердо знаешь, что все эти Ониськи, Остапы, Одарки не выдуманы автором, что они существуют на самом деле, что писатель их хорошо знает, шагал вместе с ними по сельской улочке или трясся в одной телеге, а может быть, после жаркой сенокосной поры пел задумчивую украинскую песню…

Были у Остапа Вишни две привязанности, которые он пронес через всю свою жизнь.

Это, прежде всего, любовь к селу. Пожалуй, никто из украинских писателей не отдал столько сил и таланта воспеванию сельского труженика, сколько Остап Вишня. Сам потомственный селянин, он любил украинское село верной сыновней любовью.

«Да как же его не любить, село? — писал Остап Вишня. — Разве его постигнешь? Разве его опишешь?

Вот лежу я на горбочке, под вишней! А почем вы знаете, что под тем горобком?! Может, там такая, как говорится, «курская аномалия», что копни только, — тебя самого торчком поставит… А может, нефть так ударит, что сам Керзон лапками кверху хлопнется!

Или поглядите: вон овражком, ухватив теленка за хвост, чей-то белоголовый, в драных холщовых штанишках стрелою мчится…

Разве вы знаете, что из этого белоголового выйдет?!»

И писатель уверенно говорит, что именно из этих белоголовых, босоногих мальчишек выйдут будущие редакторы, будущие государственные деятели, будущие герои.

«За возможности необъятные любите село… — говорил Остап Вишня. — От него пойдет! Все от него пойдет!»

Эти слова о необъятных возможностях украинского села были высказаны почти шестьдесят лет назад. И они оказались пророческими…

Вторая привязанность Вишни — родная природа.

Страстный охотник и рыболов, он отдавал этому увлечению весь свой досуг. Кажется, нет на Украине такой реки, озерка или болота, где бы Павел Михайлович не встречал зорьку с удочкой или любимой двустволкой в руках. Он был живым путеводителем по родному краю и мог достоверно сказать, где нынче держится утка, куда надо ехать за бекасом и в каком именно днепровском омуте можно нарваться на десятикилограммового сома. Но, как и для всякого истинного любителя природы, не добычей привлекала его охота и рыбная ловля. Странствуя с удочкой или ружьем, писатель жадно впитывал картины родной природы и остро переживал любое ее состояние. Природа была второй мастерской писателя, в которой продолжалась его углубленная мыслительная работа, начатая за письменным столом.

Нельзя удержаться от соблазна, чтобы не привести здесь отрывок хотя бы из одного охотничьего рассказа Остапа Вишни. Вот, например, как начинается его рассказ «Перепелка»:

«Чудесная пташка.

Серенькая с черненькими на перышке крапинками.

Миниатюрная курочка.

Высидит своих желтеньких перепеляточек, вот таких крошечек, и водит их за собой и квохчет.

Ах, ты моя мамочка-наседочка!

Как же тебе квохтать, если ты и сама еще цыпленок?

И все же квохчет! По-настоящему квохчет и на врага бросается, если он ее деткам угрожает.

Ничего не попишешь — мама, мать!

Любит наш народ перепелку: и в детстве любит, и в зрелом возрасте любит ее.

Вот, к примеру, идет по полю озабоченный голова артели.

Голова у этого головы раскалывается от разных мыслей:

«А закончили ли сегодня шаровку?»

«А пропололи ли озимую пшеницу?»

«А…»

«…»

Вдруг из яровой пшеницы стоголосо:

«Пать-падём!»

«Пать-падём!»

«Пать-падём!»

Морщинки на лбу председателя разглаживаются, глаза проясняются, все лицо становится добродушным, под усами распускается, как цветок, улыбка, он останавливается и начинает считать:

— Раз! Два! Три! Четыре! Ах, и бьет! Ах, и шпарит же, сукин кот!..

Вот и отдохнула у головы голова!»

И так вот каждый раз, не жалея красок, щедрыми мазками изображает писатель родные пейзажи, сочно и образно передает читателю все, что подсказала ему природа, учит любить и беречь ее. Невозможно здесь перечислить все, что написано Остапом Вишней. Он был автором замечательных дорожных очерков, писал политические памфлеты и атеистические юморески, рассказы для детей и о детях. Но конечно же главным для Остапа Вишни оставался острый, бичующий фельетон. И не случайно на его письменном столе всегда лежала сочиненная им «памятка»:

«О чем я, несчастный, должен думать и писать»:

О хулиганстве, грубости и невоспитанности.

О перевоспитании лоботрясов и шалопаев.

О легкомыслии в любви, браке, в семье.

О широких натурах за государственный счет.

О начетчиках и талмудистах в науке.

О консерваторах в сельском хозяйстве и промышленности.

Об истребителях природы.

О всяческом, одним словом, дерьме!

Господи, боже мой! Помоги мне!»

Насчет бога это, конечно, шутка, бог ничем не мог помочь Остапу Вишне. Помогли ему выдающийся сатирический талант, острый глаз фельетониста, доброжелательное отношение друзей, искренняя, теплая любовь читателей. Взятую на себя благородную миссию быть моральным судьей всяческих пороков и уродств он выполнил с честью.

КОРОТКИЕ ЗАМЕТКИ

ЩЕДРЫЙ ТАЛАНТ

— Мы с вами где-то встречались, — любил говорить Григорий Ефимович.

Да, отпираться было бы бесполезно: я с ним встречался. На литературных вечерах, вернисажах, театральных премьерах. В кафе ВТО, ЦДЛ и Дома журналиста. Но особенно часто — на улице. И чаще всего на одной из замечательных улиц Москвы — улице «Правды». Может быть, это объяснялось тем, что тут одно (и довольно продолжительное) время был «прописан» наш общий и довольно близкий знакомый — «Крокодил».

А первое наше знакомство состоялось не там, а на Пушкинской площади, в «Известиях». Поэт К., бесконечно влюбленный в красоты Прикаспийской дельты, читал стихи, посвященные этому удивительному природному уголку нашей страны. В одном стихотворении у него были такие строчки:

Под крики черных лебедей

Там чудный лотос расцветает…

И вдруг раздалась реплика Рыклина:

— На Каспии нет черных лебедей. Их родина — Австралия.

Автор смутился, кое-как дочитал стихотворение до конца, а потом стал оправдываться тем, что поэт, в конце концов, имеет право на метафору.

— Я тоже люблю метафору, — сказал Григорий Ефимович. — Но не люблю, когда таких прекрасных птиц, как черные лебеди, помещают в неподходящие для них условия…

Здесь же, в «Известиях», родился один из многих экспромтов Рыклина.

Мы, фельетонисты «Известий», подчас страдали от небрежных исправлений, которые вносили в текст наших фельетонов многочисленные правщики. Узнать, кто из них на этот раз особенно «постарался», было невозможно: сбоку рукописи значился лишь ряд не поддающихся расшифровке закорючек — автографов литературных правщиков.

— Над чем вы ломаете голову? — спросил нас однажды Рыклин. — Это же правящие круги!

Как-то мы возвращались с ним из Дома литераторов после очередного литературного диспута.

— А заметил ли ты, — сказал мне по дороге Григорий Ефимович, — что Виктор Ардов теперь стал строже относиться к своему таланту?

— То есть?

— Во время публичных выступлений он уже не снимает пиджак, как это делал раньше.

В этой иронической реплике — весь Рыклин, человек, обладающий необыкновенным «фартом» в поисках смешного. Была у Рыклина одна примечательная черта — милая забывчивость. Вот он приходит в «Крокодил», садится и рассказывает какой-нибудь смешной анекдот. Потом достает из кармана рукопись рассказа. После того, как рассказ прочитан, автор спрашивает:

— Ну как?

— Смешно!

— Значит, напечатаете?

— Уже напечатали, Григорий Ефимович!

Достаем подшивку «Крокодила» и показываем автору номер журнала, где этот его рассказ уже был опубликован.

— Неужели?! — с какой-то простодушной хитрецой восклицает Рыклин. — Ну что ж, тогда я принесу новый.

И на самом деле, через некоторое время приносит новый, ироничный, по-рыклински забавный рассказ.

Может показаться, что эта «милая забывчивость» не что иное, как обычные подвохи памяти, которые начинают преследовать нас после достижения «совершеннолетнего» возраста… Ничего подобного! Познакомьтесь, дорогие читатели, с недавно изданной книжкой «Я с ними встречался…», и вы убедитесь, что ее автор — человек необыкновенно цепкой памяти. Г. Е. Рыклин, журналист, редактор и писатель, встречался со множеством интереснейших советских деятелей искусства и литературы. Возможно, он забыл, какого цвета ботинки носил любимый им комедийный артист, какой табак курил популярный поэт-пародист и каким номером трамвая возвращался домой сам Рыклин с известным фельетонистом после трудного дня в «Чудаке» или «Крокодиле», но… Но главного автор этой книги не забыл. В мельчайших подробностях сообщает он читателю, как эти талантливые люди служили и служат великому искусству — очистительному и бодрящему искусству смеха.

Горячо рекомендую читателям, если они не сделали этого раньше, познакомиться с его книгами, а значит, и с ним самим.

Так же как я когда-то познакомился с Григорием Ефимовичем Рыклиным, человеком редкого юмористического дарования.

ОБЛИК ПОЭТА

Имя Сергея Швецова известно широкому кругу советских читателей. Эта известность не громкая, не сенсационная и потому не скоропреходящая. Она зиждется не на случайной удаче, не на умении ловко выбрать «момент» и удачно попасть в «струю», а на каждодневном, будничном труде, который и создает настоящую литературу. Таков был труд Сергея Швецова.

В самом начале пути, едва войдя под своды мастерских поэзии, Сергей Александрович выбрал специальность, пожалуй, самую трудную — он стал пародистом. Не знаю, как другим, но мне это умение пародировать чью-либо творческую манеру или конкретные произведения представляется подлинным волшебством. По крайней мере, тремя качествами должен обладать пародист: талантом, не уступающим уровню мастерства пародируемого, даром имитации и подражания и, наконец, глубоким взглядом на литературу, дабы короткая, часто шутливая пародия была в то же время и достаточно серьезной и меткой рецензией. Литературная практика показывает, что при отсутствии одного из этих качеств рождения нового пародиста обычно не происходит.

Я листаю сборник С. А. Швецова и вновь переживаю радость общения с проницательным, вдумчивым и озорным собеседником. Он вводит меня в круг знакомых лиц и произведений, воскрешает в памяти давно минувшие литературные события и течения, дает им беглые, но точные и выразительные характеристики. Здесь немножко кокетливый Иосиф Уткин, темпераментный ученик Маяковского Семен Кирсанов, неистовый энтузиаст Джек Алтаузен и многие, многие другие.

Тут, например, неотразимые эпиграммы и пародии на «локальный метод» конструктивистов. Не могу удержаться от соблазна привести ставшие хрестоматийными строчки из письма литконсультанта крестьянскому поэту:

Дорогой товарищ

Крестьянский поэт!

Вы пишете — это похвально.

Но в ваших стихах

Конструктивности нет

И образы не локальны.

Вы пишете ямбом? Эпоха не та.

Этот размер культивируют педанты.

Нужно строфически нагнетать

Амплитуду смысловой доминанты.

Тут тонко и достаточно язвительно высмеивается так называемая псевдофилософская и псевдоиндустриальная лирика, бродячие поэтические образы и сюжеты, набившие оскомину литературные штампы. Острые фельетоны, забавные эпиграммы, россыпи искрометных улыбок. И все это продиктовано доброжелательным отношением к литераторам и литературе, хозяйской заботой о ее процветании и поступательном развитии.

Острым, непримиримым и одновременно доброжелательным автором был Сергей Швецов и в других литературных жанрах. А им написано множество стихотворных фельетонов на внутренние и международные темы, множество басен, частушек. В годы Великой Отечественной войны звонкая швецовская частушка согревала сердца наших бойцов и командиров — читателей армейских газет.

Уже после того как Сергей Александрович не стал редактировать «Крокодил», мы часто встречались. К слову сказать, под крышей зубастого «Крокодила» частенько собирались вместе его главные редакторы — Г. Е. Рыклин, Д. Г. Беляев, С. А. Швецов и ваш покорный слуга. Пили чай, курили и рассуждали примерно на такую тему: ну, как будем улучшать журнал? Следует отметить, что Сергей Александрович отстаивал ту точку зрения, что наиболее сильной стороной «Крокодила» должна оставаться его литературная продукция. Впрочем, против этой точки зрения никто не возражал.

Приятно было, придя в редакцию, увидеть в какой-нибудь из комнат знакомую фигуру. Сергей Александрович либо разбирал очередную почту, либо листал старые журнальные подшивки. Что-то нужно было ему найти, в чем-то нужно было убедиться.

— Ну вот, явились, — якобы недовольным тоном говорил он. — А я-то рассчитывал всласть потрудиться здесь в приятном одиночестве…

Потом этот напускной недовольный тон сменялся доброжелательным:

— Не были ли на рыбалке? Каковы уловы?

И текла оживленная беседа.

Облик поэта был бы неполным, если бы я не указал еще на одну его писательскую черту — как друга и наставника молодых. Уже зрелым литератором он продолжительное время возглавлял «Крокодил». Непосредственное редактирование журнала он умело совмещал с активной творческой помощью молодым поэтам и прозаикам, много занимался переводами. С его легкой руки получили путевку в литературу многие нынешние литераторы-юмористы.

Таким был Сергей Александрович Швецов — скрупулезно взыскательным художником в своем собственном творчестве и воспитывавшим подобную же взыскательность и ответственность у своих многочисленных учеников.

КРОТКИЙ В СТРОЮ

В сатире, искусстве, к которому вряд ли приложим термин «массовое», каждая творческая единица на строгом учете. Да и какое может быть войско, если в нем солдаты безлики и каждый из них не знает своего маневра? А ведь подразделение сатириков — особенное, оно в постоянном движении, постоянной атаке. Тут от каждого бойца требуются отменные личные качества, чтобы не спасовать в трудную минуту, не струсить, не скатиться в литературный обоз или не затеряться без вести. Таковы, выражаясь по-современному, оптимальные параметры, определяющие понятие «писатель-сатирик». Их немного, и все они на виду. И если мы заглянем в списки личного состава нашей «части», то обязательно увидим это имя — Эмиль Кроткий, рядовой сатиры. Он зачислен в них навечно.

Мы знаем немало примеров характерной эволюции творческого облика литераторов. Вначале он якобы активный боец-сатирик и не прочь громко говорить о своей воинственности, затем, получив в какой-нибудь стычке легкий ушиб, занимает глухую оборону, а в заключение, через год-два «трезвых» размышлений, глядишь, переходит на тот фланг литературного фронта, где поспокойнее. И в итоге совсем меняет воинственную амуницию на безупречно мирную и смирную. Что ж, как говорится, вольному воля, побаловался, побряцал сатирическими доспехами и — в кусты. Но вот об Эмиле Яковлевиче этого не скажешь.

С ним, можно сказать, произошла эволюция наоборот. Он начал как лирический поэт, а закончил…

Я в лириках тоже, бывало, ходил,

Теперь ежедневно хожу в «Крокодил»,

А там от поэта-задиры

Не лирики ждут, а сатиры…

Но «Крокодил» появился в жизни Э. Кроткого позже, до этого были горьковская «Новая жизнь», аверченковский «Сатирикон», были «Бич» и «Бегемот», в создании которых Эмиль Яковлевич принимал живейшее участие.

В жизни так иногда случается, что имя или фамилия человека точно обозначают и его профессию, занятие, склад характера. Если судить с этих позиций, то писатель избрал себе псевдоним, явно не отвечающий ни духу собственного творчества, ни темпераменту.

— Какой же он Кроткий? — говорил А. М. Горький. — Он очень зубастый и дерзкий.

В центральном архиве литературы и искусства хранятся неопубликованные мемуары близкого друга Вс. Иванова, литератора Петра Жаткина, где он рассказывает о литературном кружке, собиравшемся в двадцатые годы каждое лето в Ялте.

«Эмиль Кроткий, — говорится в них, — словно бродильный грибок, заставлял бурлить и пениться наши беседы».

Действительно, какая уж тут кротость!

В дружеских беседах, творческих дискуссиях, спорах Кроткий был поистине неистощим, он являлся непревзойденным мастером экспромта. Он умел в нескольких словах исчерпывающе обрисовать облик человека. Помнится, однажды мы сидели рядом с Эмилем Яковлевичем на совещании темистов в «Крокодиле». Вошел поэт-пародист К., как всегда одетый с иголочки, чопорный, манерный и в общении с людьми и в своих стихах. Нагнувшись к моему уху, Кроткий прошептал:

— Папа нашего К. создал сыночка из диетических материалов…

Мгновенная и убийственная характеристика!

Он, как никто другой, владел искусством каламбура. Казалось, он чеканил их непрерывно: «шахер-махерезада», «литературная дама в мемуаровом платье», «художник-изофреник», «окололитературное сопрано», «Иуда, работающий в торговой сети христопродавцем», «все блохи — выскочки» и многие, многие другие. Заметьте, однако, что ни в одном кротковском каламбуре нет пустого комикования, ни игры слов в угоду самой игре. Э. Кроткий никогда не каламбурил ради красного словца, его остроты прицельно били по сатирическим мишеням.

И тут мы подходим к главному в творчестве Эмиля Яковлевича Кроткого — его сатирической работе. Нет, он, в отличие от иных наших «творцов», не совершал время от времени сатирические вылазки или набеги, а просто никогда не покидал передовых позиций сатиры и не позволял себе даже кратковременных передышек. Он обладал трудолюбием, упорством, неубывающей энергией, которым можно было только завидовать.

«Мое отношение к работе в журнале — ясно: жажду работать, — писал в апреле 1941 года Эмиль Яковлевич крокодильскому поэту М. Я. Пустынину. — А ежели до сих пор не подтвердил это достаточным количеством «продукции», то только потому, что очень пришиблен — как знаете — семейным горем, болезнью близкого человека». И оптимистически добавлял: «Работа наладится».

Эмиль Яковлевич никогда не был преуспевающим литератором, невзгоды и огорчения часто преследовали его, но они, как говорится, никогда не выбивали поэта из седла.

«Человек я жизнерадостный, — писал однажды Э. Кроткий своему другому коллеге — сатирику Еф. Зозуле, — и в окончательное уныние, как видите, впадать не хочу».

И если говорить об истоках творчества Э. Кроткого, то тут на одно из первых мест надо поставить его жизнеутверждающий оптимизм. Ведь работа может увлекать только тогда, когда веришь в ее полезность, в ее благотворный результат. А Эмиль Яковлевич твердо верил в кроветворную, созидательную сущность советской сатиры и потому работал в ней так много и самозабвенно.

Многие годы, во всяком случае более тридцати лет, Э. Кроткий был тесно связан с «Крокодилом» и делал в журнале буквально все. Он не принадлежал к числу малосимпатичных мэтров, которые редко жалуют журнал своим благосклонным вниманием. Изредка наведываясь, такой мэтр свысока говорит сотрудникам редакции:

— Ну что вы тут поделываете? Закопались, поди, в мелочишках. Погодите, теперь я вас порадую…

И выкладывает на стол очередной опус, оцененный им как откровение и основополагающий сатирический манифест. Преувеличенное мнение, которое читатели впоследствии обычно не разделяют…

Для Эмиля Яковлевича никаких «мелочишек» не существовало, в журнале их и на самом деле нет. По заданию редакции, а чаще по собственной инициативе он писал стихотворные фельетоны, эпиграммы, комментировал тассовские сообщения о зигзагах и гримасах капиталистического образа жизни, сочинял подписи под рисунками, придумывал темы для карикатуристов. Он начинал свой рабочий день одним из первых, а заканчивал последним. Много раз мы возвращались поздно вечером с ним из «Крокодила», с Ямского поля, и на Пушкинской площади, неподалеку от которой он жил, расставались.

— До видения, — на украинский лад говорил он, и его глаза под толстыми стеклами очков по-доброму улыбались.

И я знал, что назавтра опять увижу Эмиля Яковлевича с его новыми шутками, остротами и забавными, тонкими афоризмами, которые он приготовит для журнала ночью или в ранние утренние часы.

До последних дней своей жизни он воевал с пошлостью, мещанством, себялюбием, тупостью, чванством и, казалось, никогда не ведал, что такое усталость, разочарование, уныние.

За свою довольно долгую редакторскую практику я не знал другого такого сотрудника, не подверженного удручающему нытью. Нечего греха таить, есть такие: то он жалуется на то, что его долго не печатают, то на не совсем удачную, с его точки зрения, литературную правку, а то и на слишком скромное, как ему кажется, материальное вознаграждение. За все счастливые годы сотрудничества с Эмилем Яковлевичем я ничего подобного от него не слышал. Скромность была его второй натурой, и тут, пожалуй, целиком оправдывался избранный писателем псевдоним — Кроткий…

В моем архиве бережно хранится записка Э. Я. Кроткого, которую он написал 2 февраля 1963 года.

«Дорогой мой! — писал он. — Спасибо за добрую творческую помощь, за внимание. Крепко обнимаю вас. Перед отъездом в больницу шлю вам несколько стихотворений. Е. б. ж. (как сокращенно писал Толстой фразу «если буду жив»), первым делом приду к вам с материалом. А то, чего доброго, и в больнице еще напишу».

Но не пришел, не написал… Буквально через несколько дней его не стало…

Вероятно, еще много раз мы будем обращаться к творчеству Эмиля Яковлевича Кроткого, находя в нем стимулы к совершенствованию своей собственной повседневной сатирической работы. И вечно будет звучать в наших ушах и сердцах оставленный им завет:

Бойтесь кричащих: «Сатиру долой!»

Мусор всегда недоволен метлой.

РЕПОРТАЖ ИЗ ГЕРОЙСКОЙ БРИГАДЫ

Уважая эрудицию и опытность нашего квалифицированного читателя, я все же хочу предостеречь его от заблуждения. Ему не следует думать, что заголовок этой статьи — плод небогатой авторской фантазии. Нет, автор нисколько не фантазирует, он просто хочет точно отразить в заголовке суть статьи. А речь пойдет о бригаде, где всяк в нее входящий — герой. Все они герои, без исключения. И герои не в переносном, не в фигуральном, а в прямом смысле слова. Что официально подтверждено соответствующими указами. Так-то вот.

Правда, справедливости ради следует сказать, что бригада немногочисленна, в ней всего три человека. Но ведь в нашем разнообразном народном хозяйстве встречаются и такие. Они, например, особенно удобны для работы в лесу. Двое пилят деревья, третий обрубает сучья, и дело движется, срывов графика нет, ритмичность производства — налицо.

Однако если уточнять, то придется констатировать, что бригада, о которой я веду речь, трудится не в лесу, а в городской местности. Я имею в виду улицу Горького нашей столицы. Именно здесь, под самой крышей многоэтажного дома, расположен производственный участок бригады. Сюда бригадники приезжают ранним утром, включаясь в общий рабочий ритм города. И упорно трудятся до того самого момента, когда проплывает над московскими крышами звук символического вечернего гудка, а улицы надежно забивает будто сорвавшийся с цепи транспорт. Так происходит из года в год, изо дня в день. Лишь свято соблюдаются, как и на остальных производствах, выходные дни и календарные праздники. Все остальное время отдается напряженному труду.

Ну, а продукция? Она известна, как теперь принято писать, не только в нашей стране, а и далеко за ее пределами. И, также вполне в духе времени, эта продукция имеет особый бригадный знак качества. Когда-то этот знак воспринимался с недоумением, был непонятен, а теперь его знает каждый: Кукрыниксы.

Сказав «когда-то», я имел в виду то время, когда в Московском художественном училище — ВХУТЕМАСе — впервые объединились три молодых талантливых художника. И на страницах самодеятельного рукописного журнала училища появился новый автор со странной, труднопроизносимой фамилией. Именно здесь Кукрыниксы начали свой художественный путь.

О творчестве художников написано немало. «За шесть лет своей остроумной, веселой работы они отлично доказали и непрерывность своего роста и ценность своего творчества. Они очень талантливы…» Так сказал о Кукрыниксах Алексей Максимович Горький, сказал более сорока лет назад. Он советовал им не замыкаться в рамках литературных тем, лучше изучать политику дня, года, эпохи, почаще заглядывать в Европу, за все наши рубежи, обличать все, что прячется от гибели на мусорной почве прошлого, в облаках ядовитой и лживой пыли. Каждый, кто более или менее внимательно следит за работой коллектива Кукрыниксов, может без всякой натяжки сказать, что художники добросовестно выполнили все задания, полученные ими от великого пролетарского писателя.

Когда я думаю о работе Кукрыниксов, мне почему-то всегда вспоминается война. В грозные для всех нас годы, когда над Родиной нависла смертельная опасность, Кукрыниксы отдали все свои сбережения на приобретение танка. Могучий «КВ», построенный на деньги художников-сатириков, вероятно, нанес немалый урон врагу. Но нет сомнения в том, что опустошительный урон вражескому стану нанесли и карикатуры Кукрыниксов, их разящая сатира военных лет! Вспомните, с какой силой сарказма и убийственной иронии изображали художники Гитлера, Геринга, Гиммлера, Геббельса, Муссолини, Хорти, Антонеску — шайку кровавых палачей. И надо было обладать убежденностью, несгибаемой верой в правоту народного дела, чтобы изо дня в день клеймить фашистских бонз, у ног которых в ту пору лежала порабощенная Европа!

Художники крепко запомнили горьковские слова о том, что «никогда еще враг не был так смешон, как наш враг», и в полной мере использовали оружие смеха для борьбы с фашистскими варварами. Свою ненависть и презрение к врагу они передавали тысячам и тысячам бойцов, и те начинали глубже понимать, что не так страшен черт, как его малюют в священных книгах, но он действительно жалок и смешон, когда его малюют Кукрыниксы…

Удар Кукрыниксов беспощаден, и потому так боятся их острого, неотразимого пера наши враги. Полистаем подшивки «Правды», комплекты «Крокодила», раскроем листы монографий и альбомов. Сколько по-снайперски точно пораженных мишеней, сколько блистательных попаданий в самое «яблочко»! И какая удивительно глубокая, психологически оправданная трактовка состояния «героя» карикатуры, сколь остроумна ее композиция при кажущейся незамысловатости и простоте! Это мастерство. А бросающаяся в глаза скупость изобразительных средств, умение сказать многое в мелких, казалось бы, второстепенных деталях? Это — тоже мастерство.

В самом начале рассказа об этой бригаде я не случайно упомянул о повале леса. Там действительно удобно действовать втроем. А уместен ли такой бригадный метод в художественном творчестве? Любой искусствовед даст на этот вопрос отрицательный ответ. Но ведь Кукрыниксы-то существуют! Хотя, может быть, и там, в творческой мастерской на улице Горького, введено четкое разделение труда, как на лесной делянке? Один придумывает тему карикатуры, второй рисует, третий дает к ней подпись… Но так может рассуждать лишь человек, очень и очень далекий от того, что называется творчеством, и представляющий его «рабочий» процесс слишком уж примитивно. Каждый профессиональный художник, в том числе и художник-карикатурист, не может сказать вам, что́ у него рождается сначала, что́ потом. Это всегда бывает по-разному. Иногда весь замысел будущего рисунка возникает целиком, иногда одна, и притом не самая важная, его деталь или подробность. Процесс художественного мышления неразрывен, его нельзя разложить по полочкам. И потому-то уникальны, неповторимы Кукрыниксы, что воедино слились их три художественных мысли и три манеры. Три стиля породили один — своеобразный и неповторимый!

Они всегда вместе. Рисунок считается готовым, если он прошел через восприятие трех, если к нему прикоснулись три руки. Когда Кукрыниксы высказывают какое-нибудь мнение по художественным проблемам, это значит, что они сообщают мнение всех трех художников. Если кто-нибудь из них вдруг заболеет, работа прекращается. А уж коли Кукрыниксы в строю, то в строю находятся все трое. Строго поровну делят они обиды и огорчения, удачи и радости тоже приходятся на троих.

Иногда, впрочем, действует в бригаде и разделение труда.

Вспоминается по-особенному жаркий июльский день 1967 года. Какое-то неотложное дело привело меня к Кукрыниксам, и я заехал в их мастерскую на улице Горького. Встретила меня секретарь, милейшая женщина, сотрудничающая с художниками много лет, и заботливо предупредила:

— Товарищи работают.

— Я не помешаю.

Осторожно приоткрыв дверь, я застал следующую сцену. В кресле старинной работы сидел вельможа, закутанный в шубу, лихо набекренив меховую шапку.

В вельможе без труда я узнал Порфирия Никитича Крылова. А у подрамника с натянутым холстом стояли Михаил Васильевич Куприянов и Николай Александрович Соколов. Пристально вглядываясь в натуру, они по очереди подходили к холсту и писали.

На мой немой недоуменный вопрос ответил Николай Александрович:

— Задумали картину к отчетной выставке, но вот с ног сбились, а натуры подходящей не могли найти. Не носят теперь таких «барских» лиц, как у нашего Порфиши. Уговорили. С трудом уговорили его позировать.

Тут заговорила сама «натура»:

— Братцы, вы или пишите, или разговаривайте. А то я шубу сброшу и пива холодного выпью. Невмоготу мне. Двадцать девять градусов тепла в тени…

Но в общем-то обязанности и права делятся сразу на троих бригадников.

Так вышло и с высшим отличием Родины, высшей трудовой заслугой.

С начала 1972 года Героем Социалистического Труда стал Порфирий Никитич Крылов.

Несколько позднее — Николай Александрович Соколов.

И в ноябре 1973 года высокого звания удостоен Михаил Васильевич Куприянов. Хотя ему бы полагалось занять место в шеренге героев первым. Ведь с его фамилии начинается бригадный, отличительный знак — Кукрыниксы. Но таков слепой случай: один родился раньше, другой несколько позднее, а третий еще чуть-чуть позже…

На этом я мог бы и закончить свои заметки. Но уж послушайте в заключение несколько необычную, но вполне достоверную историю.

Однажды поздно вечером трое мужчин остановили на улице Горького такси и попросили шофера подвезти их домой. Поехали. Некоторое время в машине царило молчание. Потом один из тех двоих, что сидели сзади, нарушил его:

— А ведь мы, братцы, пожалуй, зря Ивана зарезали.

Минуту спустя откликнулся его сосед:

— Да, жалко человека! Но теперь уж ничего не поделаешь.

Видавший виды московский водитель почувствовал, как у него по спине забегали мурашки. А третий, самый высокий, который сидел рядом с ним, сказал:

— Утешайте себя тем, что не мы одни участвовали в этом кровавом деле…

Помолчали. Потом раздался тот же голос сзади:

— И Ваську я бы повесил!

Отозвался высокий сосед таксиста:

— Согласен. Но я лично не стал бы его вешать целиком. А вот частично следовало бы!

Лицо водителя покрылось холодным потом. Нет, не случайно они сразу же показались ему подозрительными, эти три пассажира, когда назвали адрес. Едут домой, и все в одно место, на улицу Чкалова. У нормальных граждан так не бывает: один требует везти его туда, другой тянет в противоположную сторону. А эти — не иначе по какому-нибудь одному делу спелись. И потому разговоры такие странные…

— Товарищ водитель, нельзя ли во двор заехать? — попросил высокий пассажир.

— Нельзя! — с отчаянием в голосе ответил шофер. — Вылазь, говорят!

Дрожащими руками отсчитав пассажирам сдачу и со страхом глянув в глубину арки огромного темного двора, таксист бешено рванул с места. А потом долго рассказывал в кругу товарищей, как ему чудом удалось выскользнуть из рук злоумышленников-душегубов…

Да, дорогой читатель, на этот раз твоя эрудиция и сметливость не подвели. Ты правильно определил: в такси находились будущие Герои, художники Кукрыниксы. А их странный разговор был связан с тем, что они возвращались с очередного выставкома, где как раз решали «зарезать» художника или «повесить», то есть выставить. Впрочем, об этом забавном случае с насмерть испуганным таксистом художники много лет назад рассказали на страницах «Крокодила» сами.

В их жизни, с юной поры посвященной служению самой задорной и экстравагантной из муз — карикатуре, таких трагикомических случаев, конечно, было немало. Улыбка всегда сопутствовала им. Да и нельзя без нее карикатуристу. Сомнительную роскошь быть постоянно сосредоточенно-угрюмым может позволить себе разве только тот, кто живописует на холсте розовые личики в кудрявых завитушках. А художник-сатирик, который пером, словно скальпелем, вскрывает уродливые наросты и обнажает самые непривлекательные черты человеческого характера, в окружающей его улыбчивой атмосфере повседневной жизни черпает душевные силы для творчества. Шутка, дружеский розыгрыш, смех — для него своего рода допинг, впрочем, с медицинской точки зрения, абсолютно безвредный.

Веселые и шумные вхутемасовские вечера, когда возникло содружество трех задиристых рисовальщиков, теперь уже покрыты дымкой романтики. А «допинг» продолжает чудесно действовать и сегодня. Так оригинальны, свежи и непосредственны работы нынешних Кукрыниксов.

МАСТЕР КАРИКАТУРЫ

В этот тихий известинский дом на набережной Москвы-реки я приехал немножко раньше хозяина. Поднялся на лифте, нажал кнопку. За дверью раздался мелодичный перезвон:

Дзи-нь, дзи-нь!

И опять тишина, характерная для московских квартир, опустевших в жаркие летние дни.

Дзи-нь, дзи-нь!

И никакого ответа. Я спускаюсь по лестнице и выхожу во двор, где в тени густо разросшихся деревьев сидят верные домашние стражи — бабушки и деды.

Мы встречаемся с художником довольно часто: на совещаниях и редколлегиях в «Крокодиле», на выставках, в Союзе журналистов. Но вот теперь договорились об этой встрече без порядочно надоевшей редакционной сутолоки и в некотором отдалении от коллег по сатирическому цеху, активных полемистов, готовых громко спорить по любому поводу. Имеем мы, в конце концов, право на два-три часа спокойной беседы? Правда, я уже приехал, а его что-то задержало… Но нет, я вижу, как к дворовой арке подкатывает знакомая светлая «Волга». Выходит ее водитель и единственный пассажир Борис Ефимович Ефимов.

— Я слышал, — говорит он, — что очень трудно остановить разгоряченного коня или удержать на аркане выхваченного из стада одичавшего оленя. Но оратора, который разговорился, удержать вообще невозможно. Вот сейчас четыре часа прели в «Агитплакате». Говорили, говорили, говорили… Вместо того чтобы просто сесть за стол и что-то нарисовать или придумать какую-нибудь острую, забавную тему.

Теперь мы входим в квартиру художника и оказываемся в его мастерской — большой комнате, стены которой заставлены шкафами с книгами. На корешках пухлых фолиантов тускло поблескивают тисненные золотом названия. Это монографии художников, исторические исследования, энциклопедии, справочники, словари. Попадаются очень редкие книги. Например, такая: «Николай I, самодержец России».

— Борис Ефимович, а зачем вам эта книга?

— Видите ли, — отвечает художник, хитро поблескивая озорным взглядом из-за толстых стекол окуляров. — Не знаю, как вам, а мне не пришлось работать при жизни этого императора. Но ведь для рисунка, карикатуры нужен точный типаж. Вот и держу у себя бывшего самодержца, правда, без санкции нашей районной милиции…

Да, в этой комнате немало титулованных особ. Художник-карикатурист, рисующий подчас своих персонажей со сходством, нуждается в такого рода подсобном иллюстративном материале. Но у Бориса Ефимовича так сложилась судьба, что многих героев своих карикатур он видел лично.

В Киеве состоялась его встреча с Петлюрой и Скоропадским, в Риме — с Муссолини, в Берлине он видел Гитлера, а в Париже — Остина Чемберлена. Конечно, это не были официальные встречи. И никто из названных лиц, разумеется, и не подозревал, что их жадно и пристально разглядывает некто Борис Ефимов. Разглядывает не просто так, а с чисто утилитарными целями, чтобы потом поточнее запечатлеть их облик в карикатуре или сатирическом плакате.

Впрочем, с последним господином у художника даже возникло нечто вроде личного конфликта. Произошло это в 1926 году. По приказу правителя буржуазной Литвы Вольдемараса были казнены четыре литовских коммуниста. Вот тогда-то и появился в «Известиях» ефимовский рисунок «На литовской сцене». Он изображал палача Вольдемараса, раскланивающегося перед публикой, и двух аплодирующих ему джентльменов. В одном из них Чемберлен узнал себя и пришел в неистовство. Его правительство прислало в Москву ноту протеста.

— Чем же все это кончилось? — спрашиваю я у художника.

— Тем, чем и должно было кончиться. Известинскую карикатуру перепечатали все крупнейшие газеты мира. И Остин Чемберлен вынужден был безропотно проглотить горькую пилюлю. Правда, некоторое время после этого случая я изображал Чемберлена со спины… Но читатель безошибочно угадывал в этой фигуре с краешком монокля малопочтенного британского министра иностранных дел.

С особенной тщательностью, присущей только художнику, Борис Ефимов убирает с рабочего стола карандаши, кисти, бумагу, краски и приносит кофе. Сквозь затененные шторами окна пробивается мягкий, рассеянный свет. Мы продолжаем беседу.

— Борис Ефимович, занимаетесь ли вы натурой?

— К сожалению, редко. Делаю иногда натурные зарисовки на отдыхе, в туристических поездках. Я иногда думаю, что тут немалую роль сыграл мой первый учитель рисования: в белостокском реальном училище, которого мы между собой просто звали Гришкой. Он требовал неотступного следования за натурой. Бывало, посмотрит на рисунок и скажет: «У тебя, Ефимов, так, а там (имеется в виду выставленный для срисовывания предмет) совсем по-другому». И норовит при этом пребольно ткнуть в темя своим жестким, как деревяшка, пальцем. Никаких других отметок, кроме троек, я у него не получал.

И я думаю о том, как случилось, что паренек из семьи ремесленника, по отзывам школьных учителей не проявлявший никаких особенных способностей в рисовании, стал выдающимся художником? К счастью для него, существовали в то время педагоги куда более талантливые, чем белостокский Гришка. Это были Гульбрансон, Гейне, Тенни, Шиллинг, Ре-ми, Радаков, Лебедев, Яковлев… По их талантливым рисункам в «Симплициссимусе», «Сатириконе» и других иллюстрированных изданиях учился слушатель реального училища искусству карикатуры, постигал великое таинство ее художественного решения, от мелькнувшего в сознании еще не очень ясного замысла до продуманного во всех деталях, законченного рисунка.

Киевский период был в жизни начинающего художника решающим и переломным. Здесь юноша встретил Октябрьскую революцию, на его глазах пережил стольный город свою многострадальную судьбу. Город переходил из рук в руки, менялись «правители», взамен одних вывесок и лозунгов появлялись другие. Уроки жизни не проходили даром, юноша безоговорочно становится на сторону революции.

Но по-прежнему личная судьба Бориса Ефимова неясна ему самому. Кем быть? Да, он уже сотрудничает в редиздате Политуправления Красной Армии, вкусил аромат только что отпечатанных листовок, воззваний, брошюр, через его руки проходят призывные, как набат, плакаты. Но пока он только маленький винтик в этой клокочущей страстями агитационной машине, младший секретарь. Что делать дальше? Стать художником? Но ведь он так мало знает, у него нет школы. И тогда возникают проекты стать юристом, инженером-путейцем…

К счастью, ни одному из них не суждено было осуществиться. Я говорю — к счастью, потому что, может быть, мы имели бы сносного адвоката или инженера, но лишились бы замечательного карикатуриста.

А произошло следующее: Борис Ефимович Ефимов стал художником.

Где-то я читал, что один кинолюбитель, когда у него родился сын, предпринял такой любопытный эксперимент. Он все время, с первого дня его жизни, снимал сына своим любительским киноаппаратом. Причем каждый день делался только один кадр. Когда сын достиг совершеннолетия, то наш экспериментатор пропустил полученную ленту через проектор. Получился удивительный фильм. На экране прошла жизнь человека от первых дней существования на этом свете до расцвета и возмужания.

Я просматриваю альбом сохранившихся чудом рисунков Бориса Ефимова, и передо мной возникает примерно такая картина. Вот первая карикатура, опубликованная киевской газетой «Большевик» в 1919 году. Над рисунком заголовок: «Единая, неделимая». На железнодорожной платформе изображены четыре фигуры: одна женская, три мужских. К каждой фигуре дана подпись — «Вендетта», «Шульгин», «Драгомиров», «Бредов», удирающие в Одессу. Чтобы не было сомнения, куда они удирают, художник написал на борту платформы: «В Одессу» — и для пущей выразительности добавил: «Скотный вагон». Такова была эта первая карикатура, предельно наивная по замыслу и исполнению.

Я листаю альбом, дальше и вижу другие карикатуры, напечатанные в 1922 году в «Правде», «Рабочей газете», «Известиях» и, наконец, в «Крокодиле». Чудесным образом преображается рисунок. Чувствуется, как рука художника приобретает уверенность, штрих становится более определенным, композиция простой и строгой. И из суммы всех этих, казалось бы, случайных находок и открытий вырастает неповторимый ефимовский рисунок, который нам сегодня так привычен и знаком.

Спрашиваю художника, сколько же он сделал рисунков за свою более чем семидесятилетнюю жизнь? Учтем, что рисовать он начал девятнадцатилетним юношей.

Борис Ефимович отвечает мне так:

— Я просто не помню такого дня в своей жизни, когда бы я не рисовал. А сколько накопилось всего нарисованного мной, подсчитайте сами.

И вот этот простейший арифметический подсчет, может быть, несколько приблизительный, — около 22 тысяч рисунков. Поразительный итог! Естественно, что плодотворность работы в искусстве измеряется не количеством созданных произведений, а их качеством. Но все-таки воздадим должное умелым рукам художника и его неиссякающей творческой фантазии — двадцать две тысячи сюжетов, тысячи художественных решений! Не каждый способен на это.

С чем сравнить карикатуру? По чисто формальному сходству я уподобил бы ее моментальной фотографии. Если фотограф, вооруженный современной камерой, тратит на то, чтобы запечатлеть объект, буквально мгновения, то и карикатуристу на процесс изображения отводится совсем немного времени. Ибо карикатура запечатлевает политический момент, явление, факт, которые существуют и актуальны сегодня, а завтра могут уже умереть.

Если автору этих строк можно было бы хоть на короткое время стать карикатуристом, то он вынужден был бы перефразировать известное изречение и воскликнуть:

— Остановись, мгновение! Ты безобразно!

Но в действительности этого, к сожалению, не бывает. Жизнь быстротечна, одно событие сменяет другое, политические катаклизмы, кризисы, взрывы и падения происходят иногда намного чаще, чем смена погоды. И карикатурист обязан успевать за всеми этими быстротекущими изменениями. Если живописец может потратить полгода, а то и год на эскизы, поиски натуры, композиции, колорита, то карикатуристу всего этого не дано. Он вынужден подчиняться жестокому закону: сегодня придумал, нарисовал, завтра — в газету.

И тут мы подходим к одному из замечательных качеств, свойственных художнику Борису Ефимову, — его умению немедленно отзываться на любое событие, происходящее в политическом мире, порой самое необыкновенное. Способность сконцентрировать свою мысль на факте, явлении, возникшим иногда совершенно неожиданно, — вот первое качество карикатуриста. Тугодум, человек, у которого, как у пресловутого верблюда, насморк наступает лишь через неделю после того, как он промочил ноги, на роль политического карикатуриста абсолютно не пригоден.

Но ведь если бы работа Ефимова ограничивалась только придумыванием и рисованием карикатур! Художник же, как говорят, «везет» на себе еще столько трудных, хлопотных обязанностей… Назовем среди них хотя бы крокодильские бдения.

Ефимов в «Крокодиле»… Об этом можно рассказывать много. За долгих шестьдесят лет своего существования журнал сменил множество резиденций. Но неизменной деталью (и важной) крокодильского пейзажа во все годы была и остается колоритная фигура Бориса Ефимовича. Он появляется как-то незаметно, присаживается к краешку стола, за которым заседает редколлегия или идет темное совещание, и как бы маскируется «на местности».

Но стоит только выставить на всеобщее обозрение унылый, вымученный рисунок или нелепую «дремучую» тему, как откуда-то из «толпы» раздается ехидно-вежливый вопрос:

— Что, уже можно смеяться?

Это, весело поблескивая стеклами очков, спрашивает Ефимов.

Требовательный к себе, он не переносит приблизительности, неряшливости и дилетантства у других. Иногда его суждения бывают категоричны и суровы:

— Этому молодому человеку неплохо было бы поучиться рисовать.

В отличие от многих других художников, Борис Ефимович проявляет живой интерес к литературным материалам журнала. И когда обсуждается какой-нибудь фельетон или рассказ, то художник высказывает удивительно меткие соображения. Он многое видел, многое знает.

Борис Ефимович Ефимов никогда не приходит в редакцию с пустыми руками. То он принесет свернутый в трубочку готовый рисунок, то эскиз будущей карикатуры, а иногда и просто тему.

Непримиримый враг бюрократизма, волокиты, канцелярщины, он часто приходит в журнал с готовыми фактами, чтобы «подбросить» их кому-нибудь из фельетонистов. А потом внимательно следит, как развивается дело и какие получаются последствия.

Условились мы с Борисом Ефимовичем не касаться сегодня редакционных тем, а вот невольно вспомнились крокодильские дела. Нет, оставим их в покое. Вернемся к главному.

Впрочем, обо всем мы, кажется, переговорили и уточнили вехи большого пути, пройденного художником. Но мне хотелось бы, чтобы читатели услышали его самого. Поэтому я предлагаю художнику небольшой вопросник.

1. Борис Ефимович, можете ли вы сказать, какие обстоятельства толкнули нас на не очень прямую и даже опасную стезю художника-карикатуриста?

— Кажется, есть такое изречение: обстоятельства повелевают. А обстоятельства были такие: желторотый выпускник киевского реального училища оказался в гуще бурных событий. Клокочут волны революции и разбиваются об устои подорванных, но еще не разрушенных крепостей реакции. Предо мною встал выбор: какое место занять на баррикадах? И, конечно, я выбрал ту сторону, где сражался народ. А оружием своим взял карикатуру.

2. Какова же она была, ваша первая карикатура? Не стыдитесь ли вы ее сегодня?

— Первую в своей жизни карикатуру я напечатал в газете «Большевик», издававшейся в 1919 году в Киеве. Она сохранилась в моем альбоме, и вы ее видели. Должен ли я ее стыдиться? По-моему, нет. Ведь именно о сатирических стихах и рисунках тех бурных лет сказал Маяковский:

Вы с уважением ощупываете их,

Как старое, но грозное оружие.

3. Кто был вашим учителем или учителями? И непосредственными, которые, может быть, водили вашей рукой, и духовными, находившимися, так сказать, в большем отдалении?

— Моими учителями были два художника — Виктор Николаевич Дени и Дмитрий Стахиевич Моор. Конечно, мне, начинающему молодому художнику, нельзя было и мечтать о непосредственном, близком знакомстве с этими мастерами политической сатиры. Знакомство ограничивалось тем, что я долгими ночами вглядывался и изучал каждый рисунок Дени и Моора в журналах и газетах, пытался понять их художественную манеру и на первых порах безбожно подражал им. А потом, позднее, мне выпало счастье встретиться с ними в Москве и работать бок о бок. Тут они были моими непосредственными наставниками. А смысл их наставлений был примерно такой: «Мальчик, ты уже научился водить пером по бумаге, теперь мы ждем, когда у тебя появится свой почерк».

4. Борис Ефимович, весь мир изобразительного искусства вам необычайно близок. Но все-таки назовите имена самых любимых вами художников.

— Валентин Серов, Константин Ротов, Николай Радлов. А из зарубежных художников больше всех люблю Веласкеса и англичанина Давида Лоу.

5. Интимный вопрос, на который вы можете и не отвечать: кто ваши друзья?

— Охотно отвечу. Мои друзья — Кукрыниксы. Поскольку вы знаете, что это три художника, к тому же успевшие обзавестись художниками-сыновьями, то никто, надеюсь, не может упрекнуть в том, что у меня мало друзей.

6. Мне кажется, что я вас достаточно утомил, и потому задаю последний вопрос: какими качествами должен обладать политический карикатурист? Чтобы ответ не был односложным, я предлагаю разделить его на три части. Итак, политический карикатурист должен быть:

— Во-первых, чутким политиком, улавливающим малейшие изменения в политической атмосфере. Во-вторых, он должен быть мастером, потому что политическая карикатура — это не голая, сухая схема, а произведение искусства. И, в-третьих, чему я придаю особое значение, карикатурист должен состоять в крепкой дружбе с редактором, который может подсказать ему не только тему, а, может быть, и ее художественное решение.

Мы расстаемся с художником, чтобы, может быть, вновь встретиться завтра на каком-нибудь редакционном совещании. Но назавтра он в «Крокодиле» не появился. А вечером, развернув «Известия», я увидел его очередную карикатуру.

Борис Ефимов остался верен себе: ни дня без рисунка…

КАРАНДАШНЫЕ НАБРОСКИ

ВЕСЕЛЫЙ ТАЛАНТ

Имя художника Ивана Максимовича Семенова достаточно хорошо известно. Широкий круг читателей и зрителей знаком с его творчеством по довоенным рисункам в «Комсомольской правде», работам военного времени, когда художник был сотрудником газеты военных моряков, и, конечно, по карикатурам в «Правде», «Известиях», «Литературной газете», печатавшимся в послевоенные годы. Особое место в творческой судьбе художника — сатирика и юмориста — сыграл «Крокодил». Здесь, на страницах журнала политической сатиры и юмора, по-настоящему развернулся талант И. Семенова.

Путь его как художника к «Крокодилу» был закономерен. Для человека, который хотел бы изображать те или иные смешные, комические явления нашей жизни, нельзя желать лучшей «рабочей площадки», чем «Крокодил». К тому времени, когда И. Семенов осознал себя, как художник, здесь сотрудничала блестящая плеяда карикатуристов: Кукрыниксы, Мих. Черемных, Ю. Ганф, Л. Бродаты, А. Каневский, К. Елисеев, К. Ротов и многие другие. Если говорить о том, чью творческую манеру из художников старшего поколения воспринял И. Семенов, то тут прежде всего надо назвать имя Константина Павловича Ротова. Он был неистощимым весельчаком, щедрым выдумщиком, мастером знаменитых «ротовских» массовых рисунков. Все эти качества перенял и развил И. Семенов.

Работа И. Семенова как карикатуриста началась в Ростове. Он проявил художественные способности очень рано и несколько необычным способом. Лишившись отца еще в детстве, он вынужден был в годы нэпа зарабатывать кусок хлеба продажей папирос. И чтобы привлечь покупателя, раскрасил и разрисовал фанерный ящичек, в котором хранились пачки «Нашей марки», «Пушек», «Дюшеса». Ящик этот вызывал чувство острой зависти у всех ростовских ребятишек-папиросников и, к сожалению, привлекал взоры милиции. Назревал конфликт между искусством и жизнью…

Но миновали трудные времена нэпа, и для таких подростков, как Иван Семенов, широко распахнулись двери фабзавуча, вузов. Будущий художник решил стать врачом и поступил в медицинский институт. Но влекла его не медицина, а рисунок — веселый, забавный и злой…

И вот однажды в вестибюле редакции ростовской газеты «Молот» появился высокий, стройный голубоглазый паренек, застенчиво сжимавший в руке свернутый в трубочку кусок ватмана.

— Что у тебя? — спросил швейцар.

— Да вот рисунок я принес…

— А ну покажи.

И швейцар стал пристально рассматривать карикатуру. Она была посвящена боевой в то время теме — забастовке английских докеров.

— Топай в иностранный отдел, такие рисунки по их части, — вынес приговор швейцар.

Карикатуру напечатали, и с того дня с медициной было покончено. Художник стал часто печататься в «Молоте» и вскоре был приглашен сотрудничать в «Комсомольскую правду», а затем и в «Крокодил».

О творческой манере И. Семенова можно говорить много и пространно. Скажем кратко: это веселый художник. Любой его рисунок брызжет весельем, ослепительной улыбкой. Они начисто лишены скучной нравоучительности, хотя всегда выражают значительную мысль и показывают характерное, типичное жизненное явление.

Карикатурист И. Семенов известен и как иллюстратор. Особенно охотно он работает над книгами, предназначенными для детей. Им проиллюстрированы многие произведения С. Маршака, С. Михалкова, Агнии Барто, Н. Носова. Дети в рисунках И. Семенова это не ходульные пай-мальчики, а веселые, задорные, иногда озорные существа, какие они и есть в жизни.

Именно таких ребят видит читатель в книжках уже упомянутых, да и многих других авторов, пишущих для детворы. И. Семенов знает и любит детей. Художника часто можно видеть в школах, пионерских лагерях, где он встречается со своими юными зрителями и читателями. Сотни набросков с натуры заполняют блокноты и альбомы художника, помогая в работе над рисунком, рассчитанным на детскую аудиторию. И. Семенов пристально следит за творчеством самих ребят, принимает активное участие в многочисленных конкурсах и выставках детских рисунков, которые часто устраиваются в нашей столице.

Трудно найти семью, где бы не знали и не любили журнал «Веселые картинки». Он предназначен для самых маленьких читателей. Его можно читать, а можно и рассматривать. Короткие стихи, рассказы, юморески перемежаются в нем с красочными забавными рисунками, часто не нуждающимися ни в каких пояснениях. Юным подписчикам особенно полюбился веселый человечек — Карандаш, у которого вместо носа — остро отточенный карандаш, каким пользуются ребята, разрисовывая свои домашние альбомы или школьные тетради. С Карандашом постоянно происходят разного рода смешные приключения, и наблюдать за ними интересно и поучительно. Но мало кто из читателей знает, что Карандаш, постоянный персонаж «Веселых картинок», рожден творческой фантазией художника И. Семенова и появился он в первом же номере журнала. Почти двадцать лет создатель Карандаша был и бессменным редактором «Картинок».

Читатель привык находить в «Крокодиле», «Веселых картинках», «Правде» рисунки, подписанные одной буквой «С». Их всегда отличает неистощимая фантазия, они по-настоящему забавны и, как чудесные камни-самоцветы, излучают веселье и смех. Художник особенно силен в массовых, многофигурных рисунках.

…Далеко за полночь не гаснет свет в мастерской на Масловке. Художник работает. Значит, завтра в газете, журнале, на обложке детской книжки сверкнет еще одна добрая, озорная улыбка.

КАРИКАТУРИСТ-АНИМАЛИСТ

Возможно, что люди, которые ленятся глубоко вникнуть в искусство карикатуры, считают его весьма простым и доступным. В самом деле, ну что, мол, особенного? Нарисовал человечка в непомерно больших очках, с огромным животом или пятерней (в зависимости от сверхзадачи), и дело в шляпе: готовы бюрократ, тунеядец, а то и взяточник. Еще удобнее обличать человеческие пороки, изображая животных. Нарисовал медведя, и вот тебе типичный администратор-самодур, зажимщик критики, грозный вельможа «всех-давишь». А если, например, изображена Лиса Патрикеевна, значит, речь идет о пробравшейся в злачное место нечистой на руку хитрой интриганке. Волк символизирует, конечно, откровенного хищника.

Будто и на самом деле все довольно просто.

Облегченному взгляду на карикатуру в немалой степени способствует ее распространенность. Трудно назвать теперь печатный орган, где бы не подвизались карикатуристы. Каждый, кто хоть в какой-то степени научился водить пером по листу ватмана и умеет взглянуть на некоторые явления жизни критически, торопится публично заявить о себе как о карикатуристе. Стремление само по себе похвальное, если бы оно не рождало печального явления, именуемого ремесленничеством.

Все эти невеселые мысли о довольно унылом карикатурном пейзаже, украшающем страницы иных изданий, невольно возникают каждый раз, когда мы сталкиваемся с прекрасными образцами сатирической графики. Таково графическое искусство художника Аминадава Моисеевича Каневского.

Я уже упомянул о том, что очень удобно, высмеивая человеческие пороки и недостатки, изображать в карикатуре зверей, птиц, рыб и т. д. Прием среди карикатуристов довольно распространенный. Но попробуйте нарисовать, например, двадцать мишек, не только внешне непохожих друг на друга, но и переживающих различное психологическое состояние, абсолютно разных по «характеру». Или десяток петухов, чтобы каждый был со своей биографией и ни в чем не повторенной жизненной историей. И дюжину буренок, всем своим видом вызывающих в зрителях различные чувства — от взрыва заразительного хохота до печального, сочувственного вздоха. Трудная задача. А вот Аминадав Моисеевич Каневский это делал всю жизнь — рисовал медведей, тигров, буренок, хохлаток, козлят, слонов и хрюшек, заставляя нас, рассматривающих его карикатуры, иллюстрации, акварельные листы, то весело смеяться, то вместе с художником негодовать, печалиться или испытывать чувство тревоги.

У меня дома висит на стене подаренная когда-то художником карикатура «Заботливая мамаша».

На рисунке изображено раннее утро. Безмятежно спит молодой петушок. У кровати его сапоги со шпорами. Видно, всю ночь бегал, веселился гуляка. Рядом стоит мамаша-хохлатка. Под карикатурой подпись: «Пусть Петя поспит еще немного, я сама прокукарекаю». В облике и позе курицы столько добродушия, столько слепой любви и преданности своему отпрыску, что тема родителей, портящих своих детей чрезмерной опекой, достигает предельной выразительности и остроты.

В профессиональном кругу Каневского иногда называли художником-анималистом. Но это можно воспринять и как шутку. Во-первых, потому, что таких зверей и животных, каких рисовал Каневский, в природе нет, это особая, «каневская» подгруппа животного мира, зоологии неизвестная. А во-вторых, художник совсем не замыкался в рамках зоосерии. В его карикатурах и рисунках живут и действуют люди, но опять же особенные, непохожие на других. Достаточно одного взгляда, чтобы сразу определить: это «люди Каневского».

Цель моя не в том, чтобы дать беглую характеристику многогранного творчества художника. Для этого служат монографии, и они написаны. Просто хочется вспомнить добрым словом совсем недавно жившего и работавшего рядом собрата по жанру.

Полистайте журнальные подшивки, вглядитесь еще раз в рисунки Каневского. Это удивительный мир образов, рожденных фантазией и мастерством волшебника. Как не посмеяться над форсистым бурым мишкой, явившимся к своим белым собратьям на Крайний Север из-за якобы баснословных заработков? Или не посочувствовать целой семейке косолапых, удирающих от горластых туристов в поисках тихого медвежьего уголка! А как умилительна бабушка-кенгуру, выкармливающая не только кенгуренка-внука, но и его беззаботную маму!

На журнальных страницах карикатуры Каневского только начинали свою жизнь. Потом они переходили в альбомы и монографии, шли на выставки и в экспозиции художественных музеев. Такова завидная судьба истинных произведений искусства.

К ним относятся и многие иллюстрационные работы художника. На полках книголюбов, в библиотеках и читальных залах хранятся книги Салтыкова-Щедрина и Маяковского, Гоголя и Пушкина с неповторимыми рисунками Каневского. Особенно же много и плодотворно художник работал для детей. Две повести Н. Носова «Витя Малеев в школе и дома» и «Веселая семейка» с рисунками Каневского, любовно оформленные им, могут быть смело отнесены к шедеврам книжной графики.

Я не случайно начинал эти заметки в несколько минорном тоне. «Юмор — дело далеко не простое», — говорил сам Каневский. И всю долгую художническую жизнь, в каждой своей новой работе он продолжал быть веселым, добрым собеседником читателя и зрителя. Кажется, все его рисунки исполнены легко, что называется, на одном дыхании. Но за этой воздушной легкостью и простотой — долгое обдумывание и вынашивание замысла, упорная, неутомимая работа над мельчайшими деталями. Хотелось, чтобы молодежь, решившая посвятить свои творческие силы карикатуре, училась бы этому искусству на опыте таких мастеров, как А. М. Каневский.

ПРИТЧИ О ЖИВОТНЫХ, И НЕ ТОЛЬКО О НИХ

ОТ АВТОРА

Это маленькое повествование посвящено животным. Но автор не ставил своей целью написать научный трактат или монографию, тем более что в такого рода литературе недостатка нет. Скорее всего, это заметки натуралиста-юмориста. Потому что, наблюдая животных, автор старался подметить в их облике, образе жизни и поведении лишь забавные, смешные черточки.

Читатель найдет здесь более или менее подробное описание верблюда, вороны, осла, крокодила, козла, скорпиона, зайца, щуки, лисы, ястреба в то время как другим представителям животного мира уделено несколько строк, а о многих и вообще не упоминается. Чем же продиктован такой выбор? Может быть, тем, что именно эта лихая десятка занимает в нашем фольклоре особенно большое место. Но, вероятно, существует и другая причина: личные симпатии и расположение автора. Чем-то все они, десятеро, приглянулись юмористу-наблюдателю. А сердцу, как говорят, не прикажешь…

Кстати, мне хочется рассказать о своей первой встрече с длинноухим. Это было перед войной. Впервые я приехал в Ташкент и остановился в одной из гостиниц. Наступила душная жаркая летняя ночь. Открыв окно, я уселся писать для газеты свою первую корреспонденцию из Узбекистана. И вдруг среди ночи, когда вся гостиница уже спала, где-то в гостиничном дворе раздался душераздирающий крик. В нем смешались безысходная тоска, боль и исступление… Вне себя от ужаса я выскочил из комнаты и бросился в холл.

— Что случилось?! — закричал я.

Пожилой узбек, наш привратник, спокойно отхлебывал из пиалы ароматный кок-чай.

— Ишак кричит, — равнодушно сказал он.

Так я узнал, на что способен маленький серый ослик. Но это, скорее, деталь не из биографии ослика, а из биографии автора…

Короче говоря, встречи были, и они, разумеется, нашли отражение в повествовании. Но позвольте, скажет читатель, а почему оно называется «Притчи о животных, и не только о них»? Да потому, что люди тоже совершают смешные поступки, и наблюдать за ними не менее интересно. Впрочем, к чему лишние слова? Чем скорее ты, друг, приступишь к выполнению своей главной функции — чтению «Притч», тем автору будет приятнее…

ВЕРБЛЮД

В наше время люди проявляют большую заботу о животном мире. Запрещена всякая охота на уссурийского тигра, полярного белого медведя, черную пантеру, снежного барса и многих других хищников. Взяты под охрану дикий кабан, росомаха и камышовый кот. Чтобы отстрелять секача, нужно иметь лицензию, отпечатанную чуть ли не на гербовой бумаге. Много говорят и пишут о том, что пора, мол, ограничить истребление волков, иначе нарушится равновесие в природе.

Не сказано ни слова лишь о верблюде, хотя ведь и он может исчезнуть.

Такого равнодушия нельзя понять, а тем более найти ему сколько-нибудь удовлетворительное объяснение. Ведь это исключительно миролюбивое животное за многие тысячелетия своего существования не сжевало ни одного человека, не обидело даже малой пичужки и не унесло с колхозной фермы ни одного ягненка! Чем же заслужил верблюд эту неприязнь, пренебрежение и неприкрытое безразличие?

Автор хотел бы исправить ныне существующую несправедливость, и, если это окажется в его силах, воздать верблюду должное. Ибо длительные наблюдения автора за этим представителем парнокопытных показали, что он заслуживает всяческого уважения. Под его внешней неуклюжестью таится истинная грация. Вопреки ходячему мнению о нем как о ленивце — верблюд неутомимый трудяга. А его несколько флегматичное отношение к окружающему миру — не более чем маска, за которой скрыт живой, пытливый и ироничный ум.

Во всяком случае, верблюд верно служит человеку, участвует во многих его делах и порой высказывает о них довольно меткие суждения…

ПОРЯДОК ЕСТЬ ПОРЯДОК

С самого раннего утра верблюды отправились охотиться на львов. Верблюды бродили по степи целый день и вернулись ни с чем.

— Где вы шлялись, негодные? — накинулся на них бригадир «Межколхозстроя». — Неужели вы думаете, что глину и воду на объект должен возить за вас я?

— Не шуми, бригадир, — миролюбиво сказал старший верблюд. — Нас, конечно, постигла неудача. Но наряд за нынешний день ты должен подписать. Ведь если не льва, то тушканчика мы все-таки видели!

Бригадир подписал. Верблюды знали, что бригадиру приходилось подписывать и не такие наряды…

В НАГРУЗКУ

Известно, что верблюды очень неприхотливы в еде. Для них и жесткие колючки — лакомство. Один верблюд долго был в пути и изрядно проголодался. Войдя в город, он зашел в ближайший продовольственный магазин.

— Взвесьте мне, пожалуйста, килограмм колючек, — попросил верблюд.

— Пожалуйста, — сказал продавец. — Но только у нас колючки продаются с нагрузкой. Придется вам заодно купить и пятидесятиграммовую баночку растворимого кофе. Не возражаете?

— Хорошо, хорошо, — согласился верблюд. — Только взвешивайте скорее, я чертовски голоден.

Но, насытившись, он все же спросил:

— Неужели у вас такой большой спрос на колючки, что вы их продаете с нагрузкой?

— Нет, — ответил продавец, — обычно спрашивают растворимый кофе, а в нагрузку мы даем колючки.

МУДРОСТЬ ОПЫТА

У одного верблюда спросили:

— Кем бы ты хотел стать, если бы не был верблюдом?

— Погонщиком! — ответил тот, не задумываясь.

КРАЙНЯЯ МЕРА

Посетитель пришел к директору зоопарка с жалобой:

— Ваш верблюд плюет на людей. И вообще держит себя крайне высокомерно.

Директору и раньше поступали сигналы, что верблюд терпеть не может посетителей и как только они приближаются к вольеру, начинает фыркать и плеваться.

— А что вы предлагаете? — спросил директор.

— Надо снизить верблюда в должности. Назначьте его на полгодика хотя бы ламой. Она хоть тоже верблюд, но ростом поменьше и не так привередлива.

— Снижать не имею права, верблюд не моя номенклатура. — И директор поднял палец кверху, намекая на всевышнего, который когда-то поставил свою размашистую подпись под штатным расписанием животных.

— Тогда убавьте ему оклад. Давайте поменьше корма. Пусть почувствует!

— Ничего не выйдет. За него горой встанет местком.

— Допустим. Но перевести верблюда из его нынешнего роскошного вольера в какой-нибудь другой, похуже — это ведь в вашей власти?

Директор отрицательно покачал головой:

— Безнадежное дело. Он меня потом по судам затаскает.

Посетитель тяжело вздохнул:

— Не хотелось бы, но придется предложить крайнюю меру. Накажите его в административном порядке.

— Это можно, — просиял директор.

И быстренько продиктовал машинистке приказ, в котором верблюду объявлялся выговор за наплевательское отношение к посетителям.

СТАРОЕ ВИНО В НОВЫХ МЕХАХ

Верблюда привели в одно живописное место, расположенное около большой, оживленной дороги.

— Скажите, уважаемый, — спросили его, — что бы вы построили в этом живописном уголке природы?

— Караван-сарай, — ответил верблюд.

— Пусть будет по-вашему, — сказали строители. И ровно через три года действительно построили на облюбованном месте караван-сарай. Но над входом почему-то укрепили другую вывеску: «Мотель «Уют».

НЕ ПО ПУТИ

В Москве на углу Каляевской и Садового кольца верблюд остановил такси:

— Дорогой шеф, не подбросишь ли в Сахару?

— Нет, нет, не могу, еду в парк, — по привычке ответил шофер.

К ЭТОМУ НЕЛЬЗЯ ПРИВЫКНУТЬ

Лето выпало знойное, душное, и в городе сразу же возникла острая нехватка прохладительных напитков. За пивом и квасом выстраивались огромные очереди.

— Надо принимать какие-то срочные меры, — решило руководство местной соко-квасо-пивоваренной промышленности. — Полезло усилить разъяснительную работу среди населения.

И было решено устроить специальную телепередачу. Рассказать о необходимости экономного расходования влаги, привести яркие примеры. Пригласили для участия и верблюда.

— У вас большой опыт преодоления жажды, — сказала молоденькая редакторша отдела актуальных передач. — Выступите, пожалуйста, перед телезрителями, поделитесь опытом.

В назначенное время передача состоялась. Начал ее один из руководителей соко-квасо-пивоваренной индустрии:

— Еще в глубокой древности, — сказал он, — люди понимали, насколько вредно чрезмерное употребление жидкости. Если мы обратимся к миру природы, то увидим и там, что многие живые организмы выработали способность довольствоваться ее самыми малыми дозами. Возьмем для примера верблюда…

В это время на экране появился верблюд. Он посмотрел грустными глазами, облизнул губы и сказал:

— Не надо меня брать для примера. Я тоже хочу пить!

Молоденькой редакторше объявили выговор за выпуск в эфир животных без заранее подготовленного текста.

ТОНКИЙ ЦЕНИТЕЛЬ

Ишак встретил на улице верблюда, который слыл тонким ценителем искусства.

— Видели ли вы, мой дорогой, фильм «Ледяное безмолвие»? — спросил он. — Говорят, что это настоящий шедевр!

— Какой там шедевр! Скучища! — последовал ответ. — Полтора часа просидел в кинотеатре. И что же? Даже какого-нибудь захудалого верблюжонка и то не показали!

ЗНАЙ МЕРУ!

Одногорбого верблюда назначили заведующим продовольственным складом. Вскоре из одногорбого он превратился в двугорбого. Во втором, искусственном, горбу верблюд доставлял домой разные деликатесы, которые его супруга сбывала по спекулятивным ценам.

— Послушай, дорогой, — сказала как-то верблюжиха мужу, — а не мог ли бы ты приносить продуктов побольше? Мне так хочется купить в комиссионке попону из голубой норки!

— Не требуй от меня лишнего, — ответил знавший меру верблюд. И после некоторого раздумья добавил: — Я, конечно, мог бы пристроить и третий горб… Но ведь не поверят!

ВОРОНА

Орнитологи насчитывают до 160 видов вороновых птиц, и описание каждого из них заняло бы слишком много места. Поэтому мы посвящаем эти заметки только так называемой серой, или, иными словами, нашей обыкновенной вороне. Впрочем, тут же следует рассеять одно довольно распространенное заблуждение.

Представьте себе, читатель, что, оказавшись в Африке, вы увидели птицу грязно-пепельно-серого оперения, за исключением черной головы, крыльев и хвоста. И, конечно, не можете удержаться от восклицания:

— Смотрите, вон наша ворона!

Ошибка. Это не ваша, а их, африканцев, ворона. А ваша осталась дома, где-нибудь под Курском или Мелитополем. Все дело в том, что ворона распространена по всему свету и ведет оседлый образ жизни.

Настолько оседлый, что просто диву даешься. Вот, например, сейчас, когда я пишу эти заметки, сидя на веранде, по моему дачному участку бродит ворона. Покопавшись на грядке, вытащит зазевавшегося червяка, найдет оброненную кем-то корочку хлеба, начнет долбить прошлогоднее яблоко. Словом, развлекается как может. И будет так мельтешить перед глазами целый день, никуда не отлучаясь. Крохотный клочок земли 0,12 гектара ее вполне устраивает. Она и ночует здесь, забравшись в гущу ветвей старой высокой ели.

Такова ворона. Она всеядна, не брезгует никакой поживой, отлично летает, хорошо ходит по земле, обладает сильно развитым обонянием, по понятливости не уступает никакой другой птице, а многих даже превосходит. Как справедливо пишет А. Брем о воронах, «благодаря своим дарованиям, им живется на свете легко». Как же тут не позавидовать!

Строго говоря, ворона не хищник, но лучше держать добро от нее подальше, и это хорошо знают все ее пернатые соседи.

Не имея абсолютно никакой медицинской подготовки, ворона — отличный санитар и неустанно несет свою нелегкую службу. Вероятно, никакая другая птица, за исключением обитающего под крышей воробья, не живет так близко к нам, как ворона. И потому она давно выведала все наши секреты и посвящена во все человеческие тайны.

Брем пишет о воронах, что к вечеру «они собираются в большом количестве в определенных местах, по-видимому с целью взаимно обменяться впечатлениями дня».

Вечереет. Нашей дачной вороны нет на месте: улетела на свое ежевечернее сборище. Наверное, будет рассказывать о том, чем я занимался сегодня и что, по ее предположениям, буду делать завтра…

БУДЬТЕ АТЕИСТАМИ!

Закончив очередную кормежку, Ворона принялась учить воронят:

— И меньше всего, дети, вы должны верить библейским басням вроде этой: «Вороне где-то бог послал кусочек сыра…»

— Но, мама, она же напечатана в книжке?

— Мало какие есть на свете книги, ими сыт не будешь. И если сами не добудете, не отнимете, не украдете, никто вам ничего не пошлет…

КАЖДОМУ СВОЕ

Ворона копалась на задворках дачи и ругательски ругала свою новую хозяйку:

— Ну и кривляка, ну и модница! Она, видите, ни одного дня не может прожить без итальянской диеты, без вегетарианской пищи. А скажите мне, какой прок от диеты, какой толк от этих витаминов? Кислятина одна!

Ворона копалась в мусорном ящике, тщетно пытаясь найти хотя крохотный лакомый кусочек. И с грустью вспоминала прежнюю хозяйку, добродушную толстушку-хохотушку, которая готовила наваристые борщи и не жалела для них мяса, жарила огромные сковороды рыбы, пекла пироги… Вот была жизнь!

Ворона не знала, что толстушка-хохотушка продала дачу, живет в городе и лечится у гомеопатов от ожирения.

ПРОВОРОНИЛ

Некий сыч принял к себе на стройку кассиршей ворону. Знающие люди предупреждали сыча, что хотя ворона и статна, и пригожа, но доверять ей нельзя: на чужое добро зарится. А сыч отмахивался:

— Да перестаньте болтать! Может быть, в молодости и были у нее, хе-хе, кой-какие грешки. А теперь остепенилась она, говорят, семьей обзаводиться хочет.

И вправду, вокруг новой кассирши все время увивалось воронье. Как узналось позднее, подкармливала она ухаживателей. И не на свои, а на деньги, которые таскала из кассы. А в один прекрасный день, когда как раз должны были выплачивать строителям зарплату и премиальные, ворона, очистив кассу до последней копейки, улетела неизвестно куда.

В милиции сыча спросили:

— Как же вы, приняв на работу столь ненадежную особу, совсем ее не контролировали, не проверяли?

— Что поделаешь, — вздохнул сыч, — Каюсь, товарищ начальник, я ее проворонил.

КТО КАК УМЕЕТ

На лесной поляне журчали ручьи, в березовой роще набухали и лопались почки, солнечные зайчики устроили на проталине веселую кутерьму. Была весна, и ее пьянящие ароматы ударили в голову старой вороне. Она страстно влюбилась в молодого, красивого, одетого в пестрый с золотистой искоркой костюм скворца. Целыми днями она говорила только о нем, ему одному посвящала все думы.

Рано утром, устроившись на соседней березе, она будила его своим не вполне ангельским голоском:

— Кар-р! Кар-р!

Юный повеса, вчера допоздна прогостивший у молоденькой скворчихи, высовывал голову из скворечника и говорил заспанным голосом:

— А, это ты, ворона! Что так рано?

— Вставай, милый. Утро такое чудесное!

Но скворец проворно прятался в деревянном домике, чтобы поспать еще часок-другой.

На другой день все повторялось снова:

— Кар-р! Кар-р!

Наконец скворцу надоело:

— Послушай, ворона, почему ты каждый раз так громко кричишь? Решила меня совсем оглушить?

— Я не кричу, мой скворчик, я пою романс. Кар-р!

— Но я что-то не могу разобрать слов. — А ты слушай хорошенько.

— Ладно, слушаю.

— Кар-р! Ничего-мне-на-свете-не-надо-только-видеть-тебя-милый-мой.

СТАРОСТЬ НЕ РАДОСТЬ

Где-то далеко в Сибири юный вороненок, летая по лесу, увидел ворона со странным оперением: на его черных крыльях и груди были белые пятна. Вороненок сел на сук рядом со странной птицей, какой он еще никогда не видел.

— Скажите, дядя, — робко спросил вороненок, — вы не нашей, не вороньей породы?

— Почему ты так решил?

— Да вот из-за них.

И вороненок указал на поразившие его белые пятна.

Ворон горько усмехнулся и сказал:

— Тогда посмотри вниз.

Вороненок глянул и увидел, что по лесной тропинке идет старый лесник. Из-под его рысьей шапки выбивались спутанные волосы.

Они были белые как снег.

ИХ ИНТЕРЕСЫ

Рассевшись на верхушках сосен, что растут поодаль от дачных строений, вороны судачат меж собой.

— Сегодня моя толстуха, — рассказывает одна из них, — варила клубничное варенье и все время собирала накипь в блюдце. Я думала, что толстуха выплеснет накипь на грядку, а она, гадюка, унесла полное блюдце пенок домой.

— А мои хозяева целый день ссорились, — сообщает другая. — Хозяйка все время обвиняла мужа, что он приносит ей слишком мало денег.

— Смех-то какой, — спешит поделиться новостью третья. — Наши новый телевизор купили, а он сломался.

И вороны хихикают как умеют.

— Юнец-то наш, — говорит четвертая ворона, — опять принес двойку по поведению, драли его как сидорову козу.

— А моя растяпа, — вставляет ни к селу ни к городу пятая, — хрустальную вазу расквасила на мелкие кусочки.

Филин, которому болтовня ворон мешала сосредоточиться и уснуть как следует, сердито спросил:

— Послушайте, кумушки, но вам-то какое дело до всего этого?

Ответила шестая ворона:

— Нам, конечно, ни холодно ни жарко. Но все-таки интересно!

А ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КТО?

Рано повзрослевший вороненок забрался в чужое гнездо и начал в нем хозяйничать. Беспомощные птенцы молили о пощаде, но где там! Пух и перья летели из гнезда…

Однако на этот раз дело приняло дурной для вороненка оборот. Собравшись с силами, птахи схватили грабителя и приволокли на лесной суд. Здесь на него обрушился град справедливых обвинений. Особенно гневался председатель суда.

— Ты аморальный тип! — кипятился он. — Ты разоряешь гнезда, не щадишь молодых жизней. Нападаешь на беззащитных — какой позор! Нет такой страшной кары, которой бы ты не заслужил!

Среди публики, в задних рядах, находились старый сыч и подслеповатая сова.

— Ну, теперь разбойнику несдобровать, — сказала сова.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — меланхолично заметил сыч.

— А к чему тут эта пословица? — спросила сова.

— Да ты протри хорошенько очки и посмотри, кто сидит в председательском кресле?

Сова последовала совету сыча и увидела, что председателем в суде был старый ворон.

КОЗЕЛ

Козлы известны давно. В древние, дохристианские времена козлы были ритуальными животными. Сохранились старинные книги, где изречения мудрецов и философов далекого прошлого оттиснуты на козлиной коже. Она же употреблялась на барабаны и, как утверждают знатоки, придавала этому инструменту чудесное звучание. Есть сведения, что козлы сопровождали Александра Македонского в его завоевательных походах. Правда, неизвестно, какую роль они при этом выполняли. Можно лишь предположить, что козлы подталкивали оробевших легионеров в спину или чуть пониже.

Несмотря на то что козлы имеют столь славное и древнее прошлое, они не выродились и не деградировали, хотя это случалось с представителями многих предшествовавших цивилизаций. Козлиное племя так молодо, будто всевышний произвел его на свет лишь в прошлый четверг. У козлов подвижный живой ум, и, как мы увидим из дальнейшего, они остро чувствуют современность.

И БЮРОКРАТИЗМ МОЖЕТ ПРИНЕСТИ ПОЛЬЗУ

Голодный волк упорно преследовал козла, но тому удавалось ускользать от хищника. И вот однажды волк загнал козла в пещеру, из которой не было выхода.

— Ну что, попался, козлик? Сейчас я тебя съем! — сказал волк, облизываясь.

— Пожалуйста, — покорно согласился козел. — Я сам все время разыскивал вас, чтобы предложить себя в качестве вашего первого завтрака.

— Как? — удивился волк. — Ты хочешь, чтобы я тебя съел по твоему же собственному желанию?

— Совершенно верно, — подтвердил козел.

— Тогда это меняет дело. Чтобы быть съеденным по собственному желанию, надо обратиться с просьбой в письменной форме. Таков порядок.

Козел жив-здоров по сию пору.

Его заявление все еще ходит по инстанциям…

КОЗЕЛ В ОГОРОДЕ

Козел стал главным редактором издательства. Одна за другой тут начали выходить книги: «Листья», «Молодые побеги», «Кустарники». Издавались и переиздавались пособия по огородничеству. На всех других рукописях козел ставил одну и ту же короткую резолюцию: «Забодать!»

ТОЛЬКО НЕ ЭТО

Козла вызвали в торг и сказали:

— Назначаем вас директором магазина «Свежая капуста». Сегодня же принимайте дела.

Вместо того чтобы радоваться и ликовать, козел взмолился:

— Только не это! Если я чем-то провинился, дайте мне любое другое наказание. Умереть голодной смертью — это так мучительно!

Козел знал, что при существующих порядках заготовки и доставки свежих овощей полки его магазина будут всегда пустыми.

ПОРА

Из подъезда дома они вышли крадучись. Их было четверо. Один прятал под полой пиджака какой-то сверток. Стараясь не шуметь, они пересекли двор и приблизились к сарайчикам, где жильцы держали всякую живность.

— Бей его по рогам! — сказал тот, что нес сверток.

Раздался страшный грохот. Сладко дремавший жилец из четырнадцатой квартиры на пятом этаже вздрогнул и проснулся.

— Вставай, Маша! — разбудил он жену. — За грибами идти пора. Наши пенсионеры уже козла забивают!

ИЗ МОЛОДЫХ, ДА РАННИЙ

Коза подошла к своему домику, постучала в дверь и запела:

Козлятушки, ребятушки,

Отопритеся, отворитеся…

Ваша мать пришла,

Молочка принесла!

Старший козленок скомандовал:

— Не открывайте! Пусть она еще коньяка принесет. Эти молочные коктейли мне уже в горло не лезут!

ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ

Две старушки встретились на рынке.

— Слышь, Матвеевна, — сказала одна старушка, — коза-то моя опять молока прибавила. Целую крынку теперь надаиваю.

— И я надаиваю крынку, — ответила другая. — Моя тоже молока прибавила.

…В городе уже вторую неделю шел месячник зеленых насаждений.

ТАКОВ ЕГО УДЕЛ

Странные вещи стали происходить в последнее время на торговой базе. Приедет комиссия, обнаружит непорядки в хранении товаров, а директор и глазом не моргнет:

— Правильно, товарищи, подметили. Приму меры.

И ставит козлу на вид.

Нагрянет ревизия, а директор опять спокоен:

— Согласен, есть недостача. Сделаю выводы.

И опять строчит приказ: объявить козлу выговор с занесением в трудовую книжку.

Сослуживцы удивляются и пристают к козлу:

— Почему терпишь, почему не жалуешься? Ведь не ты же в этих непорядках и недостачах виноват!

А тот только усмехается и молчит. Он-то хорошо знает свою роль.

Полгода назад его приняли на должность козла отпущения.

ЖИЛ-БЫЛ…

Жил-был у бабушки серенький козлик. Бабушку вызвали в сельский Совет.

— Слушай, старая, — сказали ей, — ты знаешь, что у нас самое передовое в районе хозяйство?

— Ась? — не поняла бабушка.

— Вот тебе и «ась»! Скот у нас — элита, мы ввели электродойку, механическую раздачу кормов. У нас что ни день, то экскурсия. Из-за рубежа делегации приезжают. А этот твой бородатый черт везде свой нос сует, всю картину нам портит. Гони козла со двора, чтобы его и духу не было!

На другой день бабка в последний раз накормила козла свежей травкой и свела на базар.

Скучно ей теперь живется. Бабушка козлика очень любила.

ЗАГУБЛЕННЫЙ ТАЛАНТ

Козлы большие мастера лазить и совершенно не боятся высоты. Поэтому, когда козлик подрос, на семейном совете было решено отдать его в цирк. Козлик успешно освоил цирковую специальность и проворно бегал по высоко натянутому канату. Зрители неизменно награждали рогатого артиста аплодисментами.

После удачного дебюта прошло довольно много времени. И вот козлик стал замечать косые взгляды коллег. До него стали доноситься обрывки разговоров:

— А козлик-то наш совсем не растет!

— Да, застыл артист…

И даже его собственная мамаша, когда он рассказывал ей о своих успехах, обиженно поджимала губы. Она завидовала тем коллегам козлика, которые, начав в одно время с ним, успели сделать блестящую артистическую карьеру.

Тогда козлик решил овладеть более интеллигентным жанром. Он накупил кучу разнообразных музыкальных инструментов и объявил, что отныне будет выступать как музыкальный эксцентрик и куплетист.

Настал вечер премьеры. Одетый в экстравагантный голубой фрак, козлик выбежал на арену и запел:

— Ме-е-е!

А дальше ни бе ни ме. Освистанный зрителями, изруганный дирекцией, козлик навсегда покинул цирк. Какого канатоходца загубили!

ТОЧНЫЙ АНАЛИЗ

В одном городе заметно упала продажа бритвенных лезвий, помазков и образовались сверхнормативные запасы мыльной пены. Торговые работники заволновались: в чем дело? Решили привлечь на помощь счетно-аналитическую машину. Когда в нее заложили все исходные данные, машина немедленно выдала ответ:

«Н о в а я  м о д а  д о к а т и л а с ь  д о  н а ш е г о  г о р о д а. М о л о д ы е  к о з л ы  н а ч а л и  о т р а щ и в а т ь  б о р о д ы».

КРОКОДИЛ

Это может показаться странным, но многие люди знают его гораздо лучше, чем какое-нибудь другое животное. Во всяком случае, упоминание о нем приходится слышать очень часто. Обидит один человек другого, и тут же следует расплата за обиду:

— Эх ты, крокодил!

Нередко нечестным работникам, ловчилам, люди говорят:

— Крокодилов бы на вас!

А если увидят, как такой пойманный за руку ловкач притворно кается на суде и плачет, то непременно скажут:

— Ну вот, пустил крокодиловы слезы.

Да, такая популярность этого земноводного не может не показаться странной, если учесть, что оно водится лишь в немногих теплых странах.

Люди прекрасно знают, что крокодил обитает в небольших, сравнительно спокойных речках, озерах и прудах, что он, прекрасный пловец и ныряльщик, может подолгу находиться в воде, но чтобы подышать, поднимается на поверхность, а на берег выбирается, подобно нашим сочинским или гагринским купальщикам, только для того, чтобы погреться на песочке и подремать с полным комфортом.

Хотя крокодил, питаясь в основном рыбой и живущими у воды птицами и зверьками, нападает иногда и на людей, в древности его считали священным животным и окружали большим почетом. А древнеегипетский царь Менас выстроил для этих страшилищ даже целый город и назвал его Крокодилополис.

В наши дни от этого почета и уважения не осталось и следа. Крокодила повсеместно преследуют, и не только потому, что один из древних авторов сказал о нем, будто это «лживое, хитрое, неприязненное и хищное животное». Какая-то из модниц Старого или Нового Света нашла однажды, что сумочка и туфельки из крокодиловой кожи выглядят весьма элегантно, и это решило его участь. Крокодила преследуют и убивают из-за его ставшей столь дефицитной кожи. Теперь в ряде стран даже создаются фермы, где крокодилов разводят так же, как у нас кроликов или гусей. Кстати, любители ценят в крокодиле не только его кожу, но также мясо и крупные, вроде гусиных, яйца, которых крокодилица откладывает по 100 штук за один раз. Так что, возможно, в скором времени крокодилы будут использоваться также и как несушки.

Известно, что крокодилы живут в несколько раз дольше, чем человек. И это очень удобно, так как одного и того же зубастого индивидуума могут изучать посменно ученые нескольких поколений.

КОВАРНЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ

Николай Кузьмич, председатель охотсоюза, решил сделать своим заместителем крокодила. Приятелям и коллегам такое решение не поправилось:

— Смотри, Кузьмич, съест он тебя.

— Пустое! — отмахивался от этих предупреждений Николай Кузьмич. — Ну, и что страшного в том, что он крокодил? Если отнестись к нему со всем расположением, то и он лаской ответит. Зато зубы у него какие! От любых контролеров и жалобщиков отобьется…

— Ну, гляди, как бы не пришлось потом локти кусать, да поздно будет.

— Авось не придется.

И верно, не пришлось. Потому как вскорости крокодил заглотал Кузьмича со всеми его локтями и коленками. И сидит теперь зам в кабинете Кузьмича, а на его двери табличка: «И. о. председателя».

Она вполне устраивает крокодила. Сидит он и ждет, не появится ли новый претендент на кресло председателя…

ЭТО НАДО УМЕТЬ

Когда крокодил Гена отснялся в одном мультфильме, его сразу же пригласили сниматься во втором, потом в третьем и т. д. На студии нашлись, конечно, завистники.

— Не иначе, у этого Гены где-то есть рука. То ли в худсовете, то ли в самом главке. Вот и тянут его, — сказала ехидна.

— Да уж собственных внешних данных у него, прямо скажем, маловато, — поддержала куница. — Уродлив, вечно волочит брюхо, не ходит, а ползает.

— А заставь его лирическую песенку спеть, он же и чирикнуть не сможет, — включилась в разговор голосистая пеночка.

Наперебой заговорили скворец, коза, журавль, заяц, ласточка и даже обычно молчаливый, немногословный крот. Каждый выставлял собственные врожденные достоинства, выгодно отличавшие его от оседлавшего фортуну уродца с берегов Нила.

Крокодил Гена находился неподалеку и слышал все эти разговоры. Разгневанный, он вполз в комнату и, раскрыв свою страшную пасть, спросил:

— А так вы можете?

Недоброжелатели немедленно умолкли.

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ

Известно, что у себя на родине, в Африке, крокодил, выбравшись на сушу, широко раскрывает пасть и так засыпает. А небольшая птичка бесстрашно забирается внутрь и очищает крокодильские челюсти от застрявших между зубами кусочков мяса. При этом крокодил никогда не причиняет добровольной санитарке никакого зла, они очень дружат между собой. Естественно, что в наших широтах таких птичек нет.

И вот однажды от группы крокодилов, обитателей зоопарка, поступила просьба в дирекцию. Нельзя ли, мол, приспособить для этой функции какую-нибудь другую птичку, например воробья. Очень, дескать, мы мучаемся. Директор зоопарка возмутился:

— Ишь чего придумали! Наши отечественные воробушки должны лезть в пасть этим заморским чудовищам! А как посмотрит на это охрана труда и инспекция по технике безопасности? Нет уж, дудки!

И распорядился снабдить крокодилов зубочистками, а также выдать каждому по зубной щетке.

К НЕМУ МОЖНО ПРИВЫКНУТЬ

Некая давно небритая личность лежала на облезлой кушетке и безмятежно храпела, когда в неприбранной комнате что-то упало. Свалился с непрочной подставки телевизор.

— Кто там? — не раскрывая глаз, спросила личность.

— Это я, крокодил, — отозвался виновник произведенного шума.

— А, ты с Нила! — еще не совсем проснувшись, равнодушно протянула личность.

— Нет, я из Брамапутры. Меня зовут Гавиал.

— Бывают и такие, — согласилась личность, пытаясь сплюнуть, но во рту было сухо, как в Сахаре.

— Я питаюсь рыбой, нападаю на животных и людей, — сообщил крокодил.

— Слыхал, — подтвердила окончательно проснувшаяся личность, — во время передачи «В мире животных». Ты мне лучше другое скажи: выпивки у тебя не найдется?

— Нет, не найдется. Мы, крокодилы, пьем только воду.

— Ну и дурни. А может, сбегаешь? — Личность порылась в карманах. — У меня тут рубль остался. Да на кухне порожняя посуда стоит.

Крокодил обиделся:

— Я тебе не мальчишка на побегушках. Берегись — проглочу.

— Не советую. Проспиртован я весь. Во мне столько этой дряни находится — мигом забалдеешь. И на десять суток угодишь. У нас это быстро, не то, что в этом вашем Ганге.

— В Брамапутре, — поправил Крокодил.

И, сердито постучав чешуйчатым хвостом по давно не метенному полу, ретировался.

А личность стала трясущимися руками натягивать на себя одежду. Причем, как уже догадался читатель, руки у нее тряслись совсем не от страха. Однако личность и не отличалась особенной храбростью. Просто в этой одинокой квартире действительно устойчиво боялись только крохотных зеленых чертиков. Но они, к счастью, здесь были не так обычны, как хвостатые крокодилы.

НЕОБХОДИМАЯ МЕРА

Одно время персонал фирменного поезда «Ласка» сетовал на перегрузку вагонов.

— Беда с этими пассажирами, — жаловался бригадир, — лезут в вагоны, как муравьи.

— И каждый норовит билетом в лицо ткнуть! — поддержала проводница.

— Да еще чистого белья, чая со свежей заваркой требует, — вступила в разговор ее товарка.

В управлении дороги стали думать, как справиться с разбушевавшейся пассажирской стихией. Выход нашел молодой, энергичный начальник пассажирской службы. После проведения предложенных им мероприятий вагоны «Ласки» стали ходить полупустыми. Что же произошло?

А все дело в том, что молодой начальник участвовал недавно в туристической поездке по жарким странам и, посетив несколько ферм по разведению аллигаторов, подробно познакомился с методами воспитания молодняка. Вот по его-то предложению и провели переподготовку проводников фирменного поезда «Ласка» по полной крокодильской программе.

Результат сказался немедленно.

РНР

Каждый знает, что начальники бывают разные: весельчаки и неулыбы, говоруны и молчальники, умницы и не очень… Впрочем, вряд ли стоит продолжать. Автор просто хотел подчеркнуть, что среди всех существующих разновидностей самая неприятная — начальник-злюка. Свирепость — вот черта, которая вряд ли может украсить любое начальническое кресло. А в одном довольно многонаселенном учреждении был именно такой свирепый начальник.

Мучился служилый народ, маялся, но что поделаешь? Ведь начальников, так же как и родителей, не выбирают! Однако нашелся все-таки выход…

Стали посетители, да и сами сотрудники замечать, что начальник их начал меняться. Уж не кричит свирепо, как прежде, не гонит за дверь, в глазах добрый блеск появился. И что ни день — то все лучше и лучше.

Непосвященные ломали голову: что стряслось со злюкой? Разгадки не находили, но обратили внимание на одну странность. Каждый день, в определенное время, в учреждении поднималась легкая волна: сотрудники перезванивались друг с другом по телефону, беспокойно бегали по коридорам, шушукались:

— Операцию РНР провели?

— Нет еще.

— Что же вы тянете? Пора!

— РНР, быстрее давайте РНР!

Именно в эти минуты в кабинет проскальзывал какой-нибудь сотрудник или сотрудница, а секретарша намертво перекрывала вход:

— К начальнику нельзя. У него посетитель!

Хотя, собственно говоря, свой сотрудник, служивый человек — какой же он посетитель? Но такой таинственный ритуал повторялся каждый день. Пока, спустя длительное время, когда начальник стал уж совсем ручным, секрет наконец разъяснился.

Оказалось, что инициатором и творцом наступивших благодатных перемен был младший инспектор Вася. Будучи от природы любознательным, Вася внимательно следил за прессой и прочитал в одном журнале любопытное сообщение ученого-зоолога.

Находясь в Африке, ученый не раз наблюдал, как ловят рыбу африканские рыбаки. Случается, что в их сеть попадает крокодил и начинает буйствовать… Тут один из рыбаков бесстрашно ныряет вглубь. Через несколько минут он возвращается и спокойно сообщает, что крокодил выпущен на свободу, сеть спасена от повреждения. И рыбаки, как ни в чем не бывало, продолжают ее тянуть.

Пораженный ученый не раз расспрашивал таких смельчаков, как им удается утихомиривать разбушевавшегося аллигатора? И всегда слышал один и тот же ответ:

— Крокодил любит, когда почесываешь его по бокам. Он сразу размягчается, становится настоящим поросенком. И тогда не составляет никакого труда выпутать крокодила из сети и выпустить на волю.

Вася и предложил использовать метод африканских рыбаков для укрощения свирепого начальника. Только в конспиративных целях прием этот получил кодовое название РНР — рапсодия на ребрышках.

ЗАЯЦ

Заяц — едва ли не самое близкое человеку животное, обитающее среди дикой природы. Не говоря уже о сельских жителях, запросто общающихся с этим лесным и полевым зверьком, заяц известен и горожанам. Проедет ли убежденный урбанист на своем «Москвиче» по шоссе, прокатится ли по полям и лугам на лыжах — он обязательно встретит зайца. Его подчас даже видят из вагонного окна пассажиры экспресса Москва — Брест — Варшава — Берлин. И всегда такая встреча приносит радость.

Потому что зайцы — удивительно симпатичные существа. Долгое время живя рядом с людьми, они хорошо усвоили их образ жизни, их обычаи и привычки…

У НЕГО ЕСТЬ ВСЕ ОСНОВАНИЯ ПОСТУПАТЬ ТАК

Встретились два спортсмена.

— Слыхал, заяц опять какой номер выкинул? Получил в «Березке» квартиру и перебежал в «Дивные поляны».

— Ну и как? Небось ему строгача влепили?

— Что ты! Отделался легким испугом. А в «Полянах» ему дачу пообещали.

В следующий сезон спортсмены встретились на стадионе снова.

— Послушай, за кого теперь выступает заяц?

— Ты хочешь спросить, за кого бегает? За «Лесную здравницу». Получил в «Полянах» дачу и был таков. Теперь ему тещу надо в санаторий поместить.

Новая встреча.

— Как заяц поживает?

— Живет — не тужит. Первое место по барьерному бегу опять у него. Он ушел из «Здравницы», сейчас в «Корабельной роще» числится. Яхту для себя строит. Но и тут он не намерен задерживаться, в «Лесную школу» хочет перебежать. У него племянник подрос, надо его в институт устраивать.

— Ой, дождется заяц, что снимут с него все звания, да еще дисквалифицируют.

— Нашел чем стращать! Заяц говорит: «Ничего я не боюсь!»

— На что же он надеется?

— На свои ноги.

ЧТО ЛУЧШЕ?

В вагон подмосковной электрички с противоположных сторон вошли двое и стали продвигаться навстречу друг другу.

Пассажиры замерли. В наступившей тишине то и дело раздавалось:

— Пиф-паф! Платите штраф!

— Пиф-паф! Рубль штраф!

Маленький зайчонок, задремавший возле матери, проснулся и спросил:

— Мама, что тут происходит?

— «Зайцев» отстреливают, — равнодушно сообщила она.

— Ой, мама, я боюсь! — захныкал зайчонок.

— Спи, дурачок, — успокоила сына зайчиха. — Нас не тронут!

Каждое утро она ездила с зайчонком на Зацепский рынок за свежей морковью. И потому еще ранней весной купила сезонный проездной билет.

Простодушная зайчиха не знала, что гораздо выгоднее ездить без билета. Если раз в месяц наткнешься на контролера, то рублевый штраф не такая уж великая потеря.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ…

Большой лесной массив было решено превратить в зону массового отдыха. Для консультации пригласили зайца.

— Какие объекты следует возвести тут в первую очередь?

— Беговые дорожки.

— Почему?

— Да вы знаете, когда убегаешь от подвыпивших субъектов и их собак, то все эти кочки, колдобины, пеньки ужасно мешают!

ИСКЛЮЧЕНИЙ НЕ БЫВАЕТ…

Три зайца, занявшие первое, второе и третье места на конкурсе лесного КВН, решили отметить свой успех как следует. Когда они, увенчанные лентами и медалями, появились в зале ресторана, к ним подошел метрдотель:

— Милости прошу! Сейчас я вас устрою.

И повел гостей к отдельному кабинету.

— Нет! — запротестовали зайцы. — Предоставьте нам столик в общем зале. Мы хотим на людей посмотреть и себя показать.

— Стоит ли показывать? — возразил метрдотель. — Уверяю вас, в отдельном кабинете вам будет удобнее. Там уже и ваша любимая закуска приготовлена — свежая морковка.

Гости согласились и бушевали до глубокой ночи, впрочем не беспокоя других посетителей ресторана. Метрдотель прекрасно знал, что во хмелю даже зайцы становятся страшными…

В ДУХЕ ВРЕМЕНИ

Когда дед Мазай доставил спасенных зайчишек на сушу, к нему обратился модно одетый заяц с репортофоном на плече:

— Товарищ Мазаев, несколько слов для лесного радио!

— Да недосуг мне. Зайчишек бы надо обсушить. Совсем намокли косые…

— Ничего, косые подождут. Итак, о чем вы думали, спасая наших лесных братьев?

— Про что думал? Про хворобу свою. Как разольется вода, так и начинается у меня в костях ломота — терпежу нет.

— Дорогие друзья! Вы слышите голос нашего друга, товарища Мазаенко. Он рассказывает, что как раз во время разлива реки у него наступил острейший приступ радикулита. Но он меньше всего думал о своей болезни. Превозмогая боль, старый спасатель устремился туда, где, окруженные бушующими волнами, терпели бедствие наши сограждане…

Радио — газета без расстояния. Вскоре весть о благородном поступке дедушки Мазая, впрочем переделанного торопливыми репортерами в товарища Мазаевского, облетела всю страну. Он прославился и теперь все время находится в разъездах, его затаскали по совещаниям, конференциям и симпозиумам.

Начался очередной разлив вешних вод, и зайчишки опять попали в бедственное положение. Но их друга — дедушки Мазая (он же Мазаев, Мазаенко, Мазаевский) поблизости уже не оказалось…

ОТСТАЛ ОТ ЖИЗНИ

В вестибюле Дворца культуры началась регистрация делегатов. К столику подошел разодетый в меха делегат, прибывший из отдаленного глухого леса.

— Ваша фамилия?

— Заец.

— Простите, не понял. Как вы сказали?

— Заец.

— Извините, а может быть, все-таки ваша фамилия — Заяц?

— Нет, я ясно сказал, Заец.

Делегат с далекой окраины не знал, что намечавшаяся реформа русского языка, к счастью, не была осуществлена.

ПРОГРАММА-МИНИМУМ

После долгого отсутствия молодой заяц вернулся в родной лес.

— Ну, как там в городе? — спросил заяц-отец. — Рассказывай, чего тебе удалось добиться.

— Сначала я решил стать поэтом и начал писать стихи…

— Ну и что?

— Мне сказали: надо учиться у Пушкина. А я перелистал весь справочник Союза писателей и ни одного члена ССП с такой фамилией не нашел. Потом я подумал, что лучше быть композитором и сочинять эстрадные песни.

— И тебе удалось сочинить что-нибудь приличное?

— Дальше «трусишка-зайка серенький под елочкой скакал» у меня дело не пошло. Тогда я стал петь под гитару, теперь это модно.

— Как же тебя встретили слушатели?

— Освистали.

Старый заяц покачал головой и сказал:

— Боюсь, сынок, что из тебя ничего не выйдет.

— Ты, как всегда, несправедлив, отец! Не забывай, что из меня еще может получиться отличная шапка!

ДОБРАЯ УСЛУГА

Под молодой елкой, где заяц устроил себе лежку, раздался телефонный звонок.

— Алло, говорят из «Бюро добрых услуг». Вы заказывали орехи? Так вот мы не знаем: пожарить их вам или прислать в сыром виде?

— Вы, наверное, ошиблись и вместо белки позвонили мне. Я заказывал килограмм моркови.

— Извините.

Через некоторое время опять зазвонил телефон.

— Алло, мы из «Добрых услуг». Вы просили доставить ячменные зерна. Вам их помолоть?

— Вы набрали не тот номер. Звоните хомяку. Я заказывал…

— Извините, мне некогда разговаривать. Я очень занята.

Снова звонок.

— Алло, вас беспокоят «Добрые услуги». Вы заказывали тушеного зайца, нашпигованного чесноком и свиным салом. Исполнение заказа немного задерживается. Сейчас охотники нашли по следам заячью лежку и окружили ее со всех сторон.

С зайцем случился инфаркт…

ВСЕ В ПОРЯДКЕ!

Косой, которому только что исполнилось восемнадцать лет, вернулся домой поздно ночью.

— Мама, где моя кровать?

— Да где ж ей быть? Как стояла в детской, так и стоит там. Что с тобой?

— Я, мама, окосел.

— Тьфу ты! А я уж подумала, что с моим мальчиком какая-нибудь беда стряслась!

СКОРПИОН

Опросите десятки и сотни, а то и тысячи людей и задайте им один-единственный вопрос:

— Любите ли вы скорпионов?

И наверняка полученный вами ответ будет отрицательным:

— Нет, не люблю.

Если, конечно, среди опрашиваемых не встретится ученый-энтомолог, изучающий именно этих представителей членистоногих животных, или коллекционер особого рода. Да, за всю свою многовековую историю скорпион не заслужил ни человеческой любви, ни хотя бы простого дружеского расположения.

То, что скорпионы ядовиты, человеку было известно давно. Но к врожденной ядовитости, которой природа наделила скорпиона, чтобы он мог успешно охотиться на мокриц, разных жучков, тлей и пауков, среди которых, в свою очередь, тоже встречаются ядовитые, добавились другие, с точки зрения человека, вредные скорпионовы качества. Ему стали приписывать кровожадность, злобу, жестокость и даже, представьте себе, коварство. Короче говоря, не обыкновенное земное существо, а некое исчадие ада.

Не случайно древнеегипетская мифология ставила скорпиона рядом со злым богом Тифоном. А некоторые греческие ученые считали, что они происходят от гниющих скорпионов, так как эти последние сами себя убивают.

Впрочем, легенд и басен достаточно. А между тем скорпионы водятся во Франции, Испании и в других странах Южной Европы, они известны в США, Бразилии, многих государствах Африки. Что же касается нашей страны, то где-нибудь вблизи Ташкента или Ашхабада в древних, так называемых глинобитных жилищах скорпион так же обычен, как, допустим, таракан или сверчок в архангельской или рязанской деревянной избе.

С древних времен замечено, что скорпион постоянно стремится к теплу. На этом основана его привычка забираться к спящему человеку под одеяло. Если бы люди меньше пользовались одеялами, пледами, перинами и прочими утеплителями, то они и подвергались бы скорпионьим укусам значительно реже. Большое значение имеет и климат вообще: чем больше прохлада, тем меньше скорпионов.

Весьма показательно то, что ни от кого из участников наших научных экспедиций, работающих в Антарктиде, жалоб на неприятности, причиненные этими членистоногими, пока не поступало.

Еще со времен Аристотеля известно, что скорпионы-мамы родят живых детенышей и при этом после нескольких дней кормления погибают сами. Что при этом происходит со скорпионами-папами, пока не выяснено. Живут, наверное, бродяги, да еще, может быть, обзаводятся новыми семьями…

Закончим мы тем же, с чего и начали: слава за скорпионами дурная. Но справедливости ради стоит сказать, что она скорее не результат их действительных поступков, а во многом порождена предрассудками и не всегда справедливой на оценки народной молвой…

ХАРАКТЕР

Эта легенда очень старинная. Мне рассказали ее на Кавказе, в каком-то горном ауле.

Однажды, говорится в легенде, скорпион оказался на берегу быстрого горного ручья, и ему понадобилось переправиться на другую сторону. Но как это сделать? Ни моста, ни парома поблизости не было. Тогда скорпион увидел лягушку. И он обратился к ней:

— Лягушка, лягушка, перевези меня на другую сторону, и мы будем с тобой вечными друзьями.

— Я боюсь тебя, скорпион, — откровенно призналась лягушка. — Боюсь, что ты меня ужалишь, а ведь твой яд смертелен.

— Клянусь честью, я тебя не трону!

— Тогда садись на меня.

Скорпион забрался на спину лягушки, и они поплыли. Когда лягушка-перевозчица достигла противоположного берега, скорпион ужалил ее. Умирая, она спросила:

— Зачем ты это сделал, скорпион?

И услышала такой ответ:

— Мой поступок, конечно, трудно объяснить. Просто у меня такой характер. Извини, дорогая.

ОДИН ЗА ВСЕХ

Некий капризный начальник все время жаловался, что его одолевают назойливые посетители со всякого рода вздорными, с его точки зрения, просьбами, жалобами и предложениями. Наконец он решил учредить при своей особе секретариат с многочисленным составом помощников, референтов и консультантов, чтобы они отсеивали большую часть потока жалобщиков и просителей.

И тут один опытный канцелярист, выслушав этот план начальника, посоветовал:

— А стоит ли так непомерно раздувать штаты? Не лучше ли будет посадить в приемной одного скорпиона?

СО ЗНАНИЕМ ДЕЛА

Скорпион — театральный критик — присутствовал на премьере феерии «Пауки в банке». Естественно, что все в театре, начиная с художественного руководителя до гардеробщицы включительно, сильно волновались: что-то напишет суровый рецензент?

После того как спектакль закончился, скорпиона окружило все театральное начальство: директор, худрук, режиссер-постановщик, главный художник и дирижер.

— Ну, каковы ваши впечатления? — хором спросили они.

— Что ж, неплохо, совсем неплохо, — отвечал критик. — Нестандартное решение главного конфликта, свежая трактовка основных образов…

Театральные деятели благодарно заулыбались.

— …Однако, — продолжал скорпион, — кульминационной сцене не хватает трагизма, отрешенности, фатальности, если хотите. Соперники пожирают друг друга, а я им не верю. На мой взгляд, здесь и оформление должно быть более мрачным, и музыка еще зловещее. Сильные страсти не следует сковывать, пусть они свободно выливаются наружу.

Побледневшие деятели растерянно переглянулись и согласно закивали головами. На критику нечего было возразить: скорпион понимал толк в таких вещах.

МОГЛО БЫТЬ ИНАЧЕ

Существует много печатных и устных преданий об удивительном самообладании скорпиона. Окруженный со всех сторон огнем, маленький храбрец загибает свой находящийся на задней оконечности тела ядовитый шип и жалит самого себя, чтобы избежать мучительной смерти в пламени. Об этой удивительной способности скорпиона наслышан каждый. Но далеко не все знают, как возник этот феномен. А было так…

Да, в самый, самый первый раз действительно возникла критическая ситуация, и скорпион оказался в огненном кольце. И тогда он поступил, как всякий благоразумный обыватель: позвонил по номеру 01, чтобы попросить о помощи. Но, как на грех, в это время в пожарной части проходил смотр художественной самодеятельности, и из-за поднятого ее участниками шума телефонного звонка никто не услышал. А пока огонь заметили с вышки другого пожарного участка, пока подняли тревогу и прискакали к месту происшествия, все было кончено…

С тех пор вот так и повелось. Вспыхивает пламя, скорпион мечется в панике:

— Опять к этим разгильдяям не дозвонишься?!

И принимает уже известное нам роковое решение: погибает от собственного яда.

А ведь все могло быть иначе…

ТАКОВА ЖИЗНЬ

Скорпион где-то достал флакон дорогих духов и поспешил преподнести их супруге. Но та отнеслась к подарку подозрительно. «Духи, конечно, ядовитые, — решила она. — Не иначе, он хочет сжить меня со света».

И, не притронувшись к духам, скорпиониха подарила их своей подружке, на которую ее неверный супруг стал частенько заглядываться. «Околеет потаскушка, туда ей и дорога», — злорадно подумала дарительница.

Но и подруга оказалась себе на уме, и ей в голову пришли дурные мысли: «Чего это скорпиониха вдруг расщедрилась? Значит, неспроста. Сплавлю-ка я лучше эти духи своей начальнице, а то она на службе вечно ко мне придирается».

От начальницы духи перекочевали к особенно ненавистной ее заместительнице, от той — к портнихе, которая испортила заместительнице платье, от портнихи к зловредной заведующей секцией в магазине «Ткани» и т. д. До сих пор кочуют духи, и никто еще не решился открыть их.

В этом месте автор мог бы воскликнуть «Се ля ви!», если бы о светской жизни так не говорили уже много раз.

НЕДОЛГО МУЗЫКА ИГРАЛА

В довольно крупном и оживленном культурном центре возникло литературное объединение «Скорпионовы братья». Наплыв желающих объединиться был огромный. Но, после того как избрали руководящие органы, окончательно утрясли организационную структуру, численный состав объединения стал катастрофически уменьшаться. И наступил момент, когда остался один председатель. Да и тот вскорости скончался от ран, полученных в прежних схватках.

А причина заключалась в том, что в литобъединении с самых первых дней и вплоть до бесславного конца непрерывно шли творческие дискуссии.

ЛИСА

Лисы всегда были самыми странными животными в природе. Изустная народная молва, а также дошедшие до нас исторические рукописные источники приписывают лисам необыкновенные душевные свойства. Утверждают, что складу характера лис свойственны хитрость, коварство, изворотливость и даже мудрость. Не случайно изображения лис мы находим не только в доисторических наскальных пещерных рисунках, но и в более поздних египетских рукописях, начертанных на папирусе. Поэты средневековья, воспевавшие войну и мир, любовь и коварство, упоминали лису. А немецкий поэт Гёте посвятил ей целую поэму.

И все же отрицательные черты, приписываемые лисе, отвергаются естествоиспытателями, наблюдавшими обитательницу наших полей и лесов в привычной ей природной обстановке.

Альфред Брем в книге «Жизнь животных», словно не доверяя собственному опыту естествоиспытателя, приводит следующее высказывание известного охотника на лис:

«Каждый опытный охотник, которому приходилось иметь дело с лисицами, очень хорошо знает, что далеко не все лисицы отличаются сметливостью и увертливостью и что даже не только между молодыми, но и между старыми лисицами встречаются иногда простоватые и даже глупые экземпляры».

Итак, глупа лисица или умна? На самом ли деле это собранное, обладающее быстрой реакцией животное или обычная медлительная бестолочь? И приписываемые ей качества не больше, чем сказки и басни, в которых, собственно говоря, чаще всего прославляется лиса как средоточие ума и сноровки?

Автор не хочет ни возводить лисицу на высокий пьедестал, ни ниспровергать ее оттуда. Он намерен охарактеризовать лис такими, какими он их видел сам…

НЕ БУДЬ ЗАЗНАЙКОЙ!

Утка плавала посреди пруда, а лиса сидела на берегу.

— Эй, утка! — крикнула лиса. — А ты брассом можешь плавать?

— Кря-кря, могу, — сказала утка и продемонстрировала такой великолепный брасс, что ни один, даже самый взыскательный тренер не смог бы к ней придраться.

— Молодец! — похвалила лиса. — А баттерфляем можешь?

— Кря-кря, это я делаю запросто, — ответила утка. И показала отличный баттерфляй.

— Ты просто талант, — восхитилась лиса, — и рождена для рекордов. А сможешь ли у того берега нырнуть, а у этого вынырнуть?

Не говоря ни слова, утка ушла под воду и вынырнула перед самым носом лисицы. Плотно позавтракав и очищая мордочку от утиных перьев, лиса мудро заметила:

— Зазнайство в спорте еще никого не доводило до добра.

НЕОБХОДИМАЯ ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ

Глухариный заповедник объявил набор егерей. От кандидатов отбоя не было. Но, странное дело, на должности егерей претендовали только лисы.

Отделу кадров пришлось дополнить обычную анкету для поступающих еще одним вопросом:

«Занимали ли вы или ваши ближайшие родственники руководящие посты в птицеводческих хозяйствах?»

БЫЛА БЫ ОПОРА…

В лесу строили новую здравницу. Здание заложили на вершине холма, где воздух был особенно чистым и целебным. Но доставлять тяжелые бревна наверх было очень трудно. Работа не клеилась. Тогда было решено назначить начальником строительства лисицу.

— Мы дадим вам высшую ставку, каждый квартал будете получать премии. У подножия холма отроем для вашей семьи четырехкомнатную нору, поставим телефон.

— Согласна, — ответила лиса, — если вы еще дадите мне заместителя.

— Что за вопрос! Будет заместитель. Только назовите его сами. Кого бы вы хотели?

— Вола!

Теперь лисица целыми днями болтает по телефону, а вол, обливаясь потом, таскает бревна.

В СВОЕМ РЕПЕРТУАРЕ

Волк, рысь и барс решили напасть на колхозную овцеферму. Выбрав ночку потемнее, они отправились на рискованное дело. И вдруг барс заметил, что рядом с ними идет и лиса.

— А лису ты зачем позвал? — спросил он волка.

— Следы заметать! — ответил волк.

ЦЕНА ГОСТЕПРИИМСТВА

В магазин, которым заведовала лисица, доставили большую партию живых кур.

— Будем рубить головы и на прилавок? — спросил лисицу ее заместитель барсук.

— Фи, как грубо! — поморщилась лисица. — Ну кто же так поступает с гостями? Курочки устали, проголодались в дороге… Накормите их!

Курам высыпали несколько мешков дешевой кукурузы.

— Ну как гостьюшки? — через некоторое время спросила лиса.

— Клюют! — ответил барсук.

— Вот и чудесно. А теперь дайте им водички. Недаром говорят, что сухая ложка рот дерет.

Куры жадно набросились на воду…

Продавали их на следующий день. Прибавка в весе всей партии хохлаток составила ровно одну тонну. По 2 рубля 15 копеек за килограмм.

К ЧЕМУ ЭТА МИШУРА?

Лису-чернобурку пригласили участвовать в Ленинградском международном пушном аукционе, обещая ей большой успех.

— Ой, мама, поезжай! — закричали лисенята. — Исаакиевский собор посмотришь, игрушек нам новых привезешь!

Однако лиса, поняв, что это мероприятие не сулит ей ничего хорошего, сказала устроителям аукциона:

— Ваше предложение льстит мне. Но, признаться, я уже отвыкла от шумных столиц. К тому же как раз сегодня я звана на дружескую встречу с мышами. Не хотелось бы обижать этих милых зверьков отказом…

И с наступлением вечера лисица отправилась мышковать на ближайший луг.

ТАКТ ПРЕЖДЕ ВСЕГО

После очередного правительственного кризиса в лесной республике формирование нового кабинета было поручено лисице. На первом же заседании правительства она объявила:

— Господа! Портфель министра по делам тетеревиных птиц я решила оставить за собой. Вы знаете, что это министерство доставляет нам особенно много хлопот, и мне придется взять их на себя.

Министры молча переглянулись. Они, конечно, знали, что новый премьер питает определенную слабость к тетеревиным. Но говорить об этом вслух в министерских кругах не было принято…

А КАК ЖЕ ИНАЧЕ?

После не особенно удачного пребывания на посту премьера лисе пришлось занять более скромную должность главного цензора республики. Но и тут она осталась верна себе. По ее распоряжению из библиотек за безнравственность содержания были изъяты книги: «По чернотропу», «Охота с флажками», «Норные собаки».

И ТАМ НАДО БЕГАТЬ…

Лисица вернулась из длительной заграничной поездки.

— Ну, как там? — спросили ее лисицы-подружки.

— Восхитительно! — ответила лиса. — Я просто не ожидала увидеть так много птиц. Птичьи гнезда — на каждом шагу.

— А есть ли там кролики, зайчишки?

— Этого добра хоть отбавляй!

— И рыбкой можно полакомиться?

— Рыба любая: морская, озерная, речная…

Подружки-кумушки заахали:

— Вот это жизнь! Не то, что у нас!

Тогда одна старая, видавшая виды лиса спросила путешественницу:

— Скажи, милая, а тебе не приходилось встречать там собак?

Лиса замялась:

— Приходилось.

— Ну и как же ты в таких случаях поступала?

— Что значит — как? Убегала!

ЩУКА

Эта важная обитательница наших озер, прудов и рек имеет множество достаточно громких титулов:

страшный хищник;

акула внутренних вод;

самая прожорливая рыба.

Такие-то вот характеристики и создали щуке дурную репутацию. А между тем, благодаря своей необыкновенной хищности, она приносит большую пользу, заставляя других прочих рыб двигаться проворнее и быстрее прибавлять в весе. Об этом, в частности, говорит известная пословица: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал».

Хотя щука глотает подряд всех рыб, лягушек, водоплавающих птиц, натура ее отнюдь не огрубела и ей совсем не чужды высокие эстетические наклонности, для нее органично чувство прекрасного. Рассказывают, что однажды щука схватила погруженную в воду голову прекрасного лебедя и ни за что не хотела ее отпускать. Другие наблюдатели отмечали, что щука испытывает нежный трепет, если видит в воде купающуюся девушку и непременно хватает ее за ручку или за изящную ножку. Оставаясь в то же время совершенно равнодушной к тому, что поблизости плещется в воде целый полк парней.

Щуку высоко ценят как объект кулинарного дела. Некоторые англичане, например, ценят мясо щуки выше, чем лососину, а ее икра на столе каспийского рыбака успешно конкурирует с зернистой осетровой икрой.

В нашей стране щука водится почти повсеместно, мы подружились с ней, а она привыкла к нам. Отличаясь исключительной остротой чувств, щука совершает иногда такие поступки и деяния, которым мы никогда не перестаем удивляться…

КАК ВОЗНИК ПРЕЦЕДЕНТ

Щука утащила плававшего на мелководье утенка. Общественное мнение деревни было возмущено. Щуку поймали и поволокли на сельский суд. Здесь страсти разгорелись еще сильнее.

— Упрятать ее в садок на пожизненный срок! — кричали одни.

— Казнить! — требовали другие.

— Поджарить! — настаивали третьи.

Но им, охваченным агрессивно-гастрономическим пылом, резонно возражали, что теперь не времена священной инквизиции, чтобы устраивать аутодафе.

Однако, несмотря на царившие среди судей гуманные настроения, было принято решение утопить зубастую хищницу. И, как известно читателю, щуку бросили в реку.

С тех пор и повелся обычай заключать пойманного с ягненком в зубах волка в овчарню, лису-воровку завозить в лесную глухомань, чтобы она там заблудилась, а кота, сожравшего сливки, отдавать на растерзание мышам.

Жуть!

ЧТО ВАЖНЕЕ?

Как-то рыбы заспорили — какой орган рыбьего организма самый важный?

— Больше всего ценю жабры, — простодушно сказал линь. — Я ими дышу.

— Правильно, — согласился сазан. — Но когда за тобой охотится с удочкой каждый мальчишка, то невольно приходишь к убеждению, что самый важный орган расположен у тебя на спине. — И сазан пошевелил костяным, в виде пилки, отростком, который находился у него в начале спинного плавника. — Как только какой-нибудь рыбачок подсечет меня на крючок, так я мгновенно разворачиваюсь и плавником-пилкой, как бритвой, разрезаю леску.

Рыбы с уважением посмотрели на защитное оружие сазана и согласно пошевелили хвостовыми плавниками.

— А мне приходится ценить свои усы, — сказал сом. — Вижу я неважно, и усы помогают находить в сумраке правильную дорогу и узнавать, не подстерегает ли меня впереди какая-нибудь опасность.

— Мы же своим благополучием обязаны нашей ослепительной серебристой чешуе, — сказали верхоплавки. — Когда мы резвимся на поверхности речки под ослепительными лучами солнца, то даже самые зоркие чайки принимают нас за солнечные блики.

Наступила очередь высказаться щуке.

— А для меня самое дорогое — мои зубы, — сказала она. — В них воплощены сила, мощь и, если хотите, моя сердечность и доброта.

С этими словами щука раскрыла свою страшную пасть. Рыбы молча расплылись в разные стороны…

СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ ДРУГ…

Рак-отшельник, наблюдая из своего надежного убежища, мог воочию убедиться в дружелюбном отношении щуки к колюшке. В то время как все другие рыбы старательно избегали щучьих троп и опасались приближаться к ней даже на десяток метров, колюшка вертелась под самым носом щуки. И та ее не трогала.

— Скажи мне, уважаемая щука, — спросил рак, — почему крохотная колюшка совсем тебя не боится? Ведь даже крупные рыбы, как только увидят тебя, так дрожат от страха…

— А у нас уже давно установились самые близкие, приятельские отношения, — отвечала щука. — Ну, а приятелям не полагается опасаться друг друга.

Щука сказала раку истинную правду. Она лишь забыла добавить, что дружба эта возникла с того момента, когда щука увидела одну свою подружку мертвой: оказалось, та схватила колюшку, и в ее нёбо вонзился спинной шип колючей рыбки, да так, что острие шипа торчало снаружи. Тогда-то щука и поняла, что с колюшкой лучше на связываться.

Повторяю, всего этого щука не рассказала. Но возможно, что рак, сидя в своем крепком панцире, позднее и сам додумался до истинной подоплеки более чем странной дружбы…

ЩУЧЬЕ ВЕЛЕНЬЕ

Ерема упустил в прорубь хоккейный конек и, доставая его, случайно зацепил щуку. Нежданная добыча обрадовала его, сразу вспомнились яркие образы русского фольклора, который изучал Ерема в десятом классе.

— Щука, — сказал он, — если поможешь мне достать дубленку, тогда отпущу.

— С удовольствием помогу, — ответила щука. — Только отпусти.

— А как ты сможешь помочь?

— Очень просто. Пойди завтра в магазин «Одежда», произнеси известное тебе заклинание, и дубленка твоя. Причем по твердой государственной цене.

Ерема пустил щуку в прорубь и радостный побежал домой.

— Мама, — заявил он, — готовь деньги, завтра я иду покупать дубленку.

— Где же тебе ее приготовили? — поинтересовалась мать. — На меховой фабрике или, может быть, в магазине?

— Завтра увидишь, — коротко ответил сын.

В «Одежду» Ерема успел к самому открытию, девушки-продавщицы еще не успели как следует навести на себя глянец. Приблизившись к прилавку, он тут же выпалил:

— Мне нужна дубленка!

Девушки переглянулись меж собой, и одна из них спросила:

— А вы от кого?

— Я от щуки! — выпалил Ерема.

Спрашивающая прыснула украдкой, а ее подруга сказала с укоризной:

— Ну зачем же так мельчить? Может быть, вы от самого товарища кита?

Раздался откровенный смех. Не обращая на него никакого внимания, Ерема начал твердить заклинание:

— По щучьему велению, по моему хотению…

Тут на парня посыпались обидные реплики:

— Посмотрите на него, он психованный!

— А может, со вчерашнего еще не отошел. Сразу видно — алкаш!

— Тронулся парень, тронулся!

Униженный и оскорбленный, выскочил Ерема из «Одежды» и побежал к заветной проруби. Разбил образовавшийся за ночь ледок и взмолился:

— Товарищ щука, отзовитесь! Умоляю вас!

Вскоре в глубине лунки показалась хищная щучья пасть:

— Что тебе?

— Не продают дубленку-то!

— Эх, Ерема, кто же в наше время верит сказкам?! — с сожалением промолвила щука. И, ловко развернувшись, скрылась в речной глубине.

Она не сказала, что некоторые нынешние красные девы, в особенности из торговой сети, более отзывчивы на дорогие подарки, чем на древние присказки. Но об этом Ерема мог догадаться и сам, если ему уж так хотелось заполучить дубленку.

НЕ УСЛЫШАЛИ СИГНАЛА

В колхозный пруд запустили молодых карпиков в надежде получить осенью богатый урожай. Когда зарыбление водоема было закопчено, в дело вмешалась ревкомиссия.

— Что же это получается? — сетовали на правлении члены ревкомиссии. — Таких малюток, таких несмышленышей оставили без присмотра, без опеки. А вдруг птицы налетят, выдры повадятся, что тогда?

И решило правление пустить в пруд щуку. Уж она-то, зубастая, не даст спуску обидчикам. Так и сделали.

Незаметно пролетели теплые летние деньки, наступила осень. В предвкушении жирных пирогов начали колхозники облов пруда. Но в их бредень попались лишь два-три тщедушных карпа.

— А где же остальные? — спросили необыкновенно располневшую за лето щуку.

— Сама не знаю, — лениво ответила наставница. — Я давно стала замечать: что ни день, то два-три карпа куда-то исчезают. Что ни день, то на две-три рыбины становится меньше. Решила я тогда сигнализировать правлению. Но разве до него докричишься?!

НЕДОСТАТОК ОПЫТА

— Что ты вертишься, как будто тебя ершиными иголками колют, — ворчала щука на юного отпрыска. — Будь спокойней, держись посолиднее, ты не какая-нибудь верхоплавка, а щука.

— Щуренок, пока только щуренок, — внес поправку юнец.

— А ты и не заметишь, как станешь взрослым. Учиться надо смолоду, — наставительно сказала щука-мать. — Скажи мне, можешь ты стать совершенно неподвижным? Смотри, вот так, как я.

И щука замерла, ни один плавничок у нее не шелохнулся.

— Мама, а зачем ты так? — спросил щуренок.

— Чтобы глупую плотвицу обмануть. Проплывает она мимо безо всякой опаски, приняв меня за затонувшее бревно, а я ее — цап!

— Здорово! — восхитился щуренок. — Но ведь я-то, мама, совсем не похож на бревно.

— Да, пока ты как прутик.

И вот однажды малыш увидел в воде торчащий из обрывистого берега прутик и принял его за щуренка. «Попробую и я так», — решил наш герой и пристроился к прутику. Стоит рядом, не шелохнется. А любопытство его разбирает.

— Давно ты так? — спрашивает щуренок.

Молчит прутик, ничего не отвечает.

— Скажи хоть, как звать-то тебя?

Опять ничего не говорит прутик, застыл как деревянный. «Ну, и я так буду! — подумал щуренок. — Ни на что не буду обращать внимания».

А в это время у него прямо перед носом какая-то петелька, свитая из конского волоса, появилась. «Ну и пусть, не буду замечать ее», — решил щуренок. И в этот же момент петля захлестнулась, и, высоко взлетев в воздух, щуренок шлепнулся на берег.

— Попался! — закричал мальчишка, распутывая сделанную из камышинки снасть.

Щуренок же, оказавшись в ведерке с водой, подумал: «Чему же меня научила мамаша? Из ума, что ли, выжила?»

А между тем щуренок напрасно гневался: щука-мать давала ему правильные советы. Единственная ее ошибка была такая: она забыла предупредить любимого сынка, что не надо каждый совет воспринимать буквально.

ИЛИ — ИЛИ

Дед и внук поехали на рыбалку. Заночевали на берегу небольшой речки. Лежа в палатке, внук услышал сильный всплеск на реке.

— Дед, а дед. Что там? — спросил с тревогой внук.

— Щука играет. Спи спокойно, внучек.

Через некоторое время всплеск послышался снова.

— Дед, а это что?

— Щука играет, я же сказал.

В третий раз кто-то всплеснулся в реке.

— Дед, это опять щука?

— Опять она, внучек. Кому же еще плескаться?

Так прошла короткая летняя ночь. Рано утром дед поймал на живца большую щуку. Рассматривая ее, внук спросил:

— Дедушка, а как ты угадывал, какая рыба на реке играет? Ведь мы с тобой в палатке находились, да и темно было, ничего не видно.

— А и не надо было ничего видеть, — ответил дед. — Раз в речушке щука завелась, значит, там другой рыбе и делать нечего.

УСТОЙЧИВАЯ ЛЮБОВЬ

Для студентов — будущих ихтиологов — устроили встречу со щукой. В числе других ей было задан и такой вопрос:

— Как вы относитесь к карасям?

Упоминание об этих соблазнительных, симпатичных рыбешках вызвало у щуки огромный прилив энтузиазма.

— Вы даже не можете себе представить, как я к ним отношусь! — воскликнула она. — Если бы они исчезли, жизнь для меня потеряла бы всю свою привлекательность и смысл. Я втюрилась в них буквально по самые жабры. Причем с первого взгляда.

Студенты тщательно законспектировали ответ в разделе «Устойчивые симпатии и связи, складывающиеся между рыбами различных пород».

ОСЕЛ

Казалось бы, затевать разговор об осле в наше время, по меньшей мере, странно. Другое дело — глубокая древность. Тогда этот представитель семейства копытных пользовался всеобщим уважением и почетом.

Я уж не говорю о том времени, когда сам Иисус Навин, совершая инспекторские поездки, величаво восседал на ослике. Невзрачное и тупое на вид животное воспел Апулей. Верой и правдой служил осел Санчо Пансо — оруженосцу Дон-Кихота. Даже в более поздние эпохи осел был ничем не запятнан, он делил с человеком его заботы и своей несколько нескладной фигурой украшал сельский пейзаж. И вдруг все переменилось.

От осла отвернулись, к нему стали относиться с презрением, он стал изгоем. И произошло это, на мой взгляд, по двум причинам:

1. Широко распространилось мнение, что осел упрям, ленив, коварен и, самое главное, глуп. Не случайно его имя стало синонимом этого малопривлекательного свойства человека. «Глуп как осел» — гласит поговорка. Правда, Брем и другие естествоиспытатели все эти приписываемые ослу дурные черты категорически отвергают. Но, между нами говоря, кое-какие отрицательные качества ослу все-таки присущи…

2. В наш век бурного технического прогресса осел стал также символом отсталости. Не вписывается он в наш космический век! И дело дошло до крайностей: даже в тех хозяйствах, где ослы были хорошими помощниками в работе, от них стали избавляться. Приедет, например, начальство в колхоз и как бы невзначай спрашивает:

— А ослы у вас есть?

— Какие там ослы, мы их давно перевели, — отвечает председатель, распорядившийся еще накануне загнать осликов в самую гущу овечьей отары.

Но запрятать осла не так просто: уши-то торчат!

А я считаю, что разговор об осле уместен и сегодня. Стыдиться осла, а тем более избавляться от него не стоит. Ей-ей, он по-своему красив, в меру трудолюбив и даже умен. А если и допускает иногда кое-какие промашки, то с кем не бывает!..

ДУМАТЬ НАДО!

В леспромхоз поступил новый работник — осел. Через некоторое время он обратил внимание на довольно странную технологию заготовки древесины в этом леспромхозе. Рабочие взбирались на высокую сосну, обрубали все сучья, а уж потом валили ее.

Новичок внес рационализаторское предложение: он рекомендовал сначала подпилить дерево и лишь после того, как оно упадет на землю, обрубать сучья.

— Осел, осел, а ведь соображает! — удивились в БРИЗе.

КУДА КОНЬ С КОПЫТОМ

В штате одной телестудии состоял и ослик. Он работал много и хорошо: возил тележки с осветительной аппаратурой, помогал дворникам убирать мусор, доставлял для студийного буфета ящики с кефиром и молоком. А когда кинооператоры отправлялись на натурные съемки в горы, он, навьюченный тяжелыми камерами, бодро взбирался по кручам.

Ослика полюбили. Как-то его фотография появилась на экранах телевизоров в качестве заставки. На него даже потратили несколько десятков метров кинопленки и показали в передаче «Природа и люди». Ослик был доволен.

И вдруг с некоторых пор он загрустил, помрачнел и стал выполнять свои прямые обязанности с крайней неохотой. Его вызвали в отдел кадров:

— Вы чем-то недовольны? Может быть, с вами грубо обращаются, плохо кормят?

— Нет, кормят хорошо, не грубят.

— Тогда в чем же дело? Ведь вас даже телезрителям показывают!

— Показывают.

— Так чего же еще вам надо?

— Да понимаете… — замялся ослик. — Когда меня показывают, то выключают микрофоны. А я бы мог и спеть!

КАЖДОМУ — СВОЕ

Ишака пригласили работать в научно-исследовательский институт по выведению трехкопытных животных. Ему предложили должность лаборанта с довольно широким кругом обязанностей и весьма скромным материальным вознаграждением.

— Значит, — спросил ишак, — вы будете платить мне гроши, а я должен служить науке?

— Нет, зачем же, — ответил кадровик, — служить будут другие. — И указал на длинный список заведующих лабораториями, старших и младших научных сотрудников.

— А что же буду делать я?

— Ишачить!

СИЛА КРОВИ

Исследователи давно установили, что ослы очень стойко передают потомству свои наследственные качества. Когда в одном опытном животноводческом совхозе скрестили верблюжиху с ослом, то молодые животноводы спросили зоотехника:

— Скажите, шеф, что может получиться? Верблюд?

— Ни в коем случае! — ответил зоотехник. — Родится, конечно, осел.

Вышло так, как сказал зоотехник: верблюжиха родила ослика. Но только через некоторое время на его спине выросли два небольших горбика. Осел был глубоко уязвлен. Он отказался признать свое отцовство и развелся с верблюжихой.

— Не иначе, она до меня с кем-то встречалась! — заявил он на суде.

ПРЕЖДЕ ВСЕГО — ВЕЖЛИВОСТЬ

— Эй, старик, который час?

Пожилой осел ничего не ответил и зашагал дальше.

— Ты что, оглох? Уши вон какие схлопотал, а не слышит!

Тогда осел остановился и обратился к прохожему:

— Если вы, молодой человек, спрашиваете, когда, по вашему выражению, вы можете схлопотать удар копытом за грубость, то этот момент наступит ровно через одну минуту. А если намерены извиниться, то мои часы показывают: пора!

НАДО ЛИ БЫТЬ ТАКИМ СТРОГИМ?

Молодого осла послали ревизовать Черноморское побережье.

Юный служака, начитавшийся газетных фельетонов о мягкотелости и подкупности ревизоров, решил:

— Уж я-то никому спуску не дам!

Он вернулся из поездки с пухлым актом:

1. Мною установлено, что огромные массы песка хранятся под открытым небом. Ценный строительный материал заливают дожди.

2. Бегающие по морю барашки фактически безнадзорны. И не исключено, что многие из них становятся добычей волков и других хищных зверей.

3. Черное море самовольно перекрашено в синий цвет.

4. Вода явно пересолена.

5. Население, так называемые курортники, доведено до жалкого состояния и ходит в одних набедренных повязках.

Усердие ретивого ревизора было по достоинству оценено, он быстро продвигался по службе. После того как осел выявил экономическую нецелесообразность выпуска холодильников при наличии Антарктики и горных ледников, он получил еще более ответственное задание. Взобравшись на крышу заброшенного сарая, осел ревизует небо. Он намерен доказать, что совсем не обязательно иметь такую прорву звезд, которые светят только ночью, когда все люди спят.

ТОЧНЫЙ ПЕРЕВОД

С некоторых пор осел зачастил в Лужники. Усядется на трибуне и кричит:

— Иа-иа-иа!

Одна любительница футбола, не понимавшая ослиного языка, спросила у мужа:

— Что кричит этот гражданин с длинными ушами?

— Он, милочка, рекламирует какое-то новое мыло. Кажется, «Судейское».

ВАЖНА СУТЬ

Один осел, живший крайне стесненно, встретился с проходимцем.

— Две тысячи на лапу, — сказал тот, — и получайте трехкомнатное стойло с раздельным санузлом. Третий этаж, горячая и холодная вода, телефон.

Осел развесил уши, поверил, снял вклад со сберкнижки, занял у друзей и собрал требуемую сумму. Аферист, получив деньги, скрылся. К счастью, его вскоре задержали. Осла вызвали в милицию и направили к следователю.

Тот начал записывать показания потерпевшего.

— Как вас зовут-то?

— Осел.

— Да это я уже знаю! — отмахнулся следователь. — Скажите, как вы числитесь по паспорту?

НАПРАСНЫЕ ХЛОПОТЫ

Однажды осел встретился с Пегасом. У крылатого коня был крайне озабоченный вид, он нетерпеливо бил копытами о мостовую.

— Куда ты торопишься? — поинтересовался осел.

— За хозяином. Он только что закончил новую вещь. Надо успеть доставить рукопись в издательство, пока не разошлись члены редсовета.

— Напрасные хлопоты, — меланхолично заметил осел. — Я, как ты видишь, не спешу.

— А чем ты сейчас занят?

— Перевожу книги из одной лавки в другую.

Действительно, на этой улице, один против другого, размещались два книжных магазина. На витрине одного из них, откуда шагал навьюченный осел, красовался огромный аншлаг: «Новинки». Объявление во втором магазине было скромнее: «Продажа книг по сниженным ценам».

КОГДА ЭТО БЫЛО?

Рано утром маленький осленок забежал в булочную.

— Хлеб свежий? — спросил он.

— Вечернего завоза, — ответила продавщица.

Осленок решил, что не стоит рисковать, и купил одну булку.

Потом он появился в булочной после обеденного перерыва.

— Хлеб свежий?

— Вечернего завоза.

Осленок подумал, что теперь-то риск будет совсем бессмысленным, и купил полбулочки.

В третий раз осленок пришел в булочную поздно вечером.

— Хлеб свежий?

— Вечернего завоза.

Глупый осленок обрадовался и купил сразу три булки. По дороге домой он захотел попробовать свежего хлебца и чуть не сломал о черствую булку свои молодые зубы.

— Мама, — придя домой, спросил он, — сейчас вечер?

— Нет, — ответила мать, — вечер был вчера.

Старая мудрая ослиха прекрасно знала порядок продажи хлеба в булочных.

ЭТОГО СЛЕДОВАЛО ОЖИДАТЬ

Осла назначили главным редактором журнала «Братья-кролики». Осел ввел в редколлегию лисицу, волка, гончую собаку, рысь и беркута, а сам ушел в творческий отпуск.

В первом же номере редакция объявила конкурс на лучший кулинарный рецепт: «Рагу из кролика».

ОПАСНОЕ НЕПОСТОЯНСТВО

Ослу, который заведовал продовольственной базой, все уши прожужжали, что он упрям. Хватит с меня этой славы, решил осел. Отныне я стану покладистым.

И тут как раз в его кабинете появился пройдоха-кладовщик. Он подсунул ослу на подпись акт. В нем говорилось, что с баланса базы списывается шесть ящиков мясных консервов, две бочки подсолнечного масла и пятьдесят литров коньяка, якобы съеденных мышами.

— И я должен это подписать?

— Воля ваша, — смиренно молвил кладовщик. — Вы, конечно, можете заупрямиться…

«Нет, шалишь, братец, — подумал про себя осел, — теперь я уже не тот». И, не раздумывая, подмахнул липовый акт.

Сейчас осел обслуживает хозяйство исправительно-трудовой колонии как водовоз. В свободное от работы время он казнит себя: «Зачем я изменил своему характеру?»

ЯСТРЕБ

Не хочется прибегать к избитому выражению «важная птица», но все же, справедливости ради, придется подчеркнуть значительность ястребиной фигуры в ряду ей подобных. Не случайно многие ученые-орнитологи отмечают в ястребе мужество, дерзость и силу. А один корифей науки даже говорит о его богатых умственных способностях и высокой одаренности. Будто речь идет не о лесной птице, а о каком-нибудь виртуозе-скрипаче, плодовитом романисте или талантливом агенте по снабжению.

Хотя мы и назвали ястреба лесной птицей, она таковой давно уже не является. А охотно селится рядом с человеческим жильем, устраиваясь часто под самой крышей наиболее заметных городских зданий.

Живя поблизости от человека, ястреб невольно заимствовал его привычки и душевные качества. Увы, иногда не самые лучшие. Об этом и говорится в наших притчах.

Долгое время люди не могли решить: полезен ли ястреб или вреден? Когда преобладала первая точка зрения — ястребы процветали, а если брала верх вторая — количество их катастрофически уменьшалось. И приходилось прибегать к довольно суровым мерам. Так английский король Эдуард III вынужден был присуждать каждого разорившего ястребиное гнездо на один год и на один день тюремного заключения. Вероятно, этот короткий довесок прибавлялся к полному году специально для того, чтобы преступник в течение последнего тюремного дня мог привести в окончательный порядок свои новые воззрения на ястреба и его гнезда. Во всяком случае, сам этот факт свидетельствует, что даже среди представителей абсолютизма встречались иногда прогрессивно мыслящие лица.

Нам остается добавить немного. Ястреб прекрасно видит и слышит. Брем отмечает также его самоуверенность, жадность, жестокость, злобу и хитрость. «Более чем какая-нибудь другая хищная птица, — пишет Брем, — он умеет притворяться». Все естествоиспытатели отмечают как серьезный недостаток то, что ястреб «не имеет приятного голоса». Тут пернатому разбойнику определенно не повезло.

В настойчивости при преследовании жертвы ястреб не имеет себе равных. Рассказывают, что однажды ястреб, гонясь за лесной птахой, влетел в окно вагона мчавшегося по рельсам поезда и упал на грудь какой-то даме. Та, вообразив, что экспресс подвергся нападению целой стаи пернатых хищников, подняла такую панику, что машинист вынужден был включить систему экстренного торможения.

С тех пор проводники вынуждены каждый раз обращаться к пассажирам:

— Дамы и господа! Не открывайте вагонных окон во время движения поезда!

ПОДБОР КАДРОВ

Некто Чижиков буквально ворвался в управление «Птицеохраны» с жалобой на произвол и жестокость хищников.

— Могу ли я видеть начальника управления? — громко осведомился он у секретарши.

— Нет, не можете, — ответила секретарша Синица. — Начальник вылетел для расследования несчастного случая с каким-то Воробьевым. А что у вас?

— Жалоба.

— Тогда вам надо обратиться к первому заместителю начальника Ястребову.

— А стоит ли беспокоить первого заместителя? — заметно снизив тон, просвистел Чижиков. — Не лучше ли пойти на прием ко второму?

— Пожалуйста! Товарищ Ястребцев — на месте.

— Но, может, и ему не след докучать, — еще больше засмущался посетитель. — Жалоба моя уж и не такая важная. Не правильнее ли будет, если я просто познакомлю с ней начальника канцелярии?

— Прекрасная идея! — подхватила Синица. — Начканц Ястреб очень любит принимать жалобщиков из вашего лесного певческого цеха.

— Вот и прекрасно, — еле слышно чирикнул Чижиков. — Лечу к нему.

Однако, как, вероятно, уже догадался читатель, наш Чижиков, минуя канцелярию, постарался как можно быстрее выпорхнуть из управленческих апартаментов на волю.

Он знал: начальник управления «Птицеохраны» добрейший Голубь. Но не подозревал, что тот обзавелся таким боевым составом заместителей и ближайших сотрудников.

ГОЛОСОВАЛИ ДРУЖНО

На собрании певчих птиц обсуждались кандидатуры на замещение руководящих должностей.

— Прошу слова! — прочирикал зяблик.

Председательствовавший коростель пригласил зяблика на трибуну. Взлетев на нее, зяблик сказал:

— Предлагаю утвердить главным хормейстером нашего лесного хора уважаемого товарища ястреба!

В зале дружно защебетали. Жаворонку, пытавшемуся что-то сказать о врожденном отсутствии музыкального слуха у выдвинутого кандидата, пустельга быстро свернула голову.

«Лесная газета» отметила, что выборы хормейстера никогда не проходили так дружно, как на этот раз.

ИСКУССТВО ТРЕБУЕТ ЖЕРТВ

Задумав наведаться на птичий двор, хитрый ястреб решил притвориться курицей. Легко сказать, да трудно сделать. Выбрав полянку погуще, ястреб решил потренироваться. Неуклюже переваливаясь с боку на бок, он ковылял по поляне и часто наклонял голову, якобы склевывая рассыпанные по поляне зерна. Иногда он, подражая курам, пытался хлопать крыльями и царапал когтями землю, как это делают хохлатки, разгребая мусор и отыскивая в нем корм.

— Кажется, получается, — прохрипел своим скрипучим голосом ястреб.

— Плохо, плохо получается, — прокричал кто-то сверху.

Оказалось, что ястреб был не один. Взобравшись на оголенную верхушку сосны, за ним все время наблюдал ворон.

— А куда ты, сосед, собственно, собрался? — поинтересовался он.

— Да, понимаешь, пригласили меня в одно место, — замялся ястреб. — Вот я и решил порепетировать немножко. Чтобы не выглядеть среди других белой вороной, — скаламбурил он напоследок.

— Ну, ты даешь, ястребок! — усмехнувшись, промолвил ворон. — Что ж, лети, лети. А мы посмотрим, что у тебя выйдет.

После визита ястреб вернулся на поляну изрядно помятым.

— Ну как, соседушка, удачно сыграл новую роль? — поинтересовался ворон.

— Где там! — пожаловался ястреб. — Только я начал, как они скопом навалились на меня и ну клевать! Еле когти унес.

— Сорвали, значит, дебют, — промолвил ворон. — Послушай, сосед, а ты не заметил, как к тебе отнесся петух?

— Еще бы не заметить! Едва я приблизился к молоденькой пеструшке, как он первый вонзил в меня свои ужасные шпоры.

— Вот-вот, я так и думал, ты допустил ошибку. Надо было в самом начале попытаться понравиться петуху. Пококетничать с ним, приласкаться. Тогда и куры приняли бы тебя в свою среду. С этого, в сущности, и начинается путь в искусство, — мудро заметил ворон.

— Приласкаться?! — задыхаясь от возмущения, вскричал ястреб. Он вспомнил выпученные, свирепые петушиные глаза, его свалившийся набок гребень и отвратительную мясистую бородку, которая тряслась при каждом движении. Непреодолимое отвращение охватило гордую птицу. — Чтобы я ласкался с ним?! Да ни за что! Лучше я буду питаться кониной, чем переступлю порог дома этого селадона, распутника, многоженца.

— Тогда спеши, недотрога, на степной могильник, — язвительно сказал ворон. — Я видел, как туда только что притащили околевшую клячу. Специально для таких чистюль, как ты.

И ворон захохотал на весь лес.

ТОНКОСТЬ ЧУВСТВ

Сидя в гнезде, ястреб заметил пролетавшую мимо ласточку.

— Куда направляешься, соседка? — спросил он.

— Несу завтрак детишкам, — ответила ласточка.

— А то, может быть, заглянешь ко мне? — пригласил ястреб. — Отдохнешь немножко, да заодно и на моих малышей полюбуешься?

— Как-нибудь в другой раз, — прощебетала ласточка, убыстряя полет.

Но ястреб взлетел в воздух как молния и быстро настиг певунью.

Потом, оказавшись снова в гнезде и ощипывая перья бездыханной ласточки, пернатый разбойник фарисейски сказал:

— До чего же доходит иногда невоспитанность! Иным огрубевшим птицам ничего не стоит нарушить благородные обычаи нашего лесного добрососедства и гостеприимства.

Ястреба услышала приютившаяся на соседнем дереве сова.

— Как все-таки он чувствителен! — восхищенно заметила сова.

И на всякий случай забралась поглубже в дупло.

САМАЯ, САМАЯ…

В лесной школе Вылетающих птенцов состоялась лекция на тему «Как нападать и как уходить от нападения». Прочитал ее ястреб, и прочитал со знанием дела. По окончании юнцы задали лектору такой вопрос:

— Встречали ли вы в своей жизни такую птицу, которая неоспоримо является самой умной, самой сильной, самой мужественной во всем пернатом царстве?

Ястреб-лектор подумал, подумал и ответил так:

— Если говорить по большому счету, то такой птицей являюсь я.

ДЕЛОВОЙ ВИЗИТ

Уже на третий день после того, как в районе учредили перепелиную ферму, сюда пожаловало некое важное лицо. Было раннее утро, и, кроме дежурного вьюрка, на ферме никого не оказалось.

— Вам кого? — через ажурную, из проволочной сетки, дверь осведомился вьюрок.

— Перепелов.

— Но к ним сейчас нельзя, они завтракают.

— Откройте дверь и впустите меня в вольеру. Мы позавтракаем вместе.

— Не могу. Из начальства на ферме сейчас никого нет. Зайдите попозже.

— Начальство меня не интересует, я же сказал.

— А вы откуда: из Госстраха или Статуправления?

— Не угадали.

— Тогда, может быть, вы ветеринар?

— Опять мимо.

— Ну, сообщите хотя бы вашу фамилию.

— Меня зовут ястреб.

— Тогда это в корне меняет дело, — раболепно пролепетал вьюрок, — милости прошу!

И он гостеприимно распахнул дверь. По собственному горькому опыту вьюрок знал, что высокий гость не станет интересоваться такой лакомой птичкой, как перепел, из праздного любопытства.

НОВОЕ В ОРФОГРАФИИ

Со стародавних времен в лесу существовало правило, согласно которому пернатые обитатели перечислялись по алфавиту. Примерно так:

Аист, бекас, воробей, грач, дятел и так далее.

Естественно, что ястреб всегда стоял в конце списка.

Нашлись, однако, ловкие толкователи, признавшие такой порядок несправедливым, не отвечающим современному уровню развития языкознания. И вскоре во все лесные ведомства поступило распоряжение министерства просвещения, чтобы отныне списки пернатых составлялись по-другому. А именно:

Ястреб, аист, бекас, воробей, грач, дятел и т. д.

Трущобные лингвисты сейчас заняты срочной разработкой научного обоснования этого феномена в лесном языке.

Примечания

1

Правда, наш критик не удержался от язвительного замечания по этому поводу: «Не такие ли песни и плодят у нас скороспелые браки и не менее поспешные разводы? Такой вот герой-жених всегда имеет право сказать: «Я, дескать, женился на небесном светиле первой величины, а она оказалась давным-давно потухшей звездочкой».

2

Опанки — простая крестьянская обувь из кожи.

3

Железница — железная дорога.

Content

Голова дракона

НЕЧТО ВРОДЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

ФЕЛЬЕТОНЫ И РАССКАЗЫ

ПИСАТЬ ИЛИ НЕ ПИСАТЬ?

НЕОСТОРОЖНОЕ УБИЙСТВО Почти документальный рассказ

ПРИРОДА И ЛЮДИ

КРИЗИС ЖАНРА

КАК Я БЫЛ РОБИН ГУДОМ

ИНДЮШИНЫЙ БУМ

ФИНГЕНИЙ РАЙОННОГО КАЛИБРА

МОЛЧАЛИВАЯ НЕДЕЛЯ

ПРИРУЧЕНИЕ БЮРОКРАТИЗМА

ПРАЗДНИК

БЫЛЬ ИЛИ НЕБЫЛЬ?

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ГЕРОЙ

ЧЕЛОВЕЧЕК С ПОРТФЕЛЕМ

УХАРЬ ЗА ПРИЛАВКОМ

ЩУКА

СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ВЕТРОВА

ШКОЛА КРАСНОРЕЧИЯ

С БЕРЕГОВ МОЛОЧНОГО РУЧЕЙКА История положительного репортажа

ОПРОВЕРГАТЕЛЬ Диалог в двух сценах

МАГИЯ

ИСКУССТВО ВЕЩАНИЯ

МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ Немножко грустный рассказ

А ЧТО МНЕ ОТЛОМИТСЯ?

АЛЛЕРГИЯ

ТЕЛЕФОННЫЙ ЧЕЛОВЕК

ГОЛОВА ДРАКОНА

КАК Я ПРЕДОТВРАТИЛ УГОН САМОЛЕТА

ИЗ ОЧЕРКОВОЙ ТЕТРАДИ

БОЛГАРСКИЕ ВСТРЕЧИ

СТРАНА, ГДЕ ЖИВЕТ УЛЫБКА

ДРУЗЬЯ-ОДНОПОЛЧАНЕ

БРАТЬЯ ПО ЖАНРУ

СЛОВО О ЮМОРИСТЕ

ВЫСОКОЕ ПРИЗВАНИЕ

ВОЛШЕБНИК ЗА КУЛИСАМИ

ВЕСЕЛАЯ БАНДУРА ОСТАПА ВИШНИ

КОРОТКИЕ ЗАМЕТКИ

РЕПОРТАЖ ИЗ ГЕРОЙСКОЙ БРИГАДЫ

МАСТЕР КАРИКАТУРЫ

КАРАНДАШНЫЕ НАБРОСКИ

ПРИТЧИ О ЖИВОТНЫХ, И НЕ ТОЛЬКО О НИХ

ОТ АВТОРА

ВЕРБЛЮД

ВОРОНА

КОЗЕЛ

КРОКОДИЛ

ЗАЯЦ

СКОРПИОН

ЛИСА

ЩУКА

ОСЕЛ

ЯСТРЕБ

Примечания