Алексей Федоров

Выходи гулять! Путешествие по дворам нашего детства

Поколению менеджеров посвящается

Непридуманные истории о нашем прошлом от Алексея Федорова

© Федоров А.Ю., текст, 2025

© Юганова М.И., иллюстрации, 2025

© Михайлов С.В., иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Там, где должно быть вступление

Когда я был маленьким, тополя были большими. Эти интервенты окончательно захватили Москву к началу 80-х. Говорят, тополями столица обязана Никите Хрущёву. Правда, не они, а платаны и кипарисы вызывали у генерального секретаря прилив ностальгической нежности. «Такие красивые деревья должны расти во всех советских городах», – однажды сказал генсек. Но даже высочайшее распоряжение не смогло сделать платаны более морозоустойчивыми, они никак не хотели приживаться севернее Геленджика. Кипарисы застыли на окраинах Краснодара. Самым похожим на оба дерева оказался тополь.

Главным достоинством тополей была способность вырабатывать пух. Пух хорошо горел, и мы с пацанами жгли его весь июнь. Главным же недостатком была хрупкость, из-за чего друзья попеременно гремели гипсом. Меня подвела ива, но оказалось, что они с тополем родственники. Хрупкости следует отдать должное: Москву основательно проредил от тополей легендарный ураган 98-го года.

Когда я был маленьким, было ощущение большой страны. Плохая она была или хорошая – об этом до сих пор спорят историки, политики и большинство моих знакомых. Но одно могу сказать точно: жить в ней было безопаснее. В наш двор (а именно из двора, словно из гоголевской «Шинели», выходили тогда в жизнь новые поколения москвичей) родители спокойно отпускали гулять своих детей. Когда начинало темнеть, дворы наполнялись протяжными родительскими голосами: «Серё-ё-ёжа, домой! Ви-и-и-и-и-и-ика, домой!» Вслушиваешься – нет, не меня, какое счастье. А если не повезло, набираешь полные лёгкие воздуха и что есть силы шлёшь в сторону дома стандартное звуковое сообщение тех времён: «Пять минут!!!»

В большой стране были большие очереди. Очередь выстраивалась буквально за чем угодно, от хлеба до бижутерии. Когда я рассказываю своим детям, что на моей руке шариковой ручкой был написан номер 724, который нельзя было смывать три дня, они недоверчиво улыбаются. Когда однажды показал им, где заканчивалась очередь в булочную, тоже не поверили: не может очередь за хлебом тянуться через весь квартал. С годами я, кажется, понял ещё одну причину ажиотажа – такого вкусного хлеба мы не ели больше никогда в жизни.

Наше дворовое детство пахло сиренью и забродившими арбузами, дизельным чадом рейсового «Икаруса» и пластиком аудиокассет, индийским чаем и жвачкой «Турбо». Удовольствия были простыми, подарки запоминающимися – на день рождения тебе могли подарить жевательную резинку. Наличие вкладыша вместо фольги возводило счастье в абсолют. Потому что сразу появлялся пропуск в мир большой игры – настоящий джентльменский клуб нешуточных баталий во вкладыши. Девочек сюда не допускали. Пока они прыгали через резиночку в школьном дворе, пацаны со сбитыми набок пионерскими галстуками, рассевшись под школьной лестницей, истово стучали по полу ладонями, переворачивая бумажные квадратики с изображением автомобиля или динозавра. Игра азартная, на выигрыш нередко ставили мелочь, поэтому учителя и дежурные старшеклассники отлавливали игроков и нещадно наказывали.

Один раз меня поймали. Строгий комсомолец с едва пробивающимися усиками вытянул меня за ногу из-под лестницы, крепко взял под локоть и потащил к кабинету директора. Правда, по дороге мы завернули в мужской туалет.

– Мелочь есть? – спросил он не церемонясь.

– Я всю проиграл, – попытался я соврать убедительно.

– Выворачивай карманы, – не поверил мне старший.

Я вывернул так, чтобы пятнадцать копеек остались зажатыми в кулаке:

– Вот.

Тут же последовал подзатыльник:

– Кулак раскрывай.

Пятнадцать копеек переместились в карман комсомольца. Опытным движением старшеклассник залез за пазуху моего школьного пиджака и извлёк солидную пачку вкладышей, в большинстве от «Турбо». Всё моё состояние! Послюнявив палец, медленно пересчитал. Двадцать восемь. Ещё раз, уже быстрее, отсчитал четырнадцать и убрал себе. Оставшиеся небрежно запихнул мне обратно в пиджак:

– Дуй отсюда и больше не попадайся.

Сердце заколотилось, ком моментально подступил к горлу, в носу защипало, слёзы тут же брызнули из глаз. В бессильной злобе, почти не контролируя себя, я проскулил:

– Обул, падла!

Комсомолец резко развернулся в дверях, я уже был готов к удару под дых и последующим поджопникам, но он лишь снисходительно улыбнулся:

– Да не ной ты, я тебе по-братски оставил. Отыграешься.

Компашка

Сначала я познакомился с Максом. В первом классе я уже дулся на маму за то, что всё ещё не отпускает меня гулять одного. В качестве компромисса была выбрана методика невидимого слежения: мама сидела на лавочке в центре детской площадки, а я курсировал по периметру двора, ощущая себя почти свободным. Копошась в куче мокрых осенних листьев, я увидел парня, слонявшегося вдоль забора старого детского сада. Парень подходил всё ближе и ближе. В какой-то момент он остановился совсем недалеко.

– В эту кучу можно прыгать с забора, – обратился он ко мне после долгой паузы.

– Я хотел, но на него трудно залезть, – ответил я.

– Трудно, если ты один. Я могу тебя подсадить, и ты прыгнешь. А потом ты поможешь мне, – предложил он.

– Я, кстати, Лёха, мне почти семь, – прохрипел я, изо всех сил подтягиваясь на железную планку забора. Ноги отчаянно проскальзывали по мелкой рабице, новоиспечённый товарищ в это время тужился, заталкивая меня наверх. – Но одноклассники зовут меня Поэт, потому что я пишу стихи и уже прочитал несколько стихотворений перед классом.

– Максим, мне восемь, – ответил он, когда я наконец очутился наверху и балансировал на тонкой рейке, словно канатоходец.

У Максима была старшая сестра, которой было поручено наблюдать за братом издалека, кроме того, на балкон третьего этажа периодически выходила мама. В каком-то смысле мы оказались собратьями по опеке. Целый год мы гуляли вдвоём. Потом он познакомил меня с одноклассником Тимуром – Тимой, жившим в соседней пятиэтажке. Кажется, его папа был кооператором и ездил на новой «девятке». У Тимы были дорогие спортивные костюмы и хорошее воспитание.

На два этажа выше Тимы жил Хоха, его прозвище было производным от фамилии. Он был из цирковой семьи и к своим шести годам успел посетить Японию. Большую часть времени Хоха проводил с родителями на манеже, в детский сад не ходил, поэтому родители отпускали его гулять во двор, чтобы он хоть иногда общался со сверстниками. У Хохи был японский вертолёт на радиоуправлении – по советским меркам это всё равно что иметь, скажем… нет, такого сравнения ещё не придумали.

Позже к нашей компании присоединились ребята на два года младше – долговязый тощий Шкура и низкорослый Гудок. Шкура рос без отца, но его мать работала акушеркой, поэтому Шкура ездил на отдых в Болгарию, щеголял вещами из «Берёзки» и всегда имел карманные деньги. Родители Гудка были рабочими, в его семье подрастали ещё трое детей, видимо, поэтому он носил одну пару обуви зимой и летом.

По крутости с Хохой и Шкурой мог конкурировать только Женька-музыкант, живший прямо над Максом. Родители Женьки преподавали в консерватории, и во дворе говорили, что младенцем его вместо люльки убаюкивали в чехле от виолончели. Так он и рос с ней в обнимку. Зато весь наш двор каждый день, особенно летом, бесплатно слушал отрывки из лучших произведений классической музыки. Единственным недовольным был Макс. «Опять они с самого утра пиликают, хоть уши затыкай», – нередко жаловался он. Но потом Женьку-музыканта показали по первой программе: он музицировал на официальной встрече Горбачёва и Буша-старшего, последний даже потрепал юное дарование по курчавой голове, и Макс начал гордиться таким соседством.

Последними к нашей бригаде присоединились «мелкие» – жившие в четырнадцатиэтажке Славик и Руслик. Они учились в одном классе, были младше меня на три года и получили одно прозвище на двоих – Славоруслики. Отец Славика был водителем скорой помощи и подрабатывал, перевозя на ней стройматериалы, вещи, животных, в общем всё то, за что люди были готовы заплатить. Руслик жил с мамой и бабушкой, которые с началом 90-х стали челночить в Лужниках – с утра тащили огромные тюки в сторону остановки, а вечером шли назад с тюками поменьше.

Когда компания сложилась, у нас начали появляться свои ритуалы. Например, чтобы собраться вместе, предстояло позвонить, покричать или зайти. Позвонить было проще всего, как правило, трубку поднимал кто-то из родителей, а ещё чаще бабушка или дедушка:

– Здравствуйте, а Диму можно?

– А это кто? – спрашивал голос со строгими нотками.

– Это Алёша, его одноклассник, хотел спросить про задание по биологии, – вежливо и тактично подыгрываешь взрослому, чтобы товарища всё-таки позвали к телефону.

– Минуточку, – отвечали на том конце провода после многозначительной паузы.

А ведь могли и не позвать. Тем более если друг живёт в коммуналке, а телефон стоит на тумбочке в общем холле. Тогда в действие вступал следующий пункт плана – покричать. К сожалению, он помогал выманить на улицу лишь того, кто жил не выше третьего этажа. Обычно кричали хором, выстроившись в ряд под окном товарища.

– Ди-и-и-има-а-а-а, – взлетал наверх перезвон детских голосов.

Ещё раз – и штора отодвигалась, из темноты комнаты высовывалась голова друга. Улыбка на лице – значит, родители скоро разрешат пойти на улицу, а нет улыбки, скорее всего, провинился или схлопотал двойку и теперь гулять точно не отпустят. А иногда над подоконником всплывал взъерошенный образ с градусником во рту.

– Ну понятно, – обречённо вздыхали мы.

Третьим вариантом было зайти. Заходили, как правило, всей гурьбой, но в дверь звонил самый смелый, остальные прятались под лестницей. Обычно парламентёром выбирали того, кто не боялся взрослых и мог общаться с ними свободно, почти на равных, не терялся и не мямлил.

– Кто там? – звучало из-за двери.

– А Дима выйдет? – спрашивал через дверь парламентёр.

После этого обычно подзывали товарища, и через щель в приоткрытой двери можно было поговорить.

– Сейчас я, математику доделаю и сразу выйду, подождите меня на площадке, – шептал друг.

– Это долго, мы собрались на речку, – внезапно звучало снизу – ожидающие держали ухо востро и живо участвовали в разговоре.

– Пацаны, я пластмассовый щит вынесу, вчера родители с дачи забрали, – пытался подкупить нас товарищ.

– Ладно, ждём полчаса, – одобряло «вече», и компания шумно выбегала на улицу.

Однажды мы с Максом покоряли иву, раскинувшую свои ветви недалеко от детской площадки. Ещё стоя на земле, я посмотрел наверх и почему-то подумал: «Не повезёт тому, под кем обломится этот ствол, он полетит вниз и что-нибудь себе сломает». Не зря говорят, что мысль материальна: через несколько минут я услышал под собой треск, земля и небо, вращаясь, дважды поменялись местами, и я внезапно ощутил резкую боль в левой руке.

Мне повезло, что падение с высоты третьего этажа пришлось точно в яму, в которую дворники каждый год сбрасывали собранную листву. Это смягчило удар, однако рука оказалась снизу и кость не выдержала.

– Ты в порядке? – спросил меня быстро спустившийся с дерева друг.

– Смотри, какая жесть. – Я аккуратно придерживал пострадавшую руку здоровой.

Прямо над кистью образовалась внушительная опухоль, такое впечатление, что под кожей выпирала наверх сломанная кость.

Макс побледнел:

– Тебе надо домой, и в больницу, наверное.

– Один я не дойду, ты ведь меня проводишь? – спросил я.

Ужас промелькнул в глазах друга. Я понял, что Макс представил, как ему тоже достанется от моих родителей.

– Давай так, – сказал он в лифте, когда мы поднимались. – Я позвоню в звонок и убегу, не хочется слушать, как твои предки будут меня отчитывать. Я ведь старше.

Вскоре мы уже ехали на троллейбусе в Морозовскую больницу. Родители потом долго упрекали себя, почему не поймали машину – тогда стоило лишь вскинуть руку у обочины, как рядом с визгом оттормаживалась «шестёрка» или «Москвич», но, увидев мою травму, они пришли в ещё большее замешательство, чем я сам.

Через час высокий доктор с засученными рукавами халата вправил мне перелом под экраном рентгена, наложил гипс и отправил в палату, перед этим намазав на кончик моего носа большую каплю вязкого, как замазка, гипса.

– До выписки не думай смывать, а то кость не срастётся, – подмигнул мне травматолог на прощание.

Удерживая в здоровой руке пакет с вещами, я открыл дверь в шестиместную мужскую палату. На меня разом обернулись пять пацанов, у каждого из них на кончике носа застыла крупная капля гипса. Я прошёл к единственной застеленной кровати и положил вещи на тумбочку.

– Миша, – протянул мне не загипсованную левую руку коренастый парень, на вид моего возраста. – Старший по палате.

– Лёша, – пожал я здоровой правой рукой его левую. – Новенький.

– Давай обживайся, у нас тут весело, – подмигнул мне новый знакомый. – Во вкладыши рубишься?

– Конечно! – ответил я.

– Я уже левой наблатыкался переворачивать, – сказал он и посмотрел на перекинутую через шею верёвочку, на которой висела облачённая в гипс правая рука. Окинув меня хитрым взглядом, добавил: – С собой-то есть?

– Н-н-н-нет, я же в больницу не собирался, – промычал я озадаченно.

– А как играть будешь? – Миша вдруг посмотрел на меня холодно.

– Даже не знаю, может, попрошу родителей привезти, хотя вряд ли они найдут. – Я начал было придумывать выход из ситуации, но Миша меня перебил:

– Есть один вариант. – Он опустил глаза на тапок, которым шаркал по старому линолеуму больничной палаты. – Тебе вот что родители на гостинцы привезут?

– Ну не знаю, обещали вроде яблоки, суп куриный. – Я говорил первое, что приходило в голову.

– Пока холодно. – Миша сплюнул через зубы прямо на пол.

– Хотя… – начал вспоминать я наш разговор с родителями в приёмном, – обещали достать бананы.

– А пепси-колу что, не привезут? – с надеждой поднял глаза Миша.

– Колу точно не привезут, – расстроил я нового знакомого.

– Ладно, бананы тоже канают, – подумав, согласился он. – Меняю пять вкладышей на один банан. Тебе для игры нужно минимум десять. Согласен?

– Согласен, – кивнул я.

Миша подошёл к своей кровати, поднял матрас, извлёк из потёртого конверта десять вкладышей от жвачки «Турбо» и протянул мне.

– Так у меня же ещё нет бананов, – удивился я.

– Сегодня нет, завтра будут. Накинешь один банан типа как проценты, делов-то, – подмигнул мне Миша.

Началась больничная жизнь. С утра мы ходили гурьбой на завтрак, потом делили родительские гостинцы, получали свои уколы, рубились во вкладыши.

Как-то ближе к вечеру дверь в палату широко распахнулась. Вместо медсестры к нам зашёл взъерошенный парень в красной байковой рубашке, с загипсованной рукой и желтеющим фонарём под глазом, за ним семенили четыре пацана поменьше.

– Здорово, пацаны, – нагло сказал пришелец.

– Вован с шестёрками заявился, – шепнул мне мой тёзка Лёха, обитавший на соседней койке. – Сейчас мзду будет брать.

– Чё, как дела, никто не обижает? – поинтересовался он у Миши, который завтра собирался на выписку.

– Всё спокойно, Вован, можешь не переживать. – Голос у Миши слегка ослаб.

– Чё по конфетам? – Вован окинул взглядом обитателей палаты и, разглядев во мне новенького, подошёл к моей кровати.

– Вован, – протянул он руку, на которой я увидел сбитые костяшки – признак дворового хулигана.

– Лёха, – пожал руку я.

– Конфеты есть, Лёха? – спросил, заглядывая в глаза, Вован.

– Есть немного, родители привезли, а что? – озадаченно ответил я.

– Надо бы поделиться, а то к нам родители не приезжают. – Он кивнул в сторону пацанов: – Моя братва конфеты видит очень редко.

– Это не просто так, а за безопасность, – пискнул из-за спины своего пахана один из его помощников.

– А что, в больнице опасно? – удивился я.

– А ты как думал, – нагонял убедительности Вован. – Видишь? – завёрнутой в гипс рукой показал он на свой правый глаз. – Защищал честь нашего отделения от беспредельщиков из четвёртой травмы. Если не я, они у вас все передачи отожмут.

Я посмотрел на Мишу, тот утвердительно качнул головой – надо. Ну и порядки в больнице, прям как в чужом районе, подумал я и достал из тумбочки крепко завязанный мамой пакет с моими любимыми конфетами «Кара-Кум».

– Возьму не больше половины, – радостно улыбнулся Вован и, действительно, отсчитал лишь восемь штук.

– По две на брата, – подмигнул мне уже от двери, и процессия направилась дальше.

Перед сном Миша рассказал мне историю Вована. Парень оказался из неблагополучной семьи, отчим пил, бил мать, мешавшего им жить Вована несколько раз хотели отдать в интернат, но каждый раз заступалась бабушка. А месяц назад отчим среди ночи зарезал Вованову маму. Вован, бросившийся на её защиту, получил сложный перелом предплечья.

Возвращаться Вовану было некуда, да и не хотелось. Тут как нельзя кстати врачи сказали ему рукой в гипсе не ударяться, иначе произойдёт смещение отломков, придётся заново вправлять кости и гипсовать руку.

– Поэтому каждый раз перед контрольным рентгеном Вован ночью бьётся гипсом о стену. Врачи смотрят на снимок, пожимают плечами и перекладывают повязку, оставляя Вована в больнице ещё на неделю. А потом всё повторяется, – открывал мне шокирующие подробности Миша.

– Получается, он долго здесь лежит? – спросил я.

– Вован здесь уже почти месяц, сколотил банду из таких же отморозков и контролирует все палаты нашего отделения, – шептал мне в ночи Миша. – А ещё, – он на секунду задумался, – только, чур, я тебе этого не говорил, ночью он иногда вспоминает о маме, накрывается одеялом с головой и кричит в подушку.

Ближе к утру сквозь сон я расслышал несколько гулких ударов, будто чем-то твёрдым били о стену, а через несколько минут по отделению пронёсся глухой, сдавленный крик.

Словечки

Считается, что свой язык есть у каждого поколения. Жаргон, словечки, сокращения, понятные только нам, родившимся в одно время на определённом участке суши. Нас иногда не понимали родители, а бабушки и дедушки и вовсе раздражались – говори, в конце концов, по-русски. Теперь и я оказался в их положении, порой с трудом понимаю, о чём говорят мои дети. Вслушиваясь в их речь, я признаю, что многие из наших слов умерли, не найдя своего места в быстро меняющемся мире. Их заменили новые, модные, в большинстве своём англицизмы. В наше же время почти все жаргонные слова были выходцами из лагерного прошлого, адаптацией фени к «цивильной» жизни. Как говорил безногий сосед дядя Серёжа: «Треть России сидела, треть сидит, треть готовится сесть». Наверное, это даже к лучшему, что современные московские дети так не говорят.

Вот, например, зыко. Спроси современного тинейджера, что означает зыко, он удивлённо пожмёт плечами. Если надо, погуглит и узнает, что это слово происходит от уголовного «зыкать» – смотреть. Удивится, что никогда не слышал подобного выражения. А мы этим словом обозначали всё, представляющее интерес. «Пошли гулять, на улице зыко» – значит, распогодилось, из-за туч выглянуло солнце. «Зыкинский у него велик» – это про мечту большинства из нас, велосипед «Аист», подаренный родителями кому-то из друзей. «Зыковский вид с этой крыши» – значит, ты стоишь на вершине двадцатипятиэтажной бетонной коробки, и у тебя от высоты внезапно перехватило дыхание. «Зыко, зыко, зыко», – постоянно звучало вокруг, и так удивительно, что сейчас услышать это слово практически невозможно.

Смотреть у нас обозначало слово зырить. Зырили на всё – начиная от первых иномарок и новой джинсовки одноклассницы и заканчивая пожаром в соседней школе. Пошли позырим? Пошли.

Шухер – ещё одно тюремное словечко, пришедшее в наш дворовый лексикон. На шухер вставали каждую перемену, ибо внезапно вернувшийся учитель вполне мог не пережить того, что происходило в классе. Кричащий шёпот часового «Ш-шу-у-ухер!» за долю секунды приводил всех в сознание, и перевёрнутые парты мгновенно возвращались на своё место, с доски стирались похабные надписи и рисунки, половая тряпка летела из рюкзака отличницы обратно в ведро.

Атас – иногда вместо «шухер!» можно было крикнуть так. Особую популярность слово приобрело после одноимённого хита группы «Любэ». Гуляйте мальчики, любите девочек.

Капец – это всё. Двойка за переводную контрольную, порванные в первый же день индийские джинсы, найденные родителями сигареты. Есть ли жизнь по ту сторону капца, дворовой науке было неизвестно, но иногда вместо капца могли наступить кранты. В чём разница – уже не упомнишь.

Облом – тот самый момент, когда внезапно наступил капец. А ещё можно было обломаться, придя в видеосалон, где все места заняты, или, понадеявшись на хорошую оценку, увидеть в дневнике парашу или кол.

Кайф – полный антипод облома. Это когда в дневнике горит красным вожделенная пятёрка. Или идёт игра, и ты переворачиваешь редкие вкладыши один за другим. Или удалось выиграть в пха – ещё одну азартную игру нашего детства. Играли в неё на деньги, например, ты клал на пол три копейки, и друг клал свои три копейки сверху. Скидывались на камень-ножницы, кто ходит первый, и, если везло, нужно было с первого раза резким выдохом, с характерным звуком «пха», перевернуть деньги орлом наверх. В качестве орла в те годы выступал герб Советского Союза. Перевернул – забираешь обе монеты, если одна осталась лежать решкой наверх – попытка переходила к товарищу, и каждый мог остаться при своих, а не перевернул ни одной – с ужасом смотрел, получится ли это сделать у твоего противника.

Слинять – это слово означало быстрый способ сделать так, чтобы тебя здесь не было. Через секунду. Нет, раньше. Обычно линяли по серьёзным поводам. Например, где-то разбили, нахулиганили, и ситуация грозила самыми серьёзными последствиями вплоть до «высшей меры наказания». Этой мерой была окутанная мифами детская комната милиции.

Однажды мы с Максом слиняли на чердак собственного дома. Но сначала купили презерватив. Эта советская редкость «Резиновое изделие № 2» иногда появлялась в дежурной аптеке на соседней улице. Вещь была нужная. Во-первых, презик можно было надуть и, потерев о волосы, подкинуть к потолку. Наэлектризованный кабачок намертво приклеивался к бетонному потолку класса, достать его без потери репутации не получалось. Учительница моментально оказывалась в невыгодном положении – вычислить виновника шансов нет, заставить кого-то из учеников трогать руками шарик – тоже. Приходилось либо вести урок под презервативом, либо, зарабатывая насмешки, лезть за ним самой. А однажды новенькая учительница математики пришла на урок в новом импортном платье, на котором сплошь закаты, шезлонги и крупными буквами Beach. Прямо над её головой к потолку намертво приклеилось резиновое изделие. Урок в тот день так и не состоялся: успокоиться долго не могли даже отличницы с первой парты.

Во-вторых, из презерватива получался отличный «капитошка» – наполненный водой и раздутый до огромных размеров, он летел с крыши вниз и окатывал прохожих мощными брызгами.

Продавать презерватив десятилетним школьникам, конечно, никто не собирался, но умелая постановка вопроса «папа дал мне деньги и сказал купить это в аптеке» загоняла провизора в тупик. Не скрывая своего презрения, грузная женщина в засаленном белом халате бросала под стекло туго запечатанное изделие, и мы, чувствуя себя победителями, бежали наполнять покупку водой или воздухом.

В тот день мы выбрали воду. В подвале из пожарного крана туго наполнили презерватив и, бережно придерживая причудливую толстую гусеницу, поднялись на последний этаж моего восьмиэтажного дома. Дело было летом, двор пуст. Я убедился, что под окном нет ни души, и мы перевалили внушительный пузырь через подоконник. Наверное, каждый хоть раз в жизни ощущал, как происходящее словно замедляется, за какие-то несколько секунд ты словно успеваешь посмотреть небольшой фильм в замедленном действии. Пока наш огромный водяной червь, неестественно переворачиваясь, летел вниз, из-за угла с визгом тормозов и включённой мигалкой въехал жёлто-синий милицейский «козлик». В тот самый момент, когда грузный потный майор с автоматом наперевес не без труда спрыгнул на асфальт, чётко по центру его фуражки со всей силой плюхнулось несколько литров воды в очень непрочной оболочке.

– Пора линять, – сказали мы хором, не сговариваясь.

В два прыжка преодолев лестничный пролёт, оказались на чердаке. Снизу уже топали милицейские ботинки, когда мы, подняв вокруг себя облако голубиных перьев, завалились в нишу за широкой деревянной балкой. Взбешённые милиционеры не поленились подняться на чердак, смачно матерились, но так и не обнаружили нашего убежища.

Кокнуть – это, прежде всего, про лампочку, реже – про оконное стекло. Но при особом умении кокнуть можно и яйцо, особенно если несёшь из магазина картонную форму с тридцатью отборными, на каждом из которых крупная синяя печать. Если кокнул все, домой лучше не приходить. Особенно если там тебя ждут предки.

Заманал – надоел, измучил, так что сил тебя терпеть больше нет. Есть в этом определении что-что тягучее, как жвачка. Заманать нельзя внезапно, заманывают медленно и противно, весь день вымаливая у тебя разрешение прокатиться на велосипеде или дать пострелять из водного пистолета.

Харэ – именно так говорили тому, кто окончательно заманал. Хватит, перестань, успокойся. Последнее дворовое предупреждение. В сторону непонятливых следом за «харэ» летел подзатыльник, поджопник или кулак. Правда, особенно терпеливые предпринимали ещё одну попытку обойтись без рукоприкладства строгим отвянь или отзынь. А ещё лучше – сдрысни, то есть не только отстань, но исчезни из поля зрения.

Ребзя – ну это наша компания. «Короче, ребзя» – именно с этих слов начинались все самые интересные приключения, смешные анекдоты, прилюдные раскаяния или просто предложение пойти посмотреть видик на хате у кого-то из друзей.

Лох – хлёсткое словечко стало популярным в начале 90-х и быстро завоевало пальму первенства среди гулявших в народе выражений. Лох – это и недотёпа, и простачок, и обычный советский обыватель, так и не сумевший приспособиться к порядкам нового времени. А выражение «Лох – это судьба» и вовсе стало крылатым, попав из реальной жизни на телевизионный экран, или наоборот.

База – это ты сам, если не лох. Гони на базу – возвращай скорее вещь хозяину. Повертел в руках, и хватит. А то начнёшь, чего доброго, себе присваивать, придётся её у тебя отжимать. Вдруг ты решил её зажать или стырить.

Сифак – человек, наступивший в собачью какашку или испачкавший штаны о свежеокрашенную лавочку. В переносном смысле – замаравший свою репутацию в каком-нибудь сомнительном деле. За такое могли и осифачить, например, облить остатками протухшего кефира с помойки или просто плюнуть. Когда же играли в сифака, сифкой становился любой «нехороший» предмет: найденная куриная кость, вонючая тряпка, комок скользкой глины. Ты сифак, пока не догонишь кого-нибудь из друзей и не попадёшь в него этой гадостью. Бежим!

Харча – ей и плевали. Не знаю, умеет ли нынешнее поколение харкать, скорее всего, разучилось, так же как напрочь утратило способность свистеть, засунув два пальца в рот, а мы всё это делали мастерски. Поразить слюной противника, идущего на другой стороне улицы, можно было не напрягаясь. Некоторые виртуозы достреливали вязкой харчой до форточки второго этажа. Если тебя осифачили плевком, снять проклятие можно было только одним способом – догнав обидчика и вытерев харчу об его одежду.

Нулёвый – это то, обо что было нельзя вытирать харчу. Новое, не ношенное, только что купленное в магазине. Нулёвые джинсы надевали на первое свидание, нулёвый велосипед старались никому не давать до первой царапины.

Где-то между лохом и сифаком находился тормоз. Вроде бы и приспособлен к дворовой жизни, и не осифачен ничем, но так медленно соображает. Тормоза иногда оказывались злобными силачами, поэтому над ними посмеивались исподтишка. Положат в портфель старую тормозную колодку или закидают парту записками «Не торомози!».

Ссыкло – одно из самых обидных обзываний нашего детства, не имеющее прямого отношения к малой нужде, зато напрямую затрагивающее пацанскую честь. Зассышь, то бишь испугаешься, или сделаешь – главный выбор, перед которым раз за разом оказывался каждый из нас. Раз за разом мы брали друг друга на слабо, пытаясь найти на него ответ. Менее обидной версией испуга был стрём. Стрёмно – это ещё не страшно, но уже и не безопасно. Застрематься в отличие от зассать означало, скорее, быть осторожным, чем трусливым. А стрёмный и вовсе подразумевало некрасивый или странный.

Маза – это идея, мысль, интересное дело. Услышишь «есть маза» – значит, друг задумал что-то стоящее и сейчас расскажет об этом остальным. И какое ты испытываешь разочарование, если в результате задумка оказалась не такой интересной. Тухлая маза – суровый вердикт для такого случая. А ещё именно это слово было настоящим чемпионом по производным. Например, отмазка – отговорка, не выдерживающее критики оправдание. Всё на мази – значит, беспокоиться не о чем, всё под контролем. Без мазы – не стоит даже начинать, изначально проигрышное дело.

Если маза не выгорела, случалась лажа. Как иногда говорили, полная лажа, будто существовал в природе её неполный вариант. Нет, его не было, если лажа произошла, то дело серьёзное. И обязательно есть виновник, главное, поискать. Кто виноват? Конечно же, тот, кто облажался.

Айда – это пойдём. Пойдём скорее, пока всё самое интересное не закончилось. А лучше побежали.

Мы ходили в тубзик и на дискач, и там и там иногда случался махач, на котором можно было помахаться и спокойно заработать фингал или словить леща, проще говоря, отсушить ляжку, а скорее, и то и другое. Повезло, если тебя при этом не обули на деньги. Деньги, кстати, чаще всего называли капустой. Фигурами речи конца 80-х над двором звучало:

– Ребзя, шухер, атас, линяем! Руслик заманал кокать лампочки, капец как заманал. Зырь, уже ментов вызывают. Захаркать сифака за такой шухер!

Спички-Ножички

В те времена у каждого из нас был перочинный ножик и коробок спичек. Ножом вскрывали личинку двери в потайное место, затачивали стрелы для лука, строгали лучины для костра. А ещё сражались в самые азартные игры нашего детства: земельки, танчики и скамейки. Спичками поджигали всё, что горит: картон, пластик, листья, прошлогоднюю сухую траву, тополиный пух.

Разведение костра было нашим любимым занятием. Когда пламя разгоралось, в него можно было кинуть что-нибудь интересное. Например, покормить костёр горстью строительных патронов. Бросишь и отбегаешь, чтобы не зацепило выпрыгивающими во все стороны раскалёнными углями. Сухие беспорядочные щелчки исходили из недр костра, разрывая его на части. Однажды мы с Максом бросили в пламя найденный на пустыре боевой патрон.

– Времён Первой мировой, – поднимая вверх указательный палец, сказал Макс.

Патрон был длинный, а пуля острая. Бросив его в пламя, мы залегли в кустах. Несколько минут костёр молчал, лишь еле слышно потрескивали ветки.

– Может, он вообще не рванёт? – ткнул я друга локтем в бок.

– Должен, – ответил Макс. – В прошлом году мы с Тимой…

Ба-бах! – вдруг шарахнуло прямо над ухом. С дерева, медленно кружась, падали рваные листья.

Спичками мы пытались зажечь первую в жизни «сигарету». У большинства из нас это был полый стебель прошлогоднего собачника, или череды трёхраздельной, проще говоря, заполонившей все окрестные пустыри колючки. Той самой, из которой можно было слепить огромный ершистый шар и гоняться с ним друг за другом, а лучше – за одноклассницей с длинными волосами. Колючкой было круче всего играть в сифака, потому как сифка плотно закреплялась на одежде, не возникал вопрос, осифачен ты или нет. Сифак, матерясь, выковыривал из футболки цепкие колючки и бросался в погоню за другими.

Подобие сигары мы делали из любого засохшего растения. Табаком служили прошлогодние листья, которые осенью специально высушивали на подвальных трубах, а зимой просто срывали с дерева. Потерев листья между пальцами, забивали «табачок» в стебель. С важным видом чиркали спичкой от себя, зажимали коробок мизинцем и важно раскуривали «сигару».

Ножик был не менее важным атрибутом пацанства. Дети обеспеченных родителей хвастались складным перочинным. Голодранцы прятали под курткой кухонный. Неудачники довольствовались грибным – закруглённый конец лишал его половины преимуществ в играх, такого инвалида ни в дерево, ни в землю не воткнёшь. Именно этот навык мы оттачивали с утра до вечера. Отмеряли от тополя несколько шагов, чертили на земле линию и по очереди метали в него ножи. Верхним хватом, зажав лезвие между большим и указательным пальцами, либо нижним, положив раскрытый нож на ладонь, ручкой вперёд. В первом случае ножик должен был совершить в воздухе несколько оборотов, во втором – всего один, но в конце обязательно «встать на позицию», вонзившись лезвием в мясистую кору.

Мы никогда не узнаем, кто первым придумал начертить на земле круг, разделить его пополам и начать сражение в земельки. Понимал ли он в тот момент, что его примеру последуют не тысячи, а миллионы детей по всему Советскому Союзу? Возможно, в новом мире изобретатель запатентовал бы своё открытие и стал миллионером, в крайнем случае, навсегда записал бы своё имя в историю. Мы ведь помним тех, кто первым повесил на щит кольцо и бросил в него мяч или натянул волейбольную сетку. Изобретатель земелек остался неизвестным. Хотя корни игры, где нужно втыкать нож в землю, уходят в глубокое прошлое. Играя в тычку – древнюю версию земелек – погиб последний из Рюриковичей – царевич Дмитрий, малолетний сын Ивана Грозного. Согласно выводам следственной комиссии, вернувшейся в Москву из Углича, во время игры у ребёнка начался эпилептический припадок и он нечаянно нанёс себе ножиком смертельную рану.

Лучше всего играть в земельки получалось вдвоём, хотя иногда в сражении принимали участие даже четверо. На земле рисовали широкий круг, разделяя его на части согласно количеству игроков. Скидывались на камень-ножницы, определяя очерёдность бросков.

О, этот магический ритуал камень-ножницы. Интересно, откуда и как он пришёл в СССР, а может быть, в Российскую империю? Историки говорят, что эта игра была распространена в Китае ещё во втором веке до нашей эры, но там пальцами изображали другие фигуры: лягушку, слизняка и змею. Мы не изобретали новые знаки, зато с фантазией отрывались на присказке. Камень, ножницы, бумага, раз, два, три – это классика. Камень, ножницы, бумага цу, е, фа – вольная трактовка. Камано, магано, ян, цы, чо – авангард. Филя, Хрюша и Степашка ал-ка-ши – постмодерн.

Определив очерёдность хода, начинали сражение. Кидаешь ножик в земли противника и по направлению лезвия чертишь прямую линию до границы круга. Отрезаешь кусок его земли, радостно стирая ногой старую границу. Теперь это всё твоё. Чем больше у тебя земли, тем шире можно расставить ноги. Если же выдалось несколько удачных ходов, прогуливаешься по своим владениям, пока противник пытается на одной ноге или даже на кончиках пальцев устоять на жалком участке суши. Не смог продержаться десять секунд – всё, нет больше твоего государства, победитель стирает последний рубеж. Не раз случалось, что едва балансирующий на нескольких квадратных сантиметрах игрок успевал сделать удачный бросок и в итоге не только возвращал себе всё, но и забирал земли противника, становясь императором круга. И наоборот, без пяти минут победитель совершал несколько обидных промахов, оказываясь в рядах побеждённых.

Геометрические баталии нередко перерастали в настоящие. Например, противник считает, что ты попал в линию и нужен переход хода, а ты уверен, что лезвие воткнулось в линию лишь наполовину, а вторая половина «в поле» и ход засчитан. Нередко доказывать свою правоту приходилось на кулаках.

В иерархии земляных игр земельки считались чем-то вроде первой ступени, игрой для младшего возраста. Серьёзные пацаны рубились в скамейки – здесь и правила сложнее, и техническая составляющая на более высоком уровне. Как следует из названия, играли на скамейке или деревянном крае песочницы. Перочинный ножик складывали под углом 90 градусов, втыкали его остриём в деревяшку. Главная задача – подсунуть пальцы под рукоятку, затем резким движением вверх заставить ножик совершить несколько оборотов в воздухе и снова воткнуться в скамейку. Если получилось, считали заработанные очки. Под рукоятку пролезал один палец – присуждалось одно очко, два пальца – два. Если нож замирал под прямым углом и помещались все четыре пальца – это было три очка. В случае, когда нож ложился на рукоять лезвием вверх, присуждалась безоговорочная победа. Если ножик упирался в поверхность и лезвием, и рукояткой – можно было повторить попытку.

Самой крутой ножевой игрой нашего детства были танчики, или городки. Играли, как правило, несколько человек. На приличном удалении рисовали круги. Каждый круг – это город-крепость (база), откуда войска выступали на войну. Чтобы сделать хороший ход, надо как минимум воткнуть нож в землю. Причём не просто взяв его за лезвие, а выполнив особенный для каждой конкретной боевой фигуры бросок.

Пехота – самая простая фигура игры. Берёшь нож за рукоятку и просто отпускаешь его вниз. Если рука не дрогнула, лезвие обязательно воткнётся в землю, увеличив твою армию на одного солдатика. Правда, таким же лёгким броском противник может его уничтожить.

Т‑34 – зажимаешь лезвие между большим и указательным пальцами и бросаешь в землю, при этом нож должен совершить один оборот. Воткнулся в землю – радостно рисуешь силуэт танка и двигаешься дальше, не воткнулся – ход переходит одному из твоих противников.

Пантера – более сложный бросок, при котором лезвие ножа требовалось зажать между указательным и средним пальцами.

Фердинанд (самоходка) – лезвие зажимали между средним и безымянным пальцами.

Тигр – зажимали лезвие ножа между безымянным пальцем и мизинцем.

Королевский тигр – самый сложный бросок, при котором лезвие зажимали между указательным и средним пальцами, но сам бросок выполняли из-под колена задранной вверх ноги, пытаясь удержать равновесие на другой.

Ясно, что чем круче был танк, тем ближе лезвие ножа смещалось к мизинцу и тем труднее было совершить точный бросок. Чтобы выставить против армии товарища многотонный королевский тигр, требовалось к тому же продемонстрировать чудеса акробатики.

Парашютист (десант) – нож брали за лезвие и подбрасывали вверх с таким расчётом, что он воткнётся в землю, сделав один или несколько оборотов. Это самый авантюрный бросок – если он попадал прямо в базу, она считалась захваченной. А если он воткнулся рядом с базой, можно было продолжать своё наступление уже оттуда.

Система «Град» – лезвие ножа требовалось поставить на указательный палец одной руки, а ручку удерживать сверху указательным пальцем другой. Летящий вниз ножик должен был совершить полный оборот.

Катюша – полураскрытый буквой «Г» ножик втыкали лезвием в землю, а под рукоятку требовалось просунуть палец и подкинуть ножик наверх, заставляя его вращаться вокруг своей оси несколько раз.

Каждая фигура имела типичное графическое изображение, перепутать тигр с Т‑34 не мог даже первоклашка.

Играли, как правило, несколько человек. В разных концах площадки выбирали место каждый для своего города, договаривались, какой набор фигур нужно будет выполнить неприятелю, чтобы взять крепость, если он сумеет разбить твои войска и окажется у городских стен. Например, два T‑34, катюша и королевский тигр. Скидывались на камень-ножницы и начинали. Выбирая, какую фигуру хочешь поставить, ты выполнял бросок и, если нож втыкался в землю, радостно рисовал боевую технику. Если промахнулся – грустно наблюдал, как в направлении твоего города движется гусеница неприятельской колонны.

Когда колонны сталкивались, сначала предстояло подбить технику врага, выполнив соответствующий фигуре бросок, и лишь потом установить на её место свою боевую машину.

Однажды, играя вчетвером, мы с трёх сторон атаковали город Хохи. Хоха мужественно отбивался и жёг всё, что приближалось к его городским стенам. У нас же никак не получалась последовательность бросков, необходимая для капитуляции. Дважды мы с Тимой доходили до последней фигуры и ошибались. Каждый раз после нашей ошибки Хоха радостно прыгал:

– Облажались, спасён!

Больше часа продолжалась героическая оборона крепости. Наконец Макс быстро выполнил сложную последовательность фигур, вытащил ножик и, оттолкнув обескураженного Хоху, стёр с земли его город.

Слёзы брызнули из глаз побеждённого. Хоха оттолкнул Макса в ответ и, поднимая клубы пыли, начал яростно топтать окружавшие павшую крепость войска. Закончив, он бросился прочь, потом резко остановился, обернулся искажённым ненавистью лицом и сквозь рыдания прокричал:

– Нечестно! Все на одного!

Голос утонул в рыданиях, Хоха убегал вниз по переулку.

– Посмотри, какой нежный, – фыркнул в ответ Тима.

– Похоже, он не пережил капитуляцию, – заметил Макс.

– Ничего себе не пережил, – присвистнул я. – Не пережил – это как Гитлер, когда пулю в лоб.

– Ладно, пошли успокоим, наш пацан всё-таки, – поднялся с корточек Тима. За то время, пока мы разговаривали, Хоха успел забраться на дерево.

– Что ты туда залез, кошак? – крикнул Макс.

– За-ма-нали, – раздался прерываемый рыданиями голос. Только в детстве можешь наплакаться так, что появляется нервная икота.

– Хоха, это просто игра, и ты проиграл, – пытался рассуждать Тима.

– Уходите, предатели, – не унимался Хоха.

– Если не хочет слезать сам, тогда мы собьём это яблоко, – внезапно предложил Макс и тут же бросил вверх найденную на земле палку.

Следом наверх полетел увесистый комок сухой земли, к артобстрелу подключился подошедший с площадки Женька-музыкант. Дети жестоки, и зачастую от попытки успокоить до желания наказать проходит несколько секунд. Тем более когда речь идёт о «девчачьих» слезах из-за проигрыша в игре. Продолжающий плакать Хоха теперь вынужден был балансировать на ветках, уклоняясь от летящих вверх палок, мелких камней и комьев сухой земли. Бух, внезапно раздался удар, и я увидел, как над головой Хохи разлетается облако сухой земли – кто-то умудрился попасть проигравшему прямо в лоб.

– А-а-а-а-а, – закричал Хоха, потерял равновесие и полетел вниз.

В последний момент ему удалось зацепиться за большую ветку и остаться на дереве. По его яростному взгляду было понятно, что отсиживаться дальше он не собирается.

– Убью, гады! – закричал Хоха страшным голосом и спрыгнул.

Как назло, рядом с ним на земле оказалась увесистая палка. Не раздумывая, мы побежали.

Коллекционеры

В детстве мы все что-то коллекционировали. Кто-то собирал марки или монеты. Дети богатых родителей держали дома на полке стройный ряд автомобильных моделей. На собирателей никому не нужных вымпелов и значков смотрели косо. С коллекционерами видеокассет хотел дружить весь двор.

Ветер перемен принёс новые возможности. В конце 80-х наш двор пережил настоящий бум – все как один начали собирать пустые пивные банки. То, что сегодня кажется смешным, в те годы представлялось вполне естественным. В Союзе просто не существовало такой тары. Бутылка была. Был каким-то чудом прорвавшийся на закрытый рынок треугольный бумажный пакет для молока и кефира известного мирового производителя. В конце концов, был бидон. А жестяной банки не было. Поэтому она, с красивыми рисунками и, что важно, особенная для каждого сорта пива, была той самой частичкой далёкой западной жизни. Нам неожиданно повезло – в недавно открывшемся в нашем районе гольф-клубе работал ресторан для игроков-иностранцев. Они уважали хорошее пиво, поэтому каждый вечер официанты выбрасывали пустые банки в мусорный контейнер на заднем дворе. В какой-то момент охота на пивную тару стала нашей традицией.

Однажды, возвращаясь с гольф-поля, мы уже готовы были перелезть через забор с полным пакетом банок, когда нас догнал охранник на квадроцикле:

– Что спёрли? Открывай пакет!

– Мы ничего не брали! – сказал Тима.

– Ага, не брали, вытряхивайте давайте, вытряхивайте, – прицепился охранник.

С жестяным звоном одна за другой на идеально подстриженный газон выпали десять пустых пивных банок.

– Вы когда их успели выпить, упыри? Вам сколько лет? – допрашивал мужчина.

– Мне десять, пацанам семь-восемь, – ответил Тима.

– Мы не пили, мы нашли пустые банки, – честно сказал Руслик.

Охранник заглушил квадроцикл, убрал ключи в поясную сумку и подошёл вплотную к Руслику:

– Дыхни.

– Ха-а-а-а, – выдохнул Руслик.

– Зубы хоть утром чистил? – поморщился охранник.

– У нас паста дома закончилась, – соврал Руслик.

– Вот гад, – прокашлялся охранник и посмотрел на нас недоверчиво. – Ну-ка, пройдите все друг за другом по прямой. Руки в стороны, – не унимался он.

Мы послушно совершили необычный ритуал.

– Вы что, действительно ничего не пили? Зачем вам банки? – недоумевал охранник.

– Для домашней коллекции, – гордо ответил я.

Охранник оглядел нас с пренебрежением. Достал ключи из сумки, ловко перекинул ногу через сиденье. Развернувшись, ещё раз окинул взглядом разбросанные на траве пустые банки и смачно сплюнул:

– Ну вы, ребята, и дураки!

– Зато у нас есть хобби, – пробубнил Тима, аккуратно убирая банки обратно в пакет. – Руслик, твоя помялась.

Дома пустые банки нередко занимали самое почётное место. Говорят, у некоторых они даже вытесняли из серванта сервиз – по советским меркам дело немыслимое. В моей комнате пришлось потесниться нескольким заботливо склеенным моделям военных самолётов, они отправились доживать свой век в ящик с игрушками, а банки плотно заполнили тумбочку под телевизором. Теперь визит каждого друга сопровождался одним и тем же ритуалом: одну за другой я доставал банки из тумбочки, друзья их рассматривали, редкие экземпляры отставляли в сторону – их не меняют, насчёт остальных можно было подумать. Если в контейнере попадалось несколько одинаковых банок – не беда, одна занимала место в коллекции, другая сразу шла на обмен. Со временем стало ясно – линейка доступного в позднем СССР импортного пива не бесконечна, и каждый из нас собрал дома полный набор. А потом открылся рынок. На полки магазинов хлынули сотни жестяных банок: пиво, газировка, джин-тоник. В старших классах я взял большой пакет, вынул из тумбочки свою коллекцию и без сожаления отнёс её туда, откуда когда-то принёс, – на помойку.

Но пустую тару можно было продать. Сегодня, конечно, тоже продают банки для солений или бутыли для домашнего вина, но в те суровые времена мне случалось продавать обычные двухлитровые пластиковые бутылки из-под газировки.

Как условились, Макс зашёл за мной около восьми. Я собрал значки, несколько ненужных европейских монет, найденную на стройке упаковку прищепок, старый плед, приготовленный родителями на выброс, ещё детский конструктор и памятный вымпел «20 лет советско-вьетнамской дружбы».

– Бутылки берёшь? – поинтересовался Макс.

– Думаешь, продадим? Для них придётся брать лишнюю сумку, – засомневался я.

– Бери. Такой товар с руками оторвут, – уверенно сказал Макс.

«Такой товар» – это четыре пустые двухлитровки от колы, хорошо отмытые от этикетки и клея, до блеска натёртые бесцветным обувным кремом. Сегодня за такое доплачивают, чтобы выбросить, а в начале 90-х за идеальную небьющуюся тару для хранения жидкостей и сыпучих хорошо платили наличными. Рубрика «Очумелые ручки» из программы «Пока все дома» рассказывала стране, как сделать из дефицитного материала всё – от воронки до кормушки для птиц.

Навьюченные, как верблюды, мы доехали до одного из самых старых блошиных рынков города. Тишинка в то время представляла собой несколько гектаров стихийной торговли. Мы достигли того места, где на асфальте разложил свой товар последний продавец, и расположились рядом. Макс достал обрезок простыни с размытым клеймом ВС СССР, поместив на него всё, что предлагалось к продаже. Я последовал его примеру.

Первыми ушли значки. Через полчаса возник небольшой конфликт из-за прищепок – пока их вертела в руках грузная дама без возраста, щуплый мужичок шёпотом спросил меня: «Сколько?» Не торгуясь, сразу же сказал: «Беру». И буквально всунул мне в руки деньги.

К этому времени женщина тоже решила взять, выпускать прищепки из рук она более не собиралась. Под натиском аргументов мужичку всё-таки пришлось уступить, он забрал деньги и, матерясь, растворился в толпе. Вскоре выяснилось, что вместе со своими монетами он всё-таки подцепил одну из моих – два польских злотых, привезённых мне в подарок двоюродным братом со срочной службы.

– На Тишинке надо держать ухо востро, – лаконично заключил Макс.

Ближе к вечеру за копейки ушёл дырявый плед. Интеллигентная бабушка, не торгуясь, забрала конструктор. Вымпел и бутылки интереса публики не вызывали.

– Говорил тебе, не надо их тащить, – пенял я Максу.

Действительно, очень странно. Значит, где-то рядом сидел конкурент. Тем не менее продали мы почти всё, в ближайшие две недели было на что покупать мороженое и сникерс. На обратном пути долго ждали троллейбус на Киевском вокзале. Возле остановки скопилась внушительная толпа. Макс воровато оглянулся:

– Может, толкнём твои бутылки прямо здесь?

– Макс, ты чего? На автобусной остановке? – удивился я.

– Не тормози! Максимум их у тебя никто не купит.

Мы отошли чуть подальше, я развернулся лицом к толпе, поставил перед собой бутылки и громко сказал: «Уважаемые граждане, к покупке предлагается универсальная пластиковая тара иностранного производства, 3 рубля штука».

Большая часть ожидающих транспорт людей мгновенно переместились ко мне. Пенсионеры отталкивали друг друга, пытаясь первыми всучить помятые купюры. Буквально через минуту бутылок не осталось.

Многие годы, выходя на площади Киевского вокзала, прямо под башней с часами, я вспоминаю об этом милом происшествии начала 90-х. Теперь здесь останавливаются электробусы и не бывает очереди на посадку. Пластиковой бутылкой больше никого не удивишь.

Яблоки за пятёрку

Аппетит приходит во время еды: доходов от продажи ненужных предметов на Тишинке вскоре стало не хватать. Страна на всех парах летела в капитализм, кооператоры с телеэкранов настойчиво предлагали зарабатывать. Где-то тихо плакали космонавты: каждый из нас мечтал стать бизнесменом.

На этом фоне в стране ещё сохранялась эпоха тотального дефицита. В двухэтажном рыбном магазине «Сахалин» на Университетском проспекте в наличии была только морская капуста. Продавцы мастерили из банок причудливые пирамиды. В гастрономах изредка «выкидывали» гнилые овощи, их находили по кислому запаху и хвостатой очереди. Фрукты исчезали как класс.

При этом ветки окрестных садов ломились от невиданного урожая яблок. На территории ближайшего РУВД, а также за ажурным забором киностудии «Мосфильм» и даже на разделительном газоне Мичуринского проспекта мудрые предки, словно предвидя наступление очередного смутного времени, разбили яблоневые сады. Мы регулярно совершали на них набеги.

– Я бы на месте директора овощного просто собрал бы за ночь эти яблоки и барыжил ими спокойно, – сказал однажды Тима. – Убил бы сразу двух зайцев: народ успокоил и неплохо наварился. Кому какое дело, откуда они появились на складе.

– Эврика! – пронзила меня шальная мысль. – Продавать яблоки будем мы!

Пацаны внимательно на меня посмотрели. В воздухе повисло ожидание приключения.

– Они растут у дороги, значит, пропитаны свинцом, – заметил Макс, но на его слова никто не обратил внимания.

Вечером я открыл атлас автомобильных дорог СССР и обнаружил город Мичуринск. Он находился на Тамбовщине, имел подходящее название и лежал на берегах реки Лесной Воронеж. Это как нельзя лучше подчёркивало экологичность. Наши яблоки будут не с Мичуринского проспекта, а из Мичуринска, подумал я. Получается почти без обмана.

Утром мы нашли на помойке несколько деревянных ящиков. Я выпросил у родителей кухонные весы. Первый профессиональный набег совершили на территорию РУВД, расположенного в бывшем здании школы. В начале 80-х тут произошло ЧП – ночью внезапно рухнули перекрытия четвёртого этажа. Страшно представить, сколько было бы жертв, случись это на несколько часов позже. Пока здание ремонтировали, окреп посаженный школьниками яблоневый сад. Сторож гонял нас, но высшие милицейские чины на перекурах давали отмашку:

– Игнатич, оставь, пусть пацаны витаминов наберут.

На этот раз витаминов потребовалось два ящика. Самое трудное было перетащить их через двухметровый бетонный забор. После того как первый ящик выскользнул из рук принимающих и яблоки запрыгали по асфальту, мы придумали спускать его с помощью верёвок. Игнатич одобрительно кивал головой.

Продавать решили около продуктового. Поставили весы на ящик, Славик вынес из дома импортный маркер, которым написали на картонке: Яблоки. г. Мичуринск. 5 руб./кг.

Буквально за час всё было распродано.

На второй день по району заработало сарафанное радио. На третий нас уже ждала небольшая очередь. На четвёртый к прилавку подошёл неприятный дед в сером плаще, очках в роговой оправе и шляпе-андроповке. Долго и придирчиво крутил в руках яблоки, попросил попробовать, наконец, сказал взвесить ему килограмм. Затем дед достал из кармана безразмерного серого плаща безмен:

– Что, спекулянты, сейчас выведу вас на чистую воду. Будете знать, как людей обвешивать.

Мгновенно подвесил авоську с только что купленными яблоками. К этому времени вокруг нас собралось полтора десятка любопытных. Дед демонстративно вытянул руку, авоська монотонно раскачивалась на крючке.

– Кило сто, – сказал кто-то из толпы.

– Ну что, доказал? – прыснули сзади смехом.

– Типичный партработник, лишь бы народ обманывать, – крикнула женщина.

– Дуй отсюда сдавать партбилет. Пока народ за тебя не сдал, – начали напирать люди.

Дед побледнел и быстрым шагом пошёл вниз по улице. Горячие головы было собирались его догнать, но передумали.

Через неделю торговли мы стали богатыми людьми. Расширили территорию сбора – с риском для жизни перелезали забор киностудии, из заработанных денег арендовали тачку у дворника и ходили за яблоками на Мичуринский проспект. Привлекли малолеток к поиску новых ящиков, доверяли им сортировку яблок. Давали деньги на карманные расходы, да так, что родители некоторых стали нас благодарить. Суммы были небольшие, но и времена трудные.

На девятый день к прилавку подошла баба Вера – «бабушка божий одуванчик», как её звали во дворе. Бабуле было далеко за восемьдесят, последние лет тридцать она жила в коммуналке на четвёртом этаже в моем подъезде. Я помнил бабушку с раннего детства, ещё тогда её кожа казалась мне прозрачной, а на волосы хотелось дунуть, проверить, не разлетятся ли они по двору, как парашютики одувана. Поговаривали, что она пережила арест НКВД и немецкий концлагерь.

Бабушка наклонилась, повертела яблоки в руках и посмотрела на меня помутневшими от возраста голубыми глазами:

– Алёшенька, дорого мне твои яблочки. Отдай килограмм за рупь.

Во мне уже вызревал кодекс юного бизнесмена. Мы и так продавали яблоки чуть дешевле, чем в ближайшем овощном, где их к тому же не было. Рушить цену в несколько раз было совершенно неоправданно. Могли пойти слухи, тогда бы все покупатели запросили подобную скидку.

– Бабуля, мы цену не снижаем, законы бизнеса, – железным голосом ответил я.

Бабушка улыбнулась, положила яблоко в ящик и выпрямилась, насколько могла.

– Ну ладно, ладно. Тогда не буду брать, дороговаты яблочки у тебя, – сказала она чуть слышно, развернулась и, шаркая домашними тапочками, медленно пошла вверх по переулку.

Какое-то время мы сидели молча.

– Правильно, нечего так сильно цену снижать, – поддержал меня Макс.

Но все понимали, что я поступил некрасиво. Нет, с точки зрения ценообразования решение верное. Но ведь есть что-то ещё, выше этого.

Вечером решили, что подарим бабуле два килограмма яблок, когда она в очередной раз будет проходить мимо. Два или три дня её не было. На четвёртый я узнал, что баба Вера умерла…

Кружок «Юный диггер»

В детстве мы грезили подземельем. По двору из уст в уста передавалась история про таинственный подземный город, строить который под своей столицей начал ещё Иван Грозный. Потерянная библиотека, тоннель из Кремля в Коломенское, Метро‑2 – услышав эти слова, мы сгорали от любопытства.

В городе набирало популярность движение диггеров. Старшие рассказывали про Никиту с улицы Довженко, который спустился в канализационный люк в начале Мичуринского проспекта, а вылез около аэропорта Внуково. Может, и не было никакого Никиты, но всё это настолько подогрело наш интерес, что мы решили во что бы то ни стало спуститься под землю. Дело осложнялось тем, что открыть люк можно было только с помощью специального приспособления – слесарного ломика или монтировки, висевшей на поясе у водопроводчиков. Все попытки поднять люк без ломика терпели фиаско. Украденный у дворника обычный лом помогал только чуть приподнять люк, но вставленные в зазор палки ломались под его тяжестью.

– Пацаны, есть маза! – сказал однажды Макс. – Нам нужен слесарный ломик.

– Как ты его достанешь? Слесари никогда с ним не расстаются. – Я замечал, что водопроводчики берегут монтировку как зеницу ока.

– Десятого у них аванс, мой сосед сорок лет в ЖЭКе отработал, – не обращая внимания на мои возражения, продолжал друг.

Мы почувствовали, что зреет план.

– Тот безногий, который орёт на весь двор по праздникам? Он же алкаш, – добавил сарказма Хоха.

– Они все алкаши, – продолжал Макс. – Особенно в день аванса.

База слесарей находилась в бойлерной. Это было зелёное здание с мощными чугунными дверями и увесистым замком в опиле большой трубы. Внутри постоянно что-то жужжало, щёлкало, переключалось, а из-под двери струился тёплый запах горячих труб, влажного бетона и отсыревшего пластика. Этот удушливый аромат стал потом постоянным спутником наших подземных путешествий.

Желание завладеть ломиком было настолько сильным, что мы договорились отпроситься с последнего урока. Макс сказал, что у него разболелась голова, я придумал срочную необходимость открыть дверь приехавшей из деревни бабушке, а Тима давил на жалость и рассказывал учительнице о заболевший маме, которой надо купить жаропонижающее. Самым недальновидным оказался Хоха, он сказал, что отравился, и его отправили к медсестре промывать желудок.

В середине рабочего дня в бойлерной гремел скрытый от чужих глаз банкет. Шумело радио, звенели стаканы, кажется, даже сквозь толстые стены было слышно, как хлёстко ложились карты на украденные с овощной базы деревянные ящики.

– Уже хороши, – сказал Макс. – Главное, чтобы там же не заснули, а то, чего доброго, заночуют.

– Там спать негде, к тому же их жены дома ждут, – раздражённо ответил Тима. У всех чувствовалось волнение.

– Не забывай, у жён в столовых и детских садах тоже сегодня аванс, неизвестно, где они сами заночуют, – хихикнул Макс.

Кто бы мог подумать, что предположение Макса окажется правильным: за следующие четыре часа нам продемонстрировали всё, на что способен советский слесарь в рабочее время – а именно танцы, песни, ссоры, драку, объятия и, наконец, тихий спокойный сон. Прождав ещё час и предчувствуя скорое наступление сумерек, мы решили действовать. Идти за ломиком вызвался я. Бойлерная давно манила меня. Сидя на уроках, я мечтал, как однажды окажусь внутри этого таинственного сооружения. А там… Я живо представлял себе огромное электрическое табло, на котором мигают десятки лампочек, показывая путь горячей воды в дома нашего района. Перед ним обязательно стоит пульт управления, а на стене, конечно же, висит красный телефон. Друзья немного побаивались пьяных слесарей, поэтому против моего предложения не возражали.

Я на цыпочках подкрался к бойлерной, большая железная дверь оказалась приоткрыта. Внутри горел тусклый свет. Квадратное помещение было заполнено трубами: одни из них возникали из пола, поднимались вверх, образуя подобие арки, и снова прятались в пол, а другие, черные и белые, толстые и тонкие, с изоляцией и без, попадали в помещение откуда-то сбоку. Дёргались стрелки десятков больших и маленьких манометров. Тёплый влажный воздух перемешался с парами этилового спирта. Не было ни пульта, ни электротабло.

По углам лежали пустые бутылки: водка «Столичная», пиво «Ячменный колос» – стандартный набор того времени. Слесари спали. Один на трубах, второй на топчане в углу, третий – прямо на бетонном полу. У первого был подбит глаз, у другого разбит нос, да так, что при каждом выдохе из ноздри надувался большой кровавый пузырь. Ещё один участник застолья лежал лицом к стене. Рядом на полу я увидел вожделенный ломик. Его раздвоенное, напоминающее змеиный язык жало, то самое, которое проникает в паз канализационного люка, зажало пивную пробку.

Я на цыпочках пересёк комнату, осторожно взял ломик и юркнул к выходу. Здесь я немного поторопился и, раньше времени посчитав свою миссию выполненной, тут же за это поплатился: пролезая в щель чугунной двери, слегка задел её своей добычей. Этого было достаточно, чтобы на всю бойлерную ухнул глухой удар – дверь срезонировала, как басовый колокол. Словно ошпаренный я выскочил прочь и понёсся через кусты, заметив, как метнулись вслед за мной тени товарищей. Лишь через пять дворов, ощутив себя в безопасности и не видя погони, мы остановились. Сердце выскакивало из груди, в глазах темнело, мокрая рука крепко сжимала добычу.

На следующий день мы отправились в первое подземное путешествие. Для этого заранее выбрали люк в скверике – там не было лишних глаз, свежая апрельская зелень обеспечивала неплохую маскировку. Узнав, что мы завладели ломиком, к нам присоединились самые молодые члены нашей компании, учившиеся на два класса младше, Руслик и Славик. Остальным обитателям двора говорить о ломике строго запрещалось: вещь дефицитная, узнают – пиши пропало. Само собой, носить его можно было только под курткой, и хранителю ломика Хохе пришлось одеться не по погоде.

– Потный, но незаменимый, – гордо говорил он каждому из нас при встрече.

Интересно то, как во дворе назначали хранителя той или иной общественной вещи, попавшей в разряд «козырных». Определяющим фактором была лояльность родителей. Те, у кого предки не слишком внимательно относились к воспитанию, равно как и обладатели отдельной комнаты, получали почётное звание хранителя чаще других. Иногда на первый план выходили совершенно неожиданные достоинства. Например, на четвёртом этаже в подъезде Хохи неизвестными был грубо испорчен гипсокартон. Между ним и кирпичной кладкой образовалась вместительная ниша. В этом тайнике и было решено хранить ломик.

Итак, Хоха нёс под курткой орудие, Тима взял фонарик, а я моток бельевой верёвки. Мы приближались к люку. Дополнительно в двух противоположных концах сквера расположился боевой дозор – это Славик и Руслик встали на шухере. При возникновении непредвиденной ситуации стоящий на шухере должен был предупредить нас, крикнув громким зловещим шёпотом «Шухер!» Если шухера не случилось, последнему спускающемуся в подземелье полагалось свистом снять часовых.

Оказалось, что, даже имея в наличии ломик, открыть люк не так просто. Изрядно пропотев, мы все-таки приподняли его и сдвинули немного вбок, после чего навалились все вместе и свернули чугунную махину окончательно. Перед нами разверзлась чёрная пустота московского подземелья. Хорошо, что Тима взял фонарик, иначе никто из нас так бы и не решился сделать первый шаг. В луче электрического света мы увидели бетонные стены, две огромные трубы и ведущую вниз ржавую лестницу. Первым спустился Макс, за ним Тима и Хоха, я позвал мелких и шагнул навстречу неизвестности.

В колодце стоял удушливый сладковатый запах, уже знакомый мне по бойлерной. Здесь пересекались трубы, идущие с разных направлений, поэтому помещение было достаточно большим. В разные стороны от колодца уходили тоннели, в центре каждого пролегали две трубы, покрытые где-то штукатуркой на каркасе из мелкозернистой проволочной сетки, а где-то чёрной прорезиненной изоляцией. Протиснуться можно было только между трубой и стеной, но места было так мало, что приходилось идти боком. Иногда труба чуть меняла траекторию, но этого было достаточно, чтобы места не осталось вовсе, тогда единственный вариант – забираться наверх и ползти прямо по трубе, то и дело ударяясь головой о потолок. Этот способ передвижения был самым неудобным, он отнимал много сил и пуговиц на одежде, при этом сама одежда моментально пачкалась.

Мы двигались вперёд около получаса. Душный воздух, мёртвая тишина, давящая атмосфера подземелья. Становилось по-настоящему страшно.

– Макс, может, пойдём назад? – по очереди обращались мы к нему, как к идущему, ползущему, протискивающемуся, скользящему впереди колонны.

– Ещё немного, пацаны, надо обязательно дойти до следующего люка, – раз за разом как заклинание повторял Макс, но в его голосе всё больше чувствовалась неуверенность. Наконец в лучах фонаря мелькнул поворот трубы.

– Ну вот, дождались! – радостно воскликнул Тима.

Макс громко похлопал по трубе, я присвистнул, мелкие сзади одобрительно пискнули. Настроение резко улучшилось. Тем сильнее оказался ужас, который мы испытали, когда приблизились к повороту. Перекрёстка с другими трубами не было, а значит, не было ни колодца, ни люка. Мы в западне! Кажется, что дышать уже было нечем, тошнило и кружилась голова, продираться обратно никак не меньше получаса, а быстрее из-под земли не выйти.

– Ничего не поделаешь, надо идти дальше, – нерешительно, но громко сказал Макс.

– Неужели ты не видишь, что все устали? Мы ползём неизвестно куда, – вспылил Тима.

Я посмотрел на его испачканную, местами порванную дорогую кофту и пыльные, потерявшие свой изначальный цвет джинсы и понял – дома ему здорово достанется.

– Лично я вообще никуда не пойду, – обречённо сказал Хоха. – Останусь здесь. Пускай меня достают спасатели.

Мелкие заплакали.

– Американских фильмов ты пересмотрел, нет у нас никаких спасателей, а пожарные в такой узкий проход никогда в жизни не полезут. Крысы вас съедят, вот и вся любовь, – огрызнулся Макс. – Надо решать – либо вперёд, либо назад.

Как ни трудно было себе в этом признаться, но каждый из нас понимал, что идти назад слишком долго, а впереди наверняка должен быть выход на поверхность. Уверенности нам придала свечка, которую предусмотрительно захватил с собой Хоха. Свечу поставили на трубу сразу после поворота, отметив таким образом начало нового этапа нашего пути. Оглядываясь назад, мы ещё долго видели её мерцающий огонёк. «Надо же, какую надежду может давать маленькая свечка в тёмном подземелье», – подумал я.

Наконец, когда чувство времени было уже окончательно потеряно, впереди забрезжил дневной свет и проявились очертания лестницы. Макс добрался до неё первым, ловко подтянулся на руках, подставил под люк спину и… натужившись, замер в таком положении на несколько секунд. Я увидел, как его лицо побагровело, а затем внезапно стало бледным. На шее напряглись канаты вен. Макс зажмурил глаза и застонал. Люк не поддавался. Видеть свет из глубины подземелья и не иметь возможности дотянуться. В такой момент как нельзя лучше понимаешь тюремных узников и попавших в завал шахтёров. Хорошо, что недавно в одной научно-популярной книге я прочитал об опасности паники под землёй. Паника заставляет человека потеть и дышать, сгорает дефицитный кислород, становится нестерпимо жарко.

– Пацаны, если запаникуем – задохнёмся, – неуклюже попытался я разрядить обстановку.

Мелкие снова заплакали. Задыхаться никому не хотелось.

– Мы просто спокойно дойдём до следующего люка или вернёмся назад, – прошептал Тима. – Третьего не дано.

К счастью, идти пришлось недолго. Через несколько минут в конце тоннеля вновь заблестела паутина солнечных лучей, сладковатый запах горячих труб разбавил долгожданный чистый воздух весеннего вечера и неожиданный аромат скошенной травы.

– Представляете, если мы вылезем за городом, – вздохнул Хоха.

– Это невозможно, – оборвал его Макс. Понятно, что сейчас он думал лишь о том, чтобы удалось открыть люк.

Макс поднялся на лестницу, упёрся руками в бетонные стены и начал медленно распрямляться. Раз, два – стоявшие внизу скрестили пальцы и затаили дыхание. С натужным скрипом люк сдвинулся с места, на мгновение замер, но сразу же сдался, лязгнул и пошёл кверху. Яркий свет ударил в глаза. Макс качнулся в сторону, перекинул его с позвоночника на правую лопатку и завалил набок. Есть! Выход из подземелья свободен. Мы с Тимой мгновенно забрались на лестницу и оказались рядом с Максом. Впереди, насколько хватало глаз, простирался идеальный газон.

– Мы на гольфе! – в унисон закричали втроём, гулкое эхо рухнуло вниз и откликнулось где-то за поворотом подземелья.

Мы были не просто на гольф-поле, вход на которое советским гражданам был запрещён. Мы оказались на противоположном его конце, пройдя по подземному лабиринту неприступный забор, строгую охрану, флажки и песчаные ловушки, обогнули озеро и оказались около клубного ресторана. Пруды, которые многие из нас помнили полными мусора и коряг, были вычищены, их берега укреплены крупными просмолёнными брёвнами. В центре главного пруда бил фонтан. Над всем этим великолепием доминировал белоснежный ресторан с улыбающимися на террасе гостями, официанты в стильных поло лавировали между столиками, нагруженные большими серебристыми подносами. Играла живая музыка.

Каждый из нас, за исключением мелких, помнил это место раньше – овраг вдоль старицы Сетуни, вечно загаженные пруды, в одном из которых нашёл своё последнее пристанище ржавый бульдозер, пустырь с холмами и колдобинами, непролазная весенняя грязь, стаи бездомных собак и полчища одичавших крыс. Место слыло небезопасным, вечером его обходили стороной. Местные жители долгие годы добивались ликвидации пустыря: писали письма в райком, просили разбить парк, но каждый раз получали отказ и обещание. Чиновники сетовали на недостаток финансирования и клялись решить проблему пустыря в светлом будущем. И вот светлое будущее наступило. Первое дуновение перестройки привело на это землю известного шведского хоккеиста Свена Тумбу-Юханссона. Он сумел как-то убедить союзное руководство сдать пустырь в аренду на 50 лет и открыть первый в СССР гольф-клуб. Меньше чем за год шведы создали на месте свалки настоящий оазис.

Сначала они сняли с пустыря верхний слой почвы и увезли в неизвестном направлении. «По ходу фонит», – перешёптывался напуганный недавней чернобыльской катастрофой микрорайон. Некоторые даже выходили на пустырь с дозиметром, но он ничего не показал. Вереницы импортных самосвалов работали с утра до вечера, темпы стройки настолько восхищали привыкших к советскому долгострою граждан, что на земляные работы ходили смотреть, словно в кино. Когда дело было сделано, настала очередь укладывать новый грунт, оказавшийся отборным мелкозернистым чернозёмом. Сначала его сваливали в большие кучи по периметру пустыря и развозили по полю юркими тракторами, но с наступлением темноты к холмам стала выстраиваться очередь из дачников и любителей комнатных растений. Через пару дней «ходить за шведской землёй» было любимым развлечением местных, а ещё через неделю начали приезжать люди со всей Москвы. Шведы изменили тактику: теперь самосвал сбрасывал грунт сразу в нужное место. Ручеёк любителей чернозёма пересох.

Когда грунт был насыпан и утрамбован, за несколько дней поле покрылось паутиной пластиковых труб – не сбавляя темп, шведы налаживали систему полива. Через каждые 50 метров монтировали поливочный фонтан, который в будущем автоматически поднимался из-под земли и, вращаясь, поливал траву вокруг себя. Рядом с поливочной сразу же закладывалась дренажная система.

Однажды утром к пустырю выстроилась длинная очередь из фур со шведскими номерами. Внутри лежали свёрнутые в огромные рулоны зелёные ковры. Это был дёрн – слой земли с уже пророщенной газонной травой. Рулоны выкладывали на чернозём, как кладут линолеум на кухне. Буквально за месяц поле стало идеально ровным. Это было последнее чудо из доступных нашему вниманию, поскольку следующим этапом началось строительство забора.

– Посмотрели и буде. Так и я Германию посмотрел, одним глазком, – говорил сосед-ветеран. – Много нельзя, а то запрос появится.

Строительство гольф-клуба в нашем районе стало главным событием десятилетия. Только вход сюда местным жителям отныне был строго запрещён. А мы, получается, проникли. Хлёсткий удар совсем рядом был тому лучшим доказательством. Над нами со свистом пролетел мячик, затем раздался глухой всплеск – на ровной глади озера вырос и тут же осел тонкий фонтанчик.

– Shit! – раздалось буквально в нескольких метрах от нас.

Мы с Максом, не сговариваясь, присели, опустив люк и оставив лишь небольшую щель для обзора. Английская речь звучала совсем близко. Вскоре раздался второй щелчок, на этот раз мяч пошёл значительно левее и лёг на траве совсем близко от ярко-жёлтого флажка.

– Good! – одобрительно хмыкнул другой голос.

Ещё один удар, и мяч вновь поднял фонтанчик – на этот раз песчаный. Двое в синих шортах и белых теннисках, непринуждённо разговаривая, удалялись в сторону флажка. За собой они катили двухколёсные тележки с полным набором клюшек.

Мы собрались на подземное совещание. Оказалось, что путь длиной в километр наша компания преодолевала более полутора часов. Учитывая усталость, на обратную дорогу нужно было закладывать не менее двух. За это время основательно стемнеет, наше долгое отсутствие во дворе заметят родители, тогда не избежать скандала. Дожидаться темноты здесь и бежать с поля под покровом сумерек – не вариант по той же самой причине.

– Мы хотим домой, нам страшно, – заплакали мелкие.

– Выбора нет, подождём, когда рядом с нами не будет игроков, и побежим, – предложил Макс.

– Ты забыл, как охраняется поле? – спросил я.

По району давно гуляли страшилки про бойцовских собак, стороживших периметр, и охранников с электрошокерами, передвигающихся по полю на быстроходных квадроциклах. Символом поля был «человек-свисток» – удивительно смекалистый русский дед, вооружённый свистком, резиновой дубинкой и великолепным чутьём всегда оказываться именно в том месте, где перелезают забор.

– На нашей стороне эффект внезапности, – поддержал Макса Тима. – Никто не ожидает, что мы вырастем из-под земли. Правда, бежать придётся через всё поле. Ближе к нам тоже есть забор, но там рабица, сетку так просто не перелезешь. Пятьсот метров идеального газона – неужели не добежим? Они опомниться не успеют.

Адреналин ударил в голову, в ушах зашумело. Значит, бежать. Решили, что первым пойдёт Тима, за ним Макс, потом я. Хоха замыкает и смотрит за мелкими.

– Вы скорее всего отстанете, – Хоха повернулся к Славику и Руслику, – мы первыми будем у забора и поможем перелезть. Если в итоге вас возьмут на поле, не беда, скажете, что старшие ребята заставили идти с ними. А вы только первый класс окончили. Поругают и отпустят.

Я поднялся по лестнице, чуть выглянул из полуоткрытого люка и осмотрелся. Впереди удалялась компания игроков, далеко перед ними сливался с горизонтом электрокар, со стороны дальнего забора никого не было.

– Через три минуты можно бежать, – прошептал я вниз и тут же ощутил, как налились свинцом и отяжелели ноги.

Я, Макс и Тима встали на лестнице сразу же под люком, для мощного рывка всей команды нужно было окончательно сбросить его набок. Остальные выстроились в очередь перед лестницей.

– Раз, два, три, – скомандовал Тима, и мы рванули наверх чугунную крышку – Хоха плечом, а я рукой.

Отбросили люк в сторону и побежали. Я почти сразу увидел за холмом не замеченных нами игроков, которые с удивлением повернули головы в нашу сторону. Видел, как встали из-за столов и уставились на нас гости ресторана, как подошли к перилам балкона официанты в белоснежных рубашках. Посреди залитого солнцем оазиса, мимо элитного ресторана, по земле, на ближайшие 50 лет принадлежащей Её Величеству Королеве Шведской, в грязной, разорванной от подземных путешествий одежде, с пыльными волосами и перепачканными лицами бежали советские школьники. Бежали так, как проносятся аборигены бразильских фавел по фешенебельному кварталу Рио-де-Жанейро или как дети крепостных крестьян сломя голову летели с ворованными яблоками по барскому саду. Мы неслись по островку западной жизни к бетонному забору, чтобы, перемахнув через него, навсегда вернуться в мир пыльных дворов и серых пятиэтажек, переполненных помоек и пустых прилавков, мир, такой далёкий от этого зазеркалья, но близкий сердцу.

Дыхание начало подводить, когда до спасительных деревьев оставалось совсем немного. Мелкие уже порядком отстали, и тут я заметил, как от помещения за рестораном рванул в нашу сторону синий квадроцикл с двумя охранниками.

– Поднажмём! Охрана! – из последних сил крикнул я, и тут же они полностью покинули меня, в глазах потемнело, ноги подкосились.

Неимоверным усилием воли я заставил себя пробежать ещё несколько шагов и очутился среди деревьев. Чуть впереди бежал Тима, Макс немного отстал. Близость цели придавала сил, каким-то чудом все мы, хватаясь за кусты, ветки и торчащие из земли корни, смогли забраться наверх, к забору. Макс заметил недавно упавшее на забор дерево. Обхватив его руками и ногами, впиваясь ногтями в сочную весеннюю кору, как и несколько часов назад в сухую штукатурку изоляции, мы карабкались навстречу спасению. Квадроцикл остановился внизу в тот момент, когда Хоха помогал мелким подтянуться на забор. Охранники в чёрной облегающей форме и бейсболках с длинными козырьками, вооружённые резиновыми дубинками, бросились в погоню, но было поздно. Мы по очереди прыгнули на родную землю и упали на спину, оставаясь лежать с широко раскинутыми руками. Через несколько минут я услышал охрипший голос Макса:

– Твою ж ты мать, я спрыгнул прямо в собачью какашку!

– Я тоже, – грустно отозвался Хоха. – Новые кроссовки.

– Это Родина, сынок, – подвёл итоги дня Тима, и все засмеялись.

Мячик за полцены

Бизнес. Это слово было самым популярным в 92-м. Устаревшее «фарцовщики» навсегда осталось в брежневском застое, а модное «кооператоры» утащила за собой на свалку истории рухнувшая вместе со страной перестройка. Теперь только чёткие бабки: ты – мне, я – тебе. Бизнесом занимались все. Даже бомжи, сдавая бутылки, считали, что открывают собственное дело. Мы, кстати, начинали тоже с этого. На смену бутылкам пришла продажа яблок, сбыт всякого хлама на Тишинском рынке. Нам постоянно хотелось большего.

С появлением гольф-клуба мячик для игры неожиданно стал самой ходовой валютой на районе. Пацаны так и говорили: «меняю на мячик», «за это я бы и мячика не дал», «дело мячика не стоит». Как рубль и копейка, мячики подразделялись на обычные и ценные, рэнчи и профессиональные. Рэнчи получили своё название от надписи «Super range» – это были тренировочные мячи, которые использовали для отработки дальних ударов. Если такой распилить по кругу лобзиком и, словно с апельсина, снять плотную каучуковую кожуру, найдёшь внутри не менее плотное крупное ядро. Прыгает оно не хуже и не лучше, но, лишённое защиты, запросто может треснуть. Другое дело – шарик профессиональный. Если его распилить, сначала снимешь плотный слой обмотки из переплетённых между собой резинок, а под ними увидишь маленькое и очень прыгучее ядрышко. Ударишь таким со всей силы об асфальт – оно вполне может запрыгнуть на крышу девятиэтажки. Запустишь в подъезде – минуту будет метаться между этажами.

И все-таки главная ценность гольф-мячика определялась не его прыгучестью. Когда под напором общественности руководство гольф-клуба согласилось по вечерам пускать советских граждан на поле, зародился самый оригинальный бизнес: старшие ребята начали продавать утерянные мячи игрокам. Рэнчи были никому не нужны, зато профессиональные охотно брали по курсу «один шарик – один бакс». «“Капитал” Маркса полностью реализован в СССР», – шутили старшеклассники.

История умалчивает о том, кто первым решился продать мячик игрокам-иностранцам. Но с самого открытия гольф-клуба местные пацаны смекнули, что найденные мячики можно не только менять на дорогие и интересные вещи или устраивать с ними во дворах турниры, когда в роли флажка выступает палка с вымпелом «Мир, труд, май!», оставшимся от первомайской демонстрации, а клюшкой служит изогнутая железная труба. Мячики ещё можно с успехом продавать гольфистам прямо на поле. Стоимость профессионального мячика в автомате у ресторана – два доллара, значит, с рук игроки с радостью купят за один. Наверное, именно так работала логика первопроходца, который это придумал.

Как он решился зайти на охраняемую территорию и искать там мячики? Как отважился среди дня выбежать на поле, подойти к игрокам и по-английски объяснить свои условия? Как он, положив в карман несколько американских долларов, смог добежать до забора, когда ему наперерез нёсся синий квадроцикл охраны, и в последний момент успел вернуться в страну, где за хранение иностранных денег всё ещё давали реальный тюремный срок?

Мы, пошедшие по стопам первого ловкача, вспоминали его каждый раз, меняя доллары у сомнительных личностей на привокзальной площади по неприличному для страны курсу и покупая на свои честно заработанные шоколадные батончики, растворимые напитки, плейеры, видеокассеты, кроссовки, жвачки, электронные часы и все, что так необходимо молодому организму в стране тотального дефицита.

Весной и осенью «охота» на мячики начиналась сразу после школы, а летом с самого утра. Пока вход на поле был запрещён, нужно было внимательно обойти периметр клуба. Перелетавшие через забор мячики часто скрывались в траве, их поиск напоминал грибную охоту. У каждого из нас вырабатывались свои маленькие хитрости. Кто-то брал с собой палку, чтобы быстрее прочёсывать траву, некоторые шли в сапогах, чтобы иметь возможность зайти в лужу или спуститься в реку, другие предпочитали тонкую подошву.

У каждого появились и свои любимые места. Например, один паренёк с улицы Пудовкина ходил в сапогах вдоль реки и всегда оставался с хорошей добычей. Ему завидовали, но разгадать секрет успеха не получалось. Однажды проследили за ним и увидели, что парень спускается к реке всегда в одном и том же месте и достаёт из воды сразу несколько шариков. Оказалось, там сильное течение бьёт о бетонную плиту, над которой закручивается водоворот, а прямо за плитой на дне находится ямка. Шарики, перелетая забор и падая в реку выше по течению, достигали водоворота, попадали на плиту и неминуемо скатывались вниз.

Популярным местом поиска был перелесок на территории клуба. Формально туда не пускали до восьми вечера, но когда до окончания игр оставался час, бдительность охраны падала. Обычно улов в перелеске был богаче, но через раз мы натыкались на старших и в лучшем случае отделывались поджопниками, в худшем – лишались добычи и получали по зубам. Поэтому у старших в перелеске был только один враг – охрана, а у нас два – охрана и старшие.

Чтобы зайти на само поле, мы ждали, когда на электронных часах у Тимы загорятся заветные цифры 20.00. Педантичные шведы охраняли поле не по-советски – ступивший на газон в 19.59 ещё считался нарушителем. Привыкнуть к этому было тяжелее всего. Но вот время игры заканчивалось, и, обгоняя степенных рыбаков в болотных сапогах, не только через ворота, а из всех окрестных кустов на поле бежали дети. Дальше зрелище становилось ещё более необычным: подбегая к пруду, мы сбрасывали на газон носки и кеды, до колена засучив джинсы, как можно быстрее заходили в воду. Через десять минут весь берег покрывался детской обувью, а по периметру пруда, как будто соблюдая таинственный ритуал, кружились десятки октябрят и пионеров. Над этой магией раздавалось радостное: «Есть! Нашёл». Счастливчик отмывал в воде мячик, любуясь, обтирал его о рубашку и, убедившись, что найден именно профессиональный, гордо убирал в карман. Остальные, насупившись, начинали месить ногами ил с двойным упорством.

Сколько ступней было порезано, сколько пальцев выбито о коряги за время нашей «тихой охоты». Однажды она стоила жизни.

Как-то у забора мы встретили Шило – забавного паренька с железными передними зубами из параллельного «5 «А»:

– Ребята, пошли в воде у ресторана поищем, там почти не ходят!

– Да ну, зачем лишний раз на охрану нарываться, – ответил я.

– Шило, все знают, что в районе ресторана раньше была деревня, там полно колодцев, провалишься – и хана тебе, затянет, – с видом знатока сказал Гудок. – Или ты думаешь, тот берег все просто так обходят стороной?

– Ерунда, если рядом с берегом ходить, ничего с тобой не случится, у меня одноклассник вчера за вечер там три мяча нашёл, – не сдавался Шило.

– Иди, если хочешь, а мы на тарзанку, – вступил в разговор Тима.

Уходя, я обернулся и увидел, как Шило неуклюже переваливался через забор. Ближе к вечеру по двору сломя голову прибежали несколько наших знакомых.

– Пацаны, айда на гольф, водолазы кого-то из наших вытаскивают, – затараторили в разнобой, пробегая мимо нас.

Мы спрыгнули с дерева и побежали следом. Спускаясь, я сразу увидел жёлтый реанимационный рафик, заехавший прямо на поле. Рядом уже стоял коричневый военный «Урал». Водолазы в громоздких гидрокостюмах и огромных железных шлемах погружались в воду около ресторана. Когда мы пересекли поле, они уже доставали тело. Бледное, синюшное, распухшее – для многих из нас это была первая встреча со смертью, такая неожиданная и жестокая. Мы оцепенели и стояли молча, пока того, кто ещё три часа назад подтягивался на заборе в надежде собрать побольше гольф-мячиков, заворачивали в чёрный мешок и грузили на старые брезентовые носилки.

После этого случая мы на воде были осторожными, опасных мест избегали, на глубину старались не заходить. Редкий игрок ошибётся настолько, чтобы заслать мяч прямо на середину пруда. Чаще мячик катился вдоль берега и в последний момент скатывался в воду. Опытный «охотник» знал – большинство из них лежат не дальше метра от берега.

Найти мячик – полдела. После удара на нем оставались сколы и отметины, поэтому мы быстро поняли, что перед продажей нужно вернуть продукту товарный вид. И здесь у каждого были свои секреты. Иногда придёшь к приятелю посмотреть фильм по видику, а сам приглядываешься, не лежат ли где-нибудь мячики «на подготовке», как он с ними работает – вымачивает, обёртывает, натирает воском. А может, что-то другое придумал, как, например, один мой знакомый приспособил для полировки мячиков игрушечный токарный станок с электромотором.

Я сначала замачивал шарик в крепком растворе пищевой соды или стиральном порошке. Через несколько часов брал щётку и оттирал наиболее загрязнённые места под струёй горячей воды, затем полировал до блеска тонкой тряпочкой с бесцветным обувным кремом. Если грязь в местах сколов не поддавалась, у меня имелся тайный способ – зажечь газовую плиту, подержать несколько секунд мячик над открытым огнём и затем сильно и быстро полировать пятно грубой половой тряпкой. И потом снова до блеска натереть кремом.

– Пап, английский у меня хорошо идёт, учительница довольна, а можно мне с ней дополнительно позаниматься? – спросил я однажды вечером.

– Молодец, сынок, тяга к знаниям проснулась. Конечно, можно, я договорюсь, – обрадовался отец.

– Видишь, сын хочет получить хорошее образование, чтобы в будущем найти достойную работу, – гордо говорил он вечером маме.

Знал бы ты, что с помощью дополнительного английского хорошую работу я найду уже через пару месяцев. А пока скажу учительнице на одном из первых уроков, что в будущем хочу стать фермером, чтобы накормить страну, раз уж колхозная система себя не оправдала. Англичанка, слишком вольных взглядов даже для окончания перестройки, погладит прогрессивное чадо по головке и даст первым текстом на разбор «Farmer at the market». Осваивать диалоги о продаже овощей оказалось как нельзя кстати.

Когда сезон «бизнеса» был открыт, нам предстояло решить один из самых важных вопросов – по какой цене продавать мячики. Старшие продавали «one ball – one dollar». Говорили, что некоторые игроки начинали торговаться, считая, что это дорого.

– Может, первые дни не будем рисковать? – задумался Тима.

– Что ты предлагаешь? – спросил я.

– Продавать наверняка. Сбить цену. Да так, чтобы шарики разлетались как горячие пирожки. Например, за доллар два мяча, – предложил Тима.

– Старшие нам ноги оторвут. И голову, – сказал Руслик.

Он хоть и был самым младшим, зато его дальние родственники работали в кооперативе.

– Они так быстро не узнают. Мы ведь только первое время. Натаскаемся и сразу повысим цену, – поддержал Тиму Макс.

Пока все думали, он незаметно отвесил звонкий подзатыльник Руслику, чтоб не лез в дело, когда старшие решают.

– Тогда надо на первый раз ставить три мяча за доллар, чтобы с руками оторвали, схватил бакс и линяй, – сказал я. – Three balls – one dollar.

– Может, просто подарим? – съязвил Хоха.

– Ай, я же молчал! – раздался крик Руслика.

Кто-то исподтишка отвесил ему ещё леща.

– Чувак, три мяча можно найти за день, а доллар – это доллар, его ни я, ни ты, ни наши родители в глаза не видели. На чёрном рынке за него пятёрку дают, – поддержал меня Тима. – Пять рублей! Если попрёт, за две недели можно будет накопить на немецкую железную дорогу.

На том и сошлись.

– Летит к нам, пригнись, – крикнул Гудок и первым упал в траву.

За время «охоты» на гольф-поле мы научились безошибочно определять направление полёта мячика на слух и понимать главное – перемахнёт ли через забор. Если это произошло, значит, он приземлится на советской территории. Игроки считали такой мяч безвозвратно потерянным: не будут же солидные дипломаты и торговые представители западных компаний рвать белоснежные шорты ради нескольких долларов.

Гудок был прав, вслед за сильным щелчком и приближающимся свистом над головой раздался треск листьев, нас обсыпало мелкими ветками и тут же гулко зацокало по асфальту где-то за спиной. Мы понеслись вслед за скачущим по переулку трофеем, когда наконец Хоха первым разгадал направление уже слабеющего отскока, метнулся в сторону, накрыл шарик телом и гордо оповестил остальных: «Есть!» Комплект был собран, в активе у каждого из нас было по три профессиональных. Наутро можно было идти продавать.

– Где-то очень глубоко в душе каждого русского человека спрятано искреннее желание показать иностранцу красивую картинку нашей жизни, представить и себя, и Родину в лучшем свете, – говорила нам учительница по литературе.

Не понимая глубину её мысли, мы интуитивно следовали ей, поэтому не сговариваясь надели в день первой продажи лучшее, что у нас было. На Хохе блестели новые индийские джинсы, Тима облачился в явно фарцованную кофту с американским флагом на капюшоне, я выпросил у родителей разрешение один день поносить джинсовый костюм, с огромным трудом добытый на вырост в «Люксе». Даже Гудок и Макс, обычно занашивающие вещи до дыр, выглядели чисто и опрятно.

Накануне вечером мы разыграли диалоги, которые должны были помочь в общении с иностранцами.

– Hallo! Do you want balls?

– Three balls – one dollar.

– Good professional balls!

– No rubles, only dollars.

– I am from Moscow. My name is Alex, I am a Soviet pioneer.

– Thank you, good luck!

На всякий случай я дополнительно написал эти фразы на бумажке и раздал каждому. Труднее всего было Гудку и Руслику – первый изучал в школе немецкий, у второго иностранный язык ещё не начался. Учитывая, что в посольском городке рядом с нашим районом было представительство ФРГ, шанс нарваться на бюргера и найти с ним общий язык, конечно, был, но все-таки небольшой. Поэтому для ребят я предусмотрительно написал английские фразы русскими буквами.

Продавать игрокам шарики решили у той самой бойлерной, из которой в прошлом году удалось так удачно стащить слесарный ломик. Сразу же за забором начинались кусты, помогавшие оставаться незамеченными. В довершение всего этот участок поля находился за поворотом и плохо просматривался охраной.

Был солнечный день. Гольф-поле, залитое золотыми лучами, казалось идеально ровным. Мы по очереди перелезли через забор и залегли в кустах.

– Лежим тихо, смотрим в оба, – скомандовал Тима.

Но глаза и без этого были готовы лопнуть от напряжения. Мы всматривались в поле, как впиваются в линию горизонта моряки дальнего плавания, надеясь увидеть землю. Пока ждали игроков, неожиданно прилетел мячик. Сначала со стороны ресторана раздался едва различимый треск, затем приближающийся свист, и вот в нескольких десятках метров от нас мячик глухо приземлился около грина. Мы замерли. Каждый как будто осознал, что с этого момента нет обратного пути. Макс достал списанный военный бинокль (все-таки папа – подполковник пока ещё Советской армии) и начал внимательно изучать приближающиеся силуэты. Вскоре бинокль дошёл до меня.

Я увидел, что в нашу сторону шли четверо. Высокий, загорелый, при этом полностью седой мужчина шагал чуть впереди остальных и казался образцовым иностранцем. Поставь такого рядом с десятком, да что там, с сотней наших мужиков, вычислишь западную породу мгновенно и безошибочно. Даже если повернуть всю сотню спиной, снова не ошибёшься – иностранца выделяла особая осанка и качество блестящих, спадающих на шею длинных волос. За ним шёл человек попроще, в такой же дорогой, необычной для нас одежде, но более коренастый и круглолицый, было в нём даже что-то наше, славянское. На шаг позади шли две дамы. Одна, постарше, была с таким же приятным тоном кожи, как и у импозантного мужчины, и светлыми струящимися волосами. Вторая женщина была моложе и совершенно точно красивее первой, но при этом ярко накрашенная: чёрные брови, фиолетовые тени и красные губы. Она напоминала певицу группы «Мираж».

Я передал бинокль Тиме. Тот тоже долго изучал игроков и, когда они уже достаточно приблизились, прошептал: «Ну всё, пацаны, работаем!» Но тут возникло некоторое замешательство. Кому идти первым? В воздухе повисла пауза.

– Наверное, лучше на первый раз мы сгоняем с Поэтом вдвоём, – нарушил молчание Тима. – По старшинству. И по знанию языка.

Мы вышли на поле и быстрыми шагами двинулись в направлении иностранцев. Игроки заметили нас и замедлили шаг.

– Balls! Do you want balls? – начал диалог Тима и достал из кармана гольф-мячик. Я сделал то же самое.

– Ви видите, Виктор, они разгофаривают исключительно на инглиш, – с акцентом, но на понятном русском сказал импозантный дядя, повернувшись к спутнику. Тот при ближайшем рассмотрении оказался еще полнее и основательно запыхался. – Наферно, этот язик дейстфительно и есть эсперанто дфадцать перфого века.

– Оторвать бы им этот язык, спекулянты малолетние, – на чистом русском, да ещё с северным вологодским оканьем сказал пухлый. «Наш! Кагэбэшник!» – мысленно ужаснулся я, и душа ушла в пятки.

– А это ми сейчас проверим, – сказал иностранец, подмигнул сначала пухлому, потом мне и громко спросил: – How much?

– Three balls – one dollar, – невозмутимо ответил Тима.

– Yes, – подтвердил я.

Громкий смех раздался над полем:

– Какой же он спэкулянт, Виктор! Он продает ф три раза дешефле, чем его старшие товарисчи, у которих я иногда беру. Да и ты сам, помнится, брал у них, когда утопил три мяча в прошлий рас. Он – дэмпинг-мэн, или как это будет по-фашему?

Кагэбэшник, недовольный упоминанием собственной нечистоплотности, надулся, но с большой неохотой все-таки ответил:

– Дурак. По-нашему это называется дурак!

– Ну што ты, Виктор, не обижай малишей. Идите сюда. А ти, – иностранец кивнул в мою сторону, – ти тоше продаёшь по такой тсене?

– Yes, – ещё раз сказал я.

– Сколько фам лет? – спросил он.

– Ten, – прошептал я.

– Eleven, – ответил Тима.

– Ви учитса в скул?

– Да, я в шестом, а он – в пятом, – перешёл на русский Тима.

– А знаешь ли вы, какая страна стала больше ф прошлом году? – продолжал он расспрашивать.

– Germany, – внезапно вспомнил я.

– Да, малыш! Как ше приятно, што ты это знаешь! Это мой фатерлянд! Вот видишь, Виктор, он не только не спекулянт, но и смишлионий ученик, – повернулся тот к сопровождающему.

Кагэбэшник, кажется, стал более приветлив и даже улыбнулся.

– Виктор, шестность и ум заслущивают поощрения. – Он порылся в поясной сумке, отсчитал несколько купюр, разделил по две и сунул в карманы мне и Тиме. Сам же раскрыл сумку шире, показывая взглядом: – Клатите сюда!

Мы положили в сумку шесть блестящих гольф-мячиков. В этот момент к нам подошла одна из женщин, та, которая была постарше. Она потрепала меня по голове и протянула сосательную конфету на палочке. Из американских фильмов, которые уже начали показывать в школьном кинозале, я знал, что это чупа-чупс. Такая же конфета досталась Тиме.

– Thank you, miss, – осмелев, поблагодарил я.

– Дуйте отсюда уже, засранцы, сейчас охрана вас засечёт, – прошипел нам снова ставший злобным круглолицый кагэбэшник.

Другого предложения нам не требовалось, мы моментально развернулись и сорвались с места. Подумав на бегу, что уходим мы не очень культурно, я обернулся и крикнул смотревшим нам вслед игрокам: «Good bye! Good luck!» Иностранец с женщиной улыбнулись и синхронно помахали.

Запыхавшись, я нырнул в кусты, но Тима тут же поднял меня и скомандовал:

– Быстро через забор, оставаться на поле опасно.

Остальные побежали за нами. В ближайшем дворе сели на лавочку.

– Ну, показывайте, – прозвучало хором.

Мы достали из нагрудных карманов большие, непохожие на советские купюры. Каждому из нас немец дал по два доллара.

Два ящика амаретто

Выходя во двор, мы каждый раз отправлялись на поиски чего-то нового. Даже если нам казалось, что нет уголка в соседних дворах, которые бы ты не облазил вдоль и поперёк. Чердаки панельных домов, пахнущие горячими трубами и голубиным помётом, сырые подвалы с крысиными дорожками и свисающими с потолка сталактитами. Помойка тоже была нашим местом силы, где можно было найти всё что угодно, например, вытащить из контейнера старый телевизор и со всего размаха бахнуть его кинескоп или найти разделочные доски и весь день играть с товарищем в большой теннис.

Если на районе начиналась стройка, она безоговорочно становилась центром притяжения. Где ещё раздобудешь такую важную вещь, как стекловата. Польза её сомнительна, вред очевиден, но почему-то набрать полные карманы стекловаты всё равно считалось круто. И пускай потом все руки в мелких, колючих осколках и накатывает мучительный, долго непроходящий кашель.

Ещё круче было найти и «прихватизировать» строительные патроны. Те самые, серенькие, с красной головкой. Их обладатель автоматически повышал свой дворовый статус до предпоследнего уровня. Потому что последний – это когда у тебя есть машинка на радиоуправлении. Легче всего было поставить патрон на асфальт и дать по нему сверху кирпичом. Конечно, тоже украденным на стройке. Или бросить несколько патронов в костёр. В отличие от боевых патронов, использовать строительные было относительно безопасно. Взрывы тревожили костёр, угли разлетались в разные стороны, но, как правильно заметил Шкура, головешки – не пули.

Если не нашёл строительные патроны, не беда, это взрывному делу не помеха. Ведь на стройке всегда можно найти дюбели. Важнейшая особенность дюбеля – наличие ограничительной шляпки, напоминающей юбочку у поганки. Благодаря ей можно было сделать взрыв абсолютно из ничего. Дюбелем с помощью кирпича выдалбливали в асфальте небольшую дырку как раз до ограничительной муфты. Затем счищали в углубление серу с нескольких десятков спичек. Ставили дюбель сверху, примеривались и бросали сверху кирпич. Хорошо, если успеваешь закрыть уши. Проведение взрывных работ в вечернее время добавляло к звуковому ряду неплохой визуальный эффект. Нет, так мы в то время не говорили. «Зыкинская вспышка получалась» – так правильнее.

Но чемпионом по вспышкам были салютины. Несколько раз в год – 23 февраля, 9 мая, 7 ноября, а потом вместо этого в День России – на Воробьёвых горах давали салют. На следующее утро со всех окрестных районов на крутые склоны правого берега Москвы-реки стекались пацаны. Старшие говорили, что раньше на это время даже объявляли «салютное перемирие»: если между районами велась «война», боевые действия на время сбора салютин останавливали.

Салютина, не догоревшая во время залпа и упавшая на землю, могла быть заново подожжена и отправлена в небо. Ради этого и шастали по лесистым склонам подрастающие любители фейерверков. Внимательно смотрели под ноги, стараясь обнаружить в траве серый квадратик размером чуть больше кусочка сахара. Насобираешь таких полные карманы и быстрее бежишь к себе на район, ожидать наступления сумерек.

Запускали салютины с помощью самодельной катапульты. Для этого на землю ставили ребром кирпич, сверху на него клали обычную доску. К одному концу доски прибивали бортик из щепки, чтобы салютина не соскальзывала. Оставалось её разжечь, с чем лучше всего справлялись охотничьи спички, и, сильно ударив ногой по доске, запустить разгорающийся шар в вечернее небо.

Со временем количество неизведанных уголков в районе неумолимо уменьшалось. Голодный до приключений взгляд пацана искал новые объекты. Однажды кто-то из нас обратил внимание на две цилиндрические бетонные конструкции, стоящие в разных концах двора. Подобные строения, похожие на будки метра два высотой, можно было увидеть во дворах всех сталинских домов. Мы залезали на них, чтобы броситься вниз на тарзанке, прятались за ними, играя в прятки или в войнушку, но никогда не задумывались, что там внутри.

В один из дней любопытство и жажда приключений подтолкнули нас к новой авантюре. Целью мы выбрали выкрашенную в зелёный цвет бетонную будку на краю нашей детской площадки. Она скрывалась в тени деревьев, и играющие рядом дети не должны были вызвать подозрений у прохожих. В центре будки располагалось большое окно, вниз уходила ржавая лестница, тонувшая в плотно спрессованных прошлогодних листьях.

– Дворники много лет скидывают сюда листву, – вспомнил Гудок.

– Гигант мысли, – съязвил в ответ Тима. – Может, теперь придумаешь, как её убрать?

Но идея первому пришла в голову Хохе:

– Надо сделать вид, что мы наводим порядок на своей площадке, и не спеша всё раскопать!

Так мы и поступили. Из палок, досок и найденного на помойке листа фанеры сколотили носилки, Славик выпросил у родителей дачную лопату. Убирать плотно утрамбованные за многие годы листья оказалось не так просто, раскопки продолжались почти неделю. Но когда у тебя есть цель, время пролетает незаметно. Взрослые одобрительно кивали головами: «Вот молодцы!»

Наконец лопата чиркнула о бетон. «Кажется, мы достигли дна», – пошутил я. Дно находилось в двух метрах ниже уровня почвы. Здесь заканчивалась лестница и в сторону уходил тоннель, по которому можно было передвигаться только на корточках. В тоннеле стояла вода.

На следующее утро мы сказали родителям, что собираемся на рыбалку, и вышли во двор в резиновых сапогах. Я взял фонарик. Вперёд в тоннель пошла разведбригада: Макс, Тима, я и Хоха. Мелкие остались шухерить наверху, к ним был приставлен Шкура, который со своим ростом даже в будку пролезал с трудом. Гудок прикрывал нам спины на лестнице.

Идти на корточках было тяжело, от затхлого запаха застоявшейся воды мутило, да ещё приходилось постоянно напрягать ноги, чтобы не намочить штаны. Мы медленно двигались по подземелью. Пройдя таким образом около двадцати метров, процессия остановилась.

– Что там? – спросил я идущего впереди с фонариком Макса.

– Здесь железная дверь, прохода нет, – отозвался он.

– Попробуй её открыть, – предложил я.

– Тут вентильный замок, как в бункере Гитлера, плотно закручен и ржавчиной прикипел. Иди ближе и подержи фонарик, я попробую обеими руками, – с одышкой ответил товарищ, несколько раз пытавшийся раскрутить ржавое колесо.

Мы что, на подводной лодке? К чему такие укрепления? А главное, что будет дальше, если кто-то неведомый так хорошо перекрыл проход? Каждый из нас вслух высказывал свои вопросы.

Фонарик по цепочке передали последнему, и мы так же медленно пошли обратно. Посовещавшись наверху, решили открывать заклинивший механизм с помощью лома – загнать его внутрь вентиля насколько возможно и давить на него сверху. На всякий случай захватили с собой молоток. После первых ударов стало ясно, что придётся закрывать уши, чтобы не оглохнуть от громкого эха. Крикнули мелким найти и принести вату. Последовали несколько часов мучительной работы. К вечеру сообразили крепить лом на одну из перемычек колеса и по команде садиться вдвоём на импровизированную лавочку. Несколько раз бились головой о покрытый мхом скользкий потолок, основательно перепачкались, но в какой-то момент колесо скрипнуло и поддалось. Ещё попытка – и замок не выдержал. Мы ликовали, но вскоре стало ясно, что проделана лишь половина дела. Дверь просела и открывать её пришлось ещё целый день: сначала, засунув в узкую щёлку носик лома, приподнять её, а затем, сменяя друг друга, часами дёргать на себя. Ноги затекали, руки замерзали, но мы не собирались сдаваться. Нас впечатляла толщина двери и её хорошая герметичность – воды в тоннеле за дверью практически не было. Мы понимали, что проникаем в бункер или бомбоубежище.

Наконец, открыв дверь и пройдя короткий участок сухого тоннеля, мы столкнулись с новым препятствием – железной решёткой. Идущий первым Макс не стал церемониться и с ходу нанёс по ржавой решётке несколько ударов раскрытой ладонью, от чего она отвалилась и улетела в тёмную пропасть. По её стуку о пол мы поняли – перед нами помещение.

– Что там, Макс, дай позырить. – Каждому из нас трудно было сдержать любопытство.

Через плечо друга я видел, как луч фонаря скользит по каким-то ящикам, выстроенным вдоль стены коробкам, бетонным стенам.

– Это бомбоубежище, – сказал, осмотревшись, наш предводитель. – Мы в вентиляционной шахте, под самым потолком. Под нами стена, просто так не спустишься, нужна верёвка.

В качестве верёвки в нашем районе всегда выступал старый пожарный гидрант. Должна же быть хоть какая-то выгода от соседства с пожарной частью. Из гидрантов были сделаны все окрестные тарзанки, на гидранте вместо троса взрослые буксировали сломавшуюся машину.

На следующий день мы притащили гидрант в тоннель, закрепили его за вентиль замка той самой двери-заглушки и сбросили свободный конец в неизвестность. Идущему первым предстояло развернуться в узком тоннеле, чтобы спуститься вниз спиной вперёд. Это был Тима. В полной тишине было слышно, как шлёпнула по полу подошва резиновых сапог:

– Всё нормально, спускайтесь.

Мы по очереди спустились и оказались в большом помещении, которое озарилось ярким светом, как только Тима нащупал на стене выключатель.

– Квадратов сто, – хмыкнул Макс.

Вдоль стены стояли большие деревянные ящики, в которых стройными рядами лежали десятки противогазов. Этим добром нас было трудно удивить, уж чего, а дефицита противогазов в Союзе точно не наблюдалось, зато вдоль другой стены выстроились коробки поинтереснее – картонные, с яркими импортными наклейками.

– Ну-ка, что тут у нас.

Я предусмотрительно захватил с собой перочинный ножик и быстрым движением надрезал скотч на одной из коробок. Внутри оказалось девять бутылок алкогольного напитка.

– Амаретто, – прочитал я вслух, достав одну из них.

– Это какое-то крутое итальянское пойло, когда мы с родителями в Прибалтику ездили, они это в баре заказывали, – вспомнил Хоха.

– Давайте сначала осмотримся, что тут ещё может быть, – предложил Макс.

Но больше ничего интересного в убежище не оказалось. Рядом с большим помещением были две комнаты поменьше, в них стояло несколько двухъярусных кроватей, за углом скрывался пыльный санузел с расколотым унитазом. Коридор, судя по всему, вёл к выходу.

Только сейчас, когда мы полностью изучили все помещения, вырисовывалась полная картина: странные будки-скворечники во дворах и идущий от каждой из них тоннель представляли собой систему вентиляции бомбоубежища. Железная дверь-заглушка позволяла защитить скрывающихся под землёй людей от дыма, затопления или газовой атаки. А теперь ставшее ненужным помещение использовали в качестве склада кооператоры, торгующие спиртным.

– Берём коробку амаретто и линяем отсюда, – предложил Тима.

– Нас же четверо, надо брать четыре, – искренне поразился я скромности друга.

Правда, сам я никогда не пробовал алкоголь. А родителям не подаришь, спросят, где взял.

– Одну мало, четыре много, надо брать две, – вывел правильную формулу Макс. Так и решили.

Взяв коробки, мы пошли по коридору к выходу. С ноги открыли входную дверь, заменявшую мощную, которую давно отнесли на металлолом.

После победы над железным монстром открыть обычную дверь для нас было нетрудно. Но Макс, предусмотрительно взявший не только молоток, но и отвёртку, быстро вернул слетевшие петли и замок на место.

– Никто не должен догадаться, что мы здесь были. Пропажу двух коробок из ста точно не заметят.

Мы оказались в ещё одном длинном коридоре и сквозь незапертую дверь проникли в подвал моего дома.

– Офигеть, можно было не играть в кротов несколько дней, а просто сорвать замок и оказаться там же! – шутливо возмутился я.

– Зато мы прочистили вентиляцию, и теперь амаретто точно не задохнётся! – заржал Хоха.

Удовлетворив любопытство и получив от жизни неплохое приключение, мы сразу же оказались на грани следующего: внезапно у нас на руках появились две коробки элитного алкоголя. При этом я и большинство моих друзей, несмотря на легенду о случайно перепутанных в детстве стаканах воды и водки, алкогольных напитков в 10—12 лет ещё не пили. Быстро родилась идея: мы должны ЭТО попробовать.

Из надёжного тайника, где мы схоронили нашу добычу, была извлечена одна бутылка, которую на правах самого старшего в нашей компании тут же спрятал под ветровку Тима. Испытывать новые ощущения решили на крыше одной из самых далёких двенадцатиэтажек микрорайона у реки.

На город опускались летние сумерки, со стороны центра ещё доносился ровный шум вечернего города, а снизу, с поймы, уже поднималась тонкая полоска тумана.

– Ну что, открываем? – спросил Тима, разглядывая этикетку бутылки на вытянутой руке.

– Конечно, открываем, – нетерпеливо ответил Макс. – За этим и пришли.

– Блин! У нас же нет ни одного стакана, – спохватился Хоха.

В это время Тима уже провернул крышку и осторожно понюхал горлышко:

– Вкусно пахнет, и спирт сразу чувствуется.

– Из чего пить-то будем? – спросил Макс. – Хоха дело говорит, стакана нет. Из горла, как обычно?

– Из горла стрёмно, – подключился к обсуждению я. – Это же алкоголь. Вы как хотите, а я буду пить из крышечки!

– А что, неплохая идея, – задумчиво ответил Тима, рассматривая только что открученную от бутылки крышку.

– Держи. – Он дал крышку Максу и аккуратно налил в неё до краёв ароматную жидкость из бутылки.

Макс медленно поднёс её ко рту, выдохнул, как это делали перед глотком «Столичной» все дворовые мужики, и выпил.

– Ну что? – спросили мы почти хором.

– Горло жжёт, но не сильно, – ответил Макс. – А так вкусненько.

Когда очередь дошла до меня, я почему-то зажмурился. Несмотря на летний день напиток оказался прохладным и совсем не похожим на привычные колу или «Тархун». Ощутив терпкий привкус спирта, я подумал, что становлюсь на один шаг ближе к взрослой жизни.

Выпив по три крышечки, мы решили остановиться. Кто его знает, как отреагирует на алкоголь не привыкший к нему организм. Вдруг мы станем сильно пьяными и, придя домой, не сможем незаметно юркнуть в кровать, чтобы не спалиться.

– Заныкаем бутылку здесь, – сказал Тима. – Вдруг развезёт и нарвёмся на ментов, а она у меня под футболкой.

Стало понятно, что мы не знаем, чего ждать, и побаиваемся возможного эффекта. Выйдя из подъезда, сели на лавочку.

– Ну что, пацаны, есть приход? – по очереди спрашивали мы друг друга.

Я посмотрел на огни возвышающегося невдалеке уличного фонаря и мне показалось, что он расплывается, мало того – двоится.

– Кажется, у меня всё поплыло, – с волнением сказал я.

Несильно похлопал себя по щекам, а потом долго тёр глаза. Снова посмотрел на фонарь, теперь он был виден чётко. «Наверное, показалось», – подумал я про себя, но внутренне хотелось поддержать интригу, и я соврал, что у меня по-прежнему двоится в глазах:

– А вы как? Неужели ничего не чувствуете?

– Почему не чувствуем, у меня уже давно всё кружится, – слишком чётко для пьяного протараторил Хоха.

– А у меня вообще ноги ватные, кажется, я не смогу встать, надо отсидеться, – рассказал про свои ощущения Макс.

Около часа мы сидели на лавочке, то ли действительно ощущая эффект от небольшой дозы ликёра, то ли убеждая в этом себя и друзей. Вскоре окончательно стемнело, пришло время возвращаться домой. Открыв входную дверь, я быстро прошмыгнул мимо родителей в свою комнату, чавкая жевательной резинкой. Им точно не следовало знать о моём новом жизненном опыте.

За неделю мы постепенно допили бутылку – ходить в «бар на крышу» стало одной из традиций этого лета. Но открывать новую уже не хотелось, она пару лет так и пролежит в тайнике, пока однажды не пригодится снова при совсем других обстоятельствах.

Через две недели мы постучались в палатку около остановки.

– Здрасьте, есть два ящика амаретто, Италия. Без двух бутылок. Возьмёте? – выпалил Тима продавцу палатки.

– Сколько? – осмотрев нас с ног до головы, спросил южанин, перекатывая зубочистку из одного угла рта в другой.

– Триста тысяч, – выпалил Тима.

– Покажите товар, – спросил мужик и выплюнул зубочистку на пол.

Тима достал из-за пазухи бутылку.

– Ща, – сказал продавец и зашёл в палатку.

– А что, фирма, не палёнка, – долетали до нас обрывки фраз через приоткрытую дверь.

– Итого шестнадцать бутылок? – спросил он, появившись снова.

– Да, – закивали мы в унисон.

– Кому-нибудь ещё предлагали? – продолжал интересоваться бизнесмен новой волны.

– Нет, вы первые.

– И не предлагайте, – сказал южанин, протягивая Тиме бутылку. – Сто пятьдесят на руки прямо сейчас, если быстро всё принесёте. Это хорошие деньги для таких пацанов как вы. Тем более вы это где-то спёрли и вполне можете нарваться на хозяина товара в одной из соседних палаток.

Мы не стали торговаться и, быстро достав из тайника коробки, понесли их в палатку. Главное было – не встретить старших пацанов, иначе можно было остаться и без амаретто, и без денег.

– Офигеть, покажи, дай потрогать, – облепили мы Тиму, когда он вышел из палатки с деньгами.

– Подождите вы, здесь полно лишних глаз, пошли делить в подъезд.

Каждому из нас досталось по восемнадцать тысяч рублей – внушительная по тем временам сумма. Импортный шоколадный батончик стоил полторы, кола – тысячу, жвачка – и вовсе триста рублей. Мы старались экономить, но всё равно шиковали почти месяц. По двору ходили слухи, что наша компания где-то подняла очень хорошие деньги. В принципе так оно и было. В подвал-бомбоубежище мы больше никогда не заходили, мыслей стащить оттуда ещё что-нибудь не возникало. Воровство не было нашей целью, просто так получилось.

Одинокий ботинок

Дворовый пацан начала 90-х всегда находился в поиске. Всё необходимое для игр на улице можно было найти или «стырить», на худой конец, отобрать у младших, а потом обменять на что-то более нужное. Дворники, сторожа, грузчики – наши главные визави тех лет.

Оружие для игры в войнушку тоже делали сами. Суровые дети перестройки не признавали пластиковых пистолетов. Чтобы сделать качественное оружие, требовались: пластиковая трубка для изоляции кабеля диаметром с палец, спичечный коробок, изолента, напальчник. Рецепт: отрезаем фрагмент трубки длиной около 30 см, снизу туго приматываем к нему изолентой спичечный коробок – это ручка. На один из концов трубки натягиваем напальчник, фиксируем его изолентой. Осталось зарядить оружие рябиной и приступать к поиску огневой позиции. Если ты коварный, заряжай сухим горохом.

Рогатка тоже могла пригодиться, но точность и кучность стрельбы у этого оружия предков не подходила для изменившихся условий. Мы оставляли её любителям погонять ворон.

Чтобы тебе самому не прилетело, нужно было соорудить качественное укрытие. Фортификация увлекала нас основательно. Первым делом в ход шли большие картонные коробки от бытовой техники. Потом пенопласт, фанера, ветки и доски, наконец. Опытный дворовый боец строил себе из подручных материалов несколько укреплений в разных концах квартала. Там сидели в долгой засаде, туда неслись под градом стрел и рябины, спасаясь от погони.

Вот промелькнуло это важнейшее для тех лет слово – пенопласт. Каким же незаменимым атрибутом нашей жизни был этот продукт химической промышленности. Во-первых, пенопласт можно было тереть о стену и об асфальт. Исходящий при этом звук не имеет точного определения, словно на раскалённую спицу медленно наматывают твои нервы. Изводить друг друга скрежетом пенопласта было любимым нашим занятием. Во-вторых, он прекрасно крошился. Разломил пенопласт о голову ближнего, да ещё успел потереть о волосы – и товарищ оказывался обильно припорошённым искусственным снегом, от которого очень трудно очиститься. Наконец, пенопласт прекрасно горел. О, этот запах горелого пенопласта, эти чёрные ручьи расплавленного химиката, с которым мы гонялись друг за другом, чтобы засифачить одежду. И хорошо, если капнет на куртку или брюки, а если на кожу, то не избежать ожога.

Круче всего было плавать на пенопласте по озеру. На удачу, рядом была стройка, где бесхозно лежали брикеты пенопластового утеплителя, покрытого тонким листом металла. Чтобы раздобыть их, идти надо было под прикрытием темноты, соблюдая меры предосторожности. Но мы всегда возвращались с добычей.

Где вода, там скрывается опасность. Несколько жителей нашего двора навсегда остались на глубине озера. Безутешно оплакивал двор Игоря, старшего брата мелкого Толика. Тот ушёл погулять, а с прогулки его вернули водолазы. Помню, я стоял на балконе, пока внизу тянулась траурная процессия. Под руки вели бледную мать в чёрном платке. А Толик храбрился, старался не плакать, но с тех пор стал каким-то отрешённым. Через год среди белого дня под окнами ресторана утонул Шило с железными зубами.

Но вода манила. На ближайших прудах мы, словно настоящие флибустьеры, устраивали нешуточные баталии. Брали с собой целый арсенал: китайку с окрестных яблонь, моток верёвки, палки-копья, картонные щиты, рябиновые пистолеты. Выходили из «портов», расположенных на противоположных берегах. Сближаясь, «фрегаты» ощетинивались оружием, начинался массированный обстрел друг друга из всех стволов. Кинуть с плота яблоко или грушу – целое искусство, резкое движение нарушает равновесие, и можно не только промахнуться, но и перевернуть собственный корабль. Некоторые из нас комбинировали точность и аккуратность, достигая небывалых высот. Но бывало, что все дружно падали в воду, иногда от неумелых действий кого-то из своих, но чаще под градом точных залпов или от мощного тарана противника.

Как-то много позже я случайно встретился с одним из участников нашей дворовой компании.

– Ты знаешь, – сказал он, – я только в прошлом году научился плавать.

– А как же ты катался с нами на плоту? – поразился я.

– Плыл и молился, чтобы нас не перевернуло. Не мог уронить лицо перед пацанами и остаться на берегу, – признался товарищ.

Однажды Макс предложил:

– Ребзя, давайте сегодня сплавимся по Сетуни до самого устья и выйдем в Москву-реку.

Тёплое летнее утро располагало к приключениям. Такой сплав был нашей давней мечтой, но останавливало большое количество бурных порогов, образованных упавшими деревьями и бытовым мусором. Я вслух взвесил плюсы и минусы:

– Плот стоит на старице Сетуни, мы легко его перетащим. Погода хорошая. Вода уже прогрелась. Правда, «корабль» у нас сейчас маленький и с трудом выдерживает двоих, а нас трое.

– Не беда, – загорелся идеей третий участник нашей компании Шкура, – один может бежать по берегу, а двое в это время будут плыть.

Выход в плавание запланировали на завтра. Условились никому не говорить и лишних с собой не брать: так часто бывает в детстве, когда внезапная совместная идея сколачивает из случайных спутников крепкую команду. Ночью я плохо спал, ворочался, а когда проваливался в сон, представлялось, как нашу хрупкую посудину на Москва-реке таранит огромная баржа.

Начать сплав решили в том месте реки, где русло искусственно выровняли, не было поворотов и порогов. Стащили с Максом плот на воду, не без труда на него запрыгнули. Плыть по речной воде оказалось не сложнее, чем по глади озера, только периодически прибивало то к одному, то к другому берегу, приходилось с большим усилием отталкиваться длинными палками.

– Впереди мост и пороги, – предупредил с берега запыхавшийся Шкура.

– Блин, мы не проходим, – внезапно осознал я. – Макс, нас снесёт мостом!

– Садимся на корточки, – сориентировался Макс.

– А ты уверен, что нам башни не зацепит? – спросил я.

– Да фиг его знает, как теперь проверишь! – нервно отрезал Макс.

Масла в огонь подливал бежавший по берегу Шкура:

– Вы даже на корточках не проходите. Ложитесь!

– Точно, ложимся! – поддержал идею Макс. – Головой вперёд, на живот, по разным бортам. Поэт, давай!

В экстренной ситуации быстро приходят правильные решения. Мы по очереди аккуратно легли.

– Проходим, проходим! – кричал я.

– Пацаны, вас разворачивает, – размахивал руками на берегу обеспокоенный Шкура.

– Чёрт, чёрт! Как управлять? Я лёг на шест! – хрипел Макс.

Изловчившись, я сумел вытащить палку из-под ноги и был готов взять управление на себя. Берег был досягаем, и я решил сильно оттолкнуться, но в последний момент шест соскользнул вниз, увяз в глине и течение вырвало его из руки. Нас закрутило. Оставалось лишь подчиниться стихии. Мы обхватили головы руками и ждали. Прямо перед мостом плот окончательно развернуло, и мы прошли под ним пятками вперёд, к счастью, ничем не зацепившись за стальные конструкции.

– Кажется, впереди первый порог, – прошептал Макс.

– Разворачиваемся! Вытаскивай из-под себя шест! – Я начал активно подгребать руками, опасность надо встречать лицом к лицу.

Максу удалось перевалиться на бок, вытащить палку и оттолкнуть плот от берега. Тот сделал полуоборот и встал на правильный курс.

– Встаём, быстро встаём, – крикнул я Максу.

– Парни, вставайте на ноги, – одновременно донеслось откуда-то из-за деревьев, где сквозь заросли шумно продирался Шкура.

С большим трудом нам удалось подняться.

– Обходите справа, там пролом! – Наш береговой штурман вовремя оказался на пригорке, откуда видел препятствия лучше нас.

Но времени на радикальный манёвр уже не оставалось – течение всё сильнее закручивало плот налево, в эпицентр водоворота. Внезапно Макс перестал лихорадочно грести и, размахнувшись всем телом, словно гарпун в спину кита, опустил шест в воду перед плотом. Войдя в илистое дно, палка увязла и стала своего рода якорем.

– Навались! – крикнул Макс.

Я понял его задумку и моментально повис на том, что ещё секунду назад было посредственным веслом, а теперь стало рулём и якорем. Плот вздыбился и начал проседать под шест, над нашими ботинками сомкнулась вода.

– Направо, крени направо! – кричал Макс.

Мы синхронно перенесли вес, и плот, почти остановившись в бурном течении, нехотя повернулся в правильном направлении, а потом, словно ракета, выстрелил в узкий проём между берегом и завалом. Прошли. Вышли на тихую воду.

– Эй, адмиралы, швартуйтесь, моя очередь, – крикнул с берега Шкура.

Он явно завидовал нашему приключению. А я немного перегорел. После нелёгкой борьбы с первым порогом внутренности выжигал адреналин.

– Давай я пока сойду, а ты сядешь. У Макса весло, рулевого менять нельзя!

Не без трудностей, но и без потерь они прошли несколько порогов. Потом встретились с такой большой и мощной преградой, что пришлось хвататься за ветки ивы, вытаскивать плот из воды и переносить его на руках. Если бы не спасительное дерево, быть кораблекрушению. Вскоре река совершила резкий поворот, перед которым оказался опасный бурлящий порог. Приноровившись, друзья решили взять его, что называется, с разбега. Ровно посередине завала был слегка приводнённый, относительно плоский участок.

– Навались! – кричал Макс.

– Поддаю! – отвечал ему Шкура.

Набрав скорость, плот летел на таран. Раздался скрежет металла, по дну застучали ветки, плот на секунду словно завис в наивысшей точке, качнулся, перевалился вперёд и выскочил на открытую воду.

– Прошли! – радостно закричал я с берега.

Но течение уже несло плот дальше, за поворот. Я заметил, что через несколько десятков метров после поворота вода буквально закипала, высота волн доходила до полуметра, новое препятствие полностью преграждало русло. Увидели эту жуткую картину и пацаны на плоту, но скорость была слишком велика, чтобы принять меры. Плот мгновенно сблизился с преградой и в долю секунды исчез под водой. Его затянуло вниз, в самое жерло бурлящего водоворота.

Я застыл на месте. Только что по реке плыли мои друзья, а теперь на воде пусто. Время словно остановилось. Вдруг из тёмных глубин ракетой выскочил плот. Он подлетел почти на метр, с брызгами опустился на воду и скрылся в зарослях ниже по течению. Сразу же за ним вода вытолкнула на поверхность двух подростков, они отчаянно барахтались, стараясь зацепиться за ветки или скользкую землю, и после нескольких неудачных попыток всё-таки смогли вылезти на противоположный берег.

– Сейчас приду, – крикнул я и побежал назад, к перекинутым через реку трубам.

Когда, продравшись через плотные заросли, я подошёл к друзьям, они выжимали растянутые брюки Макса. Футболку Макс аккуратно положил на траву, Шкура повесил свою на дерево.

– Как вы не утонули? – спросил я.

– Это науке неизвестно, – отчеканил дрожащий Шкура. – Нас затянуло под плотину, протащило по дну и выкинуло на поверхность. Слава богу, мы ни за что не зацепились под водой, иначе кранты.

Обоих нешуточно колотило от холода и пережитого страха.

– Кранты теперь мне, – съязвил в ответ Макс. – У меня сорвало ботинок. А он был почти новый. Мало того что получу дома, так ещё непонятно, как идти домой в одном ботинке.

– Для начала надо вашу одежду высушить, а там как-нибудь разберёмся, – ответил я.

К несчастью, спички тоже оказались у Макса. Без костра оставалось надеяться только на силу летнего солнца. Через два часа одежда друзей высохла, но сильно воняла московской речкой.

– Я буду ждать темноты, – сказал Макс. – Не пойду как позорник одной ногой босиком.

– Зачем одной, иди двумя ногами. Подумаешь, босой, может, ты дервиш, – пошутил Шкура.

– Воняет от меня, будто я искупался в Ганге, но с дервишами у нас не очень. Напорюсь на учителя, родителей или соседей, вот будет весело. – Безбашенный в дворовых делах, Макс почему-то сразу терялся, если дело касалось взаимоотношений со взрослыми.

– Тогда давай так, – предложил я, – мы со Шкурой выдвинемся вперёд, будем шухерить тебе дорогу, а ты перебежками от дерева до кустов – из кустов до дерева. Иначе до темноты мы тут с ума сойдём.

Макс нехотя согласился. Было видно, что пробежать по улице босым для него более волнительно, чем покорять бурные пороги на самодельном плоту. По безлюдным местам вдоль русла Сетуни мы вышли к трубам у хозяйственного магазина. Здесь начиналась цивилизация, и нам предстояло обеспечить Максу свободный коридор на протяжении пятисот метров. Я шёл первым, выбирал отрезок пути и место для следующей засады. Когда вокруг не было лишних свидетелей, давал отмашку, и Макс, прижимаясь к асфальту, зайцем перескакивал до новых кустов. За ним размашистой походкой следовал долговязый Шкура.

Несмотря на опасения Макса, по дороге мы почти никого не встретили. Да и дома он сумел отмазаться, придумал легенду, что отнёс новые ботинки на сменку в школу. Подумаешь, целый год ходил потом в рваных кедах на два размера меньше, в начале 90-х такими пустяками было не удивить. Через пятнадцать лет мощный корабль-экскаватор смёл и вычистил все заторы на Сетуни – правительство Москвы создавало природный заказник. В куче веток, пластика и другого городского мусора обрёл вечный покой и одинокий ботинок.

Зацеперы

В детстве нас притягивала железная дорога. Тайком от родителей мы убегали на станцию смотреть проходившие поезда, а немного повзрослев, стали наведываться туда в поисках приключений.

«Москва-Сортировочная» соответствовала названию, на ней формировали грузовые составы. Маневровый тепловоз, известный в народе под прозвищем «кукушка», затаскивал вагоны на горку. Шипя и выпуская воздух, тужился и аккуратно сталкивал их вниз. Стрелочник заранее выставлял настройки, поэтому вагоны сами катились на нужный путь. С лестницы первого иногда свешивался железнодорожник в оранжевом жилете, и, если докатка разгонялась слишком быстро, путевой рабочий размахивал флагом, а его напарник подкладывал на рельсы тормозные клинья. Из-под колёс сыпались искры, звучал глухой удар стыковки, толчки которого передавались вперёд до головного вагона, закреплённого особо устойчивыми клиньями. Иногда срывало даже их, тогда люди в оранжевых жилетах бежали вдоль пришедшей в движение гусеницы, на ходу пытаясь подбросить под колёса дополнительные стопари.

«Пятый на двенадцатый путь, семь два ноль, сцепка-резерв», – надрывался в шипучем динамике женский голос.

Сначала мы просто наблюдали. Но однажды кто-то из наших запрыгнул на лестницу катящегося вагона и проехал несколько метров. Потом мы стали прятаться в траве вдоль путей, чтобы, улучив момент, зацепиться за вагон и прокатиться как можно дольше. Как-то раз мы с Максом случайно оседлали не просто докатку, а ведомый локомотивом товарный поезд.

Макс зацепился первым, я прыгнул следом, но в спешке нога соскользнула, я опрокинулся и застрял, повис на лестнице товарного вагона, как болтаются вниз головой на турнике. Друг поспешил дать руку, нужно было подтянуться и вытащить ноги из лестничных проёмов. Поезд заходил в поворот и против нас работала сила тяжести – моё тело клонило в сторону, по лицу хлестала придорожная лебеда. Внезапно я осознал, что свисаю вниз головой и за поворотом не могу разглядеть возможное препятствие.

– Макс, тащи меня наверх, – крикнул я, из последних сил ухватился за него второй рукой и, надрывая мышцы живота, вытянул тело.

В этот момент из-за поворота показался длинный железный козырёк и мутный зелёный глаз железнодорожного светофора. Секунда – и козырёк, чиркнув по моим развивающимся на ветру волосам, исчез за поворотом.

Макс помог мне забраться на площадку, обоих потряхивало.

– Ещё чуть-чуть, и я бы вытащил всадника без головы, – осознавая произошедшее, пошутил Макс.

– Я стормозил, что надел кеды, у них скользкая подошва, – заключил я.

Вскоре работники станции начали замечать зацеперов, выслеживать и отлавливать. Но нас это ничуть не останавливало, а даже добавляло азарта.

– Может, попробуем цепляться на окружном мосту? – предложил как-то Макс. – Там поезда идут медленно, нет ни одного «оранжевого жилета». Есть шанс запрыгнуть, а дальше как пойдёт. Голосуем, пацаны! Единогласно!

Начало 90-х – время абсолютной демократии.

На следующее утро мы вышли на разведку. Зацепиться за поезд на самом мосту не получилось, зато насыпь перед ним отлично подходила для разбега. Затаиться в траве, ожидая товарняк, оценить его скорость, атаковать – таков был план наших действий.

Первые дни принесли первые успехи. Сначала удалось проехать одну станцию до Лужников, потом все вместе прокатились до дороги Андреевского моста. Запрыгнуть в вагон товарняка легко, для этого предусмотрена специальная лестница. Гораздо сложнее правильно его покинуть. Вдоль путей лежали камни, старые шпалы, путевые светофоры и технические ящики. Столкновение с любым из этих предметов на скорости не пожелаешь даже бойцу из соседнего района. Прыгая, ты приземляешься на ноги, но сила инерции тянет вперёд. Важно правильно сгруппироваться и совершить несколько кувырков через правое плечо. Без синяков и ссадин не обходилось, но с ними приходил опыт.

– Давайте теперь попробуем в другую сторону, – предложил Хоха.

Мы перешли реку и заняли позицию в районе Новодевичьего монастыря. В утренней дымке показался грязно-зелёный тепловоз. Он натужно тащил за собой изогнутую вереницу вагонов, горячий воздух создавал иллюзию расплывающейся картинки. Послышался скрип тормозных колодок – это машинист сбрасывал скорость перед мостом. Мы приготовились. Вот вагоны уже рядом, и срабатывает пацанское везение: на мосту красный. Зашипев, поезд остановился.

– Вперёд, – скомандовал Тима.

По одному, пригнувшись, мы заскочили на подножку товарного полувагона.

– Надо уйти с площадки, – сказал я.

Увидел идущую наверх лестницу и, поднявшись, махнул друзьям:

– Пустой! Гоните сюда!

По очереди мы спрыгнули на деревянный пол. Состав тем временем тронулся, миновал мост и уверенно набирал скорость. Тудух-тудух – и ты пятками ощущаешь стыки между рельсами. Тудух-тудух – мелькает над головой бирюзовое небо с кучевыми облаками. Мы сели в ряд вдоль борта и вытянули ноги.

– Кайф? – спросил Хоха.

– Кайф, – ответили ему хором.

Минут десять просто сидели, поглощённые ощущением абсолютной свободы. Вагон поскрипывал, иногда выдавая резкие толчки и даже удары.

– Пойдём погуляем по вагонам, – хитро улыбнулся Тима.

Мы миновали первую сцепку и оказались на вагоне-платформе. Минуту назад мы думали, что абсолютная свобода – это сидеть на железном полу товарного вагона и смотреть на пролетающие над головой облака. «Салаги», – скажет тот, кто постарше, тогда вы не знали кайфа открытой платформы, предназначенной для перевозки контейнеров. Идти надо, широко расставив ноги, вовремя подхватывая и гася сильные боковые удары. А когда понимаешь, что оседлал и усмирил железного коня, медленно выпрямляешься, расставляешь руки и кричишь от восторга, и звук, едва вылетая из горла, тонет в грохоте металла и хлопающем шуме ставшего таким плотным встречного воздуха.

Следующий за платформой вагон напоминал броневичок, миновать его было непросто.

– Этот для сыпучих, – сказал хорошо разбиравшийся в поездах Макс. – На нём человек особенно заметен, тем более мы движемся в сторону тепловоза, нас могут обнаружить. Давайте лучше двинем к хвосту.

С азартом и криками мы миновали несколько вагонов. Внезапно Хоха насторожился:

– Что-то он слишком бодро погнал, как будем прыгать?

– Просуши трусишки, впереди полно красных светофоров, – успокоил его Тима.

Словно по заказу, через несколько минут поезд остановился.

– Ну что, прыгаем? – предложил Хоха.

– Немного ведь прокатились, давайте ещё, – брякнул кто-то.

Это было проверкой на слабо, поэтому никто не возразил. Тем временем поезд тронулся снова, а мы продолжили путешествие по вагонам. Следующим был прицеплен большой вагон-рефрижератор. Его никак не удавалось обойти сбоку.

– Ну что, прогуляемся по крыше? Или слабо? – Тима опять зачем-то выпустил на волю это ненужное, стоящее нам столько нервов и синяков слово.

Мы переглянулись. Поезд только набирал скорость и плёлся медленно.

– Могут заметить и остановить состав. Посторонние на вагоне – это залёт для машиниста, – сказал я.

– Да ладно, мы далеко, нас не увидят, – всё больше разгорался Тима. Было видно, его раззадорило ожидание крутого приключения.

– Поезд заходит в поворот, мы как на ладони, – парировал я. – Сам позырь, мы отлично видим тепловоз.

– А это уже не тепловоз, – растягивая слова, озадаченно произнёс Макс.

Действительно, локомотив больше не чадил дымом, вместо этого над крышей оленьими рогами поднялись токоприёмники.

– Они заменили тепловоз на электровоз, вот для чего мы останавливались, – понял Тима.

– Провода! Над нами идут провода. – Я ткнул пальцем в небо, увидев над головой две характерные полоски. – И куда вы собрались разгуливать по вагонам? Головешки ходячие!

– Значит, мы ушли с окружной, она не электрифицирована, – догадался Тима. – И теперь гоним по радиальной, скорее всего в Киев.

– Мне нельзя в Киев, – захныкал Хоха. – Меня родители убьют.

– И нам нежелательно, – пошутил я.

– Кажется, просто пора отсюда сваливать, – подвёл черту под обсуждением Макс.

Но сваливать было поздно. Состав набрал ход, в ушах свистел и хлопал ветер, грохотало железо, электровоз на поворотах осыпало искрами.

– Блин, куда он так попёр, – с тревогой произнёс Тима.

Мы заняли место на площадке, ожидая первой возможности покинуть поезд. Городской пейзаж сменился индустриальным, мимо пролетели первые деревянные лачуги. Хоха печально констатировал:

– Наверное мы уже за МКАДом.

Среди нас нарастало напряжение: скорость поезда стала такой, что приходилось крепко держаться за выступающие части вагона. Мало того, мы ехали неизвестно куда, так ещё неясно, как далеко. А если это будут сотни километров от дома? Как выйти на связь с родителями и как с мелочью в кармане добираться обратно? Успеем ли вернуться до темноты?

Минут через сорок мы чуть не покинули поезд против своего желания. Если пассажирский состав тормозит плавно, размеренно и то, случается, дёрнет так, что чуть не свалишься с верхней полки, то грузовому осторожничать незачем. Резкий рывок буквально впечатал нас в ржавое железо, а Хоха потерял равновесие и едва не оказался на рельсах между вагонами.

– Приготовились, – крикнул я. – Тормозит!

Но машинист и не думал останавливаться. Двумя толчками лишь сбросил скорость километров до тридцати – это все равно слишком много, чтобы приземлиться без ушибов, но, возможно, последний шанс покинуть поезд, пока он не увёз нас слишком далеко от города.

– Надо прыгать, пацаны, – давили мы с Хохой. – Страшно представить, что будет с родителями, если вечером мы не появимся дома и даже не позвоним. Уж лучше прийти домой со сломанным пальцем.

Мы проехали бетонный забор, и теперь вдоль полотна тянулась относительно ровная поверхность. Первым руку отпустил Макс и тут же оказался далеко позади нашего вагона. Я закрыл глаза и прыгнул следом. Удалось приземлиться на ноги, но тут же сила инерции мгновенно бросила меня на землю, я закувыркался, пытаясь закрывать руками голову. «Надо же, как мягко», – успел я подумать, прежде чем увяз в чём-то липком окончательно.

Руки, лицо, волосы были испачканы светло-серой грязью. Я протёр глаза. Метрах в тридцати позади меня, стоя по колено в жиже, обтекал бесформенной грязью Макс. Оказалось, мы «удачно» спрыгнули на территорию небольшого цементного завода. Вдоль путей шла дорога для бетономешалок, которые, выезжая, раз за разом теряли излишки жидкого бетона. Трактор отбрасывал это всё на обочину, ближе к рельсам. Всю ночь шёл дождь. А теперь мы, великолепная четвёрка московских пацанов, сидели в луже перемешанного с землёй бетона. Перепачканные с ног до головы. Живые.

– Надо линять отсюда, – осмотрелся Тима.

Пригнувшись, короткими перебежками мы двигались вдоль железной дороги в обратном направлении, когда вдалеке был всё ещё слышен гул удаляющегося поезда. Перемахнув через забор и убедившись, что остались незамеченными, зашли в лес и сели посовещаться.

– Надо идти вдоль железной дороги в сторону Москвы, рано или поздно появится станция, сядем на электричку и уедем домой, – предложил Макс очевидное в этой ситуации решение.

– Как мы появимся в электричке в таком виде? – скривился Тима.

Действительно, вид у нас был устрашающий. Моя пропитанная бетоном джинсовка буквально окаменела. Штаны напоминали рыцарские латы. Волосы слиплись и стали колючими, как проволока. Друзья выглядели не лучше.

– У нас нет другого выхода, – поддержал я предложение Макса. – Мы на большой скорости удалялись от Москвы минут сорок, наверное, на столько же километров и уехали, по-другому мы не вернёмся.

– Пацаны, кажется, я нашёл подберёзовик, – воскликнул за ёлкой отошедший по малой нужде Хоха.

Через полчаса пути впереди показалась станция.

– «Селятино», – прочитал я название знакомой вывески. – Это по киевскому направлению, между Апрелевкой и Наро-Фоминском, мы с родителями тут зеленушки собирали. Ща доедем!

Время близилось к полудню, касса на безлюдной платформе оказалась закрыта. Впрочем, нам она не требовалась.

– Теперь я понимаю смысл надписи «Людям в пачкающей одежде вход запрещён», – поржал Хоха. – Может, у контролёров не будет мазы к нам приближаться.

К счастью, несмотря на окно в расписании, долго ждать электричку не пришлось. Людей в салоне практически не было, не попались нам и контролёры. Большую часть пути наша компания провела в тамбуре, подальше от любопытных глаз редких пассажиров и свободных сидений, которые мы бы обязательно запачкали.

Придя домой, я замочил окаменевшую одежду в ванне и лишь потом положил вещи в стиральную машинку. Советская «Эврика» крякнула и медленно закрутила барабан, смывая грязь с репутации хорошего сына, который никогда не подвергает себя опасности.

Прыжок над бездной

Жизнь подростка в 90-х была пропитана опасностью. Однажды мы сидели в бревенчатом домике на детской площадке, пытаясь раскурить отсыревшие сигареты «Космос». Внезапно рядом раздались сухие хлопки. Закричала женщина, лязгнуло стёклами резко закрытое окно. Женька-музыкант выглянул на улицу.

– Убегает какой-то мужик, – сообщил нам разведчик.

Из-за угла раздался скрип автомобильных покрышек. А потом – полная тишина. Мы выскочили наружу. На узкой пешеходной дорожке, широко раскинув руки, лежал человек в чёрном плаще. Возле него на траве – закрытый чёрный дипломат. По асфальту медленно растекалась тёмная лужа крови.

Через год в соседнем подъезде взорвали бизнесмена. Бомбу оставили на пожарном балконе. Пострадавших не было, но весь двор засыпало битым стеклом. «Предупреждают», – сказал тогда дядя Гарик. Армяне появились в нашем доме то ли после землетрясения, то ли спасаясь от бакинской резни, они всегда были в курсе последних разборок. Объясняли нам правила зарождающегося нового порядка, который в Закавказье пришёл немного раньше.

В нашем лексиконе появлялись новые слова: киллер, плётка, заказ. Мы сами, пытаясь удивить друг друга, придумывали всё новые развлечения на грани. Например, на грани крыши панельной многоэтажки большой компанией решили поиграть в салочки. Тёплый летний вечер, оранжевый закат. Дюжина пацанов и девчонок убегали друг от друга на залитой липким гудроном плоскости. Хлипкий забор из тонкого металла вряд ли удержал бы от падения, а пробежать по самому краю было для нас очередной проверкой на слабо.

Меня осалили, и я быстро выбрал жертву: Гудок оказался ближе всех и явно выглядел уставшим. Но сдаваться он не собирался. Сделав два полных круга, я никак не успевал его осалить: догонял, протягивал руку, но он каждый раз прибавлял скорость. Пальцы проскальзывали в нескольких сантиметрах от его футболки.

Разозлившись, я сделал очередной рывок и в прыжке нечаянно толкнул его в спину. Ноги убегающего Гудка переплелись, он потерял равновесие и рыбкой полетел вперёд. Туда, где заканчивается крыша.

– Гудок, – закричал я, пытаясь остановиться. – Тормози!

Но Гудок всё ещё летел. Приземлившись в метре от обрыва собственной жизни, несчастный выставил вперёд локоть, неестественно изогнулся и попытался остановиться. Но скорость была слишком велика. Головой он ударился в символический заборчик и выбил вниз целую секцию. К счастью, препятствие помогло ему сбросить скорость и, выкатившись по грудь за край крыши, Гудок остановился.

Мы оцепенели. Макс первым пришёл в себя, подбежал к доступной для спасения половине Гудка и схватил его за ногу. Я держал вторую.

– Давай, шевели задницей влево-вправо, – скомандовал Макс куда-то вниз, за пределы крыши. – А мы с Поэтом будем подтягивать тебя за ноги.

Упёрлись ногами в шершавый гудрон – и вытащили.

Трудно представить, что чувствует человек, головой вперёд вылетающий с крыши двенадцатиэтажки. Гудок дрожал и хныкал. С предплечья капала кровь – от кисти до локтя глубоко была поцарапана кожа. Это цена спасения. Я обнял друга:

– Офигеть, думал, ты упадёшь вниз. Больше никаких салочек на крыше.

Память ребёнка быстро стирает негатив, и вот мы уже сидели «в утробе» Краснолужского моста окружной железной дороги. Это одно из любимых мест нашей тусовки, мост можно переходить сверху по широким металлическим аркам и, стоя на самой верхней точке, смотреть на город. А можно путешествовать по конструкциям в подбрюшье моста. Мы сидели на корточках, а впереди был разрыв между секциями, и нам очень хотелось его преодолеть. Всего несколько метров – и попадёшь в неизведанный закуток, где до тебя никто ещё не был. А дальше удобный спуск вниз, до самого асфальта.

– Мы с Клопом там уже лазили, – нагло соврал я друзьям.

Желание обескуражить всех собственной смелостью – ещё одна особенность нашего детства. Тем более Клоп недавно переехал в другой район, опровергнуть моё утверждение было некому.

– Да ты гонишь, – не поверил мне Тима. – Я знаю этот угол, туда никак не попадёшь. Разве что прыгнув отсюда. Но таких безбашенных на Мосфильме ещё не было.

– Отсюда и прыгали, – продолжал бахвалиться я, отступать уже поздно. – Стрёмно, конечно, но разок рискнули.

– Чего уж разок, – загорелся мелкий Славик. Он хоть и мелкий, а мозги работали и с языком неплохо склеены. – Где один, там и два. Тем более покажешь нам, как прыгать, ты ведь уже «умеешь».

Он издевательски растянул последнее слово. Вот так на пустом месте меня и поймали, подвесили над мутными водами Москвы-реки пацанскую честь. Теперь сдать назад не получится, некуда. В спину упирались стальные конструкции моста Его императорского Высочества Николая Второго.

Секунды на раздумье. Заметил, что к мосту приближалась длинная баржа с огромной кучей песка. Если прыгнуть в тот момент, когда она будет проплывать внизу, можно смягчить падение.

– Ну давайте, но если я прыгаю, прыгают все, – сделал я ответный ход. – Не зассыте?

Вот она, любимая пацанская игра на нервах друг друга: кто первый прогнётся, начнёт юлить. Я видел, как друзей на секунду опрокинуло замешательство. Но Тима решил идти до конца:

– Прыгнем, прыгнем, ты, главное, пример покажи.

Карты розданы, козырь определён. Я примерился к прыжку. Площадка, на которую надо попасть, была расположена в трёх метрах напротив и на метр ниже меня. Приземлиться ногами практически невозможно, зацепиться руками тоже не за что, всем телом ударишься об ограду. Зато справа шла в сторону тонкая длинная арматура, напоминающая турник. Если удастся повиснуть на ней, схватившись обеими руками, есть шанс удержаться. Тем более арматура слегка прогнётся и сработает как амортизатор.

Сердце выскакивало из груди. Я долго примерялся, ожидая, когда баржа окажется прямо под мостом. Кожей чувствовал, как растёт градус напряжения. Назад дороги нет.

Разбежался и прыгнул. Не видел и не слышал ничего вокруг, всё внимание было абсолютно сосредоточено на спасительной железной планке, за которую нужно было крепче крепкого зацепиться выставленными вперёд кистями рук с широко растопыренными пальцами.

Удар, сильный рывок, улетающие вперёд и вверх ноги, резкая боль в ладонях, будто разом сорвало несколько мозолей. Металлический скрежет арматуры. Рывок тела назад. И внезапное понимание того, что жив, получилось, и теперь осталась самая малость – снова раскачаться и прыгнуть немного вперёд и вниз, на заветную ровную поверхность.

О, это предательское ощущение ватных ног, когда, кажется, опасность уже позади и до спасения остался один шаг. Оказывается, ватными бывают даже руки. Не прыжок, а эта внезапная слабость чуть не стоила мне здоровья и, вероятно, жизни. Сердце в груди вновь перешло на галоп.

– Спокойно! – ободряюще крикнул Тима.

Я собрался, не отпустил железяку. Раскачался, как требовалось, разжал ладони и с громким шлепком пластиковой подошвы приземлился на площадку. Теперь меня и друзей отделяла пропасть.

– Ну ты, блин, крутой, – выдохнул Макс.

Наступил звёздный час моего пацанства. Для закрепления эффекта в такие моменты лучше проявить великодушие:

– Я сейчас тут всё подробно осмотрю и слиняю вниз, а вы не прыгайте, не надо, дело опасное и мелкие точно не вытянут, сорвутся.

Вот так, всё-таки не удержался и ввинтил Славику в ответ острую шпильку. Нечего старших на словах подлавливать.

Мост, кстати, был пограничной территорией. Отголоски старой русской забавы «а ты из какой деревни?» с новой силой зазвучали в перестроечной Москве. Выходить за границы микрорайона не было безумием, как, например, в Казани, но вероятность попасть в неприятную ситуацию увеличивалась кратно. Каждый из нас отлично знал эти неписаные границы: Мосфильм с одной стороны подпирала агрессивная Потылиха, с другой – более покладистый, но временами непредсказуемый район Довженко. Каждый из нас как минимум несколько раз за год либо убегал от толпы напористых сверстников в чужом районе, либо сам вытряхивал мелочь из карманов нечаянно забредших на нашу территорию чужаков.

В наше время это называлось обуть. Обуть могли и буквально – на кроссовки или на красивую кофту, могли снять с руки электронные часы, но чаще отбирали то, что лежало у тебя в карманах: от вкладышей до электронной игры «Ну, погоди» и, конечно, денег. Самым опасным местом была площадь Киевского вокзала, на которой орудовали многочисленные банды подростков, а нам приходилось регулярно там появляться, чтобы попасть в метро. Поэтому, подъехав на троллейбусе к вокзалу, главной задачей было как можно быстрее нырнуть в подземный переход и оказаться за стеклянными дверьми вестибюля. На обратном пути задача стояла посложнее, так как иногда ждать троллейбуса приходилось более получаса. Поэтому я предпочитал возвращаться домой через станцию «Университет» – ехать чуть дольше, зато намного безопаснее.

Однажды в середине 90-х мы на железнодорожном мосту прессовали монеты. Деньги в то время настолько обесценились, что самым разумным вариантом распорядиться десятирублёвой монетой было положить её на рельсы и, дождавшись поезда, получить бесформенную пластину с расплющенной двухголовой курицей. Нас было четверо: я, Макс, Тима и мелкий Руслик. Каждый положил свою монету и ждал, пока набравший ход километровый товарняк наконец покажет хвост и можно будет прыгнуть на рельсы. Но когда проехал последний вагон, мы оказались нос к носу с толпой серьёзных ребят. То, что это бойцы с Потылихи, сомнений не было. У одного из них покачивалась в руке велосипедная цепь. У других на кулаках чётко просматривались кастеты. Смена картинки оказалась настолько неожиданной, что несколько секунд мы молча стояли друг напротив друга. «Так удав гипнотизирует свою жертву», – скажет любитель избитого сюжета.

Но здесь и сейчас избить собирались нас. Преодолев оцепенение, не сговариваясь, мы побежали. Четырёхкратное преимущество противника всегда диктует беговой сценарий. Это только в фильмах герой вступает в битву с бандой головорезов и выходит победителем. В реальной жизни четверо иногда могут выстоять против восьмерых, но против двенадцати – никогда. Тем более проигрыш, скорее всего, закончится не только синяками и разбитым носом. Нас возьмут в плен и заставят до позднего вечера заниматься унизительными для пацана работами: бегать в киоск за сигаретами и убирать мусор на благо чужого района. От всего этого могли спасти только быстрые ноги.

Мы практически кубарем скатились с насыпи железной дороги, затем пронеслись вдоль забора автобазы, но топот неотступно следовал за нами. Выбежали на асфальт Воробьёвского шоссе, дальше дорога пошла в горку.

– Макс, заскакивай в троллейбус, он отъезжает, – крикнул запыхавшийся Тима. – Держи двери!

Мы немного оторвались от преследователей, поэтому идея уехать от них на троллейбусе всем показалась правильной. Макс повис на подножке задней двери, один за другим внутрь запрыгнули остальные. Спасение? Нет, нам не повезло! Водитель, который обычно захлопывает двери прямо перед твоим носом, даже если ты бежал, крича ему и размахивая руками, в этот раз зачем-то принялся ждать бегущих за нами. Зачем, друг, в салоне и так не протолкнуться, куда тебе ещё двенадцать безбилетников, один из которых размахивает велосипедной цепью. Тима начал продираться вперёд сквозь плотную толпу пассажиров.

– Куда прёте, пионэры, – слышалось с разных сторон.

– Дайте пройти, обилетиться, не зайцем же кататься, – запричитал я.

В те годы платить за проезд было не принято, и такой посыл должен был вызвать уважение. Действительно, люди стали пропускать нас. В это время сзади уже запрыгнула в салон первая партия преследователей. Троллейбус тронулся, протяжно завыл электродвигатель. Прорваться к передней двери было теперь делом жизни. К нашему счастью, вторую волну подростков уставшие от тычков и отдавленных ног пассажиры пропускали гораздо хуже.

– Я тебе сейчас эту цепь на шею намотаю, утырок, – взялся за воспитательную работу какой-то мужик.

Троллейбус подъехал к следующей остановке, уже на территории нашего района. Мы были почти у передних дверей, а наши преследователи безнадёжно застряли в середине салона.

– Выходим, быстро, – крикнул Тима.

Он был впереди у двери, рядом с ним появилась из-за чьего-то плеча голова Макса. Я проталкивался следом. А где мелкий Руслик? Отстал, не мог прорваться сквозь толпу, хотя рыжая макушка мелькала совсем недалеко. Но делать нечего, салон надо быстро покинуть, и мы буквально выпали на асфальт. На удивление, на остановке не было ни одного человека. Поэтому водитель быстро закрыл двери и тронулся. Мы увидели лишь прижавшееся к стеклу испуганное лицо младшего товарища.

– Они его разорвут, – крикнул Тима.

Что же делать? Внезапно Макс рванул с места, догнал удаляющийся троллейбус и по-обезьяньи вскарабкался на железную лестницу. Брызнули искры, синий исполин дёрнулся и застыл. Было видно, как пассажиры в салоне посыпались друг на друга. Чуть приоткрылась передняя дверь, а уже гремел отборный мат разъярённого водителя. Но перед этим тенью рыжего кота выскочил и нырнул за коммерческие ларьки наш Руслик.

– Бежим, – крикнул Тима.

Но мы и так уже неслись вниз по переулку, оставляя за спиной обесточенный троллейбус и взбешённых пассажиров, которые готовы были разорвать наших преследователей, видя в них сообщников.

– Как ты так быстро додумался сорвать троллейбусу рога? – спрашивал я потом Макса.

– Не знаю, так получилось.

Охотники за значками

—Настало время для настоящих дел, – сказал однажды Тима.

– Обнесём сберкассу? – съязвил Макс.

– Ха-ха. Хотя что с вас взять, вы по городу катаетесь исключительно на троллейбусах, и то зайцами. А я с батей вчера на тачке ехал, так нам пацаны прямо на светофоре машину помыли – стекло протёрли, зеркала, фары. Отец им штуку дал. А неделю назад батя увидел таких же пацанов с вёдрами в Нагатино, подъехал, сторговался – за пятёрку они и кузов, и салон отгондурасили, – просвещал нас Тима.

– Пять тыщ – это же четыре сникерса! – восхитился Макс.

– Вот и я говорю, – сказал Тима.

– А ты сам не можешь бате машину за штуку отгондурасить? – задумчиво спросил Славик. – Мы поможем.

– Не думаю, что он будет в восторге от этой идеи. Он мечтает меня в Англию учиться отправить, а я ему машину предложу помыть за деньги. – Тима задумался. – Тем более я и так регулярно мою. Бесплатно.

– Слушайте, я видел пацанов, которые так работают. Если едешь от Киевского, они стоят вдоль набережной, – вдруг вспомнилось мне.

Действительно, недавно родители несколько раз брали меня в центр по делам, и каждый раз из окна троллейбуса я обращал внимание на группу ребят чуть старше нас, которые забрасывали в Москва-реку пластиковые вёдра, а потом предлагали свои услуги проезжающим водителям.

– Понятное дело, что у реки, где иначе брать воду, – сказал я.

– Попробуем войти в дело? – подхватил Тима.

– А где встанем? Ближе к вокзалу место занято, – задумался Макс. И тут же сам ответил: – Ну и отлично, а наша точка будет у окружного моста.

На том и договорились. Следующие дни ушли на подготовку инвентаря: в хозяйственном приобрели два красных пластиковых ведра, моток бельевой верёвки, четыре губки. Тряпки нашлись дома у Хохи, автошампунь оказался очень дорогим, пришлось ждать, пока опустеет банка у Тиминого бати, а после наполнить её разведённым водой мыльным раствором.

Утром, нагруженные всем этим, мы выдвинулись в сторону Краснолужского моста. Путь лежал через запущенный перелесок на холме, прямо напротив госдач на улице Косыгина. Старожилы рассказывали, что до войны здесь стояли крепкие дома – правобережная часть богатой слободы Потылихи в ясную погоду была видна даже из центра. А теперь среди пробивающегося молодого ясеня лежали валуны разбитых кирпичных фундаментов. Однажды я нашёл здесь 10 немецких пфеннигов 1914 года. Как попала монета начала Первой мировой в деревню на окраине Москвы? Что случилось с её последним хозяином?

– Ты чего задумался, не отставай, – кричали мне спереди.

Сбежав с крутой горки и чудом не растеряв инвентарь, мы прошли под красивым мостом и оказались на точке.

– Ну что, здесь, – осмотрелся я.

– Давай, место удобное, – согласились пацаны.

Тима скинул рюкзак, в нём оказался складной рыбацкий стульчик и картонка, на которой разноцветными маркерами было написано «Автомойка». Розовая стрелка вниз не оставляла сомнений, что это здесь.

– Вот это уровень, – цокнул языком Макс.

– Реклама – двигатель торговли, – гордо заявил Тима.

Он поставил указатель на бордюр, мы с высоты набережной закинули вёдра в речку и тут же столкнулись с первой проблемой – пластиковое ведро падало набок и никак не хотело зачерпывать воду.

– Блин, я понял, – прошила меня мысль. – У вокзала пацаны спускаются на пристань и там наполняют вёдра.

– Та-ак, – сплюнув себе под ноги, осмотрелся Макс. – Ближайший спуск к воде у нас метров триста в сторону вокзала, прямо напротив ТЭЦ. Это ещё ближе к точке крутых ребят, но выхода нет. Здесь мы воду не наберём.

– Надо сворачиваться, – сказал я. – Мелкие, убирайте рекламу.

В этот момент напротив нас у обочины с визгом затормозила пыльная тёмно-синяя «девятка».

– Чё, пацаны, моем? Сколько берёте кузов ополоснуть? – спросил мужик из машины.

В воздухе повисло молчание.

– Дяденька, у нас вода кончилась, – звонким голосом отчеканил Руслик.

– Чё, река пересохла, неудачники? – презрительно фыркнул пассажир авто. – Поехали, Лёх, там дальше нормальная точка есть.

Подняв столб пыли, «девятка» умчалась в сторону центра. Прокашлявшись, мы уныло побрели следом.

– Первый блин комом, – попытался разрядить ситуацию Хоха, но настроение было испорчено.

– Где-то мы, конечно, не додумали, – бросая мотки верёвки, сказал я. – Зачем брали такие лассо, если надо набирать воду руками.

Спустились на пристань, зачерпнули воды. Мелкие установили рекламу. Через десять минут притормозила жёлтая «Волга» – остатки советского таксопарка ещё работали на улицах столицы. Между водителем и нами завязался торг:

– Пацаны, ополоснёте кузов?

– Конечно!

– Сколько берёте?

– Пять тыщ!

– Нувориши! Куда цену ломите! Давай за трёху!

– Соглашаемся, – шепнул Тима. – Это наш первый раз.

– По рукам!

Закипела работа. Мы с Максом мыли капот и передние двери, Тима с Хохой начали с багажника, Гудок оттирал колёса. Мелкие отвечали за коврики и бегали за водой. Через двадцать минут «Волга» сияла.

– Ну, пацаны, молодцы! Видно, что с опытом, хотя раньше я вас здесь не замечал, – похвалил нас водитель.

– Мы на Кремлёвской стояли, но там теперь милиция гоняет, – зачем-то бодро соврал Гудок.

Таксист отсчитал деньги:

– Кто у вас бригадир?

– Тима, – не сговариваясь, ответили мы с Максом. Одет модно, и язык подвешен.

Таксист вручил ему три тысячи:

– Ты ребят не обижай, дели честно!

– В этом можете не сомневаться! Честность у нас на первом месте! – просиял Тима.

Волга уехала, мы ликовали.

– Таким макаром мы круто поднимемся, – сказал я. – Скейты купим!

– И машинку на радиоуправлении, – пискнул Славик.

Но мечтать оставалось недолго.

– Кажется, у нас проблемы, – прищурившись, сказал Макс.

По набережной быстро приближалась компания пацанов.

– Там человек восемь, – на глаз прикинул Тима. – Двое лет по пятнадцать. Остальные как мы или чуть старше.

– Давайте сделаем вид, что смотрим на реку, – предложил Хоха.

Тима быстро убрал стул и картонку, кинул вёдра одно в другое и задвинул всё это за гранитный столб ограды. Я бросил сверху губки и бутылку автошампуня, повернулся к реке и начал пристально всматриваться в Новодевичий монастырь. Туристы мы были так себе.

Боковым зрением я заметил, что в какой-то момент пацаны резко рванули, буквально за секунду оказавшись рядом. Почувствовал надвигающуюся на меня тень и сразу – резкий удар, отбросивший меня на чугунную ограду. Рядом затаптывали ногами Макса. Я сгруппировался, и не зря, потому как сразу же получил от кого-то сверху жёсткий удар в область живота. Нас месили минуты три. Потом подняли на ноги и выстроили в шеренгу. На удивление, пацанов оказалось не восемь, а десять, все на год-два старше нас.

– Что, гады, решили баблишка подтянуть? – внимательно всматриваясь в наши лица, спросил вожак – невысокий парень в спортивном костюме и дорогих белых кроссовках.

Передний зуб наполовину обломан, на кисти синяя татуировка, безымянный палец с перстнем. «Настоящий бандит», – подумал я и тут же получил хлёсткий удар в нос от державшего меня громилы.

– Чё молчим, когда старший интересуется? Отвечай! – вопрошал главарь.

Втягивая юшку, я ответил:

– Да просто решили немного заработать. Мы же не знали, что здесь место занято.

– Теперь ты это ощутил, – сказал вожак и мерзко хихикнул, а державшие нас шестёрки громко загоготали. – Набережную контролируем мы. Ясно?

– А где это написано? – неожиданно нагло спросил Славик. Мелких почти не били, лишь отвесили пару поджопников.

Главарь шмыгнул носом:

– Ваня. Поставь молодого человека на колени.

Один из пацанов схватил Славика за шкирку и бросил на асфальт.

– Наклони его к земле, – отдавал приказы главный.

Лоб нашего младшего с размаха упёрся в пыльный тротуар.

– Читай. Видишь, большими буквами прямо перед тобой: э-то мес-то за-ня-то, – растягивал бандит по слогам.

Снова раздался гогот.

– Вижу. – По сдавленному голосу было понятно, что от былой спеси Славика не осталось и следа.

– Вот так. А вы начали работать на нашей территории, отбивали наших клиентов, портили нашу репутацию. Сколько машин вы успели помыть? – продолжался допрос.

– Одну, – ответил Тима. – Мы помыли одну машину.

– Гони сюда заработанный пятак, – протянул руку помощник.

– Мы взяли три тыщи, – честно сказал Тима.

– Так вы ещё и цену сбивали, упыри, – резко бросил нам главарь. – Вот поэтому и приходится постоянно зачищать территорию от таких сорняков.

– Будете отрабатывать у нас, пока не закроете долг, – сказал помощник.

– Погоди, нахрен они нам сдались. Вёдра у них вроде бы неплохие, тряпки. Короче, мы всё это изымаем как неустойку. Ещё раз увижу вас на набережной, утоплю, – негромко, заставляя вслушиваться в каждое слово, объявил хозяин. И вдруг закричал так, что мы вздрогнули: – Пошли нахер!

На несколько дней желание зарабатывать нам отбили. Но синяки зажили, раны на губах затянулись.

– Деньги не пахнут, они благоухают, – сказал Макс. – Надо искать другие способы.

Кто-то вспомнил, что видел на перекрёстках ребят, продающих значки от машин.

– Кому они нужны? – удивился Хоха.

– А ты позырь, сколько «Фордов» и БМВ стоят без значков на капоте. Кто-то их ворует, значит, водилам нужно покупать новые. Иномарка без значка вообще не смотрится. Понт получается жидким, – выстроил логическую цепочку Тима.

– Давайте пройдёмся по дворам и увидим, сколько машин реально окажутся без значков, – предложил я.

Результаты превзошли наши ожидания. Иномарок на районе было немного, но больше половины из них успели потерять фирменный значок. Внимательный детский глаз отметил мелкие царапины на капоте (значок отдирали) или несоответствие яркого значка и выцветшей краски видавшего вида автомобиля (значит, был куплен и приклеен значок от другой машины).

Работать решили в два этапа: днём обходить дворы, выслеживая подходящие автомобили, а вечером идти «на дело». К вечеру первого же дня стало ясно, что далеко не каждый значок можно снять. Лишь через несколько месяцев путём проб и ошибок, набитых шишек и до крови расцарапанных пальцев пришло понимание, что значки на иномарках можно разделить на три категории.

1. Лёгкая добыча: значок округлой или овальной формы крепится сверху на капоте или спереди на пластиковой решётке радиатора. Достаточно подцепить его отвёрткой и аккуратно отделить от основы. Типичные представители – БМВ, «Форд», «Тойота».

2. Придётся попотеть: значок зафиксирован на решётке радиатора и состоит из нескольких частей, каждую из которых приходится отдирать отдельно. Типичный представитель – «Ауди».

3. Лучше не трогать: фигурки, статуэтки, возвышающиеся над капотом, длинные массивные надписи. Типичный представитель – «Мерседес» и его фирменный пацифик на ножке.

Как назло, владельцы иномарок словно почувствовали наши намерения и перестали парковать машины в нашем квартале. Наконец во двор прибежал возбуждённый Гудок:

– Пацаны, крутая маза! У хозяйственного со вчерашнего вечера «бэха» классная стоит. Капотом в кусты! Надо брать!

Мы спустились к магазину. Место – лучше не придумаешь: на отшибе, в самом конце микрорайона, расположилась длинная парковка вдоль магазинов, за ней сразу начиналась дичка – кусты, толстенные трубы и густой перелесок вдоль русла Сетуни. Отсюда начинал свой путь Макс в одном ботинке. Людей вокруг практически не было. Синяя БМВ смотрелась космическим кораблём, прилетевшим из далёкой галактики в нашу унылую реальность.

– Ну что, работаем? Кто идёт? – спросил Макс.

Пока все молчали, я решил воспользоваться моментом и поднять пацанскую репутацию на новый уровень:

– Я готов!

– Ну, давай, – одобрительно кивнул Макс. – Только недолго.

Спрятав отвёртку под рубашку, я зашёл со стороны кустарника и присел на корточки: значок оказался прямо передо мной. Капот холодный, значит, машина стоит давно, отметил про себя. Аккуратно поддел отвёрткой значок, он не поддавался. От напряжения дрожали руки, и я несколько раз поцарапал краску. Наконец отвёртка залезла в тонкую щель. Стали видны два шипа, удерживающие значок в отверстиях на металле. «Нужно понемногу поддевать по краям», – подумал я. Тут же на капот упало несколько крупных капель. Пот со лба? Нет, начинается весенний ливень. Буквально через секунду на землю обрушились потоки воды. Отлично, будет ещё меньше свидетелей, я продолжал своё опасное дело.

Бип, бип, бип – внезапно оглушил меня резкий, неприятный звук из-под капота. Сердце ушло в пятки, происходящее вокруг начало напоминать фантасмагорию: монотонный шум ливня, пронзительный визг сигнализации, да ещё прямо надо мной мощно громыхнуло. Руки не слушались, пальцы скользили по мокрому капоту, я уже был готов сдаться, как вдруг сумел отогнуть значок достаточно для того, чтобы схватить и потянуть наверх. Есть!

Теперь бежать как можно быстрее. Я подумал, что, возвращаясь на улицу, где меня ждут друзья, я легко могу столкнуться с выбегающим на звук сигнализации хозяином. Поэтому рванул к реке, с трудом перелез ставшие скользкими железные трубы и, утопая в грязи, побежал по собачьей тропе вдоль Сетуни. Сделав солидный круг, вернулся в наш квартал с другого конца.

Через полчаса во двор подтянулись друзья. Голый по пояс, я активно размахивал насквозь промокшей футболкой на детской площадке. От деревянных домиков, лавочек и деревьев под лучами выглянувшего солнца поднимался густой пар.

– Фига ты дал, – показал большой палец вверх Хоха.

– Правильно, что ушёл огородами. Хозяин наверняка подумал, что сигналка сработала от грозы, или вообще не услышал. Но мог и выбежать.

– Показывай, – кивнул на оттопыренный карман Макс.

Я оглянулся по сторонам. После ливня на улице не было ни души. Достал из заднего кармана джинсов абсолютно нулёвый значок.

– Вау, – выдохнули разом мои товарищи. – Козырь!

Значок пошёл по рукам, каждому хотелось посмотреть и потрогать новинку.

– Смотрите не заиграйте, возвращаем добычу на базу! – строго сказал я.

Началась эпоха большой охоты. Следующие недели наш день протекал по одному и тому же сценарию: с утра до вечера мы выслеживали иномарки, под покровом темноты совершали налёт и почти всегда возвращались с маленьким призом.

Я мечтал взять значок «Мерседеса». Тот самый, что красиво возвышается над капотом. Пацифик мне даже снился. Как назло, «мерседесы» были или посольские (мы понимали, что машины с красными номерами лучше не трогать), или очень крутые – из них вылезали крепкие, лишённые шеи ребята, одетые в спортивные костюмы или малиновые пиджаки с большими пуговицами. Наконец, в районе киностудии начал парковаться зелёный «мерин» устаревшей модели.

– Мой, я забил! – заявил я.

Друзья не возражали. Ближе к вечеру мелкими шажками на корточках я подобрался к капоту. В поясной сумке – непременном атрибуте крутости начала 90-х – лежали отвёртка, плоскогубцы, ножовка по металлу и фонарик.

Значок напоминал гриб: начинался утолщением на ножке, которая затем становилась тонкой. С удивлением отметил, что значок вращается. «Там шарик», – догадался я. Вытащить его будет непросто. Не меньше десяти минут ушло на то, чтобы отогнуть края муфты. Со лба то и дело падали капли пота.

– Что ты там копаешься, – крикнули сзади пацаны.

Наконец удалось засунуть под корень значка отвёртку, поддеть и, навалившись, выкорчевать значок из отверстия. Схватив упавший на капот пацифик, я увидел, что его по-прежнему что-то удерживает. Вниз, в глубины капота, уходил плетёный стальной тросик. Я выругался. Залез в сумку, нащупал ножовку. Убедился, что перерезать его тонкой пилкой невозможно. Уважительно посмотрел на развороченный капот видавшего вида немца. И ушёл ни с чем.

Через две недели мы были готовы продавать. Для работы выбрали один из самых загруженных перекрёстков юго-запада – пересечение Ленинского и Университетского проспектов. С четырёх сторон на светофоре выстраивалась внушительная пробка.

Сначала каждый из нас вооружился картонкой с надписью «Значки». Потом Тима придумал сделать более визуальную рекламу – нарисовал сверху и снизу эмблемы БМВ и «Мерседеса». Гудок дополнительно приклеил на свою картонку значок от старого «Форда». Проходя между томящимися в ожидании зелёного сигнала водителями, мы щебетали, словно дети из фильмов про революцию:

– Значки для иномарок, недорого. Все модели. Оригинал.

В день удавалось продать по два-три экземпляра. Однажды, проходя между стройными рядами чадящих авто, я заметил впереди милицейские «Жигули». Убрал картонку за спину и быстро сменил ряд, но было поздно.

– Эй, малой, иди-ка сюда, – махнул рукой водитель в погонах.

Убежать в сквер, затеряться среди деревьев – мелькнула мысль, но я решил не рисковать.

– Здравствуйте, – сказал я, подойдя к машине.

– «Фольксваген» есть? – спросил милиционер.

– Легковой? – не веря своим ушам, спросил я.

– Нет, грузовой, – оскалил зубы его напарник. – Ясен перец, легковой.

– Вообще-то бывает ещё Transporter, – насупился я.

– Ишь ты, умный нашёлся. Есть на Passat? – спросил он.

– В наличии, – улыбнулся я и полез доставать значок из внутреннего кармана.

– Во, то, что надо. Почём? – спросил милиционер.

– Десять тысяч, – озвучил я стандартную цену.

– Так, десятка. – Служитель закона ковырялся в бардачке и параллельно говорил напарнику: – А то я же тебе рассказывал, пригнали мне тачку из Германии, а она без значка. Осадочек такой нехороший. Поеду забирать и сразу отдам, пускай приклеивают.

Что-то нащупав, посмотрел на меня:

– Зачем тебе деревянные? Пять баксов возьмёшь?

– Возьму! – обрадовался я.

Обмен состоялся. «Жигули» блеснули мигалкой и помчались на красный.

– Прикиньте, только что украденный значок ментам за пять баксов продал, – возбуждённо рассказывал я друзьям чуть позже.

О времена, о нравы.

Саранча

Как ни крути, а время было голодное. Зарплаты отца не хватало даже на еду, и мама, привыкшая к роли домохозяйки, вышла на работу. Теперь мы могли покупать вещи и даже импортную оргтехнику, но далеко не у всех дела шли хорошо. На московских пустырях начали появляться огороды – незаконные коллективные сады на самозахваченной земле растянулись по всей пойме Сетуни, от МКАДа до Воробьёвых гор.

В июне мы ждали новостей от дворовой разведки о том, что пошла клубника. Свои набеги на огороды мы совершали ранним утром. Называлось это «пойти на одики». Как саранча огромным чёрным облаком приближается к молодым побегам, так и мы большой шумной толпой скатывались быстрым, то и дело переходящим на бег шагом вниз по переулку к пустырям у реки Сетунь. Перейдя мост, замолкали и рассредотачивались. За рекой надо было работать небольшими группами: осторожно продвигаться от забора к забору и, убедившись в отсутствии хозяев и свидетелей, проникать внутрь участков. О, эти самодельные заборы незаконных московских огородов. Из чего только вас не делали, как только не укрепляли в надежде защититься от непрошенных гостей. А защищаться приходилось ежедневно: от нас, а ещё от местных алкашей и заполонивших улицы бомжей – главных врагов городского дачника. Чаще всего забор представлял собой нелепое нагромождение деревянных столбов, веток, досок, стальной арматуры, фрагментов старой мебели, шифера, отслужившей железной кровли и оргалита. По ограждению можно было определить, где работает человек, а точнее, где ворует. Военные пенсионеры укрепляли ограждение колючей проволокой, пожарные утягивали его по периметру гидрантами, а однажды мне встретился забор из нагромождения сколоченных между собой деревянных поддонов – узнаваемый почерк работника овощной базы.

Перелезать разношёрстный самострой неудобно, обязательно зацепишься за ржавый гвоздь. Но образ свежей ягоды заставлял закрывать глаза на такие мелочи.

Оказавшись на территории огорода, мы садились на корточки и, стараясь максимально слиться с ландшафтом, жадно ели ягоды. В июне – клубнику, в июле – кислый недозревший крыжовник, от которого потом весь день слабило, а ещё красную и чёрную смородину. В августе чаще ходили по яблоки, а учитывая, что завести плодовые деревья на огородах «нелегалы» не успели, мы переключались на университетские сады.

– Родители, я на рыбалку, – сказал я в полседьмого утра, пока они собирались на работу.

– Надень кофту, с утра ещё прохладно! А завтракать не будешь? – спросила мама.

– Нет, Тима возьмёт на всех бутерброды и термос, – обманул я, но что поделать, ведь снасти брал с собой только для прикрытия.

Встретились на детской площадке, двое опаздывали, ещё двое, как и я, захватили с собой удочки – чем же ещё мотивировать столь ранний выход на улицу в летние каникулы. Женька-музыкант нервничал – к одиннадцати утра необходимо кровь из носу оказаться дома на репетиции.

Чтобы попасть к огородам, нужно было спуститься вниз по нашему переулку, перейти речку и свернуть с дороги направо, пройдя по собачьей тропе, держаться русла и метров через триста резко забрать налево, миновать поросший высокой травой пустырь, стараясь не сбить ноги о раскрошенное стекло и кирпичи, перемежающиеся фрагментами железной арматуры.

В самом конце пустыря росла ива с раскидистой кроной. Кто хоть раз залезал на иву, помнит, что ветви её толстые и идут сначала почти вертикально вверх, а потом резко в сторону, формируя удобный наблюдательный пункт. Перед тем как начинать набег, мы убеждались, что территория свободна от огородников. Ведь даже едва стоящие на ногах пенсионеры могли подкрасться сзади и со всей силы огреть по спине деревянной клюкой. Поэтому сначала на иву поднимался разведчик и внимательно изучал территорию огородов.

Сегодня на дерево полез Макс. Похожий на орангутанга, он быстро достиг кроны, и вскоре внизу мы услышали двойной короткий свист: чисто!

Разделившись на две группы, начали интервенцию. Я пошёл с Тимой, Славиком и Жендосом, Руслик и Хоха дождались Макса, сформировав вторую группу. Быстро перемахнув невысокий, сделанный в основном из веток и палок забор первого огорода, оценили ассортимент: рассада огурцов, закрытая разрезанными напополам пластиковыми бутылками, куст неспелой смородины в углу, едва взошедшая морковь и свёкла, размежёванные ряды картошки. Нет, не то. Славик зачем-то выдернул и убрал в карман тонкую, напоминавшую мизинец морковку.

– Не дури, – цыкнул на него Тима, – идём дальше.

Переползая изгородь, я заметил, что Макс и его компания продвигаются в глубь огородов, в то время как мы набросились на первый попавшийся. «С дерева он рассмотрел, на каких наделах растёт клубника», – вдруг осенило меня. Надо было напрашиваться в его компанию, но поздно. Мы уже преодолели более серьёзное препятствие – деревянный каркас с двумя рядами железных листов, когда-то давно покрытых тёмно-зелёной краской. Такой забор особенно неудобно перелезать – руки соскальзывают, в пальцы впивается тонкое остриё металла. Если получается подтянуться, лист изгибается, словно стараясь сбросить незваного гостя вниз. Спрыгнув на землю, мы тут же заметили, как через периметр участка за кусты смородины метнулась непонятная тень. Мы один за другим легли на траву, спрятавшись за крыжовник.

– Ты видел? – спросил я Тиму.

– Видел, – шепнул он в ответ. – Хуже всего, если это собака. Сейчас штанов не соберём.

– Только не собака, – начал хныкать Славик, которого прошлым летом покусал деревенский пёс.

– Тихо ты, – огрызнулся я на него, а сам начал судорожно продумывать варианты отступления.

Забор был прямо за спиной, но быстро гладкий металл не перескочить, а калитка, как назло, на другой стороне участка. Что делать? Вдруг из-за кустов раздался голос:

– Пацаны, вы с Потылихи?

– Нет, мы с Мосфильма, – гордо ответил Тима, оценив наше численное преимущество.

– И я с Мосфильма, – облегчённо выдохнул человек за кустом.

– Гудок, ты, что ли? – Я внезапно узнал хорошо знакомый голос.

– Я! – Из-за кустов появился наш старый знакомый.

– Ах ты, негодник, решил чужой клубничкой полакомиться? – строго спросил Тима. Он тщательно отряхивал испачканные о мокрую траву джинсы. – Ты же в деревню уехал?

– Ну вы-то здесь явно по другому поводу, – скривился Гудок. – Я вчера вернулся, вышел во двор, а вас нет.

– Ладно, не умничай, давай разделим огород. Твоя половина вон та, а наша – эта. – Тима указал на скопление грядок клубники.

– Фига себе, я вообще-то первый пришёл, а теперь вы завалились, делите, как сами хотите, и мне половину с кустами смородины выписываете. Сами её жрите, зелёную, – загнусавил Гудок.

Во дворе он слыл неудобным, въедливым наглецом, не боявшимся отстаивать свои права перед любым авторитетом, впрочем, как любой пацанёнок из многодетной семьи.

– Ладно, обчищаем клубнику вместе, – согласились мы и мгновенно набросились на грядки.

Видно, хозяева решили дать ягоде время дозреть, не собрав её на выходных. О чём, конечно, теперь пожалеют. Наевшись сладкого, мы осмотрелись – я нашёл грядку со свежим щавелем и, как большой любитель кислинки, застрял там надолго. Гудок набивал карманы молодой петрушкой, Тима со Славиком на спор пробовали жевать лук-порей. Женька-музыкант выковыривал из грядки крупный редис.

– Не будем тут задерживаться, пошли животы погреем, – предложил я, долго находиться на богатом огороде было небезопасно.

– Давайте калитку с ноги вынесем, – с корявой ухмылкой улыбнулся перед выходом Гудок.

– Бери, но не ломай, – строго поднял палец вверх Тима. – Как пришли, так и уйдём!

Перелезли неудобный забор, быстрым шагом вышли с территории огородов и развалились на поросшем свежей травой пригорке, подставив набитые животы утреннему, но уже хорошо припекающему солнцу.

– Сказка, – улыбнулся довольный Тима.

– Сказка, – поддержали остальные.

– Не, ребят, настоящий сказочный огород я видел пару дней назад, правда, далеко, – сказал Гудок.

– Где? – вальяжно поинтересовалось сытое общество. После хорошего обеда об ужине ещё не думают.

– За свалкой на Минской улице, у железной дороги, – объяснил Гудок.

– Как ты туда своими клешнями дотянулся? – съязвил Тима.

У Гудка был врождённый дефект – два пальца на правой руке от рождения были неестественно крупными, мало того, срослись. Хирург разделил пальцы, но они так и остались причудливо большими с длинным шрамом по всей фаланге. За это он получал жестокие прозвища – человек-паук, клешня, крабик. Услышав издёвку, сразу лез этими клешнями размахивать, не считаясь с возрастом и габаритами противника.

– Ну раз клешни, тогда я их, пожалуй, навострю туда один, – обиделся Гудок, встал и начал отряхивать школьные брюки.

– Погоди, я же по-доброму, – схватил его за штанину Тима. – Не серчай, Сусанин, веди нас!

– Давайте отрежем Сусанину ногу! Не надо, ребята, я вспомнил дорогу! – зубоскалил я.

– Туда же часа два идти, вы чего, – насторожился Жендос. – Мне в одиннадцать надо уже сидеть на стуле с виолончелью в руках.

– Скажешь, хорошо клевало, и ты напрочь забыл про музыку. Или иди домой, третьего не дано, – хихикнул я, а остальным сказал план: – Предлагаю пойти вдоль реки через гольф, потом повернём за круглый дом, обогнём озеро и вот мы уже почти на месте. За час доберёмся.

– А как ты вообще туда попал? – спросил Тима ещё обиженного Гудка.

– Ездили с предками на Матвеевский рынок, разглядел из электрички, – объяснил Гудок.

Мы дождались, пока наша вторая компания появится на горизонте, обсудили идею и вскоре дружной тусовкой двинулись к намеченной цели. Женька-музыкант грустно помахал нам вслед и направился к дому – тот, кто хочет в жизни добиться больших высот, вынужден отказываться от радостей беззаботного детства.

За прудом перебежали «дорогу смерти» – Минскую улицу. Называли её так за крутой спуск в низину, где с одной стороны озеро, с другой – городская свалка и река. Сейчас на месте свалки красуется элитный жилой комплекс, а тогда на дороге появлялся самый первый осенний гололёд, и машины вылетали в придорожные фонари или шли в лобовую, а ещё чаще сбивали несчастных пешеходов.

За свалкой мы спустились к реке и снова попали на территорию самодельных заборов. Здесь начиналась прибрежная дичка, идущая вдоль реки до самого Очаково, и огородов было в разы больше. Гудок судорожно искал глазами тот самый сказочный огород, искал – и не находил.

– Да вот же поворот железки, вот столбы… – бормотал он себе под нос и то и дело потирал щёки, неестественно выпячивая гигантские уродливые пальцы.

– Ты сам свои пальцы всегда тычешь напоказ, вот тебя и обзывают, – сказал ему мелкий Славик.

– Заткнись, мелкий, – отмахнулся Гудок.

– Где огородик? – сурово поинтересовался я. – Сусанину сначала пальцы отрезали и лишь потом саблями зарубили.

– Вон он! – вдруг радостно вскрикнул Гудок. – За берёзками!

Мы бросились вперёд. Среди покосившихся заборов, собранных на скорую руку из всякого мусора, выделялся один, явно построенный человеком с ясной головой и умелыми руками. По периметру участка были вкопаны деревянные столбы, к ним приколочены жерди, поверх которых плотно, одна к другой, прибиты грубые прочные доски. Калитку с большой железной ручкой украшал увесистый замок. Сверху по доскам тянулась ржавая колючая проволока.

– Вот это я понимаю, конструкция, – присвистнул Тима. – Зыко! Что же нас ждёт внутри!

– Надеюсь, не капкан и не злая собака, – задумался я.

Не без труда перелезли. Славик наверху замешкался, не удержал равновесие на досках и мало того что сорвался вниз, так ещё и порвал штаны о колючую проволоку.

– Бабка меня убьёт, – захныкал он, потирая ушибленную коленку.

– Не боись, я сестру попрошу, она прямо на тебе зашьёт, – успокоил его Макс. – Ты лучше посмотри вокруг.

Мы оказались на идеальном участке. Одна за другой расположились десятки ровных грядок, часть из которых оказались покрыты полиэтиленовой плёнкой. Посредине огорода возвышался парник, в котором уже обвили предназначенные для них верёвки молодые побеги огурцов. Ровные межи картошки, зелень, лук, чеснок, морковь и свёкла – чего здесь только не было. В углу участка примостился аккуратный сарайчик с инструментом, лавочка и даже небольшой прудик, рядом с которым стояли наполненные лейки.

– Зырь, пацаны, горох! – Гудок раскрыл ладонь с небольшим, напоминающим чётки зелёным стручком.

– А ты его царь, – вызвал приступ хохота Тима.

Но главным сокровищем огорода были длинные ряды клубники. Даже издалека, от забора, было видно, как зелен лист и насколько крупна поспевшая ягода.

– Ну что, ребзя, начинаем? На раз, два, три? – потирал руки Гудок.

Но остальные замерли в нерешительности. Было видно, что в этот огород вложено столько труда и любви. Взять и отобрать всё это у тех, кто наверняка ждал первого урожая, специально давая ягоде время вызреть, вдруг показалось кощунством.

– Может, не будем обчищать этот огород? – первым сказал Тима. – Мне как-то жалко его хозяев.

– Я, кстати, тоже об этом подумал, – поддержал я.

– Ребят, да вы чего, тут же рай на земле, жевать не переживать! – удивлённо воскликнул Гудок. Но и в его голосе чувствовались нотки сомнения.

– Я и так сыт, на том участке столько съел, что до вечера хватит, – высказал своё мнение Славик.

– Конечно, тут рай, а мы, если его обчистим, точно попадём в ад, – повернулся к Гудку Макс. – Место хорошее, не зря пришли, но тащить отсюда что-то я не хочу. Уходим? – Макс посмотрел на нас вопросительным взглядом.

– Ну вы и дураки, а я не зря сюда столько шёл, – раздражённо сказал Гудок, доставая из кармана школьных брюк зажёванный, много раз перестиранный пакет. – Наберу немного своим домашним.

– Много не бери, а мы уходим, – сказал Тима, и мы не без труда перелезли обратно.

К огороду шла извилистая тропинка между других заборов, и где-то на полпути нас догнал радостный Гудок, на руках он, словно младенца, нёс пакет, туго набитый отборной клубникой.

– Сёстрам отнесу, и нечего так зырить, – предвосхитил он наши упрёки.

Мы достигли поворота перед свалкой, как вдруг навстречу из-за кустов вышли двое. Высокий мужчина средних лет в кепке прыгал на костылях, далеко закидывая их вперёд и затем подтаскивая единственную ногу. Второй ноги не было от середины бедра, висела лишь подвёрнутая и подколотая большими английскими булавками ненужная штанина. Рядом, держась за авоську, зажатую в руке мужчины, семенил мальчик лет шести. Мы вжались в плетёную изгородь, чтобы пропустить их. Парочка удалялась, и каждый из нас успел подумать – неужели они идут на тот самый огород. Так и было. Мужчина, повесив авоську на куст рябины, долго возился с замком, потом, натужившись, открыл дверь, пропустил мальчика и лишь потом с усилием запрыгнул в проём калитки сам. Дверь со скрипом закрылась.

Тишину прервал Гудок, который, сшибая ветки, быстрым шагом подошёл к забору и поставил пакет с ягодами на тропинку прямо перед калиткой. Мы дождались, пока он вернётся, и медленно пошли в сторону дома. Молчали, каждый думал о чём-то своём. Уже перешли «дорогу смерти» и оставили слева покрытую рябью гладь озера, когда Макс наконец нарушил молчание:

– Как хорошо, что мы ничего не взяли.

Царь горы

Царь горы – одна из самых весёлых игр нашего детства. Любая возвышенность, оказавшись в поле нашего зрения, моментально становилась вершиной. Всегда находился тот, кто забирался на неё первым, остальные устремлялись вдогонку, пытаясь сбросить самозванца и самому стать на доли секунды царём горы. Ибо следом уже лезли, хватая за ноги и отрывая хлястики от пальто, желающие гордо раскинуть руки на самом верху. Воспоминания о пальто неслучайны – с особенным удовольствием в царя горы играли зимой.

А вот саму зиму в московских дворах не ждали. Но как только на опавшие листья ложился первый снег, отношение менялось. Мы окунались в жизнь, наполненную ранними сумерками, липкими снежками, мокрыми штанами. Мы грелись в подъездах и магазинах, выгребали снег из сапог, снова и снова теряли варежки, штурмовали снежную крепость и облизывали вместо мороженого длиннющие сосульки. Центром зимней жизни становилась горка – любая небольшая возвышенность на нашем пути. Да что там возвышенность, ледяные полосы то и дело встречались и на ровной поверхности. Идёшь из школы в расстёгнутой куртке, бросаешь на снег рюкзак, разбегаешься и летишь вперёд, только успевай правильно поворачивать ботинки, чтобы не распластаться посреди дороги под смех одноклассников. Съехать с полноценной ледяной горки было сложнее. В начале зимы с неё неслись вниз на взятой с помойки коробке из-под телевизора, на которую помещалось человек пять, её раскручивало, и некоторые из нас отлетали в сторону. К Новому году все набивали шишки и становились смелее, теперь можно было попробовать покорить такую горку, ничего не подкладывая под пятую точку, а самые отважные мчались вниз стоя на ногах.

– Давай, не дрейфь, – кричали мы с Тимой Гудку, который хотел впервые в этом году съехать с обледеневшего склона стоя.

– Да сейчас, у меня шнурок развязался, – отвечал нам голос сверху.

– Обычная отмазка, – вздыхали мы.

Тем не менее Гудок победил страх, и мы услышали, как захрустел свежий снег под его подошвами, когда он разбежался и, размахивая руками в попытке удержать равновесие, понёсся вниз, набирая скорость. Примерно на середине спуска он понял, что теряет контроль, и отскочил в сторону. Совершив несколько неестественно широких шагов, рыбкой упал в снег.

– Вкусно? – спросил его Тима, наблюдая, как Гудок отплёвывается от попавшего в рот снега.

– Ничего, со второго раза получится, – поддержал я друга. – Я с первого раза тоже сошёл. Зато со второго почти в школу заехал, прямо под ноги Алле Васильевне.

К началу марта только ленивый не летал в полный рост вниз, держа в руках рюкзак и мешок со сменкой. Ох уж эта сменка. Если весной или осенью можно было схитрить, забыв её дома, то зимой, когда на улице слякоть, попасть в школу без заветного мешочка становилось практически невозможным. Наличие сменной обуви контролировали бдительные дежурные из старших классов. Заходя, нужно было продемонстрировать мешочек на вытянутой руке. Отмазки из серии «она у меня в рюкзаке» неминуемо разбивались о чувство важности, появлявшееся у каждого, кто надевал на рукав красную повязку. Через несколько лет я испытал его сам, когда впервые наш 9 «В» начал дежурить по школе.

Дежурные делились на несколько групп: по классу, по столовой, по гардеробу и, самое заветное, на дверях в школу. В классе хозяйничали в основном девочки: до блеска натирали доску, мыли пол. Мальчики помогали лишь расставить стулья на парты в конце учебного дня. В столовой мы познакомились с чудом советской инженерной мысли – промышленной посудомоечной машиной. Похоже, такие были установлены во всех типовых школах конца семидесятых годов. Двое из бригады загружали в неё грязную посуду, а двое принимали чистые тарелки на другом конце ленты, вытирали их насухо и ставили на громоздкий железный стеллаж. В гардеробе царил апокалипсис – броуновское движение прекращалось лишь через минуту после звонка, чтобы начаться снова на ближайшей перемене. Главной задачей дежурного было поднять разбросанные вещи и мешочки со сменкой, когда ажиотаж спадёт. А во время перемены – щедро раздавать подзатыльники налево и направо детворе из начальных классов. К концу дня от такой воспитательной работы у меня болела ладонь.

Несомненный плюс дежурства заключался в том, что тебя на весь день снимали с уроков. Наведя порядок в гардеробе после утреннего шабаша, нужно было поддерживать дисциплину на переменах. Точнее, постараться вовремя попасть на место какого-нибудь происшествия. Один раз взволнованная одноклассница сообщила, что на втором этаже в коридоре собирается огромная куча-мала. Игра в кучу-малу, когда весь класс запрыгивал друг на друга, формируя живую гору из тел высотой до метра, была обычным делом. И всё бы ничего, но оказавшиеся в основании кучи периодически получали травмы, поэтому учителя инструктировали дежурных сразу же пресекать эту забаву.

– Айда на второй, – крикнул я своему напарнику, и мы понеслись вверх по лестнице.

В холле перед нами предстала впечатляющая картина: более двадцати пацанов карабкались друг по дружке, формируя живую, находящуюся в постоянном движении кучу тел. Девочки стояли вокруг, хихикая и обсуждая подробности.

– А ну расходись, – строго крикнул мой одноклассник, и мы принялись растаскивать кучу, вытягивая семиклассников за ноги и отбрасывая их в стороны. Увидев, что мы значительно проредили завал, и поняв, что на место происшествия вот-вот подойдёт завуч, младшие пацаны стали разбегаться. Двоих самых нерасторопных Анастасия Константиновна всё-таки перехватила у лестницы и, крепко удерживая за руки, повела к директору.

Бывало, что ты сам оказывался по другую сторону баррикад. Так, одно время на переменах особую популярность приобрела игра «в коняшки». Один пацан исполнял роль лошади, второй, сидящий у него на спине, олицетворял рыцаря. Участники турнира разбегались с разных концов коридора, чтобы столкнуться ровно посередине. Задача была простая – сбить рыцаря противника, а то и обоих, при этом самим требовалось удержаться на ногах и «в седле». Если после первого удара никто не падал, начиналась рукопашная схватка, где противников дёргали, стаскивали, а «лошади» ставили друг другу подножки и щедро отвешивали пинки.

Однажды в момент затяжного единоборства, когда наши противники отпрыгнули назад, чтобы вновь разогнаться и таранить нашу оборону, мы пропустили мощный навал. Мой «конь» не выдержал удара, и мы начали опрокидываться назад. Как назло, за спиной возвышался подоконник, над которым сверкало в лучах весеннего солнца помытое бабой Валей окно. Падая, я спиной разбил первое стекло и, к счастью, упёрся во второе. Как оно выдержало и спасло меня от неминуемого кульбита вниз головой с третьего этажа, об этом я думаю до сих пор. Мимо, справа и слева, со звоном оседали вниз осколки. Я открыл глаза и увидел, что прямо надо мной висит, словно лезвие гильотины, кривой кусок стекла.

– Вытаскивай меня скорее, Саня, – срывающимся голосом крикнул я.

Товарищ поднатужился и сумел вытянуть меня из неестественного положения чуть вперёд. Без сил мы упали на пол. Удивительно, но на мне не оказалось ни одной царапины. Когда мы отряхивались и ждали неминуемого визита к директору, тот самый кусок стекла оторвался от рамы и со звоном упал вниз.

– Там должна была быть твоя шея, – кивнул в сторону разлетающихся осколков один из собравшихся вокруг зевак.

– Если бы не мой верный конь… – нервно улыбнулся я, и мы с ним, опустив головы, пошли получать заслуженное наказание.

Наконец, самая большая конкуренция среди дежурных была за два места у парадных дверей. И пусть в школу требовалось приходить за сорок минут до первого звонка, зато на весь день мы становились уважаемыми людьми с красными повязками, обладали правом не пустить в школу забывчивого или опоздавшего ученика. Куда шли те, кого мы с напарником не пускали за знаниями? Конечно же, возвращались на горку. Но теперь, когда ты весь день свободен, можно было зайти домой за санками или за мечтой всех моих сверстников – снегокатом.

Санки были почти у каждого. Сначала тебя возили на них в детский сад и обратно, потом ты начинал гулять один, и важным признаком взросления было открутить от санок железную спинку.

«Маменькин сынок прикатил свою карету», – язвительно усмехались над теми, кто стыдливо тащил за собой санки с неоткрученной спинкой. На таких нельзя было ехать стоя, поставив ноги на полозья и удерживаясь за натянутую верёвку, не получалось и на животе, плашмя запрыгнув на санки с разбегу. Зная, как отпрыски начинают кататься на санках без спинки, родители отчаянно сопротивлялись её откручивать. Но в итоге мы всегда добивались своего.

Катаясь на животе, устраивали настоящие гонки. Выглядело это так: несколько пацанов выстраивались в шеренгу перед прочерченной на снегу линией, «судья» поднимал вверх красный флажок с надписью «Мир, труд, май», внизу у такой же черты ждал победителя судья на финише. Разбежавшись, предстояло со всей силы опуститься животом на разноцветные доски санок, схватиться руками за каркас и лететь вниз, надеясь на скорость разгона и силу тяжести. Однажды я немного не рассчитал и так ударился подбородком об алюминиевую перекладину, что из глаз посыпались искры, а из нижней губы потекла кровь. Победу в заезде я праздновал, сплёвывая на снег кровавые слюни.

С чёрной завистью все смотрели на счастливых обладателей снегокатов. Из нашей компании он был только у Тимы, зато какой. Редкий экспортный экземпляр под названием «Чук и Гек». В отличие от более распространённого «Аргамака», у него был не круглый, а велосипедный руль и две отдельные педали тормоза, нажатие на которые так вспахивало снег, что за несущимся вниз наездником поднимались белоснежные брызги. Прокатиться на снегокате было заветной мечтой каждого, у кого его не было. На любой горке можно было увидеть гордый профиль поднимающегося наверх пацана со снегокатом и семенящих за ним просителей, повторяющих одну и ту же фразу: «Ну пожалуйста, ну дай прокатиться».

Прокатиться хозяева давали редко: во‑первых, чтобы не делиться статусом избранного, во‑вторых, чтобы снегокат не сломали. «Ты же не умеешь обращаться с такой сложной техникой», – это много раз слышал каждый из нас. В лучшем случае счастливчики позволяли сесть вторым сзади, и вы неслись вниз, обгоняя и подрезая медленные санки. У наивных владельцев, оставивших свой снегокат на горке без внимания или на ночь в общем коридоре, его регулярно воровали. Пропажа снегоката считалась более страшным горем, чем угон велосипеда.

Нагулявшись на морозе, мы периодически забегали погреться в подъезд. Сидя на лестнице или подоконнике между этажами, мы разговаривали, смеялись, играли в города. Поднимая глаза вверх, я каждый раз не уставал удивляться: почему весь потолок утыкан прогоревшими спичками, кому и как их удалось туда забросить, почему они сумели догореть, оставив вокруг себя чёрный круг.

Однажды, когда мы сидели на шершавом потрескавшемся подоконнике, я спросил друзей:

– Пацаны, а что это за тема со спичками? Как их втыкают в потолок горящими?

– Ты чего, не в курсе? – удивлённо поднял брови Гудок. – Это же каждый с детского сада умеет.

– Да фиг знает, прошло мимо меня, – пожал плечами я. Неудобно было признаваться, что мама сидела со мной до первого класса.

– Ну ты даёшь, – присвистнул Тима. – Руслик, покажи ему, а то так и вырастет неучем.

– Ха, мелкий большого учит, – прыснул Гудок.

– Давай, давай, показывай, – кивнул я Руслику и огрызнулся на Гудка: – А ты сейчас в лоб получишь.

Руслик достал из-за пазухи коробок спичек, хорошо послюнявил серную головку, затем пальцем собрал со стены комок побелки и обернул его вокруг серы. Треть спички стала белой и толстой.

– Теперь главное – поджечь! – комментировал он по ходу дела.

– Сильно только чиркай, – посоветовал Тима.

С третьего раза у Руслика получилось – спичка полыхнула и начала сильно дымиться, он подпрыгнул и бросил её в потолок. Расплавленная побелка приклеилась к бетонной плите, спичка при этом продолжала гореть. Через несколько секунд из потолка торчала причудливо изогнутая головешка, вокруг которой красовалось свежее чёрное пятно.

– Будешь пробовать? – протянул мне коробок спичек Руслик.

– Нет, – покачал головой я, – теперь я понимаю, как это делается.

Зимой, если ты был не на горке и не в подъезде, значит, ты либо строил снежную крепость, либо штурмовал её снежками. Вообще, снежки во дворе свистели над головой каждую минуту, поэтому зимой приходилось быть постоянно начеку. Снежок – не булыжник, но слепленный из мокрого снега, а ещё многократно выжатый, обретает практически каменную плотность. Получить таким в лоб, значит, гарантированно заработать шишку, а ещё могли подбить глаз или расквасить нос. Тот, кто усмехнётся, услышав, что снежок может быть серьёзным оружием, дважды неправ. На этот случай у меня есть две истории, и обе – про моего одноклассника Серёгу, одарённого с детства богатырской силой и потрясающей меткостью.

Про то, как он забрасывал гольф-мячик на крышу девятиэтажки, ходили легенды. А зимой однажды после школы мы стояли на детской площадке далеко за школьным забором. Зашла речь про снежки, про дальность и меткость броска. Как всегда, вскоре все начали упрашивать Серёгу: «Давай, покажи нам класс!» Серёга сначала отнекивался, но потом заметил на школьном крыльце нашу одноклассницу Бойцову, которая о чём-то разговаривала с завучем. Бойцова была отличницей и обладала надменным нравом. Тем более в этот день она не дала Серёге списать на контрольной.

– Ладно, давайте попробуем, – сказал Серёга и бросил ранец на снег. – Вырубим Бойчиху.

Он слепил из мокрого снега увесистый снежок, зажмурил один глаз, отошёл назад и с большого разбега запустил его в облака. Мы замерли. Тянулись секунды, но ничего не происходило. Вдруг я увидел, как вдалеке, на школьном крыльце, над головами беседующих учительницы и ученицы разлетелись снежные брызги, а Бойчиха осела на ступеньки.

– Ты её вырубил, – прокричал громким шёпотом мой одноклассник Вадим.

Мы отвернулись и стояли молча, глядя себе под ноги, хотя это было явно лишним, на нас в этой ситуации никто бы не подумал, мы стояли слишком далеко. Краем глаза я заметил, что Бойчиху поставили на ноги, кто-то принёс из школы стакан воды, завуч бегала по школьному двору, пытаясь отыскать виновника.

Вторая история произошла в открытом бассейне «Лужники», куда мы с одноклассниками записались по совету нашего физрука. Зимой над водой поднимался пар, а на бортике лежал снег, из которого мы не упускали момент слепить снежок-другой. Однажды на вечернем сеансе вместе с нами плавала очень грузная женщина лет шестидесяти. Она плыла брассом, со свистом набирала открытым ртом полные лёгкие воздуха и погружалась в воду с головой, отчего через весь бассейн до нас доходила нешуточная волна. К середине сеанса нестандартная пловчиха несколько раз сделала замечания моим одноклассникам: один якобы проплыл слишком близко от неё, другой вроде бы обрызгал, хотя занимался на соседней дорожке. Мы начали плавать в другом конце бассейна, через восемь дорожек от неё, тогда она затеяла скандал с другим посетителем.

– Пора притопить эту подводную лодку, – в какой-то момент раздражённо сказал Серёга и подплыл к бортику.

Почуяв запах приключений, мы сгрудились рядом. Серёга старательно собрал таявший на кафеле снег и слепил увесистый снежок. Для надёжности окунул его в тёплую воду. На противоположном конце самой далёкой от нас дорожки сквозь пелену снега было видно, как грузная женщина развернулась у бортика, начиная очередной заплыв. Серёга выбрал момент, внезапно выскочил из воды по пояс, словно атакующий чужие ворота ватерполист, и метнул снежок. Женщина как раз вынырнула из воды и, широко открыв рот, жадно заглатывала воздух. Вместо воздуха туда прилетел снежок.

– Расплываемся, – тихо сказал я.

Понять, откуда прилетело, было не так просто, да и, мягко говоря, всем стало не до этого – женщина тонула, пытаясь удержаться на плаву, молотила руками по воде, создавая вокруг себя подобие кипящей кастрюли. Дремавший в углу спасатель подскочил и бросил ей пенопластовый круг, но она продолжала размахивать руками и фыркать, тогда двое мужчин с другой дорожки подплыли к ней и с большим трудом подтащили к бортику. Наконец женщина поднялась наверх и её куда-то увели.

– Ну ты даёшь, Серёга, – говорили мы нашему снайперу, проплывая рядом. – С тобой надо держать рот закрытым!

Чаще всего снежки применялись для бомбардировки вражеской снежной крепости. Строить это сооружение начинали сразу же после обильного снегопада. Ползали на коленях, скатывая сначала небольшой, а потом внушительный снежный ком. Иногда он получался такого размера, что к своему месту в крепостной стене его докатывали втроём. Крепость строили высотой по грудь, чтобы была возможность отстреливаться от нападавших и в то же время удавалось быстро спрятаться после собственного броска. Оставляли в стене небольшие бойницы, чтобы наблюдать за противником. Полукруглая форма оставляла неприкрытым лишь тыл, куда и старался зайти враг в каждой своей атаке. Хотя почему противник, нередко в роли атакующих оказывались мы сами.

Однажды компания из двора соседней пятиэтажки соорудила нечто невообразимое: снежная заледенелая стена, политая для прочности принесённой из подвала водой, тянулась метров на десять. На углах наши вечные конкуренты соорудили подобие башенок. Но главное, у крепости практически не было тыла, так как она вплотную прилегала к трансформаторной будке. Лишь узкий, на одного человека, проход.

– Вот это конструкция, – присвистнул Макс, когда мы впервые увидели крепость.

– Да уж, вещь нехилая, – откликнулся Хоха. – Надо было сразу после снегопада свою такую же строить, а не пенопласт в подвале поджигать, я ведь предлагал.

– Нет в тебе флибустьерской крови, – прошептал Тима.

Мы подошли близко, и пацаны из крепости провожали нас недобрыми взглядами.

– Здорово, – поднял руку в приветствии Тима.

– Привет, пацаны, – также поприветствовал соседскую компанию я.

– Здорово, здорово, – исподлобья отвечали наши соседи. Они уже поняли: скоро мы придём штурмовать их крепость.

– Нет в тебе флибустьерской крови, – продолжил шептать Тима, как только мы отошли подальше. – Мы возьмём эту крепость штурмом.

Вернувшись к себе во двор, сразу же начали приготовления. Мы разделись и каждый начал выполнять поставленную перед ним задачу: Макс с Гудком отправились на помойку искать картон и фанеру для изготовления щитов, Тима с Хохой принялись лепить и поливать водой снежки, складывая их в большую картонную коробку, а я забежал домой, открыл записную книжку и начал обзванивать всех пацанов из нашего двора:

– Штурм, выходи!

– Я ещё уроки не доделал!

– Потом доделаешь, говорю же, штурм!

Почти уверен, что после дежурных улыбок наши соседи развели не менее бурную деятельность по защите своего детища. Назревала серьёзная битва.

Через час на детской площадке собрались не менее пятнадцати человек. Краем глаза я заметил, как в зимних сумерках за тополем мелькнула тень. Это чужой разведчик побежал говорить своим, что мы готовы. На совещании мы решили наступать двумя группами. Одна, большая, прикрываясь картонными щитами, будет атаковать в лоб. Вторая, из пяти пацанов, в решающий момент сражения зайдёт противнику в тыл. Для этого в другом конце района штурмовики перелезут забор гольф-клуба и по склону оврага, под прикрытием деревьев и по колено в снегу, пройдут до того места, где от забора до трансформаторной остаётся не более пятидесяти метров.

– Можно пройти и по Второму Мосфильму (так называли идущий вдоль забора 2-й Мосфильмовский переулок), но на дороге они наверняка выставили шухер, – правильно оценил обстановку Макс.

Выждав полчаса, чтобы наши пацаны добрались, мы выступили. Пересекли двор и сгрудились за углом пятиэтажки. Как только пирамида наших лиц показалась из-за угла, с разных концов двора в крепость понеслись наблюдатели.

– Идут! Много! – долетело до нас издалека.

– Вперёд – скомандовал Тима, и мы сломя голову понеслись через заснеженный двор.

Добежав до середины, я увидел, как из крепости вылетают в вечернее небо десятки снежков.

– Упали! – крикнул я.

Мы залегли, но почти сразу я услышал справа крик кого-то из мелких, ему всё-таки досталось ледяным снежком в лицо. Большинство наших прикрылись щитами.

– Огонь! – крикнул Макс.

Мы бросились к большой коробке, доверху наполненной снежками, и начали обстрел крепости. В ответ в нашу сторону также летели снежки. Пришло время вступать в дело нашей тайной бригаде, но в тылу противника было тихо.

– Сейчас наши подключатся, смещаемся направо, там у них вход, – интуитивно прикинув, крикнул я.

Под градом снежков мы продвигались вперёд по правому флангу. Внезапно я увидел, как из-за угла трансформаторной, удерживая в каждой руке по снежку, появились наши.

– Всем лежать, – истошно закричал великан Шкура, ворвавшийся в крепость через узкий проход.

Над стеной одна за другой мелькнули его руки, разряжая в противников увесистые снежки.

– На штурм! – крикнул я.

И мы понеслись, раскручивая на бегу крышки со второго своего секретного оружия – пластиковых бутылок, наполненных ледяной водой. Подбежав и в последний момент получив снежком в шею, я залёг у стены и тут же опустошил бутылку в то место, из которого в меня стреляли.

– А-а-а-а-а, – раздался жалобный крик из-за стены.

Похоже, потоки ледяной воды нашли своего адресата. Отбросив бутылку, я перевалился через стену внутрь крепости и тут же вступил в рукопашную схватку. Наша штурмовая группа уже орудовала внутри, появление пацанов застало противника врасплох. Слева и справа от меня, перемахнув через стену, падали на снег мои друзья. Я запрыгнул на своего обидчика, который, к счастью, оказался на пару лет младше, и основательно накормил его снегом. Противник дрогнул. После того как первые из «врагов» побежали, их примеру последовали все остальные. Мы захватили крепость.

Я ощутил прилив гордости за наш двор. Опёрся на кого-то из младших и забрался прямо на снежную стену. Окинул взглядом беснующуюся в крепости толпу. Раскинул руки в стороны и закричал на весь двор:

– Я – царь горы!

Куст крыжовника

Зимой мы всегда мечтали о лете. Вспоминая удачные набеги на огороды, по памяти рисовали план расположения наиболее зажиточных участков. В один из самых серых декабрьских дней мне пришла в голову идея завести свой собственный пацанский огород.

– Будем выращивать, что захотим, получится отличная летняя база, – бурно жестикулируя, рассказывал я друзьям.

Как только сошёл снег и пойма Сетуни просохла, мы отправились на поиски места. Зайдя вглубь наделов, достаточно быстро нашли подходящий участок. Недалеко от старой ивы пустовало несколько соток поросшей густым кустарником бесхозной земли.

– Идеально, – кивнул головой Тима, осмотрев наши будущие владения.

– Правда, придётся попотеть, чтобы всё расчистить, – почесал репу Макс.

– Труд сделал из обезьяны человека, так что справимся, – воодушевлял друзей я.

Пожалуй, впервые в жизни моя единоличная идея становилась реальностью.

Ещё не распустились набухшие почки, а мы уже вовсю корчевали, рубили, пилили бурную растительность, сваливая мусор в центр участка, временами разжигая гигантское костровище. Через неделю огород обрёл форму и границы. Через две мы приступили к строительству забора. Для этого раздобыли несколько лопат и зубастую двуручную пилу, соорудили козлы. Деревья валили подальше, чтобы не привлекать внимание. Идеальным кандидатом для столба была берёза, но иногда удавалось найти подходящий городской ясень, заросли которого плотной стеной покрывали речные берега.

Сначала по очереди рубили ствол топором, потом звучало громогласное «Разойдись!», и дерево с треском заваливалось в осоку. На месте обрубали сучки и вчетвером через бурелом тащили бревно к участку. Поднимали тяжеленный ствол на козлы, чертыхаясь, пилили, катили и вкапывали. Так за несколько дней участок огородили столбами. Через неделю с натруженными, мозолистыми руками, все в зелёнке и занозах мы курили на пригорке добытые кем-то модные сигареты.

– Зыкинско получилось, – после долгого молчания проговорил Хоха.

– С одной стороны, да, – затянулся палёным «Мальборо» Тима. – С другой – это лишь скелет. Теперь надо где-то взять доски, чтобы забор обить.

Но где? В 93-м все стройки Москвы безнадёжно замерли, и воровать стройматериалы стало негде. Выращивать ягоды за изгородью из веток было делом гиблым: каждое летнее утро потоки школоты с районов устремлялись набивать животы дефицитными витаминами. Их встречала колючая проволока, битое стекло и вооружённые палками пенсионеры. Ясик – худой черноволосый пацанёнок из соседней пятиэтажки, перепрыгнув забор, попал на спицу, смазанную машинным маслом для скользкого хода, воткнутую в грунт под высоким забором. Спица пробила ботинок насквозь, а вместе с ним прошила стопу. Ясик не кричал, просто согнулся и плотно сжал голень, по кончикам его волос было видно, что он дрожит, как будто началось землетрясение.

На общем собрании пришло единственно правильное решение: материалы для своего забора придётся воровать из чужих. Начали с самых далёких огородов, изымая из оград небольшие фрагменты, чтобы, с одной стороны, хозяевам не было заметно, с другой – деталь могла хоть что-то закрыть у нас. Как всегда, шли на дело подготовившись: запуская вперёд разведку и оставляя за спиной шухерезаду – бригаду, прикрывающую тылы.

– Давай, навались, – командовал Макс, забравшись на шаткую конструкцию из веток и проржавевших листов железа. Один такой лист мы пытались вытянуть из глубины конструкции уже полчаса.

– Ещё немного, ребзя, – практически повис на листе Хоха.

И через мгновение с грохотом упал вместе с ним на землю.

– А-а-а-а, – раздался истошный крик Руслика, которому в неуправляемом полёте Хоха со всей дури зарядил локтем в голову.

Где-то под листом копошился не успевший вовремя отскочить в сторону Гудок.

– Производственный травматизм, – хмыкнул себе под нос шухерящий за деревом Тима.

К середине мая проплешин в заборе оставалось всё меньше, к концу месяца он напоминал неприступную крепость. Усилить периметр решили пущенной по верху колючей проволокой, которую мы под покровом ночи стянули с бетонной ограды кинокопировальной фабрики.

Время от времени появляющиеся на своих наделах соседи и так смотрели на нас настороженно, а с забором и вовсе стали побаиваться, ведь огород больше напоминал площадку для выгула заключённых. Но мы, совершившие десятки опустошительных набегов на чужие плантации, как никто знали – частная собственность должна быть хорошо защищена. Не хватало последней важной детали – калитки.

– Пацаны, приготовились, у нас гости, – скомандовал Тима.

Я замер и крепко сжал в руке усыпанную гвоздями дубину.

– Спокойно, свои, – разрядил обстановку по-обезьяньи заскочивший на дерево Гудок. – Это крошит кустарник Тощей Безмерный.

Вторую кличку Шкура заработал за крайнюю худобу и почти двухметровый рост в свои неполные тринадцать лет.

– Пацаны, – сгибаясь пополам, тяжело дышал великан. – Там дверь.

– Где? – хором спросили мы.

– В Раменках. С петлями! С этой фигнёй для замка! – не мог чётко сформулировать Шкура.

– В Раменках? Как мы её сюда дотащим? – спросил Гудок.

– На троллейбусе, как ещё, – искренне предложил Шкура.

– Ты же ездишь на наших троллейбусах. Туда тело своё затолкнуть трудно, а ты хочешь втащить дверь. – Я сразу оценил ситуацию критично.

Но дверь была очень нужна. Поздно вечером, отпросившись у родителей «в видеосалон», мы встретились на остановке.

– Ну что, пираты, – окинул я взглядом нашу разношёрстную компанию. – Готовы к приключениям?

– Я так очень хорошо приготовился, – подмигнул Тима и, приоткрыв молнию рюкзака, вытянул за горлышко бутылку амаретто. – Узнаёте старую знакомую? Промочим горло на обратном пути!

Вдалеке показался троллейбус, нам повезло и в позднее время людей в нём почти не было.

– Отлично, – показал зубы Макс. – Обратно вообще одни поедем.

В Раменках за помойкой действительно лежала большая, обитая тонким железом дверь.

– Как ты её заценил, Шкура? – спросил Хоха. – Ты же был с матерью.

– Намётанный помоечный глаз, – улыбнулся наш великан.

Без особых проблем удалось дотащить дверь до остановки. Когда вдалеке показались тусклые фары синего троллейбуса, провода загудели, мы синхронно скрестили пальцы, чтобы внутри не оказалось лишних людей. Так и получилось – в длинном салоне с «гармошкой» дремала у окна припозднившаяся парочка, далеко впереди сидел мужчина. Мы без лишнего шума затащили в салон громоздкую дверь и прислонили её к заднему стеклу. Тима открыл рюкзак, резким движением свернул крышку и дал мне бутылку:

– Держи, будешь разливать.

Следующим из недр рюкзака появился раскладной пластиковый стакан. Я наливал по половинке стакана, и мы по очереди залпом выпивали вяжущую рот жидкость.

– Зырьте туда, – вдруг прошептал Гудок, указывая пальцем в направлении кабины водителя.

Мы резко обернулись и увидели завораживающую картину: стеклянная дверца, через которую водитель продавал билеты, была распахнута. В салон высунулась рука, сжимающая гранёный стакан. Повисла пауза.

– Иди, налей ему, – шепнул мне на ухо Макс. – А то высадит нас с этой дверью посреди дороги.

– Л-л-ладно, – сглотнул я резко пересохшим ртом.

Пройдя через салон, подошёл к кабине. Водитель внимательно смотрел в левое зеркало, выжидая момент, чтобы начать движение. Словно метроно, щёлкал поворотник. Рука, плотно сжимающая стакан, как будто жила своей жизнью, и он не имел к ней никакого отношения. Я аккуратно наполнил стакан почти до краёв. Стакан плавно уехал внутрь, водитель, не отвлекаясь от дороги, сделал несколько больших глотков, затем рука вновь отделилась от него, перевернула стакан вверх дном, показывая мне, что он пуст, и троллейбус тронулся.

Утром мы завершили строительные работы.

– На всей Сетуни нет такого крутейшего огорода, – улыбался Тима.

И действительно, двухметровый забор резко контрастировал со скромными оградами соседних участков. Даже массивная, с таким трудом дотащенная сюда дверь на его фоне казалась небольшой.

Пришло время заниматься главным делом – начинать посевную. Ещё в начале мая мы сделали несколько грядок, засеяли их семенами различных культур: зелень, салат, редис, морковь и свёкла. Треть участка отвели под картошку. Но самого желанного – ягод – у нас не было.

– Если хотим пробовать свою ягоду в этом году, нужно пересаживать готовый куст, – подумав, сказал Макс.

– В смысле готовый? – поднял брови Хоха.

– Ну чего ты с ходу не вкуриваешь? – раздражённо ответил ему Тима. – Это значит, куст сразу с ягодами.

– А где же мы его возьмём, – продолжал отмораживаться теперь Гудок.

– Где-где, в Караганде. Но чтобы так далеко не ехать, выкопаем на другом огороде. Подальше отсюда, например, у круглого дома. Или вообще на районе, – сказал Тима. В его глазах блеснул озорной огонёк. – Я около Русликова дома такой куст крыжовника приметил. Облива!

– Около люка, в который Кеша провалился? Это мой любимый сорт, всё детство к нему ходил, – подтвердил Руслик.

– Все к нему ходили. Но теперь пришло время ему переехать на природу. На почётную пенсию в лучшем огороде Засетунья, – гордо воскликнул Тима.

Идти за кустом тоже решили вечером. Ради такого дела Славик выпросил у отца садовую тачку, нам предстояло выкопать куст с огромным куском земли, дабы не повредить корневую систему, и аккуратно отвезти его к огороду. За день до вылазки Гудок с мелкими совершили вылазку на дальняк и принесли с десяток кустов клубники и два небольших побега смородины, красной и чёрной.

Мы катили сквозь предзакатную теплынь к небольшому садику, расположенному под окнами панельной четырнадцатиэтажки. За садиком ухаживали жители первого этажа, они получали неплохой урожай и распугивали непрошенных гостей.

– В третьем от угла окне – баба Зина, она может окатить кипятком, – прошептал в вечерней тишине Славик. Стало ясно, о кипятке он знает не понаслышке.

– Пойдем, прижавшись к стене, а затем нырнём за сиреневый куст, – предложил я. – Из-за него начнём копать правую сторону.

– А ты, – я повернулся к Хохе, – возьми тачку и обойди дом с другой стороны. По сигналу подъедешь к нам и поможешь затащить в неё куст.

Обкопав исполина по кругу, мы по цепочке передали из тачки лопату и вонзили её под самую центровину куста. Руслик и Хоха повисли на древке, и куст поддался, поднялся наверх с огромным куском дёрна.

– Пошёл, пошёл, – шёпотом прокричал Макс. – Ещё немного, только аккуратнее!

Через минуту куст накренился набок и дружными усилиями был вытащен из земли.

– Фу ты. – Я вытер со лба липкий пот. – Теперь грузим его в тачку.

Осторожно взяв куст за корневище, мы вшестером мелкими шажками на корточках донесли его до тачки. Поднатужившись, забросили крыжовник в железную чашу.

Следующий день выдался серым, с моросящим дождём. Перерыв в жаре как нельзя лучше подходил для пересадки растений. Мы с Максом выкопали глубокую яму, обильно пропитали почву сетуньской водицей, обхватили куст и с большим трудом перенесли его на новое место. Крупные капли росы висели на маленьких ягодах.

– Красавец, – рассматривая новосёла издалека, сказал мой друг.

– Идеальный, – улыбаясь ответил я.

Украденный куст стал венцом нашего огородничества, но и началом его конца. Через несколько дней Гудку, который шёл с пустым ведром к Сетуни, предъявили претензию.

– В вашем заборе мой лист железа, – зло сказал ему в спину дед с одного из огородов. – Чужое берёте – своего не будет.

Действительно, основательно проредив заборы дальних участков, мы несколько раз покусились на ближние. Всего-то два железных листа и решётка от железной кровати. Всего-то. На следующий день мне встретилась на тропинке бабушка с холщовой сумкой:

– Милок, а не вы ли мои кусты клубники выкопали? Были – и нет.

Я пробурчал в ответ что-то нечленораздельное и поспешил скрыться в зелени. Вскоре, подойдя утром к огороду, мы обнаружили вложенную в замок записку. Макс развернул листок, на котором было написано крупными печатными буквами: «Верните куст». Мы переглянулись.

– Как они могли узнать, что куст здесь? Огород совершенно не просматривается, – удивился я.

– Это тебе так кажется. Щели всё равно есть. – Тима наклонился к забору, зажмурил один глаз и радостно сообщил: – Вижу куст.

– Но как ОНИ, с района, узнали, что мы притащили его именно сюда? – пискнул Славик.

– У пенсов на районе наш огород – тема номер один, – пожал плечами Макс. – Мама мне рассказывала, что все обсуждают молодчиков, которые захватили лучший участок на реке и строят своё счастье на чужих слезах.

На совете мы решили куст не отдавать, но у соседей больше никогда ничего не брать, ни у ближних, ни у дальних.

Утром я, Макс и Тима, перейдя мост через реку, почувствовали запах гари.

– Кто-то жжёт костёрчик с утра? – удивился Тима.

– Может, бойцы с Потылихи забрели в нейтральную зону в поисках приключений? – предположил Макс.

Мы начали ступать осторожнее, стараясь не выдавать своего присутствия. Но посторонних не оказалось. Пройдя последний поворот, мы тут же увидели уходящие в небо клубы чёрного дыма. Забор догорал, беснующемуся пламени доставались остатки изгороди. В других местах уже тлели угли и краснело раскалённое железо. До самой земли просела колючая проволока. Одиноко стояла покосившаяся дверь. Листья клубники выгнулись в причудливом последнем танце.

Ты попал

Время от времени мы наживали себе неприятности. Притягивали проблемы. Залетали. Так и говорили: «Слышали, Санёк из пятого подъезда залетел. На спор проколол колесо у тачки во дворе, а его хозяин вычислил и участковому стуканул. Теперь из школы выгоняют. Вот он попал».

По-крупному каждый из нас «попадал» несколько раз за детство. Зато как! Если чаще, тебя записывали в разряд хулиганов, впереди маячил учёт в детской комнате милиции, а жизненный путь поворачивал в сторону ближайшего ПТУ. Если вообще не «попадал», значит, жил скучно и неинтересно, из такого детства и вспомнить нечего.

Мелким залётом было попасться контролёру в транспорте. Мы все жили рядом со школой, и родители не давали нам денег на проезд. Но тяга к путешествиям мешала усидеть на месте, мы активно осваивали новые территории, передвигаясь на автобусах, троллейбусах, электричках. В то время зайцем ездил на транспорте каждый второй. На них охотились контролёры – все как один суровые мужики спортивного телосложения. Работая по трое, они блокировали двери и начинали в прямом смысле выколачивать штрафы. Не раз я наблюдал, как, выведя из салона субтильного мужичка без билета и без денег, они жестоко избивали несчастного прямо за остановкой. Поэтому контролёров зайцы высматривали издалека, а увидев на остановке знакомые лица, иногда разом выходил почти весь автобус. Доставалось и самим контролёрам: время от времени они нарывались на серьёзных ребят, которые за шкирку выкидывали их из троллейбуса. Поэтому контролёры любили отрываться на детях.

Чтобы отмазаться, каждый из нас имел при себе бумажку и набор ранее прокомпостированных билетов. Заходишь в троллейбус, засовываешь бумажку в компостер и начинаешь искать в своей коллекции билет с аналогичным рисунком. Нередко такой удавалось найти.

Однажды нас с Максом поймали на Бережковской набережной. Как назло, на билетах с похожим рисунком не хватало всего одной дырочки.

– Прокатит, – махнул рукой друг.

Не прокатило.

– Это лажа, а не билеты. Оплачиваем штраф, – насели на нас крупные мужчины с трёхдневной щетиной.

– У нас нет денег, – честно ответил Макс.

– Нет денег – поедешь в милицию, – огрызнулся мордатый амбал с резким запахом перегара. – На выход.

Третий контролёр стоял в просвете водительской двери и задерживал отправление троллейбуса. Сопротивляться было бесполезно, мы вышли на остановку. Контролёры спрыгнули следом.

– Гони капусту, молодняк, – начал наседать поджарый мужичок невысокого роста с расплывчатой татуировкой на кисти.

– Уголовник, – вслух подумал я.

– Что ты там бормочешь? – Он резко повернулся ко мне.

– Нет, ничего. Я так… – попытался я смягчить обстановку.

– Оно и видно, надо было взять билет, перед тем как садиться в транспорт, – сказал тот.

– Он взял, просто на нём оказалось на одну дырочку меньше, – саркастически заметил Макс.

– Хорошую ты придумал шутку, – начал заводиться второй контролёр, до этого момента напоминавший каменную глыбу. – Закончишь её в милиции, когда товарищ капитан будет дырочку на протоколе пробивать.

– Дяденьки, не надо в милицию. Мы ведь почти ничего не нарушили, – решил давить на жалость Макс.

Контролёры осмотрели нас с ног до головы.

– И взять-то с них нечего, – сказал один.

– Так, вину всё равно надо искупать, – вынес заключение сухопарый, который, судя по всему, был у них главным. – Будете пробивать друг другу поджопники.

– С чего бы это? – возмутился я.

– С того, что иначе мы сдадим вас в отделение, родителям сообщат и в школу.

Делать было нечего. Контролёры расписали каждому по десять штук и вновь пригрозили милицией, если мы будем друг друга жалеть. А потом долго гоготали, наблюдая, как мы со смачным звуком исполняем друг другу предписанное наказание.

– Я тебя это, не очень сильно? – спросил я Макса, потиравшего отшибленную ягодицу.

– Нормально, – поморщился он в ответ. – Надо будет обновить коллекцию пробитых билетов.

Вообще, взрослые в те времена любили поиздеваться над детьми. Как-то в начале сентября мы добрались до района Крылатское. Хотели искупаться в ещё не успевшей остыть Москва-реке, а набрели на расположенную глубоко внутри города настоящую деревню Терехово. Вокруг раскинулись засаженные морковью и капустой совхозные поля, и всё было как в русской глубинке, за исключением того, что по центральной улице спешил к метро городской троллейбус.

– Пацаны, зырьте, какая чёткая морковь, – присвистнул Гудок.

Он сбежал с дороги на край поля и ловким движением вытянул из земли внушительный корнеплод.

– Ни фига себе! – воскликнули мы практически хором.

Времена были голодные, а проводя лето у бабушки, мы знали, что колхозные поля никогда не охранялись. «Общее – значит ничьё», – зубоскалили колхозники в городке моей бабушки.

– У меня есть с собой пакет, – пискнул Руслик. – Мать просила на обратном пути хлеба захватить.

Я порылся в карманах джинсовки.

– И у меня. – Я расправил пакет растопыренной пятернёй. – Застиранный, но не дырявый!

Пакеты в те времена не выбрасывали, стирали их многократно, пока полностью не слезет краска и, наконец, не появится дырка.

Остальные решили набивать морковью карманы или нести пучки в руках. Через пять минут пакеты были заполнены отборным продуктом. Мы уже собирались выходить на дорогу, как вдруг из стоявшей посредине поля водонапорной башни выбежали и понеслись в нашу сторону три тёмные фигуры.

– Кажется, у нас проблемы, – забеспокоился Тима.

– Это охрана, – закричал я, рассмотрев у одного из бегущих болтающуюся на поясе резиновую дубинку. – Сваливаем!

Даже не пытаясь поднять наполненный морковью пакет, я развернулся и побежал в сторону дороги. Выскочив на тротуар, бросился к пешеходному переходу, на котором, к счастью, горел зелёный. Пересёк четырёхполосную магистраль и оказался на другой стороне деревни, где вниз к реке уходила вымощенная кирпичной крошкой улица. Я бежал под горку мимо палисадников, распугивая кур и пасущихся на привязи коз. Улица сделала крутой поворот, потом пошла прямо и вновь резко повернула. Сердце выпрыгивало из груди, дыхания не хватало, несколько минут я нёсся совершенно один. В какой-то момент показалось, что оторвался. Увидев деревенскую колонку, совершенно без сил я повис на ней. Немного придя в себя, начал судорожно заглатывать воду. Напившись, поднял взгляд и застыл: из-за поворота, озираясь по сторонам, выбежали двое охранников в чёрной униформе.

– Вот он, падла, – заметил меня один из них.

Бежать было поздно. Охранники подскочили ко мне, и первый тут же атаковал, нанеся хлёсткий удар дубинкой по бедру. Острая боль пронзила тело. Я упал, успев только крикнуть:

– На водопое не бьют!

Свернулся калачиком, закрывая голову руками. На спину сыпался град ударов. Внезапно на мою защиту бросились бабушки, сидящие на лавочках около своих палисадников:

– Вы что делаете, черти, ребёнка убьёте!

– А ну отойди от него, громила.

Избиение прекратилось.

– Это, бабули, вор, а вора надо наказывать, – сказал один из охранников.

Не желая вступать в конфликт с местными, они подняли меня с земли, отряхнули и, взяв под локти, потащили вверх по улице. Через несколько минут нога отошла, и я смог идти сам. Мы пересекли проезжую часть, вышли на полевую грунтовку и вскоре оказались у порога водонапорной башни.

– Последний, – сказали охранники, заталкивая меня внутрь.

Внутри, в импровизированной комнате с земляным полом, сидели мои друзья. Мощным тычком в спину меня поставили на колени. На стуле, положив дубинку на деревянный стол и закинув на него ноги, возвышался главный охранник.

– Комплект, – удовлетворённо отметил он. – Итак, господа хорошие, с-ссуки недобитые, теперь давайте думать, что будем с вами делать.

– Может, отпустите нас, мы же ничего не украли, – жалобно заныл Тима.

– Не украли только потому, что мы вам не дали, – сказал главный.

– Мы вообще думали, что это общее поле, – сказал Макс. – Ну, типа колхозного, как раньше. Подходи и бери.

– Как раньше, уже не будет, понял? С колхозов всё тащили, а страна с голодухи пухла. Это частная собственность. Есть хозяин, и он воровать не даст, – доходчиво объяснил охранник.

– Мы поняли, поняли, – закивал головой я. – Мы больше не будем.

– Понимание нужно закрепить, – немного подумав, ответил главный. – Посидите тут под замком, пока мы обойдём территорию, подумайте о жизни.

В два оборота скрипнул замок железной двери. Опустилась тишина, которую изредка нарушал истеричный писк ласточек, чьи гнёзда расположились под крышей водонапорки. В лучах солнца медленно оседали перья.

– Приплыли, – нарушил молчание Макс.

– Да уж, – согласился с ним Тима. – Может, дверь вынесем?

– Не выйдет, крепкая. – Макс попробовал плечом железную дверь.

Я посмотрел наверх: винтовая лестница круто поднималась к ржавому железному баку и там упиралась в решётку. Дотянуться до окон было нереально.

– Кажется, мы так и будем ждать своих хозяев, – подытожил я.

Через час личинка замка снова пришла в движение. Троица в чёрной униформе и пыльных берцах на этот раз вернулась без улова.

– Вот так, кроме вас, дурачков, желающих полакомиться морковкой нет. Все уже в курсе, чем это чревато, – усмехнулся главарь.

– Отпустите нас, пожалуйста, – жалобно сказал я. – Нам домой пора, родители нас будут искать.

– Витя, у нас сигареты кончились и пивка охота, – кивнул главарю мордоворот. – Отправим одного в магазин, а двоих оставим для гарантии. Если убежит с деньгами, отрежем им головы. – Охранник усмехнулся, показав неровные гнилые зубы.

– Хорошая идея, – ответил главарь, чуть поразмыслив.

– Ты пойдёшь, – показал он пальцем на Макса. – И только попробуй не вернуться, твоим дружкам точно конец.

Максу написали на бумажке марки сигарет и количество пачек, пива надо было взять девять бутылок.

– Как же я их донесу? – изумился Макс.

– Морковь тащил – и пиво дотащишь, – сплюнул на земляной пол главарь. – На вот тебе мешок от картошки.

Началось томительное ожидание. Охранники сказали, что до «стекляшки» Макс будет идти полчаса, а обратно, нагруженный, ещё дольше.

– А если он не вернётся? – шепнул я на ухо Тиме, и по спине пробежал неприятный холодок.

– Вернётся, – так же шёпотом ответил мне Тима. – Друзья своих не бросают.

Минуты тянулись, один из охранников поднялся по лестнице под крышу и попеременно вглядывался в окна, высматривая нарушителей. Двое других достали карты и, смачно матерясь, резались в дурака.

Наконец за дверью послышался звон бутылок.

– Ваш-то вернулся, – откладывая колоду, сказал главарь. – Такого можно в разведку брать.

Потный Макс с трудом затаскивал внутрь мешок с пивными бутылками. В раздутых карманах угадывались очертания сигаретных пачек.

– Сдача. – Макс положил на деревянный ящик купюры и мелочь.

– Ну что же, считаем грех преступления искупленным, – подражая священнику, нараспев затянул главарь. – Бегите, упыри, вы свободны. Но больше не попадайтесь!

Под лучами вечернего солнца мы неслись вдоль стройных рядов морковной ботвы в сторону метро. У кромки поля Тима оглянулся и быстрым движением вытащил из земли неожиданно крупную морковку.

– Вот вам, суки, поняли? – крикнул он в сторону охранников и смачно сплюнул на частную собственность.

В другой раз мы шатались около железной дороги. Хоха предложил пойти в сторону станции Матвеевская, и мы неспешно прогуливались вдоль маневровых путей.

– Медвежий угол, – отметил Тима. – Ни тепловозов, ни железнодорожников.

– Зырьте, какой экземпляр! – вдруг восторженно закричал Макс и замер, указывая пальцем на появившуюся за деревьями монументальную конструкцию.

Опираясь четырьмя широко расставленными ногами на рельсы, перед нами возвышался железнодорожный кран. С подвешенной посредине кабиной он напоминал робота-трансформера из американских мультфильмов.

– Вот это аппарат мечты! – присвистнул Тима. – Всегда хотел залезть к такому в кабину.

– В принципе можно исполнить, – огляделся по сторонам Макс. – Народу-то никого.

– Не, ребзя, я пас. – Мне эта идея сразу не понравилась: кран просматривался издалека, и забирающиеся на него малолетки могут привлечь внимание.

– Тогда вы с Хохой на шухере, а мы с Максом на кран, – скомандовал Тима.

– Почему это я на шухере, я тоже всю жизнь о кабине мечтал, – недовольно пробубнил Хоха.

– Если будет всё спокойно, мы тебе свистнем. Поэт не пойдёт, ему ссыкотно, – пообещал Тима.

– Не ссыкотно, а не хочется попадать на пустом месте, – обиделся я.

– Главное не попАдать с крана, остальное пустяки, – сострил Макс.

Мы с Хохой залегли в кустах со стороны единственной подходящей к путям дороги. Макс и Тима, пригнувшись, начали движение к железнодорожному исполину. Через несколько минут на лестнице, ведущей в кабину, одна за другой промелькнули тени.

– Они внутри, – шепнул я.

– Ага, – так же шёпотом ответил Хоха.

Потом долго ничего не происходило, и мы порядком устали ждать, как вдруг раздался резкий металлический звук, после которого кран… поехал. Продвинувшись по рельсам несколько метров и пронзительно заскрипев колодками, исполин остановился. Раздался протяжный, похожий на школьный, звонок.

Мы с Хохой заволновались. Привставали, вглядываясь в происходящее на путях и оглядывались на дорогу, потом снова прятались в траву. Буквально через минуту послышался топот и голоса, и я увидел, как со стороны станции по шпалам, бухая кирзачами, бегут несколько железнодорожников. Зажатые в их руках монтировки не сулили моим друзьям ничего хорошего. Предупредить товарищей об опасности было поздно, мы бы лишь выдали себя.

– Атас, – прошептал я скорее себе, чем друзьям.

– Кидаешь отмазку, – говорил мне Макс в образе совести много лет спустя.

– Не, ни фига! – отвечал я. – Обосную: их было человек пять, трое полезли бы за вами, двое тут же бросились бы к нам в траву. И не осталось бы ни одного свидетеля вашего плена.

Мы с Хохой залегли, а первый железнодорожник уже поднимался по лестнице. Мгновение – и вот уже дверь в кабину открылась, Макса с Тимой за шкирку стаскивали вниз.

– Капец, – прошептали мы с Хохой хором.

Под конвоем ребят увели в здание.

– Что будем делать? – озадаченно спросил Хоха.

– Если б я знал, – раздосадованно сказал я. – Будем ждать, что ещё остаётся. Уйти мы не можем, это не по-пацански. Пойти внутрь тоже – что мы там скажем. Мол, лежали на шухере, пока наши друзья угоняли железнодорожный кран.

Через полчаса ситуация ухудшилась – к станционному домику подъехал милицейский «бобик». Два прапорщика вразвалочку зашли внутрь.

– Попали, – пропищал Хоха. – Теперь их точно повяжут.

– Погоди, может, ещё обойдётся, – с надеждой сказал я.

Хотя уже явно не обходилось. Краски поменялись, солнце спряталось за огромным ангаром, наступал вечер ранней осени. И сразу стало сыро, лежать в траве было уже не так комфортно.

Наконец дверь открылась, и на улицу по очереди вышли милиционеры, наши друзья и работники станции. Сделав последнее внушение, служители закона сели в машину и уехали. Один из железнодорожников ещё долго что-то объяснял Тиме, временами потряхивая перед его лицом указательным пальцем. Наконец и они ушли, а Макс с Тимой быстро пошли в нашу сторону.

– Блин, ребята, ну вы даёте! – с этими словами мы с Хохой выскочили из своего укрытия навстречу друзьям.

– Да нормально, пообщались с мусорами про нарушение техники безопасности на транспорте, – с умным видом ответил Тима. – А вы тут животы не отлежали?

Ещё один неслабый залёт произошёл во времена охоты за автомобильными значками. Мы с Максом присмотрели старую праворульную «Тойоту» на окраине Потылихи. В нашем районе целую неделю не парковалось ни одной иномарки, и, как сказал Тима, голод вынудил стаю зайти на территорию врага. Цель была так себе – покупатель праворульного хлама изначально эконом, берёт значок нехотя, торгуясь до последнего, но, как известно, на безрыбье и рак рыба.

По глубокой снежной каше мы пересекли долину Сетуни и короткими перебежками оказались во дворе девятиэтажной панельки. Прямо у подъезда стояла серая иномарка. Наклейка-иероглиф на багажнике не оставляла сомнений – перед нами пожилой «японец». По иронии судьбы, даже десятилетний японский «пенсионер» выгодно отличался от только что сошедшей с конвейера «девятки» набором непривычных для советского человека аксессуаров, среди которых – коробка-автомат, кондиционер, подушки безопасности, система ABS и далее, и далее.

– Это не «Тойота», а какая-то её разновидность, видишь, значок странный, – заметил Тима.

– Такой ещё попробуй продай, – задумался я.

– Эх вы, фуфелы, столько месяцев в этом бизнесе, а ещё сырые, – лыбился Макс. – Ему же и продадим потом этот значок.

– Логично, – кивнули мы с Тимой, и вскоре вооружённый перочинным ножиком Макс на корточках подкрался к радиатору.

Прошла минута, а Максу всё никак не удавалось его подцепить.

– Пойду помогу, что-то он долго копается, – сказал Тима, достал из-за пазухи отвёртку и покрался на помощь другу.

В засаде я остался один. Не прошло и минуты, как дверь подъезда резко открылась и на улицу выбежал грозного вида кавказец – худой, с щетиной и торчащим вперёд острым кадыком. Несмотря на зиму, шлёпанцы были наспех надеты на босые ноги. В руке он сжимал длинный кухонный нож.

– Стой, сука, э! – закричал он резким, горловым голосом.

Макс с Тимой бросились обегать машину сзади, шлёпанцы кавказца поехали на ледяной корке, но он удержался на ногах и рванул им наперерез. Несколько минут они совершали рывки вокруг машины, пока наконец кавказец не успел поставить Максу подножку и запрыгнуть на него верхом. Увидев пленение друга, Тима остановился и поднял руки.

Я вжался в снег и оцепенел. Кавказец тем временем выстроил Макса и Тиму друг за другом в подобие цепочки и повёл в подъезд. Я не успел прийти в себя, как дверь за ними закрылась.

Что делать? Мне оставалось только ждать развития событий. Мысль вызвать милицию я отмёл, ведь мы сами были виноваты. Звать друзей на кавказца с кинжалом, который неизвестно где живёт, было бесполезно. Я не находил себе места, сердце тарахтело, как мотор старой «Тойоты».

К счастью, через пятнадцать минут, казавшихся мне вечностью, Макс и Тима вышли из подъезда живые и невредимые.

– Блин, вы как? – бросился я навстречу друзьям.

– Нормально, – поправив шапку, ответил Тима. – Вон, помаши Магомеду в окно.

Я повернул голову и увидел за стеклом первого этажа худого кавказца, демонстративно облизывающего лезвие кухонного ножа.

– Сначала хотел зарезать, но потом сказал, что нам повезло, раз нет царапин и значок остался на месте. Пришлось поклясться, что больше никогда не будем отрывать значки у чужих автомобилей, – рассказал Тима.

– И что обязательно прочитаем Коран, – добавил задумчивый Макс.

– Пошли на горку покатаемся, снимем стресс, – с облегчением предложил я.

Кстати, снимать значки с иномарок мы вскоре действительно перестал – переросли.

Стена

В те годы двери подвалов, чердаков и подъездов всегда были открыты. Немалую часть своего времени мы проводили внутри. Зимой грелись у батареи на лестничной площадке между этажами. Летом прятались на чердаке от внезапного ливня, слушая шум капель по железной крыше. В подвале пробовали в затяг первую сигарету. Взрослые резали в подъездах колбасу и разливали горькую. Однажды, в конце 80-х, я возвращался домой с прогулки. Лифт щёлкнул, медленно доехав до шестого этажа. Я с характерным скрипом развёл в стороны лакированные дверцы. Открыл решётку, покрытую железной сеткой. Нажав на дверной звонок, повернул голову.

На лестничной клетке у окна стояли двое. Сразу же бросилась в глаза стильная, несоветская одежда. На щербатом подоконнике – початая бутылка «Столичной», рядом на картонке – аккуратно нарезанное яблочко. Почувствовав мой пристальный взгляд в спину, мужики обернулись. Мы молча смотрели друг на друга, пока в моей двери не скрипнул замок и я не проскользнул в квартиру.

– Мам, кажется, там опять какие-то артисты стоят, – сказал я с порога.

– Внизу у хозяйственного утром кино снимали. Не разглядел кто? – поинтересовалась мама.

– Один с усами, а у другого лицо длинное, – пожал я плечами.

В свои восемь я ещё не успел отсмотреть всю советскую классику и лиц актёров не знал. Зато теперь с улыбкой вспоминаю тот момент, когда, стыдливо отодвигая в сторону стаканы, ко мне поворачиваются молодые Боярский и Абдулов. Это лучший «кадр» из фильмов моего детства.

Близость киностудии все объясняла. Несколько раз наш класс снимали с уроков, для того чтобы мы приняли участие в массовке. В те годы была мода на исторические картины, и на территории Мосфильма построили из папье-маше целый городок, который в народе называли «Венеция». В один из съёмочных дней нас переодели в лохмотья – по замыслу режиссёра, третьеклассники должны были играть роль средневековой детворы. В перерыве между дублями я встретил там Женьку-музыканта, у которого на киностудии была запись, и мы отправились изучать «Венецию» изнутри.

– Смотри, что это там в темноте? – сказал он, заглядывая в помещение через решётку.

– Кажется, мертвяк, – поразился я.

Мы на цыпочках зашли в комнату. В углу, прислонившись спиной к стене, сидел арестант. Ноги несчастного сковывали бутафорские кандалы. К руке на длинной цепи была привязана чугунная гиря. Жуткое зрелище, если забыл, что ты на «фабрике грёз».

Насмотревшись на киносъёмки, мы во дворе часто играли «в кино», а однажды сделали настоящую съёмочную площадку. Правда, у нас не было самого главного атрибута – кинокамеры, зато был самый эффектный – сделанная из фанеры и деревянного ящика кинохлопушка.

– Сцена пять, дубль двадцать один, камера, мотор… – подражали мы взрослым.

Близость киностудии, повальное увлечение видеосалонами и культ Арнольда Шварценеггера причудливо смешались с возможностью беспрепятственно занять тёплое помещение. «На районе» тут и там в подвалах стали появляться качалки. Чаще их создавали взрослые (а скорее казавшиеся нам взрослыми только вернувшиеся из армии двадцатилетние парни), которые договаривались с властями и откуда-то доставали профессиональные тренажёры. Чаще всего качалки для взрослых располагались в подвалах сталинок. Менее удобные подземелья хрущёвок и типовых панелек принимали спортзалы пацанов помладше. Гири, гантели, максимум самодельная штанга – вот и весь инвентарь.

Мы решили оборудовать собственный зал. Но сначала нужно было подобрать подходящее место.

Я, Макс и Тима устроили рейд по свободным подвалам микрорайона. Сразу же исключили закрытые на замок – начинать дело со взлома не хотелось. К счастью, таких подвалов было меньшинство. В остальных оценивали доступность, чистоту, удобство расположения, возможность максимальной изоляции от окружающего мира.

В итоге остановили свой выбор на подвале типовой четырнадцатиэтажки, расположенной прямо напротив моих окон. Два угловых входа удачно находились под прикрытием сирени. Левый вход был закрыт на замок, там хранили свой инвентарь местные дворники, а правая половина подземелья никого не интересовала. Кроме нас.

Большое, абсолютно пустое помещение с пыльным бетонным полом отлично подходило для нелегальной качалки. Налево уходил узкий проход, за которым тянулся коридор и вёл в логово дворников.

– Если мы ничего у них не возьмём, они не будут до нас докапываться, – предположил Тима.

Первым делом мы повесили на нашу дверь замок. Началось обустройство качалки. Сначала появилось несколько повидавших жизнь стульев и старый дубовый стол – кто-то из мелких нашёл это добро на помойке. Под покровом сумерек мы притащили мебель в подвал. В бетонной коробке появлялось ощущение уюта.

– В качалке может не быть штанги, но сидеть на чём-то же надо, – сказал, осматривая меблированную комнату, Тима.

Вторым важным атрибутом были плакаты. В качалках, где нам довелось бывать, на стенах висели изображения знаменитых актёров-бодибилдеров: Сильвестра Сталлоне, Арнольда Шварценеггера, Жан-Клода Ван Дамма, юрких восточных мастеров – Брюса Ли и Джеки Чана. Иногда они чередовались с обнажёнными женщинами. Мы смогли разжиться только музыкальными постерами: на одном из них большими буквами было написано DDT, на другом гитару оплетал терновый венец, а внизу готическим шрифтом выведено Guns N’Roses.

Словно подкрепляя музыкальную направленность, Хоха притащил из дома старую радиолу. Радио в подвале не работало, а вот пластинки можно было слушать. Высоцкий, «Битлз» и несколько прозрачных плёночных горе-дисков из журнала «Мурзилка». Последние мы специально запускали на медленной скорости, сгибаясь от смеха пополам от причудливо растянутого звучания детских сказок и песенок.

Со временем в нашей качалке появился кое-какой посредственный спортивный инвентарь. Мы начали заниматься с гантелями, а на списанной поликлинической кушетке отжимали от груди импровизированную штангу.

Но однажды идиллия закончилась.

Макс привычным движением открыл замок и распахнул дверь, я повернул рожок выключателя. Перед нами предстала картина полного разгрома. По комнате были разбросаны фрагменты разбитых стульев, в углу лежал перевёрнутый стол. Радиола исчезла, пропали и гантели. «Штангу» сбросили на кушетку, отчего та переломилась надвое. Куски разорванных плакатов валялись на пыльном полу.

– Охренеть, – выдохнули мы хором.

– Замок не тронут, значит, зашли с другой стороны подвала, от дворников, – начал расследование Тима

– Или сами дворники, – то ли расширил, то ли сузил круг подозреваемых Макс.

Чтобы разобраться, решили проинспектировать их половину. Хоха побежал домой за фонариком. В дворницкой наших вещей не оказалось.

– Может, кто-то вошёл к нам через их дверь? – предположил я.

Макс надавил на дверь, она поддалась, но тут же со скрежетом дёрнулась обратно.

– Со стороны улицы висит замок. Посторонний не смог бы сюда проникнуть. Ему пришлось бы скручивать петли вместе с замком, – подметил Макс.

Мы вышли и осмотрели дверь в дворницкую со стороны улицы. Старая запёкшаяся краска на шурупах давала однозначный ответ: петли не скручивали.

– Очень странно, – задумался Тима. – Надо получше обыскать помещение наших соседей. Где-то должна остаться хотя бы одна улика.

И он оказался прав. Мы уже собирались уходить, как Хоха заметил бесформенный мешок, развязал его и среди ветоши заметил блеск металла. Это была гантель.

– Опа, это же наша! – воскликнул он.

Дворники и раньше знали о нашем существовании, несколько раз мы обнаруживали в своих владениях грязные следы сапог. Однако между нами сохранялся статус-кво: мы не хулиганили, не шумели, регулярно ставили хорошую музыку. Возможно, дворники ждали, когда мы окончательно обустроим зал, чтобы в него «записаться». Бесплатно, по-соседски. И вдруг – грабёж.

Вернувшись на свою половину, мы присели на корточки – пацанское совещание, уходящее корнями в глубину веков или к новгородскому вече, а скорее, ещё дальше, к первобытному строю.

– Как будем отвечать, пацаны? – начал совещание Тима.

– Выношу на обсуждение актуальное предложение – слить с тачек канистру бензина, облить их комнату и сжечь там всё нахрен, – выступил молодой, но дерзкий Славик.

– Во-первых, не по старшинству ты первым взял слово, мелюзга, – осадил его Тима. – Во-вторых, это сразу пять конфликтов: с водилами, чей бензин мы сольём, с жителями дома, где мы устроим пожар, а ещё с пожарными, участковым, да и дворники неминуемо нанесут ответный удар. После такого нам здесь не жизнь. Надо придумать что-то нейтральное.

– Можно сорвать их замок и заменить на свой. Чтобы они вообще не могли попасть в подвал, – предложил я.

Все задумались.

– Идея неплохая, но в ответ они сорвут наш замок. Это снова война. Нападение. А нам нужна оборона, – возразил Тима.

– Может, просто построим стену, – задумчиво предложил Макс. – Смотрите, какой узкий проход в следующем помещении, – кивнул он в сторону коридора. – Отгородим нашу четверть подвала, им три четверти оставим.

– Стырим кирпичи и цемент со стройки, замесим раствор. Кажется, это идеальный вариант, ребзя, – поддержал друга Тима.

Следующие дни мы провели вокруг стройки многоэтажки. Высотный дом начали возводить ещё при Союзе, но лихие времена оборвали финансирование, и высотку никак не могли достроить. «Очередной долгострой», – говорили горожане. Зато у нас под боком всегда было место, где можно поживиться. Вот и сейчас короткими вылазками мы по очереди выносили через щель в заборе то охапку кирпичей, то полведра цемента. Материал складировали в другом подвале, накрывая брезентом. Через несколько дней стройматериалов было накоплено столько, что должно было хватить на стену толщиной в три кирпича.

– В один слой делать не имеет смысла, такую они с ноги вынесут, – сказал Макс.

Вечером в пятницу, под прикрытием темноты, на самодельных носилках перенесли кирпичи и цемент в нашу половину подвала.

Субботним утром позвали всех пацанов, закипела работа. Мелкие вдвоём подносили воду. Хоха со Шкурой замешивали раствор в найденном когда-то на помойке дырявом, как решето, корыте. Мы с Гудком готовили кирпичи и обеспечивали подачу раствора. Макс и Тима с видом опытных строителей выкладывали стену. Для этой цели у безногого алкаша из третьего подъезда за бутылку портвейна был выменян настоящий строительный шпатель. Даже Женька-музыкант немыслимым образом избежал субботней репетиции и теперь его неприспособленные к тяжёлой работе руки помогали нам перетаскивать кирпичи.

К середине дня после нескольких рабочих стычек мы окончательно притёрлись, бригада стала работать как единый механизм.

– Нужно восемь кирпичей, свежий раствор, – кричал Тима.

– Кирпичи здесь, раствор несу, – отвечал я в свою очередь, выкрикивая назад: – Раствор!

Когда выбегал из коридора, в комнате уже стоял таз с мягким цементом. В дверь в этот момент заходили мелкие с ведром воды. Гудок втаскивал в коридор выстроенные до подбородка кирпичи. Но даже такой конвейер не помог возвести стену за один день. К вечеру, когда у нас закончились силы, были готовы лишь два слоя из трёх.

– Завтра воскресенье, дворников не будет, мы всё успеем, – наконец решил остановить ставшую мучением работу Макс.

Обессиленные, мы сели прямо на пыльный пол.

– У меня есть два батона и два пакета молока, – вспомнил Тима.

Ел ли я ещё когда-нибудь вкуснее, чем на этом спонтанном ужине в подвале? Возможно, но до сих пор ясно помню вкус мягкого ароматного батона и первый глоток освежающего молока.

На следующий день мы закончили. Стене ещё предстояло просохнуть, но уже сейчас было ясно: своими руками мы создали нечто монументальное.

– Если бы я не знал, что это сделали мы, подумал бы, что так и было, – сказал Хоха, проводя рукой по идеально подогнанным кирпичам.

– Только вот строители кладут кирпичи гораздо хуже, – сказал Руслик.

– Наверное, потому что торопятся, – задумчиво ответил Макс.

– Но мы ведь тоже очень торопились, – сказал Руслик.

– Мы торопились для себя, – подмигнул Тима.

Последующие месяцы стена отлично выполняла свою задачу, и нас никто не беспокоил. Думаю, с её появлением дворники перестали замечать отблески света и слышать звуки нашего пребывания. К тому же у нас теперь не было радиолы и приходилось обходиться без музыки. Мы проводили в подвале половину нашего времени, в гости часто наведывались друзья. С наступлением зимы мы тут грелись, перекусывали, занимались гантелями, тягали штангу и сразу же затягивались сигаретой, а однажды Хоха с Гудком притащили найденный где-то на свалке советский велотренажёр. Крутить педали на нём было очень непросто, но мы на это не обращали внимания – наличие тренажёра поднимало рейтинг нашего заведения, и к нам стали проситься пацаны из других компаний.

Однажды зимним утром мы с Максом сидели в подвале, когда в дверь постучали условным стуком. Внутрь быстро проскользнул Гудок.

– Там три дворника только что зашли, давайте потише. И свет погасим на время, – тихо сказал он.

Макс повернул выключатель. Через несколько минут за стеной послышались шаги. Мы на цыпочках подошли к стене со своей стороны и услышали голоса.

– Это что за херня? – Казалось, что грубый бас говорит у меня над самым ухом.

– Я не знаю. Откуда здесь эта стена. Не было её раньше.

– Может, телефонисты возвели.

– Алё, Вася, телефонисты сюда вообще не заходят.

– Здесь вообще нельзя перегородки возводить, пожарная безопасность, затопление, по всему нельзя.

– Дай-ка мне монтировку. Посвети.

Раздалось несколько звонких ударов.

– Крепкая, вообще не понимаю. Есть ключи от второй двери?

– Там не заперто.

– Надо оттуда посмотреть.

Спотыкаясь, мы быстро схватили куртки, выскочили на улицу, едва успели повесить замок и выскользнуть с лестницы, как подошли дворники. Один из них был в красивой фирменной спецовке с чёрной кожаной папкой в руках.

– Ихний шишка, – прошептал Гудок.

Мы спрятались за стеной и хорошо слышали, о чём разговаривали визитёры:

– Ты мне заливаешь, что вы тут не закрываете, а висит замок. Открывай давай.

– Это не наш замок, у меня ключи не подходят.

– Как это на вашем подвале висит не ваш замок? У тебя на участке полный бардак! Может, ты его уже фирмачам сдал под склад? И стенку они построили?

– Не сдавал, про замок не знаю, стену впервые вижу.

– Раньше тут пацаны сидели, но мы у них всё разбили, хлам выкинули.

– Ах ты гад, – прошипел Макс. – И кое-что взяли!

– В общем, так. Разбирайтесь. Сроку вам – неделя, – закончил разговор один из них.

Комиссия удалилась. Через некоторое время мы вернулись в качалку. Долго сидели молча.

– Теперь они нас в покое не оставят, – нарушил молчание Макс.

– Погоди, может, ещё обойдётся, – ответил я.

Не обошлось. Через несколько дней мы с Максом катались на картонке с ледяной горки у гольфа, когда прибежали запыхавшиеся мелкие:

– Шкура зовёт, в подвале нашу стену ломают.

Мы побежали следом за гонцами. Дверь в подвал была приоткрыта, рядом с ней с озабоченными лицами стояли Шкура и Тима:

– Уже минут двадцать ломают нашу стену, сначала, кажется, молотками, сейчас принесли лом.

Бум, бум, раздавались тяжёлые удары, от которых вздрагивал весь подвал. Иногда они прекращались, и с той стороны доносился трёхэтажный мат:

– Кто её, сука, строил. Лом не берёт.

Мы на цыпочках вошли в комнату. Удары возобновились. Через некоторое время помещение заволокло строительной пылью: вслед за первым кирпичом, который вылетел из стены, звонко ударившись о бетонный пол, рухнул большой фрагмент.

Макс закрыл дверь, и мы быстро пошли в сторону дома.

Уходя, я последний раз обернулся и вытер предательски скатившуюся слезу. Больше в качалку мы не возвращались.

Война

Осень 93-го в Москве выдалась неспокойной. Стачки, митинги, столкновения демонстрантов с неряшливым, плохо экипированным ОМОНом. На Горбатом мосту привычно отстукивали касками бастующие шахтёры. А в первые выходные октября началось настоящее побоище. По телевизору мелькали кровавые лужи и разбросанные по газонам пластиковые щиты. Тем не менее город жил своей жизнью, и утром четвёртого октября родители привычно отправились на работу, а я в школу.

Первым уроком была физкультура. На удивление, обычно пунктуальный физрук задерживался, уже десять минут как прозвенел звонок, а мы в спортзале одни. Несмотря на это, в воздухе висела напряжённая тишина – тревога, витавшая в воздухе последние дни, передалась даже детям.

В 8.45 Борис Сергеевич наконец зашёл в зал. Белоснежные кроссовки, красивый спортивный костюм, накачанный торс, рубленые черты лица – наш физрук ни в чём не уступал Железному Арни.

Мы по привычке выстроились в шеренгу. Борис Сергеевич поднял глаза и произнёс фразу, которую я до сих пор помню дословно:

– В Москве началась война. Банда реваншистов пытается свергнуть законно избранного президента. Занятия на сегодня отменяются, расходитесь по домам.

Ученики шумной толпой вываливались на улицу. К этому времени мы успели привыкнуть к быстрой эвакуации – в тот неспокойный год все проблемы расшатанной страны выплёскивались наружу одна за другой. «Идёт скрытая гражданская война, её отголоски то и дело проникают в нашу жизнь», – любил повторять сосед дядя Коля.

Весной телефонные террористы несколько раз минировали школу. Опаздывая, подбегаешь к забору, а школьный двор полон людей, пожарная машина, перегазовывая, заезжает в распахнутые ворота, чуть раньше приехала скорая, у двери рафика докуривает беломорину измученный ночной сменой фельдшер.

Значит, будут ждать кинолога, осмотр завершится к обеду, и, в конце концов, отпустят с уроков. Во дворе говорили, что милиция поймала одну из старшеклассниц, которая сообщила о бомбе с уличного телефона-автомата. Называли немыслимый даже по тем деньгам штраф – несколько миллионов рублей. А может, и несколько десятков миллионов, курс рубля совершал в те дни головокружительные кульбиты всего за неделю. Звонки прекратились лишь после того, как в школе перестали отменять уроки в день ложного минирования, и нас держали в классах до позднего вечера.

А однажды на школу было совершено настоящее нападение.

Увидев с утра набитый учениками школьный двор, я по привычке подумал про телефонных минёров. Но всё оказалось гораздо хуже. Почти все окна фасада здания были разбиты. Где-то стёкла осыпались полностью, в остальных окнах зияли неровные отверстия. Пробравшись к своему классу, я заглянул внутрь – посреди него, сбив с парты перевёрнутые стулья, лежала половинка кирпича.

Школу бомбардировали со всех сторон, и, как потом говорила наша математичка, разбитыми оказались 80 процентов окон. Даже по тем временам подобный налёт выглядел варварским, но преступление, по обыкновению, осталось нераскрытым.

В этот октябрьский день совершалось преступление гораздо большего масштаба. Будучи предоставленными сами себе, мы с друзьями быстро отыскали друг друга – Макс, Хоха, Гудок уже стояли вместе около спортивной площадки.

– Говорят, в центре танки, – сказал Макс. – Начинается штурм Белого дома.

– Да ладно?! – в один голос ответили мы втроём.

– Пошли на крышу четырнадцатиэтажки! Вдруг что-то интересное увидим, – предложил Макс.

С крыши открывался завораживающий вид на залитый солнцем город. Бабье лето пришло в последних числах сентября, в столице установилась сухая и тёплая погода. Мы смотрели в сторону центра, пытаясь обнаружить хоть какие-то намёки на серьёзные события. Но в прозрачном осеннем воздухе не было лишних звуков.

– Как всегда, много разговоров и ничего стоящего, – разочарованно вздыхает Гудок.

– Смотрите, – вдруг резко вскрикивает Макс, – вон там, смотрите на Белый дом!

Словно по команде мы дружно начинаем всматриваться. Прищурившись, нахожу доминирующий над окружающими зданиями символ новой России, как вдруг фасад парламента становится почти невидимым – его закрывает облако белого дыма. Через несколько секунд хлёстко и мощно бьёт по барабанным перепонкам эхо удалённого выстрела.

– Офигеть, – шепчу я себе под нос. – Кажется, его расстреливают из пушек.

– Смотрите туда. – На этот раз наше внимание переключает Гудок, тыча куда-то пальцем.

Со стороны области к нам приближаются чёрные точки. Всё чётче слышен гул моторов, и вот недалеко от нас в сторону центра, едва не касаясь крыш, проходят два военных вертолёта.

– Это какой-то боевик, – не верит своим глазам Хоха.

Мы идём в центр! Это решение принято нами быстро и единогласно. Когда я оборачиваюсь с лестницы, чтобы глянуть туда ещё раз, над Белым домом поднимаются клубы чёрного дыма, вдалеке сухими щелчками стрекочет автоматическое оружие.

Идти решили через железнодорожные пути и станцию Москва-Сортировочная, так быстрее всего можно было оказаться на Кутузовском проспекте, который прямиком выведет к Белому дому.

По пути несколько раз пропускали товарные и пассажирские поезда, работавшие по своему привычному графику. Я смотрел в окна проезжающей электрички и видел лица людей, решивших воспользоваться отличной погодой и провести тёплый осенний день на даче. Поезд уносил их из города, в котором танки били прямой наводкой по зданию парламента, а над центральными улицами барражировали вертолёты. Два Ми‑24 с полным боекомплектом пронеслись прямо над нами в тот момент, когда мы поднимались на платформу.

– Я не верю, что всё это реально! Это же натуральное кино, – сказал Гудок, провожая взглядом боевые машины.

Одиночные выстрелы и взрывы тем временем перешли в монотонную стрекотню. Мы вышли на Кутузовский в районе Поклонной горы. Удивило, что по проспекту, в том числе в сторону центра, продолжали ездить автомобили.

– Как будто не произошло ничего серьёзного, – пожал плечами Макс.

Но события выдавала правая полоса, плотно забитая нескончаемой шеренгой военной техники: БТРы, гусеничные БМД, КрАЗы, «Уралы» с брезентовым кузовом с жёлтой надписью «Люди». Внутри, поставив ноги на откидной борт, в шапках набекрень сидели голубоглазые русские парни:

– Пацаны, угостите сигареткой.

Гудка подтянули в кузов, и у него мигом разошлась половина пачки.

– Обтащили мы вас, пацаны, не обессудьте, – сказал мужик.

– Ничего, мы ещё купим. Мы на бизнесе, – ответил Гудок.

Быстрым шагом двинулись к центру. Огромная толпа людей шла нам навстречу. Забитые военной техникой правые полосы нарушили движение троллейбусов, у них то и дело слетали рога, транспорта было не дождаться. Ходили слухи, что защитники Белого дома через подземные коммуникации проникли в метро. Те, кто хотел быстрее покинуть опасное место, топали пешком. Но немалое число людей, как и мы, двигалось в эпицентр событий.

Сверху, прямо над дорогой, иногда пролетали трассирующие пули. Вот уж не думал, что их чёткие линии хорошо видны на фоне неба даже в яркий солнечный день. Заметил, что на крышах домов лежали снайперы.

Вдруг над головой раздался резкий скрежет, моментально стало ясно – это звук опасности. Тут же на противоположной стороне дороги что-то посыпалось на тротуар. Люди рефлекторно закрыли головы и присели на корточки. Всё в порядке, просто пулемётная очередь со стороны центра зацепила карниз помпезной сталинки. На этот раз обошлось без пострадавших.

Около развилки Кутузовского проспекта образовалась огромная пробка из людей и автомобилей. Дальше проспект был заполнен военными грузовиками. Машины уходили направо, к Киевскому вокзалу, но пешеходов никто не останавливал.

Мы пошли дальше. Милиция с автоматами, ОМОН в касках и бронежилетах, военные с самым разным оружием, включая гранатомёты, туристы, москвичи с детьми, вышедшие на воздух работники офисов в белых рубашках с модными галстуками – разношёрстная толпа теперь двигалась прямо по проезжей части.

– Я не понял, это война или народные гуляния, – повернулся ко мне Макс.

– Всё вместе, – ответил я.

Так мы подошли к мосту. Издалека было видно, что на нём в шеренгу выстроились танки. Белый дом горел. Временами один из танков откатывался назад, из пушки вырывался огненный столб, и тут же на верхних этажах разлеталась в стороны керамическая облицовка.

Бу-у-ух – неслось по проспекту гулкое эхо выстрела.

Сильные потрясения хорошо запоминаются, и вот я снова вижу события этого дня, словно это происходит сегодня.

– Пропускаем скорые, в стороны разойдись! – кричит суровый полковник с прозрачным щитом и громоздкой рацией, толпа отходит к тротуару, пропуская колонну из нескольких десятков рафиков и недавно закупленных для города новеньких «Мерседесов». Нескончаемая сирена вдавливает внутрь барабанные перепонки.

Подойдя ближе, видим, что мост перекрыт, толпа уносит нас левее, на набережную Тараса Шевченко. Набережная заполнена людьми. Работают палатки с фастфудом, народ, воочию наблюдая расстрел парламента из танков и БТРов, параллельно выстраивается в очередь за хот-догом и колой. Получив еду, парочки протискиваются вплотную к чугунной ограде – историческое зрелище надо смотреть из первого ряда.

А перед Белым домом в это время разворачивается настоящее сражение: с проламывающих баррикады БТРов спрыгивают пулемётчики, занимают позиции под деревьями, сразу начиная отрабатывать крупным калибром по первым этажам. Под их прикрытием к лестнице выдвигается группа спецназа.

– Давайте не будем подходить близко, – предлагает Гудок.

– Конечно, не будем, – оцениваю обстановку я. – Позырим на это дело из сквера.

Там мы залезаем на липы и жадно смотрим на происходящее, так до конца и не веря собственным глазам. Много позже я прочитал историю новочеркасского восстания. Когда дети, наблюдавшие за стихийным митингом, залезли на деревья и попадали с них, словно перезревшие яблоки, после того как броневики начали стрелять в воздух. Но в нашем случае всё вышло с точностью до наоборот: с противоположной стороны набережной послышались автоматные очереди, запрыгали брызги на воде, любопытная толпа качнулась и бросилась врассыпную. На асфальте в неестественных позах остались лежать несколько человек – назвать их трупами не поворачивался язык, ведь всего несколько секунд назад эти люди были благодарными зрителями шоу в самом центре Москвы. А теперь лежат лицами в асфальт, к ним бегут, пригибаясь, врачи скорой помощи.

Под защитой редеющих крон мы наблюдали, как крупными каплями стекает на асфальт кровь с брезентовых носилок. Убитых и раненых быстро убрали, по набережной проехала кругами поливальная машина. Какое-то время там было пусто. Через полчаса на площади начали появляться люди, через час головы новых зевак качались сплошным ковром, в котором струилась очередь, требующая хот-догов и колы, влюблённые снова прижимались к чугунной ограде.

– Айда на мост, хочется увидеть танки поближе, – внезапно предложил Хоха.

– Жить надоело? – крикнул с соседнего дерева Макс.

– Пройдём снизу, со стороны набережной. Будем под прикрытием гранитных опор, – поддержал товарища я. – Рискнём!

План был незаметно подняться по лестнице и увидеть танки с расстояния в несколько десятков метров. Мы спрыгнули на землю, прошли немного назад и, протискиваясь между грузовиками и бронемашинами, просочились к мосту. Вокруг сидели на асфальте омоновцы и военные: кто-то перекусывал дошираком, кто-то курил, некоторые чистили оружие, другие спали. До нас никому не было никакого дела. При этом стоящие на другой стороне набережной БТРы прямой наводкой расстреливали горящий фасад Белого дома. Все верхние этажи были окутаны дымом, из некоторых окон вырывалось открытое пламя. Мы приближались. «Дети 90-х как ртуть: затекают в любую щель», – говорит сейчас мой коллега про наше поколение. Вот в такие минуты оттачивали мы это своё умение.

Вскоре наша четвёрка достигла правой половины моста. Здесь бок о бок стояли пустые милицейские автобусы.

– Ну что, полезли. – Я осматриваюсь по сторонам и не вижу опасности.

– Вперёд! – Дав команду, Макс первым ступает на мост.

Держась за чугунную ограду, он идёт по наружному краю, гусиными шажками продвигаясь вперёд. За ним так же иду я, за мной Гудок, в конце Хоха. В ста метрах от нас возвышается мощный зад замыкающего колонну танка. Пахнет перегорелой соляркой. Сердце выскакивает из груди, потные ладони собирают с чугунной ограды пыль и птичий помёт.

Вдруг бахает так, что я чуть не отпускаю руки с ограды моста, благо внизу всего два метра и асфальт набережной. Мост качается, танки окутывает горючий дым.

– Макс! Обратно! – кричу я и не слышу своего крика.

В ушах стоит пронзительный звон. Но Макс уже упирается в меня, чуть не спихивая вниз, на проезжую часть.

– Валим отсюда, двигай! – кричит он.

Хорошо, мы успели пройти какие-то двадцать метров. Когда уже вернулись к началу моста и готовы были спрыгивать на мостовую, передняя дверь «Икаруса» открылась. На ступеньке стоял суровый полковник ОМОНа – в бронежилете, белом шлеме и с автоматом наперевес.

– Вы совсем одурели, буратины? А ну-ка бегом отсюда, пока я вас не задержал, – шуганул он раскатистым басом.

– Мы уже растворяемся, нас нет, – крикнул я в ответ, и мы тут же затерялись среди грузовиков. Ртуть как она есть.

– Танк просто взял и шарахнул, – заикаясь, повторял Макс, когда мы вернулись в свой скверик и сели на газон.

– Это было очень громко и очень страшно, – поделился впечатлениями Гудок. – Я чуть в штаны не наложил.

– Хорошо, что они с тебя вообще не слетели, – усмехнулся Хоха.

– Надо уйти подальше, здесь реально опасно, – обернулся назад Макс.

В это время сухой стрёкот автоматных очередей слился в один сплошной гул – начиналась вторая волна штурма. Мы пошли обратно по проспекту и несколько часов плутали по ближайшим дворам и переулкам, с интересом рассматривая военную технику, форму военных, оружие. То здесь, то там натыкались на брезентовые шатры с разложенными на столиках картами города – это были импровизированные штабы, из которых осуществлялось управление операцией. Внутри разговаривали на повышенных тонах военные, шипели рации, пахло табаком и кислятиной кирзовых сапог.

Ближе к вечеру мы оказались на перекрёстке, я увидел телефон-автомат и решил позвонить на работу родителям. Всё-таки весь день у нас не было информации друг о друге. У папы на «Рижской» всё было относительно спокойно, а мама в самом первом здании на Новом Арбате (том самом, где крутится знаменитый глобус) с утра сидела на правах заложницы: им запретили подходить к окнам и покидать здание до особого распоряжения. Я сказал, что весь день провёл во дворе и у меня всё хорошо.

Повесив трубку, я случайно заглянул за палатку «Мороженое». Что-то необычное неподалёку привлекло моё внимание, заставив сделать несколько шагов вперёд. Прямо на земле лежали накрытые белыми простынями десятки брезентовых носилок, сквозь белизну ткани проступали очертания тел и ярко-красные пятна человеческой крови. В прозрачном октябрьском воздухе неторопливо кружились разноцветные кленовые листья. Через три недели мне исполнялось тринадцать. В этот момент я остро ощутил внутри – детство закончилось.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Алексей Федоров
Выходи гулять! Путешествие по дворам нашего детства

Там, где должно быть вступление

Компашка

Словечки

Спички-Ножички

Коллекционеры

Яблоки за пятёрку

Кружок «Юный диггер»

Мячик за полцены

Два ящика амаретто

Одинокий ботинок

Зацеперы

Прыжок над бездной

Охотники за значками

Саранча

Царь горы

Куст крыжовника

Ты попал

Стена

Война