Риити Ёкомицу

Шанхай

© Т. И. Бреславец, перевод, 2024

© Л. М. Ермакова, предисловие, перевод, 2024

© Издательский Дом «Гиперион», 2024

Шанхай

1

Высокий прилив вспучил воды реки и устремил их вспять. Сигнальная вышка метеостанции показывала слабую силу ветра. В вечернем тумане шпиль морской таможни затягивало мглой. На бочках, загромождавших мол, сидели до нитки промокшие кули[1]. По тяжелым волнам продвигался потрепанный парусник, кренясь и поскрипывая.

Санки, мужчина с бледным лицом и проницательным взглядом средневекового самурая, обойдя квартал, вернулся на набережную. На скамье, у кромки прибоя, сидели русские проститутки. Тусклый фонарь сампана[2], выгребающего против течения, непрестанно мигал перед их безмолвным взором.

– Торопишься? – спросила по-английски Санки одна из проституток. Он заметил на складках ее двойного подбородка белые пятнышки. – Садись, местечко найдется.

Он молча уселся рядом. Моторные лодки глухо бились о причал, сцепленные друг с другом носами и привязанные к его черным сваям.

– Угости сигаретой, – попросила женщина.

Санки достал пачку и спросил:

– Ты что, каждый вечер сюда приходишь?

– Да.

– Видно, у тебя совсем нет денег.

– Денег?

– Ну да.

– Ни денег нет, ни родины.

– Скверно.

– Еще бы…

Цепляясь за реи, туман струился будто пар. Женщина закурила. Каждый раз, когда лодки, привязанные к каменной стенке, покачивались на волнах, газовый фонарь высвечивал названия судов. От группы китайцев, затеявших на бочках картежную игру, доносилось глухое позвякивание медяков.

– Может, пойдешь со мной?

– Нет, сегодня не получится.

– Фу, как скучно…

Женщина положила ногу на ногу. Вдалеке мост пересек рикша. Санки вынул часы. Коя уже должен был приехать. Он обещал познакомить Санки с какой-то танцовщицей по имени Мияко. Коя занимался пиломатериалами в Сингапуре, а приехал в Шанхай, в этот мрачный китайский порт, чтобы подыскать себе невесту[3].

Свет газовых фонарей, лившийся сквозь влажные ветви лип, падал на сморщенные носки туфель проституток. Вскоре в этих полосах света начали скользить потоки тумана.

– Может, пойдем домой? – предложила одна из женщин.

– Давай.

Женщины поднялись и одна за другой пошли вдоль железной ограды. Одна молодая, шедшая позади остальных, обернулась и мельком взглянула на Санки выцветшими глазами. Сидя с сигаретой во рту, он почувствовал, как его переполняет грусть воспоминаний. Когда Кёко сообщила ему об отъезде, она, уходя, бросила на него такой же прощальный взгляд.

Перешагивая через черные цепи пришвартованных лодок, женщины скрылись среди бочек. После них остались несколько мокрых перьев да растоптанная кожура банана.

Санки откинулся на спинку скамьи и задумался о матери, оставшейся на родине. Она продолжала неустанно писать ему ласковые письма.

Он не был в Японии уже десять лет. Все это время он только и делал, что сидел за решеткой в окошке банка и умудрялся кончиком пера зашивать прорехи в депозитах, куда запускал руку управляющий. Санки наконец осознал, какое нужно иметь безграничное терпение, чтобы стараться аккуратно и честно выявлять нечестность других. И еще, хотя он считал это полной глупостью, его исподволь захватывало очарование смерти. Раз в день, пусть в шутку, но он непременно обдумывал способы покончить с собой. Словно это было единственное средство разобраться с жизнью. Если он, прихватив Кою, выбирался куда-нибудь выпить, то всегда пользовался случаем сказать:

– Вот когда ты раздобудешь миллион иен, ты, вероятно, решишь, что добился успеха. А я достигну его лишь в том случае, если засуну голову в петлю.

В подобном духе он высказывался постоянно, но дальше разговоров дело не шло – снова перед глазами всплывал образ матери, и Санки на следующее утро, отбросив тягостные мысли, как ни в чем не бывало отправлялся на службу. «Я живу только из-за сыновней почтительности. Я – плоть от плоти своих родителей. Своих родителей… Но что я знаю о них?»

В действительности Санки позволял себе только одно – время от времени давать волю слезам, вспоминая далекое детство.

Потом, засунув руки в карманы, он отправлялся на улицы взглянуть на бурное веселье живых людей, приехавших со всего света, напоминающее карнавал.

После того как из Сингапура приехал Коя, Санки впервые за долгие годы воспрянул духом. Они были дружны с начальной школы. Санки был без памяти влюблен в младшую сестру Кои, Кёко. Однако Коя узнал об этом лишь после того, как та вышла замуж. Он в сердцах упрекал друга:

– Ты дурак, точно. Почему не сказал мне об этом ни слова? Если бы сказал, то я…

Санки же считал, что если бы он все рассказал, то, несомненно, поставил бы Кою в неловкое положение, поэтому и молчал. Санки тайно страдал в одиночестве вплоть до сегодняшнего дня. А сейчас его уже ничего не тревожило – ни радости жизни, ни любимая женщина, ни Япония. Лишь иногда он волновался, когда с родины приходили сообщения о том, что страна шаг за шагом продвигается по пути прогресса, – лишь это вселяло тихую радость в сердце. Но недавно Коя известил его о том, что муж Кёко умирает от туберкулеза, и Санки почувствовал облегчение, словно из него вынули занозу.

2

Квартал полуразрушенных кирпичных зданий. На его узких улочках толпились китайцы в черных одеждах с длинными рукавами – похожие на морские водоросли. На мостовой на корточках сидели нищие. Над их головами свисали пузыри и окровавленные ломтики карпов, нарезанных кружками. По соседству, у фруктовой лавки, высились груды манго и бананов, высыпанных прямо на дорогу. Рядом с фруктовой лавкой находилась мясная. Несметное количество ободранных свиных туш болталось тут, свесив копыта, являя кроваво-черные нутряные пещеры. За плотно набившими лавку тушами проглядывал из глубины только белый циферблат настенных часов, сверкающий, точно глаз.

Между фруктовой и мясной лавками начинался глубокий проход, чей свод поддерживали покосившиеся кирпичные столбы. Проход вел к турецкой бане, в которой Коя, вместо того чтобы встретиться с Санки, слушал патефон, сидя в клубах пара, а о-Рю массировала ему спину. О-Рю стала содержанкой богатого китайца и хозяйкой этой бани. Разумеется, она не обязана была посещать гостевые ванные. Однако, выбирая клиента по душе, она отвела для развлечений несколько помещений, что, безусловно, выгоды ей не приносило. Прежде чем войти к клиенту, она обычно покрывала все тело густой мыльной пеной.

Закончив массаж, о-Рю принялась намыливать Кою.

Когда их головы выплыли из облаков пены, о-Рю спросила:

– Вы куда собираетесь сегодня вечером?

Коя вспомнил, что условился встретиться с Санки.

– Меня Санки ждет на пристани. А который час?

– Да оставьте вы его, он наверняка сам сюда заявится. Для меня важнее другое – когда вы собираетесь вернуться в Сингапур?

– Еще не знаю. Я думаю, что не раньше, чем мы избавимся от филиппинских конкурентов.

– Значит, вы уже занялись подыскиванием супруги?

– Да нет. Собственно, мне спешить некуда; да и нам ни к чему сейчас говорить об этом.

Внезапно о-Рю шлепнула пеной по лбу Кои и повернула переключатель. Шипение рвущегося из стен пара смешалось со звуками патефона, заигравшего популярную песенку «Только мой». В такт ей Коя начал слегка пританцовывать. Мыльная пена, неторопливо сползая, обнажала его тело и растекалась по полу белыми цветами.

На спине о-Рю начала медленно проступать великолепная татуировка в виде паука.

– Как только надумаете жениться, обязательно посоветуйтесь со мной!

– Но обычно ты от меня все скрываешь, а я только и делаю, что с тобой советуюсь, разве не так?

– У нас с вами разные положения. Я ведь любовница китайца.

– Вот наконец довелось услышать нечто откровенное…

На пауке, раскинувшем лапы по спине о-Рю, выступил пот. В конце концов пар заполнил всю комнату, так что и хозяйка, и гость совсем скрылись из виду. Сквозь завесу пара донесся голос о-Рю:

– Обещайте, что сегодня вечером вы никуда не пойдете.

– Так ведь меня ждет Санки!

– Дался вам этот Санки, он наверняка где-то гуляет!

– Можно попросить убавить пар?

– Ну нет, пока не скажете, что не пойдете…

– Дышать нечем…

– Да прекратите вы жаловаться – терпите! Здесь каждый хоть разок должен помучиться!

– Мадам…

Смолкли голоса, смолкло и шипение пара.

3

Санки, устав от ожидания, направился к бане. А в это время Коя шел на пристань встретить его.

Санки молча опустился на диван в гостиной. Из глубины бани до него доносилась какая-то песенка на португальском, перемежавшаяся веселыми голосами банщиц. Иногда свист пара заставлял стены вибрировать, а тюльпаны на столе дрожали и раскачивались.

К нему вышла одна из банщиц. Сев рядом, она искоса посмотрела на него.

– Устала?

Девушка закрыла лицо руками и потупилась.

– Найдется свободная ванна?

Банщица молча кивнула.

Санки давно нравилась эта молчаливая девушка по имени о-Суги. Когда бы он ни пришел, она всегда зачарованно смотрела на него из-за спин подружек.

Вскоре шумной толпой в тесный коридор ввалились банщицы, наполнив его влажным воздухом:

– Да это же господин Санки! Давненько не заходили!

Санки, положив подбородок на рукоять трости, внимательно рассматривал женщин.

– Вы всегда выглядите таким несчастным, – сказала одна из них.

– Это потому, что у меня долги.

– Да ладно, у кого их нет!

– Но на ванну я наскребу…

Женщины рассмеялись. Тут вернулась о-Суги, закончив приготовление ванной комнаты. Санки вошел, лег на лавку и вытянулся. Кожа под горячим паром начала смягчаться. Его постепенно охватывала дремота, и в голову пришло: а что, если так и заснуть в этом пару…

Он повернул переключатель и закрыл глаза. С каждым мгновением ему становилось жарче. Он подумал: вот бы так и умереть – и уже в полудреме увидел Кёко. Замелькали перед глазами встревоженные лица назойливых кредиторов. Выплыло радостное лицо его мерзкого управляющего.

Санки был единственным, кто знал о его хищениях – например, о махинациях с депозитами. Наверняка рано или поздно банк закроют. Тысячи лиц, виденных им по ту сторону зарешеченного окошка, вихрем закружились перед его мысленным взором. Но довольно. Ведь все, что ни случается, лишь прибавляет человеку морщин.

Отворилась дверь – что ж, входи, кто бы ты ни был. Санки лежал неподвижно, закрыв глаза. От двери широкой волной пробежал поток свежего прохладного воздуха. Его лицо накрыли полотенцем. Должно быть, это о-Рю. Разглаживать морщины – ее ремесло.

На время в ванной комнате установилась тишина. Санки представил, как желтый паук на спине о-Рю разглядывает его, распростертого на лавке, и поежился.

– О-Суги? – Санки умышленно произнес это имя.

Никто не ответил. Он желал, чтобы его соблазняла о-Суги, но к нему льнула о-Рю. Вот он и хотел, чтобы она знала о его желании развлечься с о-Суги. Санки были неприятны ухаживания о-Рю, поэтому он решил подразнить ее. Все еще с закрытыми глазами, ухмыляясь, он простер обе руки и попытался поймать ее.

– Эй, о-Суги, захочешь убежать, да не сможешь! Мои руки как лапы паука, так что берегись!

Произнеся это, Санки смутился: как-то неловко вышло. Но глаз не открыл. Почему бы и не посмеяться, раз уж так получилось?

Вопреки его ожиданиям, дверь резко отворилась, было похоже, что кто-то вышел из комнаты. Некоторое время Санки не двигался, прислушиваясь и ощущая кожей движение воздуха. Внезапно за дверью раздался страшный шум и на него кто-то налетел. Послышался плач, и Санки догадался, что это о-Суги.

Разозлившись на о-Рю, он, однако, понял, что выплеснуть свои эмоции сейчас – значит лишить о-Суги работы. Сняв полотенце, Санки уставился на растрепанные волосы плачущей девушки. Затем, не сказав ни слова, вышел из ванной, оделся и уже из другой комнаты позвал о-Рю.

О-Рю вошла, смеясь, и, как ни в чем не бывало, сказала:

– Что-то слишком поздно вы сегодня.

– Поздно так поздно, а ты лучше скажи, что это сейчас было?

– А что?

– Да вот – с о-Суги.

– Эта девчонка ни на что не годится, совсем неповоротливая.

– Так что, хочешь, чтобы я о ней позаботился?

– Да уж сделайте одолжение, буду премного благодарна!

Санки понял, что его шутка может испортить человеку жизнь. Чтобы спасти девушку, ему придется склонить голову перед о-Рю. Но и это может оказаться бесполезным, ведь она уже приняла решение выгнать о-Суги. Что же делать?

Санки взял о-Рю за руку и привлек к себе:

– Послушай, в последнее время я помышлял только о смерти, но после встречи с тобой эти мысли меня покинули.

– Почему вы так хотите умереть? – спросила о-Рю.

– Что значит – почему? Неужели непонятно?

– Конечно, непонятно! Это надо же – ни с того ни с сего взять и помереть!

– Я к тебе со всей душой, а ты бог знает что городишь! Хотя бы сделала вид, что сочувствуешь.

О-Рю ударила Санки по плечу.

– Тьфу, да замолчите же! Вас послушать – так даже я захочу на тот свет, вы и меня собьете с толку!

О-Рю поднялась и собралась выйти из комнаты, но Санки удержал ее за руку:

– Послушай, если ты вот так уйдешь, то сегодня ночью я за себя не ручаюсь.

– Ну и давайте! Хотите сдохнуть – так подыхайте! К черту все это!

– Если я умру, то у тебя будут проблемы.

– Не болтайте глупостей! Ну-ка, отпустите! Нынче вечером и я, может, захочу сдохнуть!

О-Рю вырвалась из рук Санки и ушла. Он почувствовал, что свалял дурака, и еще больше разозлился на нее. Он лег на постель и стал поглаживать мягкий мех одеяла, чтобы успокоиться.

Дверь вновь распахнулась, в комнату втолкнули о-Суги. Она упала перед Санки и заплакала, не поднимая головы.

Санки наблюдал, как вздрагивает от рыданий ее склоненная спина. Пушок на шее о-Суги вызвал в нем слабое чувственное желание – как будто бабочка взмахнула крылом в животе. Он склонился, чтобы поближе разглядеть о-Суги, но почувствовал, что о-Рю откуда-то следит за ними, смутился, дернулся назад и позвал:

– Эй, о-Суги, иди-ка сюда.

Поднявшись, он взял ее на руки и отнес на постель. Она тут же села съежившись, продолжая плакать.

– Ну-ну, перестань, – сказал Санки и, откинувшись на спину, снова с наслаждением стал разглядывать профиль девушки, а затем дотронулся до ее плеча.

Едва рука Санки коснулась ее, как она вздрогнула всем телом, словно говоря: не надо, не надо. Не пытаясь встать с постели, она продолжала плакать, закрыв лицо рукавом.

Санки погладил ее руку:

– Послушай, послушай меня, хорошо? Давным-давно в некотором царстве, в некотором государстве, жили король с королевой.

Внезапно о-Суги отчаянно разрыдалась.

Санки сидел, свесив ноги с кровати, и хмуро молчал. Уставившись на лопасти вентилятора под потолком, он задумался о том, почему даже пальцем не может прикоснуться к девушке, которая ему нравится.

На это должна быть какая-то причина.

Он еще некоторое время прислушивался к рыданиям о-Суги, склонив голову, затем вышел из комнаты. Куда же подевалась его шляпа?

4

Коя отправился на пристань, но Санки там не нашел. Только грязные красные куртки дворников, шурша, мелькали в тумане. На скамье под липой, скучившись, застыли индийцы – их черные как смоль бороды были похожи на гнезда птиц. Коя прошел по краю лужайки. Из-за прилива река вздымалась волнами, и, борясь с ними, медленно двигалась груженная мрамором лодка. Коя дошел до центра лужайки, на которой цвели тюльпаны, потом повернул назад и, окликнув рикшу, помчался к танцевальному залу, где работала Мияко. Коя был уверен в своей неотразимой внешности.

А что, если Мияко откажется выходить за него замуж?..

Около танцевального зала, прилепившись друг к другу, теснились дома. Цепляющийся за трещины в стенах плющ так разросся, что укрыл фасады до самых крыш.

В зале архитектор и паназиатист[4] Ямагути сквозь мелькающие рукава кружившихся танцовщиц разглядел Кою и расхохотался.

Ямагути был в их веселой компании еще до того, как Коя отправился в Сингапур. Он уселся напротив Ямагути:

– Сколько времени прошло, подумать только! Как ты? Когда бы я тебя ни встретил, у тебя постоянно довольная рожа!

– Это из-за моего безобразного поведения. Стоит разок ступить на скользкую дорожку – и человеку конец! Ах да! Я на днях встретил Санки: говорит, что ты приехал искать невесту, неужели правда?

– Ну да, так и есть. Но где взять подходящую? Может, у тебя кто-то есть на примете, так я готов тебе довериться. Только, чур, свой секонд-хенд мне не подсовывать.

– Не знаю, честно говоря… А впрочем… Есть одна русская, Ольга. Как тебе? Хотел предложить ее Санки, но он такой Дон Кихот, что ничего путного, скорей всего, не выйдет, а как насчет тебя? Нет желания?

– Значит, тебя уже не тянет к этой – как ее? – к Ольге?..

– Напротив, но гораздо интереснее отдать ее кому-нибудь другому.

Коя, слушая болтовню Ямагути, искал глазами Мияко, которая только что мелькнула в толпе. Но та больше не показывалась.

– Если она станет моей женой, а ты по-прежнему будешь оказывать ей знаки внимания, выйдет еще интереснее!

– Так тебе необязательно жениться на ней. А надоест – другой займешься. Сейчас вполне достаточно двадцатки в месяц на содержание.

Ямагути приподнялся на локтях и вслед за Коей стал оглядывать зал, пытаясь понять, кого это он там выискивает в толпе. Мало-помалу дансинг заполняли иностранцы.

– Давай сменим тему. Как Фуруя? – спросил Коя.

– А, Фуруя! Так он покупает гейш в рассрочку и все время их меняет.

– Он что, по-прежнему здесь?

– Ну да. Он еще не расплатился за предыдущую.

– А что с Михаси?

– У Михаси тоже все прекрасно. Но слушай, он слишком заботится о своей содержанке, поэтому с ним трудно ладить. Парень – дурачок, вроде Санки.

Коя рассеянно слушал Ямагути, глядя на него пустыми глазами, а сам не переставая думал о том, куда же подевалась Мияко.

– Хм, а что с Кимурой?

– Я на днях случайно встретился с ним! Он, как обычно, помешан на скачках. Однажды привез шесть русских девиц – и те просадили все его деньги. Обычно, когда он проигрывает, тут же распродает своих любовниц. Тогда он вчистую продул, потому что в тот день продал всех шестерых разом, вдобавок еще загнал все, что на нем было: от пиджака до жилета, и, несмотря ни на что, выглядел невозмутимым, ведь для него наложницы – все равно что счет в банке! У меня по его милости были большие неприятности… И эта женщина, Ольга… Словом, она была одной из тех шестерых.

– Ну а ты чем занимаешься? – спросил Коя, обводя глазами заполняющийся иностранцами зал.

– Я-то? Последнее время архитектуру забросил и теперь вожусь с мертвецами. У меня обширная торговля скелетами, и это чрезвычайно прибыльное дело. Не желаешь присоединиться? Много занятного покажу!

– Чем-чем ты занимаешься? Спекулируешь на покойниках?

– Ну, это все-таки не такое варварство, как торговля живыми. Хотя можно и так сказать. Я скупаю трупы у китайцев, обрабатываю их и продаю скелеты, а на выручку от одного мертвеца можно содержать семь русских девочек – семь! Причем аристократок, представь!

Ямагути состроил гримасу, будто говоря: каково, а? «Да, для такого типа это не обременительно», – подумал Коя, глядя на танцующую толпу. Она напоминала густую лапшу, которую будто размешивали гремящие трубы оркестра, сверкающие сквозь силуэты танцоров. Внезапно в толпе Ямагути заметил изящную китаянку и восхищенно прошептал:

– Ах, да это Фан Цюлань!..

– Кто такая Фан Цюлань?

– Она среди коммунистов важная персона. Твой брат Такасигэ знает ее.

Коя повернулся, чтобы получше разглядеть китаянку, но в это время со второго этажа спустилась Мияко и подсела к нему. Это была стройная женщина с умными глазами.

– Добрый вечер! Что-то ты тихий сегодня…

– Да.

– Потанцуем?

– Нет, мы сейчас обсуждаем жен.

– А, ну тогда я вас покидаю.

Мияко обошла карликовую пальму и влилась в толпу танцующих, а Коя напомнил:

– Ты только что рассказывал о мертвецах…

– О мертвецах? Пожалуй, ты лучше пойди потанцуй. А мертвецы могут подождать.

– Ладно.

Коя пошел вслед за Мияко, и они вдвоем плавно закружились в танце. Она прижалась щекой к плечу Кои и прошептала:

– Ноги тебя сегодня не очень-то слушаются. Обычно я могу сказать, о чем думает человек, по тому, как он танцует.

– Ну и как насчет меня?

– Ты, вероятно, присмотрел жену.

– Положим, так.

В действительности Коя думал об одном мертвеце и семи содержанках.

Какой невероятный способ зарабатывать на жизнь… Вот пример того, как можно извлекать пользу из самых бесполезных вещей!

До того как Коя услышал этот рассказ, у него было горячее желание жениться на Мияко. Но как только он узнал о семи женщинах по цене одного трупа, у него мелькнула мысль о том, что у женатого – одни беды.

Когда танец закончился, Коя вернулся к Ямагути:

– Послушай, расскажи еще немного о своих мертвецах.

– Ну что за спешка, мертвые от нас не убегут, они всегда на месте.

– Но, когда ты беден, ты так же прикован к одному месту.

– Ты вроде не выглядишь нищим.

– Нет, я-то в порядке, а вот Санки – другое дело. Если парню не помочь, он скоро отдаст концы.

– С чего это? – Ямагути открыл рот от удивления.

– Да он в последнее время, кажется, только о смерти и думает.

– Тогда я смогу на нем хорошо заработать, верно?

Коя раскинул ноги и громко расхохотался:

– Точно, до меня сейчас дошло, какую большую прибыль он может тебе принести.

– Это отличная мысль. Ладно, в таком случае он будет главой моей компании.

В заразительном смехе Ямагути Коя почувствовал дружеское расположение к Санки и, приободрившись, продолжил:

– И как называется твоя компания?

– Название я еще не придумал. Попробуй поговорить об этом с Санки. Он ведь хочет стать мертвецом, а это превосходный бизнес!

– Что ты делаешь с мертвецами?

– Короче, я сохраняю человеческие кости в их первоначальном виде. За границей один такой скелет будет стоить двести иен.

Коя прикинул объем пиломатериалов, приносящий такой же доход:

– Но разве человеческие кости пользуются таким спросом?

– Можно продавать их врачам. Здесь они повсюду свободно скупают их через агентов. Я начал дело, когда ко мне обратился один англичанин, ему были нужны скелеты для обучения.

Коя представил себе своего друга на посту управляющего компанией по обработке трупов. Он подумал, что и такому, как Санки, может улыбнуться счастье – выпорхнув из хоровода скелетов.

– Глядя на танцующих, ты не видишь в них груду костей? – спросил Коя.

– Это-то меня и беспокоит последнее время. Мой дом забит скелетами. А наблюдая за живыми людьми, я в первую очередь обращаю внимание на их костяки. Но как подумаешь, что каждый составлен из костей, вроде рамы сёдзи[5], становится смешно!

Ямагути залпом выпил абсент, кривя в усмешке губы. Тут же заиграли следующую мелодию, Коя поднялся и обратился к приятелю:

– Я потанцую немного, а ты отсюда понаблюдай за танцем скелетов.

Они с Мияко вновь влились в толпу мужчин и женщин, уже начавших свои волнообразные движения под балконом. Коя прошептал в прохладное ушко Мияко:

– Сегодня я рассчитываю на твою благосклонность.

– Что такое?

– Нет, ничего особенного. Вполне естественное желание.

– Ну уж нет! Твои манеры развязны.

– Вот если ты за меня не выйдешь, тогда, конечно, я стану развязным.

– Перестань болтать, а то останешься ни с чем!

Всякий раз, как Коя встречал веселый взгляд Ямагути, он яростнее вращал Мияко – так, что у той хрустели косточки: он будто бы показывал приятелю, что они оба скелеты. В один из таких моментов Мияко вдруг прошептала точно так же, как это сделал минутами ранее Ямагути:

– Ах, да это Фан Цюлань!..

Коя уже забыл о той женщине, а теперь, вспомнив, обернулся. Но ее фигура уже скрылась среди танцующих.

– Ну-ка подведи меня к этой самой Фан Цюлань. Вот только что и Ямагути говорил о ней…

Мияко повела Кою против движения толпы. Он вертел головой, следя за взглядом Мияко, и неожиданно из-за чьего-то плеча прямо перед ним возникли лица китайцев, мужчины и женщины. Коя замер, уставившись на эту пару, и спросил у Мияко:

– Она?

– Да.

На это раз Коя закружил Мияко вслед за Фан Цюлань. При каждом повороте китаянка бросала на Кою взгляд из-за плеча мужчины. Вспомнив, что его старший брат Такасигэ знаком с этой красавицей, Коя не смог сдержать легкой улыбки. Однако взгляд Фан Цюлань оставался безмятежным и ясным, она продолжала невозмутимо кружиться перед Коей, пока танец не закончился.

«Утомившись от песен и танцев, они приветливо заулыбались. А перестав улыбаться, обменялись влюбленными взглядами».

Кое пришли на ум эти строки о прекрасной даме одного китайского поэта, когда он передавал Мияко свой билет.

– Эта женщина действительно прекрасна. Просто удивительно.

– Ну да.

С удовольствием взглянув на сердито надувшую губы Мияко, Коя вернулся к Ямагути.

– Послушай, Фан Цюлань – удивительна. Как ты познакомился с ней?

– Я стал авторитетом среди паназиатистов, если ты этого еще не знаешь. Я знаком почти со всеми знаменитыми китайцами в Шанхае.

– Пожалуй, я исправлюсь и отныне стану относиться к тебе с почтением, а ты познакомь меня с этой женщиной.

– Нет, это невозможно. – Ямагути замахал руками.

– Почему?

– Познакомить вас равносильно тому, чтобы поставить Японию в неловкое положение.

– Но если ты как представитель Японии уже опозорил ее, то, что бы я ни выкинул, это уже не имеет значения.

Ямагути вытаращил глаза, словно эти слова действительно задели его за живое.

– Меня познакомил с ней хозяин о-Рю, Цянь Шишань, а это ведь совсем другое дело.

– Жаль. Ладно, давай забудем об этом на сегодня.

Коя и Ямагути замолчали, их глаза были прикованы к столику Фан Цюлань, а в это время иностранцы, ухлестывающие за Мияко, как всегда, расшумелись. Ямагути коснулся руки Кои и, глядя на Мияко, спросил:

– Эй, Коя, тебе ведь нравится эта танцовщица, правда?

– Да, вроде бы, как видишь.

– Однако эта женщина не промах, лучше откажись. Глянь вон на тех иностранцев – они все у нее под каблуком.

– Значит, и ты на нее глаз положил?

– Нет, она не хочет иметь ничего общего с какими-то японцами. Вероятно, она шпионка.

– Тем лучше.

Оба закурили и снова замолчали, прислушиваясь к разговору иностранцев, заигрывающих с Мияко.

– Как думаешь, они американцы? – спросил Коя немного погодя.

– Да, вон те двое – представители Palmer shipbuilding, а вон тот – из Mercantile marine company. Однако сегодня они что-то тихо себя ведут. Обычно тут разыгрываются сражения похлеще Великой войны в Европе. Я всегда с удовольствием иду сюда посмотреть на них. Только за тем и прихожу. Но истинные намерения этой женщины остаются загадкой даже для меня.

Ямагути перевел взгляд на столик Фан Цюлань и с удивленным возгласом приподнялся, в замешательстве оглядывая зал.

– Куда она подевалась?

Коя, ничего не ответив, отстранил Ямагути и выскочил на улицу. Над одной из колясок, поблескивая в свете уличных фонарей, покачивались драгоценные камни на желтой шляпе Фан Цюлань. Коя окликнул рикшу и помчался вслед за китаянкой, даже не надев шляпы. Нависнув над рикшей, Коя все повторял: «Быстрее, быстрее, быстрее!» – и ему казалось, что преследует он вовсе не Фан Цюлань, а призрак Мияко, упорно убегающий от него все дальше и дальше.

«Эта женщина изумительна. Если она будет моей, можно считать, что жизнь удалась!»

Цюлань время от времени поворачивала голову то влево, то вправо, рассматривая лавки, и тогда ее носик мелькал меж листьев деревьев. Харкающие нищие; рикши, подбрасывающие на ладони медяки; их клиенты, выходящие из ресторанов с лоснящимися губами; уличные гадальщики с курительными трубками во рту, – все они провожали Цюлань взглядами.

Заметив, что другие на нее оглядываются, Коя снова подумал о том, как красива эта женщина, и почувствовал внутри что-то вроде свежести. Плотно сжатый рот. Большие черные глаза. Прядь волос на лбу, напоминающая клюв цапли. Ожерелье в виде бабочки. Светло-серые жакет и юбка.

А что же Мияко? Вокруг нее вьются иностранцы, они наперебой изучают ее вкусы, ловят каждое движение ее капризных глаз, втайне подсчитывают, сколько раз с ней танцевали их соперники; и в итоге заняты лишь преклонением перед ней. Вот если бы он привез такую женщину в Сингапур, где мало красавиц, японцы, вероятно, устроили бы там настоящий ажиотаж.

Вдруг Коя заметил, что коляска Цюлань остановилась из-за преградившей ей путь поливальной машины. Рикша Кои протиснулся в узкое пространство между ними и обогнал коляску Цюлань. Хоть Коя и догнал ее с большим трудом, теперь вынужден был остановиться. Он обернулся и посмотрел на Цюлань. Ее сопровождал молодой человек в европейском костюме, а она, положив ногу на ногу, смотрела на Кою.

На мгновение ему показалось, будто что-то промелькнуло в ее лице, словно она пыталась вспомнить, где же видела его раньше. Однако возница Кои помчался, изо всех сил набирая скорость, поскольку стоявшие рядом автомобили резко тронулись с места. Расстояние между ним и Цюлань постепенно увеличивалось. Коя вновь оглянулся, чтобы посмотреть на нее, однако она уже затерялась в гуще машин и повозок, и видны были лишь густые тени склоненных цветущих акаций на стенах домов, вытянувшиеся под бледным светом газовых фонарей.

Ямагути наскучило ждать возвращения Кои, и он вышел на улицу. Позолоченный остов кровати; тушка утки, булькающая на огне; срезанный ярко-красный водяной стрелолист; свежий глянец вытянувшегося в ряд сахарного тростника; женская обувь и железное окошко меняльной лавки. Кочаны капусты, манго, свечи, нищие.

Все это попалось на глаза Ямагути по пути до угла, где он остановился и задумался: куда бы сбежать отсюда? Перед ним возникло лицо о-Суги: ее щеки смущенно краснели всякий раз, когда она делала ему массаж в бане. Ее мягко блестевшая смуглая кожа, темные глаза с поволокой, глядящие из-под густых ресниц, стройные ноги и гибкие руки напоминали Ямагути, которому довелось видеть немало женщин, потерявших всякий стыд, забытый неопыленный цветок, выросший в одиночестве под сенью утеса.

Тут Ямагути пришла в голову мысль, что он едва ли единственный, кто заинтересовался этой девушкой.

Тотчас решив поскорее навестить о-Суги, Ямагути остановился и оглянулся по сторонам. В мгновение ока набежали рикши, давно наблюдавшие за ним из каждого закоулка.

Ох, эти голодные черти. Все-то они видят!

Ямагути с легкой улыбкой оглядел лица возниц и сел в одну из колясок.

Приехав в баню, Ямагути вошел в безлюдную гостиную. Вибрация стен от напора вырывающегося с шипением пара слабо отозвалась в теле. Опустившись на диван, он закурил.

Заметив перед собой встроенное в стену зеркало, Ямагути подкрутил усы. Бой часов над головой заставил его вспомнить об Ольге, оставленной в одиночестве дома. Прошлой ночью у нее внезапно случился приступ эпилепсии, и она впилась ногтями в его запястье.

Нет, такая девушка, как о-Суги, не подумает, что его поцарапала женщина!

Ямагути то отворачивал манжету, чтобы взглянуть на след от ногтей, то прикрывал его; и горло корчившейся в конвульсиях Ольги, выставлявшей выгнутый судорогой оголенный живот, стало казаться ему горлом о-Суги.

– Эй, Ямагути!

В проеме открытой двери появилось лицо Такасигэ, старшего брата Кои. Ямагути вздрогнул и от неожиданности уронил сигарету.

– Давно не виделись. Я только что был с твоим братом в «Сарацине», похоже, он еще задержится в Шанхае.

– Сегодня вечером он должен был прийти сюда. Я искал его, но он так и не явился…

– Ничего про него не знаю. Твой брат меня бросил и умчался за Фан Цюлань. Уж больно проворный, легок на подъем.

– Как, Фан Цюлань была на танцах? – удивился Такасигэ.

– Ну да, была. Честно говоря, я сам хотел бежать за ней, но твой брат меня опередил.

Они уселись рядом на диване. Такасигэ с мрачным видом пощипывал свои тоненькие усики и, нахмурив брови, произнес:

– Значит, Цюлань танцевала сегодня в «Сарацине», это очень странно… Там был еще кто-нибудь, кого-нибудь из русских ты рядом с ней не видел?

– Был, конечно. Один. Ее сопровождал молодой человек.

Такасигэ был начальником участка в Toyobo[6], а Фан Цюлань – одна из его работниц. Только сейчас Ямагути догадался, что Такасигэ был недоволен тем, что эта работница отправилась в дансинг, которым владели японцы.

– Так или иначе, но Цюлань, вероятно, шпионка. Она как будто постоянно что-то вынюхивает, – сказал Ямагути.

– К нам на фабрику в последнее время стали настойчиво проникать русские. Они совершенно невыносимы. Не знаешь, когда ожидать взрыва, это и тревожит. А Цюлань, похоже, очень опасна.

– Русские, говоришь? Странные они люди… Мне их не понять.

Ямагути снова встал и, поглядывая в зеркало, спросил:

– А что, господин Такасигэ, есть ли у тебя какие-то планы на вечер?

– Да в общем никаких.

– Тогда – вперед!

Круглое, как у монаха, лицо Ямагути мгновенно приняло воинственный вид. Он вышел в коридор и стал заглядывать в комнаты банщиц, надеясь хоть мельком увидеть о-Суги. Но ее нигде не было. Он поднялся было по лестнице на второй этаж, но, поняв, что и там никого нет, принялся осматривать ванные комнаты.

– Не нравится мне это, ох не нравится, мои планы на сегодня летят ко всем чертям.

– Что ты там выискиваешь? – спросил Такасигэ.

Ямагути, не отвечая ему, направился к выходу, но тут появилась одна из банщиц, Сидзуэ. Увидев Ямагути, она преградила ему дорогу, точно хотела кинуться ему на грудь, и торопливо заговорила:

– Вы знаете, о-Суги только что осталась без работы. Хозяйка приревновала ее и выгнала. Она, бедняжка, ушла вся в слезах.

– Куда она пошла? – Ямагути машинально дернулся к выходу.

– Куда? Так если бы ей было куда идти, никто бы и не волновался! В том-то и дело, что идти ей некуда.

Ямагути, забыв про Такасигэ, поспешно направился к выходу. Но теперь уже невозможно было определить, куда направилась о-Суги. Поняв это, он повернул назад и сказал Сидзуэ:

– Если узнаешь, куда делась о-Суги, сразу дай мне знать, ладно? Поняла?

Он подошел ближе и в потемках сунул банщице пятидолларовую купюру, а затем обернулся к Такасигэ:

– Ну и ночка, только успевай раскошеливаться!

– Что случилось? Что за о-Суги?

– Вот ведь неприятность! Когда Коя помчался за Цюлань, я решил: раз так, навещу о-Суги, но хозяйка бани только что ее уволила и вышвырнула на улицу!

Такасигэ заметил, как судьба о-Суги взволновала Ямагути, и он заинтересовался: что же это за женщина такая? Когда младшая сестра Такасигэ, Кёко, была юной девушкой, он одно время даже мечтал выдать ее за Ямагути. Кёко тому нравилась, и он, подобно многим мужчинам, повсюду ходил за ней, как только появлялось свободное время.

Выйдя на проспект, Ямагути огляделся по сторонам и, заметив, как сгущается туман, произнес:

– Теперь можно поехать и в «Сарацин», хотя едва ли Коя до сих пор ждет меня там.

– Если он погнался за Фан Цюлань, очень может быть, что его уже нет в живых. Эта женщина всегда носит с собой пистолет.

– Однако! Никогда не слышал подобных историй – чтобы женщина кого-то застрелила за интерес к себе. С братом – ясно, а как насчет тебя? Эта Цюлань – изумительная красавица, а ты видишь ее каждый день, и не похоже, что ты безмятежен, как Будда.

– С ней у меня все в порядке. Я решил делать вид, будто толком ничего о ней не знаю.

– Потому что боишься, что в противном случае придется удирать!

– Мне не до шуток. Похоже, сейчас я взвалил на себя большую ответственность за будущее Японии. Если я хоть на миг увлекусь этой женщиной, фабрику моментально постигнет полный крах. Вот ты паназиатист – и отлично, но было бы неплохо хоть немного отдать должное и нашим трудам – усилиям националистов.

– Националистов? Само собой! Слушай, давай выпьем, а потом хоть всю ночь можем разводить дискуссии. Эй! – И Ямагути поднял трость, подзывая рикшу.

5

Вечером, когда Санки ушел, о-Рю вызвала к себе о-Суги и уволила ее. Это ясно свидетельствовало об истинном душевном состоянии о-Рю, о котором Санки уже давно догадался.

В первый момент о-Суги не могла ни осознать произошедшего, ни – тем более – понять его причину. Только покинув баню, она уяснила, что с завтрашнего дня уже не сможет прийти сюда.

Выйдя на воздух, она прошла мимо повозки, застрявшей колесом в мостовой, и свернула в другой переулок. В нем, образуя коридор, выстроились круглые столбы, обвитые туманом. Из мрака, закашлявшись и чуть не потеряв серьги, вышла какая-то старуха.

Будто пытаясь пересчитать столбы, о-Суги останавливалась у каждого и, обхватив их, плакала; снова останавливалась и снова плакала. Выйдя из переулка, она зашагала дальше вдоль грязного канала, прорезающего квартал трущоб. На поверхности сточных вод вздувалась черная пена. Разросшаяся на облупившейся штукатурке стенок канала спирогира[7] невозмутимо лизала нефть с поверхности воды.

Добравшись до жилища Санки, о-Суги посмотрела на окна второго этажа – света там не было. Она забрела сюда, просто чтобы лишний раз взглянуть на Санки. А что потом… Потом она не нашла ничего лучшего, как снова заплакать.

О-Суги облокотилась на парапет. Рядом с ней, посреди свиных костей и жеваного сахарного тростника, торчал покосившийся газовый фонарь. Вероятно, она не двинется с места, пока он не погаснет и не откроется окно комнаты Санки. Пока она смотрела на канал, черная грязь, вздувавшаяся пеной, понемногу прибывала и вскоре возник небольшой остров. В центре его сошлись головами желтый трупик цыпленка и раздувшийся труп кошки; тихо застыли рядом перевернутый ночной горшок, рваные туфли и овощные очистки.

Наступала глубокая ночь. Над сточными водами канала, теряющегося вдалеке между домами, еще гуще заклубился туман. О-Суги продолжала стоять, прислонившись к парапету, ее уже начало клонить ко сну. Вдруг она услышала чьи-то шаги: к ней не спеша приближался окутанный туманом человек. Их взгляды встретились.

– О-Суги? – спросил мужчина.

Это был Коя. После погони за Фан Цюлань он пил, перебираясь из клуба в клуб, пока не пришел к Санки.

– Что случилось? В такое-то время… Ну, идем!

Коя взял о-Суги за руку и, потянув за собой, стал подниматься по лестнице. Они вошли на второй этаж. Санки не было.

В комнате Коя разделся и упал на кровать.

– Ну, Санки еще нет. А я посплю. Устал. Ты тоже ложись тут.

Едва договорив, Коя заснул. О-Суги не знала, что делать, поэтому молча сложила его разбросанную одежду. От одежды по комнате волнами разнесся запах мужчины. Наведя порядок, о-Суги боязливо погладила серебряную поверхность корнета, на котором любил играть Санки. Затем просмотрела корешки непонятных европейских книг в книжном шкафу и невольно отпрянула, заметив в стекле тусклое отражение своего сонного лица, а потом взглянула снова.

Вскоре раздались какие-то приглушенные звуки, она встрепенулась, решив, что это Санки, и даже тихонько окликнула его. Однако то был не он, хотя часы показывали уже два ночи. Тогда она прислонилась к стопке нот и незаметно для себя уснула, видя во сне волны, рыб и играющих детей.

Вдруг среди ночи в полусне о-Суги открыла глаза. В комнате было совершенно темно. Во мраке она почувствовала, как чьи-то руки обхватывают и стискивают ее тело. В ее сознании еще плыл сон, наполненный детским смехом, но мало-помалу к ней возвращались силы, чтобы вырваться из чужих рук.

– Нет, не надо, не надо!

О-Суги пыталась кричать, но крики застряли в горле, даже писк не протиснулся наружу. Мокрая от пота, она кое-как привстала и судорожно сжала колени. В этот момент кто-то зашептал ей на ухо непристойности, и пораженная девушка застыла. Она почувствовала напряженное тело мужчины. И вскоре все завертелось во мраке, а потом о-Суги услышала какой-то шелест и только секундой позже поняла, что это была нотная бумага, на которую упала ее голова.

Проснувшись на следующее утро, о-Суги увидела, что Санки спит на одной кровати с Коей. Она вспомнила случившееся ночью. До этого момента она считала, что именно Коя овладел ею, а теперь вдруг подумала, что это мог быть и Санки. Но как это выяснить?.. Она лишь смутно помнила, что произошло прошлой ночью посреди кромешной тьмы.

Склонив голову набок, о-Суги немного постояла, сравнивая лица двух спящих мужчин в скользящих полосах утреннего света.

Когда крики торговцев заполнили все уголки улиц, к ним присоединился и голос продавца цветов: «Мэ-куихо, дэ-дэхо, па-рэ-хоххо, па-рэ-хо»[8]. О-Суги развесила на стене одежду Санки и вскипятила воду. Она решила, что, когда кто-нибудь из них двоих проснется, она попросит, чтобы ей позволили остаться здесь хотя бы на день. Только она не знала, к кому из них следует обратиться.

Пока вода закипала, о-Суги, стоя у окна, смотрела вниз на переулок. В канале остановилась груженная углем баржа с поднятым черным парусом. Торчащие над парапетом неподвижный руль и мачту облепили, сбившись в кучу, клочья соломы, дырявые чулки, кожура от фруктов. Обильно пузырящаяся пена густела как грязь, и, освещенная с одной стороны утренним солнцем, неторопливо плыла среди узких улочек.

Глядя на эту пену, о-Суги представила, как ее тело, выброшенное на парапет, будет висеть, словно выставленный на продажу товар. Она хотела вырваться отсюда, но не знала, куда идти. Вскоре из окон домов в канал полетел мусор, и куры, расправив желтые крылья, толпясь с громким кудахтаньем, сбегались на поживу.

В домах, теснящихся на противоположном берегу, принялись за стирку. Манго и белые орхидеи прятались в корзинах под грязным бельем и украдкой выглядывали из-под тряпок.

Вода наконец закипела. Вскоре проснулся Коя. Увидев о-Суги, он накинул на плечи полотенце и спросил:

– Как спалось?

Затем встал Санки, и, сонно улыбаясь, спросил о-Суги:

– Что с тобой вчера случилось?

Однако о-Суги им только молча улыбалась. Когда их спины скрылись в ванной комнате, она окончательно перестала понимать, кто же из них овладел ею.

6

Санки, оставив о-Суги в квартире, вместе с Коей вышел из дому. В утренний час люди спешили на службу, и толпы рикш текли по улице сплошным потоком. Друзья сели в коляски, и их понесло течением. Об о-Суги они не проронили ни слова, как будто оба знали, что произошло. Однако в действительности Санки не сомневался, что это Коя привел о-Суги. А Коя считал, что о-Суги позвал Санки.

Из проездов между зданиями появлялись все новые и новые рикши, вливаясь в общий поток. Когда эти течения сливались на перекрестках, фигуры возниц пропадали из виду среди плотного потока колясок, и сидящие в них люди превращались в молчаливую толпу человеческих торсов, медленно плывущих по волнам. Казалось, колясками управляет какая-то неведомая сила. Наблюдая за пестрыми волнами иностранцев, текущими бурным потоком вдоль скалистой кручи кирпичных зданий, Санки высматривал, не проплывет ли мимо чье-нибудь знакомое лицо. Коя, чья повозка сначала немного отстала, поравнялся с ним и поплыл рядом.

– Послушай, что это случилось с о-Суги? – наконец спросил Санки Кою.

– Ты тоже не знаешь?

– Так, значит, это не ты привел ее с собой?

– Брось! Когда я пришел, о-Суги уже стояла у входа.

– Вот как! Значит, ее уволили, и ей некуда идти.

Вспомнив, какой злобный вид был у о-Рю прошлым вечером, Санки понял, что это он виноват в несчастье девушки, и помрачнел. Все-таки было странно, что она осталась у него дома. Не сделал ли Коя чего-нибудь такого, что пригвоздило ее к этому месту? Если тот находился ночью с ней в одной комнате, то, конечно, всякое могло случиться; и если дело в нем…

Он заглянул в лицо Кои. Его красивые выразительные глаза вызвали в памяти черты лица его младшей сестры. Он почувствовал одновременно неудовлетворенность и спокойствие, оттого что не он нанес рану о-Суги, а старший брат его любимой женщины. Кроме того, если муж Кёко скоро умрет…

– А что, собственно, произошло вчера? – спросил Коя.

– Вчера? Вчера я напился и заснул в переулке. А ты?

– Я? Я в «Сарацине» встретил Ямагути, а потом погнался за женщиной, за Фан Цюлань.

Доверху нагруженные цветами и овощами, поплыли рикши с домохозяйками, возвращающимися с рынка. Вокруг Санки и Кои заклубился аромат роз и китайской капусты. Всякий раз как корзины с овощами и цветами выныривали из тени зданий, утренние солнечные лучи дарили им блеск и свежесть.

Санки задумался. Этот поток цветов, как на похоронах, не символ ли того, что муж Кёко умер? Не в том ли причина его несчастья, что он завидует счастью других? Если бы он сам был счастлив, как муж Кёко, то кто-нибудь такой же несчастный, как и он сейчас, наверняка точно так же желал бы его смерти. Он огляделся вокруг. Вот плавно текущая, бодрая река жизни. Где обитает горе? Где обитает счастье? Даже по дороге на кладбище мы занимаемся лишь тем, что искусно подбираем печальные слова и ничего больше, правда? Но в следующее мгновение он осознал, что все эти мысли вызваны бьющим в лицо утренним солнцем, и не мог не усмехнуться.

7

Оставив Санки на лестнице банка, Коя продолжил гнать рикшу в пароходную компанию Muramatsu. Она была дочерним предприятием фирмы Кои и располагалась в деловом районе, в самой его сердцевине, застроенной высотными зданиями. Сидя в коляске, Коя размышлял о том, как прошлой ночью они с Санки поссорились и в результате он сделал с о-Суги что-то постыдное.

Вот черт… Ну, дать ей, пожалуй, пять иен и покончить с этим. Совесть? Да зачем она нужна! В конце концов, в Шанхае должны быть щедрые люди, торгующие своим телом.

Этим переживания Кои и ограничились. Он приободрился, порадовавшись тому, что украл о-Суги у Санки и тем самым спас от его посягательств свою сестру.

Едва въехав в деловой район, Коя увидел густую толпу мчащихся конных экипажей, в которых сидели валютные брокеры. Коляски оглушительно грохотали, будто из-под копыт лошадей летели булыжники, и, проносясь по двое-трое, накатывали волнами на улицы и переулки – ведь от скорости их монгольских лошадей зависел валютный курс на нью-йоркской и лондонской биржах. Когда коляску подбрасывало, она взлетала, как шлюпка на волнах. Брокеры почти все были европейцами или американцами. Вооружившись улыбкой и изворотливостью, они мчались от банка к банку. Разница между покупкой и продажей акций ежеминутно менялась, а эта разница и была источником жизнедеятельности Востока и Запада.

Коя давно мечтал стать таким валютным брокером, впрочем, об этом мечтали почти все в этом городе.

Но прежде чем оказаться в Muramatsu, Коя ненадолго заглянул на золотую биржу неподалеку. Сейчас, в самый разгар работы, в операционном зале сталкивались кружащиеся в клокочущем водовороте потоки людей. В сумеречном помещении, ограниченном множеством телефонных будок, волны людей, истекая липким потом, бурлили, гонимые показателями купли и продажи акций. Соотношение между этими цифрами заставляло толпу то и дело крениться – то в одну, то в другую сторону. С возгласами, отпрянув назад и описав круг, она вреза́лась в стены; затем отталкивалась от них, будто отщелкнутая пальцами, и, возвращаясь, снова кружилась, продолжая растекаться вперед и назад, налево и направо. А зрители на верхнем ярусе молча смотрели вниз, в центр водоворота.

«Год прошел… Еще один, и я обязательно добьюсь успеха, покажу всем, что могу отхватить миллионы», – подумал Коя.

Рассматривая со своего стула зал, он никак не мог отделаться от мысли, что происходящее здесь ежеминутно отзывается эхом на золотых биржах Лондона и Нью-Йорка. Спустившись, он заглянул в телефонную будку. Молодой человек с телефонной трубкой в руке в изнеможении развалился на скамейке и отдыхал, лениво затягиваясь сигаретой.

Когда Коя приехал в Muramatsu, было уже десять. Он пересекал огромный офис по проходу, ограниченному с двух сторон сдвинутыми столами, и всем без исключения знакомым служащим направо и налево рассыпал приветствия, пока наконец не пришел в отдел пиломатериалов. Тут оказалось, что вместо командировочных из штаб-квартиры в Сингапуре на его имя поступила срочная телеграмма: «Положение рынка становится угрожающим. Склады переполнены лесом. Опасаемся гниения. Настоятельно призываем к максимально активным действиям».

Прочитав это, Коя понял, что с мечтами о невесте придется проститься. Ему наверняка вскоре прикажут вернуться в Сингапур. При этом теперь невозможно требовать командировочных.

Коя не предполагал, что декларация английского правительства о ликвидации ограничений на каучук так быстро окажет влияние на его нынешние поиски невесты. Конечно, погашение английского военного займа давно осуществлялось благодаря олову и каучуку из Сингапура. Но по этой причине рынок в Сингапуре переживал кризис, заготовка леса была временно приостановлена, а в результате – не придется ли приостановить и поиски невесты?..

«Ладно, раз так», – подумал Коя. Он спустился на улицу. За ним увязались нищие ребятишки, обступив со всех сторон. Он забыл даже о Мияко. И Фан Цюлань, и о-Суги были забыты. Не говоря уже о нищих детях. Перед его мысленным взором то и дело проплывали филиппинские пиломатериалы. Он обдумывал методы борьбы с этим конкурентом.

Почему же его компания стала сдавать позиции?

Наверняка все дело в распиле…

Сингапурская компания завозила лес с Суматры, и, по сравнению с филиппинским, он был на пять сун[9] длиннее. Бесплатные пять сун никоим образом не радовали китайцев, они лишь увеличивали осадку грузового судна. Более того, груз плохо помещался на склады, увеличивалось время на его транспортировку, и в итоге прекрасный, но неформатный товар попросту портился и гнил. Филиппинцы воспользовались этим изъяном, поставив во главу угла не психологию продаж, а метод хранения. Ранее выработанная Коей тактика должна теперь измениться. Он прежде всего обежит лесозаготовительные компании, выяснит, кто их основные владельцы – китайцы или другие; и в соответствии с этим развернет на их территории боевые действия – согласно обстоятельствам. Он всегда одет в ослепительно белый костюм, отутюженные складки брюк говорят о его безупречном вкусе; на лице присутствует неизменная улыбка; тугой галстук, не допускающий и намека на кризис головной компании, элегантно выглядывает из-под пиджака. Это поспособствует расположению клиентов. Итак, он считал, что в первую очередь нужно ненавязчиво выведать настроение партнеров. И только сейчас заметил, что за ним все еще бегут назойливые ребятишки.

Для укрепления боевого духа он пошел вдоль портовой набережной, чтобы понаблюдать за энергичным потоком филиппинского леса, сплавляемого вверх по реке. Вдоль берегов выстроились пустые суденышки с выставленными направо и налево шестами, будто готовые к сражению. На каждой из лодок, будто флаги, болталось какое-то тряпье. Грузовая баржа с поднятым рваным парусом коричневого цвета медленно приближалась со стороны порта. Лодки, нагруженные хлопком-сырцом; баржи, доверху наполненные арахисом, коксом, рисом, углем, глиноземом, ротангом, железом. И среди всего этого филиппинский лес – массив красной и белой лауаны[10], конкурирующий на рынке с кедром с берегов Ялуцзян[11] и с красным сандалом[12] Сиама, – невозмутимо поднимался вверх по течению. А вот сингапурского леса, гордости Кои, он не заметил – ни дерева китайской айвы, ни тамбулиана[13], ни мербау[14] – ничего такого.

– Так дело не пойдет, нет-нет-нет.

Он увидел большой плот, спускавшийся по течению. На нем было что-то вроде огорода, а в воде вокруг, словно букашки, сновали сампаны. Под куполом моста, покачиваясь, прошла лодка, полная зеленых бананов, проступающих патиной из гущи шестов с тряпьем.

На мосту прогремел выстрел, за ним другой, а потом еще и еще. Из окон большевистского консульства, напротив моста, посыпались сверкающие стекла. Прежде чем Коя успел что-то сообразить, отряд белогвардейцев на мосту обнажил сабли. С воинственными криками они со всех сторон ринулись на консульство. Из окна вниз головой выпал человек. Застряв в живой изгороди, он пытался выбраться, хотел было перевернуться, но не смог и свалился в реку.

В здании некоторое время звучали выстрелы, но вскоре красный флаг был сброшен и поднят белый. Из толпы зевак волной прокатились аплодисменты иностранцев. Затем они раздались с противоположного берега – из зданий и судов. Коя представил ясные глаза Фан Цюлань, но закричал: «Банзай, банзай, банзай!»[15], – и вместе с остальными захлопал в ладоши. Вскоре белогвардейцы с обнаженными саблями запрыгнули в автомобиль, и тот помчался сквозь толпу. Только группа китайцев молча наблюдала за происходящим, словно произошло нечто обыденное. Коя направился к консульству: раненого несли на плечах полицейские-индийцы, рядом прошли, дымя сигаретами, русские проститутки под ручку с английскими моряками.

8

В этот день в банке Санки Evergreen перед самым закрытием распространился тревожный слух. Один служащий обмолвился о коварном заговоре: якобы некая шайка грабителей, узнав номер банковского автомобиля, собиралась напасть на него во время перевозки наличных.

Этот слух обрадовал Санки. Вероятно, вскоре некому будет заниматься инкассацией. В таком случае управляющий, несомненно, окажется в затруднительном положении. Так в действительности и произошло. Когда наступило время перевозить наличность, инкассаторы внезапно уволились.

Дирекция банка во главе с управляющим сразу оказалась в тупиковой ситуации. Собрав всех в специальной комнате, управляющий объявил набор перевозчиков, посулив премию в двадцать иен. Но, конечно, не нашлось никого, кто ценил бы деньги больше, чем жизнь. Каждый мог легко представить, что в этом морском порту, в глубине его бесчисленных переулков, таится несметное количество людей, для которых лишить человека жизни – все равно что разбить чашку. Управляющий увеличил наградные до пятидесяти иен. По-прежнему никто не хотел ехать. Пятьдесят иен поднялись до сотни. Сотня выросла до ста двадцати. Таким образом, происходил торг, но все молчали, ожидая, до какой суммы возрастет премия. Санки, впервые вступив в разговор, обратился к управляющему:

– Раз такое дело, думаю, никто не решится ехать, сколько бы ни повышали сумму наградных, поэтому я считаю, что в этом случае, исходя из прямых обязанностей управляющего, вы сами должны ехать.

– Почему? – удивился управляющий.

– Вам это должно быть лучше известно. Если возникли затруднения с перевозкой наличных, то в подобных обстоятельствах управляющий, взяв на себя ответственность, должен незамедлительно действовать в интересах банка.

– Я хорошо понял твою мысль, – сказал управляющий и, сощурившись, быстро чиркнул кончиком пальца по столу. – Значит, ты… – замялся было он. – Ты, разумеется, понимаешь, что будет с банком, если меня не станет, верно?

– Как не понимать. Причем, полагаю, когда вы говорите «меня не станет», вы, вероятно, имеете в виду, что вас убьют; конечно, это тяжело, но, несомненно, не менее тяжело, если бы убили кого-нибудь другого. Сейчас для банка настал критический момент. Я думаю, что если в обстановке крайней опасности управляющий перекладывает ответственность на других, то возникает вопрос о его соответствии занимаемой должности. Тем более что наш управляющий всегда имеет максимальную прибыль. Наш управляющий…

– Достаточно, все ясно.

При всеобщем молчании управляющий надменно и злобно уставился в окно, его рука мелко подрагивала.

Подумав, что этот гнусный человек не решится его уволить, Санки развеселился, выместив давнее чувство обиды.

– Ну, – сказал управляющий, – ты, Санки, отправляйся домой.

– Значит, с завтрашнего дня я могу не приходить?..

– Поступай как хочешь.

– Но я должен ходить на работу…

– Теперь тебе это делать необязательно.

– Понятно.

Выйдя из банка, Санки подумал: свершилось! Вот если бы из мести предать огласке махинации управляющего с депозитами, тогда бы началось массовое изъятие вкладов из банка. Но от наплыва требований о возвращении депозитов пострадает не столько банк, сколько вкладчики. А управляющий, приписывая ценность ничего не стоящему залогу, так или иначе покроет дефицит, в противном случае эти убытки рано или поздно, несомненно, выплывут наружу. Но пока все раскроется, сколько еще людей внесут вклады? Если объем этих вкладов покроет недостачу, сделанную управляющим, то вкладчики смогут выручить его. Разрываясь между совестью и желанием отомстить, Санки вышел на берег реки. Одно было совершенно ясно: он потерпел поражение. Завтра наверняка его настигнет голод.

9

О-Суги, пройдя несколько кварталов, почти дошла до дома Санки. Она изучала доски объявлений в надежде получить хоть какую-нибудь работу. У входа в переулок она заметила уличного гадальщика и остановилась. Кто же овладел ею прошлой ночью? Коя или Санки? – она опять терялась в догадках. Какая-то китаянка плакала, прислонившись к стене. Рядом с ней на столике с откидной крышкой подрагивала горка полупрозрачного светло-желтого свиного жира. Его куски, всасывая летящую из переулка пыль, то и дело колыхались – при стуке едущей вдалеке повозки или от топота ног. Ребенок, вставши на цыпочки, приставил кончик носа к дрожащему жиру и, не отрываясь, пристально рассматривал его. Над головой ребенка свисала облупившаяся золотая вывеска; кирпичный столб, испещренный пулями, изгибался под шелухой плаката, похожего на папье-маше. Рядом находилась скобяная лавка. До отказа заполнившие ее ржавые замки спускались с потолка до пола, как виноградные лозы, и вместе с уткой, свисающей напротив из окна мясной лавки, обрамляли сверкающий свиным и утиным жиром вход в переулок. Оттуда появились, нетвердо держась на ногах, бледные от опиума женщины с тусклыми глазами. Завидев торговца, они через плечо о-Суги, одна за другой, заглянули в жестяную банку для монет у его ног.

Вдруг кто-то хлопнул о-Суги по плечу, и она обернулась. Это оказался Санки, он стоял позади нее и улыбался. О-Суги слегка поклонилась, и постепенно ее лицо покраснело до кончиков ушей.

– Пойдем пообедаем, – предложил Санки и двинулся прочь.

О-Суги молча пошла следом. На углу улицы уже сгустились сумерки, и в лавке, где торгуют горячей водой, из черных котлов струился прозрачный пар. Здесь кто-то тронул Санки за плечо, и он обернулся – нищий русский протягивал руку:

– Дайте хоть что-нибудь. Я сильно пострадал от революции, мне некуда идти, мне нечего есть, я нищ. Остается только сдохнуть под забором. Подайте что-нибудь.

– Давай возьмем коляску, – сказал Санки.

О-Суги молча кивнула. Перед извозчичьим сараем хозяйка прямо около лошади ела жидкую рисовую кашу. Сев в старомодную коляску, они затряслись по ночной улице, уже обильно пропитанной туманом.

Санки собирался рассказать, что он тоже потерял работу. Но такое признание означало прогнать о-Суги на улицу. Только он был причиной ее увольнения, и поэтому о себе ему следовало молчать. Придав лицу беззаботное выражение, Санки сказал о-Суги:

– Ты все молчишь… Вероятно, осталась без работы?

– Да. После того как вы ушли, меня сразу же выгнали.

– Не переживай. У меня ты можешь оставаться, сколько захочешь.

О-Суги промолчала. Санки не понимал, о чем же она никак не решается сказать. Что бы то ни было, это его уже не впечатлит. Где-то позади громко взорвалась петарда. Американские военные моряки, размахивая стеками, погоняли своего возницу, и тот набирал скорость.

Коляска ненадолго остановилась у площади. Слева доносился запах пыли и вонь от свиней. Справа стояли, покачиваясь, проститутки. Из проулка вы́сыпали босоногие рикши. Когда на углу светофор поменял цвет, коляски и толпы людей хлынули темно-синим потоком. Рикша Санки тронулся с места, но тут зажегся красный сигнал светофора. Дома́, проститутки, коляски, залитые ярко-красным светом, словно превратились в реки крови.

Они вышли из коляски и втиснулись в толпу. Чуть в стороне несколько человек болтали, то и дело сплевывая на землю. Санки с о-Суги поднялись в ресторан по лестнице, выложенной керамической плиткой, и расположились в отдельной кабинке. Из кувшина свешивались на стол огромные зеленые листья табака.

– Ну что, о-Суги? Хотела бы вернуться в Японию?

– Да.

– Так почему бы не сейчас? Хуже уже не будет.

Санки в ожидании заказа прислонился к перилам и грыз тыквенные семечки. Он понятия не имел, где и как теперь достать денег. Но если вернуться в Японию, будет еще хуже. Как и везде, люди, когда-то уехавшие в эту колонию, по возвращении в метрополию не могли заработать себе на жизнь. По этой причине разные группы иностранцев сошлись здесь и, потеряв национальную идентичность, создали уникальное в своем роде независимое государство. Эти люди – словно изгнанники из своей страны, они захватывают каждый свободный клочок земли. Вот почему здесь тело отдельного человека (за исключением русских), пусть даже праздного безработного, живущего совершенно бесцельно, занимает определенное место в пространстве и тем самым является проявлением патриотизма.

При этой мысли Санки засмеялся. Действительно, если бы он находился в Японии, то только сокращал бы количество японских продуктов. Но он находился в Шанхае, поэтому занимаемое его телом пространство было своеобразным японским анклавом.

Его тело является японской территорией. Его тело и тело о-Суги.

Они оба лишились работы и теперь обдумывали, что им предпринять завтра. Санки вспомнились занесенные в эти края русские аристократы. «Их женщины живут, переходя из рук в руки иностранцев. А их мужчины – самые последние нищие, – думал Санки. – Это их страна виновата – в том, что заставила своих людей заниматься проституцией и нищенством».

«Не легче ли жить под пятой у других народов и просить милостыню у них, чем жить в ежовых рукавицах на родине и попрошайничать среди своих? – размышлял Санки. – Раз так, то и нечего сочувствовать этим русским».

И тут Санки задумался: а он и о-Суги причиняли ли кому-нибудь зло? Внезапно он вспомнил своего начальника: ведь это тот человек, которого Санки ненавидит. Он уж было забыл о том, что здесь, в Китае, ненависть к начальству равносильна ненависти к родине. И вот, в удел японцам, отринувшим родину и обитающим в Шанхае, тоже не досталось ничего, кроме нищенства и проституции.

10

Когда на Санки подействовало лаоцзю[16], больше половины блюд было уже съедено. На столе оставались нетронутыми мягкие губы восточной форели и похожие на уши грибы кикурагэ. Выпотрошенная утка, свиные почки, мышата в меду, к жареным яблокам суп с нефелиумом[17], свежий краб и дальневосточный морской гребешок.

Санки воткнул палочки из слоновой кости в затуманенный глаз утки, зеленый, как нефрит, и тихим голосом затянул японскую песню.

– Ну что, о-Суги, пой! Стесняешься? Что, хочешь уйти? Не валяй дурака. Не валяй…

Санки, притянув к себе о-Суги, хотел опереться локтем на ее колено. Но тот соскользнул, и подбородок ударился о ноги девушки. Краснея, она поддерживала голову Санки, готовую упасть на ее мелко дрожащие колени.

В кастрюльке, похожей на ночной горшок, принесенной невзрачным официантом, плавали, испуская пар, крупно порубленные плавники акулы. Поднявшись, Санки ухватился за перила и посмотрел вниз на улицу. Среди толпы в коляске рикши покачивалась гейша, на перекрещенные носы ее вышитых маленьких туфелек падал синий свет. Затмевая рекламные вывески, драгоценные камни ее ожерелья сверкали, как рыбья чешуя.

Выйдя из ресторана, Санки и о-Суги пошли пешком. Обычно у входа в переулок его хлопала по плечу проститутка, так произошло и на этот раз:

– Эй, заходи!

– Нет, я не один. – Теперь Санки кивнул на о-Суги, идущую позади него.

Он вдруг подумал: что, если и о-Суги так же встанет у входа в переулок? А он, став нищим, усядется посреди дороги. Но он не испытал особого огорчения. Санки вел девушку за руку, его ноги заплетались, и время от времени он чуть не повисал у нее на плече.

– Эй, о-Суги. Уже завтра я могу стать нищим. Что ты будешь делать, если я стану нищим?

Девушка слегка улыбалась в ответ, продолжая его поддерживать. Они прошли мимо индийца-полицейского с винтовкой за плечом, тот пристально посмотрел в лицо о-Суги. Сидящие кружком на корточках раздетые по пояс рикши с вытянутыми, изрытыми оспой лицами внимательно рассматривали медяки. Листья стрелолиста, подсвеченные ярко-красным, были свалены на дороге возле закопченного фонаря, испускающего маслянистый дым. Неожиданно к Санки подошел китаец и вынул фотокарточки:

– Интересуетесь? Три иены за десятку.

Китаец, не дожидаясь ответа, начал тайком показывать Санки сомнительные снимки. О-Суги взглянула на них через плечо своего спутника и тут же, изменившись в лице, пошла прочь. Немного погодя Санки молча направился следом. У него было такое ощущение, будто его целомудрие за одну секунду вывалили в грязи.

– О-Суги, – позвал он.

Она, покраснев, обернулась. И пошла дальше. Санки чувствовал, как опасно протянуть к ней руку, дотронувшись тем самым до ее тела.

– О-Суги, у меня сегодня кое-какие дела, поэтому возвращайся домой одна, хорошо? – С этими словами Санки развернулся и зашагал прочь.

Он подошел к чайной, где ошивались женщины, которых он и за женщин-то не считал.

В просторном зале было шумно, как на центральной телефонной станции. В спертом воздухе толпились, смеясь, раскрасневшиеся женщины, их лица напоминали зерна граната. Санки молча пробирался между столиками. Какая-то женщина натолкнулась на него и вцепилась в плечо, но он упорно продвигался вперед, расталкивая торсы и задевая серьги толпившихся женщин. Его шею царапнули чьи-то наручные часы. Между трущихся друг о друга тел проплыло блюдо с тыквой.

Всякий раз, когда Санки окружало такое несметное количество женских тел, у него сразу пропадало желание. Сев на стул, он закурил. Женщины тут же обступили его столик, заглядывая ему в лицо и покачиваясь, как балдахины. Санки достал серебряную монету, и женщины ринулись к его ладони. Опрокинутый навзничь и придавленный их телами, он расплющился, как огурец в банке, и громко расхохотался. В поисках монеты женщины дрались на его груди, их серьги сцепились. Расталкивая коленями женские тела, он просунул голову между мелькающими в воздухе сверкающими туфлями и наконец поднялся. Женщины, отпихивая друг друга, лезли под стулья в поисках монетки. Санки высыпал горсть медяков прямо на их головы, и женские зады заелозили по полу еще отчаяннее. Он стряхнул цеплявшиеся за него руки и стал пробираться к выходу, но его атаковала новая толпа проституток. Глядя прямо перед собой, он протискивался в толпе, расталкивая женщин плечами. Вокруг его шеи обвились чьи-то руки, и шея напряглась, как у морского зверя, пробивающего себе путь в шторм. Он покрылся потом от напряжения. Будто пловец, он нырял, целясь в просветы между телами. Но стоило ему сбросить с себя одних, как его немедленно облепляли другие. Он упорно отбивался, толкаясь локтями в разные стороны. Отброшенные им женщины, пошатываясь, отходили и немедленно вешались на шеи других мужчин.

Выйдя из чайной, Санки поискал воды – пить хотелось до изнеможения. Он валился с ног от усталости, но вспомнил об ожидающей его о-Суги.

– Нельзя, нельзя, – простонал он.

Ему казалось, что, пока не умрет муж Кёко и он не увидит ее лица, нельзя прикасаться к телу о-Суги. Он думал, что как только дотронется до нее, та сразу же станет его женой. А до тех пор, может, следует любыми способами хранить целомудрие? Больше всего ему была по душе старомодная мораль. В Китае предпочитать воздержанность сексу – мысль яркая, как солнце, только у Санки она и могла возникнуть.

И тут его похлопали по плечу. Обернувшись, он увидел прежнего китайца: тот опять стоял с фотокарточками в руках.

– Интересуетесь? Десять штук за две иены.

Испугавшись, Санки постарался не смотреть на него и молча прошел мимо. Сейчас ни к чему снова смотреть на эти карточки.

Он шел, пристально разглядывая витрины. Вот горсть ярко-красных свечей свисает с потолка, будто звериные клыки. Вот розовая кровать в окружении зеркал. Вход в ломбард – как в тюрьму. В закусочной из котла с лапшой вверх копытами торчали говяжьи ноги. И снова кто-то хлопнул его по плечу.

– Интересуетесь? Десять штук за одну иену.

Санки мгновенно возбудился, весь захваченный вспыхнувшей идеей.

Чтобы объективно судить других людей, необходимо воочию увидеть практики их размножения.

С этой мыслью он, озираясь, словно его преследовали, юркнул в переулок. Там, в глубине, трясущиеся от опиума проститутки облепили стены, как ящерицы.

11

Лепестки цветов платана разлетались снежным вихрем. Мияко шла, опираясь на руку Кои. Вооруженные пистолетами солдаты-аннамцы[18] с приплюснутыми лицами, похожими на японские каштаны, выстроились в ряд. За их круглыми касками мерцала, рассыпаясь огнями, французская радиотелеграфная станция.

Мияко сказала:

– Я как-то тринадцать дней подряд танцевала с Мишелем, инженером этой радиостанции. Все-таки французы хороши! Интересно, как он поживает?..

Коя на время позабыл, о чем собирался поговорить. Он не мог не возмутиться – ведь он подарил ей такой огромный букет!

– Сколько раз я повторял, что люблю тебя? Просто в последнее время я очень занят, нет времени даже вести ежедневник.

– Ну, и я, как видишь, занята! Каждый раз, как мы встречаемся, ты только твердишь: люблю, люблю; а вот один итальянец готов во всем мне угождать. Так что у меня все отлично – лучше каждый день веселиться!

– Итальянец? Значит, я соперничаю с итальянцем? – спросил Коя.

– А я соперничаю с Йоко! Но тот итальянец нас с Йоко только нервирует. В следующий раз потанцую с американцем.

– Значит, японскому флагу никогда не подняться…

Мияко рассмеялась, поплотнее закутавшись в мех.

– Конечно, ведь иностранцы – это клиенты! Им нужно угождать, чтобы брать с них деньги. Ты же с нами вроде одного поля ягода, и сколько бы ни волочился за такими, как я и Цюлань, тебе ничего не обломится!

Что ж, у каждого свои резоны. Кое и здесь приходилось страдать из-за своей национальности. А ведь раньше женщины восхищались им: «Ты так похож на иностранца!» – шептали они ему.

Но в глазах Мияко соперничество похожего на иностранца с настоящими иностранцами было не в пользу Кои. Десять дней подряд он приходил в танцевальный зал, но глаза Мияко всегда говорили: «Пожалуй, японец подождет».

В этом китайском порту тщеславие танцовщиц измеряется тем, сколько иностранцев отдадут им свои билеты. И в этих подсчетах Мияко обычно была number one[19].

Первые три дня Коя соревновался с иностранцами в беседах на французском и немецком. Другие три дня посвятил расточительству и болтовне с Мияко. Увы, он напрасно надеялся, что одолеет эту спесивую гордячку. От его самоуверенности не осталось и следа, поэтому он и ходит теперь за Мияко, как привязанный.

Цветы платана, срываемые легким ветерком, кружились и застревали в ветвях лип. Когда ветер стихал, белые лепестки падали на лужайку и лежали на песчаной дорожке, как пушистые котята.

– Ой-ой, там впереди совсем темно, – сказала Мияко, прижавшись к нему.

– Ничего, можешь на меня положиться.

Коя пересек лужайку и повернул к темным зарослям. Мияко хорошо знала, что там находится. Она помнила, как здесь, на берегу пруда, они с Мишелем на целый час потеряли счет времени. Похоже, мужчинам нравятся такие места. Она знала, чем Коя надеется там с нею заняться.

Коя, словно повинуясь воспоминаниям Мияко, дошел до заросшего пруда.

– Послушай, давай вернемся, – сказала Мияко.

Оставив Кою одного, она направилась к воротам, поглядывая на заросли распускающихся кустарников.

Коя пристально смотрел ей вслед. Наверняка ее ноги привлекают толпу иностранцев, увивающихся вокруг нее на своих крепких ногах. Но разве можно относиться с таким пренебрежением к своему соотечественнику?

Коя пошел к воротам, сокрушаясь о своих худосочных японских ногах. Но он не задавал себе вопрос, почему только китайцам запрещен вход в этот парк.

Залитая светом газового фонаря, Мияко ждала приближения Кои под молодой подрезанной липой.

– Вот здесь, при свете фонаря, ты и я всегда можем быть близки!

Торжествующая улыбка Мияко выплыла из длинного тоннеля молодой листвы. Сияющая дорога, ровная, как стол, изгородь розовых кустов. Автомобиль, скользящий с разверстым чревом-багажником. Светящиеся буквы, висящие на столбе. В этом парке Коя вновь вынужден был оценить учтивость иностранцев (он и здесь продолжал им проигрывать) – ведь ему не пришлось доказывать, что он не китаец. Он взял Мияко за руку:

– Куда дальше пойдем?

– В отель «Палас».

Коя расплылся в самодовольной улыбке: ловко же он все обставил, даже не пришлось мять брюки там, у пруда.

– Если мы с тобой соединимся, то наша жизнь станет безоблачной. Это будет прекрасно!

– Так мы же танцовщицы.

– А что, вы интересуетесь только танцами или, например, вы… ну, одним словом…

– Хватит. Если мы выходим замуж, считается, что это подрывает устои брака. Тебе достаточно взглянуть хотя бы на Фан Цюлань!

– Я не о том. Вот мужчины тебя добиваются и оказываются одураченными, добиваются и остаются в дураках, – а потом, очнувшись, вопрошают: что, черт возьми, это было? А вы просто находите себе новую жертву.

Мияко усмехнулась, и ее левая щека словно покрылась мелкой рябью.

– Да, тяжелый случай. Вот нам всегда говорили, что мы должны подстраиваться в танце под мужчин, но ты-то на самом деле толком не умеешь танцевать. А такой, как я, необходимо чувствовать себя свободной – хоть в танце, хоть в жизни.

Коя был сражен, но все же сообразил, что необходимо сохранять серьезность, граничащую с безразличием. Сейчас больше, чем любви Мияко, он хотел удостовериться в том, есть ли у нее, у этой редкой ослепительной женщины, какое-нибудь слабое место. Он вспомнил об о-Суги, три ночи тому назад молча отдавшейся ему в темноте. Та о-Суги и эта Мияко, и еще о-Рю, и китаянка Фан Цюлань – какие разные женщины, но разве все они не прекрасны? Коя еще не познакомил Мияко с Санки, с этим Дон Кихотом, но теперь захотел непременно сделать это.

Придя в отель «Палас» на берегу реки, Коя и Мияко сели в холле друг напротив друга. Отель напоминал собор: величественные стены; потолок как небо; сверкающие круглые колонны и блестящий пол; тяжелый афганский ковер алого цвета.

Вдалеке между колоннами, где их никто не мог видеть, два иностранца угрюмо и сосредоточенно играли в кости. Лишь стук катящихся костей разносился эхом среди мрамора. Мияко вынула пудреницу и сказала:

– Послушай, сюда скоро придет один немец. Так что возвращайся один, ладно?

– Он что, твой постоянный любовник?

– Ну да, любовник. Извини. Сегодня вечером я захотела немного развлечься и обманула тебя. Пожалуйста, уходи прямо сейчас, он уже вот-вот придет.

Коя тяжело вздохнул и замолчал. Мияко добавила, смеясь:

– У меня ведь выходной. В свой свободный день я должна осчастливить много клиентов, иначе и выходного не получится! Словом, у меня сегодня настоящий рабочий день. Все не как у людей!

– Этого немца, твоего жука-носорога, звать Фильцер?

– Да, верно, он ведущий сотрудник Allgemeine Gesellschaft. Он и Клайбер из General electric всегда страшно соперничают из-за меня. И если я встречаюсь с Фильцером, то сразу после должна встретиться и с Клайбером.

– Разумеется, ты не знаешь, когда вернешься.

– Откуда мне знать? И после этого – просто ужас что. Должна уделить время и Руссу из Palmers shipbuilding and iron, и Басвику из Mercantile marine company. Правда, сегодня я нарасхват!

Коя взглянул на часы и поднялся:

– Тогда я пойду в «Сарацин» и протанцую там весь вечер. Ну, пока.

– Пока. Чуть позже я тоже туда приду с кем-нибудь.

12

Кули дремали на мостовых полусонных кварталов. Только лохмотья колыхались на их плечах подобно траве. У запертых ворот с облупившейся карминной краской собака с больными глазами вцепилась в мешок спящего нищего. Лишь иногда что-то сверкало в темноте: это выплывали из мрака блестящие стволы полицейских карабинов.

Санки с русской женщиной возвращался в дом Ямагути. Три дня назад он сбежал от о-Суги и теперь жил у приятеля. Ямагути прямо-таки заставил его утешить Ольгу в ее одиночестве.

– Эта женщина страдает одна, она добропорядочная, даже музыку любит, как воспоминание об эпохе империи. Если ты ничем не занят, я бы попросил тебя немного позаботиться о ней. А что? Пока возишься с ней, ты свободен от других обязательств.

Санки уловил явную насмешку в голосе Ямагути. Что ж, вместо того чтобы выслушивать его нудные лекции о паназиатизме, лучше наслаждаться беседами о музыке с Ольгой.

– Ладно, я займусь ею. А тебя попрошу тем временем подыскать мне работу.

Первые три дня они разговаривали о распорядке дня российских губернаторов, о Чехове, Чайковском, большевиках и Японии, а также о рыбе из Каспийского моря. Но сейчас, невольно подумав о судьбе о-Суги, он впал в меланхолию.

Ольга, заметив угрюмое молчание Санки, торопливо прибавила шаг и заговорила по-английски:

– А ну-ка, перестань! Ты, кажется, всегда грустишь, даже в радостную минуту.

– Нет, ты просто еще плохо знаешь японцев.

– Не обманывай меня, тебя-то я прекрасно понимаю. Мне о тебе рассказывал Ямагути.

– Этот-то как раз ничего обо мне и не знает.

– Опять обманываешь! Я получила от него указание. Он сказал, что ты постоянно твердишь: «хочу умереть, хочу умереть», – вот и попросил развлечь тебя.

– Ну и дурак же я! А мне Ямагути сказал, что это ты страдаешь от одиночества, и попросил о тебе позаботиться.

– Вот оно что… Хитер же этот Ямагути. Я-то, конечно, поначалу тосковала. Но раз уж так вышло…

– Да, именно. Раз уж так вышло…

Они остановились. Единственное движение в недрах спящего города – мелкие волны, блестящие как муар, пробегающие по лицу Ольги. На газовом фонаре, облепленном листьями акации, застыла, раскинув лапы, ящерица. Арка ворот с погашенными огнями. Блестящее от жира решетчатое окно в масляной лавке. В похожем на тоннель проходе аккуратно выстроились в ряд ручки на дверях домов. Ольга вздохнула, пристально разглядывая камни мостовой:

– Послушай, Санки, не скрывай от меня ничего. У этого Ямагути, у него любовниц штук пять, да?

Едва ли он ограничился пятью… Но Санки должен ухаживать за Ольгой, такое указание он получил от приятеля.

– Вообще-то о делах Ямагути я ничего не знаю, да и он обо мне тоже. Думаю, ты ошибаешься.

– Ты никак не соизволишь понять, о чем я говорю! Если Ямагути намерен содержать нескольких женщин, то меня это ничуть не трогает. Просто я думаю, что если бы ты согласился побыть со мной еще немного…

За три дня Санки уже утомился разбирать ломаный английский. Кроме того, его не переставала удивлять прерываемая тяжелыми вздохами речь Ольги.

– Ольга, мы как-то обсуждали Базарова. Того Базарова из романа Тургенева.

– Да-да, материалиста, ставшего предтечей большевиков.

– Сейчас я на него похож.

– С чего ты взял? Ты не знаешь, как мы там настрадались!

– Напротив, хорошо знаю. Однако Базаров – не большевик. Он даже не материалист, и даже не нигилист, он ведь физикалист[20]. Думаю, что русскому человеку такое осознать трудно, однако китайцы – вот кто понимает это лучше всех. Китайцы – это общество физикалистов, они продвинулись на шаг дальше материалистов.

– Мне твои рассуждения непонятны, – ответила Ольга.

«Если ты ожидаешь услышать слова любви, которые ты слышать не желаешь, следует произнести нечто непонятное, и это решит проблему», – подумал Санки, и ему сделалось грустно.

Ольга зашагала прочь, совсем приуныв. На углу улицы под газовым фонарем в бледной луже на булыжной мостовой отражалась железная лестница. Среди скучившихся темных зданий возникла лавка тофу[21] с распахнутой дверью. Сквозь проем было видно, как тягучая масса тофу вытекает из-под тяжелых жерновов – единственное молочно-белое пятно в этой ночи.

– Как же мне хочется в Москву, – сказала Ольга.

13

Добравшись до дома Ямагути, Санки вошел в отведенную ему комнату и упал навзничь на кровать. Он вдруг вспомнил о Кёко в далеком Токио. Если бы муж Кёко умер, то телеграмма, несомненно, пришла бы ее брату Кое, а того он не видел уже три дня. Можно было бы вернуться к себе, чтобы встретиться с ним, но там его поджидала о-Суги.

Что за призраки тревожат его душу? О-Суги, Кёко, о-Рю, Ольга… Он верил, что Кёко была его тайной, глубоко скрываемой ото всех любовью, только поэтому он, как Дон Кихот, не останавливаясь, упорно пробирался сквозь толпу непрестанно осаждавших его женщин. Но при этом даже не знал, смог бы он жениться на Кёко или нет, если бы ее муж умер. Хотя, конечно же, нет, ведь он теперь безработный.

Неожиданно вошла Ольга, с которой он только что расстался:

– Ямагути нет. Найди его, а то мне домой одной придется возвращаться. Ах, как я хочу в Москву!

Ольга заплакала и упала на кровать Санки. Не понимая, радоваться ему или огорчаться, он погладил Ольгу по спине. Та замотала головой и сердито сказала:

– Иди отсюда, я сегодня одна буду ночевать.

Санки молча встал с кровати и обулся:

– Тогда спокойной ночи. До свидания.

Поклонившись, он готов был выйти из комнаты, как вдруг Ольга припала к его груди.

– Нет-нет, не уходи!

– Что, я так и буду здесь весь вечер стоять?

– Большевики, дьяволы, это они сделали меня такой!

Санки почувствовал прикосновение ее полной груди.

– Я вовсе не большевик.

– Конечно, ты большевик! А даже если и нет, то такой безучастный человек, как ты, меня не исцелит.

– Я здесь лежал, ты меня растолкала и хотела согнать с кровати. Будь я большевиком, я бы не дал тебе это сделать.

Ольга плакала и тянула Санки за руку. Он сопротивлялся, но его ноги скользили по полу. Он вцепился в покрывало и изогнулся, как креветка:

– Ольга, одежду порвешь.

– Черт!

– Я потерял работу. А если одежда порвется, то завтра…

При этих словах Санки стало смешно, и он громко расхохотался.

Ольга, тяжело дыша, обхватила рукой шею Санки и побагровела, силясь свалить его. У него заболела шея. Он сдавил Ольге горло.

– Ольга, отпусти. Не то ударю!

Но Ольга по-прежнему, стиснув зубы, сжимала его шею. У него перехватило дыхание, и он закашлялся.

– Ольга, Ольга…

Санки резко оттолкнул женщину, и та рухнула на кровать. Ее ноги какое-то время подрагивали на покрывале, и это привлекло внимание Санки. Но потом Ольга поднялась и запустила в него подушкой.

– Дьявол, дьявол!

Она побледнела и вновь яростно набросилась на него. Отстраняясь, Санки пятился, пока не уперся в настенное зеркало. Ольга мотала головой, вцепившись в его плечи. По телу Санки пробежала дрожь, мышцы напряглись. Они оба застонали и разом бросились друг на друга. Их тела беспорядочно двигались по комнате, переплетая руки и ноги, задевая мебель, роняя книги, пока, охваченные безумным порывом, не рухнули на кровать. Они барахтались, уже не различая, где кто, уставившись друг на друга остекленевшими глазами, пока не достигли пика наслаждения и не отвалились друг от друга, как сытые пиявки.

14

На некоторое время Санки успокоился. Ольга оживленно шептала ему на ухо:

– А ты милый. Спокойной ночи! Только не ложись на голом полу, простудишься.

Ольга хотела было приподнять ему голову, но передумала и вновь уселась на прежнее место:

– Санки, я не хочу, чтобы ты меня забыл. Ты возьмешь меня с собой в Японию? Я так хочу увидеть Японию! Эй, Санки, ну скажи что-нибудь!

Губы Ольги, будто кисточки, заскользили по его лицу. Вдруг она вскочила и похлопала по кровати.

– А ты силен! Так меня швырнул, аж голова пошла кругом! Но я уже в порядке.

Впорхнув на кровать, Ольга накинула на голову шерстяное одеяло и запрыгала на коленях.

Однако Санки продолжал молча лежать рядом. Ольга высунула голову из-под одеяла:

– Эй, Санки, что случилось?

Поднявшись наконец, он отвернулся от Ольги и направился к выходу.

– Эй, ты куда?

Он молча приоткрыл дверь, но Ольга, волоча за собой одеяло, подскочила к нему:

– Не пущу! Раз уходишь, то и меня бери с собой!

Санки брезгливо взглянул на нее. Ему вспомнились ее подрагивающие на кровати ноги. Он снова попробовал выйти.

– Нет! Нет! Одна я умру!

– Отстань.

Санки оттолкнул Ольгу. Та вся затряслась и отчаянно разрыдалась. Санки поспешно распахнул дверь и выскочил из комнаты. Ольга кинулась вслед за ним. На лестнице она схватила Санки за руку, не давая ему уйти.

– Не бросай меня! Не хочу, не хочу!

Топая, она прижимала его ладонь к своему заплаканному лицу. Санки молча вырвал руку и продолжил спускаться. Тогда Ольга вцепилась в его рубашку. Она так тянулась к нему, что едва не рухнула на лестницу.

Санки молча спускался, держась за перила.

– Санки, подожди, подожди!

Он буквально тащил Ольгу на себе, ее ступни отстукивали ступеньку за ступенькой. Рубашка его все-таки порвалась, на потном животе мучительно напряглись мышцы. Он рванулся и сбежал вниз, по инерции врезавшись в стену. Ольга споткнулась и свалилась ему под ноги. Он наклонился, чтобы поднять ее, но вдруг замер, ощутив такое беспредельное одиночество, словно загляделся на небеса. Он смотрел на нее сверху вниз, с отсутствующим видом разглядывая ее волосы.

15

В конце улицы текла река. Мутные воды ее были почти полностью скрыты туманом. Черный парус джонки мусорщика, как ночной разбойник, крался меж стенами домов.

О-Суги иногда слышала у самого уха шелест крыльев летучей мыши. Когда она поднимала голову, ее обступал холод высотных зданий.

Три дня она ждала, что Санки вернется, но его все не было и не было. Коя тоже ни одной ночи не провел дома. Все это время она кипятила воду, убирала комнату и задумчиво смотрела на грязный канал. Когда она наконец поняла, что отвергнута обоими, то, вместо того чтобы рассердиться, растерялась. Решив, что едва ли она вновь встретится с Санки, о-Суги пришла на берег этой реки.

Скалясь ржавыми зубцами, здесь покоилась куча облепленных грязью подъемников. Грудой лежали доски. Каменная ограда обрушилась в грязь. Гора овощных листьев рассы́палась при разгрузке. На прогнившей лодке, с потрескавшимися бортами, разрослась похожая на кожу белая плесень. Из грязной пены, облепившей киль, торчал труп младенца с вывернутой ножкой. И бледная, словно запыленная, луна бросала всюду свой тусклый свет.

Pouco tempo somente

De Pressa de cima abaixo[22].

Это прошел мимо военный моряк в фуражке набекрень. О-Суги, поглядев на луну, затуманилась, как эта луна. Посмотрев на сточную канаву, почувствовала себя грязной, как эта канава.

С самого утра о-Суги была рассеянна. А потом вспомнила о своей подруге Тацуэ.

Раз есть комната, то, может, и гостя пригласить, как делает Тацуэ?..

«Конечно! Что, если пригласить гостя, как Тацуэ…» – подумала она и тут же ощутила острый приступ голода. Она принялась вспоминать, что съела сегодня.

Ножка утки, семена лотоса, свиной жир, побеги бамбука.

В воображении о-Суги назойливо замелькали шелковые чулки Тацуэ, и эти воспоминания были для нее вроде мешочка счастья[23]. Она вновь засомневалась: кто овладел ею – Санки или Коя? Ее не оставляла мысль о происшествии той ночи – кто из двух мужчин был в ней? – поэтому она не находила себе места, как бьющийся в порывах ветер. Так о-Суги, совсем уже ничего не понимая, избрала кратчайший и последний для женщины способ продолжить свое существование.

Из-за мусорных куч донеслись далекие звуки кокю[24]. Перейдя мост, о-Суги, как заправская проститутка, всматривалась в лица идущих мимо мужчин. В лавке посреди липких и влажных потрохов спал, разинув рот, китаец. У разорванной цепи подъемника девочка с украшенной цветком челкой продавала абажуры. Из-за кучи сваленных на берегу гниющих деревянных колес появился кули с косичкой и, приблизившись к о-Суги, заулыбался. Сжавшись в комок, она зашагала прочь. Мужчина пошел следом. Дрожа, о-Суги обернулась:

– Нет, нет, вы ошиблись, ошиблись!

Сломя голову она вбежала в переулок и сгоряча несколько раз свернула за угол. В глубине переулка, в дыре грубо разбитого окна, виднелась чья-то пухлая голая спина. О-Суги поняла, что заблудилась, и остановилась как вкопанная. Куда же идти? Над головой болталась мокрая одежда, прилипая к стене, будто рыбьи жабры. Сотрясаясь костлявым телом, кашляла, прислонившись к столбу, старуха. Чуть дальше голые мужчина и женщина с воспаленными глазами сидели на корточках на матрасе над красной свечой. Случайно подняв голову, о-Суги увидела, что из окон со всех сторон смотрят на нее угрюмые молчаливые лица. Дрожа всем телом и спотыкаясь о камни мостовой, она заметалась от стены к стене. Светильники постепенно гасли. И тогда, во мраке, го́ры ветоши, до сих пор казавшиеся ей кучами мусора, поползли в ее сторону. Вплотную прижавшись к стене, о-Суги застыла от ужаса. Эта дрянь быстро заполонила узкий проулок, словно волна грязи. О-Суги на мгновение увидела прямо перед собой чьи-то ноздри и в следующий миг лишилась чувств, поглощенная волной грязного тряпья.

16

В пыльных палатках кипела жизнь. Бамбуковые корзины, доверху наполненные вареными яйцами. Разбросанные на прилавке куриные головы. Уличный дрессировщик с обезьянкой между забродившим тофу и стручками красного перца. Свиной жир, трепещущий от стука людских подошв. Плоды манго, закатившиеся в кучу старой обуви, горящие угли, разбитые яйца, вспученные пузыри рыб. И в центре всего этого с трудом бродила женщина с забинтованными ногами[25].

В глубине этого многоликого квартала возвышался на углу брахманистский храм. Сегодня, в день рождения Будды[26], индийцам не давали подойти к нему – дорогу перереза́ли штыки китайских солдат. Индийцы, восприняв это как вызов английских властей, заполнили почти весь квартал и молча стояли, угрюмо взирая на шпиль храма поверх сверкающих штыков.

Вскоре в английском квартале, где так грубо остановили индийцев, появились возглавляемые оркестром британские колониальные войска в хаки, усиленные отрядами белогвардейцев. Затем перед толпой хмурых безмолвных индийцев проехали ярко-красные бронемашины, вращая стволами пулеметов, как щупальцами.

Ямагути, получив по телефону сообщение от индийца Амли, пришел сюда вместе с Санки. Им было видно только, как под мрачными дулами пулеметов молча стоят индийцы, сверкая глазами. В Ямагути росло возмущение действиями китайских солдат, которые объединились с английскими властями против индийцев. Он вдруг понял, зачем его позвал сюда Амли, и рассмеялся.

Ну, конечно, тот хотел пробудить в нем возмущение, ну разумеется!

И тут он сообразил, что дорога, перекрытая китайскими войсками, находится под юрисдикцией Китая.

Он увидел, что полицейские-индийцы, как представители английских властей, теснят своих соотечественников, стоящих перед кордоном китайских солдат.

Ямагути уже перестал понимать, каковы были намерения Амли: то ли решил, что следует увидеть позорное положение несчастных глупых индийцев, то ли хотел показать китайских солдат, которые поддерживают английские войска, бесчинствующие на территории Китая…

Однако Ямагути, как и Амли, был готов противостоять белой угрозе[27], он не мог смотреть без горечи на беспомощные лица китайцев и индийцев. Когда он взглянул на вареные яйца, выложенные на прилавок, и вспомнил так похожие на них лица китайцев, его перестал заботить этот межэтнический конфликт. Он увидел там же на прилавке сваленные в кучу почерневшие отрубленные головы птиц с закрытыми глазами и вспомнил индийцев. Он пробормотал, словно обращаясь к Амли:

– То, что ты называешь несметным количеством, станет всего лишь живым щитом.

– Конечно, – неожиданно отозвался Санки, будто Ямагути говорил с ним.

Ямагути всегда испытывал желание уколоть Амли, чтобы тот не слишком хвастался «несметным числом индийцев». В свою очередь, Амли иронизировал по поводу японских войск, которыми гордился Ямагути.

Но разве японское оружие не то единственное, что несет Востоку избавление от белой угрозы? Разве есть что-то еще? Посмотри на Китай, посмотри на Индию, посмотри на Сиам, посмотри на Персию. Для Востока очевидная истина заключается в том, чтобы признать Японию главенствующей в Азии.

Ямагути вспомнил недавнее собрание паназиатистов и разволновался. В тот день китаец Ли Инпу разразился откровенно грубой бранью по поводу «21 требования»[28]. В ответ на это Ямагути прямо сказал:

– Объединение Азии станет возможным, если Индия и Китай призна́ют главенство Японии. Тем не менее ее право на присутствие в Южной Маньчжурии, с трудом пролонгированное на девяносто девять лет, вызвало недовольство. Должны ли мы разрушать Восток? Япония на девяносто девять лет арендовала Южную Маньчжурию, значит, на девяносто девять лет гарантирована спокойная жизнь, вот на что следует обратить внимание.

На это Амли иронично заметил:

– Тот факт, что наши единомышленники, Ямагути и Ли Инпу, сражаются друг с другом из-за того, что Япония на девяносто девять лет арендовала Южную Маньчжурию, вполне достаточен, чтобы предположить, что Япония, скорее всего, станет причиной ссор друзей Востока, по крайней мере, на девяносто девять лет. Однако Индия отстаивает независимость, каким бы ни был спор между Японией и Китаем. Когда этот день настанет[29], Индия будет упорно вытеснять из Китая любые иностранные силы. Ради Индии, ради мира на Востоке.

Но пока не настал этот день, что же способно разрушить Китай? – задумался Ямагути.

Ясно, что не агрессивная политика Японии. И не английский капитализм. Несомненно, на это способен русский марксизм, или само китайское государство, или, что вероятнее всего, опиум из Индии и Персии.

Пока преисполненный патриотического духа Ямагути беспокоился о судьбах Востока, Санки размышлял о своих отношениях с Ольгой. После двух часов пополудни он должен был встретиться с Коей. Если это удастся, следует узнать и о Кёко, и об о-Суги. Но прежде всего – что все-таки делать с Ольгой?

Решительно ли он порвал с ней? Или его все-таки тянет к ней? Так или иначе, ему все равно приходится нервничать, не зная, что с этой женщиной делать.

Просто нужно забыть о ней, и все.

– Послушай, я больше не вернусь к тебе, – обратился Санки к Ямагути.

– Это почему же? Ольга стала невыносимой?

Санки не смог уклониться от прямого вопроса:

– Ну да, невыносимой.

– Однако! Она настаивает, чтобы я не отпускал тебя. Если сбежишь, мне придется худо!

– Нет, уж прошу меня извинить.

– Вот беда! Неужели это серьезнее проблем Индии?

Ямагути расхохотался. Санки нутром почуял недоброе.

– Пожалуйста, не заставляй меня. В два часа я должен встретиться с Коей.

– Ну и дурак же ты! Бежать от такой интересной женщины – что за идиотизм!

Оставив за спиной насмешки Ямагути, Санки поспешил в кафе «Партель». Ему не терпелось узнать, умер ли муж Кёко.

17

В этот день Коя заключил контракты с тремя фирмами и сразу сообщил об успехах телеграммой в Сингапур: «Проявил активность. Всем сообщил о непригодности филиппинского леса. Ждите результатов».

Вспомнив, что Санки звонил ему, Коя выбрал рикшу покрепче и погнал в «Партель». Он ехал в приподнятом настроении. Если все так удачно пойдет и дальше, можно в считаные дни сделаться главой филиала в этом регионе. Так он со временем протянет руку к бирже золота. Потом – к рынку хлопчатобумажной пряжи, затем – к брокерам по операциям с иностранной валютой, к рынку хлопка-сырца в Бомбей-Сити, а там – к большому рынку Ливерпуля; и наконец… Вот только эти чертовы иностранцы! Всюду-то они суются: что к Мияко, что в Китай. Надо сосредоточиться на том, как нанести им сокрушительный удар – и в самое сердце!

Все, что осталось сделать, как он считал, – подорвать доверие к тем иностранным компаниям, которые пытаются наложить лапы на местные ресурсы, источник их экономической мощи.

А значит, прежде всего нужно, так сказать, пристрелить филиппинскую деревянную лошадь…

Сбоку от него черными зубьями протянулась пристань, на которую не спеша выгружали товары. Вдалеке сновали моторные лодки, сверкая обшивкой. Сампан, подпрыгивающий на волнах и вздрагивающий от выпускаемого пара. Густой лес мачт. Крепостной стеной выстроившиеся суда. Изменчивый цвет речной воды и танцующий перед глазами потрепанный парус. Рикша мчался со всех ног, и эта картина летела навстречу Кое во всей своей красе.

Да черт с ним, с филиппинским лесом! Что мне какая-то речушка Ялуцзян! Я не собираюсь пасовать даже перед Владивостоком или Цзилинем!

Он вошел в кафе, где под неподвижными лопастями вентилятора в абсолютной тишине сидел Санки и слушал, как в молоке тает сахар. Коя с порога помахал ему и подошел к его столику.

– Извини, что ни разу не зашел, такая вредная появилась привычка…

– И у меня. С тех пор еще ни разу не был дома.

– Как, и ты тоже?

Оба одновременно подумали об оставленной ими о-Суги. Впрочем, Коя не смог сдерживать переполнявшей его радости:

– Послушай, я сегодня уделал три компании. Вышло примерно тридцать тысяч иен.

– Ну, сказал, и хватит радостных новостей. Я вот, как с тобой расстался, потерял работу.

– Работу?

– Ну да, слегка задел кое-кого за больное место.

– Не зря говорят, что ты дурак. Дурак!..

Под тяжелым маятником часов бывшие члены правительства Российской империи с меланхоличным видом вели тайные переговоры. Сиротливая кучка свернутых салфеток. Тусклый мрамор камина. Крошки специй, рассыпанные по грубой поверхности массивного стола. Темно-зеленый ковер, на который что-то пролили.

Коя ощутил, что это кафе, гнездо российских монархистов, не соответствует его теперешнему настроению. Видно было, что приглушенными голосами, полными утонченности былого величия, до краев ковра, элегантно загнутых кверху, впустую расплескивается их горестное благородство.

– Послушай, давай уйдем отсюда.

– Но мне здесь нравится. Для безработного это самое подходящее место.

– Конечно, здесь место как раз для таких, как ты. Сходка лиц без будущего.

– Не обращайся со мной как с дураком! Я все-таки рассчитываю на твою помощь.

– Нет, подумать только! И где же тут богачи-капиталисты? Может, спросим вон у того русского?

Глядя в разинутый рот хохочущего Кои, Санки понял, что уже не сможет сегодня доверять ему. Коя сказал:

– Итак, я только хочу знать, ты сделаешь для меня кое-что сегодня вечером?

– Я не в восторге быть твоим слугой. Все свои деньги отдашь за это?

– Это правда очень важно для меня. Если бы ты заглянул мне в душу, то понял бы…

– И если бы ты сделал то же самое, то, вероятно, тоже кое о чем догадался бы. Если бы я стал унижаться, все бы обошлось, и меня бы не выгнали.

– Упрямый ты парень! Китайская добродетель в том, чтобы подчиняться деньгам, не так ли? А ты еще своей японской души не изжил, поэтому-то и глупишь. И вот результат, взгляните: упрямый глупец валяет дурака. Эй, официант!

Когда тот подошел, Коя встал и добавил:

– Послушай, давай сегодня оттянемся по полной, только ты и я, идет? Столько еще интересного в жизни! А ты встал в позу, потерял работу и теперь изображаешь Дон Кихота…

– Нет уж, я сегодня пойду к твоему брату. Тебе лишь бы насмехаться надо мной, а он мне точно найдет работу.

Не обращая внимания на Кою, Санки вышел на улицу и направился к дому Такасигэ. Коя кричал ему вслед:

– Эй, стой, иди сюда! Хочешь, я тебе по секрету покажу Фан Цюлань! Фан Цюла-ань!..

18

– Похоже, что здоровье мужа Кёко внушает все больше опасений. Если он умрет, Кёко, скорее всего, вернется сюда – она, похоже, любит Китай больше, чем Японию. Но сейчас я сам в рискованном положении, да в таком, что еще вопрос, кто кого опередит – муж Кёко меня или я его. Моя жена, случаем, не подслушивает? Ей ни к чему об этом знать, – сказал Такасигэ.

– Что случилось? – Коя изумленно посмотрел на брата.

– А то, что к нашим рабочим уже подбираются русские. Поскольку я начальник участка, значит, первым оказываюсь под ударом. Неизвестно, кто и когда набросится на меня из-за угла. И это вовсе не шутки!

– Значит, уже началась забастовка?

– Нет, только готовится. Зачинщик – портовый профсоюз. Поэтому сейчас очень опасное время.

– Да уж… Хорошо, что меня это не касается.

– Это еще почему?

– А я сегодня назаключал контрактов на тридцать тысяч иен. Если так дело пойдет, то через полгода стану управляющим китайского филиала.

– Завидую, хоть это меня и не касается: старший брат, надзиратель за рабочими, ест горький хлеб, а младший снимает пенки, где это видано, а? Будь я китайцем, знаешь, что бы я сделал? – набросился бы на надзирателя, а потом вышвырнул бы отсюда таких типов, как ты, к чертовой матери!

– Ладно, ладно. Послушай-ка, пару дней назад в «Сарацине» я заметил женщину по имени Фан Цюлань. Вроде бы Ямагути сказал, что ты ее знаешь, это так? Фан Цюлань? Совершенно удивительная красавица! – сказал Коя.

– Конечно, знаю. Она работает у меня на фабрике.

– Так она простая работница? – удивился Коя. – Да ладно, тут какая-то ошибка.

– Говорю тебе, Фан Цюлань работает у меня, правда, под чужим именем. Заходи когда хочешь, покажу тебе ее. Эта женщина имеет большое влияние среди коммунистов, она опасна. Я не пристаю к ней с расспросами, просто делаю вид, что ничего не знаю. Но если начнется забастовка, не исключено, что именно она прикончит меня в первую очередь, и следов не найдешь.

– Конечно, прикончит, я даже не буду с тобой спорить.

– И не надо. Рабочим надо показать свое лицо, дирекция должна не ударить в грязь лицом, к тому же и японцы должны спасти свое лицо, а в довершение ко всему я, как старший брат, также должен сохранить свое лицо. Нашли себе заботу… Может, в самом деле лучше помереть? Как считаешь? Санки-сан?

– Я как раз об этом думаю.

– Вот-вот. Санки потерял работу и теперь рассчитывает на мой кошелек, – сказал Коя.

– Да неужто?

– Я всегда говорил, что тот, кто теряет работу, – дурак.

– Любой, потеряв работу, перестанет бояться смерти – вот как Санки.

– Наверное, не существует совсем уж безопасной работы. Я на все согласен.

– Работа есть. Сколько угодно, но именно теперь, как я уже сказал, там очень опасно. Если устраивает, приходи в любое время.

– Ну что ж. Тогда выбираю работу, где могут прикончить.

Все трое дружно рассмеялись, будто ставя в разговоре точку.

Санки оглядел комнату.

Здесь росла Кёко. Здесь он в нее влюбился. И здесь из-за ее брака он не единожды хотел покончить с собой. А вот теперь в этой комнате старший брат Кёко готов предоставить ему работу, чтобы он мог продолжать жить. Но зачем? Чтобы просто ожидать смерти ее мужа?

Место, где он столько всего пережил, всего лишь унылая комнатушка в восемь татами[30]. Даже если Кёко вернется, эта комната не изменится и по-прежнему будет длить свое странное существование.

Санки посмотрел в окно. Палатки английских военных выстроились в ряд. Их веревки шевелились на ветру, будто гигантские щупальца. Пирамиды ружей. Куча каменного угля. Остов убогой кровати. Футбольный мяч, неожиданно взлетевший над хлопающим на ветру брезентом палаток.

Санки вспомнил статью в Times, в которой рассказывалось о нелегкой жизни колониальных солдат после возвращения домой. А каково же японцам на этой земле? Они почти все до единого, за исключением врачей и владельцев ресторанов, не имеют будущего, потому что все задушены долгами.

– Даже если когда-то здесь, в Китае, у меня и были светлые надежды и чистые помыслы, то теперь я думаю, лучше их вовсе не иметь, а вы как считаете? – спросил Санки.

– Ты прав, идеалам здесь делать нечего. Такие вещи тут не в ходу. Значимы только деньги. А что это за деньги – фальшивые или нет – определяют, не стесняясь, прямо при тебе, так уж тут повелось, – ответил Такасигэ.

– А вот Санки говорит, что ему противно копить деньги, так что ничего не поделать, – сказал Коя.

– Да нет, Санки, так же, как и я, любит пользоваться деньгами. Но дело в том, что в Китае не скопить денег, если не стать моральным уродом. Китайцы – сообразительный народ, и деньги, заработанные на этой земле, в эту землю и уйдут без остатка – вот в чем их хитрость. То, что нас все еще принимают за людей, – это простая любезность со стороны китайцев.

– Так китайцы боги, что ли? – спросил Коя.

– Ну да, они теперь учителя тех, кто перестал быть человеком. Таких мастеров лжи, как китайцы, вероятно, во всем мире не сыщешь, но ложь для китайца – совсем не ложь. Она во имя справедливости. Если не знаешь способа примириться с этим представлением, если и Китая не знаешь, то не поймешь и будущего пути человечества.

В неожиданном парадоксе, изреченном Такасигэ, Санки ощутил ясную философскую теорию, которой ему так не хватало:

– Вот вы руководите рабочими… А, например, у вас не возникает трудностей, когда вы считаете их требования справедливыми?

– Ну что ж, бывает и так. По правилам нашего класса, естественно, делаешь хорошую мину. Я ухмыляюсь, и эта ухмылка – главное оружие, покоряющее китайцев. Она как бы заканчивает все споры, хотя до конца непонятно, что она означает. Стоит только кому-нибудь распоясаться, как я из-за пазухи достаю деньги и снова ухмыляюсь. Вот так и навожу порядок. Но при нынешних ребятах сколько ни ухмыляйся, порядка не наведешь. Тогда я обращаюсь к справедливости, потому что больше не могу ухмыляться. Право же, японцы так легкомысленны, так охочи до справедливости! Да сейчас любая страна ради справедливости… Если у тебя, как у китайца, ложь обращается в справедливость, ты никогда не погибнешь. Все что угодно можно переиначить. Где еще есть такая удивительная страна!

Такасигэ воодушевился, чувствуя себя с молодыми людьми непринужденно, как старший по возрасту. Именно в этом, а не в речи Такасигэ как таковой, Санки усмотрел странную механику: его собственная молодость становилась источником энергии для старости.

19

Из города в провинцию потекла рекой медная монета. А в городе упал спрос на серебряную. Толпы колясок с брокерами курсировали между японским и английским банками. Золото взлетело в цене над медью и серебром. И рука Санки устала от подсчета британских фунтов.

Благодаря знакомству с Такасигэ он сумел занять место в торговом отделе Toyo cotton yarn. И сейчас возле него машинистка из Португалии печатает отчеты с рынка Манчестера. Рядом на доске объявлений извещение: из-за шторма поднялись цены на американский хлопок. Рынок хлопка-сырца в Ливерпуле поддержан рынком в Бомбей-Сити. А его, в свою очередь, поддерживают мелкие рынки в Индии.

Главная обязанность торгового отдела, где работал Санки, состояла в том, чтобы пристально следить за колебаниями на этих небольших индийских рынках. Где следует закупать хлопок-сырец? От этого напрямую зависит производительность компании. Нередко небольшие рынки, чье существование обычно никто не замечает, внезапно, как подкравшийся циклон, спутывают рыночные цены.

Санки с самого начала понимал, что индийский хлопок превосходит китайский. Но укрепление индийского хлопка на рынке означало усиление позиций Англии на Востоке. Контроль над денежной системой Востока, вероятно, скоро полностью перейдет в руки английских банкиров. А в Китае денежные сбережения – не важно, чьи – находятся под защитой, поэтому необходимо охранять тех, кто защищает эти сбережения. Постоянная и наиболее сильная защита предоставлялась не кому-нибудь, а английским банкам.

Всякий раз, задумываясь о колоссальной мощи Англии, расцветшей на хлопке, Санки беспокоился о современном положении своей родины. В Японии непрерывно увеличивалось население. Что касается ее производственных мощностей, сырье, как и у других стран, почти исключительно ввозилось из Китая. Каковы же экономические возможности Японии? Скромные (но не для нее) средства были вложены в Китай да так и пропали без всякой пользы. Как же быть? Получается, что, находясь в лодке, мы до хрипоты спорим и призываем эту самую лодку опрокинуть.

«Как бы не опрокинуть страну, лишенную сырьевых ресурсов», – подумал Санки. Конечно, во всех без исключения странах постепенно произойдут перемены. Пока Англия не потерпит краха, все остальные разоренные ею страны будут несчастны. Во всяком случае, пока Индия не получит независимости. Похоже, все завязано на Индии. А до тех пор Япония, проходя через все испытания, должна избегать потрясений.

В конце концов, обязанность Санки – сидеть за столом и пересчитывать наличность в английские фунты.

В полдень он вышел на площадь покурить. Работницы хлынули из ворот фабрики. Они ели лапшу у ларька, а над ними, словно нимб, плыла в воздухе хлопковая пыль. Женщины то и дело отряхивались, и мелкие крошки взвивались над ними москитным роем. Лающий кашель гулким эхом доносился из мисок с горячей лапшой. Переминаясь с ноги на ногу, женщины торопливо ели. Мерцали блестевшие на солнце сережки.

Вдалеке, за угольной насыпью, поблескивали окна электростанции. В ее недрах между крутящихся механизмов зрело сопротивление китайских рабочих, они наверняка уже вплотную подобрались к таким, как Такасигэ. Он и ему подобные начальники все еще продолжали ухмыляться каждой клеточкой кожи, но уже скоро им придется защищаться от своих рабочих.

Санки посмотрел на реку. Там в соответствии с волей своих правительств крепостной стеной выстроились военные корабли разных стран, ощетинившись орудиями.

Санки задумался. Скоро Кёко поднимется вверх по этой реке, как горбуша на нерест. И что же ему следует делать? Япония превыше всего! и превыше всего ее господство на Востоке! – Такие вот мысли роились в голове Санки. И еще он хочет, чтобы муж Кёко умер…

Под солнечными лучами он самому себе показался ужасно глупым, как идущая на нерест горбуша.

20

От звуков джаза дрожит деревце сакуры. Музыканты вздымают тромбоны и трубы. Из оркестра скалятся зубы филиппинца. Из стаканов поднимаются волны алкоголя и захлестывают зал. Пыль оседает на карликовых деревьях. Поднимая вокруг себя ураган летящих лент, пляшет танцовщица. Сталкиваясь с кем-нибудь, опьяневший Коя каждый раз повторял:

– Ох, извиняюсь, ох, простите…

Группа американских моряков, войдя с черного входа, приплясывая влилась в круг танцующих. Танцевальная площадка, наполнившись запахом моря, завертелась еще сильнее. Сливаясь с призывными звуками пикколо[31], затопотали ноги. Зазвучала веселая мелодия. Истомленные бедра, подчеркнутые острыми краями обтягивающих юбок. Трехцветный прожектор мелькает среди мелодии ступней и голеней, плеч и бедер. Сверкающие ожерелья, призывные губы, ноги, скользящие среди ног.

Мияко, стряхивая волны лент с головы и талии, бросила взгляд в сторону Санки, неподвижно сидевшего в углу зала. Американцы обнимаются с немцами, испанцы обнимаются с русскими, португальцы столкнулись с метисами. Норвежцы пинком ноги отбрасывают стулья. Расцеловавшись, пируют англичане. Пьяные сиамцы, французы, итальянцы, болгары. И только Санки, закинув локоть на спинку стула, пристально, как жаба, наблюдает, как распаленные мужчины из разных стран бьются в паутине лент Мияко.

Когда танец закончился, все потянулись на улицу, поддерживая друг друга. То и дело хлопала входная дверь. Огни один за другим стали гаснуть. Ножки перевернутых стульев бодро взметнулись над столами. Ключ в сейфе хозяина дансинга тихо повернулся в последний раз, и за музыкальными инструментами, скрытыми в тени, сложив свое крыло, погрузился в задумчивость рояль.

Коя, пристроившись под единственной лампой, разговаривал с собственной тенью:

– Ох, простите; ох, я извиняюсь…

Санки ощутил острое удовольствие от утомленной тишины этого внезапно притихшего зала. Он, не шевелясь, наблюдал за пьяным в стельку Коей и прислушивался к тиканью часов. В щелях потолка с игривой легкостью исчезали клубы пыли и табачного дыма.

Коя, запутавшись в разбросанных лентах, затряс головой и затянул песню:

Caci me caido

Traigame algo mas

No es nada no toque[32].

«Даже песня у него про выпивку» – Коя выводил испанскую песню со своим обычным самодовольным видом. Санки подошел, обхватил Кою за плечи и нетвердой походкой повел его по опустевшему залу среди волн белых лент. Вдруг всколыхнулась какая-то штора, и от зеркал легкой рябью пробежал мерцающий свет.

– Ах, Коя, опять напился! Ну-ка, держись на ногах! Цюлань так и не пришла? – Мияко подошла к приятелям и подхватила под руку еле волочащего ноги Кою. – Куда вы сейчас?

– Я как раз об этом думаю, – ответил Санки.

– Идемте ко мне! Скоро рассвет, посидите у меня.

– Если вас не затруднит, помогите, пожалуйста.

– Меня-то не затруднит. Однако вам с ним придется повозиться!

– Ох, с этим ребенком одни проблемы.

Мияко, поддерживая свесившего голову Кою, искоса взглянула на Санки:

– Лично мне не нравится постоянно заботиться о детях.

Спустившись по лестнице, они втроем вышли на улицу. К Санки бросились рикши, и через пару минут все трое покатили прочь.

21

– Что это у вас такой застенчивый вид? Чувствуйте себя как дома. Я уже наслышана о вашем несчастье, – сказала Мияко, уложив Кою в соседней комнате и только потом устало вытянувшись на диване.

Повернув лицо к свету настольной лампы, Санки пытался понять, на что это она намекает, и жмурился от табачного дыма.

– А вы, наверное, думали, что я ничего про вас не знаю? Давно хотелось посмотреть на вас. И вот наконец сегодня вечером встретила. Что ж, таким себе и представляла.

Санки задумался о своем образе, долго время жившем в голове этой женщины. Он, несомненно, был соткан из лоскутьев, взятых из вороха впечатлений от других мужчин.

– Чувствую, что Коя вдоволь позлословил на мой счет.

– Да-да, так и есть, каждый день слышала о вас. Поэтому вы действительно были мне немного неприятны. Ведь вы, полагаю, презираете таких, как я?

– Это предрассудки. Я же вас сегодня впервые вижу, не так ли?

– Не надо оправдываться. Стоит мне взглянуть на мужчину, как я сразу понимаю, о чем он думает. Я всегда этим гордилась, поэтому не спорьте. Лучше я сама все расскажу. Мне ясно, что вы любите одну женщину, вот я и отнеслась к вам слегка небрежно, только и всего.

– На что это вы намекаете?

– Нет-нет, я не хотела… И зачем я об этом заговорила?.. Забудьте. Угощайтесь, это сарсапарель[33]. После танцев без нее мне никак не обойтись.

– Значит, Коя рассказал вам…

– Вот опять у вас этакое подозрительное лицо. Не важно, что сказал Коя. Вы – это вы, и если вы оказались здесь, я этому рада. Сегодня мне уже не уснуть!

– Вы выглядите очень усталой.

– Да, обычно я падаю без сил. Извините. Уже так поздно… Но я готова разговаривать с вами сколько угодно. Я сегодня разболталась, но если вам захочется спать, то ложитесь с Коей. А я здесь прилягу.

– Да не беспокойтесь, я могу и тут, ведь я нисколько не устал.

– Ладно. Можете лечь на этот диван, если спать захотите. И не рассматривайте так пристально чужую неприбранную комнату. Что за жизнь у танцовщицы, и без того ясно, верно? Как вы и догадывались, ничего путного в ней нет.

Роскошная орхидея, размятая пальцами Мияко, осы́палась в стакан лепестками цвета утренней зари. Взяв цветочную вазу с круглого столика из сандала, она стала подражать утренним торговцам:

– Ти-цу-хо, дэ-дэ-хо, мэи-куи-хо, па-рэ-хо, мэ-ри-хо[34]. Ну и жарко же сегодня. В такую ночь мне обязательно приснится что-нибудь вкусное.

Она поднесла Санки стакан с лепестками, отпила из своего и повернулась в поисках сигарет. Просторная одежда распахнулась, под ней шевельнулись колени. Между полами мелькнуло голое тело, ленивое движение руки приоткрыло полную грудь.

Санки машинально помешивал в стакане чашечку орхидеи.

– А, вот что я хотела показать вам! У меня сейчас пять любовников. Француз, немец, англичанин, китаец и американец. Есть и другие, конечно, но я пока держу их на расстоянии, на всякий случай, и позволяю им только держать меня за руку.

Зажав коленями сигарету, она достала из выдвижного ящика альбом.

– Вот это Мишель, француз. А это американец. На других тоже посмотрите. Все они великолепны, сладкие, как плоды лотоса, и в этом их главное достоинство. А уж как они любят японок, и не передать! Потому что наверняка измучены женами. Вот я по мере сил и ублажаю их, прикидываюсь этакой кошечкой.

Вовсе не для того, чтобы разглядеть фотографии, а чтобы приблизиться к ней, Санки пододвинул свой стул. Она, сомкнув колени, произнесла:

– Ближе, ближе. Оттуда плохо видно.

– Напротив, видно слишком хорошо. Да и зачем мне смотреть на ваших любовников?..

– Зачем-зачем… Затем, что редко удается увидеть такие великолепные лица. Вот сюда, поближе. Нет, ну как же на вас не сердиться!

Санки подумал: неужели эти нежные руки схватили Кою за горло? – и некоторое время молча рассматривал лицо Мияко.

– Я вижу: вы чего-то опасаетесь и дрожите от страха? Да успокойтесь, все мои любовники только в альбоме. Вот – выстроились тут все пятеро. Не в моих правилах брать в любовники несчастного человека вроде вас, у которого увели подругу.

Санки исподлобья взглянул на Мияко. Сдержав взметнувшуюся в самых недрах его души ярость, он натянуто рассмеялся. Мияко, положив ноги на угол стола прямо перед лицом Санки, добавила:

– Может, хоть рассе́рдитесь? Послушайте, мне довольно хорошо известны отношения вашей возлюбленной со своим мужем. Поэтому, безусловно, я вам глубоко сочувствую. Мои-то любовники крутятся вокруг меня, соперничают друг с другом. Взять хотя бы коврик внизу – это настоящий корасан[35], его принес Мишель, а вот эту бархатную подушку привез англичанин и говорил что-то про Скутари[36], а может, про Византию, – наверное, это оттуда. Это, конечно, не всё. И вчера – вроде вчера? – из-за меня подрались в гольф-клубе.

– Это меня не касается. Но вы не могли бы опустить ноги? – попросил Санки.

– Ах, и когда я успела? Извините. Для танцовщицы ноги важнее всего, хотя… да не важно. Когда я устаю, чего только не вытворяю. Я же все-таки танцовщица!

– Когда к вам приходят любовники, вы тоже так делаете?

– Да вы, никак, смеетесь надо мной! Мои любовники не смеют на такое надеяться!

В полутьме Санки показалось, что Мияко взмахнула руками. Положение было дурацкое. Он сравнил ноги Ольги и Мияко, после чего придвинулся к ней и взял альбом.

– Ну, что теперь? – сказала Мияко и забрала альбом.

Он почувствовал насмешку, всплывшую в уголках ее губ, и неожиданно обнял ее. Марсельские волны[37] ее волос хлынули на спинку дивана. Сотрясаясь всем телом от смеха, она шлепнула Санки по лбу и сказала:

– Ах, так и вы не прочь! Я совершенно утратила бдительность!

Мияко залпом осушила свой стакан и выплюнула в лицо Санки лепестки белой орхидеи. Подушка заскользила по дивану. И вскоре тихо зашуршали изящные китайские туфельки Мияко, сминая носками серебряную вышивку на покрывале.

Санки вдруг ощутил опасность. Вскочив, он посмотрел в зеркало. Это что еще за вульгарная рожа? Поняв, что Мияко, несомненно, разглядела в нем похоть, он растерянно уставился на нее.

Она подоткнула под бок подушку и громко расхохоталась.

– Не переживайте. Не надо, оно того не стоит. Вы ошибаетесь, если думаете, что можете добавить мне огорчений! Идите-ка сюда. Посмотрите в зеркало, какое у вас перепуганное лицо.

Санки догадался, что его водят за нос. Но откуда же тогда взялось это уродливое лицо в зеркале? Он осторожно подсел к Мияко.

– Светает понемногу.

– Вот и ладно. С тех пор как вы увидели меня, вы думали только о том, как бы мне не поддаться. Как бы вы ни старались обмануть меня, пытаясь спорить, отныне это все бесполезно. Хватит! Я больше не буду вам сопротивляться.

Сердце Санки оборвалось. Теперь в опасности была уже не его плоть, а сама душа. Он поднялся:

– Я, пожалуй, откланяюсь. До свидания.

Мияко молчала, застигнутая врасплох. Санки повернулся, чтобы выйти.

– Господин Санки, хоть и рассвело, я не могу теперь остаться одна! Разве вы не знаете правил приличия?

Шагнув к дивану, Санки наступил ногой на альбом, валявшийся на ковре.

– Ночь уже закончилась, извините. Как-нибудь в другой раз.

Он вышел из дому и быстро пошел по улице, над которой занимался бледный рассвет. Он в очередной раз продемонстрировал свою застарелую болезнь: столкнувшись с проблемой, просто бежать от нее.

22

На дне затяжного дождя смутно изгибались рельсы ночи. Среди кирпичных трущоб неслышно, как тень, двигался ободранный фургон. Под аркой, прислонившись к стене, одинокая проститутка-метиска не сводила глаз с угла залитой дождем улицы. Перед ней на зонте газового фонаря лежали сморщенные гниющие цветы акации. Из узкого прохода между зданиями в ореоле брызг показались светящиеся фары, мимо провезли пьяного с раззявленным ртом.

Поравнявшись с проституткой, Санки свернул в переулок. Там, в закопченной распивочной, варилось, пузырясь, его любимое блюдо – потроха. Под маленькой лампой хозяйка забегаловки промывала глаза тряпкой, смоченной в растворе борной кислоты, и прислушивалась к шуму дождя. В этот час здесь не было посетителей.

В ожидании Такасигэ Санки заказал лаоцзю. Отсюда они вдвоем должны были пойти на фабрику, чтобы проверить ночную смену.

В глубине помещения за кастрюлей с медленно закипавшими потрохами отбрасывала тусклое фарфоровое сияние голая голова китайца. Санки вздрагивал не только от водки, но даже от звука капающей с марли воды. Перед ним, прислонившись к кирпичному столбу и закрыв глаза, курил трубку другой китаец. На кончике трубки, подрагивая, как тянучка, хлюпала дымящаяся капля опиума. Свиные ноги, кое-где покрытые щетиной, выставили из кастрюли потрескавшиеся копыта.

– Эй! – Санки вздрогнул, услышав за спиной голос Такасигэ, и обернулся.

Тот выпалил, едва переводя дух:

– Послушай, меня преследуют, поэтому я надеюсь на твою помощь. Завтра будет действительно страшно – похоже, начнется! Пошли в участок, нужно позаботиться о безопасности. Ох, просто голова кругом!

Итак, завтра забастовка.

– Идем прямо сейчас?

– Ну да! – С этими словами Такасигэ взял у Санки чашечку с водкой и залпом выпил. – Даже если забастовка объявлена, то какое-то время мы продержимся. Здешние люди одержимы несгибаемым китайским духом. Но знаешь, странное дело, – компания на ладан дышит, а меня больше занимает фотография буйвола, которую я сделал прошлым вечером!

– Может, как-нибудь обойдется? Давай останемся здесь, будем пить…

– Нет, ты что! Если начнется забастовка, то и другие компании рухнут одна за другой, как карточные домики. Сейчас я, можно сказать, отвечаю за судьбу нашего влияния здесь, в Китае. Если, как ты предлагаешь, я буду пить водку вместо того, чтобы разруливать ситуацию, то стану изменником родины!

– Ладно, давай хотя бы еще по одной.

Они склонились друг к другу. Такасигэ пригубил из чашечки, подняв согнутую руку и пристально следя за дрожащей каплей опиума на кончике трубки китайца.

На тарелке горой лежала источенная личинками свиная печень. С водкой смешался запах опиума. По кирпичному столбу медленно заскользила вниз бритая голова, отбрасывая тусклое сияние, и китаец, зацепившись ухом за выступ, очухался. Закопченная маленькая лампа уныло фыркала.

– Да, забыл сказать, – начал Такасигэ и, нахмурившись, умолк.

Санки какое-то время пристально разглядывал губы Такасигэ, прижавшиеся к чашечке.

– Муж Кёко умер.

Сердце Санки замерло. Грудь охватил невероятный, рвущийся через край восторг. Пытаясь скрыть радость, он наклонил голову. Но в следующее мгновение ощутил себя набухшим водой бревном, неуклонно погружающимся на дно.

«Даже если я займу место мужа Кёко, у меня нет денег. Нет положения. Нет возможностей. Единственное, что у меня есть, – любовь».

И тут ему показалось, что Такасигэ молчит из жалости к нему. Из-за этого в нем вспыхнуло негодование. Кровь ударила в голову – ведь он отказался от Кёко, младшей сестры Такасигэ. И сразу перед глазами закружились лица женщин, которых он отверг ради нее: о-Рю, Ольга, о-Суги, Мияко – словно хлопья пены на поверхности воды…

– Вот, уже наступила ночная смена. Послушай, сегодня ночью опасно, нечего тебе идти одному. И не отставай от меня, слышишь?

Такасигэ поднялся, нащупал в кармане пистолет и вышел на улицу. Санки последовал за ним. Он решил, что именно сейчас с Кёко, которую он втайне любил, нужно окончательно проститься.

«Но увидеть бы ее еще разок».

Под дождем прошла пара японских патрульных с горнами под мышкой. Такасигэ наклонился к Санки и прошептал:

– На этот раз забастовка будет серьезной.

– Так тем и интересней, правда?

– Ну да, ну да…

Они сели в коляски и помчались на фабрику.

23

Хлопок, низвергающийся водопадом из круглой трубы. Крутящийся вал. Лавина хлопка, несущегося мощным потоком. Поднимая вихрь, вибрировала башня машины, напоминающая каменную пещеру. Порхая в воздухе, кружились, будто гонимые взмахами крыльев, клочья хлопковой вата. От брызг, извергаемых гидропультом, ленту транспортера затянуло туманом. Стройными рядами бежали по цепким шестеренкам бесчисленные нити. Заступила ночная смена.

Санки, увлекаемый Такасигэ, перешел из чесального цеха в красильный. В густой чаще железных труб, цепляясь за их ответвления, расползался туман. Вращалось всей своей махиной скопище громоздящихся вперемежку валов.

Санки заткнул уши от нестерпимого грохота. Из паровой машины шквалом налетел вихрь горячего воздуха.

Такасигэ отряхнул с лица хлопья хлопка и указал на одну из работниц:

– Видишь? Вот так целый день за сорок пять сэн[38].

Под водопад транспортера, как рыбы, ныряли друг за другом женщины с мешками на плечах. В просветах между станками сверкали их серьги.

– Вон в том углу есть узкий проход. Вот там, с того боку. – Такасигэ вдруг смолк.

Из гущи извивающихся лианами труб на Санки пристально смотрела какая-то поразительно красивая женщина. От ее взгляда веяло опасностью, как от нацеленного прямо в лицо пистолета. Санки прошептал на ухо Такасигэ:

– Кто это?

– Так это же Фан Цюлань, недавно о ней говорили – коммунистка, помнишь? Стоит только ей пальцем пошевелить, как здесь все разом остановится. А в последнее время эта Фан Цюлань якшается с хозяином о-Рю и его людьми. Просто ужас какая бестия!

– Ясно, но почему она здесь?

– Так ведь никто, кроме меня, не знает о ее делах. Честно, мне даже приятно соперничать с такой женщиной. Помяни мое слово, рано или поздно ее непременно прикончат.

Некоторое время Санки внимательно следил за Фан Цюлань, стараясь не поддаться очарованию ее красоты. Пот с частичками хлопка потек по его затылку. Из-под вертящегося вала выплыли пропитанные маслом рукавицы и одна за другой упали под ноги Санки. Такасигэ тут же хлопнул его по плечу и громко сказал по-китайски:

– Сейчас на этой фабрике заработная плата выше, чем в других иностранных компаниях. И тем не менее ее требуют увеличить еще на десять процентов. Осознаёшь теперь, в каком положении я нахожусь?

Санки кивнул, понимая, что Такасигэ сказал это лишь для того, чтобы услышали окружающие. Оглянувшись, он тихо заговорил уже по-японски:

– Чтобы управлять такой фабрикой, строгость и точность не нужны. Единственное действенное средство здесь – циничное вранье. Кто победил, тот и прав, вот так. Стараюсь, как видишь, изо всех сил.

Они перешли из красильного цеха в прядильный. В коридоре среди гор хлопка торчали тюрбаны притаившихся полицейских-индийцев.

– Санки, здесь много опасных типов, поэтому держи пистолет наготове.

В фабричном чаду меж рычагов плавали неподвижные лица рабочих. Как бурлящие волны, накатывали поглощаемые машинами горы сырья.

Захваченный зрелищем взвихренного хлопка, Санки задумался. Это предприятие существует во имя производства или во имя потребления? Эта мысль, как мотылек, металась между двумя противоборствующими идеями. Китайским рабочим он сочувствовал. Но Китай богат сырьем. Если из сострадания это сокровище оставить нетронутым, что тогда станет с прогрессом? Во имя прогресса капитал пользуется различными методами и осваивает сырьевые запасы. Если трудящиеся ненавидят рост капитала, так что же, значит, бунтовать?

Сжав рукоятку пистолета, Санки обвел глазами рабочих.

Если его родина не будет использовать китайцев, то, несомненно, вместо нее это будут делать Англия и Америка. Если Англия и Америка станут использовать китайских рабочих, то вскоре они наверняка доберутся и до японских. Тогда всему Востоку придет конец.

Санки вспомнил о телеграмме из Ланкашира, поступившей сегодня в торговый отдел. Там открылся съезд промышленников, где обсуждались меры поддержки английского хлопка. В результате группа промышленников из Манчестера в сотрудничестве с представителями Ланкаширского съезда обратилась к правительству с требованием повысить таможенные пошлины на ввоз в Индию зарубежных хлопчатобумажных тканей.

Санки знал, в чем состоит смысл такого английского меркантилизма. Несомненно, эти действия направлены на оказание давления на японский текстиль. Англичане охвачены паникой из-за того, что японский капитал, шаг за шагом продвигающийся в Китай, неуклонно теснит английские товары в Индии – в первую очередь продукцию Ланкашира, – а ведь это единственный рынок сбыта для англичан. Тем временем в Китае на японских текстильных предприятиях среди китайских рабочих нарастает марксистская пропаганда. Капитал Японии оказался зажатым в клещи. Санки представил себе радостное лицо американца. Затем – еще более радостное лицо русского.

Крах либерализма и торжество марксизма. Воздушный змей Японии пытается лавировать среди этих ветров.

Теперь Санки слоняется тут с пистолетом в кармане, и ничего другого ему не остается. Если поразмыслить, то единственное, во что он может выстрелить, так это в небо. Но пока он находится на фабрике, опасность все сильнее с каждым мгновением. И во имя чего этот бесполезный риск?

Только ради того, чтобы защитить брата его возлюбленной.

Он по пятам следовал за Такасигэ, подавленный выпавшим им на долю испытанием.

В это время южный коридор, выходящий к реке, охватило зарево. Такасигэ обернулся. В одно мгновение фабричные окна стали дырявыми от пуль.

– Началось! – вскрикнул Такасигэ и бросился в сторону чесального цеха.

Санки рванул вслед за ним. В цеху под женские вопли лопались лампочки. В воздухе, словно дубинки, проносились ткацкие челноки. Группа обезумевших женщин металась среди станков. Заглушая крики, непрерывно выла сирена.

Санки заметил молодого громилу среди мятущихся женщин. Взмахнув белым флажком, он швырнул в недра машины какую-то железяку. Полицейский-индиец накинулся на него сзади, тюрбан свалился с его головы. Толпа работниц ринулась к выходу. Зажатые в узком проходе, женщины толкались, кричали и дрались друг с другом. Лампы лопались одна за другой. Через разбитое окно зарево от горящего в коридоре хлопка осветило все вокруг. Осажденный дерущимися огромный станок еще мерцал лампочками. Санки пытался высмотреть в окне коридора Такасигэ, но видел только как в полосах света пробегают люди с искаженными лицами. Хлопковая пыль плясала над головами. В счетчик метража попал камень, во все стороны брызнуло стекло. Порвался игольчатый кошель на чесальной машине, из него посыпались иглы. Женщины вопили так громко, будто фабрика вот-вот провалится под землю. Люди метались, сталкиваясь головами. Туман, извергаемый гидропультом, густо растекался в клокочущем человеческом месиве.

Выбежавшие из чесального цеха работницы наткнулись на пламя и гурьбой ринулись обратно на Санки. Два разнонаправленных потока столкнулись у выхода. Санки заметил лицо Фан Цюлань, мелькнувшее в водовороте охваченных паникой женщин. «Если бунт зародился здесь, среди рабочих, то почему у нее такой удрученный вид? – подумал Санки. – Должно быть, мятеж стал для нее неожиданностью».

Санки стоял, прижавшись к стене, и пристально наблюдал за приближающейся к нему Фан Цюлань. Рядом группа работниц столкнулась с новой толпой, хлынувшей из дверей. Санки обдал кислый запах дерущихся женщин. Пошатываясь, он не отводил глаз от Фан Цюлань. Та то показывалась, выплывая из дико орущей толпы, то исчезала в ее волнах. Ему страстно захотелось, чтобы этот водоворот приблизил его к ней. Пламя, разгораясь, перебросилось от кип бракованного хлопка на крышу коридора. Пытаясь выбраться, женщины навалились на железную дверь запасного выхода. Но та выдержала напор толпы, и та вновь отпрянула назад, под горящую крышу. Санки наконец сообразил, что и ему грозит опасность. Он попытался вырваться из этого круговорота, чтобы пробраться к выходу, однако стиснутый со всех сторон чужими плечами, он не мог высвободить даже рук. Каждый раз, когда за спиной раздавался стон, волосы на его затылке шевелились. К телу прилипла, словно присосалась, насквозь пропитанная потом одежда. Он снова попробовал отыскать Фан Цюлань. В спутанных волосах обезумевших женщин застряла хлопковая вата. Как рыбы, всплывшие кверху брюхом в кипятке, блестели серьги, сверкая в отблесках пламени. Отхлынувшая масса людей вновь навалилась на Санки, и он покачнулся. У него на глазах толпа внезапно просела, как будто часть ее куда-то засосало. В образовавшуюся воронку люди ныряли один за другим. С новой силой начал бушевать смерч из людских тел. Пытающиеся встать топтали лежащих, но и их опрокидывала пятящаяся толпа. Перед Санки на краю отступающей волны всплыло лицо Фан Цюлань. Протиснувшись к ней, он прижался подбородком к ее плечу. Но чрезмерные усилия перевернули его, как лодку. Он не смог сдержать натиска сзади и повалился наземь между чужими телами. За ним упала Фан Цюлань. Он обхватил ее и попытался встать, но сверху на них кто-то рухнул, саданув Санки ногой по голове, и их тела снова погрузились в просвет между мечущимися людьми. Он сжимал Цюлань в объятиях. Руки цеплялись за ноги. Обувь застряла под мышками. Однако Санки уже не обращал внимания на крики вокруг. Они, как погруженные на дно моря моллюски, должны были выждать время, чтобы всплыть. Санки сжался в комок, превозмогая мучительную боль. Голова Цюлань билась у его живота. Все его сознание было сосредоточено на ней, словно граммофонная игла в мире остановившихся звуков.

Как только открылся запасной выход, водоворот тел выплеснулся на площадь. Один за другим поднимались лежавшие. Санки встал на колени. Цюлань, ухватившись за его пиджак, кричала:

– Нога, нога!

Подхватив ее на руки, он поспешил на площадь.

24

Проснулся он в квартире Цюлань. Закурив сигарету, посмотрел из окна вниз.

На углу улицы, освещенной утренним солнцем, с обеих сторон стояли, возвышаясь до самой крыши, ряды клеток из слоновой кости с певчими птицами. Клетки располагались кое-как, так что между ними образовалась настоящая птичья улица, один из поворотов которой напоминал глубокий и узкий тоннель. От угла направо выстроились уличные торговцы. Китайцы в весенних одеждах наводнили улицу и с цветами в руках пробирались среди птичьих клеток. Толпа, словно подчиняясь звукам флейты, сворачивала за угол и направлялась к пруду.

Санки совершенно не помнил событий прошлой ночи и как он здесь оказался. Он просто бежал под дождем, куда указывала Цюлань. Заскочили в больницу. Несмотря на то что нога китаянки была лишь кое-где ободрана и слегка растянута, он посадил ее в автомобиль:

– Мне нужно доставить вас домой, не стесняйтесь.

Санки пришел к заключению, что его заботливое отношение к ней – это самый верный шанс выбросить из головы Кёко. Разве мысли о прошлом не приведут рано или поздно к трагедии? Так, подбадривая себя, он подходил к квартире Цюлань и еще больше обрадовался, оказавшись внутри. Цюлань указала на соседнюю гостиную и сказала по-английски:

– Проходите, там никого нет.

Воспользовавшись приглашением, он приблизился и понял, что причина любви к ней кроется в ее глазах. Она вежливо сказала:

– Туда, пожалуйста, а здесь смотреть не на что.

– Тогда здесь и попрощаюсь…

– Нет, я хочу, чтобы вы задержались немного. Это ведь китайский квартал. Если вы сейчас уйдете, я вынуждена буду вас проводить.

Осталось в прошлом то время, когда он подавлял свое страстное желание. Теперь он поднял паруса и стремился вперед по течению. Слыша в звуках своих шагов эхо порока, он вошел в соседнюю комнату. Лежа, он думал о том, что, может быть, со временем ее настороженность совсем исчезнет, но не станет ли ожидание этого оскорбительным для него? Не успев додумать эту мысль, он заснул.

Вот и утро.

Изысканные очертания китайского ресторана отражались в пруду, похожие на выставку европейских зонтиков. Ступени лестницы со вкраплением зеркал меж керамическими плитами, поблескивая, отражались в воде. Изящные перила моста, облепленные людьми, изгибались на поверхности наполненного карпами пруда. Поток людей, как на празднике, непринужденно выплыл из-под позолоченного транспаранта, растянутого над улицей.

Наблюдая, как рассеивается легкий туман, Санки подумал, что приблизился час расставания с Цюлань. Он раздвинул плотный занавес в ее комнату. Одетая в светло-синий старинный халат, китаянка сидела на стуле из красного сандалового дерева и распечатывала конверт. Пожелав ему доброго утра и сообщив, что боль в ноге поутихла, поблагодарила:

– Если бы вчера ночью вас не было рядом…

Также она выразила радость от того, что у нее теперь есть друг-иностранец, и пригласила его в ближайший ресторан.

– А как же ваш ушиб? – забеспокоился Санки.

– Мы не показываем японцам свои слабости!

Цюлань пошла вперед, Санки за ней. Узкая дорога из каменных плит петляла, как в лабиринте. Солнечный свет заслоняли свисающие над головой транспаранты и флаги, под ними в лавках частоколом выстроились изогнутые слоновьи бивни. Санки любил ходить по таким улицам, где не встретишь иностранцев. Между каменных плит застыла желтоватого цвета полировка с вкраплениями кусочков слоновой кости. За поворотом мощеной дороги укрылся квартал, полный зеленой яшмы. Мужчина с тусклыми, больными глазами, скрытый среди куч наваленного на блюда нефрита, с самого утра рассеянно смотрел в сторону рассвета.

Наблюдая за пальцами работника, смывающего с рук костяную пыль, Санки спросил Цюлань:

– Вы сегодня никуда не спешите?

Она пристально посмотрела на него.

– Нет, куда я сегодня с такой ногой?..

– Но если вы сумели сюда дойти, то и куда угодно доберетесь, я думаю… Прошу вас, не нарушайте своих планов из-за меня.

Сделав вид, что Цюлань ему безразлична, Санки перевел взгляд на лавку, где при входе тихо звенел на ветру колокольчик. Цюлань долго рассматривала его профиль, но вскоре уловила, в чем дело, и, слегка покраснев, произнесла:

– Вы ведь хорошо знаете, кто я такая, верно?

– Знаю.

Цюлань рассмеялась. Санки продолжил:

– Вчера ночью, на фабрике, я решил, что зачинщики бунта – посторонние. Если бы вы знали заранее, как дело обернется, подобное не случилось бы, как мне кажется. Полагаю, это дело рук тех, кто хотел подставить вас.

– Да, вы правы. Все произошло неожиданно. Хотя, разумеется, мы хотели, чтобы нечто подобное случилось на вашей фабрике. Даже если обошлось и без нашей помощи, бунт этот, по крайней мере, доставил беспокойство вашим соотечественникам, а это именно то, чем я и занимаюсь.

Санки, смеясь, ответил:

– Да пожалуйста, сколько угодно.

Цюлань улыбнулась, показав ряд белых зубов. Однако Санки внезапно охватила меланхолия.

Он подумал: «К чему я стремлюсь?» Там, на фабрике, он изо всех сил старался пробиться к Цюлань, но разве это не было похоже на мародерство во время пожара? А то, что он проводил ее домой, разве не говорило только о его угодливости и готовности подчиняться ей?

Вспомнив, что уже выказывал раскаяние, он решил: раз он сейчас умиротворен, наслаждается вместе с китаянкой бесцельной прогулкой по китайскому кварталу, то и прекрасно. Размышлять о чем-либо еще, право, бессмысленно.

В лавке на украшенной нефритом полке, как вытянувшие шейки птички, стояли серебристые китайские туфельки. Во всех лавках было множество разнообразных гребней из слоновой кости, наряду с трубками и кувшинами для опиума. Под горой сложенных у стены штемпельных подушек выстроились в ряд каменной оградой палочки для туши. Из лавок, где вытачивают статуэтки Будд из камфорного дерева, слышался стук топора. В людской толчее продавец ожерелий звонко тряс бусами. Санки посмотрел на Цюлань. Ее светло-синий халат будто распустил крылья и грациозно развевался среди выставленных в лавке китайских вееров.

Вдвоем они ступили на скользкую лестницу ресторана. Санки поддержал Цюлань под руку. Она, поскользнувшись, рассмеялась:

– Я все еще причиняю вам беспокойство.

– Не переживайте.

– Такая неуклюжая – и как я умудряюсь еще работать! Вы удивлены?

– Я восхищен.

– Однако, по правде говоря, пока не все получается. Мне многое удается, но после работы я жду не дождусь, когда же наконец смогу примерить красивое платье или сделать еще что-нибудь эдакое.

Поднимаясь по лестнице, Санки с радостью ощутил, что его волнуют мелкие заботы этой женщины. Смеющееся лицо Цюлань возникало в отражении зеркал, вставленных в стены, – пристально глядевшее на него и меняющееся, как в старом кинофильме. Санки вспомнил слова, произнесенные Такасигэ: «Помяни мое слово, рано или поздно ее непременно прикончат, поэтому запомни ее».

Фильм внезапно оборвался, прекрасное, смеющееся лицо Цюлань исчезло, и на верхней площадке среди зарослей белых орхидей всплыли изразцовые зеленые перила.

– Вот мы с вами и познакомились, но, если я вам неприятен, скажите об этом не стесняясь.

– Напротив, это вы не стесняйтесь. Я уже не могу думать о вас как о японце. Конечно, мы должны бороться с порядками на японской фабрике. Но у меня и в мыслях нет, что я стану враждовать с вами.

Санки, опустившись на стул из черного палисандра, погрузился в раздумья. Его вновь охватила меланхолия. Не потому ли он отказался от Кёко, что та повергла его в смятение? Не из-за того ли он так увлекся Цюлань, что решил отказаться от Кёко? Теперь, из-за ворвавшейся в его жизнь китаянки, Санки снова смутился. Судя по всему, он окончательно запутался.

Отогнав от себя эти мысли, он обратился к Цюлань на ломаном английском:

– Я ценю, что вы не сочли меня японцем, но мне не кажется, что следует особо сокрушаться по поводу моей национальности. Я всего лишь японец, который не может считать себя гражданином мира, как вы, марксисты. Вы думаете, что пути развития Востока и Запада одинаковы, но мне кажется, вы ошибаетесь. Это лишь приведет к бесчисленным жертвам.

Цюлань, словно вступив с ним в сражение, мгновенно стерла с лица улыбку:

– Конечно, сейчас и у нас встречаются разные ошибочные мнения. Тем не менее, я думаю, есть способ применения марксизма в любой стране, соответствующий ее природным ресурсам и культуре. Например, вместо того, чтобы сосредоточить свое внимание на фабриках, управляемых китайцами, мы бросаем все свои силы на иностранные компании.

– Но не означает ли это, что вы насаждаете в Китае новый капитализм? Ведь таким образом подавляются зарубежные компании, а это способствует развитию китайского капитализма…

– Я думаю, что сейчас в какой-то мере мы вынуждены признать такое положение. Но, разумеется, мы должны опасаться не китайского капитализма, а, скорее, иностранного. Разве это не естественно?

Санки почувствовал, что чувства к Цюлань ослабевают, и, покачав головой, захотел еще больше задеть ее:

– К сожалению, вы выбрали японскую фабрику. Я люблю Японию. Но это не означает, что я ненавижу Китай.

– А, так вы востокофил! Пришло время разобраться, как ориенталисты помогали буржуазии. Нет уж, кроме бедняков никому нельзя доверять.

– Жаль, что вы определили меня в востокофилы, я просто люблю Японию ничуть не меньше, чем вы любите Китай. Если это в итоге означает любовь к буржуазии, то такой подход мне неприятен. В настоящий момент я не нахожу причин, по которым я обязан любить Китай и не любить свою родину.

– Вы, похоже, говорите не о любви к своей стране, а всего лишь навязываете мне представление о ней. Если вы действительно любите свою страну, то думаю, любите и пролетариат своей страны. Мы выступаем против Японии, но не против японских рабочих. Я и не думала заявлять подобного…

– Однако я считаю, что если китайский народ нападает на японскую буржуазию, то в результате он пойдет и против японского пролетариата.

Цюлань поперхнулась, не зная, как справиться с этим доводом, и сверкнула глазами:

– Как же так? Ведь мы полагаем, что должны освободить Китай ради пролетариата вашей страны…

– Это произойдет только в том случае, если в Японии пролетариат захватит власть…

– Вот мы и оказываем сопротивление японской буржуазии, для того чтобы в вашей стране это время поскорее наступило!

– А если одновременно с этим в Китае рабочие не встанут у руля?

– Для того чтобы это произошло, мы и трудимся не покладая рук. Важнейшая задача – организация выступления рабочих на вашей фабрике. Что-то уже затевается, так что прошу вас набраться терпения.

Цюлань кивнула. А у Санки возник новый вопрос:

– Я не знаю, что вам сказать по поводу захвата фабрики. Что я точно знаю, так это то, что бойкот Китаем иностранного капитала не приведет ни к чему хорошему: Китай будет по-прежнему отставать от других стран, разве нет? Я хотел бы услышать ваше мнение – как коммуниста – по этому простому вопросу. Ведь Китай испытывает острую нужду в инвестициях.

Цюлань, элегантно и резко щелкнула китайским веером и улыбнулась, словно гордясь представившейся возможностью показать силу своего ума.

– Да, это одна из центральных проблем, и над ней мы должны думать постоянно. Но в то же время для ее решения было бы вполне достаточно, чтобы сеттльмент[39], эта мусорная куча международной буржуазии, не думал за нас! Я, возможно, невежливо выразилась, но неужели вы считаете, что у нас, китайцев, не может быть своих идей, как избавиться от вооруженных сил других стран, навалившихся на нас со всех сторон?

Санки задумался о «проблеме мусорной кучи», как она выразилась, и снова покачал головой.

– Оказывается, вот в чем дело – в мусорной куче.

Похоже, так и есть – гибнут ли страны, возвращаются ли они к жизни, решение этого вопроса лежит на дне «мусорной кучи», многонационального сеттльмента, сложившегося в этой колонии.

От принесенного супа поднимался пар. Санки, потянувшись к нему, рассмеялся и сказал:

– Извините, я нередко забываюсь, когда разговариваю с интересным собеседником. Вы, пожалуйста, не сердитесь.

Он чувствовал аромат изысканной красоты, исходящий от Цюлань, – аромат истинной китаянки.

– Я совсем не собиралась говорить с вами так сурово сегодня. И еще, простите, что не оказала вам радушного приема, который порадовал бы вас…

– Ничего, достаточно уже того, что вы произвели меня в востокофилы.

– Ох…

– В сущности, я не старался спасать вас… Уверен, что я точно так же пришел бы на помощь к любому, не только к вам. Более того, те мои действия вообще противоречат вашему марксизму. И теперь я думаю, что после того, как я рассказал вам о своих настроениях, вы, вероятно, не захотите встретиться со мной еще раз, посему – прощайте.

Полный гордости, как покаявшийся грешник, Санки спустился по скользкой керамической лестнице. А Цюлань резко швырнула веер на круглый стол из черного палисандра.

25

Выход из городских трущоб к реке был захламлен. Вокруг волнами расходился скопившийся мусор. О-Суги отправилась к дому Санки в надежде на его возвращение. В сумерках при гаснущих лучах солнца белело ее накрашенное лицо. Поверх грязи лохмотьями ложился туман. Между ям с мусором проплыл, пошатываясь, черный гроб. Рядом с лавкой подержанной обуви, разложенной на речном берегу, ребенок-продавец изучал темное нутро башмака.

В лоснящейся толпе согнутых под грузом кули о-Суги заметила фигуру Санки.

Развернувшись, она в смятении пошла в обратную сторону.

Дыхание участилось. Вскоре она с ним увидится… Теперь о-Суги знала, как можно растопить холодное сердце Санки. С тех пор как она десять дней назад последний раз вышла из его дома, она научилась быстро распознавать истинные намерения мужчин и угадывать их тайные желания. Спина о-Суги напряглась, словно почувствовав направленный в нее взгляд, она на миг забыла о своих многочисленных клиентах. Обезьяна балаганщика, устав танцевать, пристально рассматривала кожуру банана в водосточной канаве. Старуха, ковыряя в гнилых зубах, вышла из трущоб и, присев на край лодки, стала облизывать медяки.

Санки шел вдоль берега, приближаясь к о-Суги сзади, не обращая, впрочем, на нее внимания. Наконец они поравнялись друг с другом. Она сосредоточенно смотрела в противоположную сторону, на подернутую туманом реку. На поверхности воды между толпящимися лодками плавали нечистоты. Санки обогнал о-Суги. Она была намерена идти вслед за ним до дома. Но прошлое, ее беспутное, неизвестное Санки прошлое этих десяти дней подавило ее желание.

Она шла за ним, держась на расстоянии. Ее накрашенное лицо осунулось. Ее любовь еще цеплялась за спину Санки, но постепенно слабела, и наконец о-Суги, окликнув проезжающего мимо рикшу, села в коляску и помчалась прочь.

Санки увидел о-Суги, когда та проезжала мимо. Она молча склонила голову в приветствии. Будто ощутив порыв свежего ветра, он остановился как вкопанный, затем схватил рикшу и погнался вслед за ней, все еще не понимая, зачем он это делает. На заваленном мусором берегу из черной пены торчала гнилая черная свая. На углу старого квартала рикшам преградила путь стена. Один повернул направо, другой налево, так они и разъехались.

О-Суги вышла в толчею своего квартала. Встав у входа в переулок, она хлопнула по плечу проходившего мимо китайца:

– Давайте сюда, заходите.

В лавке, торгующей горячей водой, из горлышка кувшина струился пар, вплетаясь в гриву извозчичьей лошади. На дне ущелья из жестких как дерево сушеных овощей блестела, возвышаясь горой, свежая рыба-лапша.

26

Санки ел, сидя перед разбитым зеркалом. На стене висел телефон, по которому давно никто не звонил, а позабытый всеми календарь выставлял напоказ прошлое. В цветочной вазе поникли увядшие ирисы. Санки старательно стирал воспоминания о Фан Цюлань. Он вяло свесил руки по обе стороны стула, закрыл глаза и принюхался к запаху пищи, долетавшему с лестницы. Там кипела обычная простая жизнь. Чего же он хочет? После встречи с Фан Цюлань все его желания пропали. Санки взглянул в зеркало. Лицо – как у мертвеца под толщей воды.

Подошла официантка-японка, от скуки подражая грациозным манерам аристократок. Рот девочки, сидящей на мостовой и выгрызавшей из свиной кости остатки мяса, облепили зеленые мухи. Стоя в кузове грузовика и почти доставая до крыш головами, промчался английский военный оркестр. Сквозь дым от кипящей в котлах смолы прорвалась толпа освещенных огнем босоногих рикш. Перед собой, на полутемном краю круглого стола, Санки заметил пену от сидра, вытекшую через край бутылки.

Он вновь вспомнил погром, пережитый вместе с Фан Цюлань. Это была не простая забастовка. Фан Цюлань сказала, что она будет постепенно разрастаться. Да, это так. Она даже может перерасти в межнациональную войну в этом городе.

Он встряхнул бутылку. Пена… Пена появляется, когда сжатый воздух прорывает толщу жидкости и вырывается на свободу. Так же и сила китайских рабочих, сплотившихся под командой таких, как Фан Цюлань, зародилась в низах его компании, преодолела совет мастеров, в котором представлен Такасигэ, прорвалась через совет управляющих и, разбив вдребезги совет руководителей филиалов, добралась до совета директоров. Требования рабочих советом были отвергнуты. Профсоюз рабочих действовал независимо от всех. По его указанию работа на фабрике была остановлена. Вслед за тем и началась большая забастовка. Почти все шанхайские фабрики японской текстильной компании пострадали от пожаров. Скоро, вероятно, начнется бойкот японских товаров. Английские и американские компании, вооружившись поддержкой своих многочисленных церковных организаций, опутавших сетями всю страну, несомненно, будут подстрекать китайцев к сплоченности ради расширения торгового рынка собственных стран.

«Однако что же Россия?»

Россия, безусловно, следует за Англией и Америкой, подливая масла в огонь. Санки представил себе неслыханные беспорядки, в которые скоро будет втянут местный сеттльмент. Если Фан Цюлань убьют, то именно тогда. Наверняка ее прикончат руками китайских военных, пляшущих под дудки капиталистов трех стран – Японии, Англии, Америки.

Однако для Санки этот огромный политический водоворот на Дальнем Востоке не казался таким уж масштабным. Он походил на сложившуюся легко и просто головоломку. Наблюдая, как сигарный лист мягко продавливается под его пальцами, он подумал, что для него самого действительность прямо сейчас – это сухие листья сигары. Или, может быть, головоломка?

27

Когда пришел Коя, Санки уже избавился от преследовавших его с прошлой ночи мечтаний о Фан Цюлань.

– Ты такой радостный. И твоя улыбка что звериный оскал.

Коя помахал тростью и заулыбался.

– Значит, я зверь? Зверь? Я со вчерашней ночи никак не могу стать человеком. Но сперва надо стать хорошим человеком.

Вздохнув, Коя пригляделся к Санки:

– Что случилось? Мой соперник Санки совсем сдулся, да?

– Да. Ни на что не годен. Подцепил марксистскую заразу.

Коя отпрянул от Санки и выпрямился:

– Да ты что?!

– Ага.

– Так ты, парень, несчастнее зверя. Живешь, не видя ничего хорошего, одни лишь человеческие беды. А раз так, то и сам попадешь в беду.

– Если б не было таких, как ты, марксизм бы не понадобился.

– Не будь идиотом! Люди счастливы лишь потому, что есть несчастные. Зачем стараться, делать несчастных счастливыми? Пусть люди воюют друг с другом, мне все равно. Если я о себе не позабочусь, то кто обо мне позаботится? Идем. Сегодня вечером отправимся туда, где обитают боги. Я настаиваю.

Они спустились по лестнице. В узком проулке на мостовой темнели пятна крови. У арки в безлюдный двор валялся убитый китаец. Они остановились. Кровь все еще стекалась в лужицу вокруг брошенного испанского ножа с темно-синей резной рукояткой. Коя переступил через труп.

– Вот так мы преодолеваем преграды – если не убираем с дороги, так перепрыгиваем.

На Кою было приятно смотреть – такой энергичный!

– Так ты говоришь, что своими руками готов расправиться с марксизмом? – уточнил Санки.

– Разумеется. Если вот таких покойников станет слишком много, марксизм только окрепнет из-за этого. Мы не те простодушные ребята, которые полагают, будто прибыль капиталистов снижает покупательную способность. Марксисты забывают про диалектику, согласно которой машина всегда порождает машину. Вот такой примитивный принцип. Как ни старайся, капитализм не погибнет! Кстати, послушай, может, подумают, что это мы его убили? Пошли отсюда скорее!

Коя окликнул рикшу и, довольный, поехал один, оставив Санки.

– Я в баню. Пока!

Санки внезапно стало жутко одному и почудилось, что у безлюдного двора склонился над трупом чей-то призрачный силуэт. На углу переулка, где чащобой громоздился сахарный тростник, Санки свернул на боковую улицу. В темном проеме между зданиями маячили обнаженные тела – это были русские танцовщицы. Чтобы забыть о покойнике, он купил билет и присел в углу на корточки. Прямо перед его глазами разворачивалось великолепное зрелище голых русских аристократок. Цветы герани в зубах танцовщиц, растекаясь алыми пятнами по складкам губ, казалось, прорастали из их тел. В зеркалах, с трех сторон ограждавших сцену, отражались бесчисленные кожевенные мастерские.

В мрачной глубине квартала Санки сейчас наблюдал новый виток падения. Эти танцовщицы больше не испытывали плотских влечений. Они торжествующе смеялись, вдохновляя на новую жизнь тех, кто, пережив нравственное падение, оказался здесь. Архитектура тел, танец нигилизма, наши предшественники – о, разве именно теперь они не сияют по-настоящему, во всем своем великолепном блеске? Банзай! – Санки невольно поднял подвернувшийся под руку стакан и осушил его. Внезапно скопление тел – этакая фабрика шкур, настоящая кожевенная мастерская – стремительно искривилось и превратилось в туннель. Высунув язык, как верблюд, по этому тоннелю пополз китаец с бритой умасленной головой. На бледной блестящей коже отражался наклоненный цветник, полный инжира. В современном мире зрелище уже не доставляет истинного наслаждения, если не смотреть на него снизу вверх.

Когда тоннель вновь стал искажаться, Санки оглянулся. Он увидел животных, прилипших, как присоски, к комковатым застывшим лицам зрителей. В этой волнующейся, шевелящейся массе ему виделись очертания варварской цивилизации.

28

Кожа Кои размякла от пара. О-Рю делала ему массаж, на ее теле сквозь стекающую мыльную пену проступала оттененная влажным красноватым блеском татуировка полосатого как тигр паука. Поглаживая паучьи лапы, Коя спросил:

– Скажи, из-за чего ты уволила о-Суги?

– А, ту девчонку! Так она ни на что не годилась.

– Выходит, так ей и надо?

– Ну да.

– А как же чувство ответственности?

– Я сделала из нее человека, пусть будет благодарна!

«Ну и змея», – подумал Коя. Зловещая татуировка о-Рю сияла во всей своей красе. «Вообще-то, – кто кого моет?»

– Послушай, ты меня моешь или своего паука? – спросил он.

– Ну извините! Вот такая, значит, ваша благодарность…

– Уж и спросить нельзя? Похоже, будто ты́ меня наняла.

О-Рю влепила ему пощечину. Отпрянув, Коя оттолкнул ее, и началась обычная их возня в клубах влажного пара.

Отдышавшись, Коя вспомнил Фан Цюлань из «Сарацина». Подчеркнуто вежливо он спросил:

– Мадам, не приходит ли к вам сюда китаянка по имени Фан Цюлань? На днях я услышал о ней от Ямагути…

– Фан Цюлань? Да, приходит, – к моему хозяину. Он согласен на любые деньги.

– В таком случае она соперница мадам?

– Может, и соперница, только по части доходов.

– Так это еще хуже. Однако я давно очарован этой женщиной. Нельзя ли так устроить, чтобы хозяин мадам познакомил нас?

– Нельзя! Хотя бы потому, что она приходит сюда тайком.

– Раз так, можно я тоже приду тайком? Непременно хочу еще раз встретиться с ней.

О-Рю больно ущипнула Кою и ответила:

– Ладно, когда она снова придет, можете незаметно подняться на второй этаж. Я вам позвоню.

– Мадам, ваш хозяин… – раздались за дверью взволнованные голоса банщиц. О-Рю включила душ, и на голову Кои хлынула вода.

– Мадам, ваш хозяин…

– Да слышу!

– Все в порядке?.. – Коя посмотрел на о-Рю, высунув голову из-под душа.

– В порядке. Здесь мне все прекрасно подходит. Даже о ваших делах я, как полагается, доложила хозяину. Кстати, он как-то обмолвился, что хочет встретиться с вами. Может, вам прямо сейчас к нему подняться? Он давно хочет расспросить вас о Сингапуре.

О-Рю вышла, и вскоре Кою пригласили наверх, в комнату хозяина. Он поднялся по лестнице. В тесном коридоре на стенах можно было разглядеть инкрустированные изображения императора Цяньлуна[40] с пожеланиями долголетия. Обдумывая, нельзя ли как-нибудь Цянь Шишаню всучить свой лес, Коя шел вслед за служанкой.

«Прекрасная лунная ночь располагает к дружеской близости».

Прочитав эту надпись из фишек для маджонга на столбе перед входом в комнату, Коя вспомнил паука на спине о-Рю. Когда он вошел, она, облокотившись на резную поверхность стола с изображением Восьми Бессмертных[41], щелкала арбузные семечки и болтала с каким-то незнакомцем. На массивных сандаловых стульях, выстроившихся вдоль боковой стены, рассы́пались в изнеможении, утратив аромат, большие, тяжелые шары пионов.

– Ну, проходите, господин из Сингапура, наслышан о вас. Я, как видите, больше всего люблю ваших соотечественников, поэтому несу одни убытки, – сказал Цянь Шишань, и его горбатая спина затряслась от смеха. Коя подошел ближе:

– Право же, госпожа имеет склонность подшучивать надо мной и невольно все сильно преувеличивает.

О-Рю бросила в него арбузным семечком и заглянула в лицо хозяину.

– Вы слышали? Вот что это за человек, с ним нужно быть осторожным!

– Нет, молодой человек весьма приятен. В Сингапуре, наверное, жарко? Когда-то давно я слышал, что японцы там успешно ведут дела, а как теперь?

– Ну, что бы там ни говорили, а капиталу европейцев уже трудно противостоять. Кроме того, эта территория сплошь занята китайскими коммерсантами, поэтому не найдется и щели, чтобы протиснуться с нашим ничтожным капиталом, – сказал Коя.

– Напротив, в последнее время ваши соотечественники развернули весьма бурную деятельность. Вы по части каучука?

– Нет, у меня пиломатериалы. Однако каучуковыми плантациями мы тоже занимаемся, но, например, европейцы вкладывают капитал в корпоративные облигации или в акции под низкие проценты, а у японцев себестоимость высокая, а кроме того, на оборотный капитал высокие проценты. В частности, что касается отсроченных дивидендов, то наши плантации не идут ни в какое сравнение с европейскими. Поэтому считают даже, что теперь едва ли уместно ассигновать средства на поднятие целины.

– Так-так, однако, похоже, ваша страна страдает от бойкота японских товаров в Китае, поэтому, если не продвинетесь хотя бы в южную часть Тихого океана, не успеете и глазом моргнуть, как произойдет смена кабинета министров. Сегодня японский текстиль снова упал на четыре пункта из-за забастовки.

Взгляд Цянь Шишаня стал высокомерным и насмешливым, будто он нащупал слабое место Японии, и Коя, вместо того чтобы поговорить о лесоматериале, который еще недавно собирался всучить ему, внезапно понял, чем уязвить китайца.

– Положим, Япония справится с нынешними обстоятельствами, а вот в Малайе[42] и в Сиаме китайцы в последнее время столкнулись с большими трудностями. Дело в том, что китайские коммунисты, проникнув в среду китайцев в Сингапуре, принимают участие в антианглийском движении России, поэтому Британия постепенно меняет способы поддержки китайцев.

– Вероятно, положение со временем должно поменяться. Хотя методы поддержки китайцев теперь другие, политический курс на игнорирование Китая там не пройдет, поэтому и Англия ничего сделать не сможет. Среди моих знакомых есть один, живущий там, он очень восторгался достижениями англичан в Сингапуре. Я слышал, тамошние англичане, в отличие от англичан в других странах, успешно ведут дела, потому что сперва хорошо обучили свою молодежь языку, обычаям и нравам китайского народа, а затем внедрили ее в местную среду. Другим иностранцам такое не под силу.

– Безусловно, это достижение англичан, и в этом отношении я тоже восхищен ими, а то, что на малайском полуострове Англия и Китай по-дружески объединяются, похоже, несет мир и порядок Востоку, и думаю, что для Европы нет ничего приятнее этого. Но в последнее время среди китайцев широко распространилось антибританское движение, что на деле означает движение антикитайское, вот на это никто из китайцев никакого внимания не обратил. А вы, господин Цянь, что об этом думаете? В Индии, Малайе, Сиаме и самом Китае с незапамятных времен реальная экономическая власть сосредоточена как раз в руках китайцев, поэтому коммунистическое движение благодаря китайцам захватывает Малайю, Сиам, Бирму; другими словами, совершенно очевидно, что население этих стран призывают сопротивляться китайцам, обладающим экономической властью на этих территориях.

– Да-да, мы тоже думаем об этом, – откликнулся Цянь Шишань и сплюнул в чашку, словно ему что-то попало на язык. – Есть одно «но». Мы, китайцы, должны развивать китайскую промышленность – и прежде всего руками китайцев. Потому что в противном случае и в вашей стране, и в Китае банки никогда не смогут избавиться от английского контроля. Если теперь ради этой цели не воспользоваться поддержкой русских, то побережье нашего Востока, начиная от Индии, неизбежно превратится в побережье Европы.

Цянь высказал его собственные мысли, поэтому Коя ответил, словно теперь они стали единомышленниками:

– Конечно, все так, как вы говорите, но китайцы, живущие в Малайе, солидарны с антиимпериалистическим движением в этой стране и в изобилии вкладывают денежные средства в коммунистическое движение. Я думаю, что получается обратный результат: китайцы предоставляют коренному населению капитал для антикитайского движения, и мы действительно можем только поражаться смелости китайцев в Малайе. В Малайе, Сиаме и Бирме ширится коммунистическое движение; значит, это движение для них своего рода национальная идея и, стало быть, нет тенденции к его ослаблению. Вместе с тем деятельность китайцев в Малайе, в связи с распространением этого движения, напротив, идет на убыль, и тут ничего не поделать, разве что любой ценой подписывать договоры с правительствами Англии и Франции. Кстати, заключение соглашений между китайцами и англичанами в Малайе означает лишь улучшение ситуации, для того чтобы потом с помощью европейцев постепенно поколебать их же верховную власть – в самом Китае и в Индии, поэтому устойчивое положение китайцев в Малайе – это предохранительный клапан Востока.

Цянь Шишань, похоже, наконец понял, что политическая стратегия китайцев несостоятельна, что их положение исподволь подтачивается, и, прихлебывая чай, ответил:

– Однако китайцы в Малайе, Индокитае, на Филиппинах имеют в своих руках реальную экономическую власть, поскольку это не противоречит устоявшемуся порядку вещей. Так исторически сложилось: и Филиппины, и Малайя, и Бирма когда-то находились в зоне влияния Китая. Китайцы смогли улучшить условия жизни в вассальных странах, не слишком утруждая себя, в отличие от европейцев. Все произошло естественным путем.

Увидев, что Цянь Шишань наконец угодил в заботливо расставленную ловушку гордости за свой народ, Коя уверенно, но осторожно, будто скальпелем на операции, приступил к исполнению своего плана:

– Разве не утруждая? Без китайцев развитие культуры везде сильно отстало бы от современного уровня: хоть на тихоокеанских островах, хоть на Филиппинах и в Америке, хоть в Сибири, Африке и Австралии. В прокладку железнодорожных линий, в разработку недр, в сельское хозяйство этих земель китайцы вложили много труда раньше других народов, а сейчас все забыли их усилия и не испытывают к ним благодарности, но умные люди знают, что на самом деле мир все-таки вертится вокруг китайцев. Вы – самый многочисленный народ в мире; я думаю, что именно по этой причине остальные считают его врагом. Многочисленность населения требует максимальных затрат лишь на питание и одежду. Население, больше всего потребляющее пищи и одежды, в любом случае непременно должно находиться в центре мира. Аналогично англичан и американцев, руководящих мировыми банками, весь мир считает едва ли не врагами общества. Точно так же и Китай с его самой большой численностью населения расценивается как явный враг для других стран, но в этом и заключается миссия китайцев, которую они должны гордо принять.

Когда Коя красноречиво и убедительно изложил свое новое представление о Китае, Цянь Шишань придвинулся к нему, будто его подталкивал горб, и в упор посмотрел ему в глаза.

Почувствовав во взгляде Цянь Шишаня интерес к своей речи, Коя еще более увлекся и, потирая кончиками пальцев засаленную гриву китайского льва, вырезанного на столешнице, посмотрел в лицо сидевшей рядом о-Рю. Та, сплюнув на пол кожуру семечек, усмехнулась, словно говоря: что за глупости вы тут болтаете? – и крылья ее крупного носа слегка дрогнули. Коя зябко поежился и, чтобы уколоть о-Рю, назло обратился к ней:

– Госпожа, я пытался сделать так, чтобы ваш хозяин купил у меня пиломатериалы, но какое там… В Китае больше не встречается таких людей, как ваш хозяин, хорошо понимающий суть моих рассуждений. Потому что фактически смешение в Малайе трех народов – китайцев, англичан, японцев – имеет самую глубокую связь с беспорядками, возникшими сейчас в самом Шанхае. Очевидно, что теперь мы уже не сможем жить беспечно, как прежде, и господин Цянь знает это лучше всего.

– Мне ваши дела все равно непонятны. И мне это неинтересно.

Перед Коей, получившим от о-Рю ответный укол, так же внезапно, как недавно в бане, возник образ Фан Цюлань. Переведя взгляд на Цянь Шишаня, он промолвил:

– Господин Цянь, я на днях в танцевальном зале мельком видел женщину по имени Фан Цюлань, но она, по рассказам моего друга-паназиатиста, – член коммунистической партии, так ли это?

– Да-да, я знаком с ней. Раз-другой случалось встретиться… Она довольно странная.

– Я хотел бы еще раз увидеть эту женщину. Наверняка Линь Туйцянь в Сингапуре и Хуан Чжунхань отправляют ей деньги на нынешние беспорядки. Во всяком случае, я слышал, что ежегодно китайцы из южной части Тихого океана переводят в метрополию около одного миллиарда юаней, поэтому, если по крайней мере одна десятая этой суммы используется для финансирования коммунистического движения, то, естественно, английский банк смотрит на это с подозрением. Вы, господин Цянь, не одобряете ли группу Фан Цюлань?

– Нет, я принял решение никого не поддерживать. Просто я утверждаю, что сейчас главное – это прояпонская позиция. В наше время, если зазеваешься, быть беде… Если сингапурские банки, через которые идут денежные переводы, находятся в руках иностранцев, не удивительно, что местные китайцы хотят поддержать правительство метрополии.

– Разумеется. Однако по мере того, как все больший размах приобретает антиимпериалистическое движение китайцев против белых, стремящееся вернуть власть китайскому правительству, экономическая мощь Китая растет. В колониях туземцы уже начинают протестовать против местного китайского правительства, а в результате и там с китайцами произойдет то же самое, что в Китае с европейцами и американцами. На самом деле одна из важнейших проблем – сырьевая. И китайцы, и иностранцы должны предоставлять каждому государству-колонии достаточное количество ресурсов для нормальной жизни. А в силу особенностей физиологии в южной части Тихого океана и других странах тропического пояса климат невыносим для белых людей, но подходит для китайцев. Правда, недавно, говорят, доказали, что никакой опасности нет и человек может везде приспособиться, так что решение этой проблемы – вопрос времени. Раз так, то в итоге останется лишь проблема расового смешения. Но только с этим трудным вопросом даже европейцы вряд ли справятся.

Тут Коя осознал, что он сам, как и китайцы, принадлежит к желтой расе, поэтому белые – их общая мишень для злословия.

О-Рю с блестящими от слюны губами принялась еще яростнее грызть семечки, а заметив взгляд Кои, грубо отвернулась: мол, ну сколько можно болтать всякую чушь!

Заметив, что о-Рю стала проявлять уж совсем неприкрытое равнодушие, Коя обрадовался случаю позлить ее еще больше. Он уселся поудобнее и, приняв важный вид, злорадно подумал: «Слушай дальше, змея», – и обратился к Цянь Шишаню, расплывшись в приветливой улыбке:

– Дело в том, что в южной части Тихого океана и на других подобных территориях при расовом смешении белых и черных рождаются, говорят, не белые, а черные. Но при смешении желтых и черных появляются вовсе не черные, а желтые. И у черных туземцев постепенно распространился обычай заключать браки с желтыми, а не с белыми. Этот феномен доказывает, что все больше разрастающееся человечество в конце концов будет состоять не из белых или черных, а из нас, желтых. Следовательно, центральное место в мире по возможностям воспроизводства принадлежит желтой расе. Теперь, когда это стало очевидным, идеологический антагонизм белых и желтых станет вскоре еще более резким, поэтому следующая мировая война станет уже не экономической войной. Она будет войной человеческих рас. В силу этого, если Китай и Япония будут в раздоре, как сейчас, то снимать сливки будут белые люди, а Индия будет зажата ими со всех сторон и, несомненно, не сможет пробудиться. Предохранительный клапан, который доставляет Индии больше всех проблем, это китайцы на полуострове Малайя, избравшие средоточием своей деятельности Сингапур.

Цянь Шишань наконец почувствовал, что о-Рю совсем потеряла интерес к их мужскому разговору. Чтобы остановить Кою, он, глядя по сторонам и прихлебывая пустой чай, торопливо проговорил:

– Я думаю, что в вашей теории заключена чрезвычайно прогрессивная мысль, однако Китай все-таки великая страна, а то, что была Японо-китайская война и другие события, так об этом мало кто помнит. Поэтому Китай по мере сил усмиряет окружающие его страны, непрерывно говорит любезности, пытается улыбаться, чтобы смягчить напряжение, иначе мир не сможет жить безмятежно. Словом, китайцы в первую очередь хотят, чтобы все жили спокойно, больше всего любят согласие, поэтому всё и всегда улаживают мирно. «Любить согласие» значит, обладая древней историей и чтя традиции, успешно продвигаться по пути цивилизации; иначе страну уважать нельзя, а китайцы, в отличие от других, чрезвычайно ценят такую добродетель, как согласие. Получается, что одним лишь этим китайцы весьма могут гордиться!

– Признаю́, это блестящая речь. Ваш выдающийся мыслитель Лао-цзы тоже проповедовал идею согласия[43], но европейцам совершенно не понятна мысль, что в ней источник всех добродетелей. К сожалению, нынешним японцам и китайцам, которые восхищаются лишь цивилизацией белых, эту идею тоже трудно понять.

Едва Коя успел закончить, Цянь Шишань оперся о край стола и затрясся.

О-Рю, подскочив к хозяину сзади, обхватила его и повела к постели, бросив на ходу:

– Извините. Время пришло.

Цянь Шишань прилег, кивнул Кое в знак извинения и тут же зажал в зубах поднесенную о-Рю трубку с опиумом, зажмурив глаза. Его губы задвигались, как у рыбы, со свистом втягивая воздух. Зашипел опиум. О-Рю обернулась к Кое:

– Хотите?

– Нет, не нужно. А вы, пожалуйста, не стесняйтесь.

О-Рю прилегла рядом с хозяином и закурила трубку. Коя подумал, что эти двое позвали его к себе наверх, просто чтобы поразвлечься, и сразу же разозлился.

Он был действительно болтлив и сразу же в этом раскаялся, что наверняка отразилось на его лице. Эта парочка похожа на греющихся на солнце мух. Пышные волосы о-Рю рассы́пались на перламутровом подносе для опиума, инкрустированном мелкими ракушками. Ноздри Цянь Шишаня расширялись, выпуская дым и снова медленно втягивая его сквозь усыпанный янтарем и китайским жемчугом мундштук.

«Прекрасная лунная ночь располагает к дружеской близости».

В голове Кои ожили эти строки, и, будто в ответ на его мысли, тела на кровати расслабились. Что ж, Коя был вынужден признать, что сполна заплатил за бесплатные развлечения с о-Рю.

29

В дансинге вели разговоры о забастовке на японской текстильной фабрике. Закончив танец, Мияко подошла к столу, за которым стремительно пьянели иностранцы, и прислушалась к словам немца Фильцера:

– Положение на фабриках сейчас и вправду скверное. Все потому, что там унижают китайцев. Подобное отношение не возмущает только тех, кто сам привык презирать других. Я, конечно, намекаю на Японию. Она посылает за границу людей, не уважающих иностранцев, они пытаются захватить наш рынок сбыта, а это ведет к убыткам. И сейчас дело не ограничивается проблемами с ввозимыми и местными японскими товарами. Нужно вытеснять японские товары, стимулируя промышленные круги Китая. Вот тогда мы будем счастливы, ах, что я говорю, мы, конечно, скорбим – вместе с мисс Мияко.

– Почему же вы будете счастливы? – спросила Мияко.

– Вы ведь знаете, я немец. До войны это мы владели рынками сбыта на Востоке. Но их захватили другие страны. Мы хотим, чтобы товары других стран были вытеснены из Китая, это же так просто, верно?

– Выходит, не только Япония виновата. Германия тоже виновата.

– Конечно, и Германия тоже! – вклинился в разговор другой иностранец. – Вот я американец. Германия все еще слишком сильна, она давит даже на нашу фирму, вот в чем дело.

Очки Фильцера сверкнули в сторону американца.

– Извините, вы про какую фирму говорите?

– Я Гарольд Клайбер, служащий General electric company, а вы?

– Ах, вот оно что. А я Герман Фильцер, служу в филиале Allgemeine elektricht Gesellschaft. Удивительно – встретиться в таком неожиданном месте! Мисс Мияко, этот GE – наш грозный противник. Ну надо же!

Мужчины пожали друг другу руки, и Фильцер позвал официанта:

– Эй, шампанского!

– Что-то сложно выходит. Если вы оба из конкурирующих компаний, то чью сторону мне теперь следует занять?.. – растерялась Мияко.

– Конечно же, вы за GE!

Осадив жестом Клайбера, Фильцер возразил:

– Нет, вы непременно должны быть на моей стороне. Если вы будете против нас, немцев, то Японии не будет выплачена репарация. Конечно, и Америке тоже. Сейчас, несмотря ни на что, вы должны выбрать Германию. Филантропия, погубленная мировой войной, возрождается именно в этом месте.

Клайбер, едва пригубив коктейль, опустил бокал:

– Я, американец, весьма сочувствую Германии. Однако, при всем том, к вашей фирме сочувствия не испытываю. В последнее время вы работаете над созданием синдиката, а для нас это прискорбно.

– Ну простите, что вас так сильно обеспокоили, однако в действительности это мы должны быть недовольны. Именно ваша GE приобрела Marconi[44] и, не довольствуясь тем, что оккупировала Рокки-Пойнт[45], контролирует еще Federal wireless company и готова захватить права на радиовещание по всему Китаю. Разве не так, а?

В ответ Клайбер криво усмехнулся и залпом выпил полную кружку пива.

– Я восхищен вашим тщательным расследованием. Однако вы ошибаетесь. Кстати, японская Mitsui лишила нашу федеральную радиокомпанию права на вещание в Китае. Да, хоть мы и противники, но успешное продвижение AEG в последнее время достойно восхищения. Но я вам не завидую, нет-нет. С компанией Линке Хоффмана вы обменялись акциями; в результате слияния капитала с Roundhammer присоединили Rheinmetall; а в итоге образовали концерн AEG Linke Hoffmann. В самом деле, вы, немцы, постоянно нас удивляете. Не стоит ли нам всем попробовать сэкономить на следующей мировой войне? Как насчет бережливости? Ведь экономия – это истинная добродетель.

Мияко поднялась и, оборвав мужчин, сказала:

– Хватит. Шампанское принесли. Если нас будут атаковать немецкий и американский синдикаты, то мы и танцевать не сможем!

– Верно-верно, лучше танцевать, чем воевать!

Клайбер, высоко подняв откупоренную бутылку шампанского, сказал:

– За наших противников, за дальнейшее процветание AEG!

Фильцер встал, пошатываясь.

– Ур-ра нашей уваж-жаемой GE!

Он уставился на электрическую лампу над головой и закричал:

– Да это ж-же лампа AEG! Ура! Ура, ура-а!

Клайбер вслед за ним задрал голову и дернул Фильцера за руку.

– Да уж нет – это лампа моей компании! Ура, ура!

– Нет! Это AEG. Это лампа накаливания Эмиля Ратенау[46]. Ура!

– Нет! Это…

– Ну что за глупости. Это японская Matsuda, – не выдержала Мияко.

Мужчины застыли в замешательстве с поднятыми руками и молчали, уставившись в потолок. Клайбер внезапно завопил:

– Конечно! Это Matsuda от Mitsui! Японскому представительству GE, компании Mitsui, – ура-а-а!

Клайбер подхватил Мияко и закружился среди вальсирующих пар. Фильцер покачнулся и пролил шампанское. Следя за уносящейся в танце Мияко, он бормотал:

– Японское представительство… Хм, а японское представительство вроде приписано к AEG. Разве это не известно в Okura?.. Ведь подписали же в Лондоне контракт!

Мияко скользнула взглядом по лицу Санки, по-прежнему погруженного в тень пальмы, и тут же отвела глаза, прильнув к плечу Клайбера.

Когда танец закончился, Мияко подошла к Санки и села рядом.

– Ну и зачем вы сюда пришли? Идите-ка лучше домой. Здесь такому, как вы, не место.

– Отодвиньтесь-ка в сторону, – сказал Санки.

– Если я отодвинусь, станут видны мои любовники. Хотите на них смотреть?

– Я все время смотрел вон на ту женщину, она очень красивая.

– Кто? А-а, Йоко. Обманет. Опасная штучка, так что смотрите лучше на меня. Она вас к себе не подпустит.

– Оставьте меня в покое, отойдите. Мне нужно подумать.

Мияко, сидя на стуле, болтала ногами. Достав сигарету, она сказала:

– Но я хочу остаться здесь. Хоть немного позвольте побыть с вами.

– Скоро появится Коя, тогда и приходите. Я решил не разговаривать с вами, пока вы не выйдете за него замуж.

– Тяжелое испытание! А я решила не разговаривать с Коей, пока не выйду замуж за вас. Пожалуйста, передайте ему от меня наилучшие пожелания.

– Я пришел не для того, чтобы шутки шутить. Для меня настало время сделать наконец хоть что-то хорошее. Так что лучше прислушайтесь к тому, что я говорю.

– Нет, это вы меня послушайте. Я ни за что не буду с Коей, хоть убейте, поэтому убедительно прошу вас прислушаться ко мне. Если я буду вынуждена выйти за него замуж и уехать с ним в Сингапур, там я просто почернею – от солнца.

– Значит, у вас с Коей уже нет ничего общего? Я так и думал.

– Да, и никогда не было. В нем мне нравится лишь то, что он не замечает своих ошибок в английском. А та, что станет его женой, несомненно, будет счастлива!

Санки были неприятны насмешки Мияко, и он отвернулся. Стоящим на коленях танцовщицам пригоршнями бросали шоколадные конфеты, что вызвало бурю веселья.

– Потанцуйте со мной сегодня. Пожалуйста. Последнее время мне жить стало совсем невыносимо. И ради чего я сделалась танцовщицей?.. Мне бы хотелось перед смертью потанцевать с вами в наряде японской невесты. А потом выйти замуж. Всего на одну ночь. Ну пожалуйста…

– Видно, вам совсем нечем заняться. Удерживать меня и говорить такое – это уж чересчур.

– Да? Когда я встречаю кого-то похожего на себя, то пугаюсь до мороза по коже. Вам тоже следует быть осторожным. Видели бы вы сейчас свое лицо!

Санки нахмурился, все больше испытывая неприязнь к этой женщине.

– Уходите. Сейчас мы с вами поссоримся, и ничем хорошим это не кончится.

– Ну да все равно! Если вам когда-нибудь станет грустно, приходите ко мне. Я буду рядом в любое время. И всегда буду вашим другом. Я не лгу! Без вас я так и останусь обычной танцовщицей. Тогда жизнь не имеет смысла. Мне бы не хотелось жить дальше, если и впредь будет такая же скукота…

Санки пристально посмотрел на Мияко и отчетливо увидел край разверзшейся бездны. Он вспомнил лицо Кёко. Несчастная вдова. Он вспомнил лицо Цюлань. Увидеть ее – все равно что умереть. Где же найти семена надежды?..

– Я чувствую, как медленно соскальзываю в ледяную пропасть. Наверняка это потому, что я всегда в мужском обществе. Любовь – это грязь, я точно знаю.

Санки смягчился, будто его, продрогшего до костей, согрели теплым дыханием, и произнес:

– Сходите потанцуйте одна. А я отсюда на вас посмотрю.

– А вы? Вы разве не станцуете со мной хоть разочек?

– Я не умею.

– Можно просто перебирать ногами. Хорошо танцуют здесь только дураки!

– Ох, займитесь лучше чем-нибудь, рядом с вами я впадаю в уныние. Идите вон туда – там, по-моему, для вас самое подходящее место.

Мияко оглянулась на группу иностранцев и засмеялась:

– Не удивительно, что вы злились с самого начала. Нет, мне такое отношение не нравится. Ну и прощайте! А знаете что? Иностранцы, что там собрались, – это те типы из альбома, на который вы недавно наступили. Запоминайте. Крайний справа – Блейман из лакокрасочной компании Meister, Lucius und Brüning, затем – да вот, сюда повернулся, – это Русс из Palmers shipbuilding and iron, следующий – Басвик из Mercantile marine company, а вон тот…

– Хватит. Скоро придет Коя.

– А у нас с ним так ничего и не было. Запомните это, ладно? – И Мияко, вздрагивая плечами от смеха, втянулась в водоворот мужских голосов, болтающих на английском.

30

На фабрике Такасигэ после мятежной ночи производство почти остановилось. Тем не менее фабричные не дрогнули, защищая оборудование. Когда пришел гонец с указаниями от коммунистов, они избили его и бросили в реку. Около фабрики сталкивались и разлетались на ветру листовки с декларациями красных и их противников.

После тех событий Такасигэ больше не видел Санки. Он считал, что если с ним все в порядке, то он сам появится. Но Санки не появлялся.

Такасигэ предпринял обход фабрики. Выведенные из строя станки покрылись ржавчиной из-за дувшего всю ночь южного ветра. Среди смолкших машин виднелись бледные лица рабочих, опасавшихся, что бунтовщики вот-вот опять нападут. Они очищали ржавчину, зажатые, как блохи, между рядами станков. Отсыревший алмазный песок для полировки комками просыпа́лся из рваных бумажных пакетов. Рабочие, проклиная на чем свет стоит негодную японскую бумагу, пробовали сменить приводные ремни. Комки отсыревшего хлопка были повсюду, забивались в рот, нос, словно сгустки рвоты.

С верхнего этажа Такасигэ осматривал территорию вокруг фабрики. Вспыхивающий на эскадренном миноносце прожектор вращался, пронзая слоистые облака. Из расселин чернеющих вдалеке угольных пластов торчали груды сваленных подъемников. Рваный парус контрабандистов хлопал на ветру, как вороново крыло.

Внезапно на поверхности угольных пластов зашевелились и начали расползаться в окружающую черноту кучи тряпья. Когда по ним пробегал луч прожектора, они цеплялись за пласты угля, вплотную прижимаясь к ним.

Началось…

Пригнувшись, Такасигэ начал спускаться. Вдруг от складских помещений метнулась к окнам электростанции черная масса молча бегущих людей. Это была ударная группа, пущенная вперед как орудие убийства, нацеленное на жизненно важные точки.

Такасигэ представил, что за спиной таких групп стоит Фан Цюлань, и ощутил страстное желание заглянуть за кулисы их планов. Чего они на самом деле хотят? Во всяком случае, сейчас они просто желают захватить фабрику.

Такасигэ нажал на тревожную кнопку. Вся фабрика, насколько хватает глаз, погрузилась во тьму. Со стороны ворот донеслись воинственные крики. В окна полетели куски угля. Луч прожектора, скользя над толпой, выхватывал спины людей, муравьями карабкающихся по стене.

Такасигэ решил, что разумнее впустить их на фабрику, тогда они попадут как мыши в мышеловку. Конечно, если удастся заблокировать их снаружи. Пусть даже они и переломают оборудование, но нанесенный ими ущерб вскоре ударит по ним самим.

Он спустился по лестнице. Авангард мятежников, хлынувший внутрь, уже столкнулся здесь с рабочими, оборонявшими станки.

Сомкнувшись стеной, воинственно крича, бунтовщики забили проходы между машинами, оттеснив рабочих. Полицейские-индийцы, вскинув ружья, пятились от толпы. Часть мятежников, протискиваясь между рядами машин, сцепилась с индийцами в рукопашной схватке, другая шаг за шагом продвигалась в глубь фабрики, ломая оборудование. Со склада запасных частей сорвали замок. Кинувшись туда, налетчики захватили ткацкие челноки, наверняка намереваясь использовать их как дубинки. Они снова высыпали наружу и с новой силой пошли в атаку.

Нападавшие влезали на станки и оттуда прыгали на головы дерущихся. В людей летели тяжелые челноки. В голые тела вонзились разлетевшиеся осколки стекла. Защитники, теснимые ударами челноков и воинственными криками, постепенно отступали.

Прорвавшись к телефону, Такасигэ потребовал у полицейских фабричного участка немедленно прислать подмогу. Внезапно зажглись электрические лампы. Ошеломленная толпа на мгновение замерла, но вскоре бурлящей волной вновь прокатились над ней воинственные крики. Под прикрытием башни огромного станка, еще не занятого мятежниками, Такасигэ, уклоняясь от свистевших над головой камней, закричал:

– Полицейские! Держитесь, давайте пулеметы!

В этот момент от взрыва посыпались оконные стекла, и из черных дыр изверглись, как пена, новые толпы налетчиков. Взобравшись на станки, они стали разбивать их камнями и кусками угля. Из окон непрерывно лезли все новые и новые толпы. Разрушая все на своем пути, громилы кинулись на служащих компании.

С притоком новых групп погромщиков фабричные были окончательно смяты толпой. Они слились с ней, невольно придав ей мощи, и все вместе лавиной обрушились на служащих компании. Отныне любое сопротивление стало напрасным. Вместе с полицейскими-индийцами служащие были выдавлены во двор. Через западные ворота, со стороны дороги, нагрянула еще одна группа нападавших. Под напором их плеч моментально обрушилась хлипкая стена. Из пролома вывалилась новая толпа, размахивая палками. Злобные рты изрыгали угрозы в лица теснимых японских служащих. Окруженным врагами сотрудникам компании больше некуда было деваться. Такасигэ вместе с товарищами направили на толпу пистолеты.

Ну, теперь – конец.

Вместе с толпой, как пружина, то приближалась, то отдалялась та черта, при пересечении которой Такасигэ решил стрелять. Вдруг на ее передний край в неудержимом порыве хлынуло море спутанных растрепанных волос. В тот же момент со стороны отряда полицейских прогремели ружейные выстрелы. Их поддержала группа Такасигэ – и с фланга мятежников донеслись крики. Эта часть бунтовщиков, будто с переломленными крыльями, отступила и готова была повернуть назад, но столкнулась с толпой, напирающей сзади. Наткнувшись на эту стену, люди заметались перед Такасигэ, человеческие спины и лица закружились, не зная, куда бежать. В гущу спрессованных тел вклинивались головы пытающихся спастись. Люди падали, натолкнувшись на обломки стены, и на какое-то мгновение успевшие взобраться наверх застыли черными глыбами над бурлящим потоком толпы.

Фабричные, увидев, что вылазка мятежников провалилась, с новыми силами налетели на их тылы. Ноги, переступая через валяющихся людей, спотыкаясь, подкашивались, поднимающиеся головы снова падали, а люди ползали, не в силах подняться. На головы с растрепанными волосами шквалом сыпались удары налетавших на них ног. Дубинами обрушивались на головы и спины ткацкие челноки, летели в людей куски угля. И широко расплывшаяся тень толпы, сужаясь к углу склада, быстро утекала с территории фабрики.

Когда к воротам прибыл отряд пулеметчиков фабричного участка, ни одного человека уже не было видно. Лишь каждый раз, когда по небу скользил луч прожектора, на поверхности земли высвечивались, как родимые пятна, темные лужи крови.

31

Раскрасневшийся Ямагути вышел из бани на улицу. Он теперь намеревался пойти к о-Суги и пробыть у нее до полуночи. Однако ноги привели его к ювелирному магазину, где работал Амли. Он заглянул узнать, там ли он. Как раз в этот момент, проводив покупателя и отвернувшись к прилавку, Амли за что-то громко распекал мальчишку-китайца, прислуживающего в магазине. От крика тряслась обвисшая кожа на темной шее Амли, стиснутой белым воротничком.

Ямагути подумал, что если сейчас заговорит с ним, то вечером никак не успеет к о-Суги. Но поздно, он уже успел окликнуть индийца и подойти к нему.

– Хай! – сказал Амли по-японски.

Развернувшись своим внушительным телом, он оперся одной рукой о толстое стекло прилавка, а другой пожал руку Ямагути.

– Давно не виделись.

– Давно.

– И весьма жаль, – сказал Ямагути и высвободил руку.

– Видишь ли, совсем замотался. Думаю, на этот раз и в Китае развернутся серьезные события.

– Ты встречался с Ли Инпу?

– Еще нет. Я собирался, но непонятно, где его искать.

Амли, предложив Ямагути стул, сел напротив и, сверкая единственным золотым зубом среди белых, сказал:

– Последние события доставили нам много хлопот. Японцы из Toyobo настаивают на том, что это индийцы первыми открыли огонь и убили китайцев. Но раз они так упорно говорят об этом, так и мы бесконечно молчать не сможем. Вот такие дела.

– Да какая разница, кто открыл огонь – японцы или индийцы! Вторглись ведь китайцы, поэтому любой готов был стрелять, верно?

– Так-то оно так, но раз так, то незачем возлагать вину на индийцев.

– Но послушай, если провести следствие, будут найдены пули индийцев и японцев, поэтому в любом случае все, кто был раньше против японцев, станут, как считают, и против англичан. Ты же с этим согласен, я думаю.

Наблюдая за колесами рикш, проблескивающими в легкой дымке у входа в магазин, Амли засмеялся и сказал:

– А мы больше не согласны с антибританской позицией китайцев. Единственное, на что способны китайцы, так это изгнать китайцев из Китая.

– Как? Отказываетесь от сотрудничества с китайцами?

Ямагути взглянул на драгоценности за стеклянным прилавком, на который опиралась могучая ладонь Амли.

– Это всё из Индии?

– Нет, что ты. Все краденое.

– Тогда можно и мне взять что-нибудь?

– Конечно. Прошу. – С этими словами Амли открыл витрину с украшениями.

Ямагути раздвинул строй блестящих, тонкой работы черных индийских слоников из соломки и, подумав об о-Суги, достал кольцо с аметистом.

– Это не подделка?

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Амли.

– Тогда, может, и брать не стоит, а?

– Так я за него и прошу всего пять долларов.

Амли протянул ладонь.

– За подделку еще и деньги собираешься получить?

– Это и называется торговлей. Давай пять долларов.

Ямагути протянул деньги и, надевая кольцо на палец, пробурчал:

– С сегодняшнего вечера я антииндиец.

– Это Англия сделала меня таким.

– Раз уж зашла речь – разве сегодня Англия не дает о себе знать снова? Ведь у вас ненадежен даже «Индийский национальный конгресс»[47].

– Ненадежен.

– А как же вы? Если произойдет раскол ИНК, то где вы окажетесь? Ведь Джай Рам Дас[48] вряд ли переметнется к красным. Я прав?

– Трудно сказать. Как показывают последние события, если Джавахарлал Неру[49] изменит свою позицию, то даже Джай Рам Дас едва ли сможет сохранить прежнее положение, – сказал Амли.

– Однако не слишком ли опрометчиво поступает Джавахарлал, меняя лошадей на переправе в такое время?

Амли не ответил, молча уставившись в сторону входной двери. Ямагути решил, что до него, несомненно, уже дошла подробная информация из Индии, и тронул его за рукав:

– Если Джавахарлал изменит свой курс, очевидно, что он подарит Англии еще пятьдесят лет жизни. Как ты считаешь?

– Согласен, – ответил Амли.

– В таком случае выходит, что число ваших врагов стало на одного больше, не так ли?

– Да, действительно.

– Как раз когда ваши товарищи отчаянно борются с Англией, вас атакуют с тыла, используя вашу же молодежь. Индию, которая движется к расколу, все сильнее толкают к этому. Вам теперь нужно заботиться о защите страны, а не затевать реформы. Цели уже изменились. Пора менять и тактику, верно?

Однако Амли, уставившись на туман, заползающий в лавку с улицы, продолжал молчать, словно устал от новых беспорядков на его родине.

– Последние сообщения из Индии еще не приходили?

– Нет, – ответил Амли.

– Ты, похоже, окончательно сбит с толку.

– Даже если в Индии и появилась коммунистическая партия, то все равно у нас нет необходимости бороться с ней. Нашей общей целью, так или иначе, остается Англия.

Ямагути почувствовал, что Амли пытается скрыть от него проблемы своей страны.

– Послушай, если в Индии появилась коммунистическая партия, то разве те капиталисты, что до сих пор финансировали движение независимости, не свяжут себя с Англией окончательно? Если так, то не разумнее ли скорректировать программу ИНК, чем навеки похоронить партию?

– Может, и так, но даже в Китае капиталисты в сговоре с красными развертывают движение против иностранцев, поэтому Индии, видимо, не остается ничего другого, как только положиться на Джай Рам Даса и Джавахарлала.

Амли, глянув на часы, закричал мальчишке:

– Закрывай магазин!

– И в таком случае прибрежная полоса, от Индии до Китая, станет попросту красной. Что же получится? Наша великая Азия должна будет сражаться уже не с Европой, а с армией коммунистов!

– Россия – вот кто дирижер, – произнес Амли и опустил штору на окне. Следом за ним мальчишка с грохотом стащил вниз наружный ставень. – Если так будет продолжаться, то ваш милитаризм, естественно, приведет к конфликту с Россией, – добавил он.

– Если Япония столкнется с Россией, то скажи, как будет действовать Индия? Это очень важный вопрос.

– В Индии закономерно произойдет раскол. В последнее время у Джавахарлала больше влияния среди молодежи, чем у Ганди[50], это и опасно.

– Что же тогда станет с вашим Джай Рам Дасом?

– Джай Рам Дас будет до последней возможности бороться с Англией. Проблем накопилось много. Это и предоставление права верховного командования войсками национальной обороны, право экономического управления, предоставление права на прибыль от облигаций индийских государственных займов и движение против закона о монополии на соль, но прежде всего – завоевание права политических заключенных на апелляцию. Потому что из трехсот шестидесяти членов исполнительного комитета всеиндийского национального собрания двести семьдесят человек, а это семьдесят восемь процентов, в настоящее время в тюрьмах. Такое положение долго сохраняться не может. Тюрьмы переполнены борцами за справедливость. Уже пять лет – пять лет! – ожидания и попыток действовать.

Амли вынул из внутреннего кармана один из листов, полученных гектографическим способом[51], и сказал:

– Эта бумага на днях пришла от товарища из Лахора, в ней резко критикуют индийских генерал-губернаторов. Более примечательного документа я в последнее время не видел. Позиция, занимаемая генерал-губернаторством в отношении проекта о налоге на соль, который мы как раз проработали и который действительно является умеренным и здравым, по сути, показывает сомнительное положение правительства. Все индийские верховные правители, спокойно и уединенно живущие в Симле[52], не в состоянии понять страданий миллионов голодных внизу на равнине, это ясно как божий день. Более того, разве не за счет изнурительного труда миллионов они имеют возможность уединиться в Симле?

– А это не коммунистическая ли риторика? В Лахоре тоже уже неспокойно? – спросил Ямагути.

Амли, подняв глаза от бумаги, посмотрел в лицо Ямагути и сказал:

– Да вам повсюду мерещатся красные. Если так и будем бояться компартии, то великому паназиатизму придет конец.

– Ладно. Идем.

– Идем.

Ямагути первым вышел на улицу, Амли, взяв шляпу, последовал за ним. В этот момент Ямагути вспомнил об о-Суги – ведь этим вечером он хотел навестить ее.

– Вот черт, – сказал он вслух.

32

О-Суги, проснувшись утром, вышла на балкон второго этажа и, опершись на перила, рассеянно наблюдала за суетой внизу. На мосту, над каналом, китайская девушка, держа в руке кочан цветной капусты, так же как и о-Суги, прильнула к перилам моста и смотрела в воду. Рядом, у ног этой девушки, прямо на голой земле сидел сапожник и старательно, со скрежетом выдергивал зубами гвозди из подошвы. Перед ним появлялись и исчезали: обвешанный инструментами торговец вразнос; идущие домой моряки; трясущаяся в коляске беременная; ковыляющая как ребенок женщина с забинтованными ногами. Под мостом двигались, зеркально отражаясь, идущие по нему люди. Мятые жестяные банки, трупики птиц, вспучившаяся черная пена, кожура фруктов окружали лодку с грузом наколотых дров, пришедшую прошлой ночью, вероятно, откуда-то из Цзянсу и сейчас стоявшую неподвижно, словно вмерзшую в грязную воду.

О-Суги заметила в этой лодке одинокую старуху с шитьем в руках и вспомнила о собственной матери, которая и у нее когда-то была. Она повесилась, когда дочка была еще маленькой, и оставила ее умирать от голода. О-Суги сейчас уже почти не помнила, как в одиночку добралась до Шанхая. Она слышала от родственников, что ее отец, полковник сухопутных войск, внезапно скончался во время военных маневров, и мать одна растила дочь. И вот однажды пособие, регулярно приходившее из пенсионного управления, посчитали незаконным и постановили возвратить уже выплаченные деньги в полном объеме. Конечно, для матери о-Суги разом вернуть такую большую сумму было невозможно. Более того, она понимала, что без пенсии им с дочкой не прожить. Мать глубоко страдала, поэтому и покончила с собой.

«Дать деньги ничего не понимающему человеку, а потом требовать их вернуть – это слишком жестоко, слишком!»

Когда о-Суги вспомнила о несчастье матери, будто случившемся накануне, чистый утренний воздух, на мгновение застыв, стиснул ее тело холодом. Почувствовав, что у нее невольно потекли слезы, о-Суги стала пристально разглядывать старуху в лодке. «Кто же ее превратил в такую вот?»

Когда с поросшей травой кирпичной стенки за спиной старухи в сточные воды канала кто-то сбросил мусор, тень матери исчезла, и в воображении о-Суги одно за другим возникли лица сменяющихся каждую ночь клиентов. О-Суги, зацепившись взглядом за ветку, быстро вращающуюся в сточном канале, подумала: а что, если уговорить какого-нибудь доброго клиента разок свозить ее в Японию? Она ведь почти ничего не знает о тамошней жизни. В памяти всплывали каменная ограда замка, протянувшаяся длинной мощной стеной; ветер, поющий в ветвях сосен; скопление деревенских крыш под холодным мелким дождем; петух, уныло надрывающий горло под камелиями; и всегда одиноко стоящий на углу улицы черный почтовый ящик, напоминающий человеческое лицо, – в ее воображении мелькали только эти обрывки воспоминаний.

Вид китайского квартала, за которым она сейчас наблюдала, казался безмятежным, в отличие от вспомнившегося ей японского пейзажа. С утра безработные так же, как и она, праздно опершись о перила, смотрели вниз на канал. На поверхности воды играли блики утреннего солнца, скользя по опорам моста. Вот изломанная тень шеста, а в пене, где отражается разрушающаяся кирпичная кладка, застыли в неподвижности гниющие щепки и мусор, зацепившись за весло лодки. Цветы ирисов – кто же их выбросил? – будто живые, распустили фиолетовые лепестки между желтым трупиком цыпленка и обрывками ткани.

О-Суги собралась сегодня пораньше отправиться в город на поиски клиентов. Но прежде она хотела попробовать рыбу – японского желтохвоста. «Схожу-ка я сперва на рынок».

Эта мысль подняла ей настроение. Умывшись, она наложила косметику и, придав себе вид прислуги из какого-нибудь приличного дома, с корзинкой в руках пошла за покупками.

Время приближалось к десяти утра, но на рынке – внутри огромного бетонного трехэтажного здания, широко раскинувшегося на несколько кварталов, – все еще царило большое оживление. Цветочный отдел напоминал полный распустившихся цветов сад. Рыбный отдел походил на дно осушенного озера. О-Суги прошла между увешанных сушеной тихоокеанской треской и горбушей стен, миновала горы яиц, прошла сквозь ряд свежих ароматных овощей и замерла от неожиданности.

Впереди рядом с огромным резервуаром, кишащим черепахами, она увидела Кою и о-Рю. О-Суги спряталась за спинами людей, пока те двое не успели заметить ее. Теперь уже не до покупок. Проскользнув между свисающими корневищами лотоса и сахарным тростником, о-Суги уклонилась от взглядов Кои и о-Рю, но потом подумала: «А почему я должна избегать их? Разве не они всему виной?» Пусть теперь она и уличная женщина, но кто ее сделал такой, кто?!

Переполненная закипевшей досадой, о-Суги без колебаний решила предстать перед ними в людской толчее. Как они, должно быть, растеряются! Хочется взглянуть на их лица. Да, так она и поступит!

Собравшись с духом, о-Суги стала продвигаться в толпе им навстречу. Те двое не подозревали, что она рядом. О-Суги увидела, как они заглянули в резервуар, полный осьминогов, сазанов, морских чертей, лобанов, и потом повернули в сторону цветочного отдела. О-Суги изо всех сил старалась не потерять их из виду; расталкивая людей и спотыкаясь, она наконец догнала Кою.

Ну и что она собирается делать, встретившись с этой парочкой лицом к лицу? Теперь говорить уже не о чем, и нельзя ведь, дав волю раздражению, наброситься на них с кулаками. А если, увидев ее, они проявят дружелюбие, то, конечно, ее гнев утихнет. О-Суги невольно подумала, что, возможно, они начнут над ней насмехаться, с ухмылками разглядывать ее, и почувствовала себя по-настоящему плохо.

Преследуя их, о-Суги смотрела на широкие плечи Кои и на его длинные ноги. Ей вспомнился морок той ночи в доме Санки, когда она неожиданно лишилась девственности. Тогда белые волны захлестывали ее сознание, толпы детей и стаи рыб, сменяя друг друга, преследовали ее, и она пробудилась. Но мужчина той ночи – это Санки или Коя? Если это – Коя, то… Ох, вот его плечи, вот его торс… Разве сейчас, рядом с о-Рю, он не пожимает плечами так до боли знакомо?

Прикрыв рот рукавом и пристально следя за Коей, о-Суги еще некоторое время шла за ними. До каких пор она намерена таким образом их преследовать? Сколько ни преследуй – что толку? Если за каждым гнаться… Наверняка Коя выгодно пристроился к о-Рю и, как она берет деньги у клиентов, так и он, по-видимому, искусно вымогает деньги у нее. Вот и ей надо искать таких же богатеньких клиентов, как Коя, чтобы всегда быть в выигрыше.

Вскоре ей захотелось вернуться к себе, и, прекратив преследование, о-Суги направилась к выходу. Взяв рикшу, она доехала до проспекта, а затем пошла по тротуару в поисках иностранцев; покачивая бедрами, она не спеша направилась к парку, бросая взгляды на проходящих мимо мужчин.

Однако среди прохожих не оказалось никого, кто бы днем обратил на нее внимание. Только сверкающие глаза обвальщика с тесаком в руке из мясной лавки да взгляд какого-то нищего, что непрестанно кланялся. Еще ей запомнился мальчишка, который, раскинув ноги на дорогу, боязливо пробовал опиум.

О-Суги перешла по мосту на ту сторону. В этом парке, как всегда, собрались проститутки со всех концов земли, выползшие из своих нор и молча гревшиеся на солнце. О-Суги присоединилась к ним и, сев на скамейку, стала рассеянно смотреть на воду в фонтане: та поднималась вверх, на мгновение застывала и затем рассыпа́лась брызгами. Цветы платана дождем падали о-Суги на плечи. И каждый раз, когда легкий ветерок менял направление, в фонтане перед глазами молчаливых женщин возникала радуга и в следующий момент исчезала, возникала и исчезала, снова и снова повторяя свое восхитительное представление.

33

Из-за расширяющейся забастовки стремительно снизилось поступление хлопчатобумажных товаров. Пошла в рост иена. Поскольку стоимость серебра непрерывно снижалась, неуклонно повышались котировки золотых слитков. Толпы валютных брокеров, европейцев и американцев, наращивая скорость, мчались в колясках от банка к банку, погоняя лошадей. Из-за того, что резко подскочила цена на золото, в изобилии появилось серебро. На рынке стал возрастать спрос на текстиль. Импортных товаров стало резко не хватать. Стремительно повысилась цена на хлопчатобумажные изделия из Нью-Йорка, Ливерпуля, Осаки.

Санки заинтересовался быстро растущими экономическими показателями Японии, вывешенными на информационной доске в его торговом отделе. Когда компании соотечественников подверглись здесь испытаниям, в Осаке, напротив, показатели пошли вверх. В результате в Китае – в находящейся в Китае текстильной компании, где служил Санки, – начал уходить со складов даже залежалый товар, долгое время пролежавший без движения.

Разумеется, оторопь перед такой невероятной конъюнктурой испытывал не один торговый отдел. Когда поток покупателей иссяк, продавцы были вынуждены выкупать свой товар. Как и следовало ожидать, одновременно началось понижение цен на текстиль. Бесчинствовала группа индийских спекулянтов-перекупщиков. Снабжать рынок неуклонно сокращающейся хлопчатобумажной продукцией через порт стало невозможно. Убытки бастующих текстильных компаний начали расти с каждым днем и часом забастовки. Причем забастовка, очевидно, не прекратится – как минимум до тех пор, пока с рабочими не заключат соглашение о выплате зарплаты на период остановки производства.

От дефицита хлопка, сложившегося из-за забастовки, громадную прибыль получили спекулянты-индийцы и китайские текстильные компании. Дело в том, что производству китайского текстиля давно препятствовали японские фирмы. И вот, когда на японских фабриках вспыхнула забастовка, китайцы, мобилизовав все силы, даже во временно закрытых компаниях запустили станки. На фабрики одного за другим стали нанимать квалифицированных мастеров из среды забастовщиков. Началось продвижение на рынок национальных товаров. Одновременно был запущен бойкот японских. Именно сейчас китайским текстильным компаниям впервые представился случай обеспечить быстрый рост капитала у себя на родине. Чтобы догнать иностранные компании, им необходимо было пригреть на своей груди Россию как стимулятора отечественного производства. Других вариантов не было. Ибо пока капитал Китая не использовал российский в качестве подпитки, не могло быть и речи об избавлении от хищных иностранных финансов. Таким образом, в Китае сложилась парадоксальная ситуация: под прикрытием красных должен был пойти в гору капитализм, воспользовавшись благоприятным моментом.

Хозяин о-Рю, Цянь Шишань, состоял членом объединения предпринимателей – входил в группу китайских промышленников. Когда возникла забастовка на японских фабриках, он вместе со своей группой начал маневрировать. Они увеличили финансирование китайского текстиля. Предоставили средства предпринимателям, пропагандировавшим антияпонские настроения. Одновременно они не отказались и от заигрывания с профсоюзом рабочих – именно там был составлен план стачки. Вот тогда-то эта беспрецедентная для Китая мощная забастовка, как чума, надвинувшаяся со всех сторон, и расправила свои крылья. Теперь город начал заполняться безработными. Под видом красных сюда проникали погромщики. Действовали и тайные общества.

– Долой японцев!

– Японию на свалку!

– За счастье нашего Китая!

На стенах кварталов, на телеграфных столбах у всех перекрестков, во всех глухих закоулках появились прокламации. Из главного штаба профсоюза всем китайцам, проживающим за границей, полетели телеграммы с требованиями забастовщиков.

Среди всей этой шумихи оказалось, что пули, выпущенные японцами и полицейскими-индийцами из фабричного полицейского участка, ранили нескольких китайских рабочих. Когда один из них скончался, радикалы разбушевались еще сильнее. Получив тело после освидетельствования, они начали настаивать на том, что все четыре раны – это следы от пуль японцев. Группа из трехсот человек – представители забастовщиков и руководители профсоюза – с гробом на плечах едва не вломилась на фабрику в поисках убийц. Однако у ворот они были разогнаны полицейскими, и тело перенесли в штаб-квартиру профсоюза.

Такасигэ понимал, что этот убитый резко усилил протестные настроения. Благодаря ему единство китайских рабочих окрепло. Наблюдая за их ловкими маневрами, он усомнился, что это дело рук исключительно одной Фань Цюлань, но ведя за собой тысячи рабочих, она, несомненно, тоже скоро начнет активные действия по всем направлениям.

«Но это мы еще посмотрим», – подумал он.

Сейчас очевидно одно: чем активнее она действует, тем больше подстрекаемых ею рабочих будут умирать от голода.

Пышные похороны погибшего состоялись на близлежащей площади. В торговый отдел Санки моментально последовали звонки от наблюдателей. Их сообщения были подробно зафиксированы на информационной доске:

Во время похорон на площади оказалось более пятисот флагов.

Организаторов – около тридцати, на похоронах примерно десять тысяч человек.

Около гроба произносят гневные речи. Вероятно, нападут на фабрику не позднее сегодняшнего вечера.

Местами столкновения с полицией, арестованных несколько десятков.

Отряды студентов, пытаясь отбить арестованных, нападают на полицейских.

Одновременно с этими сообщениями поступила информация от другого мобильного отряда:

На Мулмейн, 309, в доме Черкасова, секретаря коммунистической партии русских, происходит встреча. Среди собравшихся – Пономаренко, глава отдела пропаганды Кривенко, члены местной компартии – Персон, Шипуровский и Стоянович, их приспешник Кун Цзумин, многочисленные студенты Китайского медицинского колледжа.

Посыпались телеграммы с рынков разных стран:

«Вашингтон» вышел из Гамбурга, груз – хлопчатобумажная продукция, четыреста тонн.

Из Ливерпуля отправилась «Лима» с грузом в тысячу тонн.

Из Бомбея ушла «Хаката», выгрузив две тысячи восемьсот тонн хлопка-сырца.

Триста мешков ткани выгрузить не удалось из-за противодействия студентов в Нинбо[53].

Вперемешку с этими телеграммами непрерывным потоком шли шифровки от деловых кругов Японии с выражением поддержки:

Всеяпонское объединение текстильной промышленности. От объединения несколько человек направлено в столицу. Вчера прошло обсуждение в Министерстве иностранных дел.

Ассоциация японской промышленности. Считаем необходимым сигнализировать в Министерство иностранных дел, в Министерство торговли и промышленности, принимаем все меры.

Торгово-промышленная палата Киото. Прилагаем усилия для осуществления совместных действий с торгово-промышленной палатой Осаки, ждем срочных сообщений.

Торгово-промышленная палата в Кобе. По поводу экстренного принятия мер телеграфируем в Министерство иностранных дел и в объединенный союз торговцев на вашей территории.

Торгово-промышленная палата Осаки. Предложили правительству разработать комплекс мер по преодолению случившегося, обратились в объединенный союз торговцев на вашей территории с просьбой о содействии в разрешении возникших проблем.

Торгово-промышленная палата Токио. Прошла встреча в Министерстве иностранных дел, правительство предприняло решительные шаги, китайскому правительству заявлен резкий протест, применены и другие необходимые средства воздействия. В ближайшее время последуют ответные меры, направленные на подавление беспорядков.

Взволнованный тревожными телеграммами, теперь Санки по-настоящему испугался того, что может натворить группировка Фань Цюлань.

34

Изо дня в день по городу распространялись слухи о нападениях на японцев. Их имущество грабили и жгли. Китайские торговцы первыми постарались сбежать в надежно охраняемый сеттльмент. Его гостиницы всё принимали и принимали постояльцев и, наконец, переполнились, цены на землю и жилье резко пошли вверх. Близких к японским кругам китайцев посадили в клетки и, как диких зверей, таскали по городу. Кое-где на телеграфных столбах появились отрубленные головы неизвестных, чьи носы уже начали разлагаться.

Получив приказ вести наблюдения, Санки переоделся в китайскую одежду и ездил по городу. Ему становилось все труднее подавлять страстное желание увидеть Фань Цюлань. Однажды он, еле волоча ноги от усталости, добрался до границы опасного района и сразу почувствовал давно забытое острое чувство возбуждения, будто надышался нашатыря – всю усталость как рукой сняло.

В тот день Санки должен был встретиться с Коей в «Партеле». Близилось лето, и над дорогой сгущался душный влажный воздух. В просветах между зданиями, облепленными, как бахромой, лохмотьями нищих, тянулся железный корпус эскадренного миноносца. Безрельсовый трамвай, преследуя толпу рикш, вре́зался в груду фруктов, наваленных на углу улицы, и остановился. Санки свернул направо. Посреди квартала прямо перед ним плотным потоком двигалась, размахивая флагами, орущая толпа. Очевидно, это были те, кто напал на японскую фабрику. В уходящую вдаль голову толпы вцепились зубами каменные ворота полицейского участка.

– Спасите наших товарищей!

– Освободите арестованных!

Ближняя к Санки группа сжималась, подступая к головной части колонны, которую раз за разом откусывали створки ворот, но на ее месте вырастала новая голова. Каменная арка, как жерло печи, жадно заглатывала людей. Вдруг толпу отбросило назад, и она ринулась в сторону Санки. Это от ворот ударили брандспойты. Сбитый с ног водой авангард кубарем скатился с каменных ступеней. Сметая человеческую стену, водометы двинулись вперед. Из остановившегося на перекрестке трамвая и ближайших зданий на улицу вы́сыпали люди. Преследуемая полицейскими толпа была приостановлена новой массой людей и разрослась еще больше. Один рабочий, забравшись на окно, закричал:

– Товарищи, объединяйтесь! Наш собрат убит! Отомстим японцам! Нас еще и англичане угнетают, долой иностранцев!

Едва закончив, он потерял сознание и свалился на камни. Толпа заволновалась, оттуда понеслись гневные возгласы. Заколыхались стяги. Еще один рабочий вскочил на окно здания:

– Товарищи, подумайте о Китае! Какие притеснения мы терпим от англичан! Они душат нашу страну! Они отняли у нас хлеб, отняли оружие! Посмотрите на четырехсотмиллионный народ нашего Китая! Из-за англичан наши люди будут умирать голодной смертью! Именно англичане не дают нам подняться на защиту родины!

Тут подоспевшие представители английских властей стащили его за ноги. В авангарде толпы́ подоспевших полицейских облепили намокшие флаги.

– Долой англичан!

Протестующие с криками ринулись к полицейскому участку. Бьющая из брандспойтов вода летела во все стороны, разбивая толпу на мелкие части, между которыми волнами проступала мостовая. Над головами полицейских просвистел град камней. Из окон верхних этажей, поблескивая на солнце, дождем посыпались осколки.

– Долой англичан!

– Долой иностранцев!

Толпа с воинственными криками снова всей массой двинулась на участок. Авангард мятежников вместе с полицейскими покатился в хлещущих струях воды. Однако многотысячная толпа, напирающая со всех сторон, моментально смыла группу дерущихся, словно обрушилась водонапорная башня. Все пространство квартала вздыбилось от напора страстей. Эта распирающая мощь бушующей толпы, давя стекло, готова была броситься на ворота полицейского участка. И вдруг оттуда прогремели оружейные залпы. По толпе волной пробежала дрожь, как от удара током. Замерший было авангард с диким криком отпрянул к зданиям по обеим сторонам улицы. Но следом толпа оттолкнулась от стен и подобно несущей камни стремительной горной реке обрушилась на ворота полицейского участка.

– Долой англичан!

Санки, загнанный в нишу у входа в магазин, не видел ничего, кроме распахнутой горизонтально земле створки окна высоко над его головой. В стекле зеркально отражалась бунтующая толпа. Это было похоже на дно океана, потерявшего небо. Люди, как морские водоросли, что вытягиваются, скручиваются и кружат в воде, раскачивались в разные стороны, образуя причудливый нависший над Санки балдахин, который, казалось, вот-вот рухнет ему на голову. В этой нависшей над ним толпе Санки высматривал Фан Цюлань. Когда грянули выстрелы, дрожь пробежала по его телу, и он безуспешно попытался дотянуться до окна, будто хотел схватить бунтующую над ним толпу. И тут же почувствовал презрение к себе – как к человеку, ввергнутому во внешний хаос. Следом, как застарелая болезнь, в нем проснулось нестерпимое желание сразиться с этим миром, и ему пришлось приложить усилия, чтобы вернуть себе спокойствие. Он даже попытался проследить за полетом пуль. Перед ним неслась, вздымаясь волнами, человеческая река. Бурлящие потоки сталкивались между собой. В волны падали знамена. Их обрывки цеплялись за ноги бегущих людей, и те втаскивали их в здания. И вдруг он увидел Фан Цюлань – ее тащил за руку полицейский-китаец из фабричного участка. Но бегущая толпа сразу заслонила ее от взгляда Санки. Пробиваясь сквозь толпу, он подбежал к зданию. На его глазах, отдав себя в руки полицейского, Цюлань спокойно наблюдала за окружающей ее смутой. Но вот она заметила его. И засмеялась. А он явственно ощутил дыхание смерти. Санки с разбега вклинился между руками полицейского, будто лезвие меча, и свалился, успев увидеть только ноги убегающей Цюлань… Он ударил ногой во что-то мягкое, во что-то готовое напасть на него, и, вскочив, тут же наткнулся на приклад вскинутой винтовки. Бросившись в гущу вновь налетевшей толпы, он помчался вместе с ней.

То был всего лишь ослепительный миг. По кварталу, где отзывались эхом выстрелы, огромный водоворот толпы, распадаясь на части, несся между зданиями, будто ткацкий челнок меж нитей. Санки уже не соображал, что делает. Уже после, наблюдая за разбегающейся толпой, он вспомнил, как его поразило смеющееся лицо Цюлань. Он был растерян, словно это лицо дразнило его. В то же время он ясно увидел бездонные глубины своей бесстрастной души…

Из верхних окон водопадом сыпались стекла. Он перешагнул через голову нищего, собирающего под ногами гильзы. И только сейчас осознал, что на его глазах происходят значительные события. Однако в его сердце по-прежнему разверзалась, все ширясь и ширясь, бездна пустоты. Он чувствовал, что сам уже ничего поделать не может. Пленительность смерти, не раз подступавшей к нему, стала заполнять его душу мерцанием.

Быстро оглядевшись вокруг, он заметил другого нищего, который стаскивал обувь с трупа, подпрыгивая под напором воды из брандспойтов, брызги которой попадали ему в глаза. Вытащив из кармана горсть медяков, Санки швырнул их далеко, подальше от трупов. Нищий, как проворный хорек, тут же перескочил через убитых и раненых и принялся ползать в поисках монет. Санки на глаз определил расстояние между собой и нищим – между двумя людьми, играющими со смертью. Он со злорадством почувствовал очевидное превосходство собственной силы над внешним миром и в то же время всей кожей ощутил, как с жестокой неотвратимостью, будто ввинчиваемое в доску сверло, надвигается смерть. Санки не глядя швырнул еще одну горсть медяков, и нищий завертелся среди трупов.

Глядя на покрытую телами бунтовщиков мостовую, Санки почувствовал, как растет его стремление к смерти, и испытал настолько приятное чувство, что даже оцепенел. Он ощутил, как стремительно приближается к нему последнее мгновение. Охваченный восторгом, он улыбнулся, чувствуя сильный трепет, все усиливающийся и усиливающийся.

И тут его внезапно рванули и потащили в набежавшую сзади толпу. Он оглянулся.

Это была Цюлань.

– Быстро, быстро!

Санки побежал вслед за ней. Она провела его внутрь здания, они поднялись в лифте на пятый этаж и вошли в комнату, указанную молодым слугой. Обняв Санки, Цюлань крепко его поцеловала.

– Спасибо! Я так и думала, что обязательно еще раз встречусь с вами. Но не ожидала, что так скоро.

Санки отрешенно наблюдал за бурными и стремительными эмоциями, обрушившимися на него. Цюлань поспешно распахнула окно и посмотрела вниз на улицу.

– Да вот же тот полицейский! Это он целился в вас!

Санки вместе с Цюлань посмотрел вниз. В пелене порохового дыма, ползущего вверх по стенам, толпа подтягивала, как щупальца, свои последние резервы к углу улицы. В глубине затихшего квартала вяло полз броневик с открытым люком на ярко-красной башне. Он разбрызгивал лужи крови и крошил осколки.

Санки увидел то, с чем он боролся, – равнодушный ко всему квартал там, внизу. Потрясенный своей глупостью, он задрожал от озноба. Потом пристально взглянул в лицо Цюлань. Оно было похоже на утреннюю зарю. Он вспомнил страстный поцелуй, которым она его одарила. Однако воспоминание мгновенно пропало, и, отбросив пустые чувства, как некое недоразумение, он сказал:

– Обо мне больше не беспокойтесь – ступайте, куда спешили.

– Спасибо вам. Да, мне надо идти, времени почти нет. Место нашего сбора уже раскрыли. Кстати, а как вы здесь оказались?

– Ну, просто прогуливался, ничего больше.

– Но это опасно! Впредь постарайтесь оставаться дома. Я не знаю, как наши товарищи будут действовать против японцев. Однако я думаю, что сегодняшняя стрельба им на руку. Не сомневаюсь, что завтра китайцы переключатся на англичан. К тому же, вероятно, скоро фабричное управление созовет совещание по налогам. Предложенный им пункт о поднятии таможенных пошлин – вопрос жизни и смерти для китайских торговцев. Мы изо всех сил будем препятствовать проведению этого совещания, мы не должны его допустить.

– Значит, проблемы японских фабрик на этом разрешатся? – спросил Санки.

– Ну да, для нас проблемы с англичанами важнее, чем забастовки. А замалчивать сегодняшнюю стрельбу, думаю, будет национальным унижением. Стрелять в безоружную толпу – это поражение англичан, какие бы веские аргументы ими ни выдвигались. Сколько крови пролито! Невозможно сосчитать, сколько китайцев было убито сегодня там, внизу!

Цюлань ударила по створке окна, выплеснув свою ненависть, и зашагала по комнате. В приподнятых уголках ее глаз Санки уловил мгновенную вспышку ярости и в то же время ощутил, как сам погружается и погружается в пучины холода. На мгновение возбужденное лицо Цюлань, с упругой и свежей кожей, показалось ему прекрасным. Он жаждал заразиться ее дикой яростью! Санки выглянул в окно.

Внизу темнели лужи крови. Но кто же убил этих людей? Он вспомнил китайских полицейских, целившихся в своих же соотечественников. Конечно, они действовали по приказу англичан, но разве теперь кто-нибудь сможет отрицать, что сами китайцы унизили и оскорбили свою родину?!

Санки повернулся, чтобы уйти, и напоследок произнес:

– Мне остается только посочувствовать китайцам. Но не могу не отметить профессиональные действия полиции, которая… – И тут же замолк, пораженный. Он понял замысел полиции, расстрелявшей китайцев руками самих же китайцев.

– Конечно, коварство англичан давно известно! Из-за их злодеяний Восток окончательно зашел в тупик. Десятки миллионов индийцев погибли от голода, а Китай наводнили опиумом, а китайцев превратили в калек, – вот чего добилась Англия! Все направлено к одной цели – отравить Персию, Индию, Афганистан, Малайю, Китай. Мы, китайцы, должны этому сопротивляться изо всех сил!

Наблюдая за Цюлань, в негодовании метавшейся по комнате, Санки почувствовал, что и его обдают волны ярости. Он отвернулся. Сейчас надо было что-нибудь сказать, чтобы успокоить эту женщину. Он взял себя в руки:

– Вот что я на днях слышал от репортера одной китайской газеты. Говорят, чтобы ослабить английские сухопутные войска, недавно из России сюда было ввезено несколько сотен разных проституток. Не знаю, правда это или ложь, но считаю, что в любом случае эта всем хитростям хитрость заслуживает внимания. Я думаю, что для борьбы с англичанами китайцам прежде всего нужно стать хитрее их. Я так говорю не для того, чтобы успокоить вас, думаю, что чем больше хитришь, тем скорее эта хитрость окажется бесполезной, потому что… Простите, я, кажется, несу околесицу. Мои правила просты: когда хочешь что-то сказать, просто говори, что приходит в голову. Я сейчас могу наболтать лишнего, поэтому лучше нам прекратить разговор, а вам, если питаете ко мне дружеские чувства, лучше уйти. Всякий раз, встречаясь с вами, я создаю проблемы. Так зачем я вам нужен, если только мешаю?

На изумленном лице Цюлань проступили морщинки нежности. В уголках губ судорожно дрогнули остатки прежней страсти. Она подошла к Санки и снова его поцеловала, закрыв глаза, пряча за ресницами свое возбуждение. Но он, целуя губы Цюлань, почувствовал не столько ее любовь, сколько презрение. Он пробормотал:

– Не думайте обо мне. У вас есть дела поважнее – ваш Китай.

– Все-таки вы – нигилист. Если следовать тому, что вы говорили тогда в ресторане, мы должны испытывать только пораженческие настроения.

– Я вовсе не собираюсь вас унизить. Просто случайно мы оказались рядом в одном и том же месте в одно и то же время – и только. Возможно, для вас это – несчастье, для меня – счастье, но я ни на что не надеюсь. Пожалуйста, уходите. – И Санки открыл дверь.

– Вы гоните меня? Едва ли у нас получится встретиться вновь. – Цюлань заметно колебалась, не решаясь просто взять и уйти.

– Прощайте.

– Ладно, но прежде чем расстаться, я хочу узнать ваше имя. Я до сих пор не знаю, как вас зовут!

– Да. – Санки нахмурился и на какое-то время замолчал. – Тут я оплошал, но не будем об этом. Довольно и того, что я знаю ваше. Давайте так и оставим.

– Нет! Завтра наверняка снова начнутся уличные бои. Если мне суждено погибнуть, я хотела бы перед смертью вспомнить ваше имя и поблагодарить вас.

Санки не смог смириться с охватившей его грустью и разом подавил в себе это чувство, словно резко захлопнул веер. Он подтолкнул Цюлань к выходу.

– Уходите же.

– Ухожу. Но знайте же, я приду сюда вечером, после совещания! До свидания.

Оставшись в комнате, Санки невольно прислушался к удаляющимся шагам Цюлань и опять сник.

35

На следующий после уличных столкновений день в городе водоворотом закружились слухи. На столбах у домов тех иностранцев, над которыми собирались учинить расправу, появились пометки мелом. В фабричном управлении ожидали массовую атаку в ответ на стрельбу и раздавали распоряжения интернациональным добровольческим отрядам. Главные улицы города перекрыла полиция. В окружении растекающейся в разные стороны кавалерии ползли броневики. Автомобили с добровольцами, с женщинами-иностранками за рулем, громкие приказы пулеметчикам, – город стал совершенно неузнаваем. Полицейские с пистолетами в руках вклинились в гудящую толпу и, словно вскрыв орех, выдернули из нее русского агитатора-коммуниста. На перекрестках люди, сменяя друг друга, выступали с речами против иностранцев. Толпа, просочившись между обнаженными саблями полицейских, заполнила все пространство вокруг. Конная полиция, размахивая плетками, пыталась ее разогнать. Но толпа лишь хохотала, все разрастаясь и разрастаясь.

Прошлой ночью Санки почти не удалось сомкнуть глаз. Он бродил по улицам и переулкам, обрядившись в китайское платье. Уже равнодушный к происходящему в городе, будто смотрел странный кинофильм, Санки прислушивался к велению своего сердца. Внезапно вокруг него поднялся шум, и на улицу выполз забрызганный кровью трамвай с выбитыми окнами. Он проехал дальше, и Санки понял, что где-то за углом развернулось сражение.

Кто же он такой? Сколько же раз ему напоминали, что он японец? Он чувствовал уже вплотную подступившую угрозу, видел в окружающей его толпе стаю диких зверей, ощеривших клыки, – и благодаря этой опасности, грозящей его жизни, он понял, что его собственное тело – зримое воплощение Японии. Санки размышлял о своем появлении на свет и в то же время осознавал себя шагающим по улице. Несомненно, с самого рождения и по сей миг его тело принадлежит Японии, и, вероятно, будет принадлежать всегда. А его разум, вопреки телу, сможет ли забыть о родине? Ведь Санки не в силах противостоять окружающему миру, который вынуждает его чувствовать себя японцем, а значит, не разумом, а каждой порой своего тела надо сопротивляться ему, а вслед за тем и душа вступит в борьбу.

На улицах повсюду сверкало оружие, и Санки заметил, что толпа все сильнее возбуждается от этого блеска. Люди в стальном потоке пулеметов и обнаженных сабель потеряли индивидуальность, и толпа свирепела, разбухая все больше и больше от каждой утраты. Санки поймал себя на мысли, что готов без промедления расстаться с жизнью. Родина хочет этого. Смерть японца спровоцирует скорейшее вмешательство Японии в здешние дела, но должен ли он по собственной воле совершить самоубийство, или его вынудят сделать это? Откуда такие мрачные мысли? Почему он должен следовать чьим-то желаниям? Он хочет мыслить самостоятельно! Хотя что тут думать, нужно просто покончить с собой. Он уже прогнил до глубины души от одиночества.

Словно вторя его скрытому желанию, за каждым углом затаились начиненные порохом ружья. Толпа, изрыгая проклятия в адрес иностранцев, рывками двигалась в сторону фабричного управления. Из брандспойтов, выстроившихся, как пчелиные ульи, по обеим сторонам улицы, в толпу ударила вода. Это стремительное извержение вбило кляп в разинутые рты, из гущи беспорядочно падающих людей полетели камни. Сдерживаемая полицией группа протестующих, услышав шум, хлынула к месту событий.

Держась в стороне от этого необъятного скопища людей, Санки понял, что вновь, как вчера, отыскивает глазами фигуру Цюлань, цепляясь взглядом за мелькавшие тут и там серьги в ушах женщин. Он пристально смотрел перед собой на разломы в толпе, разбиваемой водой и тут же смыкающей ряды, видел, как падают, накренившись, знамена, но среди летящих камней ловил глазами блеск женских украшений. Как и вчера перед встречей с Цюлань, его охватило смятение, сердце забилось сильнее: он решил, что вот сейчас вместе с водой из брандспойтов в толпу полетят пули. Если прогремит хоть один выстрел, невозможно даже предположить, что начнется в городе и за его пределами. В этот момент авангард, теснимый распирающей силой задних рядов, налег на плотные ряды пожарных и смял их. Прозвучал приказ открыть огонь, и раздались выстрелы.

На Санки обрушилась мощь разбегающейся толпы и потащила в противоположную сторону, закружив в водовороте всех, кто был на улице. Этот поток преградил путь трамваю, забросал камнями магазины иностранцев по обеим сторонам дороги и, растекаясь по улицам во все стороны, руками бунтовщиков вымывал из лавок товары.

Перед Санки толпа остановилась. Из нее протянулись руки, схватили какого-то китайца и принялись избивать его, обзывая собакой. Толпа орала, не переставая, до тех пор, пока эту «собаку» не разорвали в клочья. Оторванными руками размахивали над собой идущие впереди, двигаясь по одной улице, а ноги перемещались с оставшейся частью толпы, направляясь к другой. На втором этаже здания метались в окне, обнявшись, японские танцовщицы, и именно в это окно полетел град камней.

К толпе поскакала конная полиция. Вслед за ней выполз, царапая углы домов, новенький броневик. Он жаждал пострелять. Толпа, запрудившая дорогу, хлынула в переулок и, как вода под давлением, выплеснулась далеко впереди, на другом его конце; вновь заполнив улицу и зайдя полицейским в тыл, толпа стала осыпать их оскорблениями.

Тесня конных полицейских, люди шаг за шагом приближались к зданию Главной торговой палаты. Там проводилось коалиционное совещание палаты и студенческого союза. На прилегающих улицах в ожидании результатов толпились десятки тысяч студентов. Предметом обсуждения являлся предложенный ими полный запрет любой деятельности иностранцев. Если резолюция будет принята, все учреждения по всему городу прекратят работу. Наверняка так вскоре и произойдет.

Санки было понятно, что такой общий сбор – угроза специальному совещанию по налогам, которое иностранцы планируют собрать через два дня. Однако ему было ясно и то, что, если в этот день совещание все же проведет законопроект о поднятии таможенных пошлин, который руками иностранцев еще сильнее затянет петлю на шее китайских торговцев, городские бунты захлестнут все вокруг.

Новые группы, распространяя волны ярости, вливались в окружавшую здание Главной торговой палаты толпу. Та, каждый раз сотрясаясь под натиском этих волн, напирала на стены, прилипала к окнам. Все это, разумеется, способствовало тому, чтобы в эпицентре событий предложенный для обсуждения вопрос был разрешен скорейшим – и правильным – образом.

Санки чувствовал, что в сердцевине бурлящей толпы скрывается Цюлань. Пытаясь ее обнаружить, он пристально разглядывал многоцветье клокочущего водоворота. Он кожей ощущал, как по толпе растекается тепло единения, превращаясь в бушующий жар агрессии. Его грудь сдавила тревожная мысль о том, что здесь он единственный чужестранец. Санки почувствовал, как отделяющий его от Цюлань край толпы ощерился и мало-помалу оттесняет его, не давая напитаться своей горячей энергией.

36

Когда Санки, выбравшись из толпы, наконец вернулся домой, Коя уже поджидал его:

– Мне больше нельзя здесь оставаться. Через несколько дней должен прийти лес, и, если он придет, я вместе с Мияко сбегу в Сингапур.

– Значит, Мияко согласилась?

– Пока еще нет. Если я не получу деньги за лес или Мияко откажется – я покончу с собой.

– Выходит, твои дела совсем плохи. Боюсь, с завтрашнего дня банки уже будут закрыты.

– И что – тогда самоубийство отменяется?

Санки молча разглядывал растерянное лицо Кои, а тот вдруг задорно рассмеялся. Нет, никогда этому весельчаку не удастся проникнуть в холодный и зыбкий душевный мир Санки. Здоровая страстность Кои обдала его теплой волной воспоминаний о давно забытом прошлом, перед глазами возникло лицо Кёко. Коя произнес:

– В любом случае мы не можем все так оставить. Надо что-то предпринять…

– И что же делать?

– Если бы знать, так и проблем бы не было.

– Ты ведь можешь уговорить Мияко, верно?

– А ты бы как поступил?

– Я?

Санки только хотел еще хоть разок увидеть Цюлань. Причем такая возможность – взглянуть издали украдкой – представится лишь в ночь специального совещания, послезавтра. Когда Санки осознал, что во всей этой смуте его единственное желание просто встретиться с любимой женщиной, он засмеялся и спросил:

– А ты не можешь порвать с Мияко?

– Не могу. Эта женщина скорее порвет со мной. Похоже, для нее я должен заполучить весь лес Сингапура.

– Уходя, ты сказал, что не вернешься, пока не дашь пинка филиппинцам, и в этом есть доля иронии. Обстоятельства изменились, верно? Я больше не советую тебе связывать свою судьбу с этой женщиной. Она вывернула тебя наизнанку.

– Разве это происходит только со мной? На улицах сейчас все вверх дном, но теперь я знаю, как постоять за себя. Во всяком случае, плевать, чем в итоге все закончится, я, если что, вывернусь.

Коя, тяжело поднявшись, достал из кармана письмо Кёко, отдал его Санки и ушел. В письме говорилось, что Кёко собирается приехать, но ее останавливают беспорядки в городе.

«Кто же на самом деле мешает ей приехать?» – подумал Санки. Из недр воспоминаний о распростертых черных крыльях бунтующей толпы показалось изменившееся до неузнаваемости лицо Фан Цюлань.

37

Коя пригласил Мияко прокатиться в коляске. Она хотела посмотреть, как окружавшие ее иностранцы, превратившись в добровольцев, действуют на улицах города. Мияко постоянно ущемляла гордость Кои, и вот сейчас ему предстояло испытать еще большее унижение. Они вышли из коляски. Вечером в парке на берегу реки, как всегда, уныло сидели проститутки. Их нездоровая кожа бледнела на фоне блестящей струи фонтана. При свете газового фонаря, проникающего сквозь мокрую листву липы, Коя, внимательно следя за выражением лица Мияко, завел разговор о женитьбе.

– Я уже сказал все, что мог, и больше добавить мне нечего, но я могу повторить все то же самое еще раз…

– Ты несносен. Как было бы хорошо, если бы ты не приставал ко мне все время.

– Сегодня я хотел бы поговорить еще кое о чем, очень важном для меня. Поэтому попрошу выслушать внимательно.

Мияко чуть прислонилась к плечу Кои и рассмеялась:

– Не скажу, что ты мне неприятен. Но если постоянно говорить об одном и том же, как делаешь ты, даже мне надоест слушать.

Коя опустился на скамью, Мияко тоже села. Поигрывая с огоньком джонки, плывущим по носку ботинка, Коя перебирал сказанные в прошлом слова, словно ища в них спасения. Вдруг из густого леса мачт на противоположном берегу выскочили люди и кинулись к фабрике. Окна электростанции зазияли дырами. Ружья извергли из окон огонь. Тени нападавших двинулись к соседней табачной фабрике. Со стороны моря тусклые огни моторных лодок нацелились в мачты.

Чтобы отвлечь внимание рассеянной Мияко от событий на том берегу, Коя прикоснулся к ней.

– Там – это там, а здесь – это здесь. Послушай, вот мы с тобой тут сидим, разговариваем, а я кроме твоей болтовни ничего и не слышу, не пора ли тебе утешить меня…

– Ах, какой пошел дым! Посмотри, это же англо-американский табак! С этим районом покончено!

– Да что с ним еще может случиться? Этот район давно разрушен. Прошу тебя, едем со мной в Сингапур.

– Но для меня нет более важного места, чем этот город. Если я отсюда уеду, то буду как сушеная рыба. Если ничего нельзя с этим поделать, – она указала на другой берег, – то я просто умру. Я к этому всегда готова, ведь я люблю этот город!

Коя, растеряв уверенность, ухватился за спинку скамьи и взволнованно произнес:

– Да не думай ты об этом! Просто выходи за меня замуж, и мы сделаем нашу жизнь лучше. Это правда. А раз так, я…

– Я и думать не думала ни о каком замужестве. Если бы я хотела выйти замуж, то сразу же согласилась бы, как только ты первый раз спросил. Я не такая самоуверенная, как ты!

Коя рассмеялся, почесывая голову.

– Меня не волнует, сколько плохого ты говоришь обо мне. Теперь я вижу, что сколько вокруг тебя ни крутись, все крутишься напрасно. Только и всего.

– Я тебе не гожусь. Я даже не могу представить, как это – жить рядом с одним-единственным человеком. Когда я смотрю на мужчину, любого, он мне кажется таким же, как все. Поэтому если бы я вышла за тебя, ты рано или поздно сбежал бы! Я многих мужчин ублажаю и околдовываю, такова уж моя натура. Тот же, кто думает, что околдовал меня, конечно, дурак. Хотя никто не признается, что их обманули, в Японии нет таких мужчин. Разве ты не понял с первого взгляда, что я за женщина? Разговоры о замужестве я воспринимаю не иначе, как шутку, вот так вот.

С набежавшей волной тело Кои пронзило холодом. Он отдернул руки от Мияко. Его сердце рухнуло, как лопнувшая цепь, и в разверзшейся пустоте замелькали бесчисленные тени незнакомых женщин. Среди них лицо Мияко проступало наиболее отчетливо. Коя попытался обнять ее.

– Перестань.

На задней скамейке пристально наблюдали за ними скучившиеся, как грибы, проститутки. Коя вздохнул и выпрямился, вновь отстранившись от Мияко. А она, напротив, прильнула к нему. Обнимая Мияко, он молчал, удивленный такой неожиданной переменой. Она сказала:

– Позволь мне немножко вот так посидеть с тобой. Если я, хотя бы изредка, с кем-нибудь так не посижу, то скверно себя чувствую. Я тебя хорошо поняла. Но не гожусь я тебе. Возьми себе в жены прекрасную девушку и скорей возвращайся в Сингапур! А я склонна развлекаться с кем попало. Я тебе сочувствую, но тут уж ничего не поделаешь.

Носок туфли Мияко легко постукивал по ботинку Кои; его руки расслабились. Решив, что это просто новый способ утешить его, он сказал:

– Твоя доброта мне давно известна, но пожалуйста, не сбивай меня с пути. Я тебя люблю, и тут ничего нельзя поделать.

– Ты сегодня весь вечер говоришь о какой-то ерунде, тебе это не к лицу. Посмотри, что творится на том мосту. Во-он бегут добровольцы. А ты все твердишь да твердишь, ну, право, как ребенок. Поступи же наконец по-взрослому. Хоть разок!

Коя вскочил и столкнул Мияко со скамейки. Она, конечно, ожидала именно такой реакции, и Коя, поняв, что сыграл ей на руку, присел перед ней на корточки и снова заговорил:

– Прекрати наконец мучить меня. Я никогда не смогу тебя забыть. Я виноват лишь в том, что полюбил тебя. И почему ты постоянно издеваешься надо мной?!

Мияко, встряхнув волосами, поднялась с травы.

– Пожалуй, пора возвращаться. Каждый раз, когда я вспоминаю о том, что ты меня любишь, во мне просыпается эгоистка. Поэтому больше ничего мне не говори.

Поняв, что он окончательно отвергнут, Коя так и остался на траве. Мияко одиноко шла к выходу из парка, время от времени оглядываясь. Вдалеке над головой Кои полыхала табачная фабрика.

38

Бурная деятельность китайцев замерла. Главная торговая палата и Союз коммерческих ассоциаций, объединившись, подписали соглашение о городской забастовке. Студенты обошли все до единой лавки и рекомендовали прекратить работу. Повсюду были развешены новые прокламации. Остановились трамваи, замолчал телефон. Во всех школах объявили о бессрочных каникулах. В городских магазинах разом закрыли двери, а рынки заперли на замки.

Вечером того же дня в мэрии открылось специальное совещание по налогообложению, проводимое фабричным управлением. Оно должно было стать решающим событием всей этой смуты. Вокруг оказавшейся на осадном положении мэрии на некотором расстоянии кружили добровольцы и конная полиция, вооруженная винтовками. С приближением начала совещания все вокруг притихли, затаив дыхание: еще днем в городе распространились зловещие слухи. У патрулирующих улицы добровольцев горели глаза. Полицейские в поисках спрятанных бомб прочесывали проулки. Между выставленными наизготовку брандспойтами тихо проехал броневик. Вскоре вооруженные иностранцы, члены совещания, один за другим стали входить в зал заседаний.

Санки пришел как раз вовремя. Хлынувшая из многочисленных переулков толпа сосредоточилась на широкой площади за перекрывшим уличное движение в районе мэрии ограждением. Люди, словно в ожидании чего-то, заглядывали друг другу в лица. Санки, протискиваясь сквозь толпу, отыскивал глазами Цюлань, несомненно, скрывающуюся среди людской массы. Если она не забыла их молчаливого уговора, то тем более должна помнить, что он будет искать ее здесь.

Тут у него, как и у окружающей толпы, возникло предчувствие, что должно произойти что-то непредвиденное. Так и случилось: неожиданно толпа, прорвав заграждение, двинулась к мэрии. Конная полиция пришпорила лошадей и устремилась к мятежникам. Автомобили, набитые шотландцами с саблями наизготовку, промчались мимо. Часть толпы замерла, и вслед за этим вся до сих пор шумевшая человеческая масса резко смолкла, словно задохнулась от возмущения. На мгновение установилась мертвая тишина, и со дна всеобщего молчания до ушей Санки неизвестно откуда донесся чуть слышный стук обуви. Но вскоре, осознав, что дальнейшее молчание становится бессмысленным, толпа снова загудела. Сквозь шум наконец пробились обрывки разговоров, донесших решение отложить работу совещания.

«Значит, желание китайских торговцев исполнилось», – подумал Санки. Вскоре из бормотания столпившихся людей он уяснил, что предлогом отсрочки стало элементарное отсутствие кворума. Санки представил, как смеется Цюлань, заявлявшая, что совещание будут стараться отложить всеми возможными способами. Сейчас она, несомненно, с головой погружена в новые планы – где-то здесь, в ближайших домах. Однако если и дальше город продолжит бастовать, пострадавшими окажутся именно китайские торговцы. Если же это случится, у них, очевидно, возникнет конфликт с группировкой Цюлань, которая поддерживала забастовку.

Санки задумался. Значит, что-нибудь обязательно произойдет, они что-то придумают. Понятно, что новые действия будут нацелены на то, чтобы не допустить замирения торговцев с толпой. И лучшее средство для этого – просто заставить иностранцев снова открыть огонь.

Санки обратил внимание на то, что постоянно думает о какой-то ерунде. А ведь он просто хочет умереть. Только бы умереть сейчас… Но его неуклонно преследует и другое желание – увидеть Цюлань, и он воюет со своим двойником, олицетворением мужской природы. Тут он заметил, как на углу улицы в густых сумерках, закрывших дождливое небо, сверкнули серьги. Вцепившись в них взглядом, он заскользил в скоплении людей, как рыба сквозь тину, но, не доходя до угла, остановился. Даже если серьги, как он надеялся, принадлежат Цюлань, то каковы будут последствия встречи с ней? У него не было никаких серьезных намерений; если он встретит ее, что скажет, что станет делать? Да и ради чего ей встречаться с ним в самый разгар беспорядков?.. Санки прислонился к стене, его сердце сжалось при мысли, что она все-таки будет искать его. Что она не забыла его слов… Он улыбнулся, охваченный рвущейся из груди любовью, с которой невозможно было справиться.

В это время по направлению к нему по запруженной народом улице поскакал отряд американских кавалеристов. С обеих сторон из домов раздалось подряд несколько выстрелов. В головной части отряда лошадь встала на дыбы. С протяжным ржанием она медленно повалилась на землю. Другая лошадь понесла, перемахнув через сброшенного всадника. Несколько следовавших за ней лошадей, крутясь на месте, сбились в кучу. Одна из них заскочила в переулок. Над головами обезумевших животных сверкнули стволы ружей, и по домам был открыт огонь. Лошади снова закрутились в толпе. Со всех сторон из переулков выплеснулся народ, вокруг пляшущих лошадей раздались воинственные крики, и град камней полетел в глаза животным. Кавалеристы перемахнули через лежащую лошадь и, рассекая толпу, помчались прочь.

Человеческая масса, зажав Санки, потекла вслед за ними, то сжимаясь, то расширяясь, огибая углы домов и вновь вырываясь на широкие улицы. Его втягивало в темные крылья толпы, как в водоворот, и наконец прибило к стене у входа в какой-то переулок возле мэрии.

Бунтовщики, до отказа заполнив дорогу, начали шумно забавляться, передразнивая растерявшихся кавалеристов. Из окон, откуда прозвучали выстрелы, сочился пороховой дым. И тут подоспевший со стороны фабричного управления отряд пулеметчиков открыл по толпе ответный огонь. Толпа дрогнула. Сборище онемевших голов закачалось, как под ураганным ветром. Скопище людей раскололось ровно надвое, в середину попадали тела, вслед разбегающимся пронесся шквал пуль. Вход в переулок распирало от втискивающихся в него тел. В запертых дверях появились дыры, они сияли, как глаза. Под дверьми, прижавшись к стенам, вопили не успевшие убежать.

В давке один лишь Санки смотрел по сторонам. Он вытянулся, пытаясь отыскать Цюлань в куче неподвижных тел. Рядом с головой убитой лошади корчились раненые.

У домов, где прозвучали выстрелы, над трупами легким туманом стелился дым и завихрялся всякий раз, когда мимо проходили полицейские. Глядя на побоище, Санки оставался почти равнодушным, поскольку изо дня в день наблюдал эти кошмарные события и часто слышал стук падающих на мостовую мертвых тел. Но его захлестнуло яркое всепоглощающее чувство любви, в котором его душа, оставаясь равнодушной к хаосу внешнего мира, свободно парила над этим бунтующим пространством.

Когда толпа на улице рассеялась, территорию вокруг домов, откуда обстреляли кавалеристов, взяли в кольцо полицейские фабричного управления. Установили пулеметы и, словно для профилактики, пустили в мрачное нутро одного из домов шквал пуль. Послышались стоны людей, грохот падающих предметов. Пули рикошетили, натолкнувшись на камни, фонтанируя белой крошкой, а дверь прямо на глазах покрылась дырами-язвами. Наконец пулеметы смолкли, дверь вышибли. Группа полицейских с пистолетами наизготовку пробралась под болтающейся вывеской. И вскоре под дулами пистолетов из дома вытащили нескольких человек – группу молодых китайцев и затесавшихся среди них троих русских.

Санки, беспокоясь, нет ли среди них Цюлань, пристально вглядывался из переулка в группу арестованных. Их посадили в автомобиль, и тот в сопровождении пулеметчиков помчался в сторону фабричного управления. Увидев, что вооруженный отряд ушел, толпа вытекла из укрытий. С неосвещенной теперь дороги люди втащили трупы в переулок. Когда волокли затвердевшие как доски тела, их залитые кровью волосы, будто кистью, выводили на асфальте черные линии. Как раз в это время подъехал автомобиль с иностранцами, натолкнулся на трупы и остановился. В салоне были видны растерянные лица мужчины и женщины, они только что целовались, а сейчас спрятались от страха за букетом жасмина. В лобовое стекло полетели камни. Автомобиль, перемахнув через трупы, умчался прочь.

Выбравшись из толпы, Санки направился к дому, где он раньше встречался с Цюлань. Однако из-за перенапряжения неустанно высматривающих ее глаз он почувствовал тяжесть во всем теле. Видения, за которыми он гнался, поблекли, тело его, тащившееся между домами, стало тяжким бременем. Он заранее устал от предстоящего подъема по лестнице и в следующий же миг пришел в себя. В растерянности он некоторое время бродил взад-вперед под аркой, предполагая, что, если Цюлань все-таки появится здесь, мимо него пройти не сможет. Он то смотрел на верхние окна, то, прижавшись спиной к стене, задремывал.

Вдали показались трое молодых китайцев и направились в его сторону. Один из них, с короткими усиками, поравнявшись с ним, быстро стиснул его правую руку. Санки ощутил клочок бумаги в его холодной ладони. Сперва удившись, мгновением позже он понял, что это переодетая мужчиной Цюлань, но троица уже успела удалиться. С зажатым в руке клочком бумаги Санки дернулся было вслед за ними, но сообразил, что преследовать Цюлань – значит подвергать ее еще большей опасности. Она мельком, через плечо, ласково на него взглянула. В сиянии ее нежных глаз Санки прочел горечь расставания и просьбу не преследовать ее. В его руке лежало ее письмо, и от этой близости сердце бешено заколотилось.

Фигура Цюлань растворилась в людской толчее, и Санки повернул назад. Он слегка повеселел, будто в переданной ему записке, крепко зажатой в кулаке, заключалась вся его надежда. Не чуя под собой ног, он почти бежал по дороге, пока не увидел мост на другой, безопасный, берег реки. Там он развернул письмо. На клочке бумаги, видимо в большой спешке, карандашом было нацарапано:

«Похоже, этой ночью нам не избежать опасности. Благодарю вас за все. Прошу, берегите себя. Если останетесь в живых, обратитесь к старику-швейцару в компании Jauden Madison. На этом прощайте».

В парке Санки прошел сквозь заросли пышно цветущих канн. За ними была лужайка. Уносимые встречным ветром, клочки записки, шурша, полетели ему под ноги. Он вернулся на мост и, схватившись за покрытые росой металлические поручни, посмотрел вниз, на волны под ногами.

«Да, со мной явно что-то не так».

Чем дольше Санки думал, тем отчетливее ощущал, как, распластавшись на волнах лицом вниз, он постепенно все глубже и глубже погружается в пучину.

39

Поздно ночью Санки постучался к Мияко. Она вышла в халате, накинутом на пижаму, и молча усадила его на диван. Небрежно поприветствовав ее, Санки повалился набок и закрыл глаза. Мияко принесла виски. Присев рядом, она долго молчала, пристально разглядывая его бледное лицо. В окне, оживляя тень от листвы граната, двигался огонь свечи, зажженной в соседнем доме. Санки открыл глаза:

– Уж потерпите меня в эту ночь.

– Постель вон там.

Пристально глядя на дно стакана, он крепко сжал руку Мияко. Она посмотрела на него пустыми глазами:

– Вы сегодня странный. Похоже, небо и земля поменялись местами. Вы явно не такой, как раньше. Но в чем дело, я не понимаю!

Мияко оживилась и, подойдя к зеркалу, похлопала себя по лицу. Наброшенный халат соскользнул с плеч.

– А я видела вас во сне. Выходит, сон в руку. Догадайтесь, чем мы занимались?

Оставив зеркало, Мияко положила голову Санки к себе на колени и близко-близко склонила к нему лицо.

– Скорей приходите в чувства, а то мочи нет смотреть на ваше измученное лицо.

Санки приподнялся. Сжав руку Мияко, он сказал:

– Как же мне все это надоело…

– Что?

– Нельзя ли помолчать и дать мне поспать?

Санки снова лег и закрыл глаза, но Мияко принялась его отчаянно трясти.

– Да что вы себе позволяете? Меня разбудили, а сами – спать! Я что, ваша жена?!

Санки сел и опрокинул в себя еще один стакан виски.

– Вот вы как, значит! Отлично! Не выношу я ваших капризов и нисколько вам не сочувствую! Хватит киснуть, когда смотрите в глаза другим людям, хватит мусолить в голове всякую чушь! Такого, как вы, любить нельзя!

Санки захмелел. Ему казалось, что от ее упреков он пьянеет еще сильнее. Он попробовал привстать:

– Прошу прощения. Вы меня ругаете, тогда я, пожалуй, пойду.

– Ну и скатертью дорога! Надоел мне ваш кислый вид, таких людей везде полным-полно! Посмотрите-ка на меня. Я, может, и полная дура, но понимаю, что к чему.

Мияко сердито отвернулась и взяла сигарету. Санки вместо того, чтобы уйти в ответ на внезапную вспышку гнева, опять прилег на диван. Мияко отшвырнула ногой халат, валявшийся на полу, и направилась в спальню. Санки тихо произнес:

– Может, посидите со мной немного? Я потихоньку приду в себя.

– Еще чего! Избавьте меня от дружбы с вами!

– Если такой, как я, немного побудет рядом, ничего плохого не случится. Не нужно сердиться. Меня сегодня весь день, с утра до ночи, пытались убить. Я очень устал, а когда человек устает, он ищет самый теплый угол, чтобы забиться в него. Не сердитесь, позвольте мне побыть у вас еще немного.

Мияко, стоя у двери, обернулась к Санки.

– С вами этой ночью что-то неладное творится. Вы, может быть, призрак, а?

– Нет, не похоже. Я кое в чем хотел признаться, но передумал. Тот, кто делает глупости, помимо всего прочего виноват перед богами.

– Да уж, вы виноваты не только перед богами. Даже передо мной виноваты! Хорошо, что вы помните о Кёко, хотя она этого и не заслуживает!

– Кёко это Кёко, а я это я, и я человек легкомысленный, поэтому способен только на легкомысленные поступки. Вот поэтому этой ночью – будь что будет – я задумал совершить одно безрассудство, но, в конце концов, и тут потерпел неудачу. Это ничего, что я так много болтаю?

– Ладно уж, рассказывайте, что натворили.

Подойдя, Мияко обхватила его голову и принялась легонько баюкать его. В голове Санки возникли картины случившегося сегодня. И от того, что рисовало ему пробужденное сознание, он ощутил безмерную тяжесть, будто сердце погрузилось в неведомые пучины. Он заговорил, чтоб хотя бы попытаться вытащить его оттуда.

– Меня очаровала одна китаянка, и я целый месяц боролся со своим самолюбием. И вот сегодня ночью наконец с ним было покончено. Потом я собирался умереть. Если умирать сейчас, то лучше быть убитым китайцами. Если убьют хоть одного японца, положение Японии лишь укрепится, – ну, это я так считал. Я патриот, поэтому если все равно умирать, то лучше умереть за родину. Но китайцы меня так и не прикончили. «Если не убьют, и я умру иначе, то родине не послужу; раз все равно умирать, так пусть убьют». – Я долго стоял и рассуждал в таком духе, но ничего не случилось.

– Прекратите, хватит! Не нравятся мне эти разговоры.

– Потом я стал думать, почему меня не убили. Конечно, из-за того, что я надел старую китайскую одежду и повсюду бродил в ней, однако вы, вероятно, спросите: зачем же я носил китайскую одежду? Но, не замаскировавшись, я не смог бы встретиться со своей китаянкой. Она – мои новые мучения. Ну что, не ожидали такого?..

– Тьфу! И как я только смогла увидеть вас во сне! – Мияко пригубила виски.

– Если размышлять в таком духе, – продолжил Санки, будто не услышав Мияко, – то это глупая история и впрямь глупа. Между тем я этот вопрос серьезно обдумывал, и еще стараться не вижу смысла. Голова уже не соображает, точнее – она начинает понимать только глупости. Вот, например, глупость той, кто не идет замуж за Кою. Это я понятно объяснил, да?

– Конечно. Я была ослеплена вами, вот и не вышла замуж! Все из-за вас. Так и передайте Кое. Однако и он хорош! Познакомить меня с вами – это каким же надо быть дураком? Если я за вас замуж не могу выйти, так и за Кою не пойду. Это моя месть вам. Вы волнуетесь за Кою и поэтому думаете лишь о том, как бы от меня сбежать. Даже если не так, то уж про эту китаянку рассказывать ну совершенно было ни к чему! А то и я сделаюсь патриоткой!

Поднявшись, Мияко бросила на круглую столешницу цветок белой орхидеи. Санки видел, что Мияко тоже сейчас плохо, и его сердце радостно затрепетало.

– Эй, идите сюда! Патриот – это самое замечательное, что может быть. Как я вам сочувствую! Я, видимо, единственный, кто вас понимает. А если нет понимания, то что это за любовь? Ну, идите же ко мне, я вас люблю.

С этими словами Санки подошел к Мияко, но та сильно оттолкнула его. Ударившись о стену, он снова подошел к ней и положил руки ей на плечи.

– Перестаньте. Я вам не ваша китаянка.

– Может, китаянка, а может, селедка. Какая разница? Если назвались патриоткой, то кто бы вы ни были, – все равно благодетельница. А что у нас имеется для маленького человека, кроме патриотизма?

Санки поднял Мияко на руки и, все ускоряясь, закружился на ковре. Потом его ноги подогнулись и оба упали. Мияко так и осталась лежать неподвижно, а Санки с радостью разглядел лицо матери, проступившее вдруг на цветочных стенах, все еще кружащихся вокруг него.

40

Несмотря на то что специальное совещание отложили, забастовка в городе разгоралась все сильнее и сильнее. На следующий день китайские банки все как один остановили работу. Чеки больше не принимали. Закрылся рынок золота. Из-за расстройства валютного рынка иностранные банки бездействовали. Внутри полностью разрушенной системы денежного обращения звон валюты в хранилищах иностранных банков стал едва различим, как слабое сердцебиение.

Однако разрушения этим не ограничились. Почти все фабрики закрылись. Собравшись на пристани, начали забастовку кули. Стала исчезать прислуга в гостиницах. В полицейском управлении не вышли на службу патрульные-китайцы. Рикши, водители, почтальоны, экипажи судов и многие другие, кто был нанят иностранцами, работать отказывались.

Груженные товарами суда простаивали в порту. Больше не выходили газеты. В гостиницах еду гостям подавали оркестранты. Исчезли пекари. Не стало ни мяса, ни овощей. Иностранцы оказались осажденными в городе, поражаясь невиданной стойкости китайцев.

Санки понравилось гулять по городу, из которого почти исчезли прохожие. На некогда заполненных народом улицах он чувствовал себя как в лесу. Одновременно ему казалось, что город стал оживленнее. Добровольцы преследовали грузовики, на которых террористы перевозили бомбы. Иногда, совершая тайные вылазки, под покровом ночи между зданиями вихрем проносились отряды китайских велосипедистов, все в белых перчатках. Иностранки доставляли продукты в тыл измученным добровольцам. На улицах шеренги запертых дверей зияли одними вытаращенными глазами дверных щелей, наблюдая за внешним миром.

Когда до Санки дошли слухи о частых нападениях на японский квартал, он сменил свой маршрут и стал прогуливаться ближе к нему. После того как женщин и детей переправили в укрытие, всю ночь напролет местный отряд самообороны не смыкая глаз отважно оборонял свои дома.

Однажды душевное равновесие Санки нарушили обрывки воспоминаний о Цюлань. Тогда он, словно охваченный дурманом, снова стал бродить по всему городу, но узнав о нехватке продовольствия в японском квартале, опять вернулся на свой обычный маршрут. Когда узнал о предательском убийстве японцев, он вновь заглянул туда. Он ощутил, как незаметно превратился в дозорного, без устали патрулирующего границы родного квартала. Каждый день на него обрушивалась, тесня грудь удавкой, лавина слухов о все новых и новых пострадавших японцах.

Однажды Санки с Коей отправились поесть в обычное для них место, но им отказали, сославшись на то, что продукты закончились. Говорили, что тайком привозивших рис китайцев обнаружили и казнили. Кроме того, не было ни яиц, ни мяса. Неудивительно, что не хватало и овощей.

Выйдя на улицу, Коя сказал Санки:

– Значит, остается только умереть голодной смертью! Есть банк, но он бесполезен, как камень; к пристани подошло судно с лесом, но некому его выгрузить; Мияко меня выставила, даже риса не могу поесть, – о таких жестоких напастях известно ли богам, а?..

Санки ощутил, что пустой со вчерашнего вечера желудок уже атакует его голову. Он понимал: в том, что сводит желудок, виновато только его японское тело. Если бы сейчас его тело принадлежало китайцу, он сумел бы раздобыть хлеба. Но его тело принадлежит Японии, а Япония прочнее стали.

Коя снова заговорил:

– Послушай, тебе ведь полагается пособие на время безработицы? А то у меня больше нет денег. Я некоторое время буду рассчитывать на тебя, имей это в виду.

– Разумеется. Совсем забыл о пособии. Все как-нибудь наладится. А если пособие не дадут, то на сей раз будем бастовать мы.

– Что это выйдет за забастовка? Китайцы опередили нас, разве у нас получится?

– Вот и будем действовать заодно с китайцами.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы навсегда остались голодными?

– Прекрати все время говорить о еде. Я сам уже помираю от голода, – сказал Санки.

– Если пособие дают только японцам, а китайцам нет, то это может привести к расширению забастовки. Тогда я никогда уже не смогу поесть!

Они шли и читали листовки, наклеенные на дверях домов по обеим сторонам улицы: «Тайно убивай иностранцев!»

– Во всяком случае, прежде чем быть убитым, нужно поесть, – сказал Санки.

– Нет, быть убитым – это уж слишком, – возразил Коя.

Оба расхохотались. Отсмеявшись, Санки подумал о себе как о препятствии союзу Кои и Мияко. Даже тут он всем только мешал.

– Ты правда любишь Мияко? – спросил Санки и взглянул на Кою.

– Люблю.

– И как сильно?

– Что тут сказать?.. Чем решительней она меня отвергает, тем сильнее я ее люблю. В общем, похоже, что мне нравится быть отвергнутым, – сказал Коя.

– А если, женившись на ней, окажешься несчастным, что будешь делать?

– Я уже несчастлив. Разве мыслимо большее несчастье, чем это?

Санки вспомнил прошлое, когда он тайно любил Кёко. В то время Коя на правах ее брата постоянно пользовался этой его слабостью. А сейчас наоборот: он воспользовался слабостью Кои и задавал ему вопросы.

– Скажи, что ты думаешь об о-Суги? – спросил Санки.

– О ней? Ничего. Она для меня выброшенный фантик.

– Для тебя она, вероятно, фантик, а для меня была кандидаткой в жены. Скажи, это ведь ты изнасиловал ее?..

На мгновение Коя покраснел. Но даже покраснев, хмыкнул:

– Хм, если для меня она фантик, так не мусор ли она и для других?..

Санки, раздумывая о Мияко, ставшей его выброшенным фантиком, попытался по-новому рассмотреть лицо Кои, который тоже стал фантиком, – выброшенным Мияко.

– Во всяком случае, я не нашел женщины более подходящей, чем о-Суги. Если я подберу твой фантик, возражений не будет? – спросил Санки.

– Слушай, хватит этих шуток, а? Жрать охота! Давай покрутимся немного, поищем хоть какую-нибудь еду.

Санки замолчал. Но его на время забытый пустой желудок вновь напомнил о себе, и он почувствовал, что такое желудок нищего. Санки задумался о причинах происходящего и, естественно, снова вспомнил Фан Цюлань.

Ведь то, что происходит, это именно то, чего она хотела добиться в первую очередь.

Словно впившись глазами в ее лицо, он сосредоточенно прислушивался к бурчанию пустого желудка и шел туда, где раньше всегда еды было в изобилии.

И там не оказалось ни риса, ни овощей. Говорили, что провизия поступит из Нагасаки завтра – может быть. Чтобы наполнить пустые желудки сегодня, придется искать ее на другом конце города, а для этого надо будет пересечь опасный район, где можно нарваться на громил. Кроме того, не было уверенности, что и там найдется еда. Договорившись встретиться в бане, Санки на углу простился с приятелем и отправился на поиски еды.

41

Расставшись с Санки, Коя почувствовал, что больше не в силах терпеть голод. Страдал он и от отсутствия сигарет. На улице уже стемнело, и он был один. Возможно, в него уже целились изо всех щелей. Да уж, его брат совершил отчаянный поступок – скорее всего, причиной беспорядков стали пули Такасигэ. Ну и индийцев, конечно.

Вспомнив, что его судно с лесом стоит на рейде и некому его разгрузить, Коя вздохнул: «Ах, братец-братец, наделал ты дел…»

Одинокий рикша, похоже не слыхавший о революции, поравнялся с Коей и предложил ему сесть. В такое время, если заметят, что он сажает японца, наверняка прикончат, но заполучить пассажира – удача. Коя сел. Куда же поехать? Он рассеянно взглянул на рикшу. Интересное у того положение: посадил его и бежит, тащит за собой, хотя для него Коя самый настоящий вестник смерти. Пока в какой-то момент рикшу не заметят и не прикончат, Коя, как смерть, всегда будет рядом.

От этой мысли ему захотелось повеселиться от души вопреки всем ударам судьбы, обрушившимся на него в последние дни. Взмахнув тростью, с криком: «пошел, пошел!» – он принялся колотить по оглоблям коляски. Спина рикши еще сильнее согнулась, и коляска помчалась быстрее.

А, собственно говоря, куда он мчится? Коя припомнил план города. Ближайшим был дом Ямагути.

Он уже слышал историю о том, что в его доме живут одинокие женщины. Вместе с мертвецами… Интересно, чем они там занимаются в такое время? Одну из этих женщин Ямагути даже собирался уступить ему. Решено, он едет к Ямагути.

Улицы распростертого перед ним пустынного вечернего города были словно озарены странным сиянием. Коя вспомнил, как Ямагути рассказывал ему о своем предприятии: он скупал у китайцев трупы, вываривал из них скелеты и продавал за границу для медицинских целей.

– Продав одного мертвеца, можно содержать семь русских барышень. Семь! – хвастался Ямагути.

«Теперь он, должно быть, даже рад этой революции – мертвецов больше. А если рикша, что тащит меня, сейчас на моих глазах будет схвачен, убит, и его труп купит Ямагути, то это будет равносильно тому, что я его продал. „А ну, гони монету!“ – сказал бы я ему».

– Пошел, пошел!

Рикша с рябым потным лицом на каждом перекрестке оборачивался и смотрел снизу вверх на Кою, а затем, шлепая босыми ногами, поворачивал туда, куда указывала трость. Если Ямагути не окажется дома, он поедет к о-Рю. Там можно спрятаться, ведь хозяин ее – китаец, секретарь Главной торговой палаты. «И между прочим, та коммунистка, Фан Цюлань, несомненно, в тайном сговоре с этим Цань Шишанем. В разговоре о-Рю упомянула, что Фан Цюлань иногда приходила в дальнюю потайную комнату на втором этаже. Вот если бы прикончить Цюлань…

Да! Ведь из-за этой девицы пропал мой лес. Так бы и придушил ее… Впрочем, даже если я ее убью, все равно ведь скажут: «Ну, одной больше, одной меньше» – разве не так?»

Погруженный в свои мысли, он пытался понять, что же они такое: всего лишь его причудливые фантазии или подлинная реальность, его настоящее и будущее? От голода и отчаяния Коя теперь совсем не различал грани между раздумьями в забытьи и мыслями наяву.

Очнувшись, он заметил, что окружающее пространство окрасилось в пепельные тона, и сразу же понял, что незаметно оказался в опасном районе, за пределами сеттльмента. Но голодный желудок не позволил ему правильно оценить опасность, и Коя продолжал мчаться туда, куда несла его коляска. Он подумал: интересно, а что сейчас поделывает Мияко? Может быть, раскаялась, что отвергла его, и ждет, что он придет ее спасти? Или, может быть, ее уже спас шотландец или влюбленный в нее морской офицер? Или этот, как его, – Фильцер?..

Нет, черт побери, сгинь, сгинь!

Вдалеке, будто запорошивший округу снег, густо кружила в воздухе ивовая пыльца. Он вынул из кармана украденный у Мияко платок и прижал к носу. Аромат грудей Мияко мгновенно заглушил запах молодой придорожной листвы. Он ощущал смеющуюся Мияко в своих объятиях… Сколько же непроданного им леса ушло бы на нее?.. Да что уж теперь, все напрасно…

В этот момент коляска выскочила из-под кирпичной арки. Впереди, насколько хватало взгляда, дорога сияла, как зеркало. Это погромщики напали на машину со льдом. Ледяные глыбы разлетелись в разные стороны, одна накрыла водителя. Сияющие осколки льда на асфальте – и драка: несколько японцев и толпа китайцев…

Коя отпрянул назад, словно ему выстрелили в грудь. А рикша, помимо его воли, все несся и несся вперед. Коя выпрыгнул из коляски. Увидев его молниеносный прыжок, несколько китайцев отделились от толпы и бросились в погоню. Влетев в переулок, Коя, скользя вдоль стен, выбрался к реке. Здесь, оставшись один, он понял, что любое движение означает смерть. Если бежать, то куда? Либо свалишься в реку, либо, выскочив на дорогу, снова забежишь в переулок, но, с другой стороны, – что же выбрать? Ползком пробравшись обратно, Коя присел у арки на корточки и выглянул на дорогу. Там, посреди метели из ивовой пыльцы, все еще продолжалась потасовка. Дрались длинными железными палками, и всякий раз, когда удар приходился об лед, куски его, разлетаясь, ослепительно сверкали на фоне лохмотьев. Недалеко от арки валялась перевернутая коляска с обращенными к небу желтоватыми колесами. Из-под нее торчали ноги, и Коя подумал, что это, несомненно, его рикша, который еще совсем недавно был жив. По накренившейся глыбе льда струилась, постепенно собираясь в лужу, кровь. Схватив кусок льда, бросился бежать вымазанный кровью кули.

Коя помнил, что совсем рядом дом Ямагути. Приехать сюда было очень опасно, но возвращаться сейчас еще опаснее. Нужно затаиться, пока толпа не решит направить свою агрессию на кого-нибудь другого.

По крышам сгрудившихся зданий скользили лучи заходящего солнца. Куски льда мелькали в воздухе, трескались от удара о землю, рассыпаясь сотнями солнечных брызг. Бросив грузовик, японец, словно обернутый ярко-красным знаменем, – с рваной раной от плеча до поясницы, – спасался бегством. Толпа гналась следом.

Когда дорога наконец опустела, Коя вышел из-под арки и побежал к дому Ямагути, прочь от мятежников. Однако момент был выбран неудачно: часть толпы, что погналась за японцем, отстала, заметила убегающего Кою и бросилась следом. Коя несся как ветер сквозь вихри пыльцы. За спиной слышалась ругань, треск льда, и он прибавил скорость в надежде снова забежать в переулок, чтобы запутать следы. Но вдруг справа на углу улицы заметил блокпост американских колониальных войск – и пулей влетел в их ровный строй.

– Господа, умоляю, спасите! Они…

Но американские солдаты лишь ухмылялись, словно приветствуя преследователей, и даже не подумали пошевелиться. Он мог сколько угодно оставаться среди неподвижных солдат, но защитят ли они его? Опасность неуклонно приближалась с каждым мгновением. Оглянувшись, он заметил за солдатами какой-то деревянный забор и, перемахнув через него, побежал еще быстрее. Вот и мост. Коя обернулся посмотреть, остановили солдаты его преследователей или нет. И увидел, как китайцы, миновав все так же стоящих и ухмыляющихся американцев, стремительно приближаются к нему. Коя почувствовал, что начинает задыхаться. Ноги уже плохо слушались. Он шатался, тело клонилось вперед, но он всякий раз удерживал равновесие взмахом рук и бежал дальше. Перебравшись через мост, он заметил на углу новую группу солдат, на этот раз британцев. Когда солдаты увидели бегущего к ним Кою, они разом вскинули винтовки. Сердце Кои замерло. Но они целились в преследовавших его китайцев. Подняв обе руки, как бегун у финишной ленточки, Коя молча промчался сквозь строй солдат, не в силах даже поблагодарить их за спасение.

У дверей дома Ямагути Коя обмяк, но дар речи к нему так и не вернулся.

– Что стряслось? – выйдя к нему, спросил Ямагути. Коя продолжал молчать. Тогда Ямагути, похлопав его по спине, повел вверх по лестнице, а затем дал воды. Голос вернулся.

– Ляжешь?

– Да… – Коя повалился на кровать. – Дай поесть. Хлеба. Нет, воды, еще воды, – прохрипел он.

42

Когда солнце зашло, Коя поел и наконец ожил. Поведав о своих сегодняшних приключениях, он добавил:

– Знаешь, почему я пришел к тебе? Все изменилось. Я, как и ты, стал патриотом, но я гораздо больший патриот, чем ты. Понимаешь?

– Да? Ладно.

Ямагути вынул из кармана нож и, сунув его под нос Кое, потребовал, чтобы тот подписался под этими словами кровью. Увидев черную грязь в бороздке лезвия, Коя подумал, что это, наверное, кусочки плоти трупов, которыми занимался Ямагути.

– Да, вот еще что. Ты мне должен. Рикша, что привез меня сегодня, был убит у арки. Выходит, это я его убил, значит, мне полагается плата за труп. Я остался совсем без денег и не знаю, что делать. Я не шучу, слышишь?

– Брось, вовсе не ты убил того рикшу.

– Нет, если бы я не сел в его коляску, разве парень стал бы мертвецом?

Ямагути махнул рукой:

– Прекрати, прекрати. Еще договоришься до того, что мне придется платить и за твой скелет тоже.

– Да, и не откладывай. Я уже не надеюсь, что мой лес когда-нибудь выгрузят. Я совсем на мели.

Коя потряс карманом брюк и, услышав звон медяков, сказал:

– Ты должен заплатить за мой скелет. А пока я не умру, буду жить у тебя, под присмотром. Идет?

– Нет, не пойдет. – Ямагути бросил нож на стол.

– Ну, тогда просто одолжи мне денег. Ведь добыл же я тебе того рикшу, рискуя жизнью!

– Ну что ж… Придется войти в твое положение.

– Вот спасибо, ты настоящий патриот! Надеюсь на тебя.

Поднявшись, Ямагути достал из ящика стола свечу.

– Пойдем в подвал. Покажу тебе свою мастерскую. Сейчас как раз кое над чем работаю. Но учти – это место я держу в тайне.

Они миновали помещение с земляным полом, нырнули в темный прямоугольный проем, откуда отчетливо тянуло плесенью, и по лестнице спустились в подвал. Там Ямагути вдруг обернулся и уставился на Кою в слабом свете свечи – прямо сцена из детектива.

– Если войдешь туда, твоей жизни придет конец. Готовься.

– Вот как? Убьешь меня?

– Конечно. Если оставить тебя в живых, то завтра у меня в доме и крошки хлеба не останется.

Распахнув двустворчатую дверь в глубине подвала, они вошли в следующее помещение, и Коя остановился как вкопанный. Под гроздьями свисающих со стен белых костей какой-то китаец чистил щеткой погруженные в раствор человечьи ноги. Коя сперва подумал, что при обработке костей дело этим и ограничивается, однако вдруг заметил, что обод чана с костями плавно колышется по всей окружности, отливая бледной голубизной. Присмотревшись, он увидел, что чан был до верху заполнен личинками, которые копошились там густой массой, стараясь выбраться наружу. Коя похолодел, явственно ощутив ледяное прикосновение этих тварей, ползущих вверх по его ногам, и почувствовал, что больше не может здесь находиться.

– Уйдем! С меня довольно.

Но это было еще не все. Среди висевших на стене костей сновала крыса. Вскоре появилась вторая, затем третья. А потом из угла выбежала целая стая, они суетились среди костей, шмыгали вниз-вверх по стене.

– Ты что, разводишь их здесь?!

– Конечно. Крысы избавляют от многих хлопот. Они существуют, чтобы очищать землю.

Смеющееся лицо Ямагути, отбрасывающее огромную тень от свечи, показалось Кое страшным, как у дикаря.

– Наверху революция, а ты здесь спокойно обделываешь свои делишки!

– Кто бы что ни говорил, это китайская революция, верно? А слабаками оказались исключительно белые. Надо бы поприжать этих европейцев, иначе навсегда останемся в дураках. Да будет править Азия!

Ямагути подошел к стене и протянул руку. Крысы сразу же облепили его от колен до плеч. Они ползли вверх, скатывались вниз, снова ползли вверх и наконец добрались до самой макушки. Весь покрытый ими как панцирем, Ямагути повернулся к Кое:

– Ну что? Какую выбираешь?

Захлопнув дверь, Коя кинулся к лестнице.

– Эй, Коя, ты куда? Не спеши! Дальше еще одна комнатка есть! – прокричал ему вслед Ямагути.

Но Кое было вполне достаточно. Его тошнило от отвратительного запаха и грязи, но, сдерживая позывы, он поднялся по лестнице в помещение с земляным полом. Он представил себе русских женщин, которые неплохо живут здесь, у Ямагути, благодаря тем белым костям… Конечно, если бы не революция на их родине…

Взглянуть бы на них. Ему захотелось как можно скорее с ними познакомиться.

43

Вскоре после этого Ямагути познакомил Кою с Ольгой. У нее оказались крепкие широкие бедра. Первое время она молчала, была неприветлива, но когда узнала, что Коя друг Санки, тотчас же, словно в ней сработал переключатель, бойко заговорила по-английски:

– А, так вы друг Санки? Как он поживает? Мы с ним провели здесь целую неделю!

– Верно, он здесь жил, но потом сбежал – из-за Ольги, – подтвердил Ямагути, глядя в зеркало и сдувая с бритвы пену.

– Я и не знал об этом. Ну надо же каков… – Коя внимательно посмотрел на Ольгу. – Как думаете, чем нынешняя китайская революция отличается от революции в вашей стране?

– Слушай, перестань болтать о революции, а? Так ты только доведешь Ольгу до слез. Она становится невменяемой, едва об этом заходит речь.

– Но именно о революции я и хочу услышать. Попроси ее рассказать. Я понятия не имею, что станется с моим лесом, поэтому и хочу послушать человека с опытом.

– Если уж так хочется, потом один послушаешь, а мне надо идти, есть одно дело, а то заснуть не смогу.

Интересно… Может, предложение побеседовать с Ольгой наедине это намек на то, что Ямагути не прочь уступить ее ему? Может, он так собирается сквитаться за рикшу? Коя посмотрел на Ямагути. Тот, отложив бритву, еще раз оглядел себя в зеркале и, поглаживая подбородок, сказал:

– Конечно, хорошо бы тебя здесь одного оставить.

– Что же, по-твоему, тут хорошего? – Коя подозрительно взглянул на Ямагути.

– А то, что у меня в доме водится много крыс, непонятливый ты мой.

– Ну нет, мне это не нравится. Без тебя, крысиного короля, здесь опасно!

– Ладно, мне пора. – Ямагути явно забавлялся. – Пойду все-таки заберу того рикшу, пока его не утащили. А после зайду к о-Суги.

Услышав это, Коя от неожиданности поперхнулся.

Значит, и этот у нее бывал?

Коя вспомнил лицо о-Суги. Выходит, и Санки, и Ямагути знают, что он сделал с ней, но вроде бы никто его не осуждает. Возликовав про себя, он невозмутимо произнес:

– К о-Суги? Северная Сычуанская дорога, восемь, Минагава?

– Вижу, ты тоже там бывал.

Нахмурившись, Ямагути бросил короткий взгляд на Кою. Тот удивился – может, Ямагути влюбился в о-Суги?

– Нет, слышал от о-Рю. Это из-за нее с о-Суги случилась такая история. Все это, конечно, печально, но не забудь – здесь есть еще один человек, достойный жалости.

– Это я, что ли?! – Ямагути в шутку замахнулся на Кою.

– Пошел к черту! Тебя-то за что жалеть? Несчастна вот эта Ольга. Очень тоскливо оставаться одной в такую ночь.

Ямагути рассмеялся и, натянув шляпу, сразу же посерьезнел:

– Этой ночью, похоже, будет неспокойно. Если со мной что-нибудь случится, исполни мою последнюю просьбу. Говорят, прошлой ночью по подозрению в шпионаже своими соратниками была убита Фан Цюлань. Ты когда-то волочился за ней, помнишь?

– Убита? Фан Цюлань? – машинально повторил Коя.

– Доподлинно неизвестно, но ходят слухи о ее связи с каким-то японцем. Между прочим, я мечтаю заполучить скелет этой женщины.

Ямагути вынул из кармана записную книжку с письмом и показал Кое.

– Так вот, если я не вернусь, встреться с этими людьми. Один из них – китаец Ли Инпу, другой – индиец Амли. Этот индиец держит ювелирный магазин, но на самом деле он член Индийского национального конгресса и последователь Джай Рам Даса. Когда вы встретитесь, он подробно объяснит, что надо будет сделать.

– Так, значит, ты сегодня ночью наконец-то помрешь!

Ямагути некоторое время пристально смотрел на Кою, а потом громко расхохотался:

– Если умру, отдай меня моим крысам. Это их заветное желание.

– Вот так желание… В наши дни для крыс и марксисты сойдут!

Ямагути оценил дружескую теплоту, с какой Коя ухитрился этот не самый веселый разговор обратить в шутку, и, хлопнув Ольгу по плечу, сказал по-английски:

– Эй, будь с Коей полюбезней. Кроме него некому свести тебя с твоим любимым Санки.

Он обернулся к Кое:

– Ну, прощай, надеюсь на тебя. Прочитай это письмо Ли. Замечательно написано.

Глядя вслед уходящему Ямагути, Коя догадался, что он отправился не трупы собирать, у него явно есть другая, намного более опасная, работа. Взглянув на письмо Ли Инпу, он обратил внимание на то, что оно было доставлено посыльным три дня назад. Обратного адреса не было.

«Г-ну Ямагути Такумото.

Как вы думаете, господин Ямагути, чьи интересы изначально затрагивают трагические события, происходящие сейчас в городе? Гибель мира непременно наступит, уж коли человечество, вопреки сложившемуся общественному мнению, не обладает правом на вечное существование. Вообще, нынешний инцидент не является международным конфликтом Китая с Англией, на самом деле это чрезвычайно серьезное событие, определяющее судьбу белых и желтых; другими словами, это предупреждение о том, что желтая раса на азиатском континенте будет уничтожена белой. Попытайтесь это понять. Две великие этнические группы в современном мире – это, фактически, желтая и белая расы; черная и красная скоро окончательно будут завоеваны белой. Раньше было множество рас: индейцы Америки, малайцы юга Тихого океана, негры Африки… Не пройдет и несколько десятков лет, как с ними будет покончено. По-видимому, белые люди активно осуществляют план их уничтожения, а империализм белых направлен на то, чтобы достичь господства над всем миром. Этот грозный замысел полностью подтверждает их злобную сущность. Наша желтая раса находится в опасности. Ее притесняют на пяти континентах, такая практика уже распространена повсеместно, единственное место, где нам до недавнего времени было спокойно, это Азия – родной дом нашего желтого человека. Попробуйте однажды проанализировать карту Азии. На юге – южнотихоокеанские острова и Филиппины, на западе – Индия, Аннам, граничащий с Китаем, Бирма, Гонконг, Макао – все они тоже давно попали под власть белых, чьи завоевательские планы не удается пресечь. Японцы и китайцы принадлежат одной расе, имеют одинаковую письменность, они похожи друг на друга. Если допустить, что однажды Китай пропадет, то и Япония счастья не увидит. Почему Ваша страна не поднимется на национальную самооборону? Сейчас мы должны сообща возвысить свой голос протеста в ответ на белую политику расового геноцида. Похоже, что только наши страны, Китай и Япония, все еще бессознательно, как в тумане, пребывают почти что в эйфории, не замечая жалкого положения нашей погибающей расы. Надеюсь, что Вы согласны с моим мнением, а если так, то присоединяйтесь к нам.

Ли Инпу».

Ольга подошла к Кое, позвякивая золотым китайским браслетом.

– Господин Коя, если вы знаете, как дела у Санки, расскажите, пожалуйста. Очень хочется встретиться с ним.

– А, Санки? Так я недавно видел его. Мы расстались, когда я пошел искать еду, а куда он потом делся, не знаю. Наверное, и этот парень валяется где-нибудь на дороге.

– Так Санки мертв?.. – Ольга замерла, глядя в окно.

– Без понятия. Я сюда попал, потому что чуть не погиб. На улицах – революция, совершенно невозможно понять, что происходит. У вас тоже так было?

– Тогда в России тоже никто не понимал, что происходит. Иногда на улицах стреляли, мятежники собирались то в одном месте, то в другом, и было непонятно, кто и для чего это делает, они просто орали, и все. Тогда мой отец и сказал: «Это революция». Скорее всего, никто не знал, что это такое на самом деле. Поэтому, хоть и слышали о ней, но по-прежнему лишь спокойно наблюдали со стороны, полагая, что все скоро уляжется. Здесь же по-другому. Я думаю, что у вас тут никакой революции нет, если хотя бы в общих чертах понимаешь, что означает это слово.

– А дальше, что случилось дальше? – с любопытством выспрашивал Коя.

– А дальше мой отец посчитал, что в любом случае оставаться опасно, и решил бежать вместе со мной и матерью. Мы успели покинуть Москву до того, как окончательно стало понятно, что это революция. Однако мы, хоть и дворяне, не успели отложить денег на случай внезапного бегства. Да и кто мог представить себе такое! А я бежала просто потому, что отец так сказал. В пути деньги быстро закончились. Когда это случилось, мы сошли с поезда и сразу же обратились в газету. Это была идея отца, теперь-то я понимаю, какая это была счастливая мысль. Поскольку газета была провинциальная, в ней еще ничего не знали о событиях в Москве, и можно было получить хороший гонорар за сенсационную новость, если рассказать, что мы только что видели. Отец хорошо придумал. Получив гонорар, мы двинулись дальше, а когда и эти деньги закончились, вышли на новом месте и снова, как и прежде, рассказали о Москве и о наших злоключениях. Благодаря этому опять получили гонорар и сели на поезд. Вот так мы всё бежали и бежали, будто состязались со все нарастающей волной революции. И однажды она настигла нас. Отец был схвачен и чуть не погиб. Я и сейчас отчетливо помню те события!

Ольга замолчала, прижала руки к груди и задрожала. Вероятно, точно так же она дрожала и тогда, при аресте отца. Но сейчас с ней что-то было не так: Ольга силилась вымолвить хоть слово, но издавала лишь отдельные бессвязные звуки.

– Что же было дальше? – нетерпеливо спросил Коя.

Ольга судорожно вздохнула.

– Когда я рассказываю об этом, у меня случаются приступы эпилепсии. Вы меня обнимите, чтобы я не упала, если что.

Ольга села на колени Кои и пояснила:

– Если меня опять затрясет, вы меня обнимите покрепче. Тогда со мной все будет в порядке.

Коя обнял Ольгу и подумал: что же делать, если и вправду случится припадок? Или, может, упоминание об эпилепсии всего лишь обычная уловка? Он уже перестал понимать, правду она говорит или лжет.

Словно фокусник, разминающийся перед представлением, Ольга то пристально разглядывала сверкающий перстень с розовым турмалином, то кончиками пальцев теребила серьги. Потом она глубоко вздохнула, успокоилась и что-то пробормотала. Коя решил, что это своего рода заклинания против припадка. «А что, если и правда у нее бывали приступы?» – подумал он и невольно еще крепче обхватил ее.

– Ну, так нормально? Учтите – если вы меня напугаете, я сразу сбегу. Я ведь не знаю, что нужно делать при эпилепсии, для меня это – как революция.

– Нормально, когда меня держат так крепко, да-да, вот так. А если опять приступ начнется, обнимете меня еще сильнее. Так отец всегда делал.

– Ваш отец еще жив? – поинтересовался Коя.

– Отец умер в Харбине. Но его еще в Томске чуть не убили. Да, долго же ему удавалось оставаться в живых…

– Значит, вы бежали до самого Томска?

– Да. Никогда не забуду этот город!

– Насколько я знаю, туда исправно приходили газеты, работали телефон и телеграф…

– Мы не понимали, что там происходит. Когда все началось, телефон и телеграф сразу захватили какие-то банды. Всё поразбивали и уничтожили. Если бы работал телефон, то мы не смогли бы добраться до Томска, нас бы остановили раньше.

– Здесь такого не случится. Международные силы охраняют в первую очередь телефонную и телеграфную станции. Слышал, что возможны проблемы с водоснабжением. Электричество пока есть, но и его могут в любой момент отключить. Так вы ехали на поезде?

– Да, поезда еще ходили – как раз до Томска. Когда мы добрались туда, революция уже развернулась вовсю, мы опоздали. На площади установили высокий помост, на который по одному вызывали подозрительных мужчин, а тот, кого называли председателем комитета, стоял рядом и задавал вопросы: совершал ли этот мужчина антиреволюционные поступки или нет. После чего толпа подтверждала, что он такой-то и такой-то, делал то-то и то-то: например, был очень набожный, занимался благотворительностью, а плохого за ним ничего не замечено. Опросив всех свидетелей, мужчин признавали свободными от обвинений, но таких, как мой отец, о ком никто ничего не знал, сразу расценивали как крайне подозрительных, и им грозила расправа – расстрел на месте. Вот как все произошло. Отец пошел за хлебом, и его схватили. Я увидела, как его выставили на помост, решила, что это конец, и только горячо молилась и крестилась. Вдруг из толпы раздался женский голос, какая-то женщина громко защищала отца. Я сначала не поняла, кто же это такая, а когда посмотрела – это была моя мама! Она одна кричала из толпы, что, мол, этот человек работал в омском филиале фирмы по экспорту замороженных продуктов; когда трест английских компаний по заготовке мяса попытался выкупить рыболовную концессию на севере России, он выступил против, стараясь сохранить для народа право свободно рыбачить на севере; и для народа же он планировал строительство судов, чтобы ловить крабов в северных морях, – в отчаянии она говорила о разных и, как ей казалось, наиболее важных делах. Но председатель комитета слушал рассказ матери, не проявляя никакого интереса. Мать, вся раскрасневшись, размахивая руками и топая ногами, прокричала напоследок – и как только ей пришло в голову такое: если свяжетесь по телеграфу с таким-то рыболовецким районом в Азербайджане, то узнаете, что там он вместе со старшим братом создал профсоюз рыбаков, чтобы бороться с рыбодобывающими компаниями. Тут до сих пор молчавший председатель комитета сказал: «Хорошо», – и отца тотчас же отпустили. Мать хотела было броситься к нему, но спохватилась и, бегло взглянув в его сторону, хладнокровно отвела взгляд. Исполненная безмерной благодарности, я после этого еще долго крестилась и тряслась от пережитого ужаса. И вот так с тех пор… – Ольга, внезапно замолчав, задрожала на коленях у Кои.

Испугавшись, тот прижал ее к себе:

– Что с вами, эй? Все нормально?

Ольга вытянула шею, словно пыталась проглотить застрявший в горле комок.

– Все в порядке. Я только немного… Когда вспоминаю то, что с нами было, вспоминаю свой страх, у меня случаются приступы эпилепсии. Отец вот так, как вы, обнимал меня, прижимал к груди изо всех сил. Да… А потом мы решили двигаться вдоль железной дороги и с большим трудом добрались наконец до Харбина. Но, попав туда, мы не знали, что делать, поэтому просто распродавали наши драгоценности и еле-еле сводили концы с концами. В итоге и там не смогли остаться; к тому же, как это ни прискорбно, руки большевиков дотянулись и до Харбина. Наконец мы добрались до этих мест, но, как и в Харбине, не имели представления о том, как жить дальше. Самое ужасное, что здесь мы каждый день страдали от голода, а ведь такого раньше не случалось! Хотя до тех пор я почитала родителей, но тогда, к своему стыду, думала не об отце, не о матери, а исключительно о себе. Даже представляла: вот сейчас съем хлеб, а потом будь что будет. Я всегда была хорошей дочерью, но здесь превратилась просто в животное. Поэтому и связалась с этим помешанным на скачках Кимурой. Он никогда меня и за человека-то не считал. Ни слова друг у друга мы не понимали, поэтому и не разговаривали. Когда встретились, он просто внезапно схватил меня и поспешно овладел мной. Поначалу я даже думала, что у японцев так принято. Я недолго жила у него, а потом он взял меня на ипподром и, когда проигрался, сразу же продал. Одним словом, теперь я у Ямагути. Такой жестокий человек, как Кимура, мне встретился впервые. Потом я даже спросила о нем у Ямагути, и оказалось, что Кимура всегда был таким. Всегда имел много содержанок, нечто вроде счета в банке, а когда проигрывался на скачках, распродавал всех до единой.

– Конечно, он ненормальный, – сказал Коя и кончиком языка оттолкнул сережку в виде капли, ощутив ее холод на сухих губах.

– Я встречала здесь разных японцев. Но не видела никого, похожего на Санки. Такого глубокого человека мне не попадалось даже среди русских, и среди китайцев ни одного такого не встречала. Не может быть, что он мертв…

Ольга замолчала, глядя в окно на покосившиеся опоры моста и стоящую в грязи лодку.

– Если так, я тоже хочу умереть.

«Надо же! Сидит у меня на коленях, а печалится о моем приятеле! Может, стоит сказать ей, что возлюбленная Санки – моя младшая сестра?» Но подумав, Коя решил промолчать: «Ольге это, конечно, не понравится, а пока я здесь, ссориться с ней нежелательно».

– Господин Коя, как вы думаете?.. – Ольга повернулась и обхватила руками его шею. – Как вы думаете, сможет ли наш император вернуться в Россию?

– Это невозможно. Даже если и вернется, то сразу же будет свергнут.

Ольга задрожала, словно от озноба, и грустно проговорила:

– Должно быть, Россия никогда не станет такой, как прежде, как бы мы ни надеялись.

– Не станет. Но сейчас самое опасное то, что такие беспорядки происходят здесь, а это значит, что и другим странам недолго ждать.

– Мы все еще ожидаем возврата прошлого. А раз это ожидание бесполезно, то лучше умереть.

Коя ощутил, что Ольга снова задрожала:

– Эй, вы в порядке? Да что с вами происходит? Эй-эй!

Он сильно встряхнул Ольгу. Та вынула носовой платок и крепко сжала его зубами.

– Все в порядке, просто обнимите меня крепче.

– А этот платок для чего?

– Отец дал. Когда становится грустно, я кусаю его. Передо мной тогда встает образ умершего отца, он всегда спрашивает: «Ты еще жива?» Он покупал в Харбине недорогие драгоценности, потом вез их в этом платке через Россию в Германию, там продавал и возвращался назад. Таким способом можно было хорошо зарабатывать. Ему так хотелось хоть разок сойти в Москве, пусть даже без всякого дела, но было опасно, ведь его могли схватить, – так он говорил. Мой отец собирался взять меня в Америку, но… Увидеть бы его, хоть разочек!.. О, как же мне этого хочется! Поехать в Америку, поехать, ах!..

Ольга крепко сжала зубами платок и, кусая его, вцепилась в плечо Кои. «Что это она?!» – Коя заглянул ей в лицо. Оно начало меняться. «Похоже, припадок», – мелькнуло в голове. Коя совершенно не представлял, что ему теперь делать. Тут он понял хитрый и циничный замысел Ямагути, желавшего поскорее пристроить Ольгу. Но сейчас-то ничего не оставалось, как только крепче обхватить ее.

– Что с вами? Держитесь! Эй! эй!

Ольга продолжала дрожать, прильнув щекой к шее Кои. Костяшки сжатых в кулак пальцев побелели, голова затряслась. Открытые глаза неподвижно смотрели в одну точку. Дробно стуча зубами, Ольга все сильней стискивала шею Кои, потом вскрикнула и отчаянно забилась у него на коленях.

Не разжимая объятий, Коя перенес Ольгу на кровать. Тела их покрылись потом. Лицо Ольги совершенно побелело, по нему пробегали мелкие судороги, щеки начали багроветь. Не зная, что делать, Коя, не разжимая объятий, навалился на бьющуюся в конвульсиях Ольгу и принялся растирать ее. Но вскоре не только ее стремительно бледнеющее тело, а и его собственное забилось, изгибаясь в ритмичных конвульсиях. Ему вдруг открылась необузданная красота этой женщины, ее почти идеальная женственность. Страх, который он до сих пор испытывал перед Ольгой, исчез и сменился нежностью.

Вскоре растирание подействовало: Ольга глубоко вздохнула, и конвульсии прекратились. Лицо разгладилось, вернулось ровное, здоровое дыхание, и она наконец уснула.

Оставив Ольгу, Коя раскрыл окно и подставил лицо свежему ветру. Река, несущая обильные хлопья черной пены, скрывалась между домами с темными окнами. Промчался автомобиль с шотландцами-караульными, а потом вновь стало тихо, слышалось только дыхание Ольги.

«Ну вот и ладно…»

Ольга спала. Тело ее блестело от пота, и Кое показалось, будто перед ним невеста в подвенечном платье. Он снял пиджак и повесил его на крючок. Потом, взбив помазком пену, намылил лицо и раскрыл словно нарочно оставленную Ямагути опасную бритву.

44

Когда Санки подошел к дому Мияко, уже спустились сумерки. Едва увидев его, Мияко сказала:

– Сегодня здесь объявились эти бандиты. Я видела, как какой-то японец в разорванной рубахе спасался бегством. А вчера, вчера на автомобиле привезли другого японца, тот был весь в крови. К тому же, говорят, что сегодня ночью возможны перебои с водой. Я рада вашему приходу! Теперь вы тут надолго. Во всяком случае, сегодня ночью я вас ни за что не отпущу.

Санки плюхнулся на диван.

– Послушайте, дайте мне что-нибудь поесть, я со вчерашнего вечера ничего не ел. Куда ни приду, всюду продукты кончились, я и решил, что у вас что-нибудь да найдется.

– Так, значит, вы пришли вовсе не ради меня?

– Это – другое. Об этом потом. Сегодня к вам пришел нищий, поэтому давайте-ка глупости отложим на потом.

– Что ж, прекрасно, – весело сказала Мияко и вынула из буфета хлеб. – Вот, взгляните, это мне принес один английский доброволец. А теперь вы пришли ко мне, чтобы его отобрать.

– Догадываюсь, на что вы намекаете. Скажите уж наконец: могу я его взять или нет? Если нет, пойду снова искать еду. А ваше кокетство я ненавижу!

– Берите, берите! Ничего не случится, если чуть-чуть поголодаю. Все равно эта краюха ненадолго спасла бы меня от голода. Вот вы, верно, думаете, что это просто хлеб, возьмете его сейчас и съедите, а каких усилий стоит мне отдать его вам – значения не имеет, правда?

– И как же мне быть? – Санки совсем растерялся.

– А вы подумайте. Разве не ясно? Я же издеваюсь над вами! Только не говорите, что не знаете почему. Вы не представляете, как я вас ждала последнее время. И вот вы наконец пришли, я подумала: какая радость! А вы с порога: дайте хлеба. Да вам только это надо! Так вот: не дам я вам никакого хлеба!

– Понятно. – Санки нащупал шляпу и поднялся. Мияко бросила хлеб на стол:

– Значит, ухо́дите?

– Да, ухожу. Незачем вам слушать мои стоны о пустом желудке. Да и доброволец наверняка принес хлеб не за просто так, а вы так легко готовы его отдать… Знал бы, ни за что не пришел бы к вам!

– Как вы смеете говорить мне такое?! Я вовсе не обязана перед вами оправдываться. Уходите!

Санки пошел к двери. А дойдя до нее, подумал: о чем тут спорить? Просто отнять хлеб, да и делу конец. Но он так ослаб, что ни на что другое был уже не способен, кроме как с трудом переставлять ноги. Спустившись по лестнице, Санки вышел на улицу. Мияко выбежала за ним.

– Господин Санки, ну почему вы меня так ненавидите! Какой же вы глупец… Ладно, возьмите хлеб и уходите. Вы мне не нужны. – С этими словами Мияко схватила Санки за руку и повела назад.

– Ну, я только хлеб возьму.

– Хлеб или еще что, забирайте все, что хотите. С таким ненормальным, как вы, я больше спорить не намерена.

Вернувшись в комнату, Санки взял хлеб и рассмеялся:

– И это поддержит ваше бренное существование? До смешного легкий.

– Ешьте скорее, а то как подумаю, что скандалила из-за куска хлеба, так видеть его не могу.

Санки как бы увидел себя со стороны – смеющегося, с краюхой хлеба в руках, – и засмеялся еще громче.

– Не понимаю я, в чем участвую – в трагедии или в комедии? Пока я сыт, стремлюсь к одиночеству. Как только начинаю голодать, выхожу к людям и отнимаю у них хлеб, а насытившись, снова становлюсь нелюдимым. Выходит, моя утроба, как фабрика, перерабатывает еду в одиночество. Когда-нибудь в моем желудке начнется забастовка, и я сделаюсь банкротом. Ну а до тех пор покорнейше прошу меня потерпеть.

Мияко торопливо выставляла на стол масло и колбасу.

– Да ладно, нечего оправдываться. Мне достаточно и того, что вы живы. Надо же, никогда ни о ком так не заботилась. Ешьте, ешьте, нечего смущаться.

Отложив хлеб, Санки подошел к Мияко и обнял ее сзади. Та застыла, откинув назад голову. Серебряный поднос с рюмкой ликера задрожал в ее руках. Но Санки вспомнил нежность и презрение в глазах Цюлань, когда та его поцеловала, и, отпустив Мияко, снова взял хлеб. Мияко, не оборачиваясь, спокойно стояла молча, как невинная деревенская девушка.

– Что же вы, пейте ликер, – сказал Санки.

Мияко круто повернулась и злобно взглянула на него.

– Вы унизили меня.

Санки молчал жевал хлеб, отрывая кусочки грязными руками.

– Вы унизили меня, и сделали это нарочно. – Мияко стала бледнеть. – Я вас ненавижу. Уходите. Вон отсюда!

– Да что вы, в самом деле, что за глупости. Я лишь хотел поблагодарить вас, а вы взбеленились ни с того ни с сего.

Мияко подскочила к Санки и вышибла хлеб из его рук. Он с сожалением вздохнул, глядя, как хлеб, подпрыгивая, покатился по ковру и замер у стены.

– Ну вот…

Санки повалился на диван, вытянул ноги и закрыл глаза.

– Уходите, уходите немедленно!

Мияко трясла и толкала его изо всех сил, а Санки вообразил себе их возможную совместную жизнь. Вот так изо дня в день они и будут проводить время – в бесконечном противоборстве бурных страстей.

Наконец Мияко сбросила его на пол, но у него не осталось сил даже пошевелиться. Лежа на полу, он смотрел на хлеб. Окажется ли когда-нибудь эта краюха у него во рту? Лучше всего, конечно, полежать, пока настроение Мияко не улучшится, но пока он валяется, Мияко ни за что не перестанет злиться. И почему его не тянет к ней?

А дело-то в том, что между ним и Мияко незримо расположилась Цюлань. А раз так, сократить расстояние между ним и хлебом не удастся.

Пошатываясь, Санки поднялся на ноги перед бледной от злости Мияко и молча пошел прочь.

45

На улице стояла кромешная тьма. Несколько рикш сидели на земле и, вытянув ноги на дорогу, били вшей и кидали их в рот. Дожевывая последние крошки хлеба, Санки раздумывал, куда бы пойти. По улице, между рядами колючей проволоки, спутанной, как сухие лианы, медленно проехал автомобиль. В нем сидели добровольцы со сверкающими клинками наголо. Поднятый машиной ветер кружил над дорогой обрывки чьих-то волос. По дороге ползал ребенок и слизывал с асфальта белые следы арахисового масла.

Санки шел вдоль канала. Где-то там квартал, где жила о-Суги. Он давно забыл про нее, про ту, которая из-за него лишилась работы, про ту, которая любила его и наверняка не знала, что была любима им. Как там она? Чем занимается, пока он о ней вспоминает?..

Но скоро сопровождавшая его по берегу канала сентиментальность угасла, и вместо о-Суги напомнил о себе пустой желудок. Кусочки хлеба Мияко растворились в нем, будто их и не было вовсе. Санки чувствовал себя невесомым, почти прозрачным. Стоя на мосту, он рассеянно смотрел вниз, на сточные воды канала. Медленно подступающий с моря прилив раскачивал стоящие в ряд лодки, они терлись друг о друга бортами и скрипели. Между ними скопились городские нечистоты, никто их не убирал, и они растекались под бледным сиянием звезд и медленно плыли вместе с течением. Этот вид всегда напоминал Санки о грязных и ржавых подъемниках, торчащих из воды в низовье реки. Там в мирное время с наступлением ночи продавала цветные абажуры девочка с распущенными волосами, украшенными цветком жасмина… Из-за складов медленно выплыла баржа контрабандистов под черным парусом и, как злой дух наполняя тьмой окрестности, тихо заскользила вверх по течению.

Санки вспомнил скопище парусов в устье реки той далекой ночью, когда он мчался под дождем до самой больницы, неся на руках раненую Цюлань. А потом – в китайский квартал, к ее дому. Где-то она сейчас?..

Вдруг Санки ощутил сбоку какое-то движение и в следующий момент заметил краем глаза несколько силуэтов, которые приблизились к нему из-за угла набережной и встали у него за спиной. Санки изо всех сил старался не оглядываться и продолжал разглядывать поверхность воды, словно увидел там что-то необычное. Но эти, похоже, не собирались уходить. Санки круто обернулся и при свете звезд увидел перед собой нескольких мужчин с изъеденными оспой лицами. Две руки даже как будто ласково обхватили его в замо́к и приподняли так, что он завис над парапетом. Санки почувствовал поясницей холод, но не сопротивлялся, а только уперся руками в плечи схватившего его типа и пристально смотрел ему в глаза. И тут все остальные бросились на него. На мгновение ему показалось, будто небо над головой раскололось надвое, и в тот же миг, перевалившись через парапет вверх ногами, он упал в сильный порыв ветра.

Первое, что Санки почувствовал, когда очнулся после падения, – будто он застрял в какой-то расщелине. Лежал он на чем-то деревянном – так ему показалось на ощупь.

Попытавшись вытянуть ноги, он обнаружил себя лежащим по шею в воде в лодке, на которую только что смотрел сверху. У самых глаз плавали, покачиваясь вместе с лодкой, фекалии. Он попытался было встать, но тут же подумал: а зачем? Тягостная аура его прошлого постепенно всплыла перед ним черным видением и унеслась прочь, оставив после себя темные пятна-тучи. Лежа в фекалиях, он чувствовал, что голова кружится все слабее и слабее. Интересно, может ли голова так сильно закружиться, что в конце концов оторвется и улетит? – Санки всерьез начал обдумывать эту мысль, но на смену ей пришло осознание того, что он по уши погружен в нечистоты, будто собирается дерьмом измерить свой удельный вес. Смешно!

Сколько же ему еще лежать?

Мокрая одежда облепила тело и стала тесной. Санки посмотрел вверх, на мост. Китайцы все еще стояли у перил и пристально смотрели на него. Придется лежать, не шевелясь, и ждать, пока они не уйдут.

Ах, этот пропитавший лодку запах навоза…

Он напомнил ему родную японскую деревню. Наверное, сейчас дома его мать надела обвязанные нитками тронутые медной окисью очки и пришивает подошву к носкам-таби[54]. «Она и представить себе не может, что я теперь лежу в грязной лодке по уши в дерьме».

«Нет, лучше буду думать о Цюлань. Ах, красавица Цюлань, вызволи меня отсюда! Мне надо встретиться с тобой еще хотя бы раз. Но что мне предложить ей при встрече? – задумался Санки. – Разве что покаяться перед ней во всех грехах, пока жив!»

Он, словно в бреду, почувствовал прикосновение губ Цюлань к своему грязному, липкому рту. Звезды напомнили ему о себе, засверкав еще ярче. Он посмотрел на мост. Китайцы исчезли, и только облупившаяся штукатурка парапета тускло блестела в звездном свете. Выбравшись из лодки, Санки побрел вдоль грубой облепленной грязью каменной ограды. Там он сбросил пиджак, брюки и, оставшись в одной сорочке, зашагал к дому о-Суги – просто потому, что тот был ближе всего. Если о-Суги там не окажется, придется еще раз перейти через мост и вернуться домой, где нет ни крошки хлеба. Ну что ж, остается только идти вперед, а там – застанет он о-Суги или нет, кто знает?

Он миновал опасный район, и забытые на время усталость и пустой желудок вновь напомнили о себе с новой силой. Дорогу к дому о-Суги заполнили горячечные видения жареных уток и пластов свиного жира. Еще совсем недавно здесь кипела оживленная торговля. А сейчас лишь глухой туберкулезный кашель доносился из пыли, плотным туманом закрывающей входы в проулки. Очертания стен изгибались при зыбком свете закопченной лампы у заколоченного входа в лавку китайских пельменей.

Ребра бесчисленных лестниц, изломанно уходящих высоко в небо; худосочные рикши, молча отдыхающие в своих колясках; несколько нитей рыбы-лапши меж камней ухабистой мостовой; лавка старьевщика с горками ржавых замков. И куда ни кинешь взгляд – у синих стен с облупившейся краской сидят на корточках слепые нищие и курильщики опиума.

Отыскав наконец дом о-Суги, Санки постучал в дверь. Во всем здании был погашен свет. Он стоял довольно долго, но изнутри не донеслось ни звука, даже малейшего шороха не было слышно. Он боялся, что, если позвать ее громко по имени, могут услышать китайцы, поэтому терпеливо негромко стучал в дверь металлическим кольцом. Через некоторое время смотровое окошко приоткрылось.

– Меня зовут Санки. Здесь живет женщина по имени о-Суги?

Окошко резко захлопнулось, но тут же открылась маленькая дверца, и незнакомка схватила Санки за руку. Увлекаемый ею, он молча переступил через порог и по узкой лестнице на ощупь стал подниматься вслед за ней. Лестница была крутая, и иногда пятки женщины задевали его грудь, а лоб касался ее бедер, и тогда он чувствовал исходящий от нее аромат. Наконец они поднялись на второй этаж, в комнату, устланную татами. «Это точно о-Суги», – подумал Санки, но все-таки решил уточнить:

– О-Суги?

– Да, – тихо ответила женщина.

Обрадованный Санки погладил ее липкие от пота щеки и плечи.

– Как давно мы не виделись! Какие-то бандиты сбросили меня в реку, я только что выбрался оттуда. Можно одолжить у тебя какую-нибудь одежду?

Не зажигая света, о-Суги с шумом рылась в стенном шкафу, а затем – так же на ощупь и молча – протянула легкое кимоно.

– Послушай, ты не зажжешь свет? Так темно, что ничего не разглядеть.

– Да. – О-Суги снова ответила тихо, но не сдвинулась с места, видимо, не решаясь включить свет. Санки подумал, что она не хочет включать свет потому, что стыдится показать ему свое лицо. Вздохнув, он переоделся и устало вытянулся на циновках.

«Нет, о-Суги не станет зажигать свет, ведь наверняка в комнате много вещей, которые мне не стоит видеть». Его приход был слишком неожиданным, да и о-Суги – проститутка, она уже не та женщина, что когда-то жила у него. «А вдруг у нее тут еще один гость?»

– У тебя не найдется чего-нибудь поесть? Я с утра голоден…

– А… – произнесла о-Суги, но больше не добавила ни слова и даже не сдвинулась с места.

– Значит, и у тебя тоже нет…

– Нет. Недавно было, но уже ничего не осталось.

На сей раз силы окончательно покинули Санки. Он понял, что придется как-то протянуть без еды до рассвета, и в голове закружилось бездонное небо, которое он видел сегодня утром. Говорить не хотелось, но как тогда передать о-Суги его радость от встречи с ней после долгой разлуки?

– Давно мы с тобой не виделись. Коя мне сказал, где ты живешь. Совсем недалеко от моего дома, верно? Почему ты до сих пор не давала о себе знать?

Вместо ответа рядом послышались всхлипывания. Санки вспомнил: о-Суги так же плакала перед ним той ночью, когда лишилась работы в бане.

Он, разумеется, повел себя скверно. Если бы он пошел навстречу о-Рю, о-Суги не столкнулась бы с ее ревностью, и обошлось бы без увольнения. И она не стала бы проституткой.

– В ту ночь, когда ты ушла, я был очень занят и не мог находиться дома, но ты могла по-прежнему оставаться у меня, ничто этому не мешало. Я ведь говорил тебе.

Санки вдруг понял, что до сих пор не знает, почему о-Суги тогда покинула его дом. Возможно, виноват Коя, который вынудил ее уйти, и ей ничего не оставалось, как продавать себя. Но даже рассуждая так, Санки не мог избавиться от чувства вины перед этой женщиной, возможно, ставшей из-за него проституткой.

Это чувство обожгло его, как кнутом, так сильно, как никогда раньше. Да уж, лучше оставаться без света…

– Однажды я встретил тебя на улице. И некоторое время ехал за тобой на рикше. Да ты это, наверное, знаешь.

– Да.

– Значит, ты уже тогда жила здесь?

– Да.

Именно в тот день он, как безумный, потерял голову из-за Цюлань. Если бы тогда он не встретился с ней, вероятно, так бы и ехал за о-Суги. Но теперь все пустое. Он даже и сейчас любит Цюлань. Ему не интересны ее идеи. Ему нравятся ее глаза, свободные от всяких идей. Сияние ее глаз – вот что сводит с ума. Даже сейчас к его радости от встречи с о-Суги странным образом примешиваются мысли об этой китаянке, тайком проникают в сознание и разгуливают там свободно и привольно. Пора уже начать контролировать их, поставить границы, за которые они не смогут забредать! Раз сейчас он с о-Суги, настало время подумать и о ней. Разве не из-за него она лишилась работы, стала жертвой Кои и в конце концов попала в этот сырой переулок? Теперь, когда он переключил свои мысли на нее, возник вопрос: что же ему с ней делать?

Решено – он женится на о-Суги. Он знал, что лишь это по-настоящему обрадует ее, но уверенность в своей правоте не вызывала в нем и тени самодовольства. Он припомнил смятение в сердце при виде ее невинной красоты. Она перевернула его душу в ту ночь, когда лишилась работы, в ту ночь, когда Коя запустил в нее когти. Узнав об этом, Санки обрадовался тому, что остался свободным, – ведь можно было не жениться на о-Суги. А теперь, оказавшись на месте Кои, он, наоборот, надеялся, что о-Суги лишит его этой свободы, с которой он до сих пор никак не мог расстаться…

Он был сломлен голодом и усталостью и решил, что именно этим вызвана его сентиментальность. Однако будучи оскверненной, о-Суги пробуждала в нем еще большее очарование, чем прежде. Санки подумал, что именно теперь настало время овладеть ею, как когда-то сделал Коя. Разве это не то наслаждение, которого он втайне желал, но так и не решился получить? «Тогда я стану одним из ее клиентов», – мелькнула у него мысль.

Он отогнал ее, но, когда потянулся к коленям о-Суги, внезапно проснувшаяся совесть не позволила ему крепко обнять ее. Конечно, желание стать клиентом о-Суги – несомненно подлое, по капле просачивающееся в него, – не что иное, как стремление уйти от ответственности, воспринимая о-Суги как скверну.

– О-Суги, я сегодня устал, можно прилечь здесь?

– Да, конечно. Тут есть постель, отдыхайте. Утром я достану что-нибудь поесть.

– Спасибо.

– А электричество сегодня отключили, поэтому темно, потерпите.

– Ладно.

Санки ощупью направился на голос о-Суги. Ладонь коснулась ее горячих колен на холодных татами. О-Суги подвела Санки к постели и укрыла одеялом.

– Теперь по улицам ходить опасно. Вас не ранили?

– Нет, не ранили, а как ты?

– А я из дому почти не выхожу. Раз в день приношу из японского квартала горсть риса, его раздают пострадавшим. Когда же прекратятся эти беспорядки?

– Ну как когда? Вот завтра высадятся отряды японских сухопутных войск, и больше никаких беспорядков не будет.

– И правда, скорей бы все закончилось. Мне каждый день кажется, что я уже умерла!

Почувствовав, что руки о-Суги больше не укутывают его, Санки подумал: «А где же она будет спать?»

– О-Суги, тебе есть где спать?

– Да, не беспокойтесь.

– Если негде лечь, иди сюда. Ты меня не стеснишь.

– Нет, не переживайте. Если я захочу спать, то найду где прилечь.

Санки понял, что о-Суги старается скрыть от него усвоенные ею привычки проститутки, и его сердце похолодело от отвращения, – ведь он собирался уподобиться ее клиенту! Но ведь это та самая о-Суги, так его любившая и в итоге так низко падшая, почему же он не решается крепко обнять ее, – это что, совесть так шутит? Прежде, опасаясь развратить о-Суги, он воздерживался от объятий, а теперь не может обнять потому, что она стала проституткой?!

– Нет ли у тебя спичек? Я хочу взглянуть на твое лицо. Можно?

– Нет.

– Но мы ведь давно не встречались, верно? Разговаривать в темноте, не видя лица, все равно что беседовать с призраком.

– Я не хочу, чтобы вы увидели, какой я стала.

О-Суги можно было понять, но услышав эти слова непосредственно от нее, Санки почувствовал, как невыносимо сжалось его сердце.

– Ну зачем ты так? Ты лишилась места у о-Рю, меня уволили из банка. Люди теряют работу, такое случается, и с этим ничего не поделаешь.

Пытаясь успокоить о-Суги, Санки тем не менее чувствовал, что его тело, все еще исполненное желания, невольно тянется к ней, и тогда он решительно отвернулся с намерением поскорее заснуть, без промедления похоронив в темноте мысли об о-Суги.

– Санки, а вы встречались с о-Рю?

– Нет, ни разу после того, как той ночью поругался с ней из-за тебя.

– Той ночью хозяйка наговорила мне гадостей.

– Каких?

– Не хочу про это говорить.

«Наверное, о-Рю наговорила такого, что язык не поворачивается повторить», – подумал Санки. Тогда он в шутку дал понять пришедшей делать ему массаж о-Рю, что любит о-Суги. Разобиженная о-Рю приволокла о-Суги и швырнула ее к его ногам. Потом он извинялся перед хозяйкой, но та, еще сильнее разозлившись, уволила девчонку. И все это из-за его дурацкой шутки! А потом он совершенно забыл о девушке, потому что его сердцем всецело завладела Цюлань. Но сейчас он чувствовал, как его согревает изнутри одна лишь мысль об о-Суги и что на сердце у него спокойно и легко.

– О-Суги, я буду спать. Я сегодня так устал, что больше ни о чем не могу говорить. А с завтрашнего дня стану твоим нахлебником, не возражаешь?

– Оставайтесь сколько захотите. Только у меня очень грязно. Завтра, как рассветет, увидите…

– Грязь меня не смущает. Да я уже и не хочу никуда идти. Но если я мешаю, так прямо и скажи.

– Нет, вы мне нисколько не мешаете. Но здесь такому, как вы, совсем не место.

Санки не предполагал, что сказанное им – вот так сразу, завтра, – осуществится. Однако решил: как получится, так тому и быть.

– В таком переулке, как этот, сейчас спокойнее вдвоем. Или ты переедешь ко мне? Решай – как тебе будет удобнее, так и сделаем.

Санки ждал ответа, но о-Суги лишь снова заплакала в темноте. Он вспомнил, что когда она так же плакала в бане, он утешал ее, говоря примерно то же, что и сейчас. Но тогда, доверившись ему, она оказалась в беде.

Тогда кроме слов у него не было иного способа помочь ей. Он предложил женщине, утратившей средства к существованию, дом, в котором она могла бы жить, но это привело к еще одному несчастью. Что еще он мог для нее сделать? Он должен был взять на себя полную ответственность за о-Суги, а он этого не сделал. Среди всех его грехов именно этот был самым тяжким.

Для о-Суги, конечно, лучше всего, если он станет о ней заботиться. Но тогда почему он так долго думает, не решаясь ее обнять?

Эти мысли перебивали другие: почему он продолжает мучить о-Суги? Он и так принес ей одни несчастья!

– О-Суги, иди ко мне. Тебе больше ни о чем не нужно заботиться. Иди ко мне, не думай ни о чем.

Санки протянул в темноту руки, и о-Суги прильнула к его груди. Но тут же, молодая и свежая, втиснулась между ними Цюлань…

Слегка напрягая и расслабляя свое переполненное радостью тело, о-Суги думала, что отныне сожалениям и страданиям пришел конец. Она теперь не заснет до утра. А если заснет, то это будет совсем другой сон, не как в предыдущие ночи. О-Суги вспомнила, как той ночью она нечаянно заснула и в темноте кто-то овладел ею, но Санки или Коя – это так и осталось для нее загадкой. Та ночь была ее первой ночью в череде похожих на нее, и с тех пор – вплоть до нынешней встречи – сколько всего она передумала, вспоминая своего первого мужчину: Санки это был или Коя, Коя или Санки? Сегодня, как и тогда, в комнате царит кромешная тьма, так что даже лица лежащего рядом человека не видно, но теперь она уверена – это настоящий Санки. Санки из той ночи – если это, конечно, был он – чем он отличался от нынешнего? Тот был гораздо у́же в плечах, стремительнее, у того были длинные ноги, и кожа была холоднее.

Совсем как девственница, робко касаясь кончиками пальцев спящего Санки, о-Суги думала: «Ах, как же хочется на рассвете хоть одним глазком взглянуть на него». Перед ее глазами возникло лицо Санки, то смеющееся, то грустное, – лицо того, кем она с восхищением любовалась украдкой. Но потом перед глазами встали клиенты, из ночи в ночь оставляющие в ее комнате деньги: их длинные языки, сальные волосы, острые ногти, зубы, кусающие ее грудь, грубая шершавая кожа, сопящее дыхание с привкусом опиума… Отвернувшись, она тяжело вздохнула. Завтра, когда Санки проснется, что он увидит? На столе у окна лежат оставленные торговцами из Цзянсу куклы из Ханчжоу[55], ртутные таблетки, засохший шафран, пустая бутылка из-под тибетской змеиной водки, на стене – портрет известного актера… Но хуже всего – укрывшее Санки одеяло, лоснящееся от грязных мужских тел. И простыня давно уже не стирана.

Осторожно выскользнув из-под одеяла, о-Суги на ощупь сунула в стенной шкаф кукол, змеиную водку и ртутные таблетки. Затем, достав из выдвижного ящика духи, спрыснула одеяло и снова легла, свернувшись калачиком и прижавшись щекой к груди Санки. Может так случиться, что эта ночь окажется единственной. Подумав об этом, о-Суги страстно захотела, чтобы беспорядки на улицах продолжались как можно дольше. Если завтра высадятся японские отряды, на улицах станет спокойно и тихо. А раз так, то Санки уйдет и больше здесь не появится.

Глубоко вдохнув запах возлюбленного, чтобы сохранить его в себе, о-Суги опять начала вспоминать произошедшее той ночью, когда она потеряла работу. Тогда хозяйка вдруг поволокла ее за шиворот и кинула к ногам окутанного паром Санки. Потом о-Рю снова потащила ее – вдогонку уходящему Санки, – и еще раз швырнула к его ногам. Да, все это было, но сейчас вот же он, лежит здесь, рядом с ней.

Сколько раз с тех пор она думала о нем! Но теперь он здесь, здесь.

Той ночью, плача, она пошла к Санки и долго наблюдала за темными окнами на втором этаже его дома. Потом появился Коя, провел ее в квартиру, а сам улегся спать, но когда и она по рассеянности уснула, среди ночи в полной темноте неожиданно овладел ею. Проснувшись утром, она увидела на постели и Санки, и Кою. До того момента она думала, что ее взял Коя, но теперь перед ней были оба, и она не могла понять, который из них навалился на нее ночью. Но сейчас рядом с ней лежит Санки. Какой бы эта ночь ни была темной, это он, его ни с кем не спутаешь.

О-Суги вспомнила свое жалкое существование в те далекие дни, когда Санки ушел из дому, бросив ее, и она целыми днями жила, растерянно глядя на воду сточного канала.

По этой воде, подернутой пленкой тумана, плавали нефтяные узоры, и ниточные водоросли, разросшиеся на его стенках с облупившейся штукатуркой, неторопливо лизали нефть с поверхности воды. Рядом болтался желтый трупик цыпленка, и когда он сталкивался с овощными отходами, носками, манговой кожурой и соломинками, со дна канала с клокотанием поднималась черная пена и, собираясь вокруг него, образовывала маленький остров.

Сидя у окна, о-Суги несколько дней терпеливо ожидала возвращения Санки.

Если завтра высадятся войска и на улицах станет спокойно, она снова, как и в те дни, оцепенеет в одиночестве. «Опять эта грубая шершавая кожа, отвратительные языки, пахнущие чесноком, сальные волосы, длинные ногти, укусы острых кривых зубов…» И, как смертельно больной человек, примирившийся наконец со смертью, она с облегчением вздохнула и уставилась во тьму, растекшуюся по потолку.

Сноски

1

Кули (кит.) – грузчик.

2

Сампан (яп.) – вид джонки.

3

Здесь и далее речь идет о временной жене. Временный брак – сложившийся на Востоке обычай (особенно распространенный в Японии конца XIX – начала XX в.) официально продавать иностранцам местных девушек. На определенное время они, согласно контракту, становились женами иностранцев, а последние должны были взамен содержать их.

4

Паназиатизм – идеология расовой солидарности стран Азии под эгидой Японии в борьбе против белого империализма.

5

Сёдзи (яп.) – раздвижные перегородки в японском доме, главным образом между комнатой и верандой.

6

Японская хлопчатобумажная компания, одна из крупнейших в мире.

7

Спирогира – разновидность водорослей.

8

Розы, нероли, белые орхидеи, белые орхидеи (кит.). Нероли – белые цветы апельсина, цветущие в мае.

9

Сун (яп.) – мера длины, составляет 3,03 см.

10

Лауана (lauan) – дерево, произрастающее на Филиппинских островах. Древесина используется главным образом в качестве фанерного сырья. Красная лауана имеет темно-красный цвет, а белая – светло-красный.

11

Ялуцзян (кит.), или Амноккан (кор.), – река, протекающая по границе между Кореей и Северо-Восточным Китаем (бывшей Маньчжурией). Течет на юго-запад и впадает в Западно-Корейский залив Желтого моря.

12

Сандаловое дерево, или красный сандал (Pterocarpus santalinus), – небольшое дерево, растущее в лиственных лесах на востоке тропической Азии и на Цейлоне. Древесина используется для создания дорогой мебели и красителей.

13

Тамбулиан (tambulian) – «борнейское железное дерево» (улин), произрастающее на островах Калимантан и Суматра, твердое и особо устойчивое к гниению.

14

Мербау (merbau) – красное дерево, произрастающее в Юго-Восточной Азии, его древесина красно-коричневого цвета, твердая, устойчивая к воздействию влаги.

15

Банзай (яп.) – ура!

16

Лаоцзю (кит.) – китайская водка из каштанов, проса и риса.

17

Нефелиум (Nephelium lappaceum, нефелиум репейниковый, или рамбутан) – тропическое дерево. Плоды величиной с грецкий орех растут гроздьями до 30 штук. Их съедобная мякоть представляет собой бело-желтую студенистую массу.

18

Аннам – название Вьетнама при династии Нгуенов (1802−1945) в европейской и китайской литературе. В настоящее время – центральная часть Вьетнама Чунгбо.

19

Номер один (англ.).

20

Физикалист – сторонник физикализма, философского течения, сложившегося в австрийском и американском неопозитивизме в 1920‒1930-х гг. Основная идея физикализма – в унификации научных знаний при помощи языка физики. Все то, что не может быть понято при помощи методов физики и изложено ее языком, считается лишенным научного смысла.

21

Тофу (яп.) – соевый творог.

22

Не заставлю себя ждать, Поспешу с горы к подножью (порт.).

23

Индийцы делали небольшие мешочки, куда клали особенно ценные для них ароматные травы, напоминающие о самых приятных событиях в жизни.

24

Кокю (яп.) – трех- или четырехструнный смычковый музыкальный инструмент, в старину завезенный в Японию из Китая.

25

Бинтование ног у женщин было широко распространено в Китае с древних времен: стопы девочек ломали, сгибали в виде полумесяца, а все пальцы, кроме большого, притягивали к стопе и туго бинтовали – так они и срастались. Подобные ступни считались в высшей степени привлекательными. Взрослые женщины продолжали самостоятельно бинтовать ноги. Кроме того, считалось очень неприличным видеть голые ступни и голени девушек. Этот обычай практически полностью исчез к началу XX в.

26

День рождения Будды отмечается в Китае 21 мая.

27

Угроза засилья белой расы.

28

18 января 1915 г. правительство Окума Сигэнобу предъявило Китаю «21 требование», которое представляло программу подчинения Китая Японии. Во втором разделе речь шла о полном экономическом контроле в Маньчжурии.

29

Индия стала независимой 15 августа 1947 г.

30

Татами (яп.) – плотный соломенный мат, около 1,5 кв. м, служит для настилки полов. Площадь японских помещений принято измерять в татами.

31

Самая маленькая флейта.

32

Я чуть не упал. Принеси мне что-нибудь еще. Я в порядке, не трогайте меня (исп.).

33

То есть сарсапарилла (от англ. sarsaparilla) – безалкогольный напиток на основе плодов полудревесного вьющегося растения сарсапарель (Smilax China L.).

34

Петушки, нероли, розы, белые орхидеи, прекрасные цветы (кит.).

35

Корасан – название ковра из исторической области Хорасан (Корасан) Восточного Ирана.

36

Скутари сейчас – район Стамбула.

37

Речь о стиле «марсельская волна», очень популярном в Европе и США в 1920-х гг. Каре завивается крупными, частыми, свободно лежащими кудрями.

38

Сэн (яп.) – одна сотая иены.

39

Районы в крупных городах Китая, подчиняющиеся не китайским законам, а постановлениям тех метрополий, которые создавали такие поселения. Нередко возникали при мощных производствах.

40

Цяньлун (1711–1799) – шестой китайский император (1735–1795) династии Цин (1644–1911).

41

Восемь Бессмертных – популярная группа героев даосской мифологии. Их изображения украшали предметы обстановки, утвари, изделия из фарфора и были распространены в живописи.

42

Малайя – обобщенное название малайских государств в XVIII–XX вв.

43

Коя спутал Лао-цзы с Конфуцием.

44

Речь идет о созданной в 1897 г. одним из изобретателей радио, Гульельмо Маркони (1874–1937), компании Wireless telegraph & signal (впоследствии – Marconi company). В Рокки-Пойнт находился исследовательский центр RCA (Radio central of America).

45

Рокки-Пойнт (США) американская радиокомпания RCA, первая начала передавать трансатлантические радиосообщения на длинных волнах.

46

Эмиль Ратенау (1838–1915) – выдающийся инженер и предприниматель, основатель и руководитель AEG, почетный доктор Берлинского университета.

47

Индийский национальный конгресс (ИНК) – старейшая политическая организация Индии, основанная в 1885 г. От лояльной оппозиции английскому колониальному режиму перешла в 1920-х гг. к активной борьбе за национальную независимость, превратившись в массовую.

48

Джай Рам Дас – лидер бенгальского филиала ИНК, представитель фракции «сторонников перемен», которые выступали за участие ИНК в выборах в законодательные собрания. В 1923 г. состоялся съезд этой фракции, образовавшей свараджистскую партию (партию самоуправления) внутри ИНК. После скоропостижной кончины Даса в июне 1925 г. усилились тенденции к умеренности в политике свараджистов.

49

Индийский государственный, политический и общественный деятель. Председатель «Индийского национального конгресса», с 1947 г. премьер-министр Индии.

50

Политический и общественный деятель, один из руководителей и идеологов движения за независимость Индии от Великобритании.

51

Гектограф – изобретенный в 1869 г. копировальный аппарат. Пользовался большой популярностью среди различных подпольных организаций по всему миру из-за простоты и дешевизны. Правда, копии получались весьма низкого качества.

52

Симла (Шимла) – город в Северной Индии, в предгорьях Гималаев, на высоте 2200 м, летний горноклиматический курорт.

53

Нинбо́ – крупный портовый город, расположенный на северо-востоке провинции Чжэцзян в Китае. Он был одним из пяти «договорных портов», открытых для торговли согласно Нанкинскому договору в 1842 г. после окончания Первой опиумной войны между цинским Китаем и Великобританией.

54

Таби (яп.) – носки из плотной ткани с выделенным большим пальцем для ношения их с гэта, сандалиями на деревянных подошвах с ремешком между большим и вторым пальцами.

55

Ханчжоу – город в 180 километрах к юго-западу от Шанхая. Знаменит в том числе своими куклами из теста и сахара, изготавливаемыми по традиционной технологии.

Content

Риити Ёкомицу
Шанхай

Шанхай

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Сноски