Александр Карпов

Штрафное проклятие

© Карпов А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Ночная мгла еще всецело царствовала на земле и на небе. Темные тяжелые облака висели низко, и казалось, что они почти не двигаются, даже при наличии привычного для этих мест северо-западного ветра. Редкие птицы, в основном вездесущие вороны, пролетали над крышами домов, от одного дерева с раскидистой кроной к другому, переставая работать крыльями за полсотни метров до места посадки. Они садились на черные ветви, где были совсем не видны с земли, или на крыши, где на фоне серого мартовского утреннего неба казались вытянутыми по вертикали пятнами.

В полумраке почти нигде не освещенной улицы одна за другой проехали две запряженные худенькими лошаденками груженые подводы. На каждой восседал с поводьями в руках немолодой мужчина. Вереница женщин, сгорбленных от холодного ветра, одетых почти во все серое, однообразное, в шерстяных платках на головах и в валенках на ногах, быстрым шагом, одна за другой, проследовали к утопающей в навалах грязного снега двери, освещенной электрической лампочкой под металлической, качающейся на ветру «шляпой». За ними с шумом и почти бегом семенила толпа худеньких мальчишек-подростков, как правило, облаченных в старые шапки-треухи, ватные куртки большего, чем требовалось, размера, и часто громадные, отцовские, валенки. Далее шли небольшими группами или по одной женщины, такие же серые и сгорбленные, что и первые. Потом мужчины, почти все немолодые. За ними снова подростки, но уже постарше, снова женщины, женщины с мужчинами, несколько стариков, один из которых что-то ворчал себе под нос, и снова женщины с мужчинами. Все неприметные, на один манер одетые, словно темные пятна на фоне серого снега, сваленного вручную от дороги к длинному деревянному забору.

Путь у всех заканчивался за той самой одинокой дверью, почти не закрывавшейся от сплошного потока входящих. Что было написано на не очень большого размера табличке, расположившейся на стене неподалеку от этой двери, почти не было видно со стороны. Свет лампочки, горевшей над дверью, не касался ее, обходя стороной и освещая только саму дверь и крыльцо перед ним. Лишь только когда ветер чуть сильнее раскачивал фонарь, свет от лампочки освещал край таблички, и тогда можно было прочесть на ней: «…‌СКИЙ ЗАВОД».

К двери, в почти не прерывающемся потоке людей быстрым шагом приближался невысокий худой юноша, ничем не выделявшийся в серой однообразной массе людей. По его внешности было видно, что он уже достиг того самого возраста, когда мальчиков уже перестают считать подростками, но еще не считают молодыми людьми. Молодой семнадцатилетний организм сейчас явно желал сладко и крепко спать, а не идти к темной двери, освещенной единственной на этой улице электрической лампочкой. Наконец парень попал под ее свет, замер на мгновение, за которое успел ухватиться рукой за ручку, а потом скрылся за дверью.

Порог невысокого одноэтажного здания, который он перешагнул, очутившись в узком коридоре, справа и слева от которого располагались несколько дверей и крохотных внутренних окошек в стенах, отделил его жизнь на ближайшие двенадцать часов от всего того, что было до его пересечения. За спиной, за дверью оставалась вся его прошлая жизнь: многочисленные друзья, родные дом и улица, отец и мать.

Да и почти все его друзья сейчас тоже входили в такие же двери, рядом с которыми была табличка: «…ЗАВОД», чтобы тоже на двенадцать часов рабочей смены встать к станку, печи, верстаку или котлу. Иного выбора ни у кого из них сейчас не было. Только так, днем или ночью, в смену по двенадцать часов в сутки, иногда не видя солнца, в дыму, копоти, в шуме работы кузнечного, литейного, штамповочного или какого-либо еще цеха. Без выходных, без отпусков и каникул. Жизнь не оставляла иного выбора. Каждый должен был стиснуть волю в кулак и пойти трудиться, потому шла война: тяжелая, беспощадная, кровавая, огненная, на полное истребление.

– Волков! – громко назвал себя юноша, когда подошла его очередь показаться перед одним из окошек, расположенных на внутренней стене здания, в которое он вошел.

– Тот, что Виктор? – хрипло прозвучал голос в ответ оттуда, из-за грязного стекла, почти что прятавшего за собой седовласого старика.

– Да! – так же громко произнес юноша.

– А то в соседних цехах еще Волковы есть. Поди разбери, кто ты такой из них будешь, – заворчал кто-то рядом со стариком, которого за грязным стеклом видно не было.

Юноша вышел, уже сделал шаг к другой, противоположной, двери, путь через порог которой должен был вывести его сначала на широкую заводскую улицу с несколькими дорожками-направлениями, что вели каждая в определенный цех, склад или мастерскую. Но какая-то неведомая ему сила заставила его повернуть голову в сторону, к стоящему в углу столу, на котором обычно оставлялась кое-какая корреспонденция, лежали листы объявлений для работников, передаваемые письма или посылки, копии приказов и распоряжений по цехам и подразделениям завода. И он там заметил лист бумаги с отпечатанным на машинке списком фамилий ребят одного года рождения с ним, которым уже на тот момент исполнилось полных восемнадцать лет. Фамилий было немного, десятка полтора. Все фамилии и наименования цехов и подразделений предприятия, где они числились, уместились на одной странице. А сверху было написано «Приказ» под номером таким-то и с предписанием прибыть уже на следующий день в городской военный комиссариат.

– Неужели призывают? – произнес кто-то за спиной Виктора, кому этот список тоже попался на глаза.

Парень застыл на месте. Легкий холодок пробежал по его спине. Тело будто окаменело. Он невольно подумал о том, что и сам в конце года окажется в подобных списках, что будут лежать на проходной завода. Военный комиссариат Подольска, врачебная комиссия, отправка в одну из воинских частей и потом – фронт. В декабре ему восемнадцать. Сейчас конец марта. Осталось совсем немного времени. Каких-то девять месяцев. Они пролетят быстро. Он и заметить не успеет, как с легкой руки машинистки его фамилия окажется на точно таком же листе бумаги.

Виктор еще раз посмотрел на список. Пробежал по нему глазами в поисках знакомых фамилий. Вдруг в нем есть друзья или вообще кто-либо из его цеха? Взгляд его приковала фамилия товарища из другого подразделения предприятия. Ошибиться он не мог. Его знакомый был там единственным работником с такими данными. И по возрасту вполне подходил. Все остальные, кого удалось вспомнить, были значительно старше. Молодых рабочих с началом войны осталось не так много. В основном те, кому дали бронь. Это были люди с высокой квалификацией, опытом работы и техническим образованием. За них завод держался мертвой хваткой. Терять кадры никому не хотелось. Но и из тех многие покинули родные цеха, записавшись в народное ополчение, укомплектованное в основном рабочими предприятий города еще в октябре-ноябре прошлого года, когда враг особенно ожесточенно рвался к Москве.

Значит, эта знакомая ему фамилия в списке принадлежит именно тому человеку, о ком подумалось. Виктор нахмурился. Что-то все равно не сходилось в его голове. Он отчетливо помнил, что день рождения того парня еще не наступил. Ему нет восемнадцати. Определенно нет. Порог призывного возраста ему предстояло перейти только летом. Это точно.

Взгляд юноши скользнул по часам. Они показывали, что до начала работы еще около двадцати минут. Виктор всегда приходил пораньше. Это было его привычкой. Мать всегда ругала его за то, что он долго спит, вместо того чтобы делом заняться. А когда он устроился после окончания школы-семилетки рабочим в один из цехов, то она особо рьяно начала приучать его к дисциплине, всякий раз напоминая про наказания за опоздания на работу.

Он успеет. Надо все разузнать. Нет ли ошибки в списках, и действительно ли его друг уйдет на фронт еще до того, как ему исполнится восемнадцать? Виктор ускорил шаг, прикидывая в уме, что успеет переодеться в раздевалке до того, как прозвучит заводской гудок, сообщающий всем работникам о начале смены.

– Да сам я к начальнику цеха подошел, – заявил его знакомый. – Говорю ему про то, что летом меня все равно призовут. Чего ждать? Пусть сейчас отпускает. Тем более что двое после тяжелых ранений уже вернулись с фронта и начали работать. Так что замена вроде есть.

– Но ведь нельзя по закону до восемнадцати лет! – заявил в ответ Виктор.

– Э-э! – улыбнулся ему собеседник. – Да ты, брат, мало чего знаешь. А я тебе скажу.

Он хмыкнул и улыбнулся, убирая замерзшие на мартовском холоде руки в карманы замасленного и оттого блестевшего на свету рабочего ватника, прикрытого спереди широким и грязным брезентовым фартуком.

– Год на дворе сорок второй? – уставился он прямо в глаза собеседнику.

Виктор кивнул в знак согласия.

– Мы с тобой с двадцать четвертого года? – последовал новый вопрос.

– Ну да, – произнес тот.

– Так что будет, если из сорока двух отнять двадцать четыре? – почему-то озадаченно спросил у него собеседник и тут же сам дал ответ: – Восемнадцать! И на конкретную дату твоего и моего рождения военный комиссар вполне может глаза закрыть. У него там простая арифметика и приказ от своего начальства, об отправке на фронт как можно большего количества людей. Вот так-то.

Виктор нахмурился, услышав все сказанное ему напрямую.

– Он, военком, прислал в отделы кадров предприятий всего Подольска запросы на тех, кому и есть уже восемнадцать и на них не дали брони. А те составили свои списки.

– Значит, и я так смогу? – озадаченно произнес Виктор.

– А то! – почти засмеялся в ответ его товарищ. – Беги к начальнику своего цеха и просись на завтра с нами.

– А пустит ли? Работы уж больно много, – прокомментировал он, недоумевая от всех услышанных объяснений и доводов.

– Работы сейчас везде и у всех много. Но хочешь на фронт, значит, иди и просись. Под лежачий камень вода не течет, – хлопнул его по плечу товарищ.

Он уже собирался уходить в свой цех, как снова повернулся к Виктору и добавил:

– Мужики, вернувшиеся с фронта на завод, после того как их комиссовали после ранений, рассказывали, что часто там встречали тех солдат, кому по семнадцать, а то и по шестнадцать лет. Попадались и совсем юные. Это воспитанники. Их сынами полков называют. А были и такие, кто на вид совсем мальчишка, а всем говорит, что ему больше лет, чем выглядит. Только поди проверь, если он доброволец, родные места его уже под немцами, а документов, может, и не осталось вовсе. Но воюет же человек.

– Ничего себе! – удивленно протянул Виктор, выслушав товарища.

– Волков! – вдруг одернул его голос мастера, громко прозвучавший со стороны въездных ворот в его цех. – Заснул, что ли? Бегом на работу!

День едва не начался с опоздания, но главное, что удалось узнать – это была реальная возможность не ждать призыва, что коснется парня лишь к концу года, в декабре, когда ему исполнится полных восемнадцать лет, а самому попроситься на фронт.

Весь рабочий день Виктор провел с мыслью о досрочном своем возможном уходе на службу в армию, на войну. Он много раз прокручивал в голове рассказ товарища. Не смущало его в этом абсолютно ничего: ни опасности, ни трудности, ни ранения, ни вполне возможная гибель в бою. Волновали только отец с матерью. Они оставались совершенно одни в случае его убытия куда-либо.

Он родился семнадцатым, самым младшим и самым последним ребенком в огромной и простой семье обыкновенных тружеников. Рос в крохотном домишке на рабочей окраине Подольска, вмещавшем в своих низеньких бревенчатых стенах три поколения семьи Волковых. Помнил он постоянно ворчащую бабушку-старушку – мать своего отца. По обыкновению проводившего время на завалинке полуслепого деда с вечной его деревянной клюкой в одной руке, на которую он опирался даже тогда, когда в этом не было никакой необходимости.

Вот только своих братьев и сестер он помнил не многих, потому как живыми и здравствующими застал при своей жизни далеко не всех. Эпидемия тифа во время Гражданской войны унесла жизни едва ли не каждого третьего в семье. Самый старший еще подростком был убит напавшими на него хулиганами или бандитами, что промышляли грабежами и насилием над простыми прохожими в тяжелые и голодные времена. Скончался тот на руках у матери, истекая кровью от множества ножевых ранений. Погиб, как написал в письме сослуживец в тридцатом году в стычке с басмачами в Туркестане, еще один брат. Не вернулся с Финской войны третий, на которого мать с отцом получили похоронное извещение. Давно уехал на заработки в дальние края четвертый брат, откуда сообщил, что женился, создал семью, но больше ничего о себе не писал. Вышла замуж и перебралась с мужем в другой город сестра. Остальные же братья и сестры Виктора ушли из жизни из-за болезней в разное время, в основном совсем маленькими.

Крохотный дом Волковых почти опустел к началу войны. На ближайшем к нему кладбище на тот момент покоилось больше его жильцов, чем в еще стоявших стенах. Мать с отцом надеялись в будущем только на подрастающего Виктора. Видели в нем кормильца и утешение в старости. Вот только он им радости приносил мало. Больше времени проводил на улице. Постоянно с кем-то дрался, хулиганил, водил дружбу с теми подростками, которых воспитали суровые условия не очень гостеприимных рабочих кварталов города. Приходил домой с синяками и ссадинами. Иногда на него жаловался кто-либо из соседей за то, что он поколотил их сына. Однажды наведался даже участковый милиционер и грозил посадить за проделки в колонию для малолетних преступников. Тогда это смогло заметно приструнить мальчика. Он взял себя в руки, отказался от частых прогулок с друзьями, стал больше бывать дома, начал помогать родителям в огороде и по хозяйству. Перестал прогуливать занятия в школе, где его тоже не очень жаловали преподаватели за плохую успеваемость и отвратительную дисциплину, частые отсутствия на уроках и постоянное участие во всевозможных проделках, а еще в драках.

– Ой, Витька, бандит с большой дороги из тебя вырастет! – ворчал на него совсем уже старый дед, отец отца. – Будешь как прадеды мои – разбойником. Они купцов в старинные времена, что по московской дороге ехали с товаром, обворовывали да грабили. Место их разбоя так и назвали в народе: «Подчищаловка». Потому как они карманы подчищали торговому люду.

Но Витька не стал ни бандитом, ни разбойником. Получив заветный аттестат о семилетнем образовании, он по совету отца – рабочего одного из заводов города – направился устраиваться на работу. Учиться он не хотел, да и не взяли его в фабрично-заводское училище, из-за слишком низких отметок. А вот Подольский механический завод имени Калинина принял его в ученики в один из цехов, чем сам Виктор остался очень доволен. И было ему чему радоваться. Атмосфера предприятия, где кормили своих работников обедами и платили заработную плату, давали специальность и отправляли на культурно-массовые мероприятия в виде походов в кино и на представления в любительских театрах, где все роли, как правило, исполняли такие же, как и он, простые рабочие с заводов, нравилась ему. Он приучил себя к трудовой дисциплине, принял ее и без труда привык к ней. Бросил общаться с уличной шпаной. На получаемые за работу деньги смог прилично одеваться, хорошо питаться и помогать родителям. И хоть прежнее накопленное им в душе уличное наследие иногда давало о себе знать, втягивая его во всевозможные конфликты в виде стычек с кем-либо из таких же бывалых драчунов, как и он сам, сделанные парнем выводы работали как надо. В милицию он не попадал, работал на заводе исправно, на смены никогда не опаздывал, а потому начальство на него не жаловалось и уже начинало ставить другим в пример.

Но уже через год его трудовой деятельности в страну пришла страшная война. Многие из его коллег ушли добровольцами и по призыву на фронт в первые недели и месяцы войны. Враг уже рвался к Москве, чьи границы пролегали совсем недалеко от родного Подольска, а потому людей на его предприятии становилось меньше день ото дня. Работать оставались либо старики, не годные идти на фронт по возрасту, либо те, кому руководство выделило бронь как опытным специалистам. К концу сорок первого года на завод пришло довольно много подростков – выпускников местных и окрестных фабрично-заводских школ и училищ. Пятнадцатилетние-семнадцатилетние ребята, наскоро обученные, а больше недоученные по причине ускоренного выпуска и отправки на работу, с трудом втянулись в трудовую жизнь. Но и они вскоре вполне стали заменять ушедших на фронт отцов и старших братьев, что стояли до них у станков, верстаков, печей и котлов.

Многие из них были ровесниками Виктора. Но свою трудовую школу он прошел не в стенах учебных заведений, а непосредственно на заводе. А потому для некоторых из новичков стал впоследствии едва ли не наставником.

В тот день, что увидел он на проходной предприятия список убывающих на фронт молодых людей, буквально встряхнул его, заставил пробудиться, задуматься о будущем, о долге перед Родиной, о том тяжелом положении, что наступило в стране и городе с началом войны. Он работал с мыслями о том, что должен предпринять какой-то правильный шаг, двинуться в нужном направлении, пойти туда, где для него уже проложена судьбой его дорога. И покоя ему не давала именно та возможность, которая открывалась после увиденного еще утром списка. Виктор не находил себе места, работал машинально, по привычке. Он колебался между тем, чтобы остаться трудиться и, возможно, получить потом бронь, жить со стареющими родителями, у которых он был сейчас один, и между тем, чтобы сделать самому шаг вперед, а не плыть по течению: не ждать призыва в декабре, а рвануть на фронт сейчас, изменить свою жизнь.

Его привел в чувство заводской гудок, сообщавший всем работникам о наступлении обеденного перерыва, короткого по времени из-за войны, но никем не отмененного полностью. Виктор прекратил работу, сразу успокоился и решил положиться на волю судьбы. Отпустит начальник цеха, значит, быть тому так – он станет солдатом и отправится защищать Родину. Нет – останется рабочим и будет трудиться в стенах родного цеха.

Как будто кто-то свыше прочитал его мысли. На глаза парню попался идущий между станками его руководитель. Это был знак и удача одновременно.

Виктор сорвался с места. Он подбежал к начальнику цеха, схватил того за рукав пиджака и, с шумом выдохнув, поздоровался.

– А, Волков! Чего тебе? – на ходу спросил тот.

Виктор не находил себе места от волнения, не чувствовал ног, прерывисто дышал, но все равно не отступал от намеченной цели.

– На фронт хочу уйти! Отпустите меня, пожалуйста! – затараторил. – Мне в этом году все равно уже исполнится восемнадцать. Призовут. Чего мне ждать? Там списки. В них много моих товарищей. Уйти с ними хочу. Вместе надежнее, все свои. А тут и ребята есть. Они уже всему научились, работают справно, к дисциплине приучились, не опаздывают и все задания выполняют вовремя и без взысканий.

Начальник цеха остановился, тяжело вздохнул, опустил глаза в пол и нахмурился. Морщины на его лице, что стали выделяться особенно четко с началом войны, проступили еще явственнее. Молодой еще мужчина, казалось, постарел от постоянных недосыпов, недоедания и нагрузок, от непрерывного рабочего дня, продолжавшегося порою по несколько суток подряд, с ночевками на работе, прямо в кабинете.

– Что ж вы все со мной делаете? – тихо проговорил он и начал нервно тереть подбородок. – С кем же я теперь план выполнять буду?

– Так призовут все равно и очень скоро! – не унимался Виктор, боясь проболтаться, что до настоящего достижения призывного возраста ему ждать еще девять с лишним месяцев. – Чего ждать? И подмена есть. Я всему их научил. Ребята справные.

Начальник цеха поднял на него глаза.

– Ладно, – ответил он. – Все равно сбежишь. Вы все сейчас на фронт рветесь. Удержать никого и никак не смогу.

Глаза Виктора округлились от неожиданного ответа руководителя. Такого быстрого хода событий он никак не ожидал. Его план сработал, а судьба решилась всего за несколько часов с того самого момента, когда он заметил список с фамилиями заводских призывников.

– Скажешь от моего имени учетчице, чтоб сходила на проходную и вписала твою фамилию в бумагу, – произнес начальник цеха. – И до конца дня получи расчет, сдай инструмент в кладовую и все дела передай своему мастеру.

Виктор в ответ в знак согласия и в знак признания своему руководителю расплылся в благодарной улыбке.

– Только бы не передумал, только бы не передумал, – проговаривал он раз за разом сам себе до конца рабочей смены. – Удача! Удача! Удача!

Двенадцать часов труда на заводе позади. И так каждый день. Выходных во время войны на заводе не дают. А потому накопившаяся усталость в сочетании со скудным тыловым питанием в виде жидкой похлебки на работе в обеденный перерыв и того, что отоваривает на карточки мать, отстояв рано утром длинную очередь, делают организм ослабленным. Но сегодня Виктор не волочит ноги с работы, как обычно в последние месяцы. Он почти бежит, бодро и весело, окрыленный новыми мыслями и надеждами. Уже завтра он сделает первый шаг к тому, чтобы стать солдатом.

– Леха! – кричит он в окна дома своего приятеля, который тоже уже должен прийти после смены.

Друзья они старые. Крепко связанные с детских лет. Вместе проказничали, озорничали, а потом и втянулись вдвоем в жесткие, порою жестокие уличные традиции. Хулиганили, дрались, начинали курить тайком от родителей. Леха верный друг. Никогда не предаст. На него можно положиться.

– Привет, Витек!

– Привет!

Они обменялись крепкими рукопожатиями.

Леха младше на несколько месяцев. Ему нет еще семнадцати, а потому призыв для него состоится только в следующем – сорок третьем – году.

– На фронт ухожу, – тихо произнес Виктор, ожидая реакции на свои слова старого товарища.

– Да ты что! – вскинул тот брови. – Так рано? Шутишь, что ли?

Но по выражению лица друга понял, что тому сейчас вовсе не до шуток. Слишком серьезным был у него вид.

– Так получилось. Начальник цеха дал добро. Отпустил, потому что я замену себе подготовил из тех пацанов, кого еще в конце года из училищ на завод прислали, – продолжил Виктор.

Он поведал Лехе все подробности сегодняшнего дня. Рассказал о том, как увидел на проходной список. Как ходил потом для разъяснений к тому самому знакомому парню, чья фамилия была указана в нем. Как прикинул свои шансы уйти на фронт и решил рискнуть, обратившись за разрешением к руководителю.

– На вот. Моим потом занесешь, – протянул он Лехе аккуратно сложенные деньги, что получил сегодня в качестве расчета, когда увольнялся с завода.

Тот уставился на Виктора вопросительным взглядом.

– Я с ночи котомочку себе приготовлю, – пояснил ему тот, – чтоб мать не увидела. Белье положу, мыла кусок. Из погреба чего-нибудь съестного вытяну. А с утра как на работу буду уходить, так и сбегу. Они не заметят. Только сам-то я в военкомат направлюсь. А ты им завтра вечером попозже новость обо мне и сообщишь. А то сам понимаешь. Они же вцепятся в меня. Слез будет! Не пустят еще, повиснут на мне со слезами и причитаниями.

– Ну ты даешь! – протянул в ответ Леха. – Один в семье остался. Брат с сестрой не пойми где. Писем нет от них. И ты сбегаешь. Каково твоим старикам теперь будет?

– Вот и навещай их время от времени, – настойчиво произнес Виктор, прощаясь со старым другом.

У него действительно все получилось. Сбылось задуманное всего за один день. По-мужски, по-взрослому принял решение и тут же реализовал его. Ему еще семнадцать, а он уже носит военную форму и боевое оружие. Повзрослеть довелось рано, в два приема. В первый раз с началом войны, когда пришлось заменять на заводе тех мужиков, кого забирали на фронт. А потом с личным решением не оставаться в тылу, а самому уйти добровольцем на войну.

В запасном полку Виктор попал в роту, где готовили расчеты к станковым пулеметам. Учил материальную часть оружия, разбирал и собирал на занятиях тяжелый «максим», когда до него доходила очередь. Копал вместе со всеми сначала мерзлую весеннюю, а потом уже рыхлую и податливую лопате летнюю глинистую подмосковную почву. Устало маршировал на занятиях по строевой подготовке и никак не мог вбить себе в голову наставления сержантов о том, что это такая же необходимая часть воспитания воинской дисциплины в себе и отработка чувства локтя товарища. И ему, как и всем остальным новобранцам, пытались внушить, что свои индивидуальные навыки нужно присовокуплять к работе всего подразделения, привыкнуть к четкому выполнению команд и приказов. И только тогда будет успех в действиях, когда все будут едины.

Прибытие в первые дни службы в армии в запасной полк, что располагался в глубоком тылу, Виктора совсем не обрадовало. К суровой армейской дисциплине он привыкал с огромным трудом, прилагая еще больше усилий к этому, чем когда пришел работать на завод после окончания школы-семилетки. Ему выдали не новое да еще не очень хорошо постиранное белье в виде слегка укороченных кальсон с протертыми в них дырами да большой по размеру рубахи с широким воротом. Брюки защитного цвета тоже оказались уже ношеными, слишком широкими для него и с парой крупных масляных пятен на коленях. А вот гимнастерка досталась абсолютно новая и оказалась подходящей по размеру. В довершение дела Виктор получил совсем крохотную и довольно короткую шинель, а также едва державшуюся на голове из-за маленького размера шапку.

– Носи, дурень, и не жалуйся! – тихо промолвил ему прямо в ухо ротный старшина. – Тут харчей немного дают. Жрать будешь по тыловой норме. А еще нагрузки постоянные. Сейчас худой. Так через месяц совсем усохнешь. И шинелька тебе как раз в пору будет. А штаны сменяй с кем-нибудь, кто покрупнее. Белье сам потом в бане отстираешь. Второго комплекта не будет. Отжал покрепче и натянул на тело. На себе и высохнет.

Виктор принял совет старшины к сведению и тут же нашел того, кому его штаны пришлись впору, а выданные на складе были малы по размеру. И едва его настроение поднялось от проведения удачной сделки, как оно снова было испорчено. Всем новобранцам выдали ботинки размером начиная с сорок третьего и выше. Большинство же из них носило до того обувь по своим ногам и, как правило, меньше. Однако выбирать было не из чего. А радовало солдат только то, что обувь оказалась неплохого качества и поступила в страну по ленд-лизу от союзников.

Кое-как, с большим трудом, постоянно преодолевая себя, приучаясь к исполнению всех приказов и команд старших по званию, он день ото дня приучался к армейским порядкам. Изучение пулемета и остального стрелкового оружия давалось легко. Рытье окопов возле стрельбища не доставляло хлопот. Но скудное питание в полку по урезанной тыловой норме со временем начало на него и остальных бойцов свое пагубное воздействие. Силы медленно и бесповоротно уходили из заметно исхудавших за время службы тел. Меньшая по размеру одежда становилась впору. А вот физические нагрузки, которые поначалу давались легко, теперь уже выполнялись через силу.

Утром ослабленные новобранцы едва находили в себе силы пробудиться и подняться на ноги после громких криков сержантов. Весь день потом все как один только и ждали очередного захода в столовую, а не нового занятия по боевой подготовке, что так привлекали их в самом начале службы. Наливаемая в солдатский котелок похлебка всего с несколькими крупинками злаков и крохотным жировым пятном на поверхности казалась столь жидкой, что ее даже не хотели есть поначалу. Но голод менял предпочтения людей, и такое кушанье становилось желанным. А еще в армейский тыловой рацион входили распаренные и уже успевшие подгнить во время небрежного хранения овощи, что неприятно чувствовалось во время еды.

Но больше всего Виктору и его сослуживцам не нравился выдаваемый в столовой хлеб, который молодые солдаты и хлебом назвать стеснялись. Мука в нем была низкого сорта, плохо просеянной и смешанной как будто с мелкими опилками и еще чем-то, похожим на грубо перемолотые зерна какого-то злака. Но и такое перестало кого-либо смущать в полку. Привыкли, ели с аппетитом и, конечно, не наедались, а потому ждали следующего прихода в столовую, постоянно чувствовали голод и мечтали только о вкусной еде и продолжительном сне, чего так каждому недоставало.

– На еду вздумали жаловаться! – заорал на солдат в столовой внезапно прибывший туда комиссар полка после того, как кто-то из новобранцев высказал командиру свое недовольство.

Виктор и его товарищи мгновенно встали со своих мест, приветствуя по уставу старшего воинского начальника, лицо которого было в этот момент багровым от злости, а губы и руки тряслись от волнения и напряжения.

– Я вам покажу жаловаться! – снова заорал он, сделав короткую паузу, чтобы посмотреть на реакцию присутствующих в столовой солдат. – Вся страна голодает и надрывается на работе в тылу по двенадцать часов в день, без выходных, питаясь по карточкам, замерзая. В цехах, на заводах и на полях в колхозах работают женщины, старики и подростки. У станков мальчишки тринадцатилетние стоят. Люди делают все, чтобы армия была обеспечена необходимым имуществом и вооружением. А вы тут жаловаться вздумали. Да еще на фронт решили уходить, не получив должной подготовки.

Комиссар снова обвел всех своим цепким взглядом красных от напряжения глаз.

В его последних словах была истинная правда. В полку уже прошел слух о том, что в действующей армии кормят куда лучше, по другой норме, чем здесь, в глубоком тылу. А потому оголодавшие за несколько месяцев ребята, вчерашние мальчишки, многим из которых, как и Виктору, не было еще и восемнадцати лет, сразу начали мечтать о скорой отправке на передовую.

– Там хотя бы сытнее, – промолвил кто-то из них, когда разговор во время перекура снова зашел о еде.

Однако слухи о куда более калорийном питании в боевых частях на поверку не подтвердились. Виктор столкнулся с этим воочию. Из запасного полка его направили для прохождения службы на Центральный фронт, в одну из воюющих там стрелковых дивизий, что уже давно держала на довольно сложном участке оборону, зарывшись в землю, окопавшись и создав огромное количество позиций на передовой и вблизи нее. Согласно полученной воинской специальности Виктор попал служить в один из расчетов станкового пулемета, что не всегда удавалось новобранцам. Но до того момента в составе колонны солдат маршевой роты он прошагал не одну сотню километров по родной земле, таща на себе и неся с собой объемный по размеру и довольно тяжелый армейский скарб. Вещмешок за спиной, свернутая плащ-палатка, шинельная скатка, что при жаркой летней погоде своим соприкосновением с телом солдата приносила ему огромный дискомфорт, вызывали жгучее желание сбросить все эти вещи в ближайшую канаву. Однако на привалах, ночевках в лесах, полях, под открытым небом, в избах и сараях у местных жителей они всегда оказывались нужными, потому как шинель выполняла роль одеяла, а плащ-палатка – подстилки на землю. Либо наоборот.

А еще тяжелая стальная каска на ремне, фляга с водой на поясе, саперная лопатка в чехле на боку, длинная с примкнутым штыком винтовка за спиной. Вдобавок ко всему командиры добавили невероятно тяжелый деревянный патронный ящик с веревочными лямками, за которые приходилось держаться вдвоем с товарищем, потому как нести такой одному было просто не под силу. А потому на каждом привале любой солдат, прошагавший с ношей на плече или в руках, валился с ног от неимоверной усталости. Через короткие промежутки времени командиры подразделений криками поднимали изморенных бойцов, выстраивали их в колонну и снова гнали по жаре туда, где располагалось их будущее место службы.

Недельный марш по пыльным дорогам и тропам, по жаре, под палящим солнцем, с постоянной нехваткой воды, надоевшим до одури патронным ящиком в руке и шинельной скаткой через плечо свалили Виктора в глубокий и продолжительный сон. Он спал так крепко, что даже не услышал грохота разрывов вражеских бомб, что разносили в щепки какие-то складские постройки недалеко от того места, где остановилась на ночлег его маршевая солдатская рота. А потом, по прибытии в свою новую часть, он проспал сигнал на утреннее построение, за что угодил в наряд, пребывание в котором привело его на время в состав фронтовой похоронной команды.

Несколько дней он раскапывал когда-то обрушившиеся в предыдущую зиму или весну стенки траншей, что погребли на несколько месяцев под собой убитых в боях воинов. Извлекал их останки из-под разбитых минами и снарядами блиндажей, перетаскивал к месту захоронения тех, чьи тела находили другие в близлежащих лесах. А еще к бойцам его команды часто приносили павших на передовой еще вчера или в последние дни. Для всех он с товарищами копал широкие и просторные братские могилы, в каждую из которых порою помещались сразу несколько погибших в боях солдат.

– Помянешь с нами? – спросил Виктора пожилой боец, по возрасту не принятый в ряды тех, кто сражался на передовой, но вполне сгодившийся для службы в тыловых подразделениях, транспортных обозах и траурных похоронных командах.

Тот в знак отрицания помотал в ответ головой. Ему претила пагубная привычка употребления любого вида алкоголя, чем страдали, а оттого получали многие неприятности в жизни его соседи по улице, коллеги по работе на заводе, многие друзья. Он видел обезображенную пьянством внешность, которая всегда следовала бок о бок с бедностью в их семьях и с неприятностями на предприятии. И хотя солдатские поминки не были тем пьянством, что наблюдал он раньше до войны, согласиться с предложенным так и не решился.

Попав в пулеметный расчет после пребывания в похоронной команде, он сразу же снова оказался в роли землекопа. Саперная лопатка не покидала его ладоней многие дни подряд. Он вместе с бойцами вырыл десятки метров траншей, ходов сообщения, яму под будущий блиндаж и не меньше десятка основ для подготовки позиций своего собственного расчета со станковым пулеметом.

То и дело он, в составе групп из таких же молодых и недавно прибывших на фронт парней, отправлялся на разгрузку подошедших обозов или автомобильных колонн с продовольствием, имуществом, оружием и боеприпасами. Потом перетаскивал все это на заранее подготовленные склады в прифронтовой зоне или в ближнем тылу, а то и носил уже изрядно надоевшие деревянные ящики с веревочными лямками ближе к передовым укреплениям.

Настоящая служба началась для него только осенью, когда занятия по тактике и тренировки с материальной частью оружия сменялись караулами и дежурствами на одной из оборонительных линий. Летнюю жару и сентябрьскую легкую прохладу сменили октябрьские дожди, было холодно. Ослабленный недоеданием молодой организм давал о себе знать. Все мысли Виктора и его товарищей каждую минуту были направлены на то, чтобы заполучить дополнительный паек и хоть ненадолго почувствовать сытость в желудке. Ему снился ночью горячий хлеб из печи, что пекли сначала его престарелая бабушка, а потом мать или сестра. Виделся ему довоенный обед из заводской столовой и беленая молоком похлебка в глубокой тарелке на столе в родном доме. А еще вареная и смоченная маслом и обсыпанная зеленью картошка с собственного огорода да соленые огурцы из погреба.

– Мочи нет уже, так жрать охота, – пожаловался ему один из бойцов расчета, почти такой же молодой, всего на год старше самого Виктора. – Сейчас бы свой тройной паек смел бы зараз, не прожевывая.

Через несколько дней, когда немного распогодилось, выглянуло из-за облаков совсем не жаркое осеннее солнце и прекратилась череда затяжных дождей с обилием холодных, почти ледяных ночей, он снова угодил в наряд на разгрузку транспортного обоза.

– Видел, чего привезли? Такого раньше не было. А сегодня прям много, – тихо произнес, глядя прямо в глаза Виктору, его товарищ.

– Ты о чем? – не понял тот и повернулся в сторону упомянутого склада, куда они только что перетаскивали ящики, мешки и коробки.

– Тушенка там, дурья твоя башка! – обрушился на него собеседник, только что блеснувший своей наблюдательностью.

Виктор тяжело вздохнул. Прибытие на передовую продуктов питания, столь редких и дефицитных в солдатском рационе, со слов бывалых воинов, говорило ему только о том, что уже скоро придется ждать какого-то значимого события, скорее всего, наступления на их участке фронта. В бою он еще не был, а потому по своей юношеской наивности очень хотел побыстрее окунуться в самую гущу боев. Мечтал и даже бредил мыслями о ведении огня из своего пулемета и представлял себе целые поля, заваленные сраженными им телами врагов.

– Нас с тобой сегодня на ночь в караул назначат, – продолжил товарищ Виктора. – Я думаю, что ты склад у рощи пойдешь охранять, а я буду стоять на входе в траншеи со стороны батальонного пункта связи.

– А откуда ты знаешь, что нас именно туда назначат, а не в другое место? Сказал кто уже? – удивился солдат прозорливости и без того удивившего его своей наблюдательностью сослуживца.

– Не заметил, что ли? – сразу ответил ему тот. – Нас по кругу ставят в роте в караул. Каждый раз новое место. Мы с тобой были везде по одному разу, кроме склада у рощи и у того входа в траншеи.

Он повернул голову в направлении закрытого маскировочной сетью проема в невысоком и пологом склоне земли, за которым дальше следовал первым в размещении полевых укреплений блиндаж батальонного пункта связи.

– А дальше опять по новой. Я это уже заметил. Посты одни и те же, – проговорил товарищ Виктора.

– Ты к чему клонишь? – неожиданно спросил его тот в ответ.

– Жрать сильно охота! Вот к чему! – зашипел сослуживец.

– Ну! – надавил на него солдат, желая узнать у товарища его намерения.

– Обход всех постов караула примерно раз в час. Смена через четыре часа, – продолжил тот, решив не тратить время впустую и попытаться сразу привлечь Виктора на свою сторону.

– Я с тобой не пойду и тебе не советую, – побагровел парень, чувствуя, что задумал его товарищ что-то недоброе, опасное и явно преступное.

– Да умыкнем всего один ящик тушенки и все! – прошептал ему в ухо сослуживец. – Сами наедимся и ребят из нашего взвода накормим. Сколько ж в муках голодных можно быть?

Виктор задумался. Еды действительно сейчас всем не хватало. Но особенно страдали молодые, чьи организмы еще развивались. Молодым солдатам ощущение постоянного чувства голода в сочетании с большими физическими нагрузками на всевозможных работах давалось крайне тяжело.

– Как посты обойдут, так мы и рванем! – толкнул его в плечо товарищ. – Вдвоем одну коробку стащим. Никто потом не заметит. Тут их вон сколько. А если и поймут, что ее нет, так сначала всех тыловиков дергать начнут. На нас никто и не подумает.

– Так там свой солдат на посту стоит! – перебил собеседника Виктор.

– Нет там никого! – попытался осадить товарища сослуживец. – Раньше был, а потом перестали ставить. По кругу один ходит, охраняет сразу несколько ниш. Наши ребята после возвращения из караула постоянно смеются, что на этом участке, таком большом, всего один часовой, а потому враг там может спокойно действовать.

Виктор никогда не воровал. Тем более брать чужое, армейское, имущество, да еще в военное время, да в почти что боевой обстановке, он никак не мог себе позволить. Таких мыслей у него не было никогда.

Но голод мучил его настолько, что думать о чем-либо ином было невозможно.

– От моего поста до твоего почти рукой подать, – начал озвучивать сослуживец свой рискованный и опасный план действия. – Дождемся момента, когда обход состоится и тот часовой, что ходит по кругу, скроется из виду, да и махнем. Три-четыре минуты возни – и ходу назад.

– В ночной темноте как ты собираешься его увидеть? – поинтересовался Виктор.

– Ребята говорили, что за час он три раза должен обойти по кругу все посты. А ночь сегодня обещает быть светлой. Мы его вполне сможем видеть, – улыбнулся в ответ сослуживец, давая понять, что риск не так велик, как считает Виктор.

Все получилось так, как было спланировано. Луна освещала землю. Начальник караула обошел посты, проверил каждого в оговоренное время и скрылся в темных земляных коридорах траншей. Часовой у склада, на котором лежал запас тушенки в банках, был довольно хорошо виден издали, а потому его удаление из поля зрения тут же заметил сослуживец Виктора. Он подкрался к его посту, шепотом окликнул Виктора, и они вместе двинулись туда, куда хотели попасть.

Склад не был заперт. Лишь один навес из куска брезента закрывал вход в него. Дальше находилась обшитая грубо отесанными досками, ограждавшими внутренние стены, не очень широкая ниша в земле, напоминавшая полуземлянку. Бойцы подсветили ее горящей спичкой. Увидели приметные коробки. Осторожно, чтобы не шуметь, сняли одну сверху штабеля и в полной темноте двинулись назад.

Во мраке ночи никто не заметил в траншеях, что у двух возвращающихся с поста солдат карманы штанов и шинелей набиты банками с тушенкой. А едва оказавшись в расположении, в своей родной землянке, где жил целый взвод, довольные собой молодые солдаты устроили пир для тех, кто сейчас нуждался в дополнительном питании.

Тушенка за каких-то пять минут была съедена. Банки из-под нее тут же были собраны. Их закопали здесь же, в грунтовом полу землянки, в углу, под дальними от входа нарами. Сытые и оттого радостные солдаты тут же завалились спать, наслаждаясь давно не виданным ими всеми удовольствием. Среди них в это время не оказалось только фронтовых стариков, их наставников и старших в иерархии пулеметных расчетов, что спали ближе к своим позициям.

– …Красноармеец Волков, к командиру роты!.. Красноармеец Волков, к командиру роты! – пронеслось по солдатской цепи в траншеях через несколько дней.

Именно таким образом или с помощью специально отправленных вестовых передавались указания по всей линии оборонительных укреплений. Услышав свою фамилию, Виктор закинул за спину свою винтовку, кивнул старшему по команде и двинулся в направлении НП своего командира роты. Уже на половине пути, в одном из поворотов в траншеях, незнакомый ему солдат преградил путь и указал в сторону той самой землянки, где проживало подразделение Виктора. Тут же он увидел в ближних стрелковых ячейках высокого роста бойцов, один из которых держал на груди автомат. И все они смотрели именно на него, а не как было обычно – на сектор обстрела за бруствером, где находился враг.

Сердце молодого солдата тут же сжалось от нехорошего предчувствия. Спереди стояли трое крепких и плечистых бойцов в ватниках и с оружием в руках. Сзади, когда он обернулся, был замечен тот самый, что первым преградил ему путь. Виктор понял, что его направляют только по одному пути. Сдать назад уже не получится. Да и обстановка не та. И воспитан он слишком правильно, чтобы предательски бежать, спасая себя.

«Будь что будет», – подумал он и двинулся дальше, стараясь не смотреть на крепышей в ватных куртках.

– Красноармеец Волков по вашему приказанию… – оборвалась его фраза на полуслове, когда перед собой, в полумраке взводной землянки, он увидел не только командира своей роты, но еще и комбата, а также незнакомого ему представителя командного состава, знаки различия которого говорили, что он из особого отдела.

Ему все сразу стало ясно. Так хорошо отлаженное и спланированное действие, основанное на наблюдательности нескольких внимательных ребят из его взвода, вскрылось. Теперь за него придется отвечать по всей строгости военного времени. Недооценил он и его сослуживец работу тыловых служб, думая, что довольно легко покроется отсутствие одной коробки с банками тушенки. Что спишут они пропажу или вообще не заметят ее. Глупо все, глупо. Недостающие на складе продукты начали тщательно искать. Заработало следствие. А тот, со знаками различия НКВД, оказался не промах, опытный и въедливый. Всего день прошел, и кража вскрылась.

– Полакомились за народный счет?! – пробасил командир батальона. – Теперь четверо в дивизионном санбате с животами маются. Еще двое еле успевают до уборной добежать.

После этих слов комбат что-то поддел ногой в темноте под нарами, и оттуда к ногам Виктора вылетела одна из тех самых банок из-под тушенки, что он с товарищами закопал в углу.

– Мало того, что народное добро украли, так еще и боеспособность целого пулеметного подразделения подорвали.

Боец опустил голову. Не к этому он готовил себя мысленно, когда чуть более полугода назад сбегал на фронт, скрыв свои намерения от родителей, которым уже потом в письме коротко изложил, что у него все хорошо, что сыт, здоров и бьет ненавистных немцев. Сообщить что-либо иное о себе он не мог. Не хотел их расстраивать правдой о своем полуголодном существовании, о суровом окопном быте.

– Красноармеец Волков, сдать оружие! – резко сказал тот, что носил знаки различия НКВД.

Едва он это произнес, как чья-то сильная рука ловким движением вырвала из пальцев Виктора винтовку. Сразу после этого его тело резко развернули лицом ко входу и сдернули с плеч и с пояса ремни с подсумками и саперной лопаткой, забрали противогазную сумку.

Солдат не сопротивлялся. Он обессилил от осознания того положения, в которое угодил по слабости характера, по воле другого человека, своего сослуживца, на уговоры которого так легко купился. Пошел на преступление из-за одолевшего и доконавшего его и товарищей голода. Преступил запретную черту ради других, кого по уличным мальчишеским неписаным законам уважал и оберегал. Они все были его командой, все заодно, в едином строю. Каждый мог прикрыть в бою товарищу спину. Их этому учили старшие солдаты-наставники, заменившие на передовой отцов и старших братьев. А теперь слабость характеров и организмов, полная неподготовленность к крутым поворотам судьбы у его малоопытных в житейских делах сослуживцев привели его к аресту. Многих из тех, с кем он делил землянку и ел из одного котелка, воспитывала не улица. Не привыкли они выживать в суровых условиях городских рабочих кварталов, где царило лидерство сильных, отважных и крепких духом ребят. Где каждый отвечал за сказанное слово, был способен на поступок и уважал товарищество и братство.

– Расстреляют? – Виктору показалось, будто ему вонзили острый нож в грудь, когда он услышал слова комбата, адресованные особисту.

– Не мне решать, – ответил тот и скомандовал солдату: – Пошел!

Дальнейшее действие для молодого бойца происходило как в тумане. Он очень плохо соображал, почти ничего не слышал, смотрел только себе под ноги и подчинялся голосу того человека, что шел позади. И сразу, очутившись в коридорах траншей, заметил на себе взгляды солдат своего батальона, мимо которых его вели в неизвестном направлении, а они провожали его глазами, еще не зная ничего о том, что произошло.

– Куда это Витьку? – спросил один.

– Помалкивай пока, – оборвал его второй.

Как назло, заморосил ледяной дождь, капли которого стали колко бить по его лицу, которое он ничем не мог защитить, не смел прикрыть руками, потому как держал их за спиной. Шинель и шапка на голове, а затем и валенки на ногах моментально стали мокрыми, а потом начали покрываться тончайшей корочкой льда. Ему стало сначала очень жарко. Пот выступил по всему телу. Потом ему вдруг стало очень холодно. К моросящему ледяному дождю добавился ветер. Это произошло в тот момент, когда особист вывел его из петляющих траншей и повел по поляне к лесу, в котором располагались полковые штабы, службы, склады. В том числе и тот самый, который стал злополучным для красноармейца Волкова.

Вели его так больше часа. А потому Виктор довольно быстро понял, что путь его лежит не в резиденцию особого отдела родного полка, а намного дальше. Туда, где базировалось подразделение НКВД всей дивизии. И это значило, что вина его настолько тягостна, что заниматься делом о хищении нескольких банок тушенки будут на куда более высоком уровне. Усугубляется его положение подрывом боеспособности целого подразделения. Следовательно, наказание для него выглядит намного суровее, чем он себе мог представить. А зловещее «расстреляют» становится реальностью.

Путь конвоя из двух солдат особого отдела и полкового особиста завершился на окраине лесочка, где под обширными кронами высоких деревьев удачно прятались от любопытных глаз две бревенчатые деревенские избы. За ними виднелись еще постройки – большой каменный амбар, конюшня, низенькая баня и еще пара сараев, да навес под сено или дрова. Кругом ходили сурового вида рослые, широкоплечие солдаты с оружием. Пахло варевом от скрытой с глаз кухни. И слышался странный, похожий на протяжный вой звук, доносившийся со стороны не то амбара, не то конюшни, что стояла рядом.

– Стой! – прозвучала за спиной Виктора резкая и громко произнесенная команда.

Она в одно мгновение сковала его тело, парализовала волю. Кожа начала будто гореть от волнения и отчаяния. Хотелось выть и кричать, доказывать им всем, кто стоял сейчас вокруг, что само отчаяние, а не злой умысел направило его на путь хищения продуктов питания. Но всем вокруг него было наплевать на его мысли и чувства. Они монотонно делали свою суровую работу.

Чьи-то крепкие пальцы спороли с него петлицы, сорвали с шапки звездочку, обшарили карманы, изъяв из них все содержимое: крохотный складной перочинный нож, ложку, завернутые в платочек комсомольский билет и красноармейскую книжку. Забрали кисет с махоркой и самодельную зажигалку, изготовленную умелыми руками Виктора еще в цехах родного механического завода.

– Пошел! – толкнули его в спину.

Ну все! Конец! Сейчас расстреляют! Какой бесславный конец жизни! Ни тебе геройских подвигов, ни отражения вражеских атак, ни штыковых, ни метких пуль! Конец! Конец! Конец!

Шатаясь из стороны в сторону, с трудом переставляя ватные ноги, Виктор брел вперед – туда, куда его направляли солдаты особого отдела дивизии.

– Лицом к стене! – резанули по сердцу парня громкие слова кого-то сзади.

– Это конец, – еле слышно прошептал он самому себе, прижимаясь горящей щекой к ледяной каменной кладке деревенского амбара.

Ему захотелось завыть от отчаяния, упасть на землю, не вставать. Пусть так расстреливают. Все равно конец всей жизни столь бесславен, что теперь уже совсем все равно, как она завершится.

– Заходи! – снова прозвучал строгий голос.

Виктор открыл глаза. Слева от него была распахнута дверь в широкий темный проем, из которого тянуло мерзлой сыростью и смесью неприятных запахов. Его подтолкнули. Кто-то даже хихикнул позади. Он медленно переступил порог, и его снова подтолкнули в спину, отчего Виктор едва не упал лицом вниз.

Через несколько секунд глаза парня стали привыкать к полумраку довольно большого, наполовину утопающего в землю помещения с каменными стенами и четырьмя крошечными, с решетками в них, окошками. Света они пропускали внутрь столь мало, что его едва хватало для элементарного ориентирования в пространстве. Холодный и сырой воздух внутри был пропитан запахами давно не мытых тел и ношеных портянок. Смрадом тянуло от большого ведра с человеческими испражнениями, что стояло в углу. Помещение было почти до отказа набито людьми в военной форме: шинелях, бушлатах, ватниках, солдатских шапках. Мелькнули пилотка и кубанка, комсоставский меховой жилет и сильно поношенная вытертая кожаная куртка. Люди сгорбленно и молча сидели везде, куда только удавалось кинуть взгляд. Кто-то негромко стонал, раскачиваясь вперед-назад. Еще кто-то постоянно всхлипывал и причитал, перечисляя вполголоса несколько женских имен, видимо дочерей.

Виктор нашел себе место под окном. Но уже скоро сильно замерз на сквозняке, а потому, начав со временем неплохо ориентироваться в помещении, перебрался в другое место, расположился посреди нескольких солдат, один из которых что-то бормотал себе под нос, а другой громко шмыгал носом. Выбирать ему было не из чего. А потому ждать расстрела он решил тут, впав в то состояние, когда человека охватывает полное равнодушие к своей судьбе, покорность сторонней воле.

До вечера, а потом и на следующий день в помещение было доставлено на содержание еще несколько человек в солдатском обмундировании, а также двое в гражданской одежде, причину попадания которых сюда никто не стал выяснять. Вскоре их вызвали, они ушли и назад уже не вернулись. Пару раз солдаты выводили из двери двух-трех арестантов, которые приносили в помещение деревянный бак с питьевой водой, а потом выносили на улицу помойное ведро.

Утро третьего дня началось с того, что в распахнутую дверь громкий низкий голос выкрикнул фамилию одного из арестантов. Названный человек в солдатском ватнике и в кубанке, медленно шагая, шатаясь из стороны в сторону и тяжело, с шумом дыша, поднялся по ступенькам наверх. Дверь за ним закрылась, а через несколько минут где-то за пределами помещения раздался хлесткий хлопок винтовочного выстрела.

Арестанты разом вздрогнули. В помещении началось роптание. Послышались причитания и ругань. Такого скорого развития событий никто из них не ожидал.

– Неужели началось? – прерывисто произнес один из тех, что находился рядом с Виктором.

Дверь снова распахнулась. Голос из-за ее пределов громко назвал следующую фамилию, обладатель которой еще несколько минут после этого никак не мог подняться. Громко с хрипом плача, бормоча что-то вроде «простите меня, пожалуйста», он, пригнувшись, прижав к животу согнутые в локтях руки, сотрясаясь всем телом, медленно прошагал к выходу.

– Быстрее! – крикнул ему конвойный.

Дверь за ними закрылась. Через пару минут послышался душераздирающий крик, смешанный не то с воем, не то с плачем. Прогремел выстрел. Все сразу стихло.

– Языка взятого не довел, – сдавленно прохрипел сидевший рядом с Виктором боец, тот самый, что постоянно громко шмыгал носом. – Три дня его пасли. Взяли наконец. Шесть часов потом пробирались назад. Нас засекли. Так пока прятались, перестарались. Задохнулся он у нас с кляпом во рту. Так что, меня теперь за это к стенке ставить?

Солдат посмотрел на Виктора. Они встретились взглядами. Такого смелого и решительного отчаяния во взгляде, такой силы в глазах человека, по всему видно, давно воевавшего, служившего в разведке, пересекавшего, рискуя жизнью, линию фронта, парень еще никогда ни у кого не видел.

– Я с Финской воюю, – начал бить себя кулаком в грудь солдат. – У меня две медали. А меня к стенке за все мои заслуги?

Он отвернулся. Виктор закрыл глаза, сдавив веки. Кто он теперь по сравнению с тем самым фронтовиком-разведчиком, который сидел рядом с ним больше суток? Мелкая жалкая вороватая тварь! Не больше. Поддался на уговор. Украл и попался. Так получи по заслугам!

Нервозность и гул в помещении нарушили скрип двери и голос, произнесший новую фамилию. Ее обладатель возник из мрака недалеко от входа. Лица его видно не было. В проникающем со стороны входа дневном свете вырисовывался только его силуэт. Названный человек снял с головы шапку, повернулся ко всем присутствующим и произнес сдавленным, простуженным голосом:

– Простите меня за все, люди добрые!

Он отвесил всем еле заметный поклон, накинул на голову снятую ранее шапку и вышел за дверь. Минут через пять раздался выстрел.

В помещении началась возня. Люди нервничали. То с одного угла, то со второго слышались молитвы. Кто-то постанывал, кто-то негромко причитал, кто-то плакал. Виктор почувствовал, что не может контролировать эмоции. Его сильно трясло от холода, а еще больше от крайней степени волнения, от животного страха за свою жизнь.

Снова распахнулась дверь. Из-за нее голос назвал новую фамилию. Ее обладатель медленно поднялся и, враскачку ковыляя, сгибаясь к земле, молча проследовал к выходу. Дверь с грохотом закрылась. Минута, другая, третья. Выстрел.

Опять из дверного проема голос называет фамилию. Опять кто-то, с трудом переставляя ноги, шагает к нему, стонет и что-то бормочет на ходу. Проходят минуты. Звучит выстрел. Так повторяется раз за разом. Виктор с волнением пытается сосчитать количество людей, покинувших помещение. Сбивается на десяти. Дальше теряется. Но из-за двери продолжают периодически называть новую фамилию. Пауза в несколько минут – и снова грохочет выстрел.

Потом опять пауза. Она затягивается. Уже минут двадцать никого не зовут.

– Обедать, видать, пошли, – хрипит рядом с Виктором солдат-разведчик.

Едва он это произносит, как дверь распахивается настежь. В помещение проникает непривычно широкая полоса яркого дневного света. В проеме виднеется высокая и широкая в плечах фигура представителя особого отдела дивизии. Он выкрикивает одну за другой четыре фамилии. И вдруг звучит пятая, последняя, произнесенная хлестко, словно удар кнутом по мокрой спине:

– Волков!

Виктор вздрогнул от неожиданности. Тело его машинально согнулось. Голова вжалась в плечи. Локти притянулись к тощим костлявым бокам. Дыхание остановилось. Сердце начало колотиться со скорострельностью пулемета, едва не выпрыгивая из худенькой груди парня под ватником и шинелью.

– Нет! – еле слышно выдавил он из себя.

– Волков! – взревел голос из дверного проема.

Никогда еще Виктор не чувствовал себя столь скверно, как сейчас. Никогда его ноги не были такими тяжелыми и непослушными, а тело таким неповоротливым, как в эти секунды. Он не понимал и не осознавал, что его нижняя челюсть расслабленно опустилась вниз и рот оттого широко открылся. Не думал и не чувствовал, как его взгляд застыл на дверном проеме. Он медленно поднялся со своего места, поджал к низу живота еле сжатые в кулаки руки и, шаркая валенками по земляному полу, направился к выходу. В ближайшие полминуты он был вне себя, не видел и не слышал ничего вокруг. Не ощущал на себе пронзительных и сочувствующих взглядов тех, чьи фамилии еще не были названы представителем особого отдела.

В себя пришел он лишь тогда, когда столкнулся плечом к плечу с точно таким же бедолагой, кто, как и он, следовал сейчас, вопреки личной воле, к выходу, к собственной смерти. Они случайно переглянулись. От встреченного взгляда Виктора передернуло. Он сразу подумал, что сейчас его глаза точно такие же, как и у этого человека: страшные, напуганные, изможденные, с выражением полного бессилия из-за сложившейся ситуации.

Неужели конец? Неужели все в этой жизни перечеркнуто окончательно и бесповоротно? Будто и не было родителей, братьев, сестер, улицы, дворовой шпаны, механического завода, голодного пребывания в запасном полку. А потом изнурительной, почти без сна, службы тут, на передовой, на линии фронта. Он даже толком не повоевал еще. Не сделал ни одного выстрела по врагу. Не был в настоящем бою. Не совершил поступка, подвига, наконец. Все, что и выпало на его долю – это бесконечные земляные работы, рытье километров траншей и ходов сообщения, строительство блиндажей и перетаскивание от места к месту бесчисленного количества ящиков с патронами, минами, снарядами. И все это в полевых условиях, со скудным питанием, в холод, сырость, под дождями.

Не к этому всему он стремился, когда рвался досрочно на фронт!

Все кончено! Все кончено! Все кончено! Всему конец! Черный, крайне печальный и бесславный конец!

Из амбара на свежий воздух вывели пятерых. Свежий воздух сразу опьянил томившихся почти двое суток в застенках людей. Глаза резало от дневного света.

– То по одному расстреливали, а теперь на партии перешли, – с горестным сарказмом процедил один из арестантов, своими словами напомнив всем о том, ради чего они тут сейчас оказались. – Торопятся, видать.

– За мной! – прервал его представитель особого отдела – огромного роста и богатырского телосложения сержант госбезопасности, облаченный в форменный полушубок, туго опоясанный ремнями и портупеей.

За ним и остальными следовали несколько высоких и крепких на вид солдат с винтовками наперевес.

– Лицом к стене. По одному за мной, – произнес богатырь, когда вся процессия прошла по широкому двору и приблизилась к одному из бревенчатых строений с широким крыльцом перед входом.

Он вошел в избу, настежь распахнув перед собой дверь, и назвал одну из фамилий тех людей, в числе которых Виктор прибыл к этому месту. Названный человек послушно исчез в темноте дверного проема здания. Минут через пять дверь снова широко распахнулась. Первым из нее вышел и встал рядом богатырь-особист. За ним, пригнувшись и сложив руки за спиной, почти выбежал арестант. Прозвучала следующая фамилия. Церемония повторилась.

Виктор, как и все, стоял возле стены опустив голову. Глаза его были широко открыты, но видеть что-либо вокруг себя у него не имелось никакой возможности. Обстановка и страх не позволяли вертеть головой. Обо всем он мог судить лишь по мельканиям ног, попадавшимся в поле его зрения, и звукам, доносившимся отовсюду. В какое-то мгновение ему даже показалось, что их уже ставят к той самой стенке, возле которой расстрельные приговоры приводят в исполнение. Но все шло как-то не так. Время неумолимо тянулось. Вызвали их не по одному, а сразу пятерых. Повели куда-то в сторону. Тела тех, кого уже расстреляли, рядом никто не увидел.

Прошло еще минут пять-семь, и снова сержант госбезопасности вывел из двери обладателя ранее названной фамилии. Тот встал возле Виктора. Богатырь вызвал следующего.

– Ну? – нетерпеливо произнес кто-то шепотом из арестантов.

– Разговорчики! – моментально осек его один из солдат, что с винтовкой наперевес стоял поблизости.

– Волков! – услышал Виктор свою фамилию, когда дошла до него очередь.

Колени парня дернулись и затряслись. По телу пробежала волна жара. Но, несмотря на него, оставались холодными, почти ледяными, кисти и ступни.

Он послушно прошел в дом, миновал крохотный темный коридор и очутился в просторной прокуренной комнате с низким потолком и несколькими окнами в стенах, посреди которой стоял широкий стол, а за ним восседали два человека средних лет в военной форме со знаками различия НКВД. Рядом со столом, сложив на поясе руки, стоял высокий широкоплечий мужчина в свитере вместо гимнастерки, в синих галифе и начищенных до блеска хромовых сапогах. Именно он невольно и приковал к себе внимание Виктора. Богатырское, как и сержанта госбезопасности на входе, телосложение. Огромного размера руки. Большая, бритая наголо голова, широкие скулы, огромные губы. А главное – его лицо и взгляд. Такого сурового вида, таких злых глаз, столь страшного выражения лица Виктор еще не видел никогда. Человек в свитере одной своей внешностью сломил остатки воли парня.

– Фамилия?! – прогремел его взрывной, словно удар снаряда, голос.

– Красноармеец Волков! – еле слышно от волнения и оттого сдавленных легких произнес боец.

Сидевшие за столом одновременно посмотрели на него, потом так же одновременно опустили глаза на лежавшие перед ними бумаги.

– Двадцать четвертого года. Заводской рабочий. Доброволец. Образование – семь классов, – прочитал в разложенных перед собой на столе бумагах один из тех, кто находился за столом, и тут же добавил, подняв на Виктора глаза: – Да ему еще и восемнадцати нет!

Теперь на Виктора они посмотрели втроем.

– Повезло же тебе, парень! – продолжил говорящий. – Преступление хоть и серьезное и наказание отменено не будет, только реальный срок тебе заменен на три месяца пребывания в составе дивизионной штрафной роты. Искупишь вину кровью – и судимость твоя будет снята. Тогда жизнь свою заново начнешь.

Поначалу Виктор не понял, что ему сказали. Ясным для него было только то, что его не расстреляют. Такого сурового приговора, в отличие от тех людей, кого вызывали из амбара наружу, ему не вынесли. Избежали смерти сегодня и те, с кем его вывел на свежий воздух сержант-богатырь в опоясанном ремнями форменном полушубке.

– За мной! – скомандовал тот, и все пятеро только что избежавших расстрела арестантов, шатаясь от осознания услышанного ими минуты назад в комнате за темным коридором приговора, послушно засеменили вереницей вслед за ним.

Виктор не находил себе места. Мысли его терялись в потоке чувств. Ледяной холод, сковавший его тело под теплым армейским обмундированием, сменился жаром. Ему хотелось скинуть с себя сначала шинель, потом ватник. Хотелось закричать от счастья. Суровый расстрельный приговор отменили. Есть шанс и вовсе снять судимость. Только с помощью чего?.. Штрафная рота дивизионного подчинения. Что это такое? Он уже слышал о существовании подобных воинских частей. Но никогда ему еще не приходилось слышать каких-либо подробностей о них и об особенностях службы там.

Ничего не видя перед собой от переполняющих его чувств, он не заметил, как оказался возле мертвых тел тех самых людей, что провели с ним более суток в заточении внутри огромного колхозного амбара. Их расстреляли всего два-три часа назад по приговору тех самых людей, что сидели за столом в бревенчатой избе, смотрели после на Виктора и сообщили ему об отмене для него смертного приговора.

Взгляд его застыл на мертвых телах в армейском обмундировании, что лежали в неестественных позах, с вытянутыми руками и ногами возле каменной стены амбара. Казалось, что их волокли или тащили, взявшись за конечности. Лица бледные, застывшие, неестественного цвета. Рты раскрыты. Глаза полузакрыты. Для них все уже закончилось. Финишная черта жизни пересечена навсегда.

– Что встали? Вон лопаты лежат. Берите – и за мной. Будете могилу предателям и изменникам копать, – громко произнес сержант-великан и зашагал дальше.

Виктор и остальные, подобрав с земли инструменты, послушно двинулись за ним. Их путь завершился в нескольких сотнях метров, там, где начинался ближайший лес, возле нескольких широких и пологих земляных холмиков, обозначенных воткнутыми в них табличками с цифрами, написанными химическим карандашом. Сержант, прикинув что-то на глазок, воткнул в землю несколько кольев, обозначив ими некие границы, назначение которых знал только он сам.

– Копать на метр в глубину. К работе приступить. На все тридцать минут, – бегло и громко произнес он и отошел в сторону, где закурил и завел беседу с одним из бойцов конвойной группы.

Отметки на земле, схожие с границами пологих холмиков и состоящие с ними в одну линию, дали понять Виктору, что копать ему и его коллегам по отмене смертного приговора придется не иначе как могилы под место предстоящего захоронения тех, кого сегодня утром расстреляли, чьи тела лежали под каменной стеной амбара.

– Пока нам повезло, – вполголоса протянул один из арестантов, который оказался во время работы рядом с Виктором. – Штрафная рота не так страшна.

– Ну конечно! – тихо возразил ему второй. – Ты хоть одного человека знаешь, кто в них был? Я вот не знаю. А почему? Да потому что из них не возвращаются. Созданы они для перемалывания таких, как мы. Совершил преступление – искупи вину кровью. А прямо значит – умри в бою!

– А как это? Как вину кровью можно искупить? – перебил его Виктор.

Говоривший солдат замолчал. Подняв из-под шапки глаза, обвел взглядом вокруг себя, посмотрел в сторону конвойных. Убедившись, что помешать ему ответить на вопрос никто не сможет, заговорил:

– Собирают боевое подразделение из всяких нарушителей воинской дисциплины, из преступников. Кто-то что-то украл, кто-то кого-то ударил, приказ не выполнил, устав грубо нарушил. А еще говорят, что уголовников из тюрем и лагерей доставляют для искупления вины перед Родиной и чтобы судимость с них сняли. И уже в сформированной роте отдают всем приказ, который заранее считается невыполнимым. Например, взять неприступную высоту. Или провести разведку боем, в ходе которой выявляются огневые точки врага и его слабые места в обороне. Туда и бросают штрафников. Вроде бы и не так жалко таких, потому как они неблагонадежные. А заодно и шанс дается на снятие судимости. Приказ выполнил, сам выжил – судимость автоматически с тебя снимается. Ну а если погиб или ранен, то принято считать, что позор свой ты кровью смыл. Но это я тебе по-простому объяснил.

– Ты теперь лучше скажи ему и мне, как выжить при выполнении невыполнимой боевой задачи? – задал вопрос еще один арестант, выслушав слова первого.

Его вопрос остался без ответа, так как конвойные привели к ним вторую группу солдат из амбара, по всей видимости, тоже избежавших расстрельного приговора и зачисленных в списки штрафной роты. Тем, кто копал могилу, в глаза бросилось то, что они несли на весу, взяв за руки и за ноги, тех самых мертвецов, кто был расстрелян утром. По указанию сержанта-великана они небрежно сложили безжизненные тела близ будущей могилы и отправились прочь. А через пять минут пришли снова, принеся на то же место очередных покойников.

Третья группа прибывших арестантов из амбара по указанию сержанта-великана начала раздевать мертвецов, снимая обмундирование, оставляя их только в нижнем белье. Они же волоком стащили покойников вниз, на дно уже готовых могил, и забросали их землей, завершив тем самым захоронение.

Виктор грел замерзшие руки над пламенем костра, сев на корточки и глядя перед собой. Он думал о доме, о матери с отцом, о том, что каким-то чудом избежал крайне сурового наказания за, казалось бы, не самое страшное преступление. Но все усугублялось войной, военным, фронтовым положением, где погоня за укреплением воинской дисциплины была очень важна. Жестко и жестоко карались любые действия не по уставу, не по законам военного времени.

Еще вчера он провел ночь в колхозном амбаре, приспособленном для содержания арестантов, в компании таких, кто преступил закон, нарушил устав, не выполнил приказ командиров. Потом участвовал в захоронении тех, кому военный трибунал вынес расстрельный приговор. Затем убыл в направлении передовой, где оказался снова в окопах, в земляных укреплениях. Тут кто-то из командиров упомянул его фамилию в списках на комплектование одного из взводов, для которого была выделена отдельная землянка, длинная и просторная, кем-то уже обжитая, о чем говорило наличие нар, простенькой печи недалеко от входа и длинного стола, изготовленного из плохо обработанных досок.

Обычный армейский военно-полевой быт. Вот только радости никому из заселивших это солдатское жилище он не принес. Лица штрафников были озабоченными и крайне суровыми. Улыбок не было, шуток никто не произносил. Каждый осознавал то положение, в котором оказался по воле судьбы.

– Вот только я понять никак не могу, – сказал Виктору тот самый солдат-разведчик, что пребывал в амбаре вместе с ним, а сейчас сидел рядом у костра. – Воровать тушенку тебя твой товарищ подбил. На дело вы с ним вдвоем пошли. Жрали потом ее вдесятером. А в особый отдел ты один загремел. И в штрафную одного тебя сослали. Остальным, получается, все с рук сошло? И того, кто тебя с пути сбил, тоже простили? Ответ за все ты один держишь? Козлом отпущения сделали?

– Не знаю, – тихо ответил ему Виктор. – Может, и простили.

– Не бывает так, парень! – резко произнес разведчик. – Значит, кто-то из тех, кого за задницу поймали, когда он поносом исходил, сдал тебя с потрохами. Тебя же не допрашивали в особом отделе, а сразу перед фактом совершенного преступления поставили.

Виктор повернулся к собеседнику и озадаченно посмотрел на него.

– Вот тебе и ответ! – вздернул бровями разведчик. – Ребят из своего взвода ты пожалел от души. Тушенки для них спер у государства. Подкормить по-братски задумал. Они наелись от пуза. Наслаждение до крайней степени блаженства получили. А тебя сдали, когда жареным запахло. Теперь ты за свою доброту отвечаешь по всей строгости военного времени, а они чистенькими остались.

Виктор в ответ протяжно шмыгнул носом. Сказать ему было нечего. Бежать в особый отдел и добиваться правды он не собирался. Не в его правилах предпринимать такие шаги. В суровых условиях улиц городских рабочих кварталов быстро воспитывалось уважение к товариществу и презрение к тем, кто предавал других или умело прятал свою вину, подставляя товарищей, вместо того, чтобы честно и по-братски отвечать перед людьми, перед законами государства и улицы. Но жалеть и прощать никого он тоже не хотел. В его среде за подобное вину не снимали, за все потом спрашивали, сурово и жестоко карали. Иначе было нельзя. Или ты на стороне своего района, квартала, товарищей, или ты чужак для всех и будешь наказан остальными. Теми, кто чтит существующие условия и порядки, уважает неписаные, но действующие в настоящем законы.

И он спросит, но потом. Обязательно спросит. Вот только если выживет. А в штрафной роте, куда он попал, уцелеть не так просто. И солдатская молва уже разнесла по окопам легенды о кровопролитных боях с участием подобных подразделений. Утешительных слов в тех рассказах было крайне мало. Никто, по слухам, живыми из них не возвращается. А если кому это удается, того считают едва ли не заговоренным от смерти.

Слушая бойцов штрафной роты, Виктор не заметил, как стал заканчиваться день и начал приближаться вечер. Еле заметное небесное светило, проходя высоко за облаками, говорило всем о скором наступлении темноты. До нее оставалось не более пары часов. По окопной солдатской цепи пронеслась весть о прибытии повозки с горячим питанием. А вскоре этим же путем была пущена команда о построении возле прибывшей полевой кухни. Гнать никого из штрафников туда не надо было. Давно забытый в условиях передовой запах сытного варева распространился далеко за пределы лесной поляны, где разместилась поварская подвода.

– Не дадут нам спокойно пожить еще денек-другой! – проворчал разведчик сразу после того, как по солдатской цепи пронеслась весть о прибытии полевой кухни.

– Ты чего? – впервые за последние дни улыбнулся Виктор и дружески толкнул его в плечо.

– Не понял ты, что ли? – огрызнулся тот в ответ.

– Ну, чего ты? Пошли брюхо набивать! Сколько голодать можно? Скоро пухнуть начнем! – начал трясти его за рукав молодой солдат, не понимая негативной реакции товарища в той ситуации, когда надо радоваться и наслаждаться крохотным, но по-настоящему счастливым моментом, что смог выпасть им всем в тягостные дни службы в штрафном подразделении.

– Витек, молод ты еще, – начал тот, следуя за ним в направлении полевой кухни. – Не воевал толком, а потому не знаешь ничего. Кормят так брата нашего только потому, что завтра нам всем в бой идти. А в простую драку нас не пустят. Мы – штрафники. Нас на убой отправят. Вот увидишь.

Они остановились. Виктор повернулся к разведчику и сосредоточенно посмотрел на него.

– Так всегда бывает, поверь мне, – продолжил тот. – Завтра еще и по сто граммов нальют. Как это случится, так, считай, конец наш к нам и приблизился. Значит – началось. Жди команды вперед.

– Чего встали? Сами жрать не хотите, так других на кухню пустите! – заворчали на них в траншее солдаты, которым остановившиеся Виктор и разведчик преградили путь.

Несмотря на скорбные по звучанию слова, молодой солдат забыл о них, как только в его котелок повар-старшина плеснул содержимое большого половника. В ноздри парня сразу ударил запах наваристого супа. Обилие выделившейся слюны парализовало все остальные чувства, кроме чувства голода. Горячий суп моментально согрел внутренности, и Виктор испытал чувство наслаждения. Забытый на вкус кусок мяса был проглочен, едва попал в рот солдата.

Виктор спешил наесться. Кусок горячего хлеба в руке был поначалу забыт им, но потом все равно пошел в употребление. Часть его была съедена вслед за супом. А его остатками он вычистил свой котелок насухо и лишь тогда оторвал взгляд от еды и осмотрелся по сторонам. Все вокруг него делали то же самое. Солдаты ели, не обращая внимания ни на кого. Казалось, что даже начавшийся обстрел или бомбежка не смогли бы отвлечь изголодавшихся людей от их занятия.

– Тут еще осталось. Раздать? – донесся до ушей парня голос со стороны кухонной подводы.

Уличное воспитание, в котором быть шустрым считалось едва ли не основой всего остального, сделало свое дело. Едва стоявший рядом со старшиной-поваром офицер дал добро в ответ на его вопрос, Виктор устремился к ним, а потому на раздаче оказался первым. И снова наваристый, с кусочком мяса, суп, с гущей, поднятой с самого дна, оказался в его котелке. Забыв о куске хлеба, парень принялся жадно есть полученную добавку. Глотал, почти не жуя. Откашлялся с непривычки и снова глотал.

На мгновение он поднял глаза и увидел перед собой улыбающегося разведчика. Тот смотрел на Виктора и едва ли не смеялся. Тому стало немного стыдно. Все то, что он сейчас делал, выглядело не по-товарищески, не по-братски. В рабочих кварталах ребята могли за подобное строго наказать. Делиться добычей, отдавать последнее тому, кто нуждается, считалось нормой. Взаимовыручка приветствовалась и высоко ценилась. Разведчик уже третий день был с ним рядом. Они смогли подружиться. Вместе ждали вынесения приговора, вместе грелись у костра. Спиной к спине спали на нарах в землянке. И даже в наряд по заготовке дров для печи были назначены вместе. Только сейчас его товарищ не успел к раздаче добавки. И Виктор чувствовал себя обязанным с ним поделиться. С виноватым видом он протянул разведчику свой котелок, подкрепив этот жест словами:

– Давай! А то мне много будет!

На самом деле ему было мало и этого. Но поступить иначе он не мог. Считал правильным отдать товарищу последнее.

– Да ешь ты, дурья голова, – заулыбался тот в ответ.

Когда они сели рядом, немного в стороне ото всех, опытный солдат добавил серьезным тоном:

– На сегодня все. Больше ничего не принимай. Утром, если предложат еду, откажись. Скорее всего, не предложат, но наш брат-штрафник с голодухи может по неопытности согласиться. А делать этого нельзя.

Виктор вопросительно уставился на товарища.

– Это если ранят в живот. Кишки пустыми должны быть перед боем. Если полные, то никак не выжить. А так шанс выжить есть, – уточнил тот и добавил: – А вот сто граммов выпей. Напряжение снимешь. Да еще и злее станешь.

Разведчик попытался улыбнуться, но выданная за улыбку гримаса искривила его лицо так, что оно показалось Виктору страшно комичным. Почувствовав это, опытный солдат предпочел отвернуться и замолчать.

Их общение прервала донесшаяся команда на получение оружия. Солдатская масса, быстро собравшись в единый строй, начала вытягиваться в направлении подъехавших подвод, с которых бойцы подразделения НКВД выдавали штрафникам винтовки и патроны.

– Назвать фамилию, расписаться, потом на следующей получить по пятьдесят патронов, – монотонно повторял раз за разом солдат, встречавший штрафников у телег с оружием.

Они послушно выполняли его команду. Подходили к одной подводе, где называли себя под запись. Расписывались, где указывал им красноармеец-писарь. Затем шли ко второй, с которой брали винтовку с примкнутым к ней штыком. Потом двигались к третьей, получали там патроны и отступали в сторону.

Парень в кубанке и в короткополой шинели со знаками различия армейского лейтенанта начал выкрикивать фамилии, зачитывая их со своего кожаного планшета. Бегло назвав первые пятнадцать, он вытянул в сторону левую руку, дав сигнал на построение, и громко выкрикнул:

– Первое отделение первого взвода, становись!

Виктор с разведчиком оказались в этом списке, а потому проследовали в том направлении, куда указал лейтенант.

– Вот и определились, – произнес опытный солдат. – Значит, нам с тобой, Витек, воевать теперь вместе, в одном отделении, в одном взводе и под командованием одного человека.

Молодой солдат невольно улыбнулся в ответ на слова старшего товарища. С таким, как он, хорошим наставником в трудном деле он и хотел сейчас оказаться рядом.

Через некоторое время весь их взвод, разбитый на отделения, стоял в едином строю. Шустрые молодые лейтенанты своими громкими командами, бегло выкрикивая фамилии штрафников из списков, распределяли тех по другим взводам их роты. То же самое проделывали в стороне другие лейтенанты с остальными штрафниками. А вскоре каждый из них строевым шагом подошел с докладом к нескольким подъехавшим верхом на лошадях представителям командного состава, что легко было понять по обмундированию и знакам различия на петлицах и нарукавных шевронах.

– Похоже, это наш командир, а с ним его заместитель и ротный политрук, – шепотом прокомментировал увиденное разведчик.

Ночь Виктор крепко спал. Он пригрелся у дальней стенки взводной землянки, где прижался спиной к спине своего нового друга, а потому спокойно спал и видел добрые сны. Ему снился родной дом, ругающая его за опоздание на работу мать, чего в реальности с ним никогда не случалось. Потом долго и внимательно слушал что-то рассказывающего ему друга, которого обязал отдать родителям, на следующий день после своего ухода в армию, зарплату. Наконец пытался догнать того самого начальника цеха, кто внял его просьбе и отпустил на фронт, хотя мог бы этого и не делать, чем, возможно, сохранил бы Виктору жизнь.

– Вставай, Витек, пробуждайся, – легонько толкнул парня в плечо разведчик, – а то проспишь предстоящий бой и ничего в итоге не увидишь. Придется мне одному, без тебя сегодня на смерть идти. Я бы, конечно, рад, если оно так. Но тут, брат, не забалуешь. Хочешь не хочешь, а придется вместе.

Молодой солдат не оценил фронтового юмора. Нехотя поднялся с нар, все еще не осознавая, что уже скоро должен произойти старт чего-то страшного для него самого и для всех бойцов в его штрафной роте. Избавление от смертного приговора он считал наивысшей удачей для себя на сегодняшний день. Зачисление в списки нового для него подразделения, наименование которого еще не врезалось в сознание молодого бойца чем-то тревожным, никак не будоражило его сознание. Новые лица, новая обстановка, новые командиры и политработники. На вид ничего страшного. Все обыденно, по-военному, по-фронтовому. Даже тревожное лицо нового друга, тепло спины которого помогло Виктору выспаться, пока не говорило ему абсолютно ничего.

– Дай-ка винтовку свою, – строгим тоном произнес разведчик и протянул руку к оружию молодого солдата.

Тот послушно передал ее товарищу. Опытный боец попытался открыть затвор, но механизм ему не поддался. Он оглядел цевье и приклад, потом ствол. Затем прильнул глазом к прицелу и, сделав недовольное выражение лица, произнес:

– С таким дерьмом ты много не навоюешь. Прицел набок сбит. Затвор словно каменный, совсем не открывается.

Он с недовольным видом еще раз повертел винтовку в руках и с упреком обратился к Виктору:

– Куда же ты вчера смотрел, когда получал и расписывался за нее?

– Не ругай парня! – вступился за молодого бойца один из солдат в землянке. – Тут у каждого четвертого оружие не в порядке. Все, что выдали, было подобрано на поле боя. Вчера многие к взводному подходили, возмущались. Спрашивали: как воевать с этим будем? Он узнавать ходил к начальству и сказал потом, что если мы хотим хорошие винтовки, то, будьте любезны, сами добывайте. Там, за передком, их видимо-невидимо.

Разведчик в ответ нахмурился, заскрипел зубами.

– Ладно. Если так, то на поле боя сразу подбирай ту, что останется, если кого первого убьют или ранят, – произнес он, адресуя свои слова удивленному его тону Виктору.

Прозвучавшая вскоре команда взводных привела всех штрафников в движение. Один за другим, длинной вереницей, они направились по петляющим коридорам траншей куда-то в сторону передовых укреплений. Прошло не менее пятнадцати минут с начала их следования, но переднего края еще не было видно даже тем, кто шел в авангарде роты. Солдаты других подразделений сразу расступались, пропуская их вперед, тем более, как уже многие в окопах знали, за несколько последних дней в дивизии была сформирована и укомплектована штрафная рота, куда были зачислены все нарушители воинской дисциплины, устава и приказов командиров. Они встречали бойцов данного подразделения словно смертников, которым командование выписало предписание только в один конец, без права вернуться живыми назад. Им не смотрели в глаза. Отворачивались, когда видели их лица. А потом провожали горестными взглядами, иногда обсуждая причины направления в штрафники какого-то отдельного солдата, скорее всего знакомого им, высказываясь о том, что привело его туда, какая на то была причина.

Да и сами штрафники по далеко не радушному приему их роты в окопах еще более глубоко осознавали, в каком положении сейчас оказались и что их приближение к переднему краю не приведет в итоге ни к чему хорошему. Оглядываться назад для них не имело теперь никакого смысла. Мольбы казались полностью бесполезными, а сложившееся положение выглядело совсем уж скорбно.

– Стой! Рассредоточиться по траншее! Первое отделение вперед! Потом второе и третье! Не топтаться! Не высовываться! Передвигаться пригнувшись! Не выдавать свое присутствие противнику! – выкрикивал молоденький лейтенант в короткополой шинели и кубанке.

– За мной, ребята, – произнес солдат-минометчик, назначенный еще с вечера командиром того самого отделения, в которое были распределены разведчик с Виктором.

Он пропустил их вперед, а сам остался на месте, чтобы собрать воедино всех своих подчиненных.

– А почему его взводный на отделение поставил? – спросил молодой солдат.

– Воюет давно. Опытный, – последовал ответ.

– Ты тоже с боевым опытом. И с немалым, – возразил Виктор.

– У меня два класса образование. Я – вечный рядовой. Поэтому и простой солдат. Мне командиром быть не положено, – прохрипел в ответ разведчик и затянулся спрятанной в кулак дымящейся самокруткой с махоркой.

– А он за что в штрафной? – не унимался молодой солдат, зная наперед, что его ушлый в военный делах товарищ наверняка знает здесь все и про всех.

– Выпил после боя лишнего. Ребят погибших помянул. Командир минометной роты ему замечание сделал, а тот послал его куда подальше, – прокомментировал полученную откуда-то информацию разведчик и тут же добавил уже от себя: – А зря. Ротный у них мужик отважный, правильный.

Виктор посмотрел на следующего бойца из своего отделения.

– А этот за что? – прошептал он товарищу, желая узнать причины, по которым в штрафниках оказался еще один его сослуживец.

До этой минуты, озадаченный и подавленный тем, что произошло именно с ним самим, Виктор не интересовался тем, что случилось с другими солдатами в его роте. Не задавался вопросом о том, какие еще могли происходить страшные события вокруг, что влияли на судьбы многих людей, занося их фамилии в списки, составляемые в особом отделе дивизии и вносимые в приговоры военных трибуналов.

– Этот политруку по морде дал за то, что он его трусом назвал после неудавшейся атаки, – кивнул разведчик в сторону невысокого рыжеусого бойца. – Но там было за что. Политрук в его роте говнюк редкостный. Сам никогда в атаку не ходит, а других поучает по первому разряду.

Виктор сфокусировал взгляд на том, о ком говорил его товарищ.

– Тот, – кивнул разведчик на следующего солдата, который стоял у стенки траншеи, – из проворовавшихся обозников. Спер чего-то из армейского имущества и сменять это хотел у деревенских жителей на самогон. Тут особый отдел дивизии и подсуетился.

Указанный им солдат как раз в эту минуту случайно повернулся к ним лицом, что заставило прекратить разговор о нем.

– А высокий за ним, – увлекся разведчик своими пояснениями, – случайно в ногу товарищу пулю пустил, когда трофейный пистолет разглядывал. За это вообще могли и расстрелять. Сначала подумали, что самострел. Это когда сам в себя пулю пускаешь, в мягкие ткани, в руку или в ногу, чтобы в санчасть угодить. Но обошлось. Того в госпиталь, этого в нашу компанию. Но парень боевой. Пистолет в настоящем деле добыл, когда в окопы к фрицам ворвался во время атаки.

– А те, кого вчера расстреляли, их за что? – наклонившись к самому уху разведчика, тихим голосом спросил Виктор.

Солдат сначала задумался, плотно сжал губы. Говорить на эту тему ему не очень хотелось. Но оставить вопрос младшего по возрасту товарища, совсем еще несмышленого бойца, он никак не мог.

– Двое хотели к фрицам перебежать, – вполголоса начал он. – Их боевое охранение повязало уже на передке. Еще один уже успел уйти, да в темноте заблудился. Так и вышел на наших наблюдателей. Те сразу сообразили, что он хотел, о чем думал, и тоже повязали.

Разведчик посмотрел на реакцию Виктора и, поняв, что тот с волнением воспринимает сказанное, продолжил:

– Еще один убил своего товарища во время какого-то спора. Самострел был, рука у него забинтована, если ты заметил. Один в тылу, когда с маршевой ротой шел, что-то натворил: убил кого-то из гражданских. А про остальных я не знаю. Но у всех что-то серьезное. Просто так к стенке у нас не поставят.

Он опустил глаза вниз. Несколько раз тяжело вздохнув, добавил:

– Правда, несколько дней назад расстреляли двух взводных, за то, что они приказ не выполнили. Отвели своих солдат назад, самовольно прекратив атаку. Только там скользко все было. Шли в лоб, на пулеметы. Считай, на убой. Огневая поддержка жиденькой была. Вот они и решили зря не гибнуть, солдат своих сберечь. Половину отвели, остальные там и остались.

– Командира отделения к взводному! – прокричал кто-то в траншее, прервав их беседу.

Минометчик отдал другому солдату свою недокуренную самокрутку и, прижав к телу винтовку, начал протискиваться в указанном направлении в ту самую сторону, где его должен был ожидать лейтенант в короткополой шинели и кубанке. Минут через десять он вернулся с таким озадаченным лицом, что разведчик нахмурился, глядя на него и сдвинув брови, напрямую задал вопрос:

– Уже сейчас начнем?

– Начнем! – своим ответом перебил его тот и, выглядывая за бруствер окопа в сторону расположения позиций противника, кивнул в том направлении: – Через полчаса артподготовка. Еще до ее окончания, по сигнальной ракете, выбираемся отсюда и атакуем. Ориентир для нас – поломанные дубки, что впереди, между двумя лесочками, на их стыке. До них с полкилометра будет. Придется хорошим броском преодолеть, чтобы успеть как можно быстрее подойти к фрицам, пока наши артиллеристы работают, и до того, как они на своем передке очухаются. Промедлим – там их пулеметчики нас и выкосят. Заляжем – встать уже не дадут. Отойти – тем более.

Виктор посмотрел в указанном минометчиком направлении. Он поймал себя на мысли, что до этой минуты ни разу не озадачился вопросом о том, как выглядит передний край линии обороны противника, что он собой представляет. Сейчас перед его глазами открывалась ледяная серая даль, окутанная туманом, с легкой дымкой, стелющейся над поверхностью земли. Но главным было то, что вся эта открывшаяся молодому солдату картина показалась ему бездонной и безлюдной пустыней, серой долиной, где царствовала смерть, где веяло погибелью для всякого, чья нога ступала в ее пределы.

Холод пронзил тело Виктора с головы до ног. Он почувствовал, как заледенели его пальцы, сжимавшие цевье винтовки и тут же переставшие ее осязать. Ему стало не по себе. Именно в эту минуту до него наконец дошло осознание того, в каком положении он оказался вместе со всеми, кто был наравне с ним зачислен в списки штрафников. И списки эти были тем самым смертным приговором, что отмененным считался лишь формально. А по факту продолжал действовать, только в другой форме, где еще давался осужденному крохотный шанс на выживание, на избежание смерти, на возвращение к прежней жизни.

– Обожди! – прервал командира отделения тот солдат, который стоял позади него.

– Это минер из минно-саперного взвода. Проходы нам делал, чтобы мы в тыл к фрицам заходили. Мины снимал там, где надо. А где надо – ставил, – шепотом пояснил Виктору разведчик.

– Там полоса минирования хорошая, – продолжил минер. – До нее мы спокойно дойдем. А там все равно остановиться придется. Рывком уже не получится. Поляжем все еще до подхода к пулеметам.

– Так вот почему нас напрямки в бой бросают! Разминировать штрафниками думают! – сплюнул себе под ноги тот боец, который, по словам разведчика, ранил из трофейного пистолета своего товарища.

– Влипли! – громко произнес еще кто-то.

– Нам в помощь только то, что вчера морозец ударил, – продолжил минер. – До этого он только по ночам был, а днями тепло и слякотно. Так что часть мин может не сработать.

– Не очень-то и утешил! Все равно придется рисковать своими жизнями! – сразу после слов солдата разведчик привел свой весомый довод.

После его слов воцарилась зловещая тишина. Вся тяжесть их положения осознавалась каждым из штрафников все сильнее и сильнее. Серые скорбные напряженные лица застыли, глядя в сторону указанного минометчиком ориентира.

– Как на могилку свою смотрю, – негромко выдавил из себя тот, кто выстрелил в товарища из трофейного пистолета.

– Не дави, – прервал его сосед по траншее.

– Все верно он сказал, – перебил его еще кто-то. – Бойцы в окопах нас словно покойников провожали. Никто в глаза не смотрел, и молчали, как на похоронах.

– Да что вы все заладили? Будто и сказать вам больше нечего! – сорвался минометчик и повернулся к штрафникам. – По-другому смотрите туда, где немец засел. Представьте, что там уже Берлин!

На шутку командира отделения никто из солдат не отреагировал.

– Наркомовские прибыли! Наливать будут! Передавай, братва, котелки и кружки! – неожиданно для всех прокричали в траншее.

Даже подавленные скорбными мыслями о предстоящем непростом бое штрафники стали передавать по цепи извлекаемые из вещмешков емкости для водки, что предназначалась сейчас к выдаче перед смертельной для них атакой.

– Слушай меня, Витек! – прошептал прямо в лицо молодому солдату разведчик. – Геройствовать тут не придется. Да и не нужно. Главное тебе сегодня выжить. Сделай только, как я тебе скажу. Тогда, возможно, и поживешь еще. Держись меня. Беги за мной след в след. Впереди у тебя должна всегда быть моя спина. Не своди с нее взгляда.

– Так мы же на одной линии так будем. Для пулеметчика такая цель в радость. Результативность огня выше. Нас этому еще в запасном полку учили, – возмутился Виктор.

– Хорошо, что учили. Но там мины, друг! – оборвал его разведчик. – Я хоть еще смогу ориентироваться по опыту. Куда не надо ногу не поставлю. А ты – нет!

Их прервали, передав в руки котелки с плещущейся на дне водкой. В ноздри солдат ударил резкий запах спирта. В ту же минуту воздух разрезала громовая волна орудийных выстрелов. Следом за ними гулко ударили минометы. Все произошло столь неожиданно, что даже бывалые солдаты присели и пригнулись от волны грохота артиллерийского залпа.

– Все, брат Витек, началось! Чему быть – того нам не миновать! – обвел глазами небосвод разведчик. – Винтовку свою бросай и бери с земли ту, что будет свободной, и воюй уже с ней, пока самого не убьют.

Он залпом проглотил все то, что было у него в котелке. С шумом выдохнул в рукав шинели и резко повернул голову в сторону взмывшей в небо сигнальной ракеты. Виктор тоже посмотрел на нее, потом на товарища, а затем на дно своего котелка, где все еще плескалась водка. К спиртному он не привык. Зажмурившись и выдохнув остатки воздуха из легких, он резким движением опрокинул спирт в рот, расплескав по пути половину порции, проглотил. Потом вытер рукавом губы, пытаясь неумело скопировать жест разведчика, когда тот выдохнул в шинельное сукно водочную горечь изо рта. Помогло или нет, Виктор так и не понял. Не успел понять.

В траншеях среди штрафников началась возня. Люди упорно не желали идти на смерть. Кто-то начал произносить слова молитвы. Кто-то злобно выругался в адрес командиров, себя нерадивого и злой судьбы. Залязгали винтовочные затворы. Послышались хрипы, ворчание, брань и кашель.

– В атаку! Вперед! – заорал кто-то в дальней траншее, чей голос был тут же заглушен новым залпом артиллерии.

Виктор не сводил взгляда с разведчика, внутренне решив следовать везде за ним и двигаться по его советам опытного фронтовика и бывалого солдата. Краем глаза он заметил быстро приближающегося к ним по траншее лейтенанта, на голове которого сейчас была уже не кубанка, а каска. А в руке он держал стволом вверх вороненый «ТТ».

– Вперед! Вперед! Чего стоим?! – снова заорал он, вскинув руку с пистолетом как можно выше, не то демонстрируя так его всем своим подчиненным, не то для удобства передвижения по узким траншеям. – Трусов и паникеров буду расстреливать на месте.

– Злой какой! – съязвил Виктор, обращая свои слова разведчику.

– Все правильно делает взводный! – осек тот молодого солдата. – Так и надо. А то в войне не победим. Командир должен быть злым и жестким. Иначе солдат ему на шею сядет. А от этого уже никакой воинской дисциплины не будет. А значит, не будет и победы. Запомни это, Витек. Чти своих командиров, слушай их и выполняй приказы. В этом и проявляется хороший солдат.

Разведчик уперся носком валенка в промерзший земляной выступ и выпрыгнул из траншеи. Одновременно с ним это проделали еще несколько бойцов из роты.

– Пристрелю, кто будет медлить! Буду считать трусом! – подгонял штрафников молодой лейтенант, размахивая над головой вороненым «ТТ».

Для острастки он дважды выстрелил из него в воздух. Но роли этот жест не сыграл никакой. Пальба взводного была заглушена новым залпом артиллерии.

Едва не соскользнув назад в траншею, оступившись на заледенелой ступеньке, Виктор выбрался наверх. Первым делом он вскинул перед собой бесполезную в стрельбе из-за неисправности затвора винтовку. Потом поймал взглядом уже бежавшего вперед разведчика и направился вслед за ним. Повертев головой по сторонам, отметил для себя присутствие спереди, справа и слева десятков штрафников. Все они то медленно бежали, то быстро шли, подпрыгивая на пологих земляных, покрытых корочкой льда и тонким, замерзшим слоем снега кочках.

Пару раз Виктор едва не упал и не выронил свою винтовку, попав стопой валенка на скользкую поверхность. Рядом с ним тяжело дышали, сопели, хрипло матерно ругались бойцы штрафной роты. Люди разных возрастов, от красноармейца до старшины, из боевых подразделений дивизии, из тыловых служб, из батальона связи, обозники, хозяйственники, саперы. Здесь были все. Кто за мордобой, кто за неосторожное обращение с оружием, за невыполненный приказ, за пьянку, за воровство, как Виктор. Боевые и обстрелянные наравне с теми, кто еще не нюхал пороха и ни разу не был в бою.

– Не отставай, Витек! – громко прохрипел впереди разведчик, перешедший с быстрого шага на легкий бег, пригибаясь как можно ниже к земле.

Его примеру постепенно последовали все остальные из отделения, а потом и всего взвода штрафников, в который попали они с Виктором.

Молодой солдат все время следовал указанию старшего и опытного товарища. Он смотрел ему в спину и передвигался четко по его следу. Но когда тот ускорил движение, он глянул вперед на ту самую, зловеще серую ледяную пустыню, край которой казался черным из-за нагромождения там передовых укреплений гитлеровцев. Сейчас там то и дело вздымались ввысь, сопровождаемые громкими хлопками разрывов, фонтаны земли, иногда смешанной с остатками разнесенной в клочья немецкой передовой.

– Быстрее, быстрее! – кричал позади молоденький лейтенант в короткополой шинели.

– Не стоим! Застрелю любого, кто остановится или повернет назад! – орал в стороне на своих солдат командир соседнего взвода штрафной роты, тоже молодой человек, только одетый в комсоставский полушубок.

Разрывы мин и снарядов все еще вспыхивали впереди, продолжая активно перемалывать гитлеровские окопы и огневые точки. Это ободряло штрафников, вселяло в них уверенность в предстоящем деле, заставляло думать о том, что они не брошены командованием, не обречены на слепую смерть в лобовой атаке.

Спина разведчика подпрыгивала впереди на бегу. Пару раз он обернулся назад и бросил взгляд на Виктора, будто убеждаясь в том, что парень не подведет, не отстанет, все сделает в бою как надо. Молодой солдат прочитал это во взгляде старшего товарища, понял его. А потому неотступно, след в след бежал за ним, стараясь не отставать и быть на виду. Но больше всего он сейчас боялся того, что вот-вот гитлеровцы ударят по ним в ответ. Начнут поливать огнем из пулеметов и минометов. И тогда в суматохе боя он может потерять своего наставника из виду, утратит контроль за его передвижением, потеряется и будет предоставлен самому себе. И тогда ему некому будет дать дельный совет, помочь, подсказать, направить.

– Быстрее! Быстрее! Вперед! Вперед! – орал бегущий за своими солдатами командир взвода.

Виктор не считал, сколько шагов он уже сделал, покинув родные траншеи. Но разрывы снарядов впереди, что сыпались на вражеские окопы, отдавались по бегущим вперед штрафникам уже не только оглушающими хлопками, но уже и докатывались до них воздушными волнами. Внезапно они прекратились. Еще что-то гулко бухнуло пару раз, и почти все стихло. Воздух отчетливо стал наполняться запахами пороховой гари.

– Быстрее, славяне! – хрипло прокричал впереди разведчик.

Одновременно с этим он что-то на бегу перепрыгнул, потом еще и еще раз. Виктор собрался сделать то же самое, а потому опустил взгляд вниз, себе под ноги, чтобы не пропустить ожидаемое препятствие и вовремя перескочить его. Но увиденное им словно ударило по нервам, мгновенно ранило в самую душу. Он едва не упал, споткнувшись о то, что заметил на земле. Прямо на него пустыми глазницами смотрело обезображенное, обледенелое и припорошенное снегом лицо красноармейца в каске. Рядом лежал второй – на боку, скрючившись и поджав под себя руки и ноги, отчего лица его видно не было. В стороне от них, справа и слева, немного дальше или ближе, лежали еще трупы. А потом еще и еще. Повсюду Виктор видел мертвых красноармейцев, павших в боях несколько дней, а то и недель назад. Находились и такие, на которых не было шинелей, и вообще, отсутствовало теплое обмундирование. В одних гимнастерках, в ботинках с обмотками. Эти пали тут как минимум полтора, а то и два месяца назад.

И чем ближе штрафники подходили к немецкой передовой, тем все больше и больше трупов солдат Советской армии видели они на земле. Да и сама земля была изранена воронками от мин, бомб и снарядов. Казалось, что не осталось на ней ни единого целого клочка, ни одного не тронутого войной метра. Все выглядело на сотни метров впереди и по сторонам как одно сплошное скорбное место, проклятое небом. Повсюду царила погибель, везде виделась только смерть.

От лицезрения окрестностей, от того, что попадалось под ноги, у Виктора сперло дыхание. Ледяной воздух будто застыл в легких парня. Он снова едва не выронил из рук винтовку. Вид окружающей его смерти сковал его движения. Он потерял из виду убежавшего далеко вперед разведчика, спину которого старался держать перед глазами.

И тут что-то громко, ударив по барабанным перепонкам парня, хлопнуло в стороне от него. Кто-то неистово закричал. Рядом с ним несколько штрафников шарахнулись вправо.

– Мины! – прокричал кто-то вдалеке.

После этих слов почти все как один задрали головы, старясь заметить сыплющиеся на головы минометные снаряды.

– На минное поле напоролись! – заорал еще кто-то в стороне.

Штрафники моментально сбавили ход. Умирать никто не хотел. Громкий крик раненого бойца, того самого, кто стал первой жертвой минирования подступов к немецким окопам, сковал их действия.

– Не стоять! Вперед! Вперед! – прокричал командир взвода и дважды выстрелил из своего «ТТ» в воздух.

Едва он это сделал, как снова кто-то подорвался на противопехотной мине теперь дальше от них, в стороне, где-то на фланге атаки штрафников. Снова крики раненых разнеслись над полем боя.

– Проскочить его надо, ребята! Не стойте как вкопанные! Легче не станет! – начал подгонять штрафников минер, командовавший отделением.

– Витек, за мной! – донесся до молодого солдата голос разведчика, убежавшего далеко вперед.

Он стал искать его глазами. Нашел и уже было шагнул вперед, чтобы догнать его, как вдруг споткнулся о вмерзший в землю труп солдата и упал, теперь уже выронив винтовку из рук. Тут же совсем близко ударил новый разрыв залегшей в земле мины. Бойца, что был ближе всех к Виктору, сбило с ног взрывной волной и отбросило на него. Тот перелетел сверху через спину парня и замертво упал рядом. Снег под ним тут же начал окрашиваться темной кровью. Увидев это, боец отшатнулся, попятился, уперся ногами в мертвого, давно погибшего солдата и остановился на месте. Ужас присутствия вокруг смерти сжал в комок его сознание. Виктор не знал, что ему сейчас делать, не владел собой. Через пару секунд где-то далеко взорвалась еще одна мина. Снова послышались крики штрафников, снова разрезал воздух крик командира взвода и выстрелы в воздух из пистолета.

Теперь все покатилось одним сплошным потоком. Разрывы мин прозвучали один за другим на разных участках атаки штрафников. Матерные крики не пострадавших от них, рвущие душу вопли раненых и угрозы командиров слились воедино.

– Вперед! – рванул взводный Виктора за воротник шинели наверх, заставляя встать и идти в атаку.

Тот вскочил и метнулся туда, куда подтолкнул его командир. Споткнулся обо что-то, упал, снова поднялся, опять рванул с места и вновь задел ногой невидимое из-за крайней степени волнения препятствие. Заметил перед собой лежащую на земле винтовку, возле которой крутился, согнувшись пополам, тот самый высокий солдат, что из трофейного пистолета застрелил товарища. Лицо его было искажено страшной гримасой. Ладонь у живота окрасилась кровью.

Виктор отшатнулся от него. Потом посмотрел вперед. Заметил дальше от себя, в нескольких десятках метров, кого-то похожего на разведчика и, подхватив с земли увиденную, ставшую бесхозной винтовку, побежал туда. Едва он смог два десятка раз переставить по мерзлой земле обутые в валенки ноги, как его сбила и повалила на бок взрывная волна от еще одной сработавшей мины, прятавшейся в грунте. Опять кто-то рухнул навзничь рядом с ним, скошенный ее металлическими осколками. Виктора обрызгало его кровью. Он попытался встать, подтянул к себе винтовку, как вдруг где-то впереди загремела длинная очередь скорострельного немецкого пулемета. Рядом с ним неожиданно ожил еще один, начав огрызаться ливнем пуль по атакующим штрафникам.

– Разведка боем и разминирование одновременно! – донесся до ушей парня голос со стороны.

Он поднял голову, попытался сориентироваться, стал искать глазами разведчика, а вместе с ним и командиров своего отделения и взвода. Но, никого не увидев, машинально и лихорадочно завертел головой, чтобы заметить хоть кого-то, кто мог бы подсказать ему, что делать и как повести сейчас себя.

– Пригнись! – донесся до него чей-то громкий крик.

Не зная, кому он был адресован, Виктор принял его к сведению и вдавил лицо в мерзлую землю. Его начало трясти от страха, от неизведанности, от потери ориентации в пространстве, от утраты того, кто брал добровольно на себя ответственность за его действия, за его жизнь. Разведчика нигде видно не было. Пропали из виду все командиры. А взгляд его остановился на застывшем в смертельной гримасе лице солдата из его взвода, который лежал недалеко и не двигался. Того самого проворовавшегося тыловика, пытавшегося обменять украденное армейское имущество на самогон.

Виктор сразу представил себе, что и он вот-вот будет лежать так же неподвижно, с застывшим от ужаса лицом, скованный смертью. А потом, спустя какое-то время, его глазницы опустеют, вид его будет обезображен, а тело вмерзнет в землю. Из череды скорбных мыслей его вывели свист пуль над головой и фонтаны земляных брызг от их ударов в грунт недалеко от него самого.

– Вперед! – невероятно громко прокричал кто-то над ним.

Солдат повернул голову и увидел слева от себя командира соседнего взвода, того самого, облаченного в комсоставский полушубок, а не в короткополую шинель, что была на его лейтенанте. Виктор вскочил, в движении поднял винтовку с земли и двинулся вперед, ничего не видя перед собой. Все слилось в единую полосу из дыма, тел убитых красноармейцев, огрызающейся огнем полосы вражеской обороны впереди, грязного снега и стремительно мечущихся серых фигурок штрафников его роты. Он успел сделать несколько шагов, как снова ударил взрыв мины в стороне. Он машинально присел, снова поднялся, распрямился во весь рост и побежал вперед, выставив перед собой винтовку с примкнутым к ней граненым штыком. Заметил брызги земли в стороне и упал, спасаясь от немецких пуль. Через пару секунд вновь поднялся, сделал несколько шагов вперед и опять упал, вжимаясь в землю. Его так учили в запасном полку. Учили бросками преодолевать опасные, контролируемые врагом участки местности. Учили выходить из-под обстрелов, из-под огня противника. Вбили это все в голову солдату, и сейчас он применял полученные навыки на практике, вопреки тому, что слышал от наставников:

– Все равно все забудете в бою. Но близость смерти вас научит. Кто поймет быстрее, тот и выживет.

И он выживал как мог. Бросок вперед, падение на землю. Потом в сторону и снова падение. На этот раз он упал рядом с изуродованным телом павшего когда-то давно в бою красноармейца. Вновь увидел пустые глазницы и полосу из двух рядов желтых прокуренных зубов на оголенном черепе. Виктор зажмурился, вжался всем телом в землю и застыл так на несколько секунд. В себя он пришел от удара пулями о грунт где-то поблизости и одновременно с этим прозвучавшего в стороне нового взрыва спрятанной в земле мины. Раскрыв глаза, он увидел на месте черепа мертвого солдата лишь его нижнюю челюсть с одним-единственным рядом зубов. Верх головы бойца отсутствовал начисто. Виктор оцепенел от увиденного и тут же сообразил, что огонь из вражеских траншей ведется и по нему тоже. Его давно заметили немецкие пулеметчики и поливают пулями, в том числе и то место на поле боя, где только что видели, как он бежал и упал.

Виктор решил броском выйти из опасной зоны и найти как можно быстрее хоть какое-нибудь укрытие в виде воронки от разрыва давно упавшей мины или снаряда. Таких вокруг было достаточно. Но почти в каждой было мертвое тело когда-то спасавшегося от смерти солдата, но так и не уцелевшего в бою. То же самое кто-то уже пытался проделать в стороне, выпихивая на поверхность первого попавшегося мертвеца из воронки, чтобы занять место одновременно и в углублении, и за телом покойника.

Солдат заметил это и судорожно начал искать рядом с собой точно такое же укрытие. Долго ему это делать не пришлось. В паре десятков метров на боку лежал мертвец из его роты. Его убили или только что ранили. Шинель еще не покрылась снегом и льдом. Возможно, всего несколько минут назад он был жив, а потому он еще даже не остыл и должен был оставаться податливым на воздействие, в отличие от окаменевших тел давно погибших бойцов. Виктор рванул к нему, перепрыгнул через тело и оказался как раз в воронке из-под упавшей минометной мины, совсем неглубокой, почти крохотной. Но другой рядом не было.

Он повернулся на бок и решил подтянуть к себе лежащего рядом солдата, решив, что тот убит, а значит, его тело можно будет использовать как дополнительную защиту от пуль и маскировку от вражеских наблюдателей. Виктор протянул к бойцу руки, чтобы схватить его за шинель, и сразу же отпрянул. Перед ним на земле лежал его товарищ-разведчик. Он был мертвым. Лицо его было бледным, глаза полузакрыты, челюсть безжизненно отвисла, изо рта текла струйка черной крови.

Молодой солдат едва не заплакал, увидев смерть человека, ставшего ему всего за двое последних суток лучшим другом. Тот оберегал парня, давал ему нужные на войне и в жизни советы, делился своими наблюдениями и подавал пример своим поведением. Такого друга было еще поискать. Смелый, отважный, с колоссальным боевым опытом, с двумя боевыми наградами. Сейчас он лежал перед Виктором мертвый. Вражеская пуля или осколок настигли его.

Взгляд парня застыл на мертвом товарище. Подтягивать к себе его тело для создания укрытия от врага он не стал, не решился кощунствовать, хотя имел на это полное право. И разведчик не отказал бы ему в такой услуге. Даже настоял бы на ней. Вместо этого Виктор потянулся к шинели товарища. Распахнул ее на его груди, трясущимися, непослушными от волнения пальцами залез в нагрудные карманы гимнастерки и вытянул из них трофейный портсигар и сверток с чем-то объемным и тяжелым. Потом спрятал эти предметы у себя за пазухой, решив, что если выживет в сегодняшнем бою, то передаст изъятое товарищам разведчика.

– Вставай! В атаку! Чего разлегся?! Пристрелю! – заорал на него оказавшийся рядом командир соседнего взвода его штрафной роты.

Виктор машинально повернулся к нему. Глаза лейтенанта были бешеными. Его багровое лицо искажала гримаса страха и отчаяния одновременно. Он размахивал перед собой рукой с пистолетом и рыскал глазами по сторонам. Боец схватил лежавшую перед собой винтовку и уже было собрался бежать вперед, напрямую на вражеские позиции, на смерть, как рядом снова что-то рвануло. Комок земли ударил его по каске, воздушная волна сбила с ног, повалив на бок, на тело мертвого разведчика, а руку выше локтя обожгло что-то острое.

Лейтенант рухнул рядом. Его почти что отбросило прямо на Виктора.

– Стреляй, парень, не лежи просто так! – прокричал он и попытался подняться, но свист пуль, пронесшийся над ними, заставил его прижаться к земле.

Боец передернул затвор винтовки. Дослал патрон в патронник. Потом прильнул к прицелу и, почти успев навести мушку на врага, торопливо нажал на спусковой крючок. Отдача ударила его в плечо. Он снова передернул затвор, прильнул к прицелу, но снова поторопился, а потому выстрелил, не целясь, а только направив ствол винтовки в сторону врага.

Лейтенант перевернулся на живот и начал судорожно искать глазами на поле боя уцелевших штрафников. Видя его боковым зрением, Виктор продолжал вести огонь в сторону врага. С каждым последующим выстрелом дыхание его становилось ровнее. Он перестал суетиться, начал все лучше и лучше прицеливаться. Движения его становились верными и точными. Он израсходовал одну обойму, потом вторую, начал вставлять третью, как в это время пулеметная очередь ударила рядом с ним и лейтенантом, полоснув по ногам мертвого разведчика, разбросав их в неестественной позе.

Лейтенант натужно захрипел, потом сразу же громко матерно выругался. Виктор дернулся назад, почти прижался к нему и тут же почувствовал что-то влажное и теплое под рукавом шинели. Он отдернул руку на себя и увидел струйку крови на тыльной стороне ладони. Нахмурился, не понимая, что сейчас творится перед его глазами и чья это кровь. Он бросил взгляд на лейтенанта. Тот все еще судорожно рыскал глазами по полю боя, пытаясь сориентироваться в боевой обстановке. Гитлеровская оборона ощетинилась полосой минирования и целым рядом пулеметных точек.

Глаза Виктора и его командира наконец встретились. Это получилось случайно. Боец растерянно смотрел то на него, то на свою руку.

– Ранен?! – крикнул ему взводный.

Парень не знал, что ответить. До этого дня он еще ни разу не был в бою, не ведал, что такое ранение и каким оно может быть. Ему нечего было ответить на заданный вопрос.

– Если ранен, отползай назад, на исходную. Искупил кровью – заслужил прощение. К тебе вопросов нет, – громко произнес лейтенант и махнул пистолетом куда-то назад, видимо указывая Виктору, куда ему надо теперь держать путь.

Прерывисто дыша, подтянув к себе винтовку, молодой солдат начал ползти назад. Напоследок обернулся, чтобы еще раз взглянуть на мертвое тело того, кого уже начал считать своим другом. Потом нащупал под шинелью личные вещи разведчика, взятые им из карманов его гимнастерки, и, убедившись, что те на месте, возобновил путь.

Полз он рывками. Проскакивал открытый участок местности и прятался за вмерзшим в землю телом давно убитого красноармейца. Затем опять полз и замирал лишь тогда, когда рядом свистели пули или вскипала где-то поблизости от их ударов земля. Снова полз, преодолевал рывком новый опасный участок и замирал где-то в воронке от снаряда, чтобы отдышаться и осмотреться по сторонам. Периодически он вскидывал перед собой раненую руку и смотрел на свежую струйку крови, которая текла рядом с уже застывшей буро-красной дорожкой.

Он никак не мог понять, куда его ранили. Рука двигалась, локтевой сустав работал, пальцы сгибались и разгибались. Только немного затекло плечо чуть выше локтя. А по ощущениям к коже прилипла часть рукава гимнастерки, видимо от того, что пропиталась кровью.

– Помоги, братец! Помоги, друг! – окрикнул Виктора кто-то в стороне.

Он заметил недалеко от себя одного из штрафников с грязным окровавленным лицом, без шапки и каски на голове. С ним он не был знаком, но видел этого бойца в амбаре, где они в числе других ждали вынесения приговора и направления в штрафную роту. Тот лежал на земле рядом еще с одним солдатом, лицо которого было страшно бледным, обескровленным. И если бы не моргающие глаза, то его можно было бы принять за убитого.

– Помоги, а то сил нет. Выдохся я, – проговорил боец с окровавленным лицом и откинулся от усталости на спину.

Виктор оглянулся. Поблизости никого из живых не было. А не помочь самому, пройти мимо того, кто нуждается в поддержке, было не в его правилах. Иначе он поступить не мог. За последние минуты молодой солдат до автоматизма отработал свои действия. Сначала смотрел по сторонам, сосредотачивая внимание, прежде всего на позициях противника, откуда велся прицельный пулеметный огонь. Потом выбирал место, докуда должен доползти, пытаясь угодить за бугорок, мертвое солдатское тело или в свободную воронку. И только тогда полз вперед.

Сейчас, чтобы добраться до позвавшего его на помощь, он снова выполнил весь порядок действий для собственного выживания под огнем врага. Через пару секунд он уже находился рядом с ранеными и ожидавшими его помощи бойцами.

– Один уже не сдюжу, – пожаловался обладатель окровавленного лица. – Самого осколками посекло. Да еще этому спину перебило. Идти он не может. Вот и тащу его что есть силы к своим.

Он через силу кивнул на солдата с бледным обескровленным лицом.

– Тебя куда? – последовал его вопрос после всех объяснений.

– В руку, кажется. Только куда конкретно – пока не могу понять, – промолвил Виктор и продемонстрировал бойцу с грязным окровавленным лицом свою залитую кровью кисть правой руки.

– Ну, мы с тобой еще ничего. Может, и поживем немного, – заулыбался тот. – А вот ему худо совсем. Боюсь, не дотянуть.

Накинув ремень винтовки на локтевой сгиб раненой руки, Виктор начал вместе со вторым солдатом тянуть неподвижное тело их товарища по штрафной роте. Они ползли, кряхтели, останавливались, чтобы отдышаться, и снова ползли, иногда привставая, чтобы посмотреть вперед, оценить оставшееся расстояние до родного заветного бруствера. Три сотни метров по неровному полю показались им бесконечно длинной дорогой с ухабами, кочками, ямами, спусками и подъемами.

За бруствером их встретили солдаты из подразделения особого отдела вместе с санитарами из дивизионного санбата.

– Фамилия, боец? – рявкнул кто-то в лицо Виктору и дернул его за рукав шинели, как только тот миновал окопный бруствер и в полном бессилии свалился вниз.

Молодой солдат повернулся на голос и машинально ответил, одновременно пытаясь отдышаться:

– Волков. Красноармеец Волков.

Перед глазами его все плыло. Сказывались усталость и кровопотеря. А еще сильно хотелось пить. Во рту парня пересохло настолько, что еле шевелился язык.

– Ранен?

– Да. В руку.

– Показывай!

Боец поднял вверх окровавленную кисть руки.

– Санитар, досмотреть этого героя, – прозвучал в ответ приказ.

Кто-то отозвался в стороне и протиснулся в тесной траншее к Виктору и бойцу взвода особого отдела дивизии.

– Сейчас поглядим, – ответил тот и ухватил раненого за рукав.

– Ну? – не унимался первый, требуя скорейшего ответа на его требование.

– Да. Он ранен, – выдал свое заключение санитар. – Вон и отверстие в рукаве шинели, и кровь из-под сукна сочится.

– Уводи его к себе. Перевязывай и оформляй, – теперь уже несколько тише промолвил боец из особого отдела.

Потом он повернулся к Виктору и, теперь уже обращаясь лично к нему, произнес:

– Молодец! Искупил кровью! Заслужил прощение и теперь вернешься в свое подразделение.

Боец без слов закивал в ответ. Сил говорить что-либо и отвечать у него почти не осталось. Здоровой рукой он держал флягу с водой и жадно пил из нее живительную влагу, утоляя жажду и радуясь тому, что остался жив, уцелел, отделался ранением.

Глава 2

Виктор зажмурился от необычно яркого декабрьского солнца, пришедшего в эти места вместе с морозами на смену слякотному промозглому ноябрю. Вокруг лежал свежевыпавший снег, пушистые крупинки которого весело катились по его сплошному настилу под дуновением легкого ветерка, отрывавшего их от поверхности и уносившего далеко, к ближайшим деревьям и кустарникам.

Правая рука бойца висела на груди на перевязи, наскоро сплетенной санитаром из грязного бинта. Левой он закрывал глаза от яркого солнечного света и ждал построения их небольшой солдатской команды, которая в сопровождении представителя особого отдела дивизии должна была направиться в штаб своего полка для дальнейшего прохождения службы.

Обычная военная рутина: воинские приветствия, представление дежурному по штабу, постановка на довольствие, снова построение и, наконец, следование по тылам родного стрелкового полка в свою пулеметную роту, которую покинул он при столь неприятных обстоятельствах, что теперь и самому не верилось в собственное возвращение в строй.

Виктор шел мимо дымящихся походных кухонь, складов со штабелями из ящиков и бочек, накрытых брезентом, реже маскировочными сетями, а то и просто заваленных ветками. Он приветствовал по уставу старших по званию, откликался на шутки, выкрикиваемые в его адрес солдатами-тыловиками. Но шел он назад только с одной мыслью, не дававшей ему покоя, подталкивая к выяснению истины. И все это постоянно отдавалось в его голове злобными тирадами павшего в бою разведчика:

– Воровать тушенку тебя твой товарищ подбил. На дело вы с ним вдвоем пошли. Жрали потом ее вдесятером. А в особый отдел ты один загремел. И в штрафную одного тебя сослали. Остальным, получается, все с рук сошло? И того, кто тебя с пути сбил, тоже простили? Ответ за всех ты один держишь? Не бывает так, парень! Значит, кто-то, кого за зад поймали, когда он поносом исходил, сдал тебя с потрохами. Тебя же не допрашивали в особом отделе, а сразу перед фактом совершенного преступления поставили. Ребят из своего взвода ты пожалел. Тушенки для них спер у государства, у родной Красной армии. Подкормить по-братски задумал. Они наелись от пуза. Наслаждение испытали. А тебя сдали, когда жареным запахло. Теперь ты за свою доброту отвечаешь по всей строгости военного времени, а они чистенькими остались.

Виктор хмурился, вспоминая слова погибшего товарища, чей облик, лицо с полузакрытыми глазами и струйкой черной крови, льющейся изо рта по щеке, застыл в его памяти.

Вот уже и знакомые коридоры траншей, по которым он ходил по служебным надобностям, когда отправлялся в караул или наряд, бегал на кухню или вестовым-посыльным по приказу командира взвода. Вот и солдаты его пулеметной роты приветствуют и подбадривают улыбками, встречая и сразу провожая его взглядами, которыми обычно на фронте одаривают тех, кто прошел через такой огонь, через такие испытания самыми ожесточенными боями, что шанс вернуться назад живым и невредимым почти равнялся нулю.

– Смотри-ка, целехонький! – донеслись до Виктора слова одного из бойцов. – Искупил, значит. Кровью смыл вину. Ранен был.

– Да-а! – с одобрением отвечали тому бойцу.

Молодой солдат не обратил на эти слова никакого внимания. Пребывание в штрафной роте сделало его черствым. Встреча со смертью, взгляд ей прямо в глаза сделали его намного жестче. Он уже не был прежним, перестал казаться самому себе мальчишкой, уличным хулиганом, задирой из рабочих кварталов Подольска. Правила улицы, по которым его воспитали еще до начала войны, сменились на жестокую фронтовую школу, где науку выживания преподают в самых суровых условиях.

– Витек! – тихо протянул от неожиданной встречи тот самый солдат, с которым он совершил преступление, кем был подбит на скрытый и подлый ночной поход за тушенкой.

Тот с вытянутым от удивления лицом стоял с винтовкой за спиной на посту и охранял один из длинных и петляющих траншейных коридоров. Виктор остановился рядом с ним. Подумал о том, что может сказать ему в ответ, но промолчал, решив сначала посмотреть в глаза остальным товарищам. Тем, кто с удовольствием уплетал не так давно ворованную тушенку. Ему захотелось увидеть их реакцию на его возвращение, послушать произнесенные ими слова оправдания. Захотелось узнать: не чувствуют ли они себя виноватыми в том, что ему пришлось одному за всех держать ответ в особом отделе, а потом смывать вину кровью в жестоком бою на уничтожение.

Он двинулся дальше. Миновал еще несколько поворотов и наконец дошел до навеса из плащ-палатки, закрывавшего вход в землянку – окопное жилище его взвода.

– Витек! Живой! Вернулся! – растерянно протянули те, кто был в тот момент на месте и отдыхал после службы. – А мы думали…

– Волков, к командиру роты! – неожиданно прогремел за спиной молодого солдата низкий голос одного из сержантов.

Не успев войти в жарко натопленную печкой-буржуйкой землянку, Виктор повернул назад и направился к блиндажу ротного командного пункта. Столь скорый вызов к себе старшим по званию говорил ему только о том, что его возвращение назад было ожидаемым. Посыльный из штаба полка уже успел передать сведения о выжившем в бою, искупившем вину кровью штрафнике.

– Товарищ старший лейтенант, красноармеец Волков… – начал было докладывать Виктор своему командиру роты, как был перебит им на полуслове.

Тот сидел у дальней стены своего блиндажа за сложенным из нескольких патронных ящиков столом, на котором лежала толстая кожаная командирская сумка и стоял самодельный светильник-коптилка. На плечи его была накинута комсоставская шинель. Голову покрывала сдвинутая на затылок шапка, из-под которой спадали на высокий лоб темные волосы. За спиной, на обшитой грубыми досками стене, висел на ремне автомат с толстым круглым патронным диском, а рядом с ним – плащ-палатка и тощий вещмешок.

– Садись, – негромко и неожиданно мягко произнес командир роты, обращаясь к солдату, что было не присуще ему – он слыл человеком строгим, принципиальным и даже грубым.

Виктор помялся от смущения, но все же сел напротив старшего лейтенанта на патронный ящик, коих в блиндаже его командира было в избытке. Он не понимал причины столь невиданного обращения ротного к простому солдату, да еще и совершившему преступление, хотя и смывшему свою вину кровью в бою.

– Ты вот что, Волков, – начал старший лейтенант. – На ребят из своего взвода зла не держи. Они невиновны в том, что именно тебе пришлось за всех отвечать.

Он протянул руку к стоявшему на печи закопченному дымящемуся чайнику и налил из него горячую темную жидкость в кружку, которою передал Виктору. Солдат принял из рук командира неожиданное угощение и продолжил слушать его речь.

– Представь себе, что могло бы произойти, если бы я всех десятерых своих бойцов согласился признать виноватыми и в штрафники отправил бы, – продолжил ротный. – С кем бы я потом воевал? У меня каждый из вас на счету. Пополнение из тыла почти не поступает.

Сказав это, он пристально посмотрел в глаза Виктору, пытаясь угадать его реакцию на свои слова и объяснения.

– Хорошо, что полковой особист мужик нормальный и знаю я его не первый месяц. Из окружения когда-то вместе выходили. Смог я уговорить его не трогать остальных ребят. Выбрали тебя одного, как главного зачинщика.

Виктор едва не вспылил и не пролил на себя горячий чай из кружки, когда услышал о своей главной роли в деле воровства банок с тушенкой из полкового продовольственного склада. Он не был таковым. Зачинщиком являлся другой солдат. Тот, которого он сейчас видел стоящим на посту. Ему сразу захотелось закричать в ответ, доказать своему командиру, что это совсем не так, что не он основной виновник и тем более зачинщик. Но он усилием воли заставил себя промолчать, решив, что после драки нечего махать кулаками. Да и испытание для истинного зачинщика могло быть слишком суровым. Он сам несколько дней назад прошел через него, когда участвовал в атаке штрафников на немецкие позиции, преодолевая минное поле. И не хотел, чтобы другой солдат, даже его недруг, прошел через это. Хотел поквитаться, но не таким жестоким способом. К тому же начинал понимать, что, с учетом сокрытия вины, истинного зачинщика могло ждать еще более суровое наказание в соответствии с законами военного времени. Вплоть до расстрела.

Старший лейтенант заметил на лице солдата злобное выражение и сразу отрезвил парня:

– Рад, что ты вернулся. Теперь ты боец опытный, обстрелянный. Пороху понюхал. Ранен был. Можно и пулемет тебе сейчас доверить. Только я в другой взвод тебя переведу. А то парень ты, по всему видно, горячий, вдруг спросить со своих товарищей захочешь?

– Не захочу, товарищ старший лейтенант! – огрызнулся Виктор, поняв со слов командира истинное положение дел, которое привело его в штрафную роту.

Виновный выскользнул, вовремя проскочил сквозь расставленные особистом капканы. Выгородил себя, свалив всю вину на него. Не захотел отвечать за свой поступок, подставив под удар того, кого сам сбил с пути.

– Смотри у меня, Волков, – сменил тон командир роты, чувствуя негодование в голосе молодого солдата. – Я теперь за тобой смотреть буду в оба. Подведешь – расстреляю на месте!

– Не подведу, товарищ старший лейтенант! – выпалил Виктор и, резко встав со своего места, спросил: – Разрешите обратиться?!

– Обращайся, – не меняя тона, ответил ему командир.

– Мне бы в роту разведчиков попасть, – боец попытался заставить себя смотреть прямо в глаза своему командиру. – Вот это передать.

Он извлек из нагрудного кармана своей гимнастерки матерчатый сверток, тот самый, что забрал у погибшего товарища прямо на поле боя. Виктор аккуратно развернул его и протянул ладонь к ротному, демонстрируя лежащие на ней медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». А под ними наградные документы, свернутую справку из госпиталя о ранении и пару бумажных треугольников писем из родного дома – самое дорогое, что было возле сердца у отправлявшегося на смерть солдата.

– Оставь здесь, – мягким тоном произнес старший лейтенант. – Я сегодня на совещании в дивизии буду. Там командира разведчиков увижу и передам это ему.

Виктор покидал блиндаж ротного командного пункта с чувством облегчения из-за того, что отдал последний долг своему товарищу, павшему в бою.

– Волков! – окликнул солдата ротный старшина, когда тот вышел из блиндажа командира роты.

Давно служивший в армии, прошедший не одну войну, пожилой, по меркам фронта, солдат по-отечески положил руку на плечо молодому бойцу, одновременно одаривая его широкой и доброй улыбкой.

– Ты, парень, на ребят своих не серчай, – начал он, явно отклоняясь от воинского устава в общении. – Они не виноваты в том, что случилось. Голодали все на равных. А когда особист появился, тут все испугались. Этих у нас порою больше фрица опасаются. От врага хоть знаешь чего ожидать. А тут – совсем другое дело.

Старшина оглянулся по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать.

– А тебя сейчас шибко уважать стали, – продолжил он. – Во всей роте. Да, пожалуй, и в полку. После твоей выходки с тушенкой проверка началась. Военная прокуратура нагрянула. Особый отдел работу провел. Говорят, что нескольких тыловиков расстреляли. Хищения продуктов нашли скрытые. Деньков пять прошло, и нам норму питания повысили по приказу свыше. Теперь кормить получше стали. Вместо простой баланды на воде с парой крупинок в котелке навар появился и гуща. Даже мясо перепадает. Мало, конечно, но есть чуточку. Солдатики преобразились, порозовели.

Старшина улыбался от собственных слов.

– И нас вот-вот на переформирование должны в тыл отправить. Слух такой прошел, – наклонился он к лицу Виктора. – Отдохнем, в баньке попаримся, вшей проклятых изведем. А тебе я за твои мытарства пару портянок сверху положенного дам, обмундирование получше подберу. Заслужил!

Виктор не стал ничего говорить в ответ. Его собственная жизнь вполне могла стать разменом за лучшее содержание остальных солдат в суровых условиях фронта. Пока он замерзал в забитом людьми каменном амбаре под охраной бойцов, подчиненных особому отделу дивизии, пока шел на расстрел, потом участвовал в смертельной атаке на пулеметы по минному полю, после чего пребывал в санитарном батальоне, прошло время, и в его подразделении произошли существенные изменения, о которых он и не подозревал.

Командир роты сдержал свое слово и перевел Виктора в другой взвод, а заодно и назначил его в один из пулеметных расчетов, тем самым включив молодого солдата в боевую работу. Сначала тот сам таскал и подносил тяжелые коробки с длинными и ровно свернутыми матерчатыми пулеметными лентами. Предварительно набивал их вручную патронами. Сушил у костра или возле печи, если те намокали во время дождя или тумана. Сырые они не работали, были тяжелые, их заклинивало при работе пулемета. Потому каждый подносчик отвечал за свои комплекты, заботился о них. Просушивал, набивал так, чтобы патроны не перекашивало, потом сматывал ленту, укладывал ее в коробки. А еще дежурил, охранял, ходил в наряды, копал рвы, окопы, рыл траншеи, обустраивал позиции: основную и пару запасных. Хлопот и забот много было.

Потом Виктор стал помощником наводчика – заряжающим. Подавал в приемник ленту во время боя, попутно проверяя ее состояние. Перетаскивал с места на место тяжелый, в несколько десятков килограммов, пулемет, массивный станок и щиток от него. А в бою это надо было делать быстро, да еще под огнем противника. Часто в узких траншеях, где нужно протиснуться к заранее подготовленной ячейке. Проверить механизмы, установить, зарядить, снова проверить. Обозначить для себя или сверить намеченные ориентиры, возможно, нанести их на схемы, обозначить самое опасное направление для работы и начать вести туда огонь, постоянно контролируя состояние ленты и патронов в ней.

И вот уже первый номер расчета убит в бою. Наводчик ранен. И Виктор сам становится на место стрелка прямо во время сражения. Делать нечего. Выбора нет. Вернее, он есть. Но не для такого солдата, как он. Этот выбор называется трусостью, изменой присяге. Это не простят ни товарищи, ни командиры, ни Родина. Сожмешься в комок – брезгливо оттолкнут сапогом в сторону, чтобы не мешал. И к прицелу встанет тот, кто крепче духом, кто смог подавить страх. Убежать, покинуть поле боя нельзя – расстреляют тут же, как предателя, труса и паникера. Удирает один – побегут и другие. Пустишь в него пулю – и свои же, остальные, одумаются. А потом и соберутся с духом, воспрянут и дадут отпор противнику.

В том бою Виктор пересилил себя. Собрал волю в кулак, переборол животный страх. Боевой опыт у него уже был. Обстрелянным считался, понюхавшим пороху. Увидев медленно сползающее на дно траншеи обмякшее тело наводчика, он сразу все понял. Сообразил, что к чему, вцепился пальцами в его ватник и с силой оттянул назад, где того уже подхватили товарищи. Освободившееся место занял сам. Готовился к этому заранее. Все готовились. Весь расчет. Каждый должен был уметь абсолютно все: и пулемет обслужить, почистить, привести к нормальному бою; и цели засечь, и огонь грамотно вести. Взаимозаменяемость достигалась частыми, почти постоянными, тренировками. Да и дежурили по очереди. Боевая тревога могла быть объявлена в любую минуту.

Виктор помнил тот бой до мельчайших подробностей. Встал к прицелу, крепко сжал руками рукоятки. Затаив дыхание, обвел глазами сектор перед собой, выбрал цель, благо что таких на поле боя с лихвой хватало, и открыл огонь. Пулемет изрыгнул пламя, корпус со станком затрясло. Дрожь передалась рукам бойца. Ладони от волнения сразу вспотели, а дыхание в одну секунду стало горячим и учащенным.

Куда легли пули, он не увидел и даже не понял, смог ли поразить кого-нибудь своим огнем. Отсутствие опыта подводило. Но цели в виде темных фигурок гитлеровцев он рассмотрел хорошо. Занятия по боевой подготовке не прошли даром. Пальцы сами вцепились в маховик для поправки прицела. Глаза машинально скользнули по сектору обстрела, сфокусировавшись на сопоставлении мушки в прорези и мишени перед ней.

Снова затрясся пулемет, а барабанные перепонки сдавило от грохота стрельбы. Короткая очередь. Еще одна. Вторая, третья, пятая. Снова поправка в прицеле. Ствол вправо. Короткая очередь. Ствол влево. Опять короткая. Потом длинная, с медленным поворотом тяжелого стального корпуса. Белый, едкий дым окутал мушку. Фигурки гитлеровцев замелькали где-то впереди. Кажется, они попадали одна за другой. Гарь ударила в ноздри. Пар дыхания помутил взгляд, не давая сосредоточиться на прицеливании.

– Ленту! – взревел не своим голосом тот, кто занял место Виктора на позиции помощника наводчика-заряжающего.

Кто-то из-за его спины передал вперед коробку с уложенной внутри и туго смотанной патронной лентой. Отработанными движениями в четыре руки пулеметчики открыли затвор, быстро привели его в рабочее состояние, загнав первый патрон в патронник. Все готово, можно снова открывать огонь.

Виктор выглянул из-за щитка. Узкая прорезь в нем для прицеливания съедала полный обзор впереди, оставляя для стрелка только малую его часть вдоль линии прицеливания. Ему нужно было сейчас все увидеть самому. Найти новые цели, если их не определит старший пулеметного расчета. Но тот ранен и его, скорее всего, уже передали санитару для оказания первичной медицинской помощи.

– Пригнись! Куда суешься! – осек Виктора кто-то из товарищей за спиной.

Он послушно вдавил голову в плечи и присел. Но все же успел заметить группу гитлеровцев, собиравшуюся немного левее от тех, кого огонь уже лишил желания идти в атаку.

– Никак отходят! – услышал он сзади.

Виктор не стал наводить пулемет в сторону обнаруженных им солдат противника и снова выглянул из-за щитка, чтобы рассмотреть возможные изменения на поле боя.

– Ракета перед этим ввысь пошла, – произнес кто-то из подносчиков за спиной.

– И в стороне тоже такая была, – вторил ему еще один боец.

– Значит, на отход сигнал подали, – сделал вывод заряжающий. – Не прошла у фрицев атака. Отбили мы ее. Отступают они.

– Не отступают, а отходят, – уточнил Виктор. – Либо на сегодня у них сил больше нет и атаковать не будут. Либо через какое-то время накроют нас огнем и снова навалятся.

Он, то и дело привставая и выглядывая из-за бруствера траншеи, наблюдал, как отходят, короткими перебежками и пригнувшись, немецкие солдаты к своим позициям, первая линия которых начиналась где-то в четырехстах метрах впереди.

– Пулемет вниз! – резко скомандовал он, решив не дожидаться, когда по его позициям будет открыт прицельный огонь на поражение.

Отработанными движениями несколько солдатских рук привычно и быстро сняли с бруствера тяжелый станковый пулемет «максим» и аккуратно опустили его вниз.

– Воду давайте, – произнес Виктор, уже полностью осознавая, что теперь всецело занял место старшего в своем расчете.

Никто в ответ не роптал. У пулеметчиков так и было заведено и прописано в наставлениях и в уставе. По мере выбытия из боевого звена того, кто выше в иерархии, его место автоматически занимал следующий по очереди. И если со стороны никого на замену не присылал командир взвода или роты, то все так и оставалось до наступления того момента, когда снова требовалась ротация внутри расчета. Как правило, отработанная взаимозаменяемость позволяла не терять общего качества боевой работы. Каждый умел делать абсолютно все. Ряды людей редели. На место выбывших присылали новых, и те сразу начинали занимать место с конца очереди. Сначала они выполняли роль подносчиков патронных лент, потом становились заряжающими, затем наводчиками и, наконец, командовали расчетом.

Последний бой принес бойцу Волкову повышение сразу на две ступени. Радости от этого он совсем не испытывал. Он почувствовал груз ответственности за целостность пулемета и его механизмов, за людей, что находились в подчинении, за готовность каждой позиции для стрельбы, за маскировку, за наблюдение за полем боя. Он никогда и никем не командовал. Мог повлиять на друзей на улице, когда был подростком и уличным задирой-хулиганом, повести их за собой, возглавить небольшую толпу в уличной драке. Но тут, на фронте, все было иначе. И сейчас он стал лидером небольшого боевого коллектива, обязанностью которого является поддержка огнем своих подразделений и подавление огнем противника. Работа крайне ответственная, на которую рассчитывают и надеются многие.

Виктор слегка, чтобы не обжечься, коснулся кончиками пальцев кожуха пулемета. Тот был уже довольно горячим. Интенсивность огня сделала свое дело, но до кипения дело еще не дошло. Он сразу же потянулся рукой за спину, чтобы отстегнуть от поясного ремня флягу с водой, но заряжающий сказал:

– Постой, Витек. Побереги воду. Давай лучше снег подадим.

Он спохватился. Подействовал на парня совет опытного боевого товарища. На дворе февраль. Кругом действительно много снега. Вот только возле траншеи он грязный, вперемешку с комьями земли и глины. Таким кожух для охлаждения ствола не наполнишь. Но бойцы из его расчета не подвели. Как и он сам делал раньше, один из них, ловко достав из чехла на поясе малую саперную лопатку, выскочил, нагнувшись, наверх из окопа, дотянулся до чистого, почти белого снега и подал его старшему. Аккуратно вся порция, под шипение от горячего ствола, была спущена внутрь кожуха. Следом за ней пошла вторая, третья и остальные. До тех пор, пока растопившийся снег не охладил ствол.

Все было окончено за три минуты. Воду во фляжках оставили на потом. Ее готовили специально к предстоящему бою, и это было еще одной обязанностью подносчиков патронных лент. Пулемет нагревался быстро. Ствол его раскалялся. Металл, по законам физики, становился больше в объеме, и оттого пули застревали и пулемет заклинивало. Хорошо, если потом его можно было привести в рабочее состояние. А если нет?! Да еще прямо в бою! Когда огневая поддержка нужна пехоте и всем остальным как воздух.

Виктор выглянул из-за бруствера. Суета отхода гитлеровской пехоты уже заканчивалась. Каски вражеских солдат еще кое-где мелькали. Новой атаки пока не предвиделось. Но тут где-то вдали, за немецкими позициями, что-то глухо и сильно громыхнуло.

– Началось! – произнес в ответ на это заряжающий. – Артподготовку затеяли. Значит, скоро опять пойдут.

– А ну! Давайте-ка в укрытие, – громко скомандовал Волков.

Бойцы снова засуетились. Двое подхватили коробки с пустыми и полными патронными лентами. Остальные вцепились руками в станок и щиток пулемета, чтобы как можно быстрее спрятать его под защиту в виде крыш толщиной в пару рядов бревен. Как говорили на фронте: в два наката. Тут и самим пересидеть артобстрел можно, и уберечь свое основное оружие. И если не случится прямого попадания боеприпасом, то был велик шанс выжить.

Разрывы снарядов и мин не заставили себя долго ждать. Передовая забурлила от взметаемых ввысь и в стороны комьев горячей земли, глины, снега и обломков подпиравших стенки траншей досок и бревен. Но все это творилось где-то в стороне. На только что покинутую пулеметчиками позицию тоже посыпались одна за другой мины.

– Недолет, – прокомментировал первый разрыв заряжающий, что наблюдал краем глаза из дверного проема укрытия.

– Теперь перелет, – произнес сам Виктор, реагируя на грохот, донесшийся откуда-то сзади.

– Значит, вилка! – сразу ответил ему один из подносчиков пулеметных лент.

Так было почти всегда. Грамотный и опытный корректировщик огня ориентировался именно на предыдущие попадания. Если с первой попытки цель не была поражена, то требовалась вторая, с поправкой. Если и она не давала необходимого результата, то уже третья становилась окончательной. Так вышло и на этот раз. Мина легла в край специально подготовленной для расчета станкового пулемета ячейки, завалив ее огромной грудой земли. И если бы в тот момент кто-то в ней оставался, не покинул позицию вместе со всеми, то он наверняка бы сейчас попал под завал или был поражен осколками. От такого не выживают. Минометный выстрел в этом случае становится смертельным.

– Попал! – произнес заряжающий и повернулся к Виктору.

– Зато сейчас отстанет от нас! – ответил ему тот. – Цель поразил. Надо по новой бить.

Он посмотрел на бойцов своего расчета и сказал им:

– Как только завершится обстрел, тащим пулемет к дальней позиции на правый фланг. Она еще не использовалась. Значит, фрицами еще не обнаружена. Пока ее засекут, пока наведут на цель, пока пристреляются, мы уже ленту-другую отработаем. Там сектор обстрела хороший, широкий и видно далеко. Большой кусок поля как на ладони.

Он шмыгнул носом и скупо улыбнулся самому себе, оценивая свой план, казавшийся ему наиболее верным в предстоящем бою.

Работа станкового пулеметчика считалась крайне опасной среди солдат-пехотинцев. Маневренность низкая из-за слишком большого веса орудия вместе со станком и щитком. Народу для его переноса, как в собранном виде, так и отдельно от станка и щитка, нужно много: до семи человек, чтобы управиться. Да еще ленты с патронами по двести пятьдесят штук в каждой. Много возни с подготовкой, со смазкой всех механизмов, с вечным дефицитом воды, которой в разгар боя перестает хватать и ее нужно порою немедленно найти и под огнем врага доставить на позицию. А еще постоянно демаскирующий позицию пулеметчиков массивный стальной щиток, который хорошо видно за километр. Можно его, конечно, снять. Но тогда шанс выжить во время стрельбы резко снижается. Как-никак, щиток – это защита от мелких осколков и даже пуль, что непременно летят в сторону отчаянных стрелков.

Зато их работа всегда результативна. Точность ведения огня высокая. Пулемет из-за огромной массы и особенности конструкции станка не особо трясет при отдаче. Если прицел грамотно выставлен, то очереди всегда поражают цель. Опытный пулеметчик – словно волшебник на поле боя. Равномерным ведением ствола из стороны в сторону либо головы вражеским солдатам не даст поднять, либо станет выкашивать их атакующие цепи одну за другой.

Именно у такого старшего расчета Виктор и осваивал умение воевать. Задавал много вопросов. Поначалу довольно глупых, как сам понимал по услышанным ответам. Но наставник терпел все, потому как знал, что ученик желает постичь науку. А если постигнет, дальше уже все просто. Если выжил, выстоял в бою, не струсил, не покинул поля боя, то воевать будешь, солдат из тебя получится.

Артобстрел закончился ровно через десять минут.

– По часам воюют! – отметил заряжающий.

– Фрицы порядок любят! – сказал ему Виктор и толкнул в плечо: – Выдвигаемся!

Шестеро уцелевших при отражении гитлеровской атаки пулеметчиков, волоча и толкая свое орудие по узкому и петляющему дну траншеи, неся на себе коробки с патронными лентами, засеменили в указанном старшим направлении. Через несколько минут, под одобрительные взгляды заполняющих свои стрелковые ячейки пехотинцев, они остановились возле новой позиции. Наводчик с заряжающим быстро расчистили малыми саперными лопатками дно ячейки от обвалившейся со стенок и с бруствера земли. Осмотрели ниши, в которых заранее схоронили коробки с патронами, сняли мешающую установке пулемета маскировку.

– Волков, ты за старшего? – услышал Виктор голос внезапно появившегося командира взвода и обернулся к нему. – Смотри не проспи! Фрицы скоро попрут. Обстрел закончился. Верный знак.

Недавно выпущенный из военного училища лейтенант, обученный наскоро, по максимально форсированной программе подготовки, бегло осмотрел позицию пулеметчиков. Потом приподнялся на носках и бросил взгляд за бруствер на поле боя, где ожидалось возобновление немецкой атаки.

– Не подведем, товарищ лейтенант! – ответил ему Виктор, втягивая на оборудованную позицию пулемет.

Они обменялись взглядами, и командир взвода двинулся дальше по траншее, чтобы дать наставления остальным бойцам.

В подразделении все знали, что он опытный, потому как еще до отправки в военное училище успел повоевать едва ли не с июня сорок первого года. Дважды был ранен, хорошо знал свое дело и оставался всегда требовательным к подчиненным, внимательным к мелочам, расчетливым и строгим.

– Дело говорит лейтенант, – натужно проскрипел заряжающий, потому как помогал поднять наверх, на край ячейки, станок.

Гитлеровцы не заставили себя долго ждать. В воздух взмыло несколько выпущенных сигнальных ракет. Со стороны их позиций отдаленно и глухо донесся звук свистка, которым офицеры и фельдфебели отдавали команды своим солдатам. Чтобы пресечь ответные действия бойцов Красной армии, их пулеметчики сразу стали отрабатывать заранее обнаруженные цели длинными очередями.

– Пристрелялись, гады, – проворчал заряжающий, открывая коробку с патронной лентой.

– Да. Хорошо, что мы позицию сменили, – ответил Виктор, выставлявший в это время планку прицела. – Пока дымка после разрывов стелется, нас могут и не заметить. А вот когда стрелять начнем, тогда уже смотреть надо в оба.

– Это точно, – соглашаясь, произнес заряжающий.

– Может, щиток снять? Так меньше заметно будет! – пробурчал один из подносчиков.

Такой прием был вполне распространен среди станковых пулеметчиков. Снятый защитный щиток значительно уменьшал шанс быстрого обнаружения со стороны наблюдателей противника. Но этим он еще и лишал вполне приличной защиты от пуль и осколков стрелка-наводчика, которому, из-за особенности высокой посадки своего тела во время стрельбы, некуда было спрятаться от ливня пуль и осколков, что непременно ложились возле него.

И тут самым частым ранением у наводчиков становились повреждения рук. Плечи, предплечья, локти первыми получали попадания всем тем, что летело на позиции храбрецов. И как ни отрабатывали стрелки приемы работы с полным прижатием локтей к телу, чтобы те не выпирали за пределы защиты стального щитка, в горячке боя они забывали обо всем и вели огонь так, как им было сподручнее в этот момент. Виктор хорошо знал о таких нюансах, а потому немало времени отрабатывал все рабочие движения стрелка руками, чтобы не оплошать в бою. Он даже предлагал связать из обрывков ткани и веревок что-то наподобие петель, которыми можно было зафиксировать локти у пояса и тем самым не давать им выпирать в стороны. Но этим только вызывал смех у товарищей. А опытные пулеметчики сразу ставили его на место, рассказывая в ответ, как необходимо порой быстро действовать руками и что может в итоге получиться, если те будут блокированы у поясного ремня и начнут сковывать движения бойца.

– Я тебе сниму! – огрызнулся в ответ заряжающий, злобно посмотрев на опешившего от такого ответа бойца. – Тогда сам вставай к прицелу и пуляй по фрицам. Со щитком целей будешь!

– А так больше бегать по траншеям начнем, чем по ним палить! – взмахнул рукой солдат, все еще пытаясь доказать свою правоту.

– Помолчите оба, – спокойным тоном прервал их Виктор. – Немец, похоже, попер.

Он хотел еще что-то добавить, как вдруг позади себя услышал голос командира взвода:

– Волков, без моей команды или указаний других командиров огня не открывать!

Виктор не стал отвечать по уставу, а только кивнул в ответ, чем разозлил и без того излишне взволнованного лейтенанта.

– Ты понял меня? – нахмурился тот.

– Есть! – процедил в ответ наводчик.

Взводный скрылся в петляющих в земле длинных и ветвистых траншейных коридорах.

– Вроде опытный, воевал уже, а волнуется как новичок, – произнес тот боец, что хотел снять защитный стальной щиток с пулемета.

– А ты сам не волновался бы на его месте? – спросил заряжающий. – Больше тридцати лбов, таких же как ты, в подчинении. И все, как ты, дерзят и вякают в ответ, вместо того чтобы делом заниматься, а не свои глупые советы давать.

– Разговорчики! – командным голосом прервал их Виктор. – Из-за вашей перепалки можем команду прозевать.

Все в траншее замолчали. Наводчик с заряжающим не сводили взглядов с поля боя. Гитлеровцы были еще далеко. Но их обоих волновало сейчас не расстояние до первой линии атакующих, а предстоящее направление их движения, чтобы своевременно начать вести огонь именно туда, где будет обнаружена атака основных сил немцев на том участке обороны, что был вверен их расчету. Так было бы эффективнее действовать. Направление и концентрация огня, возможно, решили бы исход боя, положили бы конец гитлеровской атаке. И если она сорвалась бы на одном участке, то следом посыпались бы силы остальных подразделений врага.

– Ориентир пять. Огонь по готовности! – донеслась из траншеи команда.

– Ориентир пять. Огонь по готовности! – громко продублировал его пулеметчикам боец, что сейчас выполнял роль звена в солдатской цепочке, по которой передавали команды дальше.

Названным ориентиром под номером пять служил приметный на поле боя и расположившийся примерно в сотне метров от их позиции фрагмент когда-то одиноко растущего дерева, от которого уцелела лишь малая честь высотою не больше метра, и кочка, поросшая редким кустарником слева от него. Все это находилось на холмике, что мог легко укрыть за собой с десяток распластавшихся на земле солдат атакующей группы.

– Я так и думал! – процедил Виктор и начал наводить в сторону указанного ориентира ствол пулемета.

– Так не столько положим, сколько прижмем к земле, – заворчал наводчик. – А пока мы их там держать будем, их корректировщик на нас миномет наведет. Недолет, перелет, вилка! Прощай, Родина! Пошли похоронки родным и близким геройски павших красноармейцев.

Виктор промолчал в ответ. Он резко повернулся к подносчикам патронных лент и скомандовал:

– Один с нами здесь остается. Остальные бегом к прежней позиции и чтоб за пару минут ее в порядок привели. Всю землю, что от мины осыпалась, выкинуть. Ниши раскопать, где коробки с лентами лежат. И сектор мне подготовить.

– И то верно, – произнес заряжающий. – Как первая мину ухнет, так мы сразу туда. Чего ждать? Молодец, Витек.

– Огонь! – огрызнулся в ответ наводчик и дал первую пристрелочную очередь по ориентиру, где уже почти во весь рост шли на его позицию немецкие солдаты.

Пули легли точно в цель. Одна, вторая, третья очередь. Потом еще и еще. Не меньше двух солдат противника смело огнем. Остальные залегли, но их реакция оказалась запоздалой. Укрытие в виде холмика с фрагментом дерева и кочкой с кустарником на ней были уже позади и не могли укрыть атакующих от зоркого глаза пулеметчика. Он еще и еще раз давил на спуск и отправлял очередь за очередью по врагу. Его огонь был эффективным. Фонтаны смешанного с землей снега, вырванные пулями из мерзлого грунта, разлетевшиеся остатки пня по сторонам и еще пара убитых гитлеровцев, что были вовремя застигнуты и попали в прицел, посеяли среди врагов панику. Уцелевшие начали стремительный и почти хаотичный отход назад, в укрытие. Они вставали, падали, снова вставали, но уже не все. Виктору удалось навечно приковать к земле еще как минимум двоих.

– Ленту! – проорал он, когда пулемет перестал трястись от интенсивной стрельбы.

Подносчик и заряжающий засуетились, быстро меняя коробки. Наводчик зафиксировал конец ленты в пулемете и дважды передернул рукоять затвора. Все было готово к стрельбе. Вот только все те немецкие солдаты, что начали отходить в укрытия, воспользовались задержкой в работе пулеметного расчета для перезарядки, ускорили движение, а потому успели покинуть опасное для себя место, оставив там несколько своих умирающих товарищей.

– Давай вниз! – скомандовал Виктор, после чего они вместе с заряжающим быстро стащили громоздкий и тяжелый пулемет на дно ячейки.

– Меняем позицию? – последовал вопрос.

– Нет, – переводя дыхание, ответил наводчик. – Пересидим, пока по нам корректировщик миномет наводит. Если сейчас рядом ничего не упадет, то снова будем работать. А если мина свалится, то потащим свое хозяйство на позицию к ребятам. Они, кажется, уже все должны там приготовить.

Бойцы притаились. За бруствером гремел шум боя. Кое-где падали и взрывались летящие сверху мины. Свистели пули. Но их позиция оставалась не тронутой врагом.

– Ребята, фрицы пошли! – крикнул кто-то им из траншеи.

– Пехота не подведет! Всегда вовремя подскажет! – хмыкнул заряжающий.

Вдвоем с наводчиком они не без труда взгромоздили пулемет на бруствер. Виктор бегло осмотрел его, окинул взором поле боя. Все было готово. Фигурки немецких солдат короткими перебежками, бросаясь то вправо, то влево, стремительно двигались в атаку. Взяв их на мушку, он начал стрелять очередями и непрерывно водить стволом по сектору.

Цепь вражеских солдат залегла. Виктор заставил их прижаться к земле. Через какое-то время те начали паниковать. То один, то второй солдат под градом смертельного огня, в мышиного цвета шинелях стали вскакивать, пытаясь бегством спастись, добежав до укрытия. Но ни одному этого так и не удалось сделать. Боец срезал всех, кто побежал. Атака казалась снова отбитой.

Но тут что-то резко стало выбрасывать комья земли рядом с позицией пулеметчиков. Фонтаны грязи, подобные тем, что создавал Виктор возле тел немецких солдат, теперь взметнулись ввысь возле него самого. Послышались звонкие удары о щиток пулемета, гулким хлопком отозвался кожух ствола, когда в него попал осколок. Бойцы машинально скрылись за бруствером от внезапно возникшей опасности.

– Все, хана! Отработались! – заскрежетал зубами заряжающий. – Охлаждение продырявили. Теперь не постреляем. Ствол мигом перегреется.

– Ничего, – злобно огрызнулся на него в ответ Виктор. – Дыры в кожухе тряпками заткнем, снега снова напихаем и еще повоюем. А после боя к полковым оружейникам сгоняем, чтоб залатали.

Затыкать в бою кожух охлаждения ствола пулеметчикам было не привыкать. Тот являлся слабым местом станкового орудия. Легко поражался всем, что прилетало к позициям стрелков, будь то вражеские пули или осколки мин и снарядов. Через пробитые отверстия стремительно уходила драгоценная вода. Пулемет оставался без охлаждения и оказывался бесполезным в бою. Вот тут и приходила на помощь солдатская смекалка. Дыры затыкали всем, чем придется. Виктор так однажды вставил в одно пробитое отверстие свою рукавицу. А в другое воткнул часть портянки, сняв с ноги.

– Давай вниз! – скомандовал он заряжающему.

Едва они встали в полный рост, чтобы стащить пулемет в траншею и осмотреть его, а возможно, и быстро привести в рабочее состояние, заткнув пробитые места в кожухе ствола, как справа что-то резко рвануло. Их обдало воздушной волной и стремительно летящими во все стороны комьями земли. Одновременно они вместе влипли в левую стенку пулеметной ячейки, а затем упали на ее дно.

– Что там? – заорал Виктор, пытаясь понять, не случилось ли чего с его пулеметом, который они так и не успели спрятать от огня противника.

Он попытался встать. Потянулся к брустверу. Уже успел ухватиться за край ниши в стенке, где лежали приготовленные к бою коробки с патронными лентами, как его кто-то резко дернул за полу ватной куртки и с силой потянул назад, к коридору траншеи. И прежде чем поддаться внешнему давлению со стороны того, кого он сейчас не видел, Виктор успел заметить сидящего на дне ячейки заряжающего, который держался руками за оголенную, без шапки и каски, голову, одна сторона которой была залита кровью.

– Вася! – прохрипел боец, протягивая руки к товарищу, который оставался на позиции и был ранен. А его самого кто-то с силой выволакивал оттуда и тащил рывками, хватая за полы ватника и поясной ремень, по коридору траншеи.

– Уходить скорее надо! – еле расслышал оглушенный пулеметчик голос подносчика патронных лент. – Минами нас накрыли! Засекли фрицы нашу позицию!

Виктор попытался сопротивляться действиям выводившего его из-под огня товарища. Он хотел вернуться в стрелковую ячейку, из которой только что метким огнем из своего «максима» подавил вторую подряд гитлеровскую атаку и где сейчас оставалась его правая рука – храбрый солдат и верный друг-заряжающий. На мгновение ему удалось рывком освободиться от крепкой хватки товарища, толкавшего его дальше, в спасительном направлении петлявшей в земле глубокой траншеи. Он уже было повернулся назад, как снова рвануло совсем рядом, как в первом случае. Но только этот разрыв пришелся не на поверхность земли за пределами окопного бруствера, а прямо внутри укреплений, куда точно отвесно упала вражеская мина. Виктора с силой бросило вперед. Он упал лицом вниз и тут же сверху был придавлен чем-то тяжелым. Вдобавок обильно осыпалась сверху земля со стен траншеи. Ему сдавило ноги, бедра и низ спины. Оставались свободными только плечи, шея и голова.

– Пристрелялись! – сдавленно прохрипел он и тут же понял, что вряд ли его сейчас кто-то слышит из-за грохота боя вокруг.

Он попытался освободиться от тяжести груза, лежавшего сверху и сильно сковывавшего его тело. Захотел открыть глаза, но смешанная со снегом земляная крошка, мелкие куски дерева и дымная гарь не давали возможности разлепить веки и вызывали слезы. Он подтянулся на руках вперед, приподнял плечи, оторвавшись от земли. Смог наконец приоткрыть один глаз и обернулся через плечо.

Придавив его ноги своим телом, на дне траншеи, под толстым слоем обрушившейся сверху земли, лежал и не шевелился боец из его пулеметного расчета. Тот самый, что с силой вырвал его из стрелковой ячейки, когда рядом с их позицией легла в грунт и взорвалась первая мина. Перед этим по приметному на поле боя щитку станкового «максима» отработали гитлеровские пулеметчики, заставившие Виктора и его помощника скрыться за бруствером. А потом упавшая и разорвавшаяся мина отбросила их в сторону, ранив обоих. На пару метров в сторону отлетело их орудие, кожух охлаждения ствола которого явно теперь был изрешечен осколками.

Следующая мина довершила точную прицельную работу вражеского корректировщика огня совместно с наводчиком миномета. Она попала прямо в траншею, совсем рядом с той самой объемной нишей в земле, где только что располагался расчет станкового пулемета. К моменту ее разрыва подносчик патронных лент успел вырвать из нее, схватив за ватник и поясной ремень, оглушенного Виктора и оттащить его дальше по коридору траншеи. Там их застиг смертоносный удар множества разлетающихся и крушащих все на своем пути осколков. Взрывная волна сбила обоих с ног. Обвалившаяся с бруствера и стенок земля засыпала пулеметчиков. Они распластались на дне траншеи. И тот, что спас сейчас старшего в их расчете ценой своей собственной жизни, приняв на себя почти все осколки упавшей мины, остался там навсегда.

Виктор понял, что его товарищ убит. Его обмякшее тело всем своим весом давило на него сверху и не давало пошевелить ногами. Потребовалось приложить немало усилий, чтобы освободиться от давившего груза. Едва у него появилась возможность встать, как перед глазами возникли чьи-то грязные валенки. Кто-то склонился над ним. В грохоте идущего вокруг боя он смог с трудом понять, что кричал подошедший к нему человек. Это был командир взвода. Тот самый лейтенант, который указал пулеметчикам ориентир для ведения огня по атакующей пехоте врага.

– Жив?! Не ранен?! – прокричал он, обращаясь к Виктору и склонившись над ним.

Тот попытался ответить, но не смог, потому как язык его не слушался.

– А! Контузия! – заключил лейтенант, прокричав это бойцу.

Он перешагнул через него, сделал два шага вдоль осыпавшейся стенки траншеи, утопая грязными валенками в комьях земли, и подошел к лежащему в ногах у Виктора солдату из его пулеметного расчета. Офицер наклонился к нему, схватил за ворот ватника, дернул безжизненное тело на себя, потянул наверх, поворачивая на бок. Потом освободил одну свою руку и взглянул на нее. Ладонь и пальцы были в крови.

Боец был мертв!

Лейтенант прошел дальше по траншее и нырнул в ту самую ячейку, откуда вели огонь пулеметчики. Через несколько секунд он вылез из нее и направился дальше, вскоре скрывшись в петляющих земляных коридорах.

Виктор проводил его взглядом. Он все сразу понял по реакции командира взвода. Из тех, кто не покинул позицию, сейчас он единственный, кто остался в живых. Удар первой мины принял на себя заряжающий. Его убило сразу. А вторая, что легла точно в окоп, обдала осколками того самого подносчика патронных лент, что с силой оттащил оглушенного Виктора от разбитого пулемета и успел на десяток метров протолкнуть его дальше по траншее, спасая от вероятного падения второго вражеского снаряда. Это и произошло всего несколько минут назад.

– Живой! – снова кто-то обратился к нему, чьих шагов Виктор не слышал из-за грохота идущего боя и гулкого шума в ушах, возникшего из-за контузии.

Он поднял вверх глаза. Над ним склонились остальные бойцы его пулеметного расчета. Незадолго до удара минами по их позиции он отправил их подготовить для дальнейших действий их прежнюю стрелковую ячейку, куда собирался переместиться со своим «максимом», отразив идущую в тот момент атаку гитлеровской пехоты.

Маневр пулеметчиков по траншеям, частая смена позиций и быстрота действий многое решали на поле боя. Чаще всего это позволяло сохранить жизни бойцам расчета, которые не становились неподвижной мишенью для работы вражеских стрелков, снайперов, наблюдателей и корректировщиков огня артиллерии и минометов. На этот раз противник оказался быстрее и точнее. Ценой его действий на опережение стал разбитый станковый пулемет и гибель двух бойцов.

– Не ранен? – услышал Виктор.

В знак отрицания он помотал из стороны в сторону головой, потому как не смог ответить – контузия еще давала о себе знать.

– Вставай! Пошли в укрытие! – дернул его за рукав ватной куртки товарищ.

Его действие вызвало резкую боль в плече, в районе лопатки и возле локтя. Виктор сдавленно прохрипел в ответ на действия бойца. Лицо его невольно скривила страшная гримаса. Он отдернул руку.

– Похоже, ранен! – заключил солдат и встал с другой стороны, пропуская на свое место товарища, давая тому понять, что наводчику нужно помочь подняться, поставить его на ноги и спешно транспортировать к санитарам для осмотра и оказания первичной медицинской помощи.

Виктор поддался им, начал подтягивать под себя ступни, чтобы встать и идти. Вот только новая волна боли пронзила его тело. Теперь он почувствовал резь в колене правой ноги, которую не мог разогнуть. И если левая без проблем распрямилась и ему удалось подняться, опираясь на товарищей, то валенок на правой так и остался прижатым к бедру. От боли он застонал.

Медленно, с остановками, поддерживая его за поясной ремень, за ворот ватной куртки, за здоровую руку, солдаты тянули Виктора по траншее к батальонному санитарному пункту. Периодически они останавливались, пережидая разрывы падающих сверху немецких мин и снарядов. Прижимались к земляным стенкам, по возможности заходили в немногочисленные блиндажи, где можно было пересидеть очередной обстрел. Потом шли дальше, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить мимо себя спешащих по боевой надобности офицеров или солдат.

– Еще одного доставили! – прокричал сержант-санитар кому-то в темноту землянки медиков, уже до отказа заполненной ранеными бойцами.

Кто-то в окровавленном ватнике появился из мрака и, взглянув оценивающим взглядом на Виктора, спросил у тех, кто его приволок:

– Фамилия? Из какого подразделения? Почему без оружия?

В войсках существовал приказ не принимать для оказания медицинской помощи солдат, утративших из-за ранения свое оружие и прибывших на санитарный пункт без него. Исключение делали только тем, кого приносили в бессознательном состоянии.

– Так нет его у нас! – широко открыв от изумления глаза, произнес один из расчета. – Пулеметчики мы. У нас «максим» станковый. «Наган» у старшего был и все. А винтовок на всех не хватило. Нам их не дали. Мы вот так и воевали.

– Ладно! – окинул быстрым взглядом прислонившегося к стенке траншеи Виктора санитар в окровавленном ватнике. – Так приму. Только фамилию скажите.

Он вытер об себя руки и извлек из кармана штанов грязный блокнот и огрызок карандаша.

– Волков из пульроты, – произнес один из бойцов, и они оба сразу же ушли назад, решив не оставаться возле батальонного санитарного пункта, где царили боль и смерть.

Уже на подходе к этому месту в крохотной лощине лежали тела тех, кому медицинская помощь уже не требовалась. Из полумрака землянки и навеса в стороне от нее все время доносились стоны раненых, то и дело кто-то громко вскрикивал от нестерпимой боли или выл. Лежали ворохи грязной окровавленной одежды, фрагменты обмундирования и солдатской амуниции.

– Что там у тебя? Дай осмотрю, – очнулся Виктор от того, что кто-то толкал его в здоровую руку.

До этого момента он пребывал в полузабытьи. Не то дремал, не то терял сознание из-за потери крови.

– Фамилия? Звание? Из какого подразделения? – услышал он.

– Красноармеец Волков из пульроты, – тихо и сдавленно произнес он и тут же негромко вскрикнул от боли.

Санитар быстрыми и резкими движениями поворачивал тело бойца к себе так, чтобы осмотреть его раны. Затем он начал резать попеременно ножом и ножницами рукав ватной куртки. Вспорол окровавленную гимнастерку на плече Виктора. Разорвал нательную рубаху и крикнул кому-то, кто был недалеко от него:

– Пинцет давай и спирт!

Потом обратился к раненому:

– Потерпи. Жить, кажется, будешь. У тебя осколок над лопаткой под кожей. Еще один чуть ниже. Возле локтя, похоже, по касательной прошло. Я сейчас их достану. Раны обработаю и перевяжу. Так что потерпеть придется. Я не нянька. Возиться не буду. У меня вас тут уже под тридцать душ. Подводы жду, чтобы тяжелых в тыл отправить.

Виктор промолчал в ответ. Выбирать ему было не из чего. Все спасение было сейчас в руках грубого, но умелого санитара, который, похоже, знал свое дело. Да и других рядом не имелось.

– И ногу глянь, – прохрипел боец, как раз в этот момент почувствовав резкую боль в колене.

Пока товарищи помогали ему добраться до санитарного пункта, почти всю дорогу неся на себе, долго и с остановками, то пережидая обстрелы, то пропуская кого-нибудь мимо, кто спешил к очагу боя, нога у Виктора, не разгибавшаяся до того, согнутая в колене, наконец распрямилась. Первоначальный шок, выразившийся в почти полном отсутствии какого-либо ощущения боли, теперь закончился. Рана в колене заныла и давала о себе знать. К тому же ватные брюки на поврежденной ноге начали пропитываться кровью, о чем говорило кровавое пятно.

Санитар ловкими движениями рук при помощи ножа вспорол ткань, сделал разрез на одежде достаточным, чтобы не только осмотреть рану, но и обработать ее.

– Ничего особенного не вижу, – прокомментировал он. – Но кожа вздулась. Значит, под ней скопление крови. И порез довольно глубокий. Я сейчас перевяжу и запишу тебя на отправку. Пусть доктор посмотрит. Только тебя одним из последних отправлять буду. Сначала тяжелые поедут.

Виктор закивал в знак согласия. Возражать против эвакуации первыми тех, у кого серьезные раны, было не принято в солдатской среде. Те, у кого имелись ранения, называемые легкими, либо оставались в строю и долечивались прямо в расположении своей воинской части, либо отправлялись в ближний тыл сами, пешком, если могли, в сопровождении санитаров, или ждали транспорта, чем являлись телеги или машины, что приходили за ними в самую последнюю очередь.

Не дав Виктору опомниться, санитар зацепил осколок пинцетом, поддел его ножом, который держал в другой руке, и резко извлек из раны.

Боец невольно вскрикнул.

– Я же сказал, что я не нянька! – прохрипел в ответ тот и, стиснув зубами лезвие ножа, стал грубо и спешно накладывать повязку.

Ждать своего транспорта солдату пришлось до самого утра. Машины и подводы никак не могли подойти к передовой из-за боевой активности противника в тот день. То и дело прилетали с его стороны мины и снаряды. Пять раз пришлось отбивать атаки пехоты, давя ее на подступах к своим траншеям. Потом всю ночь бойцы несли на руках или тащили волоком к санитарам своих раненых товарищей. Получив первую медицинскую помощь в виде осмотра и перевязки, тех транспортировали примерно за пару километров от передовой, туда, где обстановка была немного спокойнее, люди передвигались в полный рост, имелись укрытия в земле, стояли замаскированные под деревьями палатки и навесы. Туда и стали подходить машины для эвакуации тех раненых, что не могли самостоятельно передвигаться.

Виктору помогли подняться в кузов полуторки, где он занял место возле заднего борта рядом с такими же ранеными солдатами в окровавленных бинтах, каким сейчас был сам. В жуткой тряске по ухабам, с постоянными подъемами и спусками, раскачиваниями машин во время движения, их доставили дальше в тыл, куда путь занял не менее трех часов. Пока ехали и тряслись в побитом кузове потрепанной фронтовой грузовой машины, чего только не услышал он от тех, кто сидел с ним рядом и терпеливо страдал: и стоны, и выкрики, и ворчание. Кто-то постоянно кого-то ругал, кто-то матерился, кто-то просил воды, кто-то – закурить.

Ему и самому пришлось немало выдержать за время пути. Боль не притуплялась. А тряска и раскачивание машины никак не давали удобно расположиться. Поврежденное колено не удавалось ни согнуть, ни разогнуть, в кузове грузовика не было места для этого, так как он был забит людьми до отказа. А в наполовину согнутом положении колено ныло и горело изнутри. Прижатая к телу перевязкой рука затекла, а спиной он постоянно ударялся о плечо сидевшего сзади бойца, который от каждого такого прикосновения сам стонал, испытывая не лучшие ощущения, как и все остальные в кузове прыгающей на фронтовой дороге машины.

Уже днем, когда до него дошла очередь, его раны осмотрели еще раз, в результате чего на эвакуацию в госпиталь полковой доктор разрешения не дал, сказав кому-то из своих санитаров, что осколок мины уже был изъят, а потому раненый нуждается только в смене повязки. Виктор был готов к этому. Лишь бы лечили, не бросили на произвол судьбы, не оставили умирать.

Прибывший к нему санитар, окутанный облаком густого махорочного дыма от самокрутки, которую, казалось, он никогда не выпускал изо рта, оголил правую сторону спины Виктора, с силой стянув вниз ватник, гимнастерку и нательную рубаху. Плеснув спирта и растерев его круговыми движениями возле раны, он произнес только одно слово: «Терпи!»

Боец напрягся. Ощущать жуткую боль от сорванной полевым санитаром повязки было нелегко. Рану забинтовали, а потом указали на один из блиндажей, вход в который закрывала грязная и местами порванная солдатская плащ-палатка. Виктор, опираясь на поданную ему палку, запрыгал в ее сторону почти что на одной левой ноге. Вторая, правая, еще не давала ему покоя. Колено продолжало гореть, но на его жалобу врач не отреагировал, заключив после осмотра, что нет ничего страшного, просто сильный ушиб, ссадина и гематома. Все должно, с его слов, пройти само собой. Правда, повязку все же наложили.

В блиндаже не менее двух десятков метров царил мрак. По его сторонам имелись деревянные двухъярусные нары, заполненные лежащими на них прямо в обмундировании ранеными солдатами. В глубине виднелся грубо сколоченный стол, на котором еле заметно горел огонек светильника-коптилки, изготовленного из снарядной гильзы. Под низким потолком висели постиранные бинты. Было накурено.

– Братишка, махорочки не найдется? – было первым, что услышал Виктор, когда откинул полу висевшей на входе плащ-палатки.

– Не знаю, – растерянно ответил он, забыв о том, что сам уже давно не курил.

– Тебе туда, дальше. Там есть свободное место внизу, – произнес еще кто-то, кого он не успел разглядеть, пока глаза еще не привыкли к темному помещению.

– Везунчик! Нижняя полка досталась, – послышался голос из темноты. – Владелец пару минут назад в тыл убыл на лечение. Занять никто не успел.

Виктор доковылял до обозначенного ему места. Устало опустился на него. Потом, осмотревшись, лег на спину, вытянувшись в полный рост.

– Ты бы вниз плащ-палатку постелил. Под голову вещмешок положил как подушку. Все удобнее. А укрылся бы шинелькой своей. В ватнике не особо удобно будет на голых досках. Да и озябнешь скоро, – заботливо посоветовал тот самый голос, обладатель которого сообщил Виктору о наличии свободного места.

Глаза его понемногу привыкли к почти полной темноте помещения, свет в которое проникал с одной стороны через дыры в заслонявшей вход плащ-палатке. А с другой оно едва освещалось самодельной коптилкой. Виктор обвел взглядом ближайшие к себе нары с лежащими на них ранеными солдатами и увидел, что у каждого снизу действительно находилась плащ-палатка, под головой тощий вещмешок, сверху – шинель. Сразу стало понятно, что прибыл он в ближний тыл своей части без всего этого, совершенно пустым.

Он начал спешно прокручивать в голове события вчерашнего дня и ночи. Попытался воспроизвести в памяти передвижения со станковым пулеметом по траншеям. Пребывание с ним сначала в одной стрелковой ячейке, потом в другой, третьей. Моменты боя. Потерю первого номера расчета. Затем то, как сам встал к прицелу и вел огонь по вражеской пехоте. Снова смена позиции и снова огонь. С напарником они снимали, а потом опять ставили пулемет на бруствер, укрываясь и пережидая так ответный огонь противника и его артиллерийские обстрелы. Очередное открытие огня по идущим в атаку немецким солдатам. Ливень пуль со стороны врага, а потом тот самый удар миной по его собственной позиции, в результате чего погиб заряжающий. Второй удар миной. На этот раз смерть одного из подносчиков патронных лент. И оба они, его верные товарищи, принимали почти весь удар осколками на себя, закрывая собой Виктора. Сами погибали, а ему давали шанс на выживание. Судьба их жизнями распорядилась именно так.

И как тут, в суматохе идущего кругом боя, было ему думать о том, где остались его шинель, плащ-палатка и вещмешок? Солдатский скарб скудный. Добра на передовой не наживешь. Почти у всех одно и то же. Шинель досталась ему совсем не новой, изрядно поношенной. На ней отчетливо виднелись пара грубо зашитых дыр и темных обширных пятен. Содержимое вещмешка самое обычное. В нем пара белья на смену, что само по себе уже богатство, спасибо ротному старшине. Да еще не очень чистые, наскоро постиранные когда-то портянки. Кружка, котелок, кусок мыла, завернутый в тряпицу, да какая-то мелочовка. Оставить все это пришлось в одном из блиндажей, что восстановили для своего взвода какое-то время назад, да жили в нем, выбираясь для выполнения служебных обязанностей – в наряды, караулы и дежурства в передовых порядках.

– Витек, ты тут? – разбудил его знакомый голос.

Он открыл глаза и увидел перед собой одного из бойцов своего пулеметного расчета, что вчера доставил его к санитарам.

– Я вот вещички твои принес. А то тебе без них туго будет, – произнес тот и добавил: – А еще мы с ребятами тебе махорочки насобирали. А то когда тебе еще дадут ее!

Виктор подтянулся плечом на нарах и привстал на здоровую руку.

– А пулемет наш спишут теперь, – продолжил боец. – Мы ночью стащили его с бруствера. Так там решето одно вместо кожуха. Затвор весь разбило. И щиток погнуло. Так что нет у нас больше пулемета. Теперь, кажись, нас в другой расчет переведут, где людей не хватает. Бой вчера лихой был. Многих побило. Нас, вон, двое уцелело. Ты ранен. Остальных сегодня до обеда в братской могиле в лесочке схоронили.

Последняя фраза особенно угнетающе подействовала на раненого солдата. Боль от ран сразу сменилась болью утраты боевых товарищей, двоим из которых он теперь обязан жизнью, но отплатить уже никогда не сможет по причине их гибели.

Последующие два дня пребывания растянулись для Виктора в вечность. Часть тех, кто коротал с ним время в одном помещении, хрипя, кашляя, со стонами и сдавленными криками, покинули его, дождавшись отправки в госпитали. Другие, не многие, у кого раны были не опасными и начинали показывать признаки заживления, вернулись в свои подразделения. На их место прибыли новые с ранениями, кого доктор и санитары наскоро осмотрели и оставили тут, чтобы залечивать свои боевые ранения на месте и уже скоро вернуться на передовую.

Сам чувствовал постоянное нытье раны в районе правой лопатки. Она никак не хотела успокаиваться, постоянно болела и не давала ему покоя. Последняя ночь от этого стала для Виктора бессонной. Лежать на спине не было никакой возможности. Перевернуться на правый бок он не мог, а на левом боль ощущалась по всему плечевому поясу. Попытка лечь на живот тоже не увенчалась успехом. В этом положении давило колено, которое распухло, а сама нога совсем перестала сгибаться, почти застыв в одном положении.

На четвертый день своего пребывания в дивизионном санитарном батальоне Виктору стало совсем не по себе. Еще с ночи его почти постоянно трясло. Все нижнее белье и одежда пропитались потом. Обсохнуть возможности не было. Шинель поверх туловища в плохо натопленном помещении перестала согревать. Он чувствовал, что у него поднялась температура, и ждал перевязки, чтобы рассказать о своем самочувствии доктору или санитару. Тому, кто придет к нему для смены бинтов.

– Ого! – процедил вечно сжимавший в зубах дымящую самокрутку санитар. – Видать, худо, брат, тебе совсем. Вон, мокрый весь.

Он подозвал второго санитара, видно более опытного, и вместе они осмотрели рану Виктора на спине.

– Кипяточку полей ему на это место, – произнес подошедший, бегло взглянув на открывшееся перед его глазами и воспалившееся накануне повреждение в районе правой лопатки солдата в тот момент, когда была снята повязка. – Только не очень крутого. Просто чтоб вода погорячее была.

– Подожди пока, – обратился к Виктору первый, обдав его в очередной раз облаком вонючего махорочного дыма.

На пять минут он оставил раненого бойца. Куда-то ушел и вернулся с закопченным дочерна чайником в одной руке и скомканным бинтом в другой.

– Должно помочь, – произнес он и начал лить на его рану горячую воду.

Сначала Виктор дернулся телом от жжения кипятка. Потом, поняв, что вполне можно терпеть, расслабился и вдруг почувствовал сильное облегчение.

– Ну вот, пошло дело, – обрадованно затараторил санитар, продолжая лить горячую воду на спину солдата. – Гнойник твой лопнул. Сейчас все вытру, свежую повязку наложу, и все сразу заживать начнет.

Он стал проделывать все то, о чем говорил, одновременно озвучивая свои догадки о причинах столь плохого ночного самочувствия бойца:

– Рану тебе наскоро обработали. Грязным ножом осколок поддели, достали его и все. Надо было хорошенько сразу спиртом обработать. Да где он там у вас на передовой, когда кругом бой идет! Вот от грязи в ране и возник гнойник. Теперь все чисто. На поправку через три-четыре дня пойдешь.

– А колено пусть тоже глянет, – прохрипел в ответ солдат, почувствовав опыт и квалификацию второго санитара, одним только взглядом оценившего состояние его раны и давшего верный совет по лечению.

Ждать долго не пришлось. Подошедший в очередной раз бывалый санитар снял с ноги Виктора грязную повязку, ощупал само колено, несколько раз медленно принудительно согнул и разогнул его ногу. Потом с силой надавил пальцами справа и слева от коленной чашечки, отчего раненый невольно вскрикнул, и дал ему ответ по результату своего осмотра и манипуляций:

– Внутри совершенно пусто, ничего нет. Ударил сильно. Похромаешь пару-тройку неделек, и все само пройдет.

Виктор облегченно выдохнул, а потом сильно удивился тому, что его определили на эвакуацию в госпиталь для легкораненых, чтобы там продолжать лечение.

– Ваша работа? – спросил он того самого санитара, который лечил ему колено и дал дельный совет по обработке раны на спине.

Солдат ждал ответа, прекрасно понимая, что едет в тыл только потому, что кто-то внес его в списки на отправку. Это давало возможность хоть какое-то время отдохнуть от фронта, от передовой, от постоянной смертельной опасности. А еще можно было отоспаться в немного лучших условиях, получить дополнительный паек, что полагался находившимся на лечении бойцам, и побыть там, где не стреляют и не бомбят, на несколько дней дольше, чем в санитарном батальоне дивизионного подчинения.

– Сочтемся! – улыбнулся тот и тут же склонился над телом другого солдата, который нуждался в грамотной и так нужной ему сейчас медицинской помощи.

Виктор долго еще смотрел взглядом, полным благодарности, на простого русского мужика, обыкновенного фронтового санитара, у которого не знал ни имени, ни звания. Уже потом он стал ругать себя за то, что не узнал даже самого малого: как зовут этого человека.

– Во и не знаю я, Волков, повезло тебе вернуться в свой полк и в свою роту или все же не повезло, – сказал старший лейтенант, видя перед собой вернувшегося после лечения в госпитале солдата. – Пока дивизию в тыл на переформирование отводили и людьми пополняли, считай, из всех ближних госпиталей всех раненых к нам направили. А тут все наши, из полка, из дивизии. Откуда ушли, туда и пришли.

Он протянул руку к печке-буржуйке и снял с нее закопченный дымящийся чайник.

– А ты молодец! – продолжил он. – Хорошо воевал. Я даже тебя к награде хотел представить. Да только подумал, что зависнет мое представление в штабах, потому как ты в госпиталь убыл. А там ищи, где ты есть!

Виктор вздернул брови от удивления. После пребывания в штрафной роте он и представить себе не мог, что так скоро вызовет к себе абсолютно противоположную, чем была раньше, реакцию. Что о нем начнет в одобрительном тоне говорить командир роты. Что возможным было награждение, которое обошло его стороной из-за полученного в бою ранения.

Он стоял перед старшим лейтенантом и с удивлением смотрел, как скоро, меньше чем за месяц, вся дивизия была переодета в новую форму, с погонами вместо петлиц, с другими знаками различия, с упразднением целого ряда воинских званий. Только у него самого гимнастерка была еще старого образца, потому как при выдаче в частях нового обмундирования он сам еще был в госпитале. А потому получил лишь матерчатые погоны, что наскоро успел пришить, чтобы хоть немного соответствовать уставному виду бойца Красной армии.

Старший лейтенант налил себе в кружку горячий темный чай, аромат которого мгновенно распространился по тесному помещению блиндажа ротного командного пункта. Отвыкнув за время лечения в медсанбате от подобного, Виктор начал невольно и жадно вдыхать горячий ароматный пар.

– Командиру твоего взвода я час назад поставил боевую задачу, – сменил тон старший лейтенант и продолжил, глядя на лежащую перед собой карту: – Ты теперь с боевым опытом. Так что вполне подойдешь для дела. На переформировании мне в роту дали на два новых пулемета меньше, потому как разбитые я на два меньше сдал. А разбитая матчасть на новую меняется только по факту. Сколько принес, столько и предоставят. Хоть ржавый кусок от вооружения надо предъявить тыловикам, чтобы его списали, а нам новый вручили. Это понятно?

Виктор невольно пожал плечами, не зная и не ведая ничего об обороте вооружения между боевыми и тыловыми частями в армии.

– Ладно, – ухмыльнулся старший лейтенант, и тут же его лицо приняло серьезное выражение. – На следующий день после твоего ранения ваш взвод поддерживал атаку пехоты на фланге. Два расчета выдвигались вперед вместе с пулеметами. Тащили их на санках. Только атака не удалась. Противник к вечеру вернул утраченные позиции. Один «максим» уничтожили миной, и только вчера его удалось достать с нейтральной полосы. А второй, не имея возможности вынести с поля боя, расчет утопил в болоте, что справа у лесочка, где ваша передовая была. Вот его и надо достать. Срок – всего двое суток. Потом с меня спросят. Так что утраченную в бою материальную часть из болота хочешь не хочешь, а вытащить и принести для обмена на новую придется.

Старший лейтенант выдержал паузу, сложив руки перед собой на столе.

– Красноармеец Волков, боевая задача ясна? – не поднимая глаза на солдата, резко спросил он.

– Так точно! – ответил тот, сразу вспомнив картину местности, где сам уничтожал огнем гитлеровцев и которую не раз изучал заранее во время визуальных наблюдений, когда готовился к боям и отрабатывал простые приемы работы пулеметчиков.

– Выполнять! – гаркнул старший лейтенант и тут же добавил по уставу: – Кругом! Марш!

Виктор шел в расположение своего взвода. Из поставленной боевой задачи ему была понятна лишь цель, но не способ ее реализации. Да еще заметно смущал тот факт, что за время короткого общения с командиром своей роты тот ни разу после приветствия не взглянул в глаза прибывшему из госпиталя солдату. Это был плохой знак. О хороших вещах обычно говорят, глядя хоть иногда в лицо собеседнику. Значит, не все так просто. Задача сложная и опасная. Риск, очевидно, велик. Нырять в болото на краю нейтральной полосы под носом у противника – дело непростое.

– Значит, товарищ старший лейтенант ввел тебя в курс дела? – начал после воинского приветствия командир взвода, также стараясь не смотреть в глаза вернувшемуся из госпиталя бойцу, очевидно испытывая то же самое чувство вины перед бойцом, отправляемым на опасное боевое задание.

Виктор сразу же заметил это, как и то, что выглядел лейтенант измученным. Глаза красные от недосыпа, лицо воспаленное и обветренное, со следами скорого, не тщательного бритья. Поведение его говорило о неуверенности в предстоящем деле, о неподготовленности к нему, о крайней степени риска и малой вероятности успеха в реализации задуманного.

– Вчера днем пытались зайти к болоту, ближе к вечеру, как темнеть начало. Было еще видно, куда идти. Да неудачно. Хорошо, что без потерь вернулись. Немец засек нас и пулеметами отогнал. Двоих зацепило, – нервно двигая обветренными губами и постоянно теребя их пальцами, проговорил лейтенант. – Сегодня ночью хотим снова попробовать. Ребята приметили ориентиры, где утопили пулемет. Дорогу знают. Если скрытно и осторожно, то попытаться достать его можно.

– А по-другому никак? – неожиданно для него самого вырвалось у Виктора.

– Никак, Волков, никак, – покачал в ответ головой командир взвода. – Политрук новый, или, как его сейчас по-новому называют, замполит, ворчит на меня и на ротного. Да и в полку особист сменился. Наш на повышение, говорят, пошел. Ему замену прислали. А тому выслужиться нужно, себя показать. Вот и лютует. Виноватых ищет. Вчера едва угрожать не начал, но все намеками говорил. Даже комполка с комбатом ему не смели возражать. Так что отдыхай пока. Как начнет темнеть, я всех соберу. Ты уже командовал расчетом, тебе и новый пулемет принимать взамен поврежденного и утопленного.

– Как мне? – возмутился солдат. – Это же не мой «максим». Мой ребята из боя с разбитыми кожухом и погнутым щитком вынесли. Там и затвор разбило. Сдали на замену, как положено.

– Приказы, Волков, в армии не обсуждаются, а выполняются, – перебил парня лейтенант. – А тебя я назначаю командиром расчета взамен павшего в бою твоего боевого товарища. Пойдешь сегодня старшим в команде. Достанешь из болота утраченную матчасть, сдашь ее ротному. Взамен получишь новый пулемет. Все ясно?

– Так точно! – уныло протянул Виктор, прекрасно понимая, что ждет его уже сегодня.

– Твой расчет, Волков, – указал лейтенант на сидящих в землянке бойцов. – Принимай командование. Ребята они все обстрелянные, не раз в бой ходили. Так что сработаетесь.

Виктор кивнул смотревшим в его сторону бойцам, трое из которых были с ним уже знакомы, так как оставались в строю и после переформирования полка. Еще трое были новичками, но по всему видно – не из нового призыва, а после госпиталей. Взгляд у них был как у опытных фронтовиков. Это было заметно тем, кто сам уже прошел испытания войной и не раз смотрел смерти в глаза. Но самым главным сейчас для него было то, что опыт командования людьми ограничивался лишь одним-единственным боем, где он встал по своей очереди на место погибшего геройской смертью товарища.

– Лейтенант сказал, что вечером пойдем на болото, – тихо проговорил один из красноармейцев пулеметного расчета Виктора, глядя на него, словно в ожидании реакции старшего в их команде.

Молодому солдату, которому только два с половиной месяца назад исполнилось восемнадцать лет, было непривычно руководить людьми, да еще и теми, которые намного старше него. Ровесником Виктора был лишь один из них. Да еще и тот самый, что сбил его когда-то с пути, подговорив вместе воровать на полковом продуктовом складе банки с тушенкой. Сейчас он сидел, забившись в самый темный угол в помещении, и будто бы прятался от своего товарища, которого осмелился выдать за виновного в том деле.

Виктор покинул землянку, вышел, чтобы покурить на воздухе. Тот самый солдат последовал за ним и встал рядом, желая что-то сказать ему, видимо, в свое оправдание. Но стоял он молча, ничего не говорил, вопреки своему характеру и репутации крайне шустрого и разговорчивого парня.

– Витек, ты прости меня, – начал он, пряча от Волкова лицо. – Дело сегодня у нас непростое. Но я помню то место, где пулемет утопили. Я не испугаюсь. Сам пойду туда. Там неглубоко и топи нет. Корка льда очень тонкая. Ее можно легко разбить. Сейчас тепло, а значит, она и подтаяла немного. Главное – все тихо и быстро сделать. Мы уже все разведали с ребятами. Быстро сработать должны теперь. А тебе и делать ничего не придется. Просто будь у нас за старшего, коли тебя ротный назначил. А мы все сделаем как надо.

– Поглядим, – коротко ответил ему Виктор, демонстрируя тем самым свою обиду за старое, переросшую в неприязнь и злобу, которую иначе, чем словами, он сейчас выразить не мог.

– С комбатом пехотным договорились. Он нескольких хороших стрелков выделил, – скрытно смотрел из-за бруствера в сторону гитлеровских позиций командир взвода, уточняя Виктору и его бойцам задачу. – Минометчики, если что, помогут. Их наблюдатель дежурит в нашей траншее. Ну и весь наш взвод, плюс еще один, по необходимости участвовать будут, чтобы вас прикрыть.

Он повернулся к солдатам.

– Примерно через тридцать минут выдвигаетесь. С собой взять винтовки и гранаты. Сначала броском по ложбинке. Фрицы ее не видят. А только потом ползком до края болота. И смотрите в оба. Как только зажигалка свистнет в небе, так затихаете, лежите неподвижно и не дышите. Иначе все. И матчасть не достану, и вас потеряю. Новый начальник особого отдела полка вместе с замполитом с меня и командира роты тогда шкуру спустят.

– Товарищ лейтенант, – вполголоса обратился к нему Виктор, едва скрывая раздражение по поводу предстоящей локальной боевой операции, – это что же получается? Из-за одного разбитого пулемета наша рота рискует сразу несколькими своими солдатами? Да еще и минометчики задействованы, несколько пулеметных расчетов. А если их быстро засекут и подавят? Потерь намного больше получится. Корректировщики с той стороны отменно работают. Я примерно такое уже пережил.

Командир взвода отвел глаза в сторону. По его лицу было понятно, что он не горит желанием выполнять приказ командования, учитывая крайне негативное отношение к этому и солдат, и его лично, и старшего лейтенанта – его непосредственного воинского начальника.

– Похоже на то, Волков, – нехотя ответил он, все еще глядя куда-то в сторону. – Новое полковое начальство нашего ротного пытается таким способом научить воевать. Посчитали, что по его вине утрачена ценная материальная часть. Бойцов своих плохо подготовил, обстановку не знает, к содержанию и состоянию материальной части относится спустя рукава. А ведь он не в штабе штаны протирает. Командир у нас боевой, опытный, в таких передрягах побывал, что многим из командования и не снилось.

Несмотря на сложные отношения с командиром роты, Виктор уважал в душе этого человека. Понимал, насколько ему тяжело сейчас. В его подчинении находилось подразделение с постоянной текучкой личного состава. Солдаты гибли почти в каждом бою. Пулеметы выходили из строя один за другим, а новых еще надо дождаться. Постоянный некомплект людей и материальной части при порой активно идущих боевых действиях, когда требуются и люди в строю, и вооружение, сказывались на ротном.

К новому командиру взвода Виктор относился иначе. Пожалуй, больше с жалостью, но все равно с долей уважения. Тот не был таким опытным, как ротный. Не бывал в окружениях. А весь его боевой стаж ограничивался тремя месяцами на передовой. Хотя и этого было с лихвой достаточно для фронтовика, чтобы заматереть в частых и длительных боях, стать жестче, решительнее, смелее.

– Проверить оружие! Подготовить патроны, ножи! – скомандовал Виктор своим подчиненным, когда все они вместе собрались в своей землянке.

Сам он еще раз осмотрел выданную старшиной роты винтовку, которую уже почистил и смазал еще час назад. Вставил в нее обойму, закрыл затвор, примкнул штык. На ощупь проверил взятые с собой и разложенные по подсумкам патроны. Хлопнул по карману, убедившись, что недавно подаренный кем-то в дивизионном санбате нож сейчас с ним. Коснулся ладонью зачехленной малой саперной лопатки, висящей на ремне за спиной. Потом принял от старшины две гранаты из ящика, что тот принес в землянку специально для его группы. То же самое проделали и все остальные его бойцы. Они были готовы к выходу на боевое задание.

– Вперед! – вполголоса скомандовал Виктор.

Сначала он, а за ним еще шестеро солдат покинули землянку и через пять минут пути по траншеям прибыли к тому самому месту в них, откуда было удобнее скрытно выбираться к нейтральной полосе. Двигаясь сюда, они столкнулись с пулеметчиками из соседнего взвода, того самого, где до штрафной роты служил Виктор. Потом увидели засевших в стрелковых ячейках автоматчиков из стрелкового батальона, о которых упомянул лейтенант. Прошли мимо сержанта с артиллерийскими петлицами, по всей видимости, того самого, что был корректировщиком из взвода управления минометной роты их стрелкового полка. Все было готово к огневой поддержке и прикрытию его крохотной, всего в семь бойцов, группы.

– Товарищ лейтенант, – начал было Виктор свой доклад командиру взвода о прибытии и готовности, как увидел во мраке траншеи рядом с ним незнакомых ему офицеров, как он понял, тех самых, что упомянул ранее взводный, – начальника особого отдела и замполита полка.

Едва не сбившись в их присутствии, молодой солдат все же закончил доклад, сделав вид, будто бы вовсе не заметил в темноте старших по званию. Те в ответ не стали делать ему замечание, решив, что на самом деле не были замечены им благодаря ночной мгле. Лейтенант еле заметно кивнул парню в их сторону, но Виктор лишь отмахнулся, чем вызвал легкую раздраженную улыбку на его лице. Взаимная мимика была сейчас понятна им обоим.

– За мной, – шепотом скомандовал он и, пригнувшись, броском, выбрался на бруствер.

За ним по очереди последовали остальные.

Ветер со свистом завывал на открытом пространстве. Небо окутало пеленой почти черных облаков. От этого звезд совсем не было видно, а ориентиром могли быть только еле заметные вдали, на фоне ночной темени, наполовину срезанные и искореженные стволы деревьев. В сторону них и начал движение крошечный отряд под командованием рядового Волкова.

– Давай, ползи вперед. Говорил, что знаешь направление, – произнес он в адрес того солдата, кто подбил его на воровство тушенки.

Боец, услышав слова старшего, молча прополз немного вперед и остановился, приподняв голову, чтобы еще раз взглянуть в темноте на ориентир, затем снова возобновил движение, увлекая за собой остальных. Группа ползла и останавливалась. Снова ползла вперед и опять пережидала, пока тот, кто был в голове, выискивал взглядом направление дальнейшего движения. Они огибали кочки и вмерзшие в землю тела погибших красноармейцев и гитлеровцев. Сползали в воронки от мин и снарядов и наблюдали из них за передним краем немецкой обороны. Переждали свечение взмывшей ввысь осветительной ракеты и снова двигались ползком вперед.

– Все. Мы прибыли на место. Сейчас где-то рядом находимся, – шепотом отозвался тот самый солдат, что полз первым. – Земля тут сырая и местами мягкая. Растительность отличается, что даже на ощупь заметно. Да и болотом сильно пахнет. Оно тут, поблизости.

– Не темни, – сделал парню замечание Виктор. – Говори, где утопленный пулемет.

– А мне откуда знать? – раздраженно отозвался тот.

– Да ты что, паскуда? – резко рванул его на себя за рукав ватника Волков. – В штрафники меня сдал, а теперь всех ребят сгубить решил? Ты же помнишь то место, где он лежит на дне. Сам мне так сказал.

Он оттолкнул его от себя так же резко, как и притянул. Боец промолчал в ответ. Виктор снова толкнул его, но теперь уже по направлению вперед, заставляя двигаться нерадивого подчиненного, а не лежать пластом на месте, расходуя драгоценное время.

Метр за метром они медленно преодолевали пространство вдоль предполагаемого берега искомого болота. Запахи стоячей воды и растительности, что бывает в подобных местах, подсказывали бойцам, что они следуют по верному пути. Наконец наверху снова показалась яркая немецкая осветительная ракета, траектория полета которой показалась Виктору подозрительной, потому как на секунды она предательски зависла именно над его группой. Солдаты замерли на месте, вдавив головы в снег и в торчащую из него редкую и жесткую болотную траву.

– Неужели заметили? – прошептал кто-то сзади.

– Нет! Это они из-за вчерашнего дела. Когда мы в открытую ходили, – вслух предположил второй солдат. – Вот и опасаются, что снова полезем.

– Так и полезли! – ответил ему первый.

– Разговорчики! – сделал им шепотом замечание Виктор.

Бойцы замолчали.

– Чего остановился? – негромко проворчал он в адрес того солдата, что был в голове их группы. – Болото рядом. Ищи давай пулемет.

– Мне бы помог кто, – ответил тот и добавил, обращаясь к Волкову: – Витек, подсобить бы надо.

Виктор нахмурился. Делать нечего. Если товарищ просит помощи в общем деле, значит, так надо.

– Обожди, – одернул его самый возрастной в его команде солдат, который весь путь следовал прямо за ним. – Давай лучше я. При мне пулемет топили. Мне и вытаскивать его сподручнее будет.

Боец согласился и в знак одобрения шлепнул товарища по плечу. Тот пополз дальше, стараясь в темноте нагнать и не потерять из виду того, кто был впереди. Уже скоро до Виктора донесся хруст ломаемой корки льда, которым было затянуто болото, а за ним всплески воды. Сквозь темноту он пытался, напрягая зрение, хоть что-то разглядеть впереди, где в болотной жиже возились, пытаясь под водой нащупать искореженный пулемет, его бойцы.

Неожиданно небо одна за другой осветили две ракеты. Одна из них на несколько секунд зависла чуть в стороне от того места, где выполняла свою боевую задачу группа Волкова. Виктор замер на месте и одновременно воспользовался светом, чтобы рассмотреть в стороне, всего в паре десятков метров от себя, возившихся в болоте солдат.

– Видать, нашли! – тихо произнес сзади тот, кто также наблюдал за их действиями.

– Хорошо, – произнес он в ответ.

Всплески воды, хрипы и хруст ломающегося льда вдруг стали доноситься до его ушей. Их характер говорил о том, что его бойцы возвращаются назад и, видимо, не с пустыми руками.

– Что же так шуметь? – сказал самому себе Виктор, понимая, что товарищи сейчас очевидно демаскируют себя излишними звуками.

Словно в ответ на его слова где-то в стороне вспорола небо еще одна немецкая осветительная ракета. Ее свет коснулся солдат, выбирающихся из болота с чем-то громоздким и тяжелым на плече того, кто был старше и пошел на помощь первому вместо самого Виктора. Задание командования с этой минуты можно было считать выполненным. Оставалось только добраться назад и доложить взводному и ротному командирам, а заодно и начальнику политотдела полка и полковому особисту о выполнении поставленной боевой задачи. Успех сам шел в руки. Радость от этого уже начала переполнять сердце молодого солдата.

Едва его бойцы ступили на сушу, как Виктор услышал где-то впереди еле уловимую, но различимую немецкую речь. Спутать ее ни с чем было нельзя. Он напрягся, сосредоточил взгляд по фронту перед собой, машинально подтянул к себе лежавшую рядом винтовку с примкнутым к ней штыком. Отрывистая фраза на немецком снова донеслась до него. Ослышаться он не мог. Теперь становилось очевидно, что враг где-то рядом, на расстоянии чуть большем, чем его бойцы, что несли сейчас мимо него найденный в болоте станковый пулемет.

– Ложись! – прошептал он им, понимая, что звуки льющейся из пробитого кожуха на землю воды и хлюпанье мокрой обуви заглушили его речь.

Бойцы торопились и радовались тому, что в кромешной темноте, по намеченным ориентирам и коротким мгновениям света от ракет в небе смогли найти то самое место, где утопили, отступая, пулемет. Положительные эмоции заглушали у них чувство опасности.

Уже еще кто-то, кому удалось уловить звуки немецкой речи, крикнул им:

– Ложись!

Но было поздно. Виктор успел повернуть голову в сторону проходивших рядом с ним солдат, с найденным пулеметом у одного из них на плече, как со стороны противника, буквально в полусотне метров от них, прорезала воздух короткая автоматная очередь, а за ней вторая. Глухо вскрикнул от боли и рухнул на землю один из солдат, только что радовавшийся найденному пулемету. Выругался кто-то возле него. Еще один вскрикнул. Автомат впереди снова огрызнулся двумя короткими очередями.

– Засекли, гады! – прокричал кто-то из группы Волкова позади него.

Виктор вскинул винтовку. Прицела в темноте ему видно не было. Наводил он на глаз, по тому месту, где только что заметил вспышку автоматного огня.

Слева ввысь взметнулись одна за другой несколько зажигательных ракет, выпущенных с передовой противника. Одна из них озарила ярким светом место, где сосредоточились пулеметчики, а заодно и затронула вражеских наблюдателей, полоснувших по ним автоматными очередями. Их каски мелькнули над полоской земли, когда они подняли головы, чтобы в свете ракеты уточнить цели, которыми являлись Виктор и его бойцы. Сам же Виктор воспользовался этим моментом, быстро прицелился и выстрелил из винтовки по одному из них. Сзади хлестко ударила еще одна трехлинейка.

– Отходим! – громко крикнул он своим солдатам.

Едва прозвучал его голос, как воздух начали прорезать пулеметные очереди со стороны вражеской передовой. Один за другим включились в работу немецкие дежурные боевые расчеты. В помощь им в небо взметнулись сразу несколько осветительных ракет. Пули засвистели над краем болота. Спереди снова ударил двумя короткими очередями автомат. В ярком свете с неба Виктор успел заметить летящий в сторону его группы длинный тонкий предмет, который кувыркался в полете.

– Граната! – громко крикнул он, угадав, что именно летит со стороны гитлеровцев, и уткнулся лицом в землю.

Спустя секунды прогремел взрыв. Большая часть осколков ушла ввысь. Видимо, граната угодила в воронку или за кочку. Следом поверху просвистели пули. Воздух раскалялся от работы вражеских пулеметчиков. В свете ракет удалось краем глаза разглядеть разлетавшийся в щепки пенек. Землю поблизости от самого Виктора вспорола пулеметная очередь.

– Пристрелялись, гады! – заорал кто-то позади него.

На радость бойцам его залегшей под огнем врага группы, со стороны родной передовой загремели два станковых пулемета, с намерением перестроить идущий бой в неравную дуэль с вражескими расчетами. Новые осветительные ракеты взмыли в небо. Стрельба участилась.

Виктор не стал ждать. Главную проблему для себя и своих солдат он сейчас видел в залегших впереди немцах, которые уже успели еще раз полоснуть по ним из автомата. Понимая, что из винтовки достать их маловероятно, а атаковать в полный рост не даст работа вражеских пулеметчиков, он извлек из подсумка на поясном ремне ручную гранату, привел ее в боевое состояние и, привстав на одном колене, метнул вперед.

Взрыв раздался одновременно с новой очередью из автомата и оборвал ее. Стало понятно, что бросок удался. Виктор обрадовался результату своей работы. Схватив винтовку, рванул ползком вперед. Кровь бойца заиграла в нем. Немецкая ругань и стон донеслись до него в этот момент откуда-то спереди, подтверждая догадку о точном результате работы его гранаты.

В несколько секунд он добрался до предполагаемого места нахождения гитлеровцев. Пару раз в пути пригнулся к земле, стараясь уклониться от пулеметных очередей со стороны вражеской передовой. Вот и вытянутый холмик земли перед ним. Дальше находятся солдаты противника. Кто-то из них, возможно, ранен, кто-то убит. Граната сделала свое дело. Виктор залег в паре шагов от них. Но встать никак нельзя. Небо озаряют одна за другой осветительные ракеты. Он попытался нащупать на поясе нож, но в нервной суете не мог его найти. Он запросто мог сейчас ударить холодным оружием. Он был готов к этому и решился на отчаянный шаг.

Дрался раньше на кулаках он довольно много, но жизнь еще не предоставила ему шанса сражаться с противником с ножом в руке. Хотя такое он не раз видел со стороны. Наблюдал однажды в рабочих кварталах, как отбивается в ночной темноте высокий стройный парень от напавших на него хулиганов, защищая себя и девушку, с которой он шел. В руке парня сверкнуло лезвие ножа. Раздался отчаянный крик кого-то из атакующих. Резкий выдох, глухой хлопок удара, девичий визг от страха и отчаяния. Хрип, выдох, снова крик и визг. Кто-то громко охнул. Возня, мат, топот ног и женские крики. В темноте неразбериха. На тусклый свет, идущий от окна жилого дома, выходит один из нападавших. Лицо его в крови. Товарищи спешно уводят его, чтобы не привлекать чье-либо внимание. Но Виктор видел все. Он хотел, чтобы по-хулигански, по законам улицы, те ребята поколотили парня, идущего с девушкой, ограбили его, забрали из карманов все ценное. Но отчаянное сопротивление последнего, бой насмерть, защита себя и дамы в несколько секунд переключили симпатию юного Виктора на сторону обороняющегося. Пусть он и с ножом в руке. Но он один. Помощи нет и ждать ее неоткуда. А нападавших шестеро. Они разделились на группы. Двое шли впереди и атаковали парня с девушкой первыми. Двое сзади подключились тогда, когда увидели, что тот дал успешный и решительный отпор. Новая атака. Теперь их четверо на одного. Потом подтянулись еще двое. Но они не вмешивались – мало места в подворотне, можно достать кулаком своего. Дальше они же оттаскивали своих побитых товарищей. Парень с девушкой убежали. Нож в руке стал весомым аргументом в драке.

Но сейчас Виктор не мог его нащупать на поясном ремне. Времени нет. Он схватил винтовку. Но она слишком длинная и неудобная в атаке под плотным огнем врага. Придется вставать в полный рост. Вариант с оружием отпадает. Он схватился за основание штыка. Снял его и сжал в ладони, держа острием вниз. Подтянул под себя ноги, сжался и заскочил на кочку. За ней в свете ракеты с неба увидел гитлеровца. Тот пытался вставить магазин в автомат. Рядом неподвижно лежал его товарищ. Убит он или ранен – теперь уже не важно. Противник один, и это облегчало задачу отчаянному бойцу Красной армии.

Виктор кинулся вперед, прямо сверху на немца. Упал на него и стал давить его голову к земле и с размаху ударил штыком в спину. Острие соскользнуло, уперлось в подсумок на ремне вражеского солдата. Тот попытался выпрямиться и встать. Но Волков не дал ему этого сделать. Он снова навалился сверху и опять ударил врага штыком по спине. На этот раз у него все получилось. Немец дернулся и тут же обмяк, провалился вниз. Штык вошел в его тело наполовину. Опьяненный победой в скоротечной рукопашной схватке, Виктор еще раз навалился на немца сверху и надавил на него всем своим весом, стараясь воткнуть штык как можно глубже, чтобы наверняка уничтожить врага.

Все кончено. Оба гитлеровца мертвы. Можно отходить к своим. Но путь под огнем врага неблизок и крайне опасен. Молодой солдат выглянул из укрытия. При свете ракеты увидел, что один его товарищ лежал неподвижно в неестественной позе. По-видимому, был ранен или убит. Это тот самый, кто подвел его под штрафную роту. Остальных не видно. Скорее всего, они смогли отойти.

Виктор ползком направился к оставшемуся на поле боя бойцу. По пути забрал добытый у врага автомат, патроны к нему, гранаты, потом свою винтовку. Подобрался к телу товарища. Тот лежал неподвижно, на попытки привести его в чувства не отзывался. Его лицо было залито кровью. Значит, мертв, убили его гитлеровцы. Надо что-то делать. Виктор приподнял голову и осмотрел окрестности. В его сторону немцы больше не вели огонь. Они сосредоточили свое внимание на дуэли с пулеметчиками Красной армии. Над полем боя проносились трассирующие пули.

Схватив мертвого товарища за рукав ватной куртки, Виктор встал и, пригнувшись, потащил его за собой. Сделав пару десятков шагов, он упал, замер и оглянулся. Обстановка вокруг не менялась. Только ракет в небе все меньше. Да пулеметы на своей передовой молчали. Он снова встал и опять двинулся вперед, волоча за собой мертвеца в ватной куртке. В небо взлетела ракета. Он прижался к земле и на какое-то время замер. Прошла минута, и он снова двинулся, пригнувшись, всеми силами удерживая тело товарища одной рукой. В другой у него был трофейный автомат. Он перекинул его за спину и теперь уже обеими руками удерживал мертвеца, продолжая с упорством тащить его за собой.

Во рту у молодого солдата пересохло. Язык почти не шевелится. Ему очень хотелось пить. Тянуться за флягой на поясе, останавливаться, у него совершенно не было времени. Ноша тяжела, но бросить ее никак нельзя. Виктору не хотелось оставлять мертвого товарища на поле боя, как он это сделал с разведчиком. Но тогда у него не было возможности вынести того с поля боя. Обстановка была не та. Враг слишком плотно поливал штрафников огнем. Сейчас все иначе. Ночная темнота помогала ему. Бой стих. Кое-где еще бил отрывисто нервный и ретивый вражеский стрелок. Но на его участке было спокойно.

Усталость брала свое. Пройдено около половины пути. Возможно, чуть больше. Можно было передохнуть и уже сейчас, когда он остановился для передышки в воронке из-под снаряда, отстегнуть от пояса флягу с водой и вдоволь напиться.

– Волков! – донесся до Виктора чей-то громкий крик со стороны родных окопов.

Он отчетливо слышал свое имя, произносимое, скорее всего, командиром его взвода. В его возвращение все еще верили и надеялись, что он вот-вот даст о себе знать, отзовется и вернется.

– Я здесь! Живой! – вырвалось в ответ у солдата.

Он расплылся в улыбке и стал глотать воду из фляжки, которая лилась по его губам, шее и подбородку, затекала за воротник. Намокли нательная рубаха и гимнастерка. Но парню все равно. Он рад, что его ждали как дома, волновались и надеялись на лучшее.

Виктор вскочил. Пренебрегая элементарной осторожностью, ободренный криками с передовой, он стал быстро передвигаться вперед, волоча за собой двумя руками тело товарища.

– Давай, давай к нам! – теперь он отчетливо различил голос своего командира взвода.

Еще немного. Возможно, менее сотни метров – и он окажется под защитой родных укреплений. Боец споткнулся обо что-то невидимое под ногами в темноте и упал на одно колено. В эту секунду до него донесся с другой стороны голос, говоривший на немецком языке. Виктор оборачивается назад. Понимая, насколько в невыгодном для себя положении он сейчас находится. И если его заметят с той стороны, откуда он слышал голоса гитлеровцев, то его сразу уничтожат. Место, где он сейчас стоял, слишком открытое. Перед ним до своей передовой не очень крутой подъем. И он на нем как на ладони.

Чтобы хоть как-то укрыться от внезапного появления в небе осветительной ракеты, которая непременно выдаст его врагу, он кинулся искать укрытие. Нашел его быстро. Это была неглубокая воронка, вероятно от мины. Виктор с силой подтянул к себе тело товарища и уже было нырнул в крохотное углубление в земле, как его осветила зависшая высоко в небе ракета.

Возню уставшего солдата немцы заметили сразу. Со стороны того места, где он буквально десять минут назад уничтожил двух гитлеровцев, по нему полоснули из автомата. Пули прошли мимо. Следом хлестко хлопнул выстрел вражеского карабина. Опять ударил несколькими короткими очередями автомат, огрызнувшись в сторону Виктора. Поддерживая начавшийся огонь, ввысь взметнулись одна за другой несколько ракет. На пару секунд окрестности озарились едва ли не дневным светом. Каждая кочка, крохотная ямка, изгиб на земле и окоченевший труп солдата стали видны так, словно они находились под палящим солнцем, а не в кромешной темноте, как мгновение назад.

– Во дела! – вырвалось в отчаянии у молодого солдата.

Тогда как гитлеровцы смогли отчетливо разглядеть его, он в ответ увидел их каски, замелькавшие за тем самым выступом, через который он с винтовочным штыком в руке атаковал двух немецких солдат. Под затухающий свет последней зависшей в небе ракеты Виктор успел заметить вскидываемый кем-то из гитлеровцев карабин. Через несколько секунд раздался выстрел. Огонь вели по нему. Куда попала пуля, он не понял. Следом раздался еще один выстрел, потом еще. На этот раз свист пули был отчетливо различим.

Звать на помощь боец не решался, хотя и мог докричаться до своей передовой. Он понимал, что установка станкового пулемета на бруствер и его подготовка к стрельбе займет какое-то время. Отвечать на огонь врага нужно было самому. Для автомата расстояние слишком далекое. Именно поэтому немцы стреляли по нему только из винтовки. Значит, и он должен ответить тем же. Виктор перекинул свое оружие из-за спины вперед. Передернул затвор, дослав патрон в патронник, прицелился и, как только по нему выстрелили в пятый раз, открыл огонь в ответ. Потом еще раз. Затем еще и еще. Выстрел за выстрелом. Он вставил новую обойму, закрыл затвор, прицелился и выстрелил. В него тоже стреляли. Пуля легла где-то рядом. По щеке бойца ударил маленький отлетевший кусочек мерзлой земли. Он разгорячил молодого солдата. Виктор выполз из воронки, распластался на грязном снегу для удобства ведения огня, начал тщательнее целиться. Снова выстрелил.

Ответа не последовало. Неужели попал?!

Из-за спины неожиданно ударил родной, судя по характерному стучащему звуку, станковый «максим». Боец от радости обернулся в направлении звука. Солдаты со стороны своей передовой храбро давили гитлеровцев, ориентируясь по вспышкам их выстрелов. Через секунды в ответ заработали пулеметы противника, ожила немецкая передовая. Небо начали бороздить новые осветительные ракеты. Опять местами стало светло, словно днем.

По Виктору больше никто не стрелял. Огонь с обеих сторон сконцентрировался на подавлении пулеметных точек. Под грохот выстрелов и свет ракет с неба молодой солдат решил отойти, подумав, что в суматохе его не сочтут за приоритетную цель. Он вскочил, пригнулся к земле, в одну руку взял винтовку, а другой схватился за рукав ватной куртки мертвого товарища. Идти ему оставалось не больше ста метров. Так он оценил расстояние до заветного бруствера, за которым мог укрыться от вражеского огня. Шаг за шагом отчаянный боец начал идти к своим, быстро, почти бегом, часто переставляя обутые в валенки ноги. Спотыкался, падал, вставал, двигался вперед, снова спотыкался и падал. Но так же смело вскакивал и рвался к родной передовой, к своим.

Виктор не заметил в пылу спасительного для себя бега, как недалеко от него упала с неба и взорвалась выпущенная из миномета мина. Его лишь обдало комьями разлетевшейся по сторонам мерзлой земли. Потом ударила вторая, уже намного ближе. Сбила его с ног. Ее осколки порвали на нем ватник, пробили валенок, прошили один подсумок и фляжку для воды на поясном ремне. Его самого оглушило. Вставая, он мельком попытался отыскать рядом спасительное углубление в земле. Замешкался, споткнувшись обо что-то, и упал вновь, но уже сраженный осколками третьей мины.

– Витек! – прорезал воздух громкий голос кого-то из пулеметчиков.

Виктор поднял голову. Вокруг все еще гремел бой. Пороховая гарь затянула землю вокруг него. В ушах стоял шум, в голове гудело. Он попытался снова встать, но почувствовал, как острая боль пронзила его бедро. Заныла выше локтя рука. Что-то горячее заструилось по шее и спине.

– Ребята, – простонал он и решительно, через силу, вопреки сопротивлению своего израненного тела, поднялся.

Тащить за собой тело убитого в бою товарища он уже не мог. Не было сил. Энергия в нем иссякла. Ноги подкашивались. Боль пронизывала бедро. Плетью висела вдоль тела рука, по которой вниз, по предплечью, ладони и пальцам струилась на землю кровь.

Взрыв еще одной мины сбил его с ног как раз в тот момент, когда он должен был перешагнуть через бруствер и ввалиться в траншею своего стрелкового полка. От ее волны он слетел сверху вниз в земляные укрепления. Его вовремя подхватили сильные руки товарищей, которые ждали его, прикрывали огнем, верили, что дойдет, наблюдали за его шагами и действиями, как только это позволял сделать свет немецких ракет в небе над полем боя.

– Витек, живой! – радостно прокричал кто-то из них.

Но Виктор уже не слышал его. Сознание молодого солдата отключилось как раз в тот момент, когда он осознал, что добрался, дошел, хоть и раненый, выжил вопреки всему и выполнил приказ командира.

Глава 3

Прозвучала громогласная, произнесенная опытным командиром команда на построение, и огромная солдатская масса, суетливо, быстро, с шумом, под крики прибывших офицеров, построилась в длинную, в несколько сотен человек, шеренгу.

– Равняйсь! – раздалась команда. – Смирно!

Сотни людей в единообразной военной форме вытянулись в ровную, сформированную, словно по линейке, шеренгу, в которой установилась тишина.

– Сержанты и старшины, три шага вперед! – громко прокричал кто-то в стороне.

Несколько десятков бойцов с лычками на погонах, почти все с нагрудными нашивками за ранения, а многие и с наградами, шагнули вперед. Офицеры их тут же собрали отдельно, в стороне от общего солдатского строя.

– Как звать? – неожиданно услышал позади себя Виктор и обернулся.

Он представился, тут же услышав в ответ от расплывающегося в добродушной улыбке сержанта, следовавшего за ним на построение:

– А я Федор.

Так звали отца Виктора. От этого в его сердце потеплело. Простое русское имя звучало словно родное. А его обладателя оно располагало к себе для дальнейшего общения.

В окликнувшем его сержанте он успел разглядеть столь же простую, как и его имя, внешность. Невысокий, сухощавый, плечи узкие. Руки по-крестьянски длинные, ладони большие, широкие, натруженные. Лицо обычное, открытое, вытянутое, обветренное, немного морщинистое, хотя и молодое. Своим обликом сержант напомнил Виктору самого себя. В чем-то виделось ему сходство. В голове тут же промелькнула мысль о том, что они могут быть внешне похожи. От этого осознания он даже невольно и еле заметно улыбнулся самому себе.

У них с Федором действительно было много общего в облике. Поставь их кто-либо рядом, то со спины можно было и не отличить. Разница только в деталях, в движениях, в походке. У одного волосы чуть темнее и не вьются, в отличие от другого. Но кто увидит эти завитушки на голове у парня, когда все в строю коротко пострижены? Да еще цвет глаз. У Федора – голубые, а у Виктора – зеленые. В остальном все схоже. Издали их двоих можно вполне принять за близнецов, если не вдаваться в детали и не приглядываться.

Вставая в общий строй рядом, они встретились глазами. Знакомство, как каждому из них подсказала реакция нового товарища и его взгляд, можно было считать состоявшимся. Именно взгляд встретившегося на жизненном пути сержанта расположил к нему Виктора. Что-то цепляло в нем. Глаза светлые, смотрит прямо, без хитрости, без намека на лукавство. Такие люди свою душу раскрывают сразу, характер у них добрый, на помощь придут в любую минуту. Злобы никогда не держат, а если и злятся или обижаются, то отходят быстро и не вспоминают обид.

– Равняйсь! Смирно! – прокатилось вдоль строя.

Вытягиваясь по-военному, Виктор коснулся плечом нового знакомого. Хорошо, что кто-то сам подошел к нему для знакомства. От этого на душе становится теплее. Что-то вроде родной души появляется рядом.

За время войны он отчетливо понял, что фронтовая дружба долго не длится. Стоит с кем-либо сойтись, сдружиться, начать делить на двоих или троих все тяготы и невзгоды тяжелой и опасной военной жизни, как уже приходится терять кого-то из новых друзей. Один-два боя – и нет товарища рядом с тобой. Ранение или смерть отправляют близкого человека либо в госпиталь, либо в сырую землю. Скольких Виктор уже схоронил так, в братских могилах от гиблого и пропитанного насквозь солдатской кровью Ржевского района, где принял участие в своем первом бою, а потом на смоленской земле и далее, куда уносила его фронтовая солдатская судьба.

Одно из сражений на фронте разлучило самого Виктора с друзьями по причине его собственного ранения в середине марта прошлого, сорок третьего, года. И хоть и раны были простыми, не опасными, а само ранение считалось легким, лечение в госпитале спасло его, с одной стороны, от участия в гибельных боях, а с другой – вместо уже сложившихся отношений пришлось строить новые. А это было уже в другом полку и в другой дивизии. Закончилось лечение. Его распределили в новую часть. Снова знакомства, дружба, товарищество. Опять он делил на двоих с кем-то из солдат суп из котелка, кусок хлеба, плащ-палатку, которой укрывались, спасаясь от дождя. Снова ему приходилось спать с кем-то рядом, прижимаясь спина к спине, потому как в тесной землянке нет места индивидуально для каждого. Но такой способ отдыха позволял не терять тепло своего тела, а сохранять его и делить на двоих.

Наверное, Федор такой же, надежный и верный товарищ, какими были его прежние друзья. Именно так и подумал Виктор, стоя рядом в одном строю с новым знакомым. Краем глаза он успел рассмотреть на его груди нашивки за одно тяжелое и пару легких ранений. Точно такие же носил он сам. Значит, повоевал сержант изрядно. Понюхал пороха вдоволь. Дорог фронтовых истоптал много. Земли при рытье траншей покидал немало.

Свой Федор! Сойдемся! Сдружимся!

Офицеры поделили между собой старшин и сержантов, кому сколько нужно в подразделение для формирования. Виктор обрадовался, что он с новым товарищем попал в одну команду. Значит, служить будут либо вместе, либо рядом, поблизости. Они снова встретились взглядами. Чуть заметно, почти робко, очень сдержанно улыбнулись друг другу. Приятно стало обоим.

Такой не подведет! Спину прикроет, не бросит в трудную минуту, с поля боя вынесет под плотным огнем врага. За такого надо держаться и самому быть таким.

– Товарищ сержант, подойдите ко мне, – негромко произнес старший лейтенант, глядя на Виктора.

Он держал в руках несколько листов бумаги, вероятно, с перечнем фамилий вновь прибывшего в полк пополнения.

– Фамилия, имя, звание? – бегло произнес он, оценивающим взглядом осматривая сверху вниз, с головы до ног, подошедшего к нему бойца.

– Сержант Волков, – ответил тот и добавил, дополняя сведения о себе: – Виктор Федорович.

– Год рождения, откуда родом? – продолжил офицер, теперь уже глядя в бумагу в своих руках, видимо, сверяя сведения со словами стоящего перед ним.

– Двадцать четвертый. Из Подольска я, – произнес сержант.

Старший лейтенант снова бросил оценивающий взгляд на стоящего перед ним воина.

– Давно на фронте? – последовал его новый вопрос, а взгляд снова опустился на бумагу, где он что-то отметил карандашом.

– С марта сорок второго, третий год, – ответил Виктор, со своей стороны тоже разглядывая стоящего перед ним офицера.

– До призыва чем занимался? Происхождение? – последовал вполне часто задаваемый вопрос командирами и армейскими политработниками, не раз уже услышанный солдатом по прибытии в каждую новую часть, в госпиталях, в запасных подразделениях.

– Не было призыва, – немного смущаясь за свой ответ, произнес Виктор. – Доброволец я. Пришел со смены на заводе в военкомат и попросился на фронт. А то б не взяли. Мне до восемнадцати далеко еще было. Да и с завода без разрешения на то военкома не отпустили бы. А так у меня все получилось.

Он понял, что наговорил сейчас непривычно много для себя. Явно сказал что-то лишнее, не совсем точно отвечая на заданный офицером вопрос. Но было поздно. Сказанного уже не вернуть, и оттого Виктор еще больше засмущался и опустил глаза.

– Значит, заводской рабочий, – резюмировал старший лейтенант, глядя на стоящего перед ним бойца.

Со стороны было видно, что прозвучавшее о добровольном уходе на фронт сообщение понравилось ему. Тот, кто по собственной воле, а не по призыву, такой духом крепче. В таком энергии больше, храбрости, как правило, хоть отбавляй. Такой и вперед идет охотнее, без лишних слов. И людей за собой ведет, заряжая их своей энергией. С ним проще в трудную минуту. Реже теряется, быстрее собирается. Старший лейтенант все это хорошо знал по собственному опыту, а потому оценил слова стоящего перед ним сержанта. Подумал, что повезло ему заполучить подобного парня в свои подчиненные.

Он еще раз посмотрел на Волкова. Тот в ответ – на него. Почти случайно их глаза встретились. Виктор заметил на лице офицера выражение одобрения. Пока тот делал на листе бумаги какие-то нужные ему пометки, он еще раз, теперь уже смелее, рассмотрел своего собеседника, который, возможно, уже в ближайшем будущем станет его новым воинским начальником.

Выше, чем он, ростом. Стройный, худощавый. Лицо вытянутое, щеки впалые, глаза не видны под козырьком армейской форменной фуражки. Портупея через плечо вытертая, на груди нашивки за два тяжелых ранения. Погоны смяты в три волны, как у всех полевых офицеров. На щеке и подбородке шрамы. Постоянно дергает плечом – видно, после контузии. Офицер, по всему видно, боевой, по тылам не отсиживался. Гимнастерка на нем новая, еще не выгоревшая, не затертая, не застиранная. Возможно, он ее при выписке из госпиталя получил взамен утраченной, залитой кровью и безжалостно разрезанной ножом или скальпелем санитаром или хирургом. А вот галифе изношенные, что заметно. Да и сапоги видавшие виды. Боевой офицер! С таким воевать можно!

– Специальность воинская конкретная какая имеется? – прозвучал новый вопрос.

И спросил по существу, значит, скоро на передовую. Готовит пополнение именно для реального боя, а не для постройки блиндажей.

– Станковый пулемет в запасном полку освоил. Воевал станковым пулеметчиком. Потом отделением командовал, помкомвзвода тоже был, – перечислил Виктор то, что мог коротко сказать о себе.

Именно коротко, по-военному. Что еще понадобится, офицер сам его спросит. А сейчас только так. Все емко, сжато и по делу.

Снова возглавить расчет станкового пулемета солдат не хотел.

«Навоевался уже!» – ответил бы Виктор, если бы данный вопрос прозвучал от сержанта или старшины.

Но офицеру он так не скажет. Назначат пулеметчиком – он подчинится. Только бы не расставаться с тем парнем, тоже сержантом, с Федором.

Хороший он, видимо, человек. Сдружились бы. Нашли бы общий язык.

– Фамилия, год рождения, происхождение, откуда родом? – снова спросил старший лейтенант, но теперь уже другого вызванного к себе сержанта.

Им оказался как раз Федор, тот самый, что приглянулся Виктору и первым сделал неприметный, но такой явный шаг к началу крепкой фронтовой дружбы. И чтобы несколько больше узнать о нем, заполучить первичную информацию об этом человеке, все то, что тот, конечно, потом расскажет сам и со временем все о нем и так будет известно, Виктор не стал далеко уходить. Он быстро и незаметно встал за спиной старшего лейтенанта, не ушел далеко, а спрятался за ближайшим деревцем, что стояло именно на таком расстоянии, чтобы отчетливо слышать все то, что будет говорить о себе его новый знакомый.

– Сержант Васильев! – громко сказал Федор.

Отчетливо, складно, вытянувшись перед офицером, высоко подняв подбородок. Такие солдаты командованию нравятся. Их как раз и выбирают для руководства отделениями, расчетами пулеметов, минометов и противотанковых ружей. И если уже есть отличия в боях, благодарности и хотя бы самое малое образование, пусть и начальное, они становятся сержантами, потом старшинами.

– Двадцать третьего года рождения! – так же громко сказал Федор, продолжая вытягиваться перед старшим лейтенантом.

– Постарше, значит, на годок, а то и более, – еле слышно произнес самому себе Виктор. – Почти ровесник.

– С Брянщины! Потомственный рабочий! – добавил Федор о себе старшему лейтенанту.

Офицер продолжил делать какие-то пометки на бумагах.

– На фронте давно? – задал он очередной вопрос сержанту.

– С марта сорок второго, – ответил тот, продолжая вытягиваться по стойке смирно.

Старший лейтенант повернулся назад. За ближайшим деревом он заметил Виктора.

– Это Волков, – произнес тот. – В моей роте вы и он будете командовать отделениями в первом взводе. Завтра ожидается прибытие пополнения. Знакомьтесь пока и осваивайтесь. Служить и воевать вам придется вместе. Скоро с имущественных складов вернется старшина. Он поставит вас на довольствие.

– Будем знакомы! – протянул Федор Виктору свою руку, когда офицер оставил их наедине.

Дружба, которой так недоставало Виктору в последние месяцы, пока он мотался по госпиталям, пребывал в пути, ждал отправки в действующую часть в запасном полку, началась. Они обменялись простыми данными о себе: кто и откуда родом, из каких семей, чем занимался до призыва, где служил и воевал, в каких госпиталях проходил лечение, и начали говорить о многом другом, что могло их связывать.

На следующий день они вместе со старшим лейтенантом принимали прибывшее пополнение, состоявшее в этот раз почти что полностью из призывников с освобожденных прошедшей осенью и зимой областей. Совсем молодые, некоторым не было и восемнадцати, худые, изможденные сначала пребыванием в оккупации под гнетом врага и его прислужников, а потом далеко не лучшим питанием по тыловой норме в запасных полках, где из них ковали солдат.

– Из-под Харькова, Новгорода, Пскова, – назвал Федор те регионы, откуда родом было большинство прибывших в полк с пополнением ребят.

– По два с лишним года многие под немцами были, – добавил к его словам старший лейтенант. – Повидали многое. Есть и бывшие партизаны. Совсем юные, но уже повоевали. Только их всех в разведку забрали. Так что нам достались те, кто пороха еще не нюхал, а заодно и не ел досыта с начала оккупации. Вон, шатает многих на ветру, синие все, кожа да кости.

Офицер тяжело вздохнул и добавил:

– С кем в бой идти придется, если большинство из них винтовку еле-еле двумя руками поднимает?

– Это точно, – отозвался Федор.

Находясь за несколько километров от передовой, со следующего дня весь личный состав, большая часть из которого состояла из прибывшего пополнения, начал заниматься постройкой блиндажей для проживания. Рыли землю, валили лес и переносили бревна к огромным, длинным, с полсотни шагов, рвам, где возводили свои будущие простые и неприхотливые армейские жилища. Затем подготовили почти такие же сооружения под имущественные, продуктовые и оружейные склады. Сделали навесы для кухни, столовой, занятий по тактической подготовке и пунктов связи.

– Еле работают, – сказал, вытирая пот со лба, Федор. – Их бы подкормить чем. Совсем слабенькие.

Он повернулся к Виктору. Едва тот смог что-нибудь ответить ему, как услышал позади себя голос вестового:

– Сержант Волков, к командиру роты!

– Почему не представили командованию полные сведения о себе? – грозно прозвучал вопрос от старшего лейтенанта, в землянке которого помимо него присутствовал капитан – начальник особого отдела их стрелкового полка. – Почему скрыли, что были ранее осуждены с заменой на отправку в штрафное подразделение?

– Виноват, – тихо ответил Виктор, никак не ожидая такого поворота событий в своей воинской службе.

От неожиданности сказанного командиром его роты и присутствия в это время рядом с ним полкового особиста сковало парня. Он почувствовал, как холодок пробежал по спине, как вспотели ладони, как выступил пот на бритой голове под пилоткой.

– Я кровью искупил! – смог в одно мгновение собраться он, чтобы высказаться в собственную защиту.

– Знаю, что искупил! – теперь менее грозно произнес старший лейтенант и добавил уже более спокойным голосом: – А я ведь, сержант Волков, хотел тебя помкомвзвода назначить. Толковый ты парень, с боевым опытом. И в должности данной уже служил и воевал. Проблем с тобой у меня никаких нет. И солдаты из пополнения под твоим командованием дисциплины набрались, ожили, подтянулись, службу хорошо осваивают. Только как теперь я тебя могу назначить в помощники к молодому взводному, который еще пороха не нюхал и только из военного училища в полк пришел, если во главе тридцати-сорока моих солдат встанет бывший осужденный?

Солдаты, что попали в отделение, которым командовал Виктор, действительно преобразились с момента своего прибытия из запасного полка. Полуголодные, с минимальными навыками, что с трудом вложили в их головы командиры в тылу, спустя неделю-другую подтянулись в дисциплине, стали уверенней себя чувствовать во фронтовой обстановке, освоили многие боевые приемы с оружием, что так будут необходимы им в будущем.

Виктор не глумился над ними, не гонял их с утра до вечера и с вечера до утра, как делали это многие особо ретивые сержанты в полку, не заставлял делать какую-либо ненужную работу. Первым делом он своим личным примером научил их достойно выглядеть в собственных глазах и перед командирами всех рангов. Молодые люди через день-другой стали носить солдатское обмундирование так, как положено. Своевременно приводили в порядок свой внешний вид, стирали форму, брились и подшивали свежие подворотнички. На занятиях по боевой подготовке выполняли все так, как подсказывал боевой опыт их командиру отделения, третий год тянувшему фронтовую лямку. Появилось у них четкое понимание того, что больше всего нужно на марше, в солдатском быту, а главное – в боевой обстановке, в которой они окажутся уже очень скоро.

– За что в штрафники угодил? – в упор посмотрел на Виктора капитан-особист.

Во взгляде его отчетливо читалось одновременно и уважение к солдату-фронтовику, прошедшему на войне массу испытаний, и подозрение в том, что он скрывает о себе сведения. Возможно даже, о совершенном ранее серьезном преступлении. Служба его была таковой, а потому капитан цеплялся за каждого человека в полку, кто мог нарушить воинскую дисциплину, изменить присяге, а может быть, и встать на путь предательства.

Виктору не очень хотелось вспоминать тот свой дисциплинарный проступок, что привел его еще в первые месяцы службы в штрафную роту. С нее он и начал свой боевой путь: тяжелый, трудный, с множеством смертей и огня, политый кровью и потом. При этом он понимал, что из личной биографии особо жесткий и жестокий прожитый когда-то период он вычеркнуть уже не сможет.

– За тушенку, – ответил он и посмотрел прямо в глаза капитану.

– За воровство армейских продуктов! – громко произнес в ответ тот, выдержав паузу в несколько секунд, чтобы подавить сначала своим суровым взглядом стоявшего перед ним сержанта, а потом и словом.

– Так точно! За воровство! – вытянулся Виктор перед офицерами.

Он решил не лукавить, не скрывать свое прошлое, которое и так было известно особисту и командиру роты. Решил принять все взыскания, что могли они на него сейчас наложить, с достоинством и мужеством. Запугать его было теперь невозможно. Два с лишним года в окопах, на передовой, в госпиталях и на военных дорогах, когда порою приходилось по многу раз в день смотреть смерти в глаза, а врагу в лицо, сделали из него настоящего воина. Принципиального и бесстрашного, жесткого и прямолинейного, несгибаемого и готового к смерти. Пожалуй, никто и ничто не могло его запугать. Но тогда, два года назад, он еще не был таким. Ему было еще семнадцать, а он уже носил военную форму и имел боевое оружие.

Сразу после общения с ротным командиром и полковым особистом-капитаном он направился в свое подразделение, где его ждали полтора десятка молодых солдат, его подопечных, которых он готовил к предстоящим боям. В этот момент он задавался одним-единственным вопросом: от кого поступили сведения о его мрачном фронтовом прошлом, о позорной для него самого причине, что привела парня на фронте в штрафную роту. Командир роты мог не знать об этом. А вот особист вполне мог быть осведомлен. Но вот по реакции старшего лейтенанта, по его злобе, по жестко предъявленной подчиненному претензии было заметно, что информация о сержанте Волкове поступила ему снизу, от солдата своей роты, а не сверху, из штаба полка или особого отдела.

Виктор остановился, когда увидел Федора. Тот отрабатывал со своими бойцами приемы с оружием, командовал ими и не мог заметить появления товарища за спиной. О том печальном периоде фронтовой жизни в своем прошлом он почти никому не рассказывал. Даже стеснялся упоминания о пребывании в штрафной роте, всегда начинавшегося с разговора о причине, что его туда привела. Воровство не его стихия. Чужое брать он ненавидел. Виктор по сути своей был уличным задирой, хулиганом, заводилой в мальчишеских группировках, любителем помериться силой на кулаках. Чужое добро его никогда не волновало. Он привык зарабатывать на жизнь честным трудом и не чуждался работы с родителями в огороде и в заводском цеху.

А его новый друг Федор любил поговорить. Виктор же больше молчун. Он привык слушать. Активная беседа не для него. С новым товарищем он немного изменился. Тот смог разговорить его. Поведал многое сам о себе, выложил всю свою подноготную. Ни о ком другом в своей жизни Виктор не знал столько, сколько о Федоре. В какой-то момент тот ему начал казаться едва ли не близким родственником, настоящим родным братом.

О пребывании в штрафной роте в ноябре сорок второго года он поведал только ему. Поделился переживаниями, открыл душу. Выразил негодование по реализации планов командования о разминировании участка местности под видом атаки на укрепления врага силами штрафников. Никому больше из своих новых знакомых, сослуживцев в этом самом полку, в который на этот раз попал служить, Виктор об этом не говорил. Федор же знал о нем едва ли не все. Значит, только он мог передать это старшему лейтенанту, а может, и самому полковому особисту. А то и просто из-за своей излишней болтливости где-то рассказал это кому-то, а тот уже и выложил информацию начальству. Но в любом случае дело упирается в нового друга. Только он на сегодняшний день знал многие сведения о Волкове.

Виктор нахмурился, глядя на товарища, который в этот момент проводил занятие с солдатами. Неужели он является причиной сегодняшнего неприятного разговора с новым командиром роты и капитаном-особистом? Казалось бы, служба началась вполне гладко, все шло хорошо. Бойцы из последнего пополнения восприняли его должным образом. Себя он успел показать с самой лучшей стороны и перед воинским начальством, и перед подчиненными. Нет нареканий, замечаний, взысканий. А тут строгий разговор со старшим лейтенантом. Его сомнения в благонадежности сержанта Волкова. И пристальный взгляд полкового особиста, который теперь всякий раз будет в чем-либо подозревать Виктора.

Но он вину свою искупил. Да и репутация его ничем более не запятнана. В бою ни разу не струсил, не подвел командиров и боевых товарищей. Несколько раз был ранен. Прошел с боями в стрелковых частях от Ржевского района и Смоленска до Белоруссии.

Теперь же ему надо быть осторожнее со своим словоохотливым другом. Вместе они всего несколько дней, а такой повод для недоверия уже появился.

Оглушающий грохот работы сразу нескольких скорострельных пулеметов раскалял воздух над огромным, израненным воронками и прерывающимися линиями колючей проволоки полем. Его дополняли быстрые, с интервалами в две-три секунды, разрывы мин, падавших отвесно, с неба, что разносили на клочки твердую, как камень, опаленную жарким июньским солнцем землю и подбрасывали ввысь куски грунта. Изредка в общий шум идущего боя вклинивались хлопки одиночных выстрелов снайперских винтовок, различимые на слух только опытными и закаленными бойцами. Три-четыре раза в минуту разносящаяся по округе канонада дополнялась резкими хлопками разрывов снарядов полевых гаубиц, что ложились чуть поодаль, туда, где атакующую и редеющую цепь пехотинцев стрелкового полка поддерживали станковые пулеметы и расчеты противотанковых ружей, направленных на подавление огневых точек обороняющегося противника.

За полчаса до этого, не дойдя всего пары сотен метров до передовой линии немецких окопов, однородная солдатская масса, вытянутая в густую серо-зеленую цепь, сверкая на солнце примкнутыми к винтовкам штыками, напоролась на спрятанные в земле коварные противопехотные мины. А потом, преодолев их со значительными потерями, она уткнулась и замедлила ход еще на одном значимом препятствии в виде нескольких линий проволочных заграждений. Кое-где она уже была нарушена благодаря артиллерийской подготовке, что предшествовала массированной атаке пехоты. Именно в эти бреши, чтобы не тратить время на самостоятельное проделывание проходов с помощью кусачек с длинными ручками, ринулась основная масса пехотинцев. Их скопление стало поводом для открытия огня засевшим в траншеях гитлеровским пулеметчикам.

Выждав пару минут, когда несколько рядов колючей проволоки будут пройдены взбодренными активным началом атаки солдатами Красной армии, они начали решительно выкашивать длинными очередями их первые линии именно там, где образовались прорывы и бреши. И стремительно начавшийся бросок вперед стрелкового полка остановился за считаные секунды. Бойцы почти мгновенно, спасаясь от разящего огня, залегли, плотно заполнив еще немногочисленные воронки от разрывов снарядов. Все места на обширном поле, где была хоть какая-то кочка или жиденький, выгоревший на солнце кустик, невысокий пенек, оставленный от поваленного взрывом деревца, все то, что сможет послужить хоть каким-то укрытием, заполнилось людьми – теми, кто начал стремительно искать спасения от страшного, дикого и смертельного ливня пуль, посылаемого немецкими пулеметчиками.

Последние хорошо знали свое дело. Их каски, спрятанные под пятнистыми матерчатыми чехлами, мелькали в земляных проемах передовой линии укреплений, выдавая наличие и расположение многочисленных стрелковых ячеек. Каждый заметный камень, кустик или приметная кочка были пристреляны ими заранее и служили ориентирами. На сотни метров вокруг все было отмечено наблюдателями и нанесено на схемы.

Гитлеровцы хорошо подготовили в этом месте свою полосу обороны. Вклинили ее с одной стороны между несколькими болотцами, плотно заросшими вокруг кустарником и деревцами, с другой стороны их окопы обходили по краю крохотную деревушку, стоявшую на возвышенности, и упирались в полоску густого леса, где сначала они петляли по вытянутому на пару километров пригорку, а потом вклинивались в заболоченное место. Сверху отчетливо был виден и хорошо просматривался почти по всему руслу ручей, правый берег которого сначала образовывал песчано-глинистый уклон, а потом резко поднимался наверх, обрамляя полоску леса. Затем ручей терялся в широком поле и уходил к болотам. Тем самым вся оборонительная линия гитлеровцев, с фронта обнесенная полосами минных полей, чередующимися с рядами колючей проволоки, могла считаться неприступной для штурма легкой пехотой.

И если действия последней не будут поддержаны тяжелой техникой, а предварительно не сделают свою работу артиллерия и минометы, не сбросят бомбы и «эрэсы» с воздуха штурмовики, не проделают проходы саперы, то все атаки будут отбиты одна за другой, начнут захлебываться, сталкиваясь с хорошо организованной обороной. Пехотные цепи станут уничтожаться ливнями пуль, утыкаясь в полосу заграждений из колючей проволоки, напарываясь на мины, и солдаты начнут массово гибнуть, выполняя смертельный приказ о взятии очередной высоты.

Перед атакой прошла предварительная артиллерийская подготовка продолжительностью пятнадцать минут. Заблаговременно поработали разведчики, выявив и обнаружив много значимых целей, в число которых вошли доты и дзоты, огневые точки, минометная батарея, склад боеприпасов и один из штабов. Потрудились саперы, обнаружив и обезвредив в ночной мгле немало противопехотных мин, что позволило создать проходы-коридоры для броска пехоты до самой линии проволочных заграждений. Атака стрелковых рот хоть и началась стремительно, внезапно, противник все равно оказался готов к ее отражению лучше, чем кто-либо предполагал.

Командиры двух взводов, ведя своих подчиненных, в горячке боя и от волнения сбились с пути и ушли от намеченных ориентиров в сторону, а потому напоролись на мины, не попав в подготовленные саперами проходы для пехоты. Проволочные ограждения не были снесены артиллеристами полностью ни в одном из мест, чтобы не снижать темпа броска вперед. Да и готовность врага оказалась на голову выше его предполагаемых возможностей.

Залегшие цепи пехоты, прижатые пулеметным огнем к земле, начали медленно откатываться назад. Ползком, короткими рывками до ближайших укрытий, солдаты спасались, оставив намерения выполнить приказ о взятии укрепленной линии обороны врага. Самые меткие немецкие стрелки и снайперы срезали своими выстрелами тех, кто не успевал вовремя залечь. Наблюдатели и корректировщики минометного огня наводили по обнаруженным скоплениям пехотинцев, стараясь ударить по воронкам от снарядов, в каждую из которых сразу набивалось по несколько человек, давя друг друга и прячась, руководствуясь исключительно животным инстинктом, нацеленным на выживание.

Уцелевшие в самом начале боя командиры взводов, лично поднимавшие своих подчиненных в атаку, пытались криками и выстрелами в воздух возобновить движение вперед. Но их в грохоте боя никто не слышал. А если и слышали, то единицы. А потому никто не поднимался и не образовывал под огнем врага новую атакующую цепь, рискуя погибнуть или быть раненым уже через секунду-две-три.

Матерная ругань, ор и крики раненых, стоны и даже плач, заглушаемые грохотом пулеметного огня и разрывами мин, интенсивность которых заметно падала уже через непродолжительное время после открытия огня по атакующим пехотинцам, слышались на поле.

Через каких-то десять-пятнадцать минут на НП уже стало все ясно. Бой был проигран. Пехота залегла, и никакая сила не могла ее поднять, чтобы заставить атаковать снова. Командир полка скрипел зубами, кривил лицо, хмурился и злобно сплевывал себе под ноги. Начальник штаба кричал что-то в сторону связистов, чтобы они быстрей передавали требуемую информацию в подразделения. Капитан-артиллерист, прижимая к уху трубку коммутатора, громко называл координаты новых целей, ожидая, что вот-вот последует приказ подавить их огнем гаубичного дивизиона, расположенного в ближнем тылу, за лесом, всего в паре километров от позиций стрелкового полка.

Залпов орудий долго ждать не пришлось. Приказа из штаба дивизии о взятии высоты никто не отменял. А следовательно, его надо было выполнять. Грохот работы орудийных расчетов донесся до передовой. Еще секунды – и тяжелые снаряды начали сыпаться на головы врага. Взлетели ввысь фрагменты разнесенных в клочья блиндажей, пулеметных гнезд, перекрытий над траншеями, где пыталась спастись от смерти вражеская пехота. Над залегшей цепью солдат стрелкового полка начал стелиться дым от разрывов, стремительно начавший спускаться вниз, принося им запах гари с уничтожаемых артиллеристами и минометчиками позиций противника.

– Еще три минуты, три минуты! – орал кто-то сзади, по-видимому, один из офицеров, направленный штабом полка для личного руководства оробевшей пехотой и для возобновления атаки. – Приготовиться!

В стороне кричал нечто подобное еще один голос. Скорее всего, тоже принадлежавший кому-то из офицеров, добавляя с отборным матом вперемешку:

– Я вам залягу! Пристрелю, кто не поднимется!

– Ничего, ребята! Сейчас выбьем фрица! Тогда и отдохнем! – чуть тише произносил третий, немного мягче, чем остальные, но тоже пытавшийся поднять солдат в атаку.

– Пошли вперед! Пошли! Встаем! Пристрелю! Расстреляю на месте любого труса и паникера! – теперь уже кричал каждый, кто носил на плечах офицерские погоны.

Два старших лейтенанта и один капитан, встав в полный рост посреди задымленного поля прямо посередине разбитых линий проволочных заграждений, высоко над головой вскинув руки с пистолетами в них, повели вперед за собой вяло поднимающихся уцелевших в первой атаке солдат. Несколько сотен облаченных в покрытые пятнами пота, выгоревшие на солнце гимнастерки бойцов, стиснув от животного страха и дикой злобы зубы, выставив вперед винтовки с примкнутыми штыками, двинулись за увлекавшими их в атаку офицерами.

– Началось, товарищ майор! – раздался в блиндаже НП командира полка возглас.

Все находившиеся в помещении всполошились. Несколько пар глаз примкнули к объективам биноклей и к стереотрубе. Связисты замолчали в ожидании новых указаний командования, для передачи их по цепи в подразделения и службы.

– Плохо видно из-за дыма. Но, кажется, все началось. Цепи встали. Атакуют, товарищ майор! – тот же голос доложил старшему воинскому начальнику.

– Вижу, что идут, – ответил тот, прильнув глазами к оптике.

– Только бы не сорвалось, только бы взять эту чертову высоту. Будь она неладна, – вполголоса бубнил начальник политотдела дивизии, направленный своим руководством ближе к передовой, чтобы лично контролировать выполнение приказа о штурме.

Его слова тут же были прерваны отчетливо донесшейся стрекотней скорострельных вражеских пулеметов, как минимум два из которых, что хорошо различалось по звукам, возобновили работу на флангах обороняющейся линии немецких войск.

Почти на всем протяжении перед гитлеровскими траншеями уже была пройдена полоса из колючей проволоки. Пехота, ведомая несколькими отчаянными офицерами и сержантами, устремилась на врага. Хриплые ликующие вопли идущих вперед на смерть людей разнеслись по полю боя. До решающего входа в траншеи врага оставалось совсем немного. Казалось, что от тех уже ничего не осталось. Все должно быть стерто во время повторного артналета. Победа сама шла в руки почти отчаявшихся, но теперь взбодренных командирами людей.

Шаг. Еще шаг. Всего-то тридцать-сорок метров до края ненавистной траншеи. Ее развороченный взрывом бруствер уже виден в дыму тем, кто шел впереди. Задние поджимали. Пехотная цепь ожила. Даже те, кто через силу встал, подгоняемый страхом быть расстрелянным, начали бодриться от ощущения скорого достижения поставленной цели. Приказ вот-вот будет выполнен. Враг будет разбит.

И тут под ноги тем, кто был впереди, из неожиданно ожившей траншеи полетели гранаты с длинными деревянными ручками. На флангах, один за другим, ожили несколько пулеметных расчетом. Затрещали автоматные очереди, захлопали винтовочные выстрелы. Снова и снова полетели гранаты. Взрыв за взрывом. Грохот, взлетающая ввысь и в стороны жиденькая растительность и комья затвердевшей до окаменения на солнце земли. Крики, вопли и хриплые стоны тех, кому перепали раскаленные пули и осколки. Брызги крови и пота, удушливый запах гари и раздирающее нутро каждого солдата осознание очередной боевой неудачи.

Серо-зеленая людская масса словно уткнулась, напоролась на что-то ершистое, колючее, очень острое, огненное и будто раскаленное добела. Бойцы начали откатываться назад, отходить, снова прижиматься к земле. Лишь бы уцелеть, лишь бы найти укрытие уже сейчас, потому как потом может быть поздно. Либо оно уже будет занято кем-то из своих, либо его самого настигнет смерть: достанет вражеская пуля или осколок.

Автомат в руках Виктора огрызнулся огнем. Две его очереди решили судьбу пулеметного расчета гитлеровцев. Пули прошили одного из врагов. Следом полетела граната из руки одного из бойцов. Этот прием в боевой работе при штурме окопов они отработали заранее. Путь вот-вот должен быть свободен. Бойцы залегли, ожидая ее разрыва во вражеской траншее, чтобы следом заскочить в нее, а потом сразу же перенести бой во все остальные земляные укрепления противника, уничтожать его там, в его стрелковых ячейках и блиндажах. Они подобрались ближе всех к немецким позициям. В случае успеха за ними тогда подтянутся все остальные. Их будет не остановить. Враг дрогнет и побежит. Все решают секунды до взрыва гранаты там, где засел противник.

Виктор бросил взгляд назад, на своих бойцов. За ним сейчас только те, кто уцелел, кому повезло, кто лучше освоил с ним боевую науку. Остальные либо ранены на подступах, либо убиты, сраженные немецкими пулями и осколками. Но больше половины из его подчиненных сейчас с ним. Они залегли и ждут его команды, его показательных действий по самым понятным боевым принципам: «за мной» и «делай как я». Иного не нужно. Все будет и так им понятно. Вкус победы они уже почувствовали. Она близка. Нужно только дождаться срабатывания запала и взрывчатки в гранате.

Взрыв. Виктор бросился вперед, чтобы заскочить во вражеские траншеи. Но его сбил с ног срезанный огнем врага солдат. Они падают вместе, рядом. Он снова пытается встать. Но не может из-за поливающего откуда-то с фланга бойцов его отделения вражеского пулеметчика. Следом едва ли не к его ногам прилетели со стороны ненавистных окопов одна за другой две гранаты с длинными деревянными ручками. Он сжался в комок, прижавшись к земле. Гранаты взорвались, обдав осколками все вокруг. Вероятно, один из них ударил его по каске, еще один застрял в прикладе автомата. Поблизости истошно закричал кто-то из его солдат. Как минимум двое лежали неподвижно, истекая кровью. Вражеский пулемет не умолкал, заставляя прижиматься к земле бойцов других отделений его взвода.

Виктор обернулся назад, пытаясь найти своего командира. Того нигде нет. Он увидел Федора и крикнул ему что есть мочи:

– Где лейтенант?

Товарищ не услышал его. Грохот боя заглушал все вокруг. Пелена дыма закрывала обзор по сторонам. Раненый солдат не переставал орать от невыносимой боли. Вокруг много неподвижно лежащих бойцов. Они уже мертвы или вот-вот испустят дух. Интенсивно сопротивляющиеся враги на передовой пресекали любую возможность приблизиться к ним. Враг отчаянно бился, используя все вооружение, что было у него под руками. На головы атакующих падали минометные снаряды. Из-за окопных брустверов, вертясь длинной рукоятью в воздухе, летели ручные гранаты. Захлебывались скорострельные пулеметы и огрызались очередями автоматчики.

Над Виктором то и дело просвистывали пули. Комья земли и куски разорванной человеческой плоти падали на него самого и где-то рядом с ним. Замолк голос орущего от невыносимой боли раненого солдата. Вокруг все оглушающе гремит. Ноздри, казалось, разрывались от запаха пороховой гари и дыма. Видя, что вокруг него сплошное задымление и едва различимы впереди мелькающие в траншее каски немецких солдат, Виктор начал ползти назад, подальше от неизбежной гибели на подступах к укреплениям врага. Он скреб по грунту амуницией так, что рвались ремешки и застежки на подсумках. Под мокрую от пота гимнастерку и под нательную рубаху набивались пыль и комья земли. Он все быстрее и быстрее двигал ногами и руками, стремясь назад, к спасению. Рядом с ним точно такие же солдаты, что уцелели в бою, выжили, несмотря ни на что. Многие были ранены, истекали кровью. Глаза у всех рыскали в поисках укрытия. Взгляд у каждого был испуганно бешеным. Скрип зубов от злости и отчаяния в сочетании с отборным матом и проклятиями в адрес врага едва не заглушал грохот боя.

– Где лейтенант? Где помкомвзвода? – закричал Виктор, как только увидел недалеко от себя Федора.

У того испуганно бегали по сторонам глаза, и он не слышал товарища. Боец бросился к нему и остановился рядом.

– Очнись! – закричал он прямо в лицо товарищу. – Где взводный, где помкомвзвода?!

– Не знаю! Давно их из виду потерял! – прерывистым голосом ответил Федор, жадно хватая широко открытым ртом воздух.

– Ты командир первого отделения. Принимай командование на себя и приказывай отходить! – злобно прокричал ему прямо в лицо Виктор.

Товарищ испуганно посмотрел ему в ответ прямо в глаза и затряс головой.

– Давай, Федор, командуй! – не унимался боец. – Больше половины взвода уже потеряли. Все, кто уцелел, сейчас возле нас. Раненых уже не вынести. Еще немного – и нас всех минами закидают да снайперы добьют. Сгинем тут.

– Нет! Так нельзя! У нас приказ! – трясущимся голосом ответил ему товарищ.

– Да оглянись ты вокруг, дурень! – заорал на него Виктор и от злости и отчаяния с силой схватил его цепкими пальцами за ворот гимнастерки. – Погибаем! Пойми ты это!

Федор затряс головой в знак отрицания и несогласия с ним. Он не слушал друга и ничего в ответ не предпринимал.

– Как хочешь! – проревел ему в лицо Виктор и, обернувшись, что есть силы прокричал лежащим возле него уцелевшим бойцам своего взвода: – Отходим, ребята! Отходим! Все назад! Все назад, на исходный рубеж!

Бойцы, кто услышал его слова, а кто, глядя на первых, по их примеру, начал отползать к видимым укрытиям и далее назад, к родной передовой, откуда начиналась их атака. За ними, видя стремительный отход подразделений полка, начали спешно откатываться все остальные. Цепочка отступающей солдатской массы растянулась по всему полю боя. С матерными криками, отборной руганью, злобным ворчанием, проклятиями, хрипами и стонами от полученных ран бойцы стали стягиваться к своим траншеям, оставляя на поле боя повсюду лежащих на нем мертвых и тяжелораненых товарищей.

– Кто отдал приказ на отход?! – раздался над траншеями невероятно громкий голос одного из комбатов полка.

Высокий плечистый офицер с «ТТ» в правой руке быстро шел по траншеям, кричал в лицо каждому и тряс пистолетом, держа его высоко в руке.

– Пристрелю на месте! – продолжал громогласно кричать он, бешеным взглядом красных от злости глаз пытаясь отыскать в солдатской массе виновного в срыве атаки. – Кто дал приказ на отход? Пристрелю гада!

Остановившись перед худеньким младшим лейтенантом, медленно сползшим только что в траншею, он вцепился в гимнастерку на его груди своей могучей рукой и одарил злобным пронзающим взглядом.

– Пристрелю! – на этот раз негромко произнес комбат, впиваясь глаза в глаза младшему лейтенанту.

– Не я, – шепотом ответил тот, вжимая голову в каске на ней в свои худенькие плечи.

– Не я! – бойко ответил старший сержант, случайно оказавшийся рядом с офицером в этот момент.

– Не я, – ответил, тряся головой, еще один боец, попавший под взыскательный взор комбата.

– Немедленно разобраться, кто сорвал атаку! – послышался из траншеи громкий голос кого-то из офицеров.

– Пристрелю гада! – не останавливаясь, то и дело хрипел, брызгая слюной, командир батальона, пристально глядя на своих отступивших и вернувшихся из боя солдат.

– Товарищ капитан, я требую от вас немедленно найти виновного, арестовать его и передать в особый отдел! – приближаясь к нему по траншее, проговорил еще один офицер.

– Все или еще кто? – уставшим голосом спросил Виктор одного из встретившихся ему на пути солдат своего взвода, когда шел в расположение роты с полкового санитарного пункта.

– У нас все, товарищ сержант, – ответил ему тот и тут же добавил: – В других взводах еще ребят с поля боя принесли. Одного перевязывают, второго уже обработали. А один умер – весь в крови был.

– Значит, наших всего ничего назад вернулось? – заключил боец, плотно сжимая от злости и досады пересохшие губы. – Здорово повоевали! Половину личного состава полка всего за час в бою положили.

Трясущимися руками он открутил у фляжки крышку. Сделал несколько жадных глотков теплой, нагревшейся на жаре воды. Влага растеклась по гимнастерке на его груди, почти не оставляя следов на абсолютно мокрой, насквозь пропитанной потом ткани.

– Товарищ сержант, – обратился к нему внезапно появившийся в траншее боец. – Вас там ротный к себе вызывает.

Он кивнул в сторону расположения взвода, намекая, что Виктору следует прибыть сейчас не на командный пункт, а к своей землянке…

– Товарищ старший лейтенант… – прибыв в землянку, начал он доклад, как тут же был резко перебит командиром роты.

– Сержант Волков, – громко и вызывающе начал ротный, пристально вглядываясь в лицо стоящего перед ним Виктора. – Кто тебе дал право командовать взводом и ротой на поле боя? Кто дал тебе право отдавать приказ на завершение атаки и отход всего подразделения на исходный рубеж? Ты всего лишь командир стрелкового отделения! Кто тебе дал право отменять приказ самого командира полка о взятии передовых укреплений противника?

Следуя своей давней, выработанной на улицах в рабочих городских кварталах привычке смотреть прямо в глаза оппоненту, когда тот давит своей силой и авторитетом, он не отводил взгляда в сторону, чем еще больше злил и заводил старшего лейтенанта. Пока тот продолжал задавать ему громким, с явным чувством раздражения голосом вопросы, Виктор увидел за его спиной начальника политотдела полка и капитана-особиста, с которым был уже знаком. С ними в землянке взвода находились еще два офицера и его близкий товарищ Федор – командир первого отделения, что сидел сейчас в самом дальнем и темном углу, опустив голову и ни разу не взглянув на вошедшего с докладом Виктора. Такая компания воинских начальников давала ему понять, что разбирательство с ним предстоит серьезное и крики комбата с угрозами расстрела виновного в срыве атаки на вражеские укрепления, прозвучавшие в траншеях около двух часов назад, дают о себе знать.

Вернувшись с поля боя, Виктор не стал отсиживаться в окопе, пытаясь заглушить боль потерь в бою интенсивным курением махорки. Так он уже давно не поступал, поскольку понял, что сначала нужно подготовиться к возможной контратаке врага, проверить оружие, пополнить боезапас, а также по возможности оказать помощь раненым, перевязать их и отправить в ближайший санитарный пункт. Только потом, когда все будет исполнено, завершится ускоренная подготовка к новому бою, он мог позволить себе покурить и обменяться впечатлениями с товарищами.

Сегодня он поступил точно так же. Первым делом быстро собрал своих солдат и бойцов всего своего взвода. Потом направил нескольких из них к старшине за патронами и гранатами. А сам начал заниматься вместе с санитаром перевязкой раненых. Потом помог с транспортировкой двоих из них к полковому санитарному пункту. И только потом отправился назад.

– Ну? Что ты молчишь?! – обдавая лицо Виктора своим горячим дыханием, проговорил командир роты. – Сказать нечего?

Он отвернулся, прошел по землянке, вернулся к стоящему навытяжку бойцу и снова произнес:

– Товарищ сержант, кто дал тебе право отменять приказ командования и срывать атаку?

– Это мое личное решение, товарищ старший лейтенант, – сначала вяло и негромко ответил офицеру Виктор, но, тут же взяв себя в руки и решив полностью и без утайки высказаться в свою защиту, произнес: – Приказов на отход ни от кого не поступало. Своего командира взвода я не видел. Вокруг меня были только убитые и раненые товарищи. До окопов врага оставалось не более полусотни метров. Я находился на расстоянии броска гранаты.

– Так почему вы не бросили эту самую гранату и не ворвались в траншеи к фрицам, а предпочли отойти, отступить, бежать? – заорал на него один из присутствующих в землянке офицеров, от слишком громкого голоса которого вдавил голову в плечи сидевший в темном углу Федор.

– Гранату бросили, – выпятил вперед грудь Виктор, – и даже точно. Пулемет противника был уничтожен сразу, с первого попадания и вместе с расчетом. Дорогу вперед мы открыли. Только штурмовать дальше было некому. Пали все смертью храбрых на подступах к траншеям. Я один остался. А тех, кто за мной был, тех фланговые пулеметчики выбили. Сосредоточили огонь именно на нашем взводе, потому как мы ближе всех подошли и вот-вот могли ворваться в траншеи. Только идти вперед уже никто не смог. Уцелевшие почти все были ранены, остальные убиты. Потери – больше половины личного состава.

– Кто отдал приказ на отход? – спокойным голосом спросил Волкова капитан-особист как раз в тот момент, когда разъяренный спокойствием Виктора командир его роты уже тянулся к висевшей на боку кобуре с пистолетом.

– Никто, товарищ капитан, – ответил ему сержант. – Командиров рядом не было совсем, а продолжать бой было некому. Я один остался с пустым диском в автомате.

Закончив ответ, Виктор сосредоточил свой взгляд на почти спрятавшемся в темном и мрачном углу землянки Федоре. Тот низко опустил голову и не смотрел на отчаянно сопротивлявшегося напору офицеров товарища. Держать ответ сейчас ему пришлось одному. Его друг упорно молчал, не вмешивался, не брал слова и вообще полностью отстранился от какого-либо участия в разговоре.

Виктор сверлил его взглядом. Надеялся в душе на то, что Федор вот-вот встанет и скажет что-нибудь в защиту товарища. Признается, что в критический момент он сам должен был взять на себя роль командира взвода и либо вести своих солдат вперед, в атаку, либо дать приказ на отход. Но он струсил, сжался в комок, растерялся и повел себя самым неподобающим образом. Именно поэтому Виктор и принял командование взводом на себя. А с его отходом от позиций противника, глядя на его действия, откатываться назад стали и остальные подразделения полка, одно за другим.

– Командир вашего взвода был ранен в бою. Помкомвзвода тоже, – спокойным тоном произнес особист.

– Сержант Васильев, – обратился командир роты к Федору, – приказываю вам разоружить сержанта Волкова и под охраной доставить его в особый отдел полка.

– Есть, – тихо протянул тот в ответ, отчего все находившиеся в землянке офицеры невольно посмотрели в его сторону.

– А от тебя, Волков, – повернулся старший лейтенант к Виктору, – я что-то подобное и ожидал.

Он отошел в сторону, вынул из кармана галифе самодельный портсигар и, доставая из него папиросу, произнес:

– Это же надо так! В полусотне метров от линии обороны врага находился. Под носом она у него была, а он не смог ее захватить. Даже с пустым диском, даже врукопашную. А там своим примером. Да остальные увидели бы это и тоже подхватили бы. Эта высота была бы сейчас наша.

Стоя с дымящейся самокруткой во рту, Виктор угрюмо смотрел на яркое и жаркое, садящееся за горизонт июньское солнце. На нем самом в это время не было никакой амуниции, не было ремня с вечно висящей на нем фляжкой с водой. Были лишь гимнастерка и штаны да ботинки с обмотками. На голове пилотка со звездой, да сержантские погоны на плечах. Из вещей, что он мог взять с собой, при нем оставался лишь тощий вещмешок с нехитрым солдатским скарбом. Да еще лежавшая в ногах свернутая и подвязанная ремешком дырявая плащ-палатка да заношенная и затертая шинель. Возле него стояли в качестве конвойных два солдата с сержантом из взвода особого отдела полка.

Из лесочка к ним направлялся капитан-особист в сопровождении еще двух вооруженных бойцов и следовавших с ними, а скорее ведомых, арестантов, как и сам Виктор, четверых солдат без ремней и амуниции, с вещмешками за спинами.

– Как всегда на расстрел, товарищ капитан? – неожиданно даже для себя спросил офицера-особиста Виктор, с момента собственного ареста почувствовавший полное равнодушие к самому себе, к своей судьбе, к какому-либо собственному будущему, а потому без всякого соблюдения устава обратившийся к старшему по званию, словно к простому прохожему на улице.

– На расстрел, – спокойным голосом после непродолжительной паузы ответил ему тот, как будто подчеркивал, что он так же равнодушен к судьбе любого арестованного солдата, как и сам Виктор.

– Как – на расстрел? – испуганно промолвил один из арестантов, отчего из его рук выпала на землю носимая им на предплечье шинель.

Капитан-особист оценил равнодушный черный фронтовой юмор сержанта Волкова и, сменив строгое официальное выражение лица на легкую ухмылку, которую мог видеть сейчас только тот, снова ответил, искусственно делая строгий тон голоса:

– Только расстрелом можно искупить сейчас вину каждого отдельного нарушителя приказов командиров!

Виктор ухмыльнулся в ответ, отвернувшись в сторону, чтобы его ухмылку не увидели другие арестанты, дабы подыграть понявшему его юмор капитану.

Сопровождаемые конвоем солдаты начали заметно нервничать. Их внезапно усилившееся волнение прервало появление крытого грузового автомобиля, направлявшегося по дороге в их сторону. Охранники засуетились, демонстрируя своими действиями, что машина прибывала к ним.

– Волков, – поманил к себе жестом Виктора капитан-особист.

Они отошли в сторону, в то время как конвойные с арестантами садились в кузов прибывшего грузовика. Боец подошел к офицеру, все еще не приняв строго уставного вида, не застегнув ворот гимнастерки, со сдвинутой на затылок пилоткой.

– Я, конечно, понимаю, сержант, – начал говорить капитан, – что ты добровольцем ушел на фронт в семнадцать лет. Что сейчас тебе еще только девятнадцать. Был ранен уже несколько раз. Звание заслужил. Воевал достойно. В атаки ходил. Смерти не раз в глаза смотрел. Благодарности командования у тебя были.

Виктор невольно начал вытягиваться перед офицером, слушая произносимые им слова.

– И прекрасно понимаю я, – продолжил тот, – что, находясь в считаных метрах от врага, ты не смог больше подняться в атаку, потому как огонь возле тебя был столь плотный, что головы было не поднять.

Он повернулся лицом к бойцу.

– И товарищей многих потерял в том бою, – начал снижать тон особист. – Дважды атаковать в тот день пришлось, убитых и раненых много было. Только что-то недоговариваешь ты, сержант. Лукавишь где-то. Нутром я это чую. Полагаю, что покрываешь кого-то. На себя всю вину берешь. Как в ноябре сорок второго с ворованной тушенкой.

От сказанного офицером у Виктора опустилась челюсть. Дымящаяся самокрутка упала на землю к его ногам. Таких слов от начальника особого отдела полка он никак не ожидал сейчас услышать.

– Опять за кого-то на смерть хочешь пойти, как тогда? – произнес капитан, глядя прямо в глаза бойцу.

Виктор молчал. Он опустил голову, чем подчеркнул правоту офицера в его словах. В том бою под плотным огнем врага он резко и настойчиво потребовал от Федора взять ситуацию в свои руки, под свой личный контроль, возглавить действия остатков их взвода. Отвести уцелевших бойцов назад, сохранив тем самым им жизнь. Тому нужно было взять на себя ответственность. Рискнуть своим положением. Но он отказался. Возможно, просто растерялся, хотя солдат он опытный, воюет давно. И Виктор сам тогда за него принял решение. Не мог он поступить иначе. Не мог оставить без своего командирского контроля всех тех молоденьких бойцов, кого совсем недавно принял в подчинение и учил воевать, опираясь на свой опыт.

Неужели Федор, когда в расположение их взвода прибыл разъяренный командир роты, потом подошли капитан-особист, штабные офицеры, в то время как сам Виктор занимался транспортировкой раненых бойцов в санитарный пункт, свалил всю вину на него? Не стал ничего объяснять, утаил от них, что струсил на поле боя, что его сковал под огнем врага страх. Он не пытался оправдать действия товарища перед командиром роты, а прямо и просто переложил на него всю вину и ответственность. И когда Виктор прибыл в свою землянку, его уже считали ответственным за срыв атаки. Ему коварно вменили отдачу приказа на отход назад. А уже за ним и остатками потрепанного в бою его взвода начали отходить на исходный рубеж остальные подразделения полка.

– Виноват, – тихо произнес он и начал спешно приводить себя в порядок, застегивать пуговицы на воротнике и поправлять пилотку на голове, как бы извиняясь за свой неопрятный и неуставной внешний вид перед старшим по званию.

– Первый раз встречаю на фронте солдата, который второй раз штрафником становится, да еще едва ли не добровольно, – произнес капитан, нахмурившись, и направился в сторону стоявшей в стороне и ожидавшей его и Виктора машине.

Остановившись у кабины, офицер повернулся и добавил к уже сказанному:

– Или по собственной глупости!

По движению их огромной по численности, почти в две сотни человек, штрафной роты Виктор понял, что, скорее всего, их путь будет завершаться именно на том самом участке фронта, где еще несколько дней назад воевал его полк. Именно там решилась его злополучная судьба, снова отправив его на испытания на прочность. Он шел в пешей колонне таких же, как и он сам, солдат, сержантов и старшин. У каждого был за спиной вещмешок, через плечо свернутая плащ-палатка и скатка. Оружия им еще не выдали, боеприпасов тем более. Колонну возглавлял кто-то из лейтенантов – командиров взводов, ехавший верхом на жеребце. За ними следовала дымящаяся полевая кухня и несколько запряженных обозов с ротным имуществом и всяким фронтовым скарбом.

По мере приближения штрафников к линии фронта, к тому самому участку, где уже воевал Виктор, их встречали попадавшиеся навстречу типичные картины ближнего тыла любого воинского соединения. Тут были обозы с ранеными солдатами, тыловые части с повозками и телегами, машины санитарного батальона дивизионного подчинения, конные и пешие патрули, многочисленные вестовые верхом и пешком, солдаты подразделений связи, что тянули свои бесконечные линии проводов. Какая-то часть всех этих людей равнодушно смотрела в сторону идущей к передовой штрафной роты. Но большинство уже по одному только виду безоружной массы людей безошибочно определяло их принадлежность. Вслед штрафникам и в их сторону в этом случае смотрели уже не просто так, дежурно и буднично. Взгляды в их сторону были полны сочувствия, жалости, и в них чувствовалась полная беспомощность чем-либо помочь этим людям, считавшимся едва ли не обреченными на смерть.

– Принять вправо! – прокричал идущим солдатам штрафной роты сидящий верхом на жеребце лейтенант. – Колонна стой! Привал! Разойтись!

Изнуренные многочасовым маршем штрафники стали разбредаться по лесочку, протянувшемуся вдоль дороги, по которой они сейчас шли. На густой и сочный травяной ковер полетели скатки и вещмешки. В руках измученных людей замелькали фляжки с водой, застучали кремень и кресало, высекая искры для раскурки козьих ножек, защелкали трофейные зажигалки, полились непринужденные разговоры.

– Отставить привал! В одну шеренгу становись! – прозвучала в лесном воздухе через пять минут громогласно произнесенная команда лейтенанта, к этому моменту успевшего спешиться и передать своего коня солдату-коноводу.

Штрафники лениво потянулись к дороге, где приступили к исполнению уставной команды. Через полминуты их длинная, в две сотни человек, шеренга, подравнявшись и подтянувшись под крик лейтенанта, уже стояла по стойке смирно перед своим командиром. Высокий стройный капитан-пехотинец, чем-то напомнивший Виктору его последнего ротного – старшего лейтенанта с заметными признаками перенесенной контузии, неспешным шагом, с развернутым планшетом в руках обходил строй штрафников. Он вглядывался в глаза почти что каждого в строю, заглядывал в лицо, осматривал внешний вид, будто пытался понять характер человека, особенности его поведения в боевой обстановке, предсказать ценность в боевой работе.

– Видать, давно такими, как мы, командует, – тихо произнес кто-то из штрафников в строю, пытаясь поделиться с солдатами своим мнением об увиденном командире.

Капитан приблизился к Виктору. Сейчас тот смог более детально рассмотреть своего нового ротного. Высокий, худой, жилистый, крепкий. Облик его соответствует типичному боевому офицеру-окопнику. Выгоревшая гимнастерка и просоленная пилотка на голове, потертые ремни и портупея. Сапоги не щегольские хромовые, а простые солдатские кирзовые. На одной стороне лица шрамы и следы как будто от ожогов. Отсутствует часть правого уха. На груди нашивки за тяжелые и легкие ранения, два ордена и медаль «За отвагу».

– Старшины и сержанты, выйти из строя! Три шага вперед! – выкрикнул он, обращаясь к шеренге штрафников.

Полтора десятка солдат, соответствующих названным званиям, шагнули вперед. Виктор был в их числе. Их отвели в сторону и построили отдельно. Теперь капитан обходил шеренгу стоявших перед ним навытяжку людей и снова вглядывался в каждого. Спустя пять минут он стал вызывать их всех по очереди к себе. Сам при этом отошел в сторону, к одной из повозок с ротным имуществом, на котором разложил необходимые списки.

– Сержант Волков! – представился Виктор офицеру, когда до него дошла очередь.

– Какого года рождения? Давно на фронте? – задал вопрос капитан, бегло осмотрев бойца с ног до головы.

– Двадцать четвертого. С марта сорок второго, – коротко ответил Виктор, уже привыкнув представляться каждому своему новому командиру по прибытии в очередную воинскую часть после лечения в госпитале или во время переформирований подразделений.

– За какой проступок направлен в штрафную роту? – прозвучал новый вопрос капитана, возле которого в этот момент оказались еще два офицера, видимо, его подчиненные.

– Принял на себя командование стрелковым полком! – отрапортовал Виктор, заранее подготовив такой ответ на случай возникновения соответствующего вопроса.

Он был к этому готов. Прекрасно понимал, что ждет его впереди, когда штрафная рота, в составе которой он оказался, начнет выполнять приказ такого рода, ради которого она и была создана. То, что он выжил в чудовищной бойне в первый раз, Виктор считал невероятным везением и сказочной солдатской удачей. Повториться такому было невозможно. Солдатская молва и многочисленные слухи о кровавых боях с участием штрафных рот и батальонов ходили по фронту, обрастая, как правило, всевозможными подробностями с самым скверным толкованием. Из всего этого ясным становилось только одно: штрафник – это почти смертник. Выжить в штрафных частях едва ли возможно. А потому Виктор не строил для себя никаких иллюзий, покорился своей судьбе ничего не в силах поменять.

– Чего? – нахмурился офицер, глядя на стоящего перед ним сержанта.

Находившиеся рядом офицеры тоже изумились ответу Виктора.

– Принял в бою на себя командование стрелковым полком, товарищ капитан! – повторил боец еще более спокойным тоном, с полным равнодушием в глазах и не глядя в лицо своего нового командира.

– Как это? – уставился на него капитан.

– Отдал приказ на отход на исходный рубеж! Сорвал атаку полка! – пояснил Виктор, снова сделав это с полным равнодушием к себе, своей судьбе и невзирая на реакцию стоящих рядом офицеров.

Услышав это, командир штрафной роты нахмурился еще сильнее, посчитав ответ сержанта дерзким.

– Товарищ капитан, это тот самый, который во второй раз в штрафниках. Про него нам говорили. Волков это! – пояснил один из тех офицеров, находившихся рядом с ним.

– А! Ну-ну! Волков. Добро пожаловать! Наслышан, наслышан. Первый раз за хищение армейского имущества, а сейчас за трусость в бою! – закивал командир штрафников.

Глаза Виктора гневно загорелись. Лицо в одно мгновение налилось кровью. Виски начали интенсивно пульсировать. Такого унижения он никак не ожидал. Услышанные слова задели его самолюбие. Трусостью он никогда не страдал. С самого рождения. Слава о его мальчишеском, а потом и юношеском бесстрашии, способности выйти на поединок с любым соперником, задолго до начала войны обошла Подольск. Он впился злобным взглядом в лицо своего нового командира.

– Бойцы моего отделения, товарищ капитан, – начал он говорить, скрипя зубами от внезапно навалившейся злобы, – ближе всех под плотным огнем врага подошли к его передовым укреплениям.

– Ладно, ладно тебе, сержант, – прервал его командир. – Подробностей того боя я не знаю. Но точно знаю, что строки отчетов и донесений далеко не всегда отражают то, что было на самом деле. Судя по всему, ты солдат боевой, опытный. По тебе это видно. Поэтому я назначаю тебя командиром первого отделения первого взвода.

Виктор отвел взгляд в сторону. Ответ капитана еще раз дал ему понять, что ему предстоит служить и воевать под командованием такого типа офицера, который свою фронтовую командирскую школу постигал под огнем врага, в окопах, окружениях, атаках и госпиталях. Он еще раз посмотрел на ротного. Тот действительно был внешне схож со старшим лейтенантом, под командованием которого Виктор служил последние месяцы. Только по возрасту его новый воинский начальник был намного старше прежнего и мог едва ли не в отцы ему годиться.

Поняв, что слишком разговорился с простым сержантом, офицер решил закончить общение с ним, представив Виктора его новому командиру:

– Лейтенант Андреев! Это в его взводе ты будешь командовать первым отделением.

– Сержант Волков! – соблюдая устав, представился тот.

В эту секунду кто-то окликнул капитана со стороны, и он спешно ушел.

– Ладно, Волков, – спокойным голосом произнес лейтенант Андреев. – Раз нам с тобой теперь вместе какое-то время придется служить, ты мне теперь по-простому расскажи о своих приключениях. Например, за что в первый раз в штрафники угодил.

Стоявшие рядом офицеры после этих слов немного оживились. Всем хотелось узнать историю солдата, которого уже во второй раз испытывала судьба на прочность духа. Но только услышать ее в этот раз им не довелось. Командир роты позвал их за собой И Андреев с Волковым остались одни.

– За тушенку, товарищ лейтенант, – ответил Виктор. – Кормили скверно. Голодали мы сильно. Что в запасном полку, что в маршевой роте, что потом на фронте. Вот и подрядился я с одним товарищем ночью на склад полкового имущества проникнуть, чтобы самим подкормиться да ребят наших поддержать. Залезли вдвоем. Ели вдесятером. А ответ я один держал.

– Своих, значит, не выдал? – спросил его офицер.

– Значит, не выдал, – ответил Виктор.

– И что за рота у вас была? Откуда контингент набирали? – последовал новый вопрос лейтенанта.

Слово «контингент» насторожило парня, как будто речь шла не о составе воинского подразделения, а о преступном сообществе или о списке отбывающих наказание людей. Он на секунду задумался над этим, но решил не подавать виду, прекрасно понимая, что его новому взводному по долгу службы приходится иметь дело именно с контингентами, а не с простыми осужденными солдатами. Слухи о комплектованиях штрафных подразделений ходили на фронте разные.

– Дивизионного подчинения, – ответил Виктор. – Почти все из нашей дивизии. И все за нарушение воинской дисциплины. Были еще из других частей, из ближнего тыла. В основном проворовавшиеся тыловики. Да кто по пьяни чего натворил, гражданских обидел, командирам не подчинился.

Он не стал ничего утаивать. Смысла в этом не видел. Офицер говорил с ним прямо. Виктор отвечал ему тем же.

– Ну, у нас почти то же самое, – произнес в ответ капитан. – Только рота наша армейского подчинения. Главный над нами Штаб армии. И права у нашего ротного, как у командира полка. Даже печать своя имеется.

Он поднял вверх указательный палец, подчеркивая этим жестом важность своих слов. Потом продолжил, почему-то разговорившись именно с Виктором, а не с кем-то из своего взвода, который предстояло полностью сформировать именно сейчас, потому как линия фронта проходила всего в нескольких километрах:

– А состав у нас примерно такой же, как у тебя раньше. Все армейские. Кто за воровство войскового имущества, кто на посту уснул, кто за пьянку, кто за драку и поножовщину, инциденты с гражданскими лицами. Набор большой. Одни рядовые, сержанты, да старшины. Только один бывший офицер. Разжалован в рядовые. А когда-то батареей командовал. Несколько бывших власовцев имеется. Но только таких, кто сам пришел и сдался. А вот штрафная рота, что по соседству с нами, тут, недалеко. Так там почти одни уголовники из тюрем. Армейских мало. Правда, есть гражданские с тыла и немного власовцев.

Лейтенант совсем неожиданно для самого Виктора протянул ему, угощая, мятую пачку ленд-лизовских сигарет. Тот не стал отказываться от предложенного для поддержания беседы, вытянул одну из пачки, повертел, понюхал и поднес к кончику огонек зажигалки. Закурив, Андреев задал новый вопрос:

– Роту вашу как использовали?

Виктору не очень хотелось вспоминать свой личный печальный опыт первого боя в составе штрафной команды. Горечь того дня все еще будоражила его сердце, а во снах он, бывало, видел отдельные фрагменты пережитого ужаса. Иногда к нему приходил по ночам его товарищ-разведчик. Что-то спрашивал. Они разговаривали. Потом исчезал так же внезапно, как и появлялся, или он внезапно просыпался.

Несмотря на нежелание вспоминать о времени пребывания в штрафной роте, Виктор прекрасно понимал интерес лейтенанта, который по долгу службы, а также из-за особенностей его воинского подразделения вынужден всячески интересоваться опытом боевой работы подобных.

– Минное поле под огнем фрицев разминировали своими телами, – тихо ответил он.

Тот не стал больше ничего спрашивать, видя состояние собеседника от услышанного вопроса, тем более что его также позвал командир роты.

Уже вскоре лейтенант построил на полянке личный состав своего взвода. Провел перекличку. Сделал кое-какие пометки в бумагах. Потом объявил:

– Первое отделение! Командир – сержант Волков!

– Я! – отозвался Виктор.

Бойцы в строю оживились. С большинством из них он еще не был знаком. Он прибыл в роту всего несколько дней назад, когда она была уже сформирована почти полностью. Но люди еще прибывали. В нескольких землянках бывшего партизанского лесного городка собралось не менее двухсот осужденных военнослужащих, которым военный трибунал заменил сроки заключения в тюрьмах и лагерях службой до трех месяцев в составе штрафной роты. Проведя в землянке всего одну ночь, следующую он спал в лесном массиве под звездами. Потом в полуразрушенном и наскоро восстановленном саперным подразделением рабочем поселке. Рота следовала на фронт, а потому все условия пребывания были военно-полевыми. Дважды в день их догоняли повозки армейской кухни. Следом шли подводы. Откуда-то подвозился свежевыпеченный хлеб. Один раз выдали моршанскую махорку по фронтовой норме воинского довольствия.

Вся обстановка никак не походила на ту, с которой он столкнулся в конце осени сорок второго. Виктор даже немного приободрился, видя массу положительных отличий и сравнивая свое голодное пребывание в штрафниках в тот период, когда все силы армии были брошены на остановку продвижения врага и создание рубежей обороны. И теперь, спустя продолжительное время, когда фронт стремительно двигался на запад и полным ходом шел процесс освобождения родной земли, он отчетливо видел наступившие изменения.

– Это у нас старшина такой, – подсел к Виктору командир его взвода. – Каким-то образом подружился с тыловиками. Трофеями, что ли, задарил. У нас кухня сытнее и вообще снабжение лучше, чем раньше. В прошлом формировании роты такого не было. А сейчас даже белье на смену новое выдали, а не после стирки.

Виктор кивнул в знак согласия. Такого быта он на фронте еще не видел.

Еще одним фактом, немало его удивившим, стало наличие в его подчинении двадцати с лишним человек личного состава. А весь взвод насчитывал больше шестидесяти бойцов.

На следующий день в расположение роты прибыли машины с вооружением и боеприпасами, наименование которых и норма выдачи также поразили бывалого сержанта-фронтовика. Он прекрасно помнил, как в первый раз пребывания в штрафниках немалая часть солдат и он сам получили перед боем негодные винтовки, большинство которых были собраны на местах боев. У той, что получил он, не открывался затвор и был забит ржавчиной ствол. Так что в бой ему пришлось идти лишь с примкнутым к винтовке штыком.

Теперь же его отделение, как и каждое другое в роте, было вооружено новеньким ручным пулеметом, пятью автоматами, покрытыми густым слоем солидола, который теперь предстояло счищать для дальнейшего использования, и винтовками в ящиках. Все прямо с заводов. Патроны, гранаты – всего поступило вдоволь.

– Ого! – произнес Виктор, увидев своего взводного. – Сколько воюю, но такого еще не видел. Пять «ППШ»! Нас что, Берлин штурмовать отправляют? Так до него еще сколько топать придется! Ну, к вечеру, наверное, успеем!

Штрафники оценили шутку своего командира отделения. По лесной полянке прокатился громкий хохот.

В ближайший вечер, когда солнце уже клонилось к закату, рота выдвинулась к линии фронта. После полуторачасового марша она прибыла к тем самым позициям, что неделю назад занимал именно тот стрелковый полк, из которого и попал снова в штрафники Виктор.

– Высоты штурмовать будем? – спросил он взводного и кивнул в сторону расположения гитлеровских позиций, когда тот обходил траншеи.

– Приказа еще не было, – ответил тот вполголоса. – Но все похоже на то.

– Одной нашей ротой? – изумился сержант. – Так тут целый полк воевал и не справился!

Лейтенант нахмурился после его слов и опустил голову. По его выражению лица было понятно, что он прекрасно понимает цену предстоящего боя и вероятных потерь в нем.

– В нашей роте сейчас двести шестьдесят штрафников. Почти батальон. А в твоем полку, вероятно, почти по штату было, – негромко произнес он, не поднимая головы и не меняя скорбного выражения лица…

– Товарищ капитан, сержант Волков по вашему приказанию прибыл! – доложил Виктор о себе, когда по вызову вестового появился в блиндаже командного пункта роты.

– Твой полк уже воевал здесь. Значит, места тебе знакомы? – спросил Виктора капитан и повернул к нему лежащую на столе карту.

При свете нескольких светильников-коптилок, изготовленных армейскими умельцами из снарядных гильз, Виктор разглядел, что в блиндаже присутствуют все офицеры роты, включая его взводного.

– Так точно! – ответил он и сосредоточил взгляд на карте, ожидая более конкретных вопросов от капитана.

– Что особенного тут есть? – спросил тот. – Доты, дзоты, минные поля?

– Первые мы уничтожили почти все, – ответил сержант. – Минные поля повсюду. Потери из-за них были большие. Потом проволочные заграждения. Пока преодолевали, тоже время потеряли. В проходы ринулись, а этим пулеметчики фрицев воспользовались. Народу побили порядочно.

– Ясно, – ответил капитан и перевел взгляд на карту. – Где, считаешь, лучше всего подойти к обороне противника?

– Если его отвлечь и провести хорошую артподготовку, то лучше через болото, что справа, а там через ручей. В стороне лесок. Сквозь него можно подойти ближе. Но скрытность нужна. Опытных бойцов посылать надо. И кто посмелее. Гранат побольше с собой брать, – изложил свое видение обстановки Виктор.

– Дело говорит сержант, – отозвался из угла блиндажа старший лейтенант, замполит роты, прозванный солдатами Агитатором.

Капитан задумался, начал тереть чисто выбритый подбородок. Присутствующие офицеры смотрели сейчас на него.

– Первый взвод и отправим! Ты его и поведешь! – выдал он свое заключение и посмотрел на Виктора. – Место знаешь. Воевал тут. Обстановка тебе знакома. Только скажи, чего надо для этого. Все, что нужно, получишь. Бойцов опытных тебе соберем в команду. Гранаты, автоматы получишь сверх меры, сколько сам попросишь.

– Для начала все равно разведку надо провести. Артиллерии цели наметить, – вставил свое слово сидящий в углу замполит.

– Точно! – произнес капитан. – День на выявление данных. Потом – штурм!

По спине Виктора пробежал холодок. Неужели все снова выглядело для него так, как и в первый раз? Льда и снега нет, но есть палящее солнце. Оружие лучше, патронов больше, гранаты выдадут, разведка будет проведена. Но штурмовать позиции противника снова придется в полный рост, по открытому полю. Пусть и через лес, болото и ручей. Но там еще и подобраться нужно. А если его снова ранят? Назад сквозь топи уже не проберешься. Место гибельное будет. И если атака сорвется, то гитлеровцы будут с легкостью простреливать все подходы.

От своих мыслей он плотно сжал губы. Боевой опыт подсказывал ему, что штрафников ждет очередной гиблый конец в этой операции. Высота казалась неприступной. Слишком большие потери понес его полк в этих местах. С поля боя тянуло смрадом разлагающихся на жаре тел погибших в сражении солдат Красной армии. Их запах отчетливо доносился до окопов штрафников, большинство из которых прекрасно понимали, как могут складываться для них дальнейшие события.

– Эта высота комом в горле у командования встала, – заговорил капитан, глядя на Виктора и понимая его состояние. – Фронт уже вперед отодвинулся, а этот выступ остался. Немцы цепляются за него. Да еще и коридор снабжения в болотах остался. Там дороги есть, к которым подобраться никак нельзя. Вот нас и отправили сюда, чтобы взять ее. Хочешь не хочешь, а штурмовать придется. Сделать это нужно как можно быстрее и с минимальными потерями. Завтра сам в разведку пойдешь. А если возьмем высоту в минимальные сроки, то амнистия всем гарантирована.

Разговор с командиром роты запал в душу Виктора. Вернувшись в расположение своего отделения, он еще долго вспоминал все сказанное ему. Прикидывал в голове возможности вверенных ему в подчинение людей, среди которых примерно половина была опытными фронтовиками. Он водил взглядом по каждому, кто находился сейчас вместе с ним в землянке. Остановил взгляд на танкисте, уснувшем на посту, когда ему пришлось охранять свой сломанный на марше танк. Потом Виктор начал разглядывать механика-водителя самоходки, утопившего свою боевую машину во время съезда с понтона при переправе через реку. Ее потом быстро достали при помощи тягача на базе танка, но парня все равно наказали, отправив в штрафную роту.

Он перевел взгляд на повара, попавшегося на воровстве продуктов питания. Потом на шофера, обвиненного в умышленной поломке двигателя своего грузового «ЗИСа». Начал смотреть на молоденького семнадцатилетнего пехотинца, потерявшего свою винтовку на марше. Сосредоточил внимание на бывшем партизане, доверия к которому не было, потому как он сначала оказался в плену, потом перешел на службу к немцам, став полицаем-изменником, а уже после перебежал к партизанам, где вполне успешно впоследствии воевал.

Виктор начал прикидывать, кого из них он мог бы взять с собой сначала в разведку, а потом в атакующую через болото и ручей группу. Думая об этом, он перевел взгляд на еще одного танкиста, рассказывавшего о себе, что причиной его отправки в штрафную роту стал приказ командира об умышленном направлении танка на заболоченный участок местности, чтобы не участвовать в бою. О подобных приказах трусливых офицеров он уже слышал.

Взгляд его скользнул дальше. Остановился на разжалованном в рядовые старшине, утаивавшем и реализовывавшем на сторону наркомовское водочное довольствие. Потом на технике из авиационной части, виновном в том, что прямо во время воздушного боя заклинило пулеметы в самолете-истребителе. Затем Виктор начал смотреть на много раз раненного в боях солдата, по состоянию здоровья переведенного служить в тыловые охранные части, с объекта которого что-то пропало в его караульную смену.

Вывод напрашивался, что далеко не все из его подчинения подходят для выполнения предстоящего боевого задания. В лучшем случае он возьмет с собой половину из имевшихся в наличии солдат. Лишь бы командир роты не отказался от своих слов и намерений.

Поздней ночью, задолго до наступления утра, лейтенант Андреев разбудил крепко спящего Виктора. Он поманил его жестом за собой, напоминая, что им уже пора собираться в намеченную ротным разведку. Вместе они прибыли в его командирский блиндаж. Там их уже поджидали и готовили снаряжение еще два бойца, которых сержант Волков уже знал в лицо, но не был с ними знаком. Обменявшись приветствиями, взводный представил бойцов друг другу. Это были направленные в штрафную роту бывшие разведчики, один из которых, по имени Илья, раньше служил в одной с Виктором дивизии. Солдат был осужден за то, что в горячке боя застрелил взятого в плен с большим трудом немецкого офицера, попытавшегося бежать от него. Второй – за то, что ударил офицера из штаба своего полка, когда тот начал обвинять разведчиков в невыполнении приказа командования. Ребята высокие, поджарые, крепкие. Взгляд у каждого именно такой, каким обладают только видавшие виды фронтовики.

Сборы были короткими. Четыре гранаты – в подсумки. Два заранее подточенных напильником, чтобы не заклинивало при перестановке, запасных диска к автомату. Нож, саперная лопатка, фляга с водой, пара перевязочных пакетов на случай ранения. Сверху плащ-палатка и пилотка. Вещей с собой минимум. Только пистолет в кобуре у офицера и пара биноклей на четверых. Идти предстояло через болото, поэтому лишнего с собой не брали.

Ходить на подобные вылазки Виктору когда-то давно уже приходилось. Еще десятилетним мальчишкой его заприметили местные городские хулиганы. Шустрый, смелый, дерзкий, никого и ничего не боится. Смело лезет за яблоками в чужой сад, отбивается там от собаки, дерзит хозяевам. В случае опасности может схватить полено или увесистую палку, чтобы защитить себя от обидчиков. Парень не промах. Такого можно использовать в деле. И его стали отправлять в разведку. То за сторожем колхозного склада присмотреть, то к шпане на соседней улице наведаться и выяснить ее намерения, то драку спровоцировать метким броском камня в того, кто интересовал банду хулиганов. Скорость, осторожность, аккуратность в исполняемом рискованном деле Виктор выработал с детства. Эти навыки ему потом пригодились, когда он сам подрос и начал сколачивать вокруг себя мальчишек и подростков в уличную банду.

…К восходу солнца они уже находились на болоте. Прошли по гатям и там, где было неглубоко. Разведчик Илья уже не раз бывал тут в период боев, в которых участвовала их с Виктором дивизия, и немного знал эти места.

– Странно, – нахмурился он и посмотрел по очереди на всех своих товарищей. – Впереди кто-то настелил бревна, чтоб сподручнее было идти, ноги не проваливались. При нас их тут не было.

Он кивнул вперед, указывая на искусственно улучшенный проход.

– Разведать надо, – ответил ему лейтенант.

– Давайте я схожу, – вызвался Виктор, что было непривычно для остальных, так как он не был разведчиком по своей воинской специальности.

Возражать никто не стал. С одобрения взводного он аккуратно пополз вперед, стараясь не задевать высокие ростки камыша, которые своими качающимися концами могли выдать его передвижение наблюдателям противника на переднем крае. Добравшись до берега ручья, Виктор направил на гитлеровские позиции бинокль и стал внимательно изучать подходы к ним. Но главное, что сейчас смущало его, это наличие тех самых бревен и досок, что значительно облегчали проходы через болотные топи для тех, кто направлялся по ним от лесного массива к немецким траншеям и обратно…

– К ручью придется подходить по колено в воде. Можно по доскам, но не везде. Дальше заросли и не очень крутой склон. От него метров сто – и передовая начинается, – начал рассказывать он лейтенанту и разведчикам после своего возвращения назад. – Броском вполне можно, если кто-то прикроет от леса. А если ночью, в темноте, то совсем хорошо. Сейчас небо светлое. Главное – не шуметь.

– Верно говорит, – одобрил слова Виктора Илья. – Если опытные бойцы пойдут, чтобы по-тихому, то не меньше взвода к фрицам приблизиться сможет. А там броском – и в дамки.

– Тогда отвлекать кому-то придется, – выслушав их, сказал Андреев. – Значит, два других взвода прямо в лоб ударят. Через минное поле и колючую проволоку. На себя весь удар примут.

– Там проходов немало проложено. Саперы раньше постарались. Потом пехота наша перла. Я сам участвовал! – произнес Виктор и добавил: – Я кое-какие ориентиры приметил для себя. Показать могу, чтобы потерь было меньше.

Взгляд его снова упал на аккуратно уложенные по трясине доски. Никак они не выходили из его головы. Чем-то смущали и не давали покоя.

– А у фрицев разведка хорошо работает? – спросил он у разведчиков. – Также за языками ходят.

Ответ он, конечно, знал. На фронте осторожности учились быстро. Среди солдат на передовой считалось самым большим позором – угодить в лапы немецкой разведки в качестве языка.

– Точно! Как же я раньше не догадался! – пробасил Илья. – Это же фрицы для себя тут все приготовили. Наша дивизия ушла с передка. На ее место новую часть прислали. Пока тут все подходы изучат, они ею и пользуются. Денек-другой еще – никто бы и не знал об этом коридоре.

– Думаешь, они по нему скоро пойдут к нам в тыл? – спросил его озадаченный таким выводом разведчика лейтенант.

– Или будут возвращаться к себе, – неожиданно выдвинул предположение Виктор.

Все четверо переглянулись. Почти одновременно у каждого вспыхнули глаза. Догадка пришла к бойцам группы лейтенанта Андреева.

– Останемся тут и покараулим. Вдруг фрицы сейчас в нашем тылу работают или собираются зайти к нам в ближайшее время? – произнес он.

– Сунутся они только в темноте. Ждать оттуда их, со своего передка, сейчас бесполезно, – сказал Илья. – А вот назад сейчас они вполне могут выходить, если еще не вышли раньше. Им же надо узнать про то, какая часть пришла не смену стоявшей тут дивизии.

Андреев распределил силы их группы. Сам с разведчиками залег в лесу, на краю болота, в зарослях, откуда их не было видно с любой стороны. Виктора, для прикрытия, он отправил в заросли камышей ближе к ручью и условился с ним о сигналах, что должны были они посылать друг другу в случае чего. Выполняя приказ командира, боец залег на сухом пригорке, скрытом отовсюду высоким камышом. С этого места он легко просматривал сквозь стебли растительности проход по болоту.

Ждать пришлось почти до темноты. Жаркое июльское солнце отнимало силы. Вода во фляге заканчивалась. Виктор облизнул сухим языком потрескавшиеся губы. Ему, разморенному, хотелось заснуть, вытянуть руки и ноги на травяном ковре и слушать сквозь сон жужжание вездесущих болотных стрекоз. Но насладиться всем этим не пришлось. Чавканье воды от воздействия на нее с силой досок, по которым очевидно кто-то передвигался, привело его в чувство. Виктор мгновенно перевернулся на живот и взял на изготовку автомат.

Тяжелой поступью кто-то невидимый ему двигался по болоту за стеблями камышей. Его тень очень скоро стала отчетливо различимой. Боец, ожидая приближения гостя, на всякий случай взял его на прицел. Огонь нельзя было открывать. Скорее всего, враг должен пройти мимо занятого Виктором пригорка и двинуться дальше, в тыл штрафной роте, занимавшей бывшие позиции стрелкового полка, выведенного на переформирование. Солнце начинало садиться. Наступало любимое время для работы групп разведчиков обеих воюющих сторон. Начинались вылазки и охота за языком.

Вопреки ожиданию человек начал приближаться прямо к тому месту, где залег Виктор. Он шел сквозь камыши именно на него. Сердце бойца начало отчаянно биться. Он внутренне напрягся, готовясь встретить врага огнем из своего оружия. Но в последний момент передумал. Немецкий разведчик приближался к нему ползком. Виктор отодвинул от себя автомат. Подтянул вперед руку с ножом в ней и поджал к животу одно колено, приготовившись к броску.

Солдат противника протянул вперед руку. Раздвинул стебли камыша и поднял лицо. Глаза его округлились от жуткого страха. Челюсть отвисла. За доли секунды, бросившись вперед, Виктор ударил его ножом в спину. Одновременно с этим он схватил немецкого разведчика за голову и ткнул его лицом в густую траву, не дав возможности крикнуть. Тело врага дернулось и застыло.

Виктор смотрел вперед. Вражеский диверсант, скорее всего, действовал не один. Следом за ним должен идти еще кто-то. Возможно, целая группа. Подавать сигнал своим, лейтенанту Андрееву и ребятам, было поздно. Нужно действовать самому. Если дело дойдет до огневого контакта, тогда они все поймут. Главное, что коридор для действий разведчиков врага будет закрыт. Возможно, ценой жизни самого Виктора. Но он к этому готов.

Он быстрыми движениями подтянул к себе автомат. Навел его прицел на просвет в траве, а мертвое тело гитлеровца использовал как бруствер. Те, кто скрывался за плотной завесой из стеблей камыша, не знали, что их товарищ, шедший первым и свернувший в сторону, уже убит. Это давало Виктору шанс на еще одну крохотную победу над врагом. Свободной рукой он на ощупь вытянул из подсумка на поясном ремне ручную гранату, положил ее перед собой, приготовил к бою.

Темный силуэт появился в зарослях через секунды. Ползком он приближался к Виктору, небрежно отодвигая перед собой стебли камыша. Внезапно он уткнулся лицом в ноги мертвого товарища и поднял глаза. Они встретились взглядами. От ледяного прищура бойца Красной армии вражеский разведчик замер. Виктор нажал на спусковой крючок. Одиночный выстрел хлестко прогремел над болотом. Сраженный пулей в лицо гитлеровец обмяк и затих.

Немного в стороне от него кто-то невидимый из-за камышей и прочей болотной растительности начал с шумом суетиться. Внезапность встречи в засаде мгновенно охладила пыл диверсантов и сбила их с толку. Вот-вот что-то должно было произойти. Один из них не выдержал и вскочил. Виктор успел приготовиться к этому и заранее, сразу после уничтожения перед собой второго немецкого разведчика, перевел ствол оружия в сторону. Это он сделал вовремя. Едва гитлеровец вскочил, чтобы полоснуть из автомата по предполагаемому месту засады, как был срезан одной короткой очередью. Громкий всплеск воды показал, что снесенный огнем немец рухнул в воду.

Снова до Виктора донесся звук чьей-то возни за камышами в стороне. Все говорило о том, что там есть еще кто-то из гитлеровцев. Рука бойца машинально потянулась к лежащей перед ним гранате. Он схватил ее, вытянул предохранительное кольцо и отработанным движением бросил в направлении, где находился враг.

Взрыв разнес по округе брызги воды и оборванные стебли камыша. Звериный рык смертельно раненного зверя дал понять Виктору, что он сделал все правильно. Меткий бросок гранаты решил исход дела. Поверженный противник хрипло предсмертно стонал где-то рядом. Больше ничего не происходило. Это говорило о том, что врагов было всего четверо. Группы разведчиков не часто включают в свой состав большее количество бойцов.

Внезапно со стороны гитлеровских позиций начал бить по болоту скорострельный пулемет врага. Его пули ливнем обрушились на заросли болотной растительности, разметая ее в клочья. Вода повсюду закипела. Параллельно застрочил оттуда же автомат. Спасаясь от губительного огня, Виктор стремительно переполз за тела убитых им врагов, используя их как защиту от пуль. Опасения его тут же подтвердились. От бугорка отлетели в стороны комья вырванной из него земли, а туловища мертвых немецких разведчиков встрепенулись от поражения их пулеметной очередью.

Через несколько минут все стихло. Перестал хрипло стонать раненный взрывом гранаты вражеский диверсант. Замолчали пулемет и автомат. Только со стороны немецких позиций отрывисто доносилась до Виктора речь переговаривавшихся солдат противника. Она показалась ему довольно странной. Разобрать что-либо было невозможно, слишком большое расстояние отделяло его от врага. Только на удивление четко улавливался русский мат. Виктор насторожился. Он снова почти безошибочно услышал отборное бранное слово на родном языке.

Оставаться на месте ему было нельзя. Солнце клонилось к горизонту. Вот-вот должны были взмыть в небо коварные осветительные ракеты, что могли выдать наблюдателям присутствие постороннего на болоте. Руки бойца вытянули из кобуры на поясе поверженного им врага тяжелый и любимый всеми разведчиками «Люгер». У второго мертвого диверсанта он забрал автомат, изъял из-за пояса гранату на длинной деревянной ручке и достал из-за голенища сапога нож со свастикой на рукояти. Если доберется до своих, то нужно непременно передать им все это, предоставить доказательства его личной победы над врагом.

Разгоряченный скоротечным, но жарким боем, Виктор старался, вопреки эмоциям, осторожно следовать назад, не задевая высокие стебли камыша. Мокрый насквозь, с трофейным оружием в руках, он достиг края болота, выбрался из него и подал голосом один из условных сигналов, что заранее оговорил с товарищами. Ответа не последовало. Соблюдая осторожность, он прошелся по всем видимым ему местам, где могли находиться разведчики во главе с лейтенантом Андреевым. Но их нигде не было. Виктор еще раз подал голосовой сигнал и снова не получил на него ответа. Это означало сейчас для него только то, что вокруг никого не было. Его товарищи покинули место ожидания. Какие-то обстоятельства побудили их сделать это. Все казалось странным. Но на войне могло случиться что угодно. Постояв какое-то время на месте, он двинулся к позициям своей воинской части, надеясь, что там все прояснится и он снова увидит целыми и невредимыми лейтенанта Андреева и разведчиков.

Радости командиров роты и взвода от его возвращения не было предела. Офицеры и оба разведчика крепко обнимали все еще мокрого от болотной воды Виктора. Как подарки, они приняли от него добытые трофеи. Налили ему в одну кружку откуда-то появившуюся водку, а в другую крепкий и горячий чай, давая возможность поскорее согреться и прийти в себя. С полевой кухни к ним в блиндаж были доставлены котелки с супом и кашей. А в ответ боец поведал им, как все было там, где он караулил подходы противника к болоту, встретил его, принял с ним бой и победил в нем. Тут-то все и стало проясняться.

– А мы совсем тихо сработали, – похвастался в ответ Илья. – Тут ты, братишка Витек, прав оказался. Догадка твоя подтвердилась. Их группа у нас в тылу работала. И назад они языка тащили. Только не из нашей роты, а связиста, что провода свои тянул в паре километров от передка. Для них такой пленный – очень ценный. Солдат-связистов они любят. Да и мы тоже.

– А кого ты уничтожил, к ним шли навстречу, – вставил свое слово лейтенант. – Забеспокоились, видать. Или новую группу решили отправить. Мы этих, что с нашим связистом возвращались, тихо скрутили, ребята постарались.

Офицер кивнул в сторону разведчиков, которые расплылись в ответ в широких улыбках на довольных лицах.

– А ты тех, сержант, перебил! – добавил командир роты.

– Но самое главное, что мы узнали от пленных, когда допросили их, – неожиданно поменялся в лице Андреев, – что перед нами не фрицы сейчас стоят на высоте. А власовцы!

– Фронт по флангам вперед отодвинулся, – добавил к его словам капитан. – Высота перед нами как выступ осталась. Немцы с нее ушли, а заслоном изменников оставили. Так что, братцы, драться нам с ними жестко придется. Власовцы не будут в плен сдаваться. Кто из них хотел, тот уже перебежал к нам. Впереди только упертые стоят.

– То-то же я мат наш отборный с их переднего края слышал. Далеко вроде, а доносилось кое-что. Думал, показалось. А тут вот как получается, – протянул, сообразив, Виктор.

– Ну а раз ты отличился в бою да и ребята нашего парня отбили, – продолжил командир роты, – я вас троих буду представлять к снятию судимости. А чтобы ускорить весь процесс, еще и попутно к награждению бумаги подготовлю. Не часто такое бывает, чтобы штрафники на следующий день по прибытии на передний край подвиги совершали.

Глаза Виктора, Ильи и второго разведчика вспыхнули от восторга. Столь скорого и успешного для себя завершения пребывания в штрафной роте, откуда дорога для абсолютного большинства была только одна, самая прямая и печальная, они никак не ожидали.

– Так ты, сержант Волков, – снова продолжил капитан, – получается, второй раз успешно миновал службу штрафником.

– Точно! – произнес Илья. – Витек у нас в рубашке родился.

Почти всю последующую ночь Волков никак не мог заснуть. Переживания и чувства от произошедшего с ним не давали ему покоя. Перед глазами все еще мелькали картины уничтожения им власовцев-диверсантов, скоротечного боя с ними. Четкое понимание того, что нужно сделать в конкретный момент. Он применил весь свой фронтовой опыт, смекалку, холодный расчет. В итоге вышел победителем из неравной схватки с коварным врагом.

Сон пришел к нему лишь под утро, а потому проснулся он уже тогда, когда солнце стояло довольно высоко, день был в разгаре, а повсюду царила фронтовая суета. По траншеям сновали во все стороны бойцы его штрафной роты, ходили командиры, политработник, старшина. То кто-то тащил с напарником патронный ящик. Еще кто-то шел с ручным пулеметом в руках. За ним двое несли на плечах длинное и тяжелое противотанковое ружье.

Виктор насторожился. Картина происходящего сейчас говорила ему только о том, что приказ о взятии высоты, обороняемой власовцами, никто не отменял. И его штрафная рота полным ходом готовится к ее взятию. Причем опыт подсказывал ему, что предстоящие события должны будут случиться если не сегодня ночью, что вполне вероятно, то завтра под утро обязательно.

– Готовимся к бою? – спросил он у одного из бойцов, что тащил на себе по траншее ящик с ручными гранатами.

– Поговаривают, что да, – прохрипел тот в ответ прокуренным голосом.

– Тебе-то чего, товарищ сержант! – неожиданно произнес кто-то в стороне.

Виктор обернулся. В ближайшей стрелковой ячейке готовил для себя позицию рослый солдат из его отделения.

– Уже вся рота гудит, что ты второй раз судимость с себя снимаешь. Такого никто еще за всю войну не видал на фронте, – улыбаясь, сказал тот.

– Точно, в рубашке родился! – вторил ему еще один боец, интенсивно работавший лопатой, расширяя нишу в земле. – Два раза из штрафников целехоньким уйти! Где такое видано?

– Пуля его, что ли, не берет? Заговоренный какой-то! – добавил к сказанному третий присоединившийся к разговору солдат.

Виктор поднял голову. Взглянул вперед. Перед ним, недалеко на другом краю поля, там, где начинала возвышаться зловещая высота, стелилась черная дымка. За ней он чувствовал присутствие ненавистного врага, который готов сопротивляться до последней капли крови. Бойцы его роты в этот момент казались точно такими же. Не из-за обязывающего приказа командования, не от страха расстрела, если проявят слабость и трусость. Нет! Они работали на совесть. Подготовка к бою шла полным ходом. Солдаты-штрафники приняли этот негласный вызов и будут драться, не пасуя ни перед чем. Никакая опасность, никакое препятствие не остановят две с лишним сотни отчаянных бойцов. Их боевой дух не сломить. Команда ротного – лишь сигнал к действию. Дальше говорить ничего не нужно. Они сами сделают свою работу. Врага на лежащей впереди высоте ждет только одно – смерть!

– Сержант Волков, к командиру роты! – пронеслось по траншее.

Виктор встрепенулся. Во время напряженного момента при изучении вражеской позиции впереди и при снующих повсюду по траншее штрафниках вызов в блиндаж ротного прозвучал пугающе…

– Товарищ капитан, сержант Волков по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал он командиру роты.

– Собирай вещи, – коротко сказал тот. – Скоро старшина вернется. Я передам ему бумаги на снятие судимости с тебя и обоих разведчиков, представления к наградам. Вместе с ним отправитесь в тыл. Он знает куда.

Капитан поднял на него глаза.

– Все, Волков, – произнес он. – Теперь ты чист перед Родиной. Искупил свою вину. Коли дырку для ордена, сержант.

Лицо офицера расплылось в улыбке. Не часто ему приходилось раньше срока отпускать из своей роты отличившихся в боях штрафников. Но таков был фронтовой закон.

– Разрешите остаться в расположении, – негромко ответил Виктор.

– Не понял, – растерянно произнес капитан. – Ты чего?

– Разрешите остаться в составе роты! – теперь уже громко и отчетливо произнес боец.

– Товарищ сержант, – изменился в лице офицер. – Тебе сама судьба подарок делает. Ты дважды в штрафниках уцелел. Один такой случай считается невероятной удачей. А тебе такое два раза подряд перепадает. Подобного, скорее всего, в нашей армии еще никогда ни с кем не было. Ты – первый!

– Товарищ капитан, – более настойчиво произнес Виктор, – разрешите остаться в составе роты. Я готов идти в бой. Я на этой высоте половину своих ребят потерял. Я все подступы к ней знаю. На собственном пузе везде прополз. Я в этих окопах целый месяц вшей кормил. Разрешите мне остаться. Хотя бы рядовым.

– С ума сошел, – тихо произнес офицер и опустился на стул. – И зачем оно тебе надо?

– У нас в Подольске не принято товарищей в беде оставлять. Они тут кровь проливать будут, а я в тыл отправлюсь. Не пойдет так! – сказал Виктор, в котором говорило уличное воспитание, полученное во время длительного пребывания в среде рабочих кварталов промышленного города.

– Ладно. Так тому и быть, – ответил капитан. – Хочешь остаться – оставайся. Поведешь свое отделение через то болото во фланг власовцам, где вчера с ними схлестнулся. За нами целый артдивизион ночью развернется. Предварительно в четыре тридцать утра они начнут налет. Координаты целей им уже переданы. Уничтожать будут все по фронту, а твой фланг решено не трогать. С началом канонады ты должен ворваться в траншеи противника. Остальные подразделения роты ударят в лоб, но только по тем ориентирам, какие ты сам назовешь.

– Их с передка заметно, – сразу ответил Виктор, вспоминая свой опыт боев в этих местах. – Где видны в линии колючей проволоки разрывы, пусть туда и стремятся. По пути и мин уже не будет. Либо саперы заранее сняли их еще при мне, либо они свое отработали на нашей пехоте. Пусть бойцы прямо по телам идут. Если мертвец лежит, значит, под ним мины нет. Точный знак. Я бы так пошел.

– И то верно, – кивнул капитан в знак согласия, при этом хмурясь оттого, что наглядно себе сейчас представил, как его солдаты будут вынуждены двигаться вперед прямо по телам павших в сражениях пехотинцев из стрелкового полка.

Весь вечер Виктор готовил свое отделение к предстоящему бою. По его просьбе командир роты заменил часть солдат, что были из числа связистов, тыловиков и обозников, на опытных пехотинцев, разведчиков и танкистов. Вооружение было усилено еще несколькими новенькими «ППШ», вторым ручным пулеметом и двумя ящиками гранат.

Потом Виктор попытался уснуть, чтобы быть бодрым к началу атаки, и, к своему удивлению, уснул, хотя раньше всегда не находил себе покоя в последние часы перед боем. То же самое наблюдал почти у всех солдат вокруг. Но именно сегодня он провалился в глубокий сон. Он увидел в нем отца и мать. Разговаривал с ними. Общался с отпустившим его на фронт раньше положенного срока начальником цеха завода, на котором работал до ухода в армию. Лишь ближе к трем часам его разбудил один из солдат.

– Товарищ сержант, пора, – произнес тот и затряс Виктора за плечо.

Последовали сборы. Два запасных автоматных диска и четыре гранаты со вставленными в них запалами – в подсумках. Нож в ножнах и малая саперная лопатка – в чехле на поясе. Фляга с водой и трофейный «Люгер» – в кобуре на ремне. В карманах гимнастерки перевязочные пакеты на случай ранения. И так примерно у всех и у каждого.

За час до артподготовки они выдвинулись к краю болота. Шли тихо, не спеша, след в след. Последний перекур состоялся уже в лесу, возле позиции боевого охранения, когда оставалось пройти меньше полукилометра. Дальше курить будет нельзя. Враг может увидеть в темноте тлеющий огонек. Короткая передышка, проверка оружия и снаряжения. Краткий инструктаж командира отделения.

– Я первый, вы за мной. Главное – быстро. Отступить никак уже не получится. Болото хорошо простреливается на сотни метров. Если броском не заскочим в траншею, то поляжем все, – негромко произнес в ночной темноте Виктор.

– И еще, – отозвался во мраке один из бойцов, в прошлом механик-водитель танка. – Пленных не брать! Там одни власовцы!

– Согласен! – ответил ему Виктор под одобрительные возгласы остальных солдат, которых сразу обвел своим взглядом.

– Товарищ сержант, разрешите обратиться? – негромко произнес один из штрафников.

– Чего тебе? – торопливо отозвался Виктор.

Солдат замялся. Он не решался сразу задать своему командиру вопрос в лоб. Но по всему было заметно, что он хочет спросить что-то важное, к тому же личное, интересующее не только его самого, но и всех остальных.

– Судьба тебе такой подарок сделала. Второй раз штрафную роту живым покинуть мог. А ты остался. Для чего? – не удержался и спросил Виктора напрямую танкист.

Тот задумался. Поступок его сегодня активно и живо обсуждался всеми штрафниками и командирами. Одни его ругали, другие хвалили. Им восхищались, над ним злобно смеялись. Но никто так и не понял истинных мотивов простого парня, девятнадцатилетнего сержанта Красной армии, два с лишним года назад сбежавшего на фронт добровольцем. Он не остался в тылу, не отсиживался на заводе под прикрытием брони, не прятался от призыва. А сам принял решение встать на защиту Родины.

– Не отпускает меня эта высота, – тихо ответил бойцам Виктор, опустив голову. – Половина моих ребят из последнего пополнения на подступах к ней полегла. Отомстить за них хочу. А меня самого сюда отправили, потому что я остальных попытался спасти, из боя вывел. Вот так…

Чтобы избежать дальнейших высказываний, что могли сбить общий настрой его отделения, он отвернулся и пошел по болоту, стараясь аккуратно ступать по уложенным в воду бревнам и доскам, что являлись сейчас тропой к противоположному берегу, от которого к траншеям врага оставалось пройти меньше ста метров.

Звезды немного освещали ему путь. Через каждые несколько шагов он останавливался и прислушивался. Затем оборачивался и смотрел, как подтягивались за ним его бойцы. Уже в зарослях камыша он остановился и начал ждать, присев на корточки, чтобы стать менее заметным для наблюдателей врага. Впереди все казалось спокойным. Камыши молчали.

Виктор обернулся еще раз. Тропа открыла ему вид почти на всех его солдат. Их было двадцать два. Всего трое моложе его самого. Им по восемнадцать. Один ровесник. Ему девятнадцать. Всем остальным от двадцати до тридцати. Еще одному тридцать пять, а второму почти под сорок. Башкир, татарин, украинец, белорус, казах. Остальные – русские. Все крепкие, жилистые, работящие. Двое городских, остальные – деревенские. Артиллерист, танкист, разведчик, минометчик, два пулеметчика. Прочие из пехоты. Все опытные, с ранениями. Двое с наградами. Механик-водитель – сержант. Есть два ефрейтора. Остальные рядовые. Половина с автоматами в руках. Гранаты есть у каждого.

Кто из них и за что был направлен для искупления вины в штрафную роту, Виктор особо не интересовался. Знал лишь историю некоторых. Кто-то в пылу ударил старшего по званию. Кто-то не выполнил приказ или выполнил так, что за это пришлось нести ответ. Кто-то оказался по воле случая не в то время и не в том месте, за что и пострадал потом. Постыдных причин ни у кого не было. В его группе все как на подбор служили простыми солдатами, воевали честно и считались настоящими фронтовиками. На них в предстоящем бою он надеялся и в них верил, что не подведут. Смыть вину кровью и заслужить прощение хотел каждый из них.

Сколько еще ждать, Виктор не знал. Часов при нем нет. Да и смотреть на них в темноте не получится. Он ждал интуитивно. Чувство времени у него хорошо развито. Никогда никуда не опаздывал. Только волнение все больше раздирало нутро. Ему хотелось и не хотелось одновременно, чтобы все поскорее началось. Ждать боя он не любил. Слишком бьет ожидание опасности по нервам. Ему, как бойцу, по душе схватка. Там уже все становится ясно. Боевая работа кипит. Перед тобой враг – бей его!

Звук залпа артиллерийского дивизиона в ближнем тылу пробудил парня, вывел из оцепенения. Но вот встать и пойти вперед, на смерть, оказалось крайне тяжело. Но он быстро преодолел себя. Стоять на месте никак нельзя. Враг вот-вот придет в чувство и приготовится к бою. У Виктора и его солдат всего полминуты, чтобы добраться до переднего края обороны противника и ворваться в его траншеи.

Он стремительно побежал вперед, чувствуя, что бойцы следуют за ним. Его ноги не всегда попадали на доски и бревна. Кое-где они проваливались в болотную воду. Но глубина в этих местах небольшая. За короткий промежуток времени Виктор стремительно преодолел участок, покрытый плотными зарослями камыша, выскочил на берег, побежал в направлении подъема в гору, на котором расположен фланг укрепленных позиций врага. Минирования тут нет, колючая проволока отсутствует. Только довольно крутой склон, а на нем начиналась полоса леса, уходящая дальше в огромный и непроходимый массив, густо поросший деревьями и кустарником, где множество заболоченных мест и топей.

И вот уже ноги Виктора стремительно понесли его наверх. Дыхание сбилось. Сердце рвалось из груди. Каска на голове предательски сползла набок. Позади слышался топот десятков пар ног и прерывистое, резкое и тяжелое дыхание вооруженных людей. Кто-то спотыкался, падал, ругался, матерился, хрипел. Его подгоняли товарищи. На вершине Виктор оказался уже не один. Край немецких окопов перед глазами. Они увидели оборудованные позиции, подготовленную стрелковую ячейку. Немного дальше огневая позиция с зачехленным плащ-палаткой пулеметом и рядом с ним в земляных нишах патронные ленты в коробках.

Издалека донеслись свист и вой. Следом прозвучал гром от разрыва первого упавшего на врага снаряда, за ним еще и еще. Артиллерия начала перемалывать власовскую оборону. Ее работа была отчетливо слышна штрафникам, успешно и быстро преодолевшим болотную топь по бревнам и доскам и ворвавшимся на позиции противника.

В траншеи еще никто не ворвался. Все стремительно шли поверху. Виктор держал автомат наготове: приклад, упертый в плечо, палец на спусковом крючке.

– Проворонили! – неистово проорал кто-то впереди.

Вдали, в виляющем коридоре траншей, мелькнуло искаженное в страшной гримасе лицо первого увиденного власовца. Он появился и сразу же исчез. Слышались отборный мат, ругань, крик. Кто-то стрелял непонятно куда. Бойцы сержанта Волкова молча продвигались вперед. Почти все из них уже достигли высоты и вскарабкались на нее. Бой для них вот-вот должен был начаться. Оружие наготове.

Виктор, пригнувшись, шел вдоль бруствера траншеи. Ствол его автомата дергался то вправо, то влево. Он искал цель. И вот она! Земляной коридор повернул в сторону. Взору солдата открылся замаскированный вход в блиндаж. Его было отчетливо видно. Из него один за другим выскочили двое, потом еще один. Он нажал на спусковой крючок. Автомат в его руках огрызнулся огнем. Потом еще раз. Раздались две короткие очереди. В эту же сторону стрелял танкист, который следовал за ним по другую сторону траншеи и тоже отчетливо видел ту же самую цель. Все трое врагов были уничтожены.

Виктор знаком подал ему команду войти в блиндаж. Боец прыгнул в траншею и нырнул в темный дверной проем. Прозвучали две короткие автоматные очереди. Танкист выпрыгнул наружу и пошел дальше уже по земляным коридорам внизу. К нему один за другим присоединились еще несколько бойцов. Остальные следовали за Виктором поверху. Оружие у всех было нацелено вперед.

Впереди звучали разрывы снарядов. Грохот отчетливо доносился до фланга обороны врага, где стремительно рвалось вперед отделение сержанта Волкова, состоящее из двадцати двух бойцов. Они преодолели уже более пятидесяти метров, но еще не встретили активного сопротивления врага. Но вот из блиндажа впереди, вход в который был закрыт от их взоров, один за другим выскочили наружу вооруженные власовцы. Послышались их крики. В штрафников полетела граната, следом хлопнул винтовочный выстрел.

– Ложись! – резко и громко скомандовал Виктор тем, кто шел за ним поверху.

Взрыв. Металлические осколки и брызги земли разлетелись на десятки метров вокруг. В ответ начали стрелять те, кто бежал по дну траншеи. Их вел за собой до отчаяния храбрый танкист. Трещали автоматные очереди. Были слышны крики людей с обеих сторон. Мат, хрип. Снова раздался взрыв гранаты. Теперь кто-то неистово ревел от страшной боли. Его предсмертный крик заглушили выстрелы винтовок и новые автоматные очереди, среди которых были различимы скорострельные «ППШ» и немецкие «МП».

Виктор вскочил, навел оружие на видимый коридор траншеи перед собой, в паре десятков метров. В ней как раз появились враги. Один за другим в сторону идущего боя побежали трое власовцев. Четыре короткие очереди смели их. Немного дальше был виден еще один. Его голова мелькала за бруствером. Он вооружен и бросал наверх гранату. Виктор выстрелил в него. Мимо! Автомат заглох, его диск пуст. Чтобы не попасть под осколки, пришлось спрыгнуть в траншею.

Танкист увидел своего командира. Побежал к нему, помог подняться. Потом обошел его, устремился дальше и скрылся за углом. Оттуда зазвучали автоматные очереди. Послышался крик раненого. Его тут же заглушил близко упавший снаряд. Повсюду стали падать комья земли. Виктор кинулся вперед, за своим солдатом, понесся за поворот и увидел его сидящим на земле. Лицо бойца было искажено от боли. Он прижимал к животу руку. Впереди перед ним лежал поверженный противник. Дальше полз и пытался скрыться еще один. Он был ранен, на земле отчетливо виднелся его кровавый след.

Волков пристально посмотрел в лицо танкиста, глаза в глаза. Тот подмигнул ему через силу. От досады и переживания за товарища Виктору стало не по себе. Но это усилило злость. Врагу не будет пощады, он уже приговорен. Оставалось лишь привести приговор в исполнение. Штрафники бросились вперед. Перед Виктором возник темный и мрачный вход в блиндаж. Он успел проскочить мимо него и жестом дать команду идущим за ним бойцам немедленно уничтожить все живое внутри. О том, что там кто-то есть, он понял по отчетливо различимому матерному выкрику. Прозвучала короткая очередь. Потом последовала пауза. Снова раздался хрипящий мат предателя. Взорвалась граната. В ответ раздалась одобрительная брань. Штрафники обрадовались.

Виктор увидел впереди врага. Он моментально отреагировал на его появление и выскочил из траншеи. Перекатом с бока на бок, а потом со спины на живот, он лег и принял удобное положение для ведения огня. Диск с патронами к автомату он успел сменить на ходу. Пустой выбросил. Возиться с ним и прятать в подсумок – не было времени. Солдаты врага на прицеле. Он нажал на спусковой крючок. Автомат выплюнул огонь. Одного сразил наповал. Часть пуль разорвала окопный бруствер и окутала все вокруг пылью. В ней мелькал бегущий вперед боец штрафной роты. Он догнал власовца немного дальше, за поворотом. Прогремели автоматные очереди. Оттуда донесся истошный крик раненого. Второй штрафник нырнул за угол траншеи. Выстрелил там, побежал дальше и снова выстрелил. Раздался матерный крик, то ли его собственный, то ли противника, которого он встретил там, крик разнесся по округе, и его тут же заглушили разрывы снарядов, падающие на вражеские позиции.

Виктор вскочил. Его тут же обогнали несколько его бойцов, что неотступно следовали за ним по пятам. Они поливали огнем траншеи врага. Потом кинули вперед гранаты и упали, чтобы укрыться от разлета их осколков.

Становилось жарко. Среди штрафников были уже двое раненых. Но и противник тоже нес от их действий немалые потери. Метрах в ста впереди начали один за другим работать гитлеровские пулеметы. Это дало Виктору понять, что остальные штрафники его роты пошли в атаку и рвались сейчас к высоте по тем самым местам, где он сам дрался несколько дней назад и где лежали не вынесенные с поля боя его павшие товарищи. Он поднял голову, пытаясь сквозь дымку и пыль рассмотреть что-либо впереди. Но там почти ничего не видно. В какое-то мгновение что-то сверкнуло. Облака дыма на несколько секунд расступились. Виктору показалось, что он успел заметить среди штрафников бегущего с автоматом в руках лейтенанта Андреева. Так ли это или нет, он не успел понять.

Свист пуль привел сержанта Волкова в чувство. Бойцы его отделения вошли во вторую, параллельно идущую первой, траншею. Там тоже гремели винтовочные выстрелы, огрызались очередями автоматы, взорвалась граната, слышался отборный мат, крики раненых. И ничто, как заметил Виктор, сейчас не заглушалось грохотом падающих снарядов. Значит, остальные штрафники его роты уже близко. Они вот-вот ворвутся в передовые укрепления врага и начнут отвоевывать их в жаркой схватке кинжального огня.

Впереди замолк один пулемет, потом второй. Значит, они уничтожены. Либо подавлены работой артиллерии, либо выведены из строя яростно атакующей пехотой.

Но там почти ничего было не видно. Только теперь очень близко и неожиданно начал бить по штрафникам еще один пулеметчик. Откуда он взялся? На глазах Виктора троих его бойцов смели ливнем пуль с бруствера. Их тела были разорваны в клочья. Огонь велся крайне плотный. Стрелок был ему отчетливо виден. Его голова и плечи проявились сквозь низкое облако дыма и пыли. Пламя огня закрывало только его лицо. Патронов он не жалел. Это власовец. Терять ему нечего. Драться он будет не на жизнь, а на смерть.

Виктор заметил рядом с собой штрафника-казаха. Тот был отличным стрелком. Все в его отделении говорили об этом. Он кивнул ему. Боец прекрасно понял взгляд командира. Выждав момент, они оба приподнялись на локтях и одновременно начали вести огонь в сторону вражеского пулеметчика. Длинные автоматные очереди перемололи все перед позицией пулеметчика и заставили его замолчать. Дымящиеся ствол и кожух скорострельного оружия, повиснув на сошках, смотрел в небо. Дело сделано. Виктор бросился вперед, казах побежал за ним. Вперед, в траншею полетела ручная граната. Взрыв. Они прыгнули следом в окоп и дали по очереди из автоматов в дымку туда, где окоп делал зигзаг.

– Снимай пулемет! – крикнул Волков бойцу.

Патроны у него самого закончились. Он стал рыскать глазами по траншее. Увидел на бруствере немецкий «МП», взял его, проверил магазин – он был полный. Воевать можно. Впереди власовцы. Они шли прямо на него, пригнувшись и выставив вперед стволы оружия. Времени на размышления не было. Казах только поворачивал пулемет в их сторону. Он опаздывал. Виктор нырнул в траншею и стал стрелять из автомата по наступающим на него врагам. Брызги крови, крики, стоны, хрип, клубы пыли. Никто не успел от него уйти.

– Пусти меня! – заорал ему в спину казах.

– Давай! – ответил рвущемуся в бой солдату его командир.

Тот стал пробираться по траншее вперед, перешагивая через тела только что убитых власовцев. У него в руках был тяжелый скорострельный немецкий пулемет. Следом, прижимая командира грудью к земляной стене, лез еще один боец.

– У нас потери, товарищ сержант, – сообщил он. – Четверо убиты, шестеро вину искупили…

Виктор кивнул ему в ответ. Что такое быть искупившим, он прекрасно понимает. Так солдат назвал раненых. Тех, кто искупил вину перед Родиной своей кровью. Он и сам когда-то был таким же искупившим. Получил осколок мины в плечо во время первого своего попадания в штрафники.

Впереди гремел пулемет в руках казаха. Рядом вперемешку стучали «ППШ» и трещали немецкие автоматы. Только последние были уже захвачены у фашистов бойцами сержанта Волкова и били по гитлеровцам. Штрафники теснили и били врага в его же траншеях, преодолевали поворот за поворотом, выбивали его из блиндажей, заставляли бежать, выскакивать на бруствер. Виктор видел таких. Он только что сменил пустой магазин на полный, израсходовав все патроны в нем, стреляя по власовцам, которые один за другим выпрыгивали наверх и драпали от отчаянных штрафников. Мелькали их мокрые от пота спины. Их поливали огнем. Они падали, получив свою пулю. Смерть доставала почти каждого из них.

– Так им, гадам! – прокричал кто-то в траншее.

Виктор опустил автомат. Магазин в нем снова был пустым. Хотелось пить. Горло пересохло. Соленая влага, смешанная с пылью и грязью, текла по лицу из-под каски, заливала глаза. Как будто чувствуя это, кто-то рядом протянул ему откупоренную флягу. Теплая и от того противная, но все равно такая нужная сейчас вода стала проникать в нутро, потекла мимо рта, заструилась по его мокрой груди, заливая просоленную на жаре гимнастерку.

– Волков! – Виктор не узнал голоса лейтенанта Андреева.

Тот протиснулся к нему по траншее, крепко обнял, прижал к себе. Его испачканное кровью лицо расплылось в широкой улыбке, глаза сияли от радости.

– Наша высота, наша, сержант! Мы взяли ее! Благодаря тебе взяли! – прокричал он прямо в лицо Виктору.

Его прервал доносящийся со стороны громкий мат и ругань. Слова русские, кажутся родными, только звучали они с интонацией врага, предательски, будто с немецким акцентом.

– В контратаку пошли! – ответил лейтенанту Виктор.

– К бою! – прокричал тот.

Штрафники встали вдоль земляных укреплений. Стволы винтовок и автоматов смотрели в тыл власовцам. Казах поставил захваченный пулемет на бруствер.

– Огонь! – с хрипом выкрикнул Андреев и первым бросил далеко вперед гранату.

Прогремел взрыв, за ним еще один. Следом почти залпом начали вести огонь по врагу бойцы штрафной роты. Патронов они не жалели. Стреляли прицельно и много. Подступы к отбитым позициям противника с тыла моментально заполнились телами убитых и раненых власовцев. Уцелевшие начали откатываться назад. Бежали, отступая, падали, захлебываясь в собственной крови, крича от отчаяния.

– С фланга обходят! – Виктор увидел еще одну группу идущих в контратаку власовцев, появившихся у него за спиной, со стороны леса, почти оттуда, откуда он сам ворвался со своими бойцами на их позиции.

По его команде пятеро штрафников, в том числе казах с пулеметом в руках, переместились по траншеям навстречу атакующим. Через полминуты они будут там. Бой теперь шел ближе к болоту. Гремели пулеметные и автоматные очереди, хлопали винтовочные выстрелы, взрывались одна за другой гранаты. Виктор отправил на помощь сражающимся товарищам еще двух штрафников, которых встретил первыми на пути. Они исчезли в коридоре тянущихся земляных укреплений, оставляя его одного.

– Ненавижу! – услышал он позади себя голос.

Посмотрел назад. Метрах в пяти от себя, на входе в полуразрушенный взрывом блиндаж, Виктор увидел окровавленного власовца с немецким боевым ножом в руке. Тот был ранен, но еще подвижен. Он был зол и готов перед смертью поквитаться с каждым бойцом Красной армии, кто попадется ему на пути. Глаза его выдавали лютую ненависть. Они горели желанием убивать.

– Ненавижу! – прохрипел изменник и пошел прямо на сержанта Волкова.

Автомат Виктор держал в руке, но перезарядить его он не успел. Магазин был пуст. Времени на его замену нет. Поблизости никого, кто мог бы помочь. Даже лейтенант Андреев, только что находившийся рядом, исчез где-то в траншеях. А враг шел прямо на него. До смертельного столкновения оставалось всего три-четыре шага. Власовец высокий, широкий в плечах, откормленный. В руке его острый боевой нож с орлом и свастикой на рукояти. Драка предстояла смертельная. Один в ней должен умереть. Виктор знал это. Но отступать он не намерен. Не так воспитали его в рабочих кварталах Подольска. Он будет драться. Так было всегда. Редко судьба ставила его в противостояние с равным по силе противником. В основном они были сильнее, крупнее, выше ростом, крепче, старше, опытнее. Но он никогда не пасовал, не сдавался, дрался отчаянно, разбивая кулаки, проливая кровь.

– Ну! Давай! – теперь Виктор сам бросил громкий, смелый и отчаянный вызов врагу.

Он выхватил нож, что находился в ножнах сбоку на ремне. Власовец шел прямо на него. Глаза налиты кровью, в них отчетливо читалось желание уничтожить любого.

– Давай! – что есть мочи вызывающе прохрипел сержант Волков.

Противник атаковал первым. Промахнулся. Рука с ножом пролетела мимо лица Виктора. Потом еще и еще. Тот отскочил на полшага назад. Потом уклонился от удара, уперся плечом в стену окопа, отскочил от нее, ударился другим плечом в противоположную стену траншеи, снова уклонился. Они столкнулись. Виктор ударил противника кулаком в живот, потом нанес удар ножом и попал острием в подсумок. Ударил еще и снова попал в подсумок. Лезвие застряло в нем. Власовец отскочил назад под давлением сержанта. Но он не сдался. Взгляд у него бешеный. Он снова с диким ревом пошел вперед. Сразу и резко, на выпаде всем телом он попытался достать Виктора. Ножа у Волкова больше в руке не было, он застрял во вражеском подсумке на поясе, а потом упал на землю и лежал у власовца в ногах. Его никак не достать. Виктор отчетливо увидел блеснувшее на солнце лезвие и успел перехватить руку противника, схватился за его запястье, резко прижал к брустверу и ударил через плечо того кулаком в окровавленное лицо. Потом еще и еще раз. Власовец вырвался и по инерции отскочил назад. Но отступать он не намерен. С диким ревом он снова кинулся на Виктора. Тот успел нырком вниз уклониться от удара ножом и в ответ изо всех сил оттолкнул от себя противника, который сразу упал на дно траншеи.

Всего несколько секунд было у молодого сержанта на то, чтобы отдышаться, пока соперник поднимется. Помощи ждать ему было неоткуда. Драться придется в любом случае. Но шансы на победу в смертельной драке с более крупным и сильным врагом невелики. Виктор решил воспользоваться малой саперной лопаткой, что висела у него на ремне сзади, рядом с флягой для воды. О таком ее применении он уже слышал от солдат, успевших схватиться врукопашную с врагом. Его рука потянулась к ней. Нужно успеть расчехлить ее, вытянуть вперед, схватиться удобнее и ударить в замахе на выпаде всем телом, чтобы поразить голову или плечо противника с одного удара.

Но рука бойца по пути за спину задела кобуру с трофейным, добытым еще позавчера «Люгером». Как же он позабыл о нем? Пистолет – его настоящее спасение. Враг стоял перед ним. Еще мгновение – и он бросится на Виктора, поразит его своим ножом сразу и насмерть. Еще шаг – и все будет кончено. Жалеть себя будет некогда. Смерть смотрела парню прямо в лицо. В одно мгновение он выхватил пистолет из кобуры, передернул затвор, досылая патрон в патронник. Отступил на пару шагов, чтобы выиграть всего одну секунду. Успел уклониться в сторону и вжаться в высокую земляную стенку траншеи. Нажал на спусковой крючок несколько раз подряд. Захлопали выстрелы. Власовец все равно шел на него, атаковал, промахнулся и тут же навалился на Виктора всем телом. Тот успел спихнуть его с себя и еще дважды выстрелить изменнику в грудь.

Все кончено. Огромное окровавленное тело поверженного противника дернулось в предсмертных конвульсиях в ногах отчаянного бойца. Еще ничего не понимая, Виктор смотрел на только что поверженного и умирающего противника. Потом глянул по сторонам. Бой вокруг все еще гремел. Его бойцы и другие штрафники, что ворвались в передовые порядки врага вместе с лейтенантом Андреевым, отражали вторую подряд контратаку отчаянно дерущихся с ними власовцев. Вокруг свистели пули, разлетались комья земли и осколки от разрывов гранат. Орали друг на друга воюющие люди в траншеях и за их пределами.

– Отходят! – донесся до Виктора чей-то крик.

Он пытался понять, что происходит рядом и вокруг него. Быстро посмотрел по сторонам, но не увидел абсолютно ничего, кроме того, что прямо перед ним стояла его мать. Он не верил своим глазам и ничего не понимал. Откуда она тут, на фронте, в разгар боя, в его эпицентре, где она никак не могла быть.

– Мама, – еле слышно вырвался из его груди стон.

Он обращался к родному человеку и протянул к ней руку. Она перед ним такая же, какой была в последний год перед войной. В обычной длинной юбке, застиранной блузе и длинном расшитом жилете. На голове платок, повязанный вокруг шеи, почти полностью скрывающий волосы, кроме прядей, что выбиваются на лоб. За это один из соседей все время называл ее старорежимной. Но Виктора это совсем не волновало. Он привык к ней такой. Именно такую он ее помнил и горячо любил.

– Мама, – снова попытался он тихо позвать ее и тянул к ней руку.

– Сержант Волков! – вывел его из оцепенения чей-то громкий голос, прорывающийся из-за спины сквозь шум боя.

Виктор обернулся и увидел перед собой своего старого друга и соседа Леху, которому оставлял деньги для родителей, когда собирался уйти на фронт. Откуда он тут? Неужели где-то воюет совсем рядом? В это ему совсем не верилось. Такого просто не может быть.

– Леха?! – вырвался у Виктора возглас, но он успел понять, что перед ним всего лишь человек, очень схожий внешне с его другом, но совсем не он.

Тому год назад должно было исполниться восемнадцать лет. Брони от призыва у него не было. Значит, он должен служить в армии. Наверное, тоже где-то воевал сейчас. Если жив! Может быть, этот парень, что сейчас перед ним, и есть Леха? Повзрослевший на два года, с обветренным загорелым лицом, с видом бывалого фронтовика. Похож очень сильно. Но нет. Не он.

– Младший лейтенант… – попытался представиться и произнести свою фамилию внезапно появившийся перед ним офицер, так сильно напомнивший своим видом старого товарища. – Прибыл к вам для корректировки огня артдивизиона.

Виктор обернулся туда, где только что увидел свою мать. Но ее там не было. Он понял, что ему она показалась. Активно работающее воображение в трудную минуту, в момент самой смертельной опасности выдало ему облик матери. Он успел разглядеть ее и тут же отвлекся на прибывшего к нему младшего лейтенанта, фамилию которого так и не расслышал из-за грохота боя вокруг.

За спиной офицера находился боец с большим по размеру, угловатой формы и, по всему видно, тяжелым, сильно давящим лямками на плечи вещмешком за спиной.

– Со мной радист! – прокричал младший лейтенант, на запыленных и выгоревших на солнце погонах которого Виктор успел отчетливо разглядеть скрещенные пушки – знак артиллеристов.

– Кругом враг! Цели выбирайте сами! – громко ответил он офицеру и провел открытой ладонью по сторонам над окопным бруствером, тем самым демонстрируя своим жестом фронт работы для артиллерии.

Тот закивал и махнул рукой, показывая жестом, что все прекрасно понимает. Потом сразу, глядя в глаза собеседнику, дал понять, что нужно обязательно сказать тому еще что-то, не менее важное. Виктор понял это и близко наклонился к лицу младшего лейтенанта.

– Это вам передал ваш командир роты! Сказал, чтобы я обязательно вам эту вещь вручил лично в руки! – прокричал он и вынул из нагрудного кармана гимнастерки небольшой, размером не больше половины ладони, сверток, не то тканевый, не то из бумаги.

Он вложил его в руку ничего не понимающему Виктору. Тот взял его и спросил:

– Донесение, что ли?

Младший лейтенант пожал плечами и начал протискиваться вперед по траншее, мимо него, старательно перешагивая через массивное тело убитого пару минут назад власовца. За ним след в след двинулся сопровождающий его радист с тяжелым вещмешком угловатой формы за спиной, в котором угадывалась рация.

Виктор осмотрелся по сторонам, потом бросил взгляд на удаляющегося по траншее офицера-артиллериста, так напомнившего ему старого друга Леху. Прибытие корректировщика на поле боя означало скорую огневую поддержку штрафникам роты, отчаянно дерущимся в отбитых у врага траншеях, на занятой с невероятным трудом высоте. Потом он вспомнил о только что переданном ему от командира свертке. Непослушными пальцами он развернул его и с крайней степенью удивления увидел на ладони медаль «За отвагу». Не новую, уже ношенную продолжительный период кем-то на груди, о чем говорила ее когда-то алая лента, потемневшая от времени и превратившаяся в грязно-бордовую. А еще многочисленные царапины на награде, говорившие о том, что ее владелец служил на передовой, в окопах, а не в тылу или в штабе. Виктор понял, что эта медаль принадлежит его командиру роты, высокому капитану, еще вчера отправлявшему его в тыл как искупившего вину. Именно ее он много раз видел у офицера на гимнастерке. И тот снял ее с себя, чтобы скорее, уже сегодня и сейчас, отметить боевой наградой своего отличившегося подчиненного.

Виктор невольно заулыбался самому себе. Он расплылся в столь широкой улыбке, от которой на глазах сразу выступили от счастья слезы. Такого сейчас он никак от себя не ожидал. Всего за пять прошедших минут он вырвал в отчаянной драке свою жизнь из лап коварной смерти. Потом отчетливо увидел самого дорогого на свете человека – свою престарелую мать, что посчитал невиданным подарком самому себе, так как очень скучал по ней и давно не писал домой писем. Наконец, в разгар боя, под свист пуль, под грохот разрывов, непонятно откуда взявшийся в залитой кровью траншее младший лейтенант-артиллерист вложил ему в руку крохотный матерчатый сверток. А в нем находилась самая настоящая, политая кровью и потом и такая уважаемая в солдатской среде боевая награда – медаль «За отвагу».

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Александр Карпов
Штрафное проклятие

Глава 1

Глава 2

Глава 3