Хаффнер Себастьян

Семь смертных грехов Германского Рейха в Первой мировой войне

Себастьян ХАФФНЕР

Семь смертных грехов Германского Рейха в Первой мировой войне

Издательство Anaconda Verlag GmbH, Кёльн. www.anacondaverlag.de

Первое издание появилось в 1964 году. Текст этого издания приводится в соответствии с переработанным и расширенным вариантом 1981 года. Не были заимствованы предварительные замечания издательства на странице 7, а также иллюстрации на страницах 51, 6, 93, 112 и 115.

© Все права на это издание 2014 года принадлежат Anaconda Verlag GmbH, Köln.

Тема на обложке: Георг Хэкель (1873-1942), Отто Хэкель (1872-1945) – немецкие солдаты, уезжающие на поезде на западный фронт (Берлин, август 1914 г.) © SZ Photo / Scherl / bridgemanimages.com

Отпечатано в Республике Чехия, 2014 г.

ISBN 978-3-7306-0135-8

© Перевод с немецкого языка Кузьмин Б.Л., 2021 – 2022

Редактор перевода Гончарова Т.Н.

Содержание

Предисловие

1 Отставка Бисмарка

2 План Шлиффена

3 Бельгия и Польша, или Бегство от реальности

4 Неограниченная подводная война

5 Игра с мировой революцией и большевизация России

6 Брест-Литовск или испорченный последний шанс

7 Подлинный удар кинжалом в спину

Послесловие 1964 года

Послесловие 1981 года

Предисловие

Германия не закончила с осознанием Первой мировой войны. Как и прежде, оно остаётся для неё непереваренным и неудобоваримым. Тот, кто пережил тяжёлый удар в жизни, обычно спрашивает себя после: "Что я сделал не так?" Он задаёт себе этот вопрос не для того, чтобы себя наказать или унизить – видит Бог, что он достаточно наказан и унижен – но для того, чтобы извлечь урок из своих ошибок. Если он опускает это, то он всегда будет снова делать те же самые ошибки.

Немцы не воспользовались этим, и они снова сделали те же самые ошибки. Вместо того, чтобы спросить себя, из-за чего они развязали войну и затем её проиграли, они снова и снова считали, что в войне они невиновны и в действительности её выиграли. Остальное, что ещё оставалось, то была "судьба".

Однако война и поражение не были "судьбой". Они были результатом ложных оценок, неверных решений и неправильных мер немецкого правительства, которые в основном имели одобрение немецкого общества. Крупные ошибки немецкой довоенной политики, военной политики и руководство ведением войны сегодня издалека столь же ясно видны невооружённым глазом, как и вершина удаленной горной цепи. Нужно лишь посмотреть в ту сторону.

Нет, не посмотреть; перенестись мысленно в то время. Тот, кто хочет персонально обвинить или оправдать действующих лиц того времени, тот определённо должен признать за ними то, что они многое из ясно различаемого сегодня не могли в своё время видеть или предвидеть. Однако об этом здесь речь не идёт. Мы не хотим судить, мы хотим научиться –извлечь наконец уроки из жесткого, тяжелого, оплаченного дорогой ценой опыта. Кто этого хочет, тот не должен пугаться того упрёка, что обычно люди умны задним числом. Если бы это так и было! Пусть последующая мудрость и недорого стоит, однако, во всяком случае, она лучше, чем упорствование в заблуждениях. Безусловно, самое глупое, что может человек сделать, это умышленно снова забыть то, что он узнал, и в конце концов стать столь же необученным, как и до этого. "Но другие тоже были не лучше и тоже сделали свои ошибки!" Вероятно; однако для того, кто хочет извлечь урок из своего собственного несчастья, это представляет весьма мало интереса. Немцы едва ли окажутся в таком положении, чтобы повторить тогдашние ошибки Англии или России, Франции или старой Австрии. Это их собственные ошибки, которые остаются им и которые их должны интересовать, чтобы в настоящее время и в будущем избежать подобных ошибок.

1. Отставка Бисмарка

Первой из больших ошибок, совершённых Германией, было то, что она вообще послужила причиной Первой мировой войны. Именно это она содеяла.

Это не имеет ничего общего с "ответственностью за войну". Если говорить про "ответственность за войну", то после Первой мировой войны со стороны победителей были лицемерие и притворство. Вина предполагает наличие преступления, а война в то время не была преступлением. В Европе 1914 года она была ещё законным учреждением, совершенно почтенным и даже доблестным. Кроме того, она вовсе не была непопулярной. Именно война 1914 года не была такой нигде. В августе 1914 года ликовали не только в Германии, но точно так же в России, Франции и Англии. Все народы тогда чувствовали, что война снова на пороге, и все приветствовали её начало с чувством освобождения. Однако то, что она оказалась на пороге, было заслугой Германии.

Большой перелом между миром и предвоенным состоянием случился на рубеже столетий. И что изменилось тогда – так это политика Германии. Более ничего. Последнее десятилетие 19 века принадлежало к самым мирным в европейской истории. И это также было в большой степени заслугой политики Германии. При Бисмарке и ещё в первые годы после Бисмарка политика Германии была явно выраженной политикой мира, и в Европе был мир. Примерно с 1897 года в политике Германии произошёл резкий перелом. Теперь она больше не была политикой мира. И отныне у Европы не было гарантированного мира, но были кризис за кризисом и перспектива войны.

Это не означает, что в предшествовавшие десятилетия не случалось никаких ситуаций напряжённости. Напряжения всегда существуют в системе суверенных государств. Одним из старейших и наиболее привычных напряжённостей был, например, "восточный вопрос" – стремление к независимости балканских народов, под воздействием которого Оттоманская империя медленно разрушалась и которое также угрожало империи Габсбургов. Россия содействовала этому освобождению балканских славян от зависимости. Австрия и Англия тормозили его. Первая – поскольку она от этого ощущала угрозу себе, вторая – потому что не хотела допустить Россию в Средиземное море. Всё было давно привычным и сыгранным. Из-за этого войну не начинали. Когда на Балканах происходило новое восстание, новый инцидент, в действие вступал "европейский концерт" великих держав, и дело каким-либо образом улаживалось. Так происходило на протяжении десятилетий. Это могло так продолжаться ещё в течение десятилетий, в том числе в 1914 году.

Другое напряжение царило в самой Германии. То, что с 1871 года на том месте, где прежде находилась самая малая из европейских держав, Пруссия, неожиданно образовалась самая большая и самая сильная держава – Германский Рейх – было огромным потрясением привычного европейского равновесия сил. Добиться изменения без всеобщей войны – то было непростым делом. А приучить Европу к новому соотношению сил было ещё более сложной задачей. Бисмарк ещё знал, насколько трудно это было, и создавал это посредством чрезвычайно осмотрительной, мудрой политики, которая ограничивала интересы Германии и делала их обозримыми, а также тщательно избегал наступать на ноги другим великим державам. Он создал доверие к новому Германскому Рейху. Его преемники создали всеобщее недоверие. Если хотите посмотреть, как выглядит политика мира Германии, следует рассмотреть лишь политику Бисмарка после 1871 года. Чтобы понять, что политика его преемников не была политикой мира, требуется только сравнить её с политикой Бисмарка. Разумеется, и преемники Бисмарка не хотели войны ради самой войны, как и Гитлер позже. Однако они хотели теперь таких вещей, которые нельзя иметь без войны. Бисмарк всегда осознавал, что существование Германского Рейха для Европы не было само собой разумеющимся. В колыбель ему он положил "смертельную вражду" Франции. С 1878 года были испорчены прежде хорошие отношения с Россией, и Германия ощущала, что ей приходится идти на союз с Австрией. Отныне в воздухе постоянно висели две опасности: союз между Россией и Францией и война между Россией и Австрией, в которую может быть втянута Германия. Бисмарк знал, как избежать обеих опасностей, и управлял с бесконечной заботой и виртуозностью. Довести дело до войны на стороне Австрии против России и Франции никогда бы не пришло ему в голову; и ещё менее – без нужды вступать в спор с Англией. Однако и то, и другое сделали его преемники. Это не было преступлением; по тогдашним понятиям это было их законное право.

Но это была ужасная ошибка, и это было причиной Первой мировой войны.

Каждый грех начинается как грех мысленный, и каждая ошибка начинается как ошибка мысли. В том числе и эта. Прежде чем изменилась немецкая политика, изменилось немецкое мышление. Немцы не ощущали себя больше как удовлетворённое государство. Они ощущали себя неудовлетворёнными, чересчур обделёнными; в то же время они чувствовали свою растущую силу. Мысль о "прорыве", о "мировой политике" и о "немецком послании" охватила Германию – настроение прорыва и взрыва. Это проявлялось сначала в книгах и газетных статьях, университетских лекциях, манифестах и основаниях союзов, затем также в политических решениях и дипломатических акциях. Приблизительно с последнего пятилетия 19‑го века весь немецкий оркестр вдруг заиграл новую мелодию.

Систему мира в 19 веке можно сформулировать в одном предложении: в Европе царило равновесие, а за пределами Европы царила Англия. Бисмарк никогда не желал ниспровержения этой системы; он лишь хотел внедрить в эту систему единый и могучий Германский Рейх, и это ему сделать удалось. Его преемники хотели систему свергнуть и заменить другой. В будущем это должно было определяться так: за пределами Европы царит равновесие, а в Европе царит Германия.

На континенте Германия не должна больше быть одной из равных - она должна быть ведущей и устанавливающей порядок державой. А в мировом океане и заморских краях Англия не должна больше быть осуществляющей гегемонию державой – она должна быть только одной среди равных. Старая европейская система равновесия должна теперь, в век империализма, быть расширена до всемирной системы равновесия, и это новое мировое равновесие должно вынудить пойти Англию на уступки, как столетия назад европейская система равновесия вынудила пойти на уступки прежние континентальные ведущие державы – Испанию, Францию. Такова была теория, которая с конца девяностых годов высказывалась лучшими академическими и публицистическими головами тогдашней Германии во всё новых вариациях. "Мы не хотим никого затмевать, но мы также желаем места под солнцем" – а именно не только, как прежде, по милости Англии. Поэтому Германия теперь неожиданно стала полагать необходимым иметь большой военный флот и начала его строить. "Наше будущее находится на воде".

Вот и прекрасно! Почему же нет? Английское господство на морях и океанах не предписано богом; нигде не написано, что оно однажды не будет заменено другой системой. Только вот что: у Германии, собственно, не было конфликта с Англией. Англия ничего ей не сделала. И она и не оспаривала у Германии её пару колоний. С другой стороны, то, что Англия откажется от роли владычицы морей, едва ли следовало ожидать. То, что Англия неминуемо станет врагом, когда без необходимости будут оспаривать её прежнее ведущее положение мировой державы, как раз было нетрудно предвидеть. Но разве у Германии с унаследованной враждебностью Франции и России не было достаточно забот на шее?

Это соперничество ощущалось, разумеется, во время до и после 1900 года, когда в Берлине зарождались роковые решения. Правда, франко-русский союз, который Бисмарк осознанно предотвращал на протяжении 12 лет, осуществился вскоре после его ухода. Однако между Россией – Францией и Германией – Австрией царило равновесие, возможно даже легкое преимущество в пользу Германии, поскольку Германия совершенно сама собой становилась всё сильнее, а Россия (правда, и Австрия также) вследствие внутренних кризисов скорее, слабее. Во всяком случае, русско-французский двойственный союз не был агрессивным.

Однако он естественно мог стать таковым, если Германия станет соперничать со своим новым противником, Англией. Оба вместе, мировой конфликт с Англией за "место под солнцем" и европейский конфликт с Францией и Россией за господство на континенте, были несомненно слишком много для Германии, даже для немыслимо сильной Германии 1900 года. Это было видно невооружённым взглядом. Германия должна была бы по меньшей мере выбирать, если уж она не желала удовлетвориться достижениями Бисмарка.

Она могла ещё в 1900 году дать отбой только начавшемуся конфликту с Англией и заключить союз с Англией: это было ей предложено. Это возможно означало бы раньше или позже войну на два фронта в Европе, но с Англией в качестве союзника и потому с настоящими видами на победу. Германия отклонила предложение и тем самым дала Англии окончательный сигнал, что немецкий вызов был серьёзным. Однако если бы Германия в действительности имела в виду вызов серьёзным, то тогда она бы помирилась с Францией и Россией и могла бы получить союзников против Англии. Это ей не было предложено. Она должна была сама проявить для этого инициативу. Но на это и в самом деле были намёки. Франция и Россия в новой империалистической системе мирового равновесия, которую Германия хотела создать за счёт Англии, стали бы необходимыми партнерами и при этом также кое-что выиграли бы. До 1900 года они и без того были в сфере флота и колоний более сильными конкурентами Англии, чем Германия. Континентальный союз против Англии не был немыслимым.

Но если Германия хотела этого добиться, она должна была бы посчитать, чего это стоило: тогда она должна была бы вернуть Франции Эльзас-Лотарингию или по меньшей мере Лотарингию; она должна была бы дать России на Балканах свободу действий, даже, возможно, впоследствии иметь в виду раздел империи Габсбургов с Россией. Тому, кто играет в шахматы, не следует опасаться жертвенных комбинаций.

Германия не думала об этом – в самом буквальном смысле. Она вообще не позволяла возникать мыслям такого рода, они не приходили ей на ум. Она ощущала себя слишком сильной для этого. Она полагала, что ведущее и господствующее положение на континенте, которое ей требовалось для состязания с Англией, у неё уже почти наверняка в кармане. Кроме того, она полагалась на то, что Англия с Францией, а теперь и с Россией, никогда не смогла бы сойтись: противоречия выглядели слишком большими. Государственные деятели Германии 1900 года смотрели на всех очень свысока. А с ними и немецкое общественное мнение.

За это поплатились. Жертвы в отношении Франции и России, которые Германия полагала ненужными, чтобы из противников сделать союзников, предложила Англия. В 1904 году она с уступками уладила свои колониальные конфликты с Францией, в 1907 – году с Россией. Тем самым Германия была "окружена". Не будет некорректным сказать: она сама себя окружила. Теперь в сущности был бы правильный момент оценить перспективы и сократить свои требования. Ничего необратимого ещё не произошло, на войну еще никто пока не устремился. Ещё не было бы невозможным те узлы, что затянулись, осторожно снова развязать. Однако тогда, как и сегодня, по одежке протягивать ножки, отказываться от недостижимых целей, признаваться себе в ложных расчётах и снова осмотрительно отказываться от провалившейся политики, было слабым местом Германии. Лучше удвоить ставки! Лучше идти напролом!

За заключением англо-французского союза в 1904 году последовал марокканский кризис 1905 года, вслед за англо-русским союзом 1907 года – боснийский кризис 1908 года. Детали и поводы этих кризисов сегодня стали неинтересными. Вслед за чем они случились, было вот что: в обоих случаях Германия угрожала новым друзьям Англии войной, в 1905 году Франции, в 1908 – России. В обоих случаях она войны всерьёз не желала. Она желала запугать и продемонстрировать своё военное преимущество; и это удалось ей оба раза слишком хорошо. В 1905 году Франция, в 1908 году Россия отступились перед "сверкающим сопротивлением" Германии; однако (естественно) со скрежетом зубовным и с решением позаботиться о том, чтобы у неё в другой раз это не прошло. Успехи от запугивания всегда мстят за себя. Отныне всерьёз нацелились на войну.

Потому что теперь старый континентальный антагонизм, который стал давно почти спящим, стал легковоспламеняющимся. Теперь неожиданно стало ясно, что Германия за континентальное господство, которое ей до того казалось почти незаметно прираставшим, сначала ещё должна будет побороться. Теперь началась гонка вооружений на земле. Теперь повсюду государственные деятели начали ориентироваться на войну. После второго марокканского кризиса в 1911 году, в котором Англия впервые открыто поддержала Францию, Европа жила в явной предвоенной атмосфере: увеличение численности сухопутных войск в Германии, трёхлетний срок военной службы во Франции, огромное вооружение также в России – и повсюду соответствующее публицистическое сопровождение. Теперь вопрос был уже не "будет ли", а скорее лишь "как" и "когда". При этом не следует оставлять без внимания, что в гонке сухопутных вооружений Германия, как и было задумано, до 1914 года выигрывала в относительной силе. Однако после 1914 года до примерно 1916-1917 она стала отставать.

Остановимся на этом месте. Мы прибыли теперь в точку, где перед воротами стоит война. Мирная Европа конца 19 века зловеще изменилась. Повсюду теперь существуют "партии войны", не только в Германии, то есть, группы государственных деятелей, которые считают войну неминуемой и её более не предотвращают, но хотят её вести в благоприятный момент времени и при благоприятных условиях, а вину за неё по возможности возложить на противника. Также и в Германии – как и повсюду – наряду с этим есть ещё государственные деятели, которые опасаются угрожающей беды и с угасающей надеждой хотят ее, по крайней мере, отсрочить. И в Германии у них для этого имеется особенное основание, поскольку положение Германии с тремя великими державами в качестве потенциальных противников в войне теперь становится действительно ужасающим. То, что Германия теперь ощущает себя окружённой, что она уже начинает оказываться в отчаянном настроении, в котором думают уже только лишь о том, "как прорваться" – это следует понимать. Однако побуждение к этому фатальному изменению однозначно шло от Германии. Первая и решающая ошибка, какую совершила Германия задолго до начала войны, – это увольнение Бисмарка.

Бисмарк рассматривал основание Германского Рейха видел как достижение оптимального положения. Ещё в 1887 году он провозгласил: "Мы принадлежим к самодостаточным государствам, у нас нет никаких потребностей, которые мы могли бы завоевать мечом". И его политика с 1871 года свидетельствует о том, что он думал так, как говорил.

Всеобщее настроение последующего поколения немцев, напротив, выразил Макс Вебер, когда в 1916 году он написал: "Если бы мы не хотели пойти на риск этой войны, тогда мы могли бы не предпринимать основания Рейха". Для этого поколения – которое героизировало Бисмарка как "Железного Канцлера", однако в то же время от которого отмахивалось, как от устаревшего – основание Рейха было не конечной целью и завершением, но стратегическим развёртыванием для прорыва. Оно хотело вырваться из среднеевропейской теснины, оно хотело мирового и европейского господства, и оно хотело их оба одновременно: наследование наполеоновской Франции в Европе и наследование Англии в мире. Они видели "наступающие прекрасные времена": 20-й век должен был стать немецким столетием, как 19-й был английским, а 18-й – французским. Они упивались своими великими целями, своим великим видением, своей сущностью и собственной силой.

Над этим не следует насмехаться. Когда народ достигает чрезвычайных высот своей силы и чувства собственного достоинства, это всегда имеет нечто захватывающее; и Германия в период Вильгельма II действительно была на пике своей формы: не только в военной области, но также в экономике и в науке. Также в искусствах и в культуре, которые, однако, часто стояли в оппозиции к официальной Германии. Тогда это должно было вдохновлять – быть немцем. И притом не только в том случае, когда принадлежали к правившей ещё тогда аристократии. Буржуазия также чувствовала поднимавшийся ветер, и даже всё больше также немецкий пролетариат, который тогда бесспорно стоял во главе мирового пролетариата, однако всё более терял тягу к революции. Ещё сегодня, как раз сегодня, воспоминание о десятилетии перед Первой мировой войной в Германии, когда немецкая жизнь повсюду казалась всё лучше, это было нечто чарующее, нечто от поэзии. Но поэзия и политика разного рода, и опьянение, приличествующее поэту, подходит политику столь же мало, как водителю транспорта. Самоопьянение немецкой политики между 1897 и 1914 гг. выглядит зловеще. Их ошибки – ошибки завышенной самооценки и заносчивости – стихийны и грандиозны, и их не оправдывает то, что они были популярны.

Кто смотрит внимательно, обнаруживает, кроме того, в этой немецкой политике великодержавности, которая привела к мировой войне, наряду с одурманиванием и возбуждением от чувства собственной силы ещё три внушающих опасение элемента.

Во-первых, что столь редко звучит, определённый снобизм. Империализм был тогда, конечно же, большой модой во всей Европе – но было ли действительно необходимо именно для Германии участвовать в этой моде со столь некритичным, присущим выскочке, восторгом? Мы знаем сегодня, на сколь смехотворно слабых ногах стоял весь этот европейский колониальный империализм, каким, в сущности, мыльным пузырём он был. Действительно ли было столь невозможно тогда уже заметить это для такой давно уже неразделённой страны, как Германия? Мрачная мерзость колониальных завоевательных войн и карательных экспедиций, бесстыдная эксплуатация цветных – было ли это действительно столь идеальной целью, чтобы стремиться принимать в этом участие? Аромат большого обширного мира – разве не замечали, как именно тогда из близи доносился его запах? Почему не полагались на собственное обоняние? Почему вообще желали быть похожими на англичан? Примечательно, что большой вызов Англии тогда в Германии вследствие весьма второразрядного и провинциального подражания как раз сопровождался сумасбродством и тщеславием Англии – да, в определённо смысле он происходил из него.

Во-вторых, определённый нигилизм. И это тоже звучит редко; оптимистичная, полная идей, высококультурная Германия эпохи Вильгельма II несомненно не осознавала в себе нигилизма. И всё же она проводила разворачивание сил и, в определённом смысле, мировой революции (а именно свержение существующей системы мирового господства) во имя – ничего. Швеция и Испания во время своих великих империалистических эпох сражались за реформацию и контрреформацию, Франция распространяла просвещение, Англия – либерализм, Россия вчера и Китай сегодня хотели и хотят принести миру коммунизм. Для чего хотела Германия в свою великую эпоху изменить мир? Что нового, важного, лучшего должна была получить Европа от немецкого 20-го века? На это нет ответа. Власть ради власти, господство ради господства – "поскольку у нас всё отлично", "поскольку мы теперь сильнее". Это не является обоснованием. Это не пробуждает ничего, кроме сопротивления и ненависти. На этом нельзя основать мировую империю.

И в заключение определённая недооценка самих себя. Германия была консервативной страной. У неё дома была тогда уже старомодная, даже хотя и всё еще невероятно успешная и популярная аристократия. Она была связана с двумя отчетливо отмеченными печатью смерти перезревшими империями – габсбургской и оттоманской. Её собственная культура была глубоко пропитана романтикой. Разумеется, эти консервативно-романтические государственничество и образ жизни в Германии Вильгельма II имели не только опьяняющий запоздалый расцвет, но и раскрывали также неожиданные силу и мощь. Несмотря на это, выходить с таким образом мыслей и установкой на всемирный переворот означало вести дело к самоуничтожению. Консерватизм по сути своей может быть только оборонительным. К западу от Германии мир уже около 1900 года стал явно более демократичным, к востоку от Германии всё более революционным. Война этот процесс могла только лишь ускорить. Посредством войны консервативная Германия могла лишь отпилить сук, на котором она сидела. В действительности ведь впоследствии самым долговечным из её военных деяний была большевизация России.

Нет, Бисмарк был прав, а Макс Вебер – неправ. У Германского Рейха не было "никаких потребностей, которые он мог бы завоевать мечом". То, что Германский Рейх полагал иначе, было его первой большой ошибкой. Она повлекла за собой все последующие. В качестве первой – ужасающий гол в собственные ворота, который Германия забила в июле и августе 1914 года.

2. План Шлиффена

Неверно то, что выстрелы в Сараево развязали Первую мировую войну. Выстрелы в Сараево вовсе ничего не инициировали. Убийства глав государств, министров и князей были тогда в Европе сплошь и рядом. Никогда они не приводили к международным кризисам, в том числе и тогда, когда убийцей был иностранец. Французский президент Пуанкаре 5-го июля 1914 года напомнил в разговоре австрийскому послу в Париже о том, что не очень давно его предшественник на посту Карно был убит итальянцем. Всё, что после этого предприняло французское правительство, – это приведение в готовность полицейской защиты для итальянских учреждений и предприятий. Также неверно то, что Сараево было исключением, поскольку за убийцами стояло сербское правительство. Оно не стояло за ними. Напротив, оно пришло в ужас. За убийцами стояла, во всяком случае, группа сербских сотрудников секретных разведывательных служб, которые действовали на свой страх и риск. Правительство в Белграде очень хорошо знало, что в Вене есть влиятельные люди, которые уже давно поджидают повода, чтобы свернуть Сербии шею. И они знали, что их маленькая страна в войне против великой державы не имела никаких шансов и жестоко пострадала бы, что всегда из этого получается. Австрийцы также вовсе не верили в вину сербского правительства. Их собственные служебные сообщения из Белграда звучали совсем иначе. И в заключение, однако, также неверно, что Австрия с самого начала твёрдо решилась на войну против Сербии и что Германия только лишь в безрассудном добродушии и "верности Нибелунгов" предоставила ей неограниченные полномочия. Австрия вначале совсем не решилась на войну. Решительно настроенным на войну был только начальник Генерального штаба Конрад фон Хётцендорф, который требовал её прежде уже полдюжины раз, – война против Сербии давно уже была его Ceterum Censeo (твёрдым мнением). Министр иностранных дел граф Берхтольд сначала ещё колебался, у императора Франца Иосифа имелись тяжкие сомнения, венгерский премьер-министр граф Тижа был пылко против. Поскольку в Вене не могли прийти к единому мнению, то передали решение Германии.

Решение о войне Австрии против Сербии было принято в Германии, в Потсдаме, 5 июля 1914 года. И определённо решение это было принято с учетом того, что из войны против Сербии должны были произойти "серьёзные европейские осложнения". В Германии были готовы развязать европейскую войну. Повод считали благоприятным.

После того, как было принято это решение, далее было лишь последовательным то, что Германия в кризисе последней недели июля против всех привычек настаивала на том, что акция против Сербии должна трактоваться как частное дело Австрии, и что она блокировала любые акции по примирению посредством держав. Если бы Германия в 1914 году хотела сохранить мир, то это было бы совершенно непонятным.

Но немецкое правительство не желало сохранить мир. Конечно же, оно не хотело также и войны, которую затем получило – войны против России, Франции и Англии одновременно. Она была, скорее, как раз потому готова развязать войну против Сербии, что была убеждена – в такой войне Англия будет оставаться нейтральной. Для этой убеждённости у неё были сначала хорошие основания. Это, и только это, делает немецкую политику в июле 1914 года понятной.

Эта политика не была политикой мира – совсем наоборот. Однако она не была также, как политика Гитлера спустя двадцать пять лет, преднамеренной и преступной. Она находилась уже в жёстко стеснённом положении. У Германии на шее висело – разумеется, вследствие собственных предшествующих ошибок – две "холодных войны": одна с Россией и Францией за господство на континенте, другая с Англией за "место под солнцем". Она была вынуждена заниматься тем, чтобы отделить одну от другой и подорвать Антанту. Если для этого предлагался удобный случай, пусть даже это военная возможность, то немецкое правительство действовало бы как раз несообразно со своими обязанностями, если бы пропустило её неиспользованной. Вспомним, что война была тогда ещё законным средством политики. И вся европейская политика разыгрывалась в 1914 году уже и без того в преддверии войны.

Вследствие обеих холодных войн в последние годы перед 1914 годом положение на континенте стало гораздо более угрожающим. Германия, Франция и Россия с 1912 года вступили в лихорадочную гонку вооружений, которая перенапрягала всех участников и которую нельзя было выдержать длительное время без войны. При этой гонке вооружений принимались также уже важные военные предварительные решения. До 1914 года Германия была на пятом месте (главным образом в тяжелой артиллерии); в последующие годы ей угрожало отставание. Иначе обстояло дело в гонке военно-морских сил с Англией. Здесь лидерство Англии всё-таки неколебимо. Англия по этой причине могла рассматривать обстоятельства более хладнокровно, и после марокканского кризиса 1911 года, в котором все, в том числе и англичане, впервые поглядели в жерло орудий, в Лондоне вновь установился более прохладный взгляд на события. Так, собственно, нуждалась ли Англия в войне против Германии? Разве недостаточно было успешного сдерживания? Разве нельзя было уже на основе успешного сдерживания Германии теперь выгодно договориться? Эдуард VII был мёртв, и война, в том числе победоносная, для сложной и уязвимой английской системы мировой торговли, благодаря которой она жила, в любом случае всегда была несчастьем.

Такова была позиция Лондона, и Берлин – по меньшей мере новый рейхсканцлер Бетман Хольвег – положительно реагировал на этот ход мыслей. С 1912 года он проводил политику разрядки в отношении Англии (вследствие чего сам он сделался в Германии довольно непопулярным), и эта политика разрядки как раз весной 1914 года принесла первые плоды. Германия и Англия объединились тогда в отношении "сфер интересов" на Ближнем Востоке, и острие этого объединения было отчетливо направлено против нового друга Англии - России. Вообще же англо-российское согласие всегда было обосновано гораздо слабее, чем англо-французское; теперь оно почти уже снова пострадало. А настоящего альянса, который при необходимости обязывал вступить в войну, у Англии с Францией даже не было. С Францией – не с Россией! – у неё были, правда, тайные, неформальные переговоры генеральных штабов и соглашения по флотам, которые создали определённую моральную связь. Однако об этом знали только участвовавшие три-четыре министра, но ни английское общество, ни парламент, ни даже кабинет министров. И станет ли английский кабинет министров, от которого зависело решение о войне и мире, в случае реальной опасности давать ход происходившим за его спиной моральным обязательствам, было совершенно неопределённо. Таковым было политическое исходное положение для Германии летом 1914 года: война с Россией и Францией уже почти неминуема, отношения с Англией же, напротив, разгруженные от напряжения, как давно не были, почти уже снова дружеские. И теперь представлялась единственная в своём роде возможность – окончательно разорвать связь между Англией и континентальными противниками Германии резким ударом, и именно в самом её слабом месте: между Англией и Россией на Балканах. При таких обстоятельствах Сараево должно было показаться божьим даром для германской политики. Если бы война возникала из прямого германо-французского конфликта, то в 1914 году следовало ещё принимать в расчёт то, что Англия вступит на стороне Франции; если из прямого германо-русского конфликта, то эту возможность всё же нельзя было полностью исключать. Но конфликт на Балканах между Россией и Австрией, в котором Россия по собственному побуждению вмешается в австро-сербскую войну, а Германия будет участвовать только лишь совершенно косвенно, – из-за этого Англия должна снова разрушить всю обнадёживающую разрядку с Германией? Невероятно, в высшей степени невероятно. В конце концов, старое противоречие между Англией и Россией именно в этом месте ещё не урегулировано, старая общность интересов между Англий и Австрией ещё не забыта. Англия должна вести войну, только чтобы, чего доброго, в результате допустить Россию в Средиземное море? Нет, если вопрос так ставится, следовало уверенно приступать к войне на континенте, следовало напрямик на неё ставить. Такая возможность развести Англию и Россию представится снова нескоро. Ещё раз: это была не политика мира, а политика войны, хладнокровно просчитанная и, если угодно, беззастенчивая и отчаянная. Безрассудной и необдуманной политикой она не была, как не была и преступной. Война и без того витала в воздухе; если уж она должна была произойти, то каждый, естественно, желал развязать её по благоприятному для него поводу. Подвергшихся нападению кротких овечек среди великих держав 1914 года не было, и повсюду ликовали.

Вопрос состоит вот в чём: почему события не пошли по расчётам Германии? Где была ошибка, или где она была совершена? Ответ гласит: не в Лондоне, но в Берлине.

29 июля, когда сползание в войну было уже неудержимым, рейхсканцлер Бетманн Хольвег в Берлине впервые разговаривал открыто с английским послом о надеждах на нейтралитет Англии. Он предложил определённые гарантии для Франции. Даже в случае полной военной победы Германия не станет требовать от Франции никаких территориальных уступок, самое большее – пару колоний в качестве репараций. Будет ли Англия оставаться нейтральной для таких обещаний? Английский посол сделал задумчивое лицо, а английский министр иностранных дел Грей немедленно ответил отрицательно, и этим очень испугал Бетманна. Однако Грей блефовал. Ещё 30 июля было совсем непонятно, будет ли Англия действительно принимать участие в войне на стороне Франции. Черчилль – тогда морской министр и так же, как Грей, ведущий член английской партии войны и внушающий доверие свидетель – писал об этом: "Большинство кабинета было за мир. По меньшей мере три четверти его членов решительно выступали за то, чтобы не быть втянутыми ни в какой европейский конфликт, за исключением того, если сама Англия подвергнется нападению, что как раз не было вероятно. Они, во-первых, надеялись, что между Австрией и Сербией не дойдет до крайности; во-вторых, всё же, что Россия не станет вмешиваться; в-третьих, если Россия вмешается, что Германия будет воздерживаться; в-четвёртых, если Германия в ответ на это всё же выступит против России, что во всяком случае Франция и Германия нейтрализуют друг друга без борьбы; если однако Германия всё же должна будет напасть на Францию, то тогда, так полагали они, во всяком случае не через Бельгию; и если так, без бельгийского сопротивления… Здесь было, таким образом, шесть или семь точек зрения. В защиту каждой могли спорить, и для их опровержения не существовало никаких доказательств – за исключением тех, каковые должны были предоставить события".

В противоположность этому партия войны – то есть меньшинство английского кабинета министров, которые ощущали себя морально связанными с Францией и хотели воевать по крайней мере при вступлении немецких войск во Францию, – имели тяжелое положение. Грей, их основной докладчик, смог провести в кабинете министров ещё 1-го августа только одно: что Англия не должна позволить германскому флоту плавать в проливе Ла-Манш и из него атаковать побережье Франции. И даже на основании этого ещё 2-го августа большая часть министров угрожала отставкой. Разочарованный Черчилль сказал премьер-министру Эсквиту (который сам склонялся к партии войны): "Мы не можем действовать против мнения нашего собственного большинства". А французский посол в Лондоне глубоко разочарованно восклицал: "В будущем надо будет вычеркнуть из английского словаря слово «Честь»!" Столь далеко зашло дело. Англо-французское Согласие[1] 1-го августа 1914 года было на грани краха. Об англо-российском уже не было больше никакой речи; никаких мыслей о том, что Англия станет вступать в чисто восточную войну, до тех пор, пока с Францией ничего не случается. Таким образом, расчёт немцев был столь же хорош, как и когда он зародился; в нейтралитете Англии – во всяком случае во время первой фазы войны – можно было не сомневаться, к разочарованию французов, которые чувствовали себя покинутыми Англией во время нужды. Ретроспективно с полной уверенностью можно сказать, что Англия осталась бы вне конфликта, если бы Германия отказалась от вторжения во Францию, то есть воевала бы на Востоке наступательно, а на Западе оборонительно – как это и соответствовало политической логике кризиса, который был кризисом чисто восточным. С изрядной долей вероятности, однако, Англия осталась бы нейтральной даже в случае германского наступления на Западе, по меньшей мере сначала, до тех пор, пока Германия нападала бы только на Францию, и не на Бельгию. Бельгия изменила всё. Послушаем на этот счёт ещё раз Черчилля: "Кабинет министров заседал почти непрерывно всё воскресенье (2 августа), и до полудня выглядело так, как если большинство уйдёт в отставку. Однако затем события изменяли мнение с часу на час. Когда кабинет министров собрался утром воскресенья, мы уже услышали о нарушении нейтралитета Люксембурга германскими войсками. Вечером поступил германский ультиматум Бельгии, на следующее утро призыв о помощи бельгийского короля к державе-гаранту. Это было решение. В понедельник большинство кабинета рассматривало войну как неминуемую. Вся атмосфера дискуссии утром понедельника была иной". Вечером этого понедельника (3 августа) вышел английский ультиматум к Германии – немедленно остановить вторжение в Бельгию. В ночь на 4 августа произошёл драматический разговор Бетманна с английским послом, в котором Бетманн разочарованно воскликнул: "И всё это из-за клочка бумаги!" Во вторник Англия объявила Германии войну. Франция облегчённо вздохнула. Политика Германии была разрушена. Как это смогло произойти?

Ответ, почти невероятный ответ, состоит в том, что германский Генеральный штаб для европейской войны на два фронта в 1914 году не имел никакого другого плана, кроме так называемого "Плана Шлиффена", который предусматривал на Востоке оборону и в случае нужды даже отступление, но на Западе наступление для быстрой победы над Францией и именно при нарушении гарантированного Англией, впрочем также и Германией, нейтралитета Бельгии. Последние альтернативные планы, существовавшие ранее, были отменены в 1913 году. Таким образом, без какой-либо оглядки на политическую ситуацию Германии следовало по воле её Генерального штаба в случае войны сделать упор на ведение войны на Западе и втянуть в войну Англию. Другой войны, кроме войны на Западе против Англии и Франции, одновременно Германия в 1914 году вести вовсе не могла. Она сама себе отрезала любую другую возможность. Читать это почти что невероятно, однако это факт. С того момента, когда вопрос от дипломатов и политиков перешёл к военным, в поведении Германии произошёл совершенно непонятный, радикальный перелом или надлом. Дипломаты занимались Сербией; военные неожиданно занялись Бельгией. Июльский кризис был чисто восточным кризисом – ведь именно поэтому он был столь приветствуемым германской политикой. Но августовская война была затем неожиданно западной войной. То, что Германия в войне за Сербию между Австрией и Россией не стояла в стороне, то, что она на русскую мобилизацию ответила своей собственной, во всяком случае также с объявлением войны, – всё это было очевидно и ещё не угрожало нейтралитету Англии.

То, что, однако, затем Германия выступила не против России, но против не принимавшей участия Франции и так сказать превентивно объявила Франции войну, только потому, что она была союзником России, – уже это было странно и должно было мобилизовать английскую партию войны. Однако то, что затем Германия также реквизировала в качестве театра военных действий совершенно мирную, нейтральную и безобидную Бельгию, – это выбило у английской партии мира все карты из рук и окончательно решило вопрос о вступлении в войну Англии.

Это было творением германского Генерального штаба. Германский Генеральный штаб нанёс германской политике удар в спину и уничтожил её. Никогда ещё не было столь убедительного примера для оправдания истинности слов Клеменсо, что война является слишком серьёзным делом, чтобы поручать её генералам. Когда война происходила в политическом вакууме, как если бы она была ничем иным, как большими маневрами со всей Европой в качестве территории для маневров, тогда в отношении плана Шлиффена было бы кое-что сказать. Его военные идеи были убедительными. Мобилизация в России по географическим причинам неминуемо была медленной, она давала Германии несколько недель времени, чтобы сконцентрироваться на Франции, без того, чтобы чрезмерно пострадать на Востоке. Если бы Германия смогла полностью вывести Францию из войны в эти первые недели войны, тогда, естественно, это было бы заманчивой перспективой.

Однако французская граница с Германией была сильно укреплена, и французская армия едва ли была слабее германской. Так что фронтальное нападение не обещало быстрой полной победы. Если желать такой победы, то следовало французское наступление охватить движением на фланге и в тыл. И для этого следовало совершить бросок через Бельгию.

План Шлиффена был типичным продуктом военного стиля модерн в его немецком варианте Jugendstil. Был ли он также с военной точки зрения остроумно-нездоровым, о том можно поспорить. Уничтожающие возражения против него являются политическими. Это был план, который ради сомнительного успеха шёл на верное зло: чтобы возможно взять верх над великой державой, Францией, он втянул в войну в качестве врага другую, ещё более сильную – Англию. Также он не приносил сам по себе выигрыша, если был успешен, а если он был неуспешным – что все же следовало принимать в расчёт как возможность, поскольку успех в войне никогда не гарантирован, – то он как раз был рецептом проигранной войны.

Нейтралитет Бельгии (нарушить который и без того было международным преступлением, в том числе по тогдашним понятиям) не был обычным нейтралитетом. Он торжественно гарантировался несколькими державами, среди них Англией. И эта английская гарантия не была только лишь формальностью. Бельгия с давних пор была континентальным предпольем Англии, а Антверпен "направленным в сердце Англии пистолетом". На протяжении столетий Англия вновь и вновь вела войны в Бельгии и за Бельгию, ещё в 1830 году угрожала из-за Бельгии войной Франции, ещё в 1870 году из уважения к бельгийскому нейтралитету строго его соблюдали. Всё это знал любой курсант военного училища. Если несмотря на это германский Генеральный штаб разработал план войны, который, безусловно, предусматривал проход войск через Бельгию, то тогда он знал, что тем самым неизбежно втягивает в войну Англию. Подобный план был, таким образом, допускающим обсуждение в случае войны, в которой Англия так или иначе с самого начала была гарантированным противником. Для любого другого случая следовало иметь наготове другие планы военных походов, в том числе и в случае, если они с военной точки зрения возможно казались менее соблазнительными. То, что с 1913 года не было больше никаких других планов, является невыполнением долга, за которое начальник Генерального штаба в правильно управляемой стране был бы не только смещён с должности, но и предстал бы перед судом.

В Германии вплоть до сегодняшних дней воспринимают план Шлиффена некритично, как своего рода само собой разумеющуюся вещь. Решение "военных полубогов" было, таким образом, чем-то вроде судьбы. Самое большее – это критика "выхолащивания" плана преемником Шлиффена в Генеральном штабе, младшим Мольтке. Но план Шлиффена не был судьбой, и до его выхолащивания дело вовсе не дошло. Выхолощенный или не выхолощенный, он втянул Англию в войну, в то время как вся германская военная политика в июле 1914 года основывалась как раз на шансе удержать Англию нейтральной. Германский Генеральный штаб разрушил творение германской политики; левая рука Германии не ведала, что творит правая.

Вплоть до сего дня остаётся неясным и непонятным то, что об этом никогда открыто не было разговора между рейхсканцлером и начальником Генерального штаба; что рейхсканцлер проводил политику – и притом в том деле, в котором речь шла о войне и мире, о жизни и смерти, – о которой он, собственно говоря, должен был знать, что начальник Генерального штаба разрушит её своими действиями, и что начальник Генерального штаба не возражал против проведения этой политики, хотя он и знал, что в свете его военных планов политические расчеты рейхсканцлера никогда не смогут осуществиться. В действительности ведь в кайзеровской Германии правительство и Генеральный штаб были сильно разделены, оба они, без конституционной горизонтальной связи друг с другом, подчинялись непосредственно кайзеру. Это была без сомнения конструктивная ошибка германской конституции. Но она не всё объясняет, и она ничего не извиняет. И Бисмарк тяжело страдал от самоуправства военных "полубогов" в 1866 и в 1870-1871 гг., и вынужден был бороться вплоть до нервного срыва и угроз физического самоубийства против того, что они ему снова и снова губили его политическую концепцию. И он именно это делал. У Бетманн-Хольвега для такой борьбы, которая должна была вестись в этом случае уже перед началом войны, не было либо силы характера, либо проницательности. В этом причина его отказа. И результатом было полное банкротство его самой по себе не столь уж необоснованной концепции войны, начиная с первого дня её.

Можно реконструировать вплоть до определённой точки, как стала бы проходить война, если бы военное руководство Германии в августе 1914 года не аннулировало германскую политику июля 1914 года, а осмысленно продолжала бы и дополняла её. И в этом случае происходила бы война, но это была бы континентальная война и преимущественно война именно на Востоке. Тогда Германия на Западе оставалась бы в обороне, а Франция могла бы и воздержаться от объявления войны. Германия должна была бы на французское объявление воны ответить формальным и торжественно повторяющимся заявлением, что она не хочет от Франции ничего, не имеет с ней споров и в любое время готова к миру с ней на основе Status quo. Французы, вероятно, затем, несмотря на это, верные своему союзу с Россией, вторглись бы в Эльзас-Лотарингию, но далеко бы они не прошли: ведь оборона в течение всей Первой мировой войны с технической стороны превосходила наступление, а оборонительная сооружения на западной немецкой границе были невероятно сильными. Пока французы разбивали бы о них свои головы в кровь, они перед миром и, в конце концов, даже, возможно, перед самими собой представали бы неспровоцированными агрессорами. Англия вне всякого сомнения оставалась бы нейтральной. Блокады не было бы. У Германии не было бы забот ни с продовольствием, ни со снабжением, и интересом американских поставщиков и кредиторов в победе их клиентов были бы не Англия и Франция, как это произошло в действительности в последующие годы, а Германия. Между тем Германия и Австрия на Востоке и Юго-Востоке, где у войны 1914 года по сути и был "дом", предприняли бы наступление, покорили бы Польшу и Прибалтику, равно как и Сербию, создали бы фронт на границе собственно коренной России и смогли бы создать соединение с союзной Турцией. Всё это им удалось сделать годом позже даже против полностью отмобилизованной русской армии. Если бы они в 1914 году атаковали медленный и незавершённый процесс русской мобилизации, то по человеческим меркам им это удалось бы сделать еще легче. Вторгаться в просторы России по примеру Наполеона или Гитлера они ничем не были обязаны. С Польшей и Прибалтикой в своих руках у них было бы достаточно оперативного простора для подвижной войны, в которой германские армии, как проявилось позже, безупречно одерживали верх над российскими.

Как впоследствии всё пошло бы дальше, естественно, нельзя предвидеть. Однако Германия из этой исходной позиции очевидно имела бы явный шанс окончить войну на Западе раньше или позже без потерь, а войну на Востоке беспрепятственно выиграть.

Генеральный штаб Германии планом Шлиффена этот шанс уничтожил с самого начала. Им желаемая континентальная война была превращена в мировую войну против трёх великих держав, которую невозможно было выиграть с самого начала. То, что Германия, несмотря на это, всё же не проигрывала её на протяжении четырёх лет, было достижением на грани чуда. Это непредвиденное, неслыханное достижение германских войск и народа было тем существенным, что германское руководство испортило в первый же день войны. Оно дало Германии, несмотря на всё, ещё один шанс непобедимого самоутверждения и почётной ничьей. Однако и этот непредвиденный шанс Германия украла у себя сама посредством тяжких ошибок, которые можно было предотвратить.

3. Бельгия и Польша, или Бегство от реальности

План Шлиффена провалился, как известно, и не на Марне это случилось. Много спорили, было ли отступление от Марны к Айсне тактически необходимым; однако речь идёт вовсе не об этом. Если бы немецкие армии окопались на Марне, а не на Айсне, то дальнейший ход войны был бы точно таким же. И если бы после битвы на Марне пошли ещё дальше вперёд, примерно до Сены или даже до Луары, то шли бы они на свою гарантированную погибель. Потому что план Шлиффена провалился стратегически в тот момент, когда атакующая германская армия не охватывала более с флангов и тыла французскую армию, но, напротив, сама была охвачена. Нажим на её фланги и стыки, первым следствием которого была битва на Марне, при тактической победе на Марне и дальнейшем продвижении вперёд был бы лишь ещё опаснее и в конце концов стал бы смертельным.

После провала плана Шлиффена война для Германии по военным прогнозам была, собственно говоря, проиграна. Потому что масса германских сухопутных войск была теперь связана на Западе, а между тем на Востоке медленно раскатывался "русский паровой каток". В течение всей первой военной зимы германское командование сухопутных войск было очень занято отражением грозящего поражения на Востоке при помощи кое-как собранных сил. Оно сделало это серией крайне рискованных, чрезвычайно блестящих операций, начиная с битвы под Танненбергом; однако оно при этом непрерывно оперировало на грани катастрофы. Лишь летом 1915 года Германия нашла силы для грандиозного наступления для разгрузки ситуации на Востоке, которое действительно далеко отбросило русских: за пределы Польши, Литвы и Курляндии. Но и после этого на протяжении двух лет Россия всё еще оставалась серьёзным противником, способным даже к нападению.

Огромное, неожиданное военное достижение Германии в первый год войны на Востоке создало облегчение, но не более того. Общий баланс войны выявился также осенью 1915 года, в весьма благоприятный для Германии момент войны. Тогда всё ещё существовала вероятность поражения, теперь, разумеется, в долгосрочной перспективе, или, во всяком случае, шанс ничьей. Начальник Генерального штаба докладывал кайзеру в декабре 1915 года, что он "не может более гарантировать победу средствами наземной войны". Это была простая истина, и при заданном с начала войны соотношении сил она, собственно, и не была неожиданностью. Германия была теперь чрезвычайно напряжена – все свои силы она полностью мобилизовала и полностью ввела в бой. Она на Западе, как и на Востоке, стояла за пределами собственных границ, однако всё же в обороне. Её союзники помочь ей не могли, гораздо более они нуждались снова и снова в помощи немцев, чтобы с трудом защищать себя. Новых союзников Германии ожидать не приходилось, равно как и увеличения своих собственных сил. Напротив, продолжительное напряжение, к которому добавилось ещё давление блокады, должно было предсказуемо медленно, но гарантированно, ослаблять её силы.

Силы противников, наоборот, все более увеличивались. Не у России, которая всё же была измотана; также и не у Франции, которая, как и Германия с первого мгновения была полностью напряжена – правда, в нападении, а не в обороне; однако, пожалуй, у Англии. Англия свои приготовления к войне, как всегда, начала лишь с началом войны. Только в 1916 году она ввела всеобщую воинскую обязанность. Можно было легко просчитать, что она лишь в 1917 и в 1918 годах достигнет максимума своей военной силы.

Кроме того, Антанта находила всё новое пополнение: в 1915 году Италия, в 1916 Румыния. А на заднем плане стояла также уже тогда сильнейшая держава из всех, Америка: нейтральная, заинтересованная более в мирном посредничестве, чем в участии в войне, однако всё же посредством огромных военных поставок и военных кредитов уже настолько тесно связанная с Англией и Францией, что поражение обеих этих держав едва ли стоило праздно рассматривать.

Общая картина показывала, когда война вошла во второй год, а также и в третий год, временное равновесие. Это было гораздо благоприятнее, чем, собственно, могла бы ожидать Германия при столь неудачно начавшейся войне. Это оказывает честь военным навыкам и отваге германских войск и народа, а также умению их военного руководства. Однако Германия уже бросила всё своё на чашу весов, сторона противников же ещё нет. Когда война становится войной на изнурение вплоть до исчерпания всех сил, то чаша весов неизбежно в конце должна опуститься не в пользу Германии – несмотря на все блестящие военные подвиги, несмотря на всю внушающую уважение силу выдержки. Это было незамутненному взгляду и тогда повсеместно понятно, и задача германской политики была тем самым ясно предначертана. Она должна была время, которое Германия своими победами оружия всё же приобрела и которое посредством своей выдержки могла продлить ещё какое-то время, использовать для того, чтобы окончить войну политически: либо посредством всеобщего компромиссного мира, либо сепаратного мира на одном фронте, который затем на другом фронте, возможно, ещё раз создал бы шанс победы. Эту задачу германская политика упустила. Она упустила её не только решить, но даже осознать. Это была третья из крупных ошибок, которыми Германия погубила себя в Первой мировой войне.

Всеобщий компромиссный мир на основе Status quo, "без победителей и побеждённых", "без аннексий и контрибуций", как гласили тогдашние формулировки, правительство Германии под аплодисменты немецкого общества отвергало на протяжении четырёх лет – если говорить совсем точно, до 29 сентября 1918 года, – каждый раз с негодованием, как безнравственное требование. Не только в пропагандистских статьях, но также и в конфиденциальных правительственных документах снова и снова появлялась формулировка, что такой "сомнительный" или "преждевременный" мир "был бы равен поражению".

Правда, с мыслями о сепаратном мире – который принимался в соображение практически только с Россией – в моменты поражений всё же играли. Однако цена за это никогда не предлагалась. Германия гораздо более хотела сама всё ещё что-то за это получить, во всяком случае, ненамного меньше, чем в случае "победного мира". То, что тем самым всё же непобеждённого противника соблазняют к опасному шагу – выйти из военной коалиции и подвергнуться опасности ярости и мести своих прежних союзников, лежало на поверхности. Как ни странно, казалось, что политическое руководство Германии – поддержанное немецким обществом – всё время как само собой разумеющееся предполагало, что Германия сможет "продержаться" дольше, чем Антанта. На чём основывалось это предположение, один бог ведает. Профессионального аналитического обоснования для этого нигде не найти. Уже тогда хорошо известные в общих чертах факты и численные соотношения очевидно говорят об обратном. Также германский Генеральный штаб перед войной всё же полностью был осведомлён о том, что для Германии войну на истощение, даже против только Франции и России, не говоря уже против них обеих плюс Англия, выиграть невозможно. Именно по этой причине он поставил всё на одну карту плана Шлиффена и тем самым на молниеносную победу на как минимум одном фронте. Как могли во время войны настолько полностью забыть то, что так ясно знали перед войной?

В действительности для этого принципиального непонимания общей ситуации нет никакого логического и рационального объяснения, но, пожалуй, есть психологическое и иррациональное. Ведь Германия была в поразительном положении. Она давно находилась в обороне, однако ощущала себя всё ещё в нападении. В физической реальности Германия в 1915 и 1916 годах была в осаде силами превосходящей коалиции без перспективы на военную победу, с напряжением всех сил в состоянии лишь отвести или отсрочить постоянно угрожающее, а в конце, пожалуй, и неминуемое поражение, и полностью вынужденная выйти из затруднительного положения посредством компромиссного мира, пока на то ещё было время. В своём собственном представлении, однако, (которое поддерживалось её противниками) Германия была отважным нападающим, решившимся покорить Европу и пробиться в мировые державы, подчинить Францию, лишить могущества Россию, а Англию свергнуть с престола. Из этого стремления Германии и возникла прежде война, сама эта "программа победного мира" придала войне в глазах немцев смысл. И при сравнении с этой целью, естественно, любой компромиссный или закрепляющий существующее положение мир должен был казаться поражением. То, что цель стала недостижимой – для осознания этого не было душевной силы.

Всё определялось именно точкой зрения: рассматривались ли обстоятельства с позиции фактов или с позиции собственных желаний и целеполаганий. Рассматривая с точки зрения фактов, мир на основе Status quo был бы подарком небес для Германии. Рассматривая же с позиции немецких желаний и целеполаганий, такой мир был бы адекватен поражению. Германия смотрела не на факты, а на свои желания и представления о целях, как это она непрерывно ранее делала и сегодня еще делает. Существует название для такого рода состояния духа или душевной болезни: потеря реальности.

Немецкая потеря реальности нашла выражение в спорах вокруг "целей войны", которые сначала скрытно, позже открыто господствовали во внутренней политике Германии на протяжении всей войны. Эта дискуссия о целях войны в Германии тех лет – всеобъемлюще документированная историком Фрицем Фишером в его монументальном труде "В погоне за мировым господством" – является меланхолично-комическим спектаклем, на котором никогда не знаешь, следует ли смеяться или плакать. В то время, как войска Германии с чрезвычайными усилиями и с ужасающими кровавыми жертвами в Шампани, на Айсне и Сомме, во Фландрии, в болотах Рокитно и под Барановичами снова и снова отражали повторяющиеся массовые атаки многочисленных превосходящих войск противника, или в Галиции и в Буковине, в Трансильвании и у Исонцо снова и снова кое-как затыкали дыры, возникавшие на австрийском фронте, в то время как в Германии от года к году экономика всё меньше могла обеспечить снабжение, а немецкое население больших городов голодало, – тем временем официальная и политическая Германия дискутировала, должна ли она будет "после победы" аннексировать только бельгийское побережье Фландрии или также и французское побережье Ла-Манша, какие средства лучше всего подходили бы для исключения навсегда Франции из великих держав, следует ли превратить Польшу в государство под покровительством Германии, или она должна будет присоединена к Австрии, и как нужно будет взыскивать огромные репарации, которые полагали наложить на побеждённых противников. Мысленно уже были аннексированы Лонгви и Брие, Литва и Курляндия, и составлялись карты огромной колониальной империи в Центральной Африке; обдумывали с множеством тщательно взвешенных "за" и "против", не следует ли также добавить к этому ещё Судан и Египет, чтобы получить соединение с Ближним Востоком, который надеялись также покорить "после победы"; планировали Центральную Европу под немецким господством и в моменты радужного настроения добавляли туда же ещё всю Францию и Бельгию. Да, об этом думали совершенно серьёзно и писали официальные документы с описанием того, как можно было бы присоединить к немецкой сфере власти также нейтральную Голландию, действуя при этом как можно более тактично, осторожно и незаметно.

Всё это напоминает чревоугодные фантазии голодающего; оно не имело никакого отношения к действительности и к её серьёзнейшим, насущным проблемам и задачам. Однако это не было потому безвредным. Бегство от действительности ведь само по себе также действительность. Оно создаёт фактические обстоятельства и имеет последствия. Первым следствием было внутриполитическое: крах "гражданского мира" между партиями, который вначале царил в годы войны в Германии. Социал-демократы, позже также временно левые либералы и часть католического центра, выражали робкие сомнения против экстремальных целей войны. Они с этим плохо кончили. "Мир отречения" или "мир Шайдеманна" (Шайдеманн был тогда внешнеполитическим оратором СДПГ) превратился в воплощение пораженчества и "игры на понижение", и ему противопоставляли "победный мир" или "мир Гинденбурга", как если бы у победы Гинденбурга на пути стояли не войска Антанты, а социал-демократы.

Но дело не ограничилось этими внутриполитическими спорами. Фиксация на победном мире при отсутствии возможности победить делала невозможной какую-либо осмысленную немецкую внешнюю политику. Множество германских военных целей оставались именно в области чистой фантазии; даже служебное заключение о присоединении Лонгви и Брие, Литвы и Курляндии оставалось спрятанным в немецких документах и не стало предметом международной политики. Но было две страны, которые Германия держала оккупированными и не намерена была отдавать обратно: Бельгия и Польша. На Бельгии и Польше в 1916 году потерпели крах шансы всеобщего компромиссного мира при посредничестве Америки и сепаратного мира с Россией.

1916 год, особенно его вторая половина, был внутри четырёх военных лет тем промежутком времени, в котором у всех воюющих сторон воля к продолжению войны была на самом низком уровне. Это был год всеобщих разговоров шёпотом о возможностях мира, и можно задним числом легко видеть, почему это так было: первый порыв и ярость были повсюду растрачены, стадия крайнего озлобления и отчаяния ещё не достигнута. Это был последний год, в котором ещё можно было повернуть назад. Это был также последний год, в котором война удерживалась ещё политически в рамках, так сказать, нормальной европейской коалиционной войны. С 1917 года с вступлением в войну Америки и большевистской революцией в России она получила совершенно новое измерение. Можно сказать, что лишь в 1917 году она стала действительно мировой войной.

И это выдвигает вперёд теневые стороны 1916 года. Повсюду ощущали приближение фатального поворотного момента, и в большинстве стран боялись его. Очевидно, что это был момент рокового выбора: окончить войну – или дать ей выродиться в нечто полностью непредвиденное. Правительства, начавшие войну, ещё держали её, так сказать, в руках. В то же время она стала для них – также и именно для правительств Антанты – с военной точки зрения весьма зловещей. Всех участвовавших в войне застало врасплох развитие военной техники, которая при её тогдашнем уровне превратила войну в стратегически безрезультатную, бездушно-тупую, полную мерзости продолжительную бойню. Между достижимыми стратегическими целями и для этого день за днём приносимыми жертвами как раз в Первую мировую войну – более, чем в любой из предшествующих войн, более также, чем в последовавшей Второй мировой, – существовало несоответствие, всё сильнее взывавшее к небесам. Громче всего во Франции и в Англии, которые, гораздо чаще, чем Германия, снова и снова, не выучив урока, атаковали массовыми армиями подземные выстроенные полевые укрепления, нашпигованные пулемётами, и при этом бесполезно несли кровавые жертвы. И обе эти страны начали тогда, несмотря на осознание всё более увеличивавшегося численного и материального превосходства, задавать себе вопросы, каким образом собственно, они должны победить с военной точки зрения. А в России ощущали приближавшуюся революцию.

На Западе американский президент Вильсон для времени после своего переизбрания в ноябре 1916 года подготовил широко задуманное мирное посредничество. В Петрограде глава "партии мира" Штюрмер стал премьер-министром. Германская внешняя политика, которая не была охвачена фантазиями о недостижимой победе, но стремилась к возможно достижимой ничьей, имела бы тогда свой шанс. Но такой германской политики не существовало. Во всяком случае, существовали настроения и колебания. Инструкции германскому послу в Вашингтоне летом и осенью 1916 года часто менялись; то он должен был саботировать мирные акции Вильсона, то он должен был их снова поощрять. С новым русским правительством вступили в контакт через Стокгольм, даже через номинально враждебную Японию. Публичное и политически полностью бессодержательное германское "предложение мира" от 12 декабря было, разумеется, более предназначено для того, чтобы как раз повредить предстоящей посреднической акции Вильсона, нежели помочь ей. Тем не менее, не исключено, что, по крайней мере, некоторые из ведущих лиц Германии по меньшей мере время от времени, в сущности, желали успеха той или иной "мирной атаке". Только вот что: и среди этих умеренных ни один не был готов во время всего этого периода смягчения и скрытых возможностей мира восстановить в Бельгии и в Польше Status quo 1914 года. И на этом терпели неудачу все шансы мира: на Бельгии американские, а на Польше русские. То, что ни в Бельгии, ни в Польше не должно быть возврата к предвоенному положению, рейхсканцлер заявил в качестве программы ещё в апреле 1916 года. Теперь, в психологически решающий момент, Германия создала "законченные факты": в октябре 400 000 бельгийских рабочих были мобилизованы для немецкой военной промышленности и депортированы в Германию. 5 ноября в оккупированной русской Польше было провозглашено "королевство Польша". Два нацеленных удара колотушкой против Вильсона и Штюрмера.

Это две самых необъяснимых акции германской военной политики. Чего хотела Германия с Бельгией и Польшей? Обе они никогда не принадлежали Германии, не стремились к Германии, не имели ничего существенного Германии предложить, и в больших германских планах по мировой политике и господству в Европе, из-за которых собственно и прежде вели войну, не играли ни малейшей роли. Бельгию ещё в 1914 году вовсе не хотели в действительности завоёвывать. Её рассматривали преимущественно только лишь в качестве местности для прохода в военной кампании, которая собственно касалась Франции. Тогда ещё Бетманн объяснял словами, которые звучат решительно и откровенно, да, с Бельгией поступили несправедливо, что позже желают искупить, а обращались так только лишь в соответствии с правилом: "Нужда не знает заповедей". Что с тех пор изменилось? Почему нужна была Бельгия теперь, спустя два года, неожиданно столь настоятельно, что мир, который возможно было заключить и который был крайне необходим, при этом изначально отвергался? Это просто не соответствует истине, что Бельгию следовало "исключить на будущее как вражеские ворота для вторжения". Бельгия же не была использована никаким противником как ворота вторжения в Германию, но, напротив, Германией как ворота вторжения во Францию. Возможно, некоторые люди думали уже о следующей войне, в которой им Бельгия – и особенно побережье Фландрии – будут необходима в качестве базы флота против Англии. Но тогда им следовало также подумать на один шаг вперёд и сказать себе, что именно по этой причине они никогда не смогут принять мир без восстановления Бельгии. Не считая этого, совершенно не знали, что же собственно следует делать с Бельгией. Постоянно спорили, нужно ли её полностью аннексировать, или аннексировать только Фландрию, или только Люттлих, Фландрию как раз не аннексировать, а превратить в государство-сателлит и вместо этого аннексировать Валлонию, Валлонию как раз не аннексировать, но предложить её Франции в качестве компенсации за аннексированные Лонгви и Брие согласно некоему противоречивому проекту, который совершенно отчётливо показывает, что Германия сама не знала, что она хочет или должна, собственно, сделать с Бельгией. Только восстановить её теперь ни за что не хотели больше. Прямая или непрямая аннексия Бельгии была в 1916 году непременной целью, восстановление Бельгии превратилось в необсуждаемое требование.

Основание королевства Польша ещё более необъяснимо. Было же вполне очевидно, что каждое польское государство станет стремиться к воссоединению с Прусской Польшей, должно будет стремиться. Были ли готовы отдать ему провинции Позен (Познань) и Западную Пруссию и к этому добавить Верхнюю Силезию? Наоборот, чтобы всем подобным польским прихотям раз и навсегда положить конец, уже было решено, от новой Польши отнять "пограничные полосы", из которых должны быть отселены все поляки, чтобы освободить место для немецких поселенцев. Эти населённые немцами пограничные полосы, которые примерно соответствуют более позднему Вартегау[2], должны были раз и навсегда отделить польскую Польшу от прусской Польши. Всё это очень хорошо, но то, что поляки это воспримут вовсе не дружественно, было совершенно очевидно. Таким образом, были готовы сделаться врагами. Но почему же они провозгласили Польшу как государство? Что это за политика, которая умышленно вновь созданную, но одновременно исковерканную Польшу ставит у себя перед носом в качестве полуфабриката врага – и именно в тот момент, когда Россия впервые подаёт отчётливый сигнал, что она, возможно, готова к сепаратному миру? (Совсем уже не говоря о том, что "Королевство Польша", которое никогда не имело или не получило короля, отныне станет постоянным яблоком раздора между Германией и Австрией). Для германской политики в отношении Бельгии и Польши, в которой конкретизировался отказ от какого-либо компромиссного или сепаратного мира в решающий момент в 1916 году, нет точно так же, как и в этом отказе, никакого логического объяснения, но только лишь психологическое. Самоудовлетворение на протяжении многих лет победным миром и фантазиями на тему целей войны теперь отомстило. Не могли преодолеть себя, чтобы распрощаться с мечтами желаний; не смогли "отказаться" от всего того, чем в своём воображении уже заранее наслаждались как военными трофеями. Нужно было хоть что-то вынести из войны в качестве завоевания, чтобы перед самими собой не опозориться. Францию и Центральную Африку получить было нельзя, но Бельгия и Польша были "в собственности". Вот и хорошо, так что они и должны как раз расплатиться. Что-нибудь должно же быть принесено взамен жертв – а ничего другого, кроме Бельгии и Польши не было. Витиеватый, сумбурный, едва ли формулируемый ход мыслей – и всё же, пожалуй, единственный, какой можно привести в качестве объяснения иначе необъяснимой политики. Или всё же имеется ещё и другое объяснение? Возможно, было так, что – для некоторых из руководящих лиц наверняка – Бельгия и Польша были лишь безразличным предлогом, и что по меньшей мере некоторые из руководителей Германии в 1916 году осознанно действовали, чтобы любой ценой отвести "угрожающий" шанс американского мирного посредничества и русского сепаратного мира? Совсем исключить это нельзя. Поскольку как раз тогда в определённых германских руководящих кругах после двух лет беспланового "выстаивания" возникли на самом деле два новых плана – отчаянных плана, но тем не менее плана, – как всё же можно прийти к полной победе. Одним планом была неограниченная подводная война против Англии и (в случае необходимости) против Америки; другим планом было революционизирование России. Поставленные перед выбором – вести войну ни за что (однако тем не менее выйти из неё невредимыми) или удвоить ставки и отважиться на прыжок в полностью неведомое, непредвиденное – некоторые лица, которые как раз тогда стояли во главе Германии, предпочли второе. Обе следующих больших ошибки вырисовались.

4. Неограниченная подводная война

Неограниченной подводной войной Германия во второй раз, в ещё большем масштабе, совершила ту же самую ошибку, как и с планом Шлиффена. Снова она пошла на гарантированное зло ради неопределенного, лишь ожидаемого выигрыша. Планом Шлиффена она хотела выбить с поля боя Францию, а вовлекла в войну Англию. Неограниченной подводной войной она хотела выбить с поля боя Англию, а втянула Америку в войну. В обоих случаях безусловный ущерб с самого начала был больше, чем только лишь ожидаемый выигрыш. В обоих случаях затем не наступила также и ожидаемая выгода. Обе колоссальных ошибки имели свой источник в руководстве германской армии и военно-морского флота, которые достигали столь превосходных результатов в оперативном руководстве. В собственно военной области во время Первой мировой войны, весьма противоположно в сравнении со Второй, руководством армии (а также руководством ВМФ) не было сделано каких-либо достоверных больших ошибок. Можно придираться к паре отдельных операций (сражение на Марне, Верден); в общем и целом можно сказать, что германские армии (а также германский флот) в Первую мировую войну не проиграли ни одной битвы. В первой мировой войне не было Сталинграда, Туниса, Нормандии. Только вот что: всё, что германский Генеральный штаб и штаб ВМФ привносили по крохам выигранными сражениями, они тысячекратно обнуляли планом Шлиффена и неограниченной подводной войной. Выигранная битва, выигранная военная кампания ослабляла противника в лучшем случае, возможно, на 100 000 человек и 1000 захваченных орудий. Но план Шлиффена принёс всю мощь Англии, неограниченная подводная война добавила всю мощь Америки: в общей сложности гораздо больше, чем 10 миллионов человек и гораздо более 100 000 орудий, не говоря о прочем. Решающие ошибки в общей стратегической концепции не навёрстываются столь блестящими отдельными достижениями в оперативной области. Для тех, кто не понял или кто и сегодня ещё не понимает, как Германия на поле боя всё время побеждала и всё же могла проиграть войну: существует простейший ответ. Во многих отношениях неограниченная подводная война была ещё более непростительной ошибкой, чем план Шлиффена. Во-первых, поскольку та же принципиальная ошибка мышления – гарантированный ущерб принимать за лишь предполагаемый успех – была совершена во второй раз, хотя она была сделана уже в первый раз и вследствие ущерба следовало поумнеть. Во-вторых, поскольку карты лежали на столе гораздо более открыто. Англия в 1914 году свою позицию не проясняла вплоть до последнего мгновения (по простой причине, что она приняла решение лишь в последний момент). Можно было вместе с германским Генеральным штабом полагать, что она вступила бы в войну в любом случае, в том числе и без плана Шлиффена. В крайнем случае можно было даже надеяться (Бетманн Хольвег делал это открыто), что несмотря на план Шлиффена она будет оставаться нейтральной. В случае Америки такой неопределённости не было. Вне всяких сомнений было то, что Америка действительно хотела остаться нейтральной, однако в случае неограниченной подводной войны она безусловно будет сражаться. Неоспоримая цена, которую заплатили за ожидаемый шанс победы, была в этот раз всем участникам заранее неоднократно совершенно ясна и прочтена недвусмысленно. Насчёт неё не могли заблуждаться.

В-третьих и напоследок: решение о неограниченной подводной войне было, так сказать, помещено под увеличительное стекло времени, весьма в отличие от решения, которое ввело в действие план Шлиффена.

План Шлиффена был выношен Генеральном штабе в глубокой тайне, так что политики не знали, что происходит; и его исполнение неожиданно пошло 2-го августа, так что политики, даже если бы они хотели, не могли бы уже ничего изменить. Однако неограниченная подводная война жёстко дебатировалась в течение полных двух лет между рейхсканцлером и руководством военно-морского флота, и вокруг неё шла борьба. Не было аргументов "за" или "против", которые не были бы обстоятельно и подробно рассмотрены со всех сторон. Дважды уже было принято решение о неограниченной подводной войне и даже приведено в действие, дважды решение снова отменялось. Когда оно затем всё же в январе 1917 года было в третий раз и теперь окончательно оформлено, то каждый совершенно точно знал, что он делает. С другой стороны, разумеется, искушение было больше и затруднительное положение было тяжелее, чем в случае плана Шлиффена. К плану Шлиффена прилипло нечто от самоуправства и самодовольства. У Генерального штаба была остроумная идея, он в неё влюбился и, не глядя по сторонам, поставил на неё всё, несмотря на то, что явно имелись другие возможности. Неограниченная подводная война в начале 1917 года, пожалуй, действительно была единственным мыслимым шансом, который, возможно, ещё был у Германии, чтобы выиграть войну. Если она вовсе не желала компромиссного мира, то тогда ей, пожалуй, действительно не оставалось ничего другого, кроме как играть ва-банк и всё поставить на эту одну карту – с уверенностью в полном поражении, если эта карта не выиграет. Потому что то, что с присоединением Америки превосходство и так уже более сильной вражеской коалиции станет подавляющим, видел каждый. Это была сомнительная карта, на которую Германия поставила тут всё. Подводные лодки были тогда новым оружием, не опробованным ни в какой предыдущей войне. Новые и неизвестные виды оружия, разумеется, прежде чем противник к ним приспособится, всегда особенно действенны: они имеют определённый эффект неожиданности и смятения, они являются "чудо-оружием", которое может произвести панику. С другой стороны, новые виды оружия в основном вначале примитивны и технически несовершенны. Подводные лодки Первой мировой войны были столь же слабыми, почти потешно неуклюжими, преждевременно родившимися созданиями военной техники, как и самолёты Первой мировой войны: больше "ныряющие" лодки, чем собственно подводные лодки, под водой медленные и уязвимые для обнаружения, при этом всё время нуждающиеся всплывать и заряжать свои аккумуляторы. И под водой они были чрезвычайно слабы и уязвимы. Именно эти слабости принуждали их к особенно жестокому способу ведения боевых действий. Всплывшая подводная лодка, которая по правилам каперства давала предупредительный выстрел, чтобы захватить призовое судно, сама была лёгкой добычей для вооружённого торгового судна. Только "неограниченная" подводная война, в которой не всплывшая, невидимая лодка без предупреждения имеет право торпедировать всё, что оказывается у неё перед торпедным аппаратом, обещала успех.

Однако теперь такая неограниченная подводная война – это война, при которой торговые суда, равно как и военные корабли, нейтральных стран, равно как и воюющих сторон, должны были в одинаковой степени рассчитывать на то, что они будут потоплены без предупреждения с живым и мёртвым грузом, а потерпевшие кораблекрушение будут оставлены на волю их судьбы, поскольку заботиться о них подводные лодки в большинстве случаев были не в состоянии. Подобная война несомненно противоречила международному праву, и это выдвигало на арену событий Америку. Сильнейшая нейтральная держава с её большой доходной морской торговлей не хотела, чтобы в чужой войне топили её суда и тонули её моряки. Для неё это были военные действия, на которые следовало ответить войной.

На это можно ответить, что английская блокада Германии тоже была противоречащей международному праву (вопрос, о котором можно спорить) или что тогда действовавшее право военных действий на море именно подводные лодки ещё не рассматривало и требовало ревизии. Всё это можно принять во внимание, но этого и наполовину недостаточно, поскольку Америка была глуха к этому. Неограниченная подводная война означала войну с Америкой, и потому этого было не избежать. И, во-вторых, весной 1915 и весной 1916 всё же отступали перед угрозой вступления Америки в войну и отзывали провозглашение неограниченной подводной войны. На что Америка в обоих случаях держала слово и оставалась нейтральной.

Это было второй победой германских политиков, находивших игру слишком рискованной и опасной, над военными и в особенности над адмиралами, которые решились идти ва-банк. Но те не сдались. Они продолжали лихорадочно строить подводные лодки. В конце 1916 года у них было их 200 общим числом. И они работали всеми средствами, в том числе с помощью массовой пропаганды, над тем, чтобы всё же настоять на неограниченной подводной войне. Это им, в конце концов, удалось в начале 1917 года.

Их аргументы были действительно подкупающими. Ещё сегодня они звучат подкупающе, когда на мгновение забывают, что с тех пор стало известно; и из этого можно извлечь урок, как убедительно можно агитировать и за величайшие и наиболее катастрофичные ошибки. Мировой тоннаж флота, от которого абсолютно зависело союзное и в особенности английское ведение войны, не был неограниченным. Его точную величину при условиях войны, естественно, невозможно было определить. Альберт Баллин оценивал его в 40 миллионов тонн, другие оценки были ниже. Германское руководство военно-морских сил вызывалось с помощью своих 200 подводных лодок при неограниченной подводной войне топить каждый месяц по меньшей мере 600 000 тонн. Это означало, что самое позднее через шесть лет не останется больше ни одного судна, мировой океан опустеет и Англия будет буквально сидеть на мели. Жуткое, головокружительное видение! Однако уже задолго до того, уже через полгода-год, судовой тоннаж не будет всецело покрывать военные потребности Англии. Поставки для английской военной индустрии будут остановлены, Англия будет голодать, да, умирать с голоду. Она не сможет ведь, как блокированная Германия, при необходимости жить при помощи собственного сельского хозяйства. Так что гордая Англия будет поставлена на колени, она должна будет просить и умолять о мире. И с Англией сломается вся вражеская коалиция. Без Англии Франция больше не сможет держаться, а без Англии и Франции и Россия тоже. Тотальная победа – не с помощью грандиозных массовых германских войск, а посредством неожиданного, простого, гениального приёма!

А противоположные расчёты? И вступление Америки с её населением в 120 миллионов и её уже тогда неограниченные индустриальные возможности? И на это у адмиралов, которые тогда в прессе, в объединениях и на собраниях неутомимо пропагандировали свою точку зрения, был ответ.

Во-первых, говорили они, американская промышленность ведь уже и так на всех парах работает на противников Германии, так что в этом отношении мало что изменится.

Во-вторых, пока Америка сможет мобилизовать и выучить массовые армии, пройдёт много времени. До 1918 года первые американцы не смогут стать заметными на полях битв во Франции, полное американское вступление в войну станет возможно лишь в 1919 или в 1920 году. Однако до тех пор Англия и Антанта уже давно будут сломлены, и война будет закончена. И, в-третьих, как смогут американцы оказаться в Европе? Подводные лодки позаботятся о том, чтобы они не смогли живыми пересечь Атлантику.

Естественно, против каждой из этих точек зрения существовали сомнения и возражения, и в этом случае нельзя упрекнуть политическое руководство Рейха в том, что они не видели возражений и не принимали их в расчёт. Рейхсканцлер Бетманн боролся против войны подводными лодками, как он никогда не боролся против плана Шлиффена, и когда он в конце концов уступил, то сделал это без внутренней убеждённости. Однако давление стало преобладающим. Руководство военно-морского флота привлекло на свою сторону не только теперь почти всемогущее Верховное командование сухопутных войск, но также и рейхстаг (включая ряды социал-демократов) и общественное мнение. Противящиеся этому политики рассматривались уже почти как предатели и саботажники победы Германии.

План Шлиффена был тайной ошибкой Генерального штаба. Ошибку неограниченной подводной войны сделал весь немецкий народ в своей совокупности.

При этом играли определённую роль старые предвоенные идеи, что ведь истинным противником была собственно Англия, с которой приходилось бороться за мировое господство; никогда не пережитая горькая обида от объявления войны Англией, от блокады англичанами и то, что прежде как раз с Англией никогда так не обращались. Против Франции и России Германия вела по меньшей мере столь же активную войну, как и они против Германии, но на чрезвычайно действенное ведение войны Англией против Германии до тех пор могли отвечать только булавочными уколами. В конце концов, пришло совершенно верное осознание того, что теперь Англия не давала распадаться всей вражеской коалиции и что с устранением Англии вся война будет выиграна.

И к тому же следует представить моральное состояние, в котором тогда, в начале 1917 года, была Германия: недоедание и перенапряжение, чрезвычайно трепетные ожидания, нервное нетерпение, ощущение медленно убывающих сил, отчаянные поиски идеи, которая всё же ещё обещала победу. Вот был некто, и он обещал победу в течение шести месяцев с относительно малыми новыми жертвами, так сказать, пращой Давида, прямым ударом под ложечку ненавистного главного врага! Это следовало пропустить, не попробовав? Не возникло тихого предостерегающего голоса сомнения, который напомнил бы о том, что едва ли всё может произойти так просто, что единственное чудо-оружие ещё никогда не решало исхода войны, что против каждого нового оружия раньше или позже будет найдено противодействующее средство. А Америка? Америка была далеко, и время до того момента, когда она действительно сможет вмешаться, казалось долгим.

В конце концов, всё сводилось к тому, можно ли будет осуществить обещание ежемесячно уничтожать суда общим водоизмещением 600 000 тонн. Никто не мог этого знать, однако кому следовало доверять, если не специалистам военно-морского флота, которые могли это оценить прежде всех? А они все говорили с одним настроем – настроем не только абсолютной самонадеянности, но и почти уже отчаянного напора. Были адмиралы, которые публично поручались своей честью, что Англия посредством неограниченной подводной войны через шесть месяцев – некоторые говорили даже, что через четыре, – будет принуждена к миру. Однако это были не трезво обдуманные слова специалиста, а скорее пропагандиста. Но в ушах одновременно жаждущего победы и уставшего от войны, физически и духовно напряженного до предела народа это должно было звучать неотразимо.

Известно, как это началось. Неограниченная подводная война началась 1 февраля 1917 года, и Америка объявила войну Германии 3 апреля – после всё же двухмесячной задержки, во время которой президент Вильсон тщетно пытался добиться третьего отзыва решения немцев или, по крайней мере, исключения для американских судов. В течение трёх месяцев подводные лодки исполняли всё и более, чем всё, что обещалось в их отношении. В апреле потопленный тоннаж достиг невероятной цифры в 849 000 тонн, и в Уайтхолле и на Даунинг-стрит лица были бледны: для Англии это был момент войны, когда и для неё перед глазами непосредственно и пугающе встало поражение. Однако голь на выдумки хитра. На грани катастрофы английское командование военно-морских сил испробовало нечто, что прежде все его специалисты оценивали как бесперспективное: систему конвоев для торговых судов. И это сработало, как по волшебству.

История подводной войны с обеих сторон – это история позора специалистов. Ни германские, ни британские морские специалисты прежде не принимали всерьёз в расчёт это простое и, как оказалось, решающее средство противодействия из инстинктивной мысли, что конвои ведь предложат подводным лодкам ещё более многочисленные цели, чем идущие россыпью одиночные суда. При этом они упускали из вида – что было редко для моряков – растягивание морского театра военных действий. На просторе морей конвои образовывали так же, как и отдельные суда, только крошечную точку. Однако теперь вдруг было гораздо меньше таких точек, и подводные лодки должны были, при ограниченном радиусе действия, гораздо дольше искать, пока найдут какую-либо. А "точки" были теперь вооружены: подводные лодки должны были нападать, в то время как они сами подвергались нападению сопровождающих военных кораблей. Всё это вместе означало, для Первой мировой войны во всяком случае, поражение подводных лодок.

В мае 1917 года в море вышли первые пробные конвои. Начиная с июля потопления никогда более не достигали обещанной величины в 600 000 тонн. С августа, когда все суда – союзные и нейтральные – ходили уже только в конвоях, потопления постоянно уменьшались, в то время как потери подводных лодок постоянно возрастали. В январе 1918 года вновь построенный тоннаж судов уже снова превысил потопленный.

К этому времени в Германии никто уже не говорил о победе посредством неограниченной подводной войны. К величайшим странностям Первой мировой войны принадлежит полное безмолвие, с которым исчезла эта бурно вспыхнувшая надежда на победу. Как будто её никогда не было. Не было даже никакого ощущаемого морального кризиса, никаких публичных упрёков в адрес морского ведомства, которое столь чрезвычайно напористо объявляло о своей уверенности в победе. Возможно, стыдились того, что столь легковерно разделяли эту уверенность в победе. Возможно, отвлеклись новыми надеждами на победу. Ведь тем временем из войны вышла Россия.

Тем временем, однако, в войну вступила Америка, и этим был предрешён исход войны. Появление полностью свежего противника, который сам по себе был почти вдвое сильнее по численности и гораздо больше, чем вдвое, сильнее в экономике и вооружениях, чем Германия, на стороне непобеждённой Франции и лишь теперь вышедшей на полную силу своих военных способностей Англии – это было чересчур для перенапряженной и недоедающей, уставшей от сражений Германии. Ошибочный расчёт плана Шлиффена с его губительными последствиями Германия могла ещё в течение трёх лет компенсировать чисто усилием тогда чрезвычайно сильного, свежего и восторженного народа и армии. Ошибочный расчёт неограниченной подводной войны был смертельным. Что бы ни предприняла теперь Германия (и она предприняла ещё поразительное) – отныне её поражение было незыблемо несомненным.

И одновременно это поражение еще неуловимо приняло теперь для немцев намного более угрожающее, более тягостное очертание, чем было у них прежде. Хотя и до того уже привычно в Германии говорили о "желании уничтожения врага", однако это были либо просто фразы, либо демонизация противника, которыми сами себя дурачили. Собственно, желания уничтожить у Антанты ведь вовсе не было в 1919 году, когда они в конце концов действительно могли делать с Германией всё, что пожелают. И тогда ещё они позволили существование Германского Рейха. Но между военными целями союзников до и после 1917 года всё же существовала большая разница в пользу Германии.

До 1917 года даже поражение Германии в своих последствиях, вероятно, ещё было бы сносным. Только у Франции была прямо направленная против Германии территориальная военная цель, и умеренная: Эльзас-Лотарингия. У России и Италии имелись территориальные требования – частично значительные – к Австрии и Турции; в отношении Германии едва ли. Англия до 1917 года традиционно сражалась только за восстановление подвергнутого опасности европейского равновесия. Её сформулированные военные цели ограничивались восстановлением Бельгии и всеобщим разоружением.

Сам по себе мир с побеждённой Германией до конца 1916 года, вероятно, более напоминал бы прошлые европейские заключения мира, чем то, что затем последовало. Избыточная сила Германии была бы урезана, она потеряла бы Эльзас-Лотарингию и, возможно, должна была бы выплачивать значительные репарации, однако она всё же оставалась бы вовне великой державой среди прочих, а внутри консервативной монархией, какой она когда-то была. Хотя были уже в начале военного времени высказывания государственных деятелей союзников, которые объявляли кайзеровской системе как таковой непреклонную борьбу. Однако официально объявленная и проводимая правительственная политика до 1917 года такой не была нигде, и именно из 1916 года можно приводить также весьма умеренные высказывания. Начиная с 1917 года изменилось всё. В речи, с которой президент Вильсон перед конгрессом в Вашингтоне требовал объявления войны Германии, неожиданно прозвучали совершенно новые тональности: "Мир и свобода находятся под угрозой", – говорил Вильсон, – "пока существуют автократические правительства, которые следуют единственно своей собственной воле, не воле своего народа. Мир должен быть сделан безопасным для демократии". До той поры Антанта никогда не думала о том, чтобы вмешиваться во внутреннюю политику в Германии, изменять её конституцию, упразднить её монархию. Америка, однажды возбуждённая до войны, находила это само собой разумеющимся делом. С Америкой на передний план не только вышел гигант, чья мощь была совершенно в другом измерении, чем у участвовавших до того в войне, но и в игру вступили совершенно новые, чуждые и для Европы, но в особенности для Германии, революционные идеи и военные цели. Англия после жестокости, страданий и страхов подводной войны также более не проявляла почти олимпийского спокойствия первых лет войны. До того хотели лишь подрезать у Германии чрезмерную силу, как некогда Франции или Испании; теперь всё больше и больше находили, что этого бессовестного, ничего не страшащегося врага следует раз и навсегда сделать безопасным. Идеи одностороннего разоружения Германии, роспуска Генерального штаба, контроля над вооружениями и многолетних репараций приобретали форму. "Желанием уничтожить" это ещё не было, но теперь создавалась угрюмо решительная воля покарать. Германия не могла больше надеяться выйти из этой ситуации с малыми потерями. Медленно, в ходе подводной войны и вхождения в войну Америки, в головах политиков союзных государств Запада и в чувствах их народов складывалось то, что спустя два года стало Версальским договором. При этом ещё не было урегулирования территориальных вопросов на Востоке. Однако и там Германия сама, со своей политикой в отношении Польши, привела западных союзников к определённым мыслям. Эти идеи ещё не были осуществимы, пока Россия ещё была союзником Запада. Ведь нельзя было у союзной России по-хорошему отнять Польшу, чтобы её затем дополнить за счёт Пруссии. Чтобы дать полностью созреть этим идеям, сначала ещё должны были произойти революционизация России и её отпадение от Антанты.

Однако и об этом позаботилась Германия. Коалиция весьма консервативной кайзеровской Германии с русским большевизмом, следующий из отчаянных планов, с помощью которого она всё же хотела осилить победу в собственно уже теперь проигранном деле, среди всех немецких ошибок в Первой мировой войне была самой экстраординарной – и, глядя с исторической точки зрения, самой длительной по воздействию. Она последовала сразу за ошибкой неограниченной подводной войны.

5. Игра с мировой революцией и большевизация России

Большевизация России, в первую очередь, естественно, была делом Ленина. Однако она была также и произведением Германии. И не только в том смысле, в каком можно сказать, что последующее распространение коммунизма в Центральную Европу было произведением Гитлера. Тому, что со времени Второй мировой войны коммунистические правительства были в Варшаве и Восточном Берлине, Гитлер только поспособствовал - не стремился к этому. Однако тому, что после Первой мировой войны существовало большевистское правительство в Москве, тогдашнее германское руководство Рейха не только решающим образом поспособствовало, но также и желало этого. Большевизация России была осознанной, тщательно обдуманной и в этом одном случае успешной политикой кайзеровской Германии в Первой мировой войне. То, что она была ошибкой, сегодня будут оспаривать лишь немногие.

Это также не было и чистой политикой отчаяния. Германия ни в коем случае не действовала как ослеплённый Самсон, который в героическом стремлении к гибели обрушил на себя дом филистимлян. Совсем нельзя настаивать на том, что Германия стала рассматривать большевизацию России только в момент крайней нужды, чтобы вести борьбу за свою жизнь. Месяц апрель 1917 года, когда германское правительство отправило Ленина в Россию, был золотым месяцем для войны подводных лодок, когда были потоплены суда тоннажем 849 000 тонн и казалось, что поражение Англии предстоит в скором времени. И граф Брокдорф-Рантцау, один из инициаторов миссии Ленина, требовал осуществления этой миссии, "чтобы обеспечить нам победу в последний момент" – победу, не то чтобы только спасение.

С большевизацией России связывалось гораздо больше, чем только сепаратный мир на Востоке с целью освободиться от войны на два фронта. Его можно было бы получить уже в 1916 году от правительства Штюрмера. От большевизации России гораздо больше ожидали Победного мира на Востоке, разрушения России и её долговременного выбытия из числа великих держав. И сначала так и выглядело – будто этот расчёт исполнится. То, что на длительной перспективе Россию посредством её большевизации тем более сделают сверхдержавой, что большевизм на долгое время для России окажется не смертельным ядом, как полагали, но зловещим средством усиления, – тогда никто не мог и подумать. Роль Германии как повивальной бабки при рождении большевистской России не ограничилась предоставлением специального поезда через Германию для Ленина и некоторых других ведущих революционеров. Кроме этого, Германия финансировала большевистскую партийную работу в России летом и осенью 1917 года, которая единственно сделала возможной Октябрьскую революцию. И она летом 1918 года, возможно, спасла жизнь большевистскому режиму в первом и самом большом кризисе его ещё неокрепшего господства – по меньшей мере обеспечила решающее прикрытие с тыла. Вся эта совместная деятельность со всей её невероятной проблематикой с обеих сторон также не была импровизацией момента. Её корни восходят к первому году войны.

Сегодня почти забыто, что Германия Первую мировую войну как раз в своей первой фазе замышляла вполне как революционную войну. При этом перемешивались два обстоятельства: революция как цель войны и революция как средство войны.

Революция, которую Германия действительно желала и к которой как к цели действительно стремилась в последние два десятилетия перед войной, была революцией в структуре государств: установление германского господства в Европе и свержение английского господства за океаном. Это, безусловно, была бы революция величайших масштабов; но революция только в структуре государств, не в общественном устройстве; и даже внутри мира государств революция только в иерархии. Империалистическую государственную систему как таковую, то есть систему строгой иерархии среди государств, господство великих держав и эксплуатация слабых сильными, – эту систему Германия определённо не желала менять, возможно, скорее желала усилить.

Однако когда Германия однажды оказалась в состоянии войны с превосходящей коалицией трёх сверхдержав, она была готова поставить себе на службу в качестве средства ведения войны и гораздо более радикальные революционные идеи. Чтобы победить английский империализм, теперь в качестве союзников приветствовались также идеи и силы, которые были направлены против любого империализма. И чтобы побороть российскую великую державу, были готовы заключить договор также с национальными и социальными революциями в Восточной Европе. "Священная война" ислама, восстание в Индии, восстание в Египте, требования национальной независимости в Финляндии, в Польше, на Украине, на Кавказе, а в заключение также и пролетарская революция, которая тлела в России на протяжении двух десятилетий и уже однажды в 1905 году разгорелась ярким пламенем, – всё в августе 1914 года неожиданно стало жгуче интересно для Германии, на всё назначили "специалистов", для всего нашлись деньги и добрые слова. Это экстраординарный, чрезвычайно фантастический спектакль, разыгранный консервативно-романтической Германией, которая у себя дома сама страшилась самой скромной демократизации, а именно отказа от прусского трёхклассного избирательного права, повсеместно же во всём мире неожиданно оказалась в роли покровителя и мецената мировой революции. Но этот спектакль действительно был разыгран; кто смотрит в ту сторону, может рассматривать его невозможным. Консервативная кайзеровская Германия в Первую мировую войну находилась в своеобразном контакте со всеми новыми революционными силами, которые с тех пор действительно определили историю 20-го столетия, – антиколониальными, националистическими и социально-революционными силами. Совсем честной игры, конечно же, Германия при этом не вела, и часто она совершенно не понимала полностью, с какими чрезвычайно взрывчатыми веществами она тут собственно имеет дело. Она действовала просто по бесшабашной житейской мудрости – что в войне и в любви все средства хороши и что настоящий малый и чёрта в аду запряжёт для своих целей, а после знает, как обмануть при расчёте за проезд. Как после этого избавляться от вызванных духов – то было завтрашней заботой. Как затем оказалось, в большинстве случаев эти заботы были даже преувеличены, и всеобъемлющая революционная деятельность Германии после первого года войны, скорее, снова заснула, и сегодня почти забыта по той простой причине, что из этого мало что получилось, только лишь большевизация России, которая, однако, случилась гораздо позже, в 1917 году, как своего рода послед от родов. Прежде всего, не произошло ни индийского, ни египетского восстания, националисты царской империи также оставались спокойны, и даже социальная революция в России в первые годы войны казалась была заморожена: Ленин в Цюрихе и Троцкий в Париже не могли сделать ничего, кроме как заламывать руки в отчаянии над "социал-патриотизмом" своих товарищей на родине, который едва ли уступал патриотизму немецких социал-демократов. На что Германия, весьма неопытная на этом и без того мутном рынке, купилась – так это на множество политических проходимцев и искателей приключений, которые много обещали и мало что выполняли. Тем не менее, один из них, Александр Парвус-Гельфанд (ослепительная фигура, наполовину истинный революционер, наполовину политический бизнесмен) уже в 1915 году содействовал германскому министерству иностранных дел в связи с Лениным. С того момента Ленина знали как единственного русского социалиста такого формата, который был готов ради русской революции пойти на в остальном довольно безоговорочный сепаратный мир. С ним вступили в контакт и включили его в список. Возможно, даже заметили, что этот человек сделан из другого теста, чем большинство эмигрантских политиков, с которыми имели дело. Когда в марте 1917 года совершенно неожиданно и совершенно без содействия Германии царь был свергнут и в России начался водоворот событий, его вспомнили.

Инициатива поездки Ленина из Швейцарии через ведущую войну Германию в Россию была проявлена немецкой стороной, вовсе не Лениным. Да, Ленин даже проявил дерзость сначала редко появляться и ставить условия, хотя он, естественно, горел нетерпением вмешаться на месте в русскую политику. При этих условиях самым примечательным было то, что позиция по отношению к войне и миру не должна была стать критерием для разрешения проезда русских эмигрантов, что одновременно с Лениным также должны были вернуться желавшие войны русские "социал-патриоты". Ещё более примечательным было то, что германское правительство это проглотило. Очевидно, смысл этой сделки, к которой, собственно, у обеих сторон не могло быть интереса, возможно, был в том, чтобы прикрыть Ленина от упрёков, что он немецкий агент (что затем всё же почти с первого дня было ему предъявлено). И определённо такое прикрытие с обеих сторон было воспринято как необходимое. Естественно, Ленин не был немецким агентом. Гораздо более он играл с правительством Германии в ту же точно игру, какую оно играло с ним, и исходил именно из того, чтобы взнуздать чёрта для собственных целей в надежде выставить ему после того счёт за проезд. Однако равным образом верно то, что на этой основе между обоими смертельно чуждыми, смертельно враждебными сторонами, заключившими между собой пакт (и которые друг друга почти комичным образом недооценивали), было согласовано более, чем только проезд Ленина в Россию. О "сговоре" между Лениным и Людендорфом (тогда самым могущественным лицом в Германии), возможно, говорить не следует, поскольку "сговор" предполагает совместную цель. Игра, в которую играли между собой Ленин и Людендорф, подобна скорее пари – пари на то, кто кого лучше использует и в конце сможет одурачить. Однако на этой причудливой основе осуществилась в действительности далеко идущая комбинация с всемирно-историческими последствиями.

В особенности не может быть серьёзных сомнений относительно финансирования Германией большевистской партийной деятельности летом 1917 года. Фантастический рост партии между апрелем и августом (с 78 до 162 региональных групп, с 23 000 до более чем 200 000 членов), резкий рост тиражей партийной прессы в условиях чрезвычайного дефицита бумаги, вооружение Красной Гвардии – всё это требовало огромных сумм. А большевистская партия всегда страдала от острой нужды в деньгах, даже в свои относительно сильные времена перед войной, и при случае вынуждена была финансировать себя посредством грабежей банков. Она никогда не объясняла неожиданный приток денег летом 1917 года, который последовал за периодом абсолютной засухи. Немцы также ничего официально не объясняли. Однако существует внутренний доклад тогдашнего германского государственного секретаря иностранных дел фон Кюльманна от 3 декабря 1917 года, в котором говорится: "Только лишь средства, которые постоянно поступали большевикам с нашей стороны по различным каналам и с меняющимися ярлыками, дали возможность их главному органу "Правда" вести оживлённую пропаганду и сильно расширить в начале узкую основу их партии". Не просматривается, почему Кюльманн во внутреннем докладе должен был выдумывать нечто подобное.

Впрочем, из других немецких документов можно даже вычислить приблизительную сумму, которая тогда поступила большевикам. Она должна была составлять примерно 26 миллионов марок, возможно, несколько меньше, ни в коем случае не больше. Смехотворно незначительная задача для ведущей войну державы, которая в то же самое время на военные операции тратила миллиарды, однако недурно для партии, которая готовилась в своей стране взять политическую власть. И наряду с этим, поразительная демонстрация того, сколь мало можно измерить в ценах важность операции: эти незначительные 26 миллионов изменили мировую историю. Сотни миллиардов, которые Германия вложила в военное ведение войны, были распылены напрасно.

В общем и целом, здесь мы находимся более-менее на достоверной фактической основе. Что в добавление к этому в марте и апреле 1917 года согласовывалось между Лениным и уполномоченными германского правительства, является предположением и, скорее всего, навсегда им останется. Документов на этот счёт не существует. Однако едва ли следует предполагать, что германское правительство некоего ей вовсе незнакомого (и несимпатичного) русского вождя социалистов просто на авось отослала в Россию и снабдила двадцатью миллионами. В природе вещей состоит то, что они при этом от него хотели нечто определённое: скорой второй революции с поставленной целью немедленного, более или менее безоговорочного сепаратного мира, и затем именно этого мира. Нет оснований рассматривать, почему они в своих переговорах с Лениным должны были обговаривать эту цель. И столь же мало есть основания предполагать, что Ленин это требование отклонил. Ведь точно это же было его программой, в эту задачу он со своей стороны хотел впрячь Германию.

Ленин не только всегда с презрением отвергал "социал-патриотизм" большинства европейских социалистов, но также и пацифизм их левого крыла, которое требовало просто скорейшего окончания войны "без аннексий и контрибуций". Чего он желал, так это превращения войны в социалистическую революцию – по меньшей мере в одной, в своей стране.

Как это следовало сделать, об этом его мысли в ходе войны много раз менялись. Однако теперь он, очевидно, видел перед собой в полной ясности: единственной целью, которой теперь можно было мобилизовать революционную энергию русского народа, был немедленный мир. Это было то, что теперь русские массы действительно желали. А дать это им буржуазные либералы и правые социалисты, которые незадолго до того в марте пришли к власти в России, не были готовы. Тем самым они дали в руки Ленину и его большевистской партии средство, чтобы их свергнуть. То, что затем революция получит социалистическое содержание, об этом он сам с созданной им партией позаботятся. Однако делать революцию эта партия будет под лозунгом мира. (Затем это станет двойной лозунг: Мир и Земля!)

Из этой ясной и простой концепции для Ленина без затруднений сформировалась его международная политика в отношении союзов. Антанта была заинтересована в том, чтобы удержать Россию в войне; Германия в том, чтобы её вывести из войны. Таким образом, Антанта была противником естественного товарища по союзу, партнёра и финансиста Ленина – Германии. То, что идеологически Германия была ещё более чуждой и враждебной, что она была ещё "более реакционной", чем Антанта, Ленина не интересовало.

То, что мир, который возложит Германия на Россию Ленина, будет жёстким и горьким, в этом Ленин не имел никаких иллюзий. В отличие от других ведущих большевиков в последовавшей драме Брест-Литовска он не колебался ни мгновения. Немецкие условия мира, невыносимые для обычного русского патриота, он воспринял, не моргнув глазом. По его мнению, мирное урегулирование было чем-то непостоянным. Решающим было проведение социалистической революции в России, чем будет создано нечто прочное, эффективное. Победив в одной стране, оно раньше или позже расширится, и его распространение, "мировая революция", к нужному времени отбросит условия мира. Многие большевистские вожди в 1917 году – в том числе, например, великий соратник и противник Ленина, Троцкий – ожидали распространения русской революции на другие страны, в особенности на Германию, в близком будущем. Они надеялись и ставили на то, что во время мирных переговоров не должны будут больше смотреть в жёсткое лицо Людендорфа, но в качестве партнёра по переговорам у них будет представитель братского немецкого пролетариата, который тем временем воспримет пример русской революции. Ленин также при случае внушал подобные надежды. Он должен был это делать, чтобы своим соратникам придать мужества в деле неслыханного риска, к которому он их хотел увлечь. Русская революция как "запал" европейской революции, и "деблокирование" окружённого вражеским кольцом большевистского режима в России посредством установления тотчас же соответствующих симпатизирующих режимов в других, более сильных и прогрессивных европейских странах, – эти идеи у большевиков первого часа играли большую, у многих, возможно, решающую роль, и Ленин их напрямую не разочаровывал.

Однако это не являлось собственной идеей Ленина, во всяком случае, не его ведущей идеей, и он не ставил на неё. Если бы революция из России тотчас же распространилась на Германию и Западную Европу, то это стало бы, естественно, для Ленина чрезвычайно желательным. Однако он не показывал никакого разочарования, когда этого не произошло. На тот момент он был вполне готов договариваться с кайзеровским правительством Германии в качестве партнёра в жёстком торге и подписать тягостные условия мира, которые они, как можно было предвидеть, предъявили бы ему в качестве цены за поддержку его революции в России. Он оценивал важность капитулянтского мира, на который он пошёл, относительно низко, важность же социалистической революции, которую он за цену такого мира в уменьшенной России мог вести к победе, – чрезвычайно высоко.

Германская оценка была точно обратной: большевистская революция, которую немецкое правительство сделало возможной и ей способствовало, казалась авантюрным эпизодом с сомнительными шансами на успех и, вероятно, кратковременным. В правительственных кругах Германии после их победы даже выражали серьёзную озабоченность, смогут ли они продержаться достаточно долго, чтобы успеть заключить с ними сепаратный мир. Этот мир, напротив, воспринимали чрезвычайно серьёзно: ведь его условия будут не только оставаться на бумаге, но будут конкретизированы посредством силы германской оккупационной армии. То, что затем в ослабленной оставшейся части России господствовали эти "чрезвычайно скверные и неприятные люди", большевики, могло быть им безразлично, да, "у нас нет никакой причины желать скорого конца большевикам" (как высказывался тогдашний государственный секретарь иностранных дел фон Хинтце ещё в августе 1918 года). "Большевики", - продолжал он, – "чрезвычайно скверные и неприятные люди; это не помешало нам принудить их к Брест-Литовскому миру и у них постепенно сверх того ещё отбирать территорию и людей. Мы извлекли из них то, что могли; наше стремление к победе требует, чтобы мы продолжали это делать, до тех пор, пока они ещё находятся у руля… Чего же мы хотим на Востоке? Военного паралича России. Об этом лучше и основательнее любой другой русской партии позаботятся большевики… Должны ли мы поступиться плодами четырёхлетней борьбы и отказаться от триумфа, только лишь чтобы нам наконец избавиться от дурной славы использования большевиков? Потому что это то, что мы сделали: мы не работали с ними, но использовании их в корыстных целях." Своеобразное соучастие, в котором каждый из партнёров презирал другого и полагал использовать для своих собственных целей – нет, в самом деле использовал; в котором каждый образ мыслей другого находил частично дьявольским, частично сумасбродным и не мог принять по-настоящему всерьёз цели и намерения другого; и в котором как раз поэтому каждый, не роняя своего достоинства или не становясь агентом другой стороны, всё, что было важно для другого, мог уступить без церемоний, в то время как в его собственных глазах это было настолько глупым и ничего не стоящим, как бусинки, которыми белые торговцы во времена географических открытий расплачивались с простодушными аборигенами за их сокровища. Самым могущественным человеком в тогдашней Германии и непосредственным партнёром Ленина, хотя и не видевшим его ни разу в лицо, был генерал Людендорф. Для Людендорфа Ленин, а для Ленина Людендорф, был бедным дурачком. И на этой основе оба могли не только блестяще достигать взаимопонимания, но и оказывать друг другу решающую помощь. Ведь каждый был убеждён, что то, что для другого было решающим, для него не значило ничего.

Глядя из нынешнего времени, Ленин в этой игре представляется реалистом, а Людендорф мечтателем. Однако в ноябре 1917 года это выглядело скорее наоборот. Казалось, что успешная революция Ленина и Троцкого не приведёт Россию далее, чем к хаосу и безвластию, а Германия получит последний, совершенно неожиданный шанс на победу. Вдруг, как по волшебству, она освобождается от войны на Востоке – и тем самым возникает возможность бросить все силы на Запад и в последнюю минуту, прежде чем придут американцы, победоносно окончить там войну. 7 ноября большевистская революция в Петрограде восторжествовала. Уже 11 ноября в главной ставке Германии было приято решение – как только позволит погода в предстоящей весне, начать на Западе наступление и провести окончательную решающую битву. Германия уже тогда была ужасно измотана и привыкла к разочарованиям. Вновь и вновь отдавала она свои последние силы, вновь и вновь этих последних сил было недостаточно. Не только восторг 1914 года, но и обнадеживающая стойкость следующего года стали парализованы. Лица немецких людей на старых фотографиях – в том числе и именно немецких солдат – в 1917 и 1918 годах выглядят удручёнными. Громкие слова о войне и победе давно уже звучали пустышками. Совершенно невозможно было искренне радоваться, и кто ещё пережил зиму 1917-1918 гг., знал, что при всех вдруг ещё раз возникших надеждах он погибнет в бросающемся в глаза подавленном настроении. И всё же в эту зиму у Германии был её последний и, возможно, несмотря ни на что, наилучший шанс. Впервые она могла вести войну на одном фронте; у обоих противников на этом одном фронте, Франции и Англии, также за плечами было три военных года. А американцев ещё там не было. В самом деле, не ждала ли её вследствие большевизации России, как предсказывал Брокдорф-Рантцау, "победа в последний час"? Вовсе не ретроспективно можно с полной уверенностью прийти к этому заключению. Потому что Германия этот последний, неожиданный шанс на победу не использовала в действительности. Концентрации всех оставшихся сил для одного решающего удара на Западе, для которого теперь всё сложилось, никогда не произошло. Германия и далее оставила большую часть своего силового потенциала на Востоке. Да, она пошла, невероятным образом, в 1918 году ещё глубже на Восток, чем когда-либо прежде. Фантастический германский марш на Восток в 1918 году сегодня почти забыт; лишь книги по истории едва только ещё упоминают о нём. Однако он окончательно уничтожил последний шанс Германии в Первой мировой войне. С ним Германия лишила себя всех завоеваний, которые ей принесла "козырная карта Ленин". Что же осталось – то были завоевания Ленина.

6. Брест-Литовск или испорченный последний шанс

Черчилль в важном разделе своего произведения о Первой мировой войне выразил мнение, что решение Германии о наступлении на Западном фронте весной 1918 года стало ошибкой, которая окончательно решила вопрос о поражении немцев. Он писал: "Германия обязана своему полному поражению трём кардинальным ошибкам: решение в 1914 году идти через Бельгию, не обращая внимания на то, что она тем самым вовлекла в войну Англию; решение начать в 1917 году неограниченную подводную войну без оглядки на то, что она тем самым втянула в войну Соединённые Штаты; в‑третьих, решение в 1918 году освободившиеся в России силы использовать для последнего большого наступления во Франции. Без первой ошибки немцы без усилий победили бы Францию и Россию в течение года; без второй они остались бы в состоянии заключить в 1917 году удовлетворительный мир; без третьей они установили бы против союзных сил Антанты непроницаемый фронт на Маасе или на Рейне и для сокращения бойни всё еще могли бы выторговать условия, которые удовлетворили бы их чувство самоуважения.

Невозможно вскользь противоречить столь большому мастеру описания истории войны, как Черчилль, в его собственной области. По крайней мере, обоими своими первыми тезисами он попадает в яблочко. Однако третье представляется сомнительным, если не прямо-таки ошибочным. Что тут Черчилль оставляет без внимания, так это фактор времени и усталости. Бегун на марафонскую дистанцию, хотя возможно и имеет ещё силы на финишный спурт после сорока километров, но только не на второй марафонский забег. В этом положении была Германия весной 1918 года. Силы на то, чтобы в последнюю минуту, прежде чем придут американцы, принести победоносное окончание, у нее еще были. Сил, чтобы ещё раз, возможно, на протяжении нескольких лет противостоять бесконечным оборонительным и материальным битвам как против ещё совершенно свежих американцев, так и против англичан и французов, у нее больше не было.

Также ни в коем случае нельзя утверждать, что в действительности не существовало шанса быстрой решающей победы на Западе весной 1918 года после упразднения Восточного фронта. Несомненно, это не было гарантировано, только шанс. И он существовал только очень короткое время, только пару весенних месяцев 1918 года, – уже летом американские подкрепления стали бы настолько большими, что вместе с ними союзники были бы непобедимы. Но на короткое время, до того, как в больших количествах прибыли американцы, шанс, пожалуй, действительно был.

Ошибка, которую совершила Германия зимой 1917-1918 и весной 1918 года, состояла не в том, что она всё поставила на этот шанс. Ошибка была в том, что она не всё на этот шанс поставила. Если бы действительно хотели использовать столь неожиданно ещё раз возникшую в последний момент возможность военной победы на Западе – столь отчаянно ограниченную, столь ужасно краткую по срокам возможность – то тогда следовало всё, именно всё, что имелось, бросить теперь на Западный фронт. Любое сбережение и любое распыление сил именно в этот момент было абсурдно, поскольку шанс мог никогда больше не повториться, а также никогда больше снова не имели бы сил, которые в этот единственный раз ещё могли развернуть. Когда же теперь позволили себе отвлечься, разделили силы, чтобы преследовать другие цели, когда даже освобождение от войны на два фронта, которое им столь неожиданно без особых трудов досталось, из жажды наживы и стремления приобретения земель оставили наполовину неиспользованным, то это было непростительно и заслуживало наказания, которое тем самым на себя навлекли. Эту непростительную ошибку Германия совершила зимой 1917-1918 и последовавшей весной. Факты очевидны, их можно описать несколькими словами. Судьба германского наступления на Западе решилась в течение сорока дней, между 21 марта и 30 апреля 1918 года. В это время немцы пытались двумя мощными ударами сначала отделить англичан от французов, а затем отбросить их на свой остров, что им удалось совершить спустя 22 года, в мае 1940 года. Если бы это им удалось сделать также и в 1918 году, то, вероятно, вслед за этим так же, как и в 1940 году, они выбили бы из войны Францию и из-под ног американцев смогли бы вытащить их базу для развёртывания. (Правда, не высадились ли бы американцы и англичане спустя пару лет всё же снова на континент, как во Второй мировой войне в 1944 году, про то нельзя сказать ничего определённого).

В 1918 году не удалось даже то, что получилось в 1940. Тем не менее для успеха недоставало совсем немного. Дважды, 26 марта и 10 апреля, у Хазербрука англичане стояли прижатыми "спиной к стене", и только пара километров отделяла немцев от их тогдашней стратегической цели. Обе стороны в оба эти дня, соответственно, ввели в действие свои последние имевшиеся резервы. Английский главнокомандующий, фельдмаршал Хэйг, позже сказал, что ещё полдюжины немецких дивизий означали бы разницу между стратегической победой и стратегическим поражением. При желании эти полдюжины отсутствующих дивизий были бы в наличии. Не шесть, а пятьдесят немецких дивизий – даже если и преимущественно более старых лет рождения – во время решающих сорока дней находились на Востоке. Там они не бездействовали. Две из них как раз во время этих сорока дней решили судьбу финской гражданской войны. Не менее тридцати из них также во время этих сорока дней захватывали Украину, Донецкий угольный бассейн и Крым. 8-го мая германские войска заняли Ростов-на-Дону. Ровно за восемь дней до этого последний германский шанс выиграть войну был окончательно проигран среди холмов Фландрии, между Кеммелем и Шерпенбергом. Какая польза была в том, что вместо этого был захвачен Ростов-на-Дону!

В 1917 году на Западе была 141 германская дивизия, на Востоке – 99 германских и 40 австрийских. В марте 1918 года, как это потом выяснилось, на Западе могли бы стоять до 240 немецких и, возможно, даже ещё 20 или 30 австрийских дивизий. В действительности 21 марта 1918 года на Западе находилось только 190 немецких и 4 австрийских дивизии. 50 немецких дивизий, более миллиона человек, всё еще стояли – или, скорее, маршировали – на Востоке.

Только половина ненужных на Востоке немецких войск была зимой 1917-1918 гг. переправлена на Запад. Позже, в конце лета и в начале осени, когда Германия на Западе сражалась уже теперь не за победу, но только лишь за оттягивание поражения, всё же перевели и вторую половину – кроме шести дивизий, которые оставались на Востоке до конца войны и ещё после того. Однако было уже слишком поздно.

Почему это было так? Почему от преимущества избавления от Восточного фронта наполовину отказались и решающий шанс – на Западе в последний возможный момент всё же одержать военную победу – использовали лишь вполсилы? Так же как сам факт, ясен и ответ. Он звучит: потому что не могли устоять перед искушением выстроить огромную империю на Востоке в этот момент слабости России. Трудно произносить это, но это правда: кайзеровская Германия 1918 года проиграла свой последний шанс победить в войне по причине неукротимой алчности к приобретению земель и трофеев. Определённая суровая справедливость истории состоит в том, что она одновременно тем самым проиграла своё политическое существование.

Что тут ещё остаётся рассказать, это драма Брест-Литовска и ещё более фантастическая драма германской восточной политики после Брест-Литовского мира. Это две главы забытой истории – забытой, но зловещей колдовской силы. Чарующие, как примеры трагического ослепления и высокомерия, за которыми тут же следовало наказание, однако всё же по другой причине. По меньшей мере в 1918 году на Востоке проявились две возможности, которые затем в течение 20 столетия стали определять историю: в феврале образование фронтов Второй мировой войны; в июле и августе – холодной войны пятидесятых.

Мир, который Германия в Брест-Литовске потребовала от большевизированной – вовсе не побеждённой собственно в военном смысле – России, был поработительным и уродливым миром, и всё же в отличие от Версальского мира, который Германия вынуждена была подписать годом позже, он как раз выглядит мягким. Россия потеряла 26 процентов своей довоенной территории, 27 процентов своих сельскохозяйственных площадей, 26 процентов сети железных дорог, 33 процента легкой промышленности, 73 процента тяжёлой промышленности и 75 процентов угольных шахт. Она была отрезана от своих обоих морей, Балтийского и Чёрного, и потеряла не только Финляндию, балтийские провинции и русскую часть Польши, которые в конце концов не были населены русскими, но также и Украину, которая была и есть настолько же русской, насколько Бавария является немецкой. Это был мир, который любого русского патриота, неважно – большевистского или антибольшевистского, должен был наполнять отчаянием; который мог лишь чрезвычайно разогреть волю сражаться непобеждённых народов Запада (и особенно идеалистически и высокоморально думающих американских президентов); и который в самой Германии, по меньшей мере среди рабочих, произвёл сомнения и что-то вроде нечистой совести. Однако, прежде всего это был мир, которого после подписания, большей частью, сначала ещё нужно было добиться военной силой. С Брест-Литовским миром Германия поступилась шансом настоящего и полного высвобождения своих военных сил с Восточного фронта. По меньшей мере по этой причине Брест-Литовский мир должен был бы жёстко обсуждаться, собственно, и в самой Германии. В реалистично мыслящей стране в том положении, что была Германия в 1918 году, нашлись бы ответственные люди, которые стали бы предлагать противнику умеренный и приемлемый для него мир на Востоке, поскольку только так Германия могла получить для Запада все свои военные силы. Таких людей не нашлось. Только рабочие Берлина и нескольких других больших городов в конце января бастовали в течение недели из протеста против того, что они рассматривали как избыточное продолжение войны и неприкрытое желание порабощения, – забастовка, которая оказывает честь их политическому суждению. Однако они остались без вождей. Социал-демократические вожди партии позаботились о том, чтобы забастовка была срочно прекращена, и спустя шесть недель воздержались при голосовании в рейхстаге о ратификации Брест-Литовского мира.

Так что драма Брест-Литовска разыгрывалась не в Берлине и не в самом Брест-Литовске, где велись только фиктивные переговоры и произносились речи на публику, а в Политбюро в Петрограде. Оказавшись перед всей чудовищностью германских условий мира, большевистская партия и правительство раскололись по вопросу "Война или мир".

Ленин твёрдо решил принять мир – любой мир. Троцкий был за то, чтобы провозгласить "ни мира, ни войны", выиграть время, агитировать и поставить на революцию в Германии. Третья группа Политбюро во главе с Бухариным, была за то, чтобы возобновить войну против Германии. Исход до последнего момента не был предопределён. При решающем голосовании на Политбюро Ленин победил, в конце концов, только семью голосами против шести, при этом голос Троцкого, решивший исход голосования, не был определённым до последнего мгновения. Имеет смысл поразмышлять некоторое время о том, как бы дальше пошли дела, если бы Троцкий в конце отдал свой голос не Ленину, а Бухарину. Ленин был бы затем смещён и, возможно, ликвидирован. С того времени он был бы в коммунистической исторической легенде настолько же предан поруганию, как сегодня Троцкий. Под управлением Троцкого и Бухарина большевистская Россия возобновила бы войну против Германии.

Нельзя сказать, что это было бы совершенно исключено. Разумеется, русские окопы на фронте были в феврале 1918 года почти пустыми. Русские солдаты-крестьяне ушли домой, чтобы не пропустить большого раздела земли. Глубокое германское продвижение вглубь России сначала было бы невозможно сдержать. Однако оно произошло затем и без этого.

С другой стороны, Россия никогда не была покорена военной силой, и силы русского народа и готовность его сражаться ни в коем случае не были исчерпаны до конца. Их оказалось достаточно, чтобы в последующие два года воевать в тяжелой гражданской войне и против интервентов. Возобновление войны против Германии, вероятно, избавило бы Россию от этой гражданской войны и борьбы с интервентами. Участники гражданской войны с обеих сторон сражались бы не против друг друга, но бок о бок против внешнего врага. А английские, французские, американские и японские войска интервентов, которые в 1918 году вновь и вновь высаживались на берегах России, выступали бы не как враги, а как действующие союзники большевистской России. Для держав Антанты ведь речь шла тогда не об идеологии, но только лишь об одном: установить русское правительство, которое снова введёт Россию в войну. Если бы большевистское правительство было к этому готово, то идеологические трудности были бы столь же быстро отодвинуты на задний план, как это произошло позже во Второй мировой войне. В действительности в январе и феврале 1918 года, когда в Петрограде велись баталии по вопросу войны или мира, на одно мгновение коалиция 1941 года стояла почти готовой перед воротами истории. С возможной победой Бухарина над Лениным это стало бы фактом. Немцы не знали тогда – и не знают до сих пор – от чего они в феврале 1918 года были на ширину волоса.

Ход мыслей Ленина в кризисе Брест-Литовска понять тяжелее, чем его противников. Его официальное обоснование, что большевистской России требовалась "передышка", нельзя принимать всерьёз. Она так и так не получила этой передышки, и Ленин был достаточно реалистом, чтобы это знать. Гражданская война отчётливо стояла на пороге. Можно лишь принять то, что Ленин как раз хотел подвергнуть страну этой ужасной пробе на прочность, чем позволить ослабнуть своей большевистской партии и правительству.

Потому что, пожалуй, она была бы ослаблена, если бы дела пошли по сценарию Бухарина. Невозможно было внутри брататься с "классовым врагом" и во внешней политике объединяться с либерально-демократическим капиталистическим Западом без того, чтобы это не обесчестило собственную партию – в особенности, когда она ещё столь юна, неопытна и способна принять любую форму, какой в 1918 году была большевистская партия России. В ведомой большевиками патриотической войне с Америкой, Англией и Францией в качестве союзников большевистская партия стала бы просто снова крайним крылом всех национальных и интернациональных "левых", простиравшихся вплоть до буржуазных либералов. И именно этого Ленин не хотел ни в коем случае. Это было для него как раз чрезвычайным ужасом. Для него небольшевистские левые, именно из-за исходившей от них опасности инфекции, были гораздо более опасным врагом, чем настоящие правые, и по той же причине либеральная Антанта была гораздо более опасным партнёром, чем кайзеровская Германия, от которой теперь действительно не исходило ни малейшего обольщения. Гораздо лучше на мнимой слабости большевистского режима в России до последнего использовать интересы Германии и с германской помощью провести внутреннюю классовую борьбу и гражданскую войну, чем во всеобщей каше национального и либерального примирения мало-помалу потерять самих себя! Такой должна была быть внутренняя аргументация Ленина. Поразительным образом развитие событий подтвердило его правоту. Однако с его политикой летом 1918 года происходило то же, что у немцев с их политикой в предшествующую зиму. Не зная о том, на мгновение он был перед полным провалом – и прошёл мимо него. Точно так же, как Ленин зимой почти потерял бразды правления своей партии в вопросе о мире, так же в Германии летом неожиданно антикоммунистическое направление угрожало одержать верх над антирусским и прокоммунистическим. Как зимой 1918 года вдруг на мгновение заявила о себе как возможность коалиция Второй мировой войны, так летом 1918 года – коалиция холодной войны. Между тем происходило много чего фантастического. Немцы после Брест-Литовского мира завоевали или по крайней мере оккупировали гораздо большие части России, чем прежде в войне: Финляндию, Лифляндию, Эстляндию, Украину, Донецкую область, Крым, полуостров Херсон, на время области Дона и Кубани, и в конце концов продвинулись до Кавказа и Закавказья. Нельзя сказать, что 50 дивизий, которых не хватало на Западе, оставались в России бездействующими. Они повсюду смещали правительства, они повсюду занимались основанием новых государств, установлением для них экономических, транспортных и военных соглашений и предложением для них диктаторов или монархов (ещё 15 октября принц Гессенский был провозглашён королём Финляндии). Германская восточная империя огромных размеров была в процессе создания, вся нарезанная из живого тела России. От полярного моря до границ Персии, от Вислы до Дона Германия летом 1918 года – в то время как на Западе она проигрывала войну – основывала своё господство. Германская политическая тактика при этой имперской политике, от которой не могли отвести глаз, несмотря на приближающееся поражение, была двойственной. В Москве Германия далее поддерживала большевистское правительство, в том числе финансово. В окраинных областях России, которые она строила как германскую империю, она поддерживала противников большевиков, от которых принимала призывы о помощи, и которых затем часто заменяла марионетками или германскими наместниками.

У этой политики была своя логика: нужен был ужасающий образ большевистского правительства в Москве, чтобы затем в областях, которые хотели от России отделиться, иметь возможность представать в качестве избавителей от этого ужаса. Однако у неё также имелись свои внутренние трудности и противоречия. Неожиданно всё больше и больше втягивались в сотрудничество с "белыми" в начинавшейся русской гражданской войне – в то время, как всё же "белые" требовались только в случае необходимости в окраинных государствах, в самой же России, напротив, как и прежде, нуждались в "красных".

Эти противоречия обострились в июле и августе 1918 года. С одной стороны, преемник Троцкого, новый русский министр иностранных дел Чичерин (тот самый, что спустя четыре года заключил знаменитый договор в Рапалло) предложил формальный союз с большевистской Россией против Антанты и поддерживаемой ими белой контрреволюции. С другой стороны, новый германский посол в Москве, Хельферих (его предшественник был убит антибольшевистскими силами) ратовал за радикальное изменение германской политики: антибольшевизм по всей линии, союз с белой контрреволюцией, в самом худшем случае отказ от некоторых завоеваний, и затем – что подразумевалось – установление совместной с Антантой политики в отношении России, которая тогда определялась как раз интервенцией в пользу белой контрреволюции. Когда размышляешь о том, что в июле 1918 года поражение Германии на Западе открыто давало о себе знать и что немцам теперь, собственно, следовало приложить все усилия к тому, чтобы найти общие моменты с Антантой, на которых возможно позже построить компромиссный мир, то тогда предложение Хельфериха представляется достаточно очевидным, а, впрочем, и маккиавельским, как он, возможно, и имел в виду. Потому что в действительности в основе было, пожалуй, определённое инстинктивное эмоциональное нерасположение по отношению к этой связи с большевиками. Однако именно она находила сильный отзыв в Германии – у Людендорфа, а также у самого кайзера. В один момент, в конце июля, казалось, что изменение германской политики в сторону радикального антибольшевизма стоит у дверей – и тем самым конфигурация последующей холодной войны: германский союз с Западом и русской контрреволюцией под знаком антибольшевистского крестового похода. На этот раз всё же дело до этого не дошло. Старая концепция германо-большевистского сотрудничества снова вступала в противоречие. Хельферих был отозван, и в августе Германия заключила с Чичериным дополнительный договор к Брест-Литовскому миру, который хотя и санкционировал все территориальные завоевания Германии с Брест-Литовска, однако за это в тайном дополнительном протоколе обещал большевистскому правительству помощь германскими войсками для изгнания войск интервентов Антанты (и тем самым опосредствованно также для гражданской войны, в которую эти войска Антанты вступили). Германо-большевистский прагматический союз, в котором каждая сторона использовала другую сторону и считала её за дураков, был воссоздан, и большевистский режим преодолел свой первый и самый тяжёлый кризис. Какая драма, какие рвущие нервы конфликты, что за безумные видения, надежды и страхи – и что за адовы времена для соответствующих народов, к примеру, украинцев, которые между белыми и красными и между Германией и Россией бросались туда и сюда, и снова и снова перемалывались всеми ужасными мельницами войны и гражданской войны! И всё же, пожалуй, всё, как дым, унесённый ветром, как привидение, в конечном счёте с полным основанием забыто. Потому что всё ведь в конце концов (по меньшей мере что касается Германии) свелось к героической богатырской глупой выходке, подобной гигантской шалости, в которой единственное, что действительно имело значение, это распыление пятидесяти дивизий, которых не хватало на Западе.

Всё, что совершили эти пятьдесят дивизий – которых к концу лета становилось всё меньше и меньше, поскольку теперь их всё же вынужденно раз за разом отводили на Запад, – с их фантастическими громадными маршами, боевыми действиями и походами в стиле Александра Македонского в экзотические страны Востока, ничего не значило и растворилось в воздухе, в то время как на Западе проигрывалась война. И она была проиграна на Западе, так как именно этих пятидесяти дивизий не хватало: таким был ужасный простой счёт, который стал предъявлять себя с лета 1918 года – и который Германия до последнего момента, пока действительно не стало слишком поздно, отказывалась осознать.

С поражением тоже можно обращаться лучше или хуже, умело или неумело. Обращение с поражением 1918 года было последней большой ошибкой Германии в Первой мировой войне, и было оно весьма скверным. Потому что Германия вела себя настолько неумело, насколько это только возможно. Уже посреди падения она всё ещё верила, что находится среди побед. Она не сделала никакой попытки осознать свое падение, затормозить и смягчить его. Она чувствовала себя сильной, полной мощи, и это подействовало на голову. Конец войны произошёл в определённом неожиданном бессознательном состоянии. Что тогда в действительности произошло, что еще Германия себе в последнюю минуту сделала, она никогда правильно не осознала и позже никогда правильно не вспоминала. Она позже позволила навязать себе бессмысленные легенды об этом, даже то, что её победоносные войска были предательски ударены кинжалом в спину. А также она никогда полностью не освободилась от этого шока. С осени 1918 года немцы являются политически душевнобольным народом.

7. Подлинный удар кинжалом в спину

В конце апреля 1918 года, после окончания сорокадневной битвы на английском фронте во Франции и Фландрии, пришёл момент дать себе отчёт в том, что война окончательно проиграна, и сделать выводы из этого знания.

Расчёт выглядел следующим образом:

В марте 1918 года с каждой стороны на Западном фронте находилось примерно три с половиной миллиона солдат. Попытка добиться в таком положении благоприятного решения потерпела неудачу. Англичане не были изгнаны с континента, как было задумано германским армейским командованием. Вместо желаемого прорыва теперь на германском фронте были созданы только два стратегически "уязвимых места": глубокие, подобные мешкам выступы с угрожаемыми флангами.

Ценой этого были жизни около 350 000 человек, большей частью незаменимые, отборные элитные войска. Англичане потеряли несколько меньше, около 300 000 человек, и они могли лучше возместить потери, поскольку они в целом были гораздо менее обескровлены, чем немцы (всеобщая воинская повинность была введена в Англии только с 1916 года). Летом 1918 года их состав на фронте был сильнее, чем весной. Немецкий состав был слабее. Наступательные удары в марте и апреле 1918 года также были невозможны для повторения. Кроме того, ещё пришли американцы, и именно с апреля каждый месяц примерно четверть миллиона: свежие, неиспользовавшиеся, уверенные в победе войска, поскольку они уже много лет не видели европейского театра военных действий. Конца американского штормового прилива в длительной перспективе не было видно. В октябре 1918 года во Франции стояло полтора миллиона американцев. На весну 1919 года рассчитывали примерно на три миллиона. Это постоянно и бурно растущее превосходство сил рано или поздно должно было подавить любое сопротивление на Западном фронте. В особенности потому, что у союзников теперь было новое оружие, которое впервые в Первой мировой войне дало нападающим превосходство над обороняющимися: танк. К этому добавилось то, что союзники Германии все были на исходе своих сил и в любой день могли развалиться. Это угрожало появление нового южного фронта на границах Баварии, Саксонии и Силезии. Войск для этого в распоряжении Германии не имелось.

У Германии 1 мая 1918 года было еще более трёх миллионов человек на Западе и около миллиона на Востоке. Это были уставшие и выдохшиеся, более не сменяемые, однако всё же непобеждённые армии. Это означает, что если аккуратно обходиться с этими ресурсами, то в наличии был ещё примерно год, при удаче, возможно, полтора года для обороны. Больше – нет; и стратегических сил для наступления вообще больше не было.

Всё это было известно: военному руководству в деталях; политическому руководству, во всяком случае, в общих чертах. Это не было неожиданностью.

Выводы явствовали с настоятельной необходимостью. С военной стороны следовало вводить в действие ещё оставшиеся оборонительные силы как можно более экономно, чтобы ещё какое-то время оставаться способными бороться и тем самым быть договороспособными. Это значило, что нужен более короткий Западный фронт и был резерв для потенциального Южного фронта. Политически следовало самим с твёрдой решимостью оговорить неизбежные минимальные последствия поражения, чтобы возможно ещё отвести максимальные последствия. Это значило, что то, что теперь в любом случае было утрачено, следовало добровольно оставить противнику, чтобы его, так сказать, насытить и его мотивы к продолжению борьбы за далеко идущие цели по возможности ослабить.

Выражаясь напрямую: равным образом по военным и по политическим причинам следовало как можно быстрее отступить из Франции, Бельгии и Люксембурга, и лучше всего также и из Эльзаса-Лотарингии. Можно было затем предложить переговоры о репарациях, восточном вопросе и разоружении, имея ещё не побеждённую армию, стоящую за Рейном и сильно укреплённой границей Германии. По меньшей мере для Англии и Франции было бы очень трудно отклонить такие переговоры, поскольку тем самым они достигли бы своих значительных военных целей, и единственная альтернатива состояла бы в том, чтобы ещё раз пожертвовать жизнями сотен тысяч молодых людей в наступлении на земле Германии против всё ещё невредимой немецкой армии. Вряд ли они смогли бы произвести "округление" Польши за счёт Пруссии или совершить антимонархический крестовый поход в духе президента Вильсона. В остальном же тогда германская армия стояла бы, всё ещё непобеждённой, на одном фронте, который вряд ли был бы наполовину столь же длинным, как Западный фронт по Франции и Бельгии; даже резервы для защиты Южной Германии, если бы они стали необходимы, таким образом ещё можно было бы свободно получить.

Невозможно доказать, что таким образом в действительности мог бы быть достигнут приемлемый компромиссный мир. "Могло бы" и "если бы" никогда не дают доказательств. Однако, пожалуй, это был доказуемо единственный шанс, который ещё оставался для этого в начале лета 1918 года. А время не терпело: требуемая операция отвода войск была не менее трудной и сложной, чем создание крупного наступления, оно требовало скорее месяцев, чем недель. И следовало использовать время, когда слава (и боевой дух) германской армии ещё были целы и невредимы, а у противника ещё не было ощущения того, что он и без того победил и ему не требуется больше ничего предпринимать.

Также требовалось время для внутриполитического разъяснения и перемены настроения собственного народа – несомненно, затруднительная задача после трёх с половиной лет официального приукрашивания и пропаганды победного мира. Была ли она вообще разрешима? Отрезвление было бы несомненно болезненным, шок тяжёлым, наверняка возникла бы опасность паники. С другой стороны, правда является горьким, но и укрепляющим лекарством, и люди в целом не впадают в панику, когда им представляют ясный, убедительный план. Отказ от завоеваний и переход к чистой защите страны стал бы в 1918 году даже популярным у большей части народа, по меньшей мере у рабочих. Упорная окончательная борьба за ограничение поражения и приемлемый мир в начале лета 1918 года ещё вдохновила бы всех. (В октябре 1918 года пробовали вместо этого вдохновить немцев на бессмысленное продолжение борьбы и продолжение смертей в уже официально проигранной войне. И это никого не убедило).

То, отчего всё потерпело неудачу, не были ни военные, ни внутриполитические соображения: такие размышления не были вообще представлены. Это было чисто психологическое препятствие в собственной груди ответственных людей, что не делает им чести: внутренняя неспособность осознать истинное положение и признаться самим себе в провале собственных планов. Гораздо легче просто продолжать, как если бы ничего не произошло! К тому же ведь ничего и не произошло, так сказать. Вспоминается история о кровельщике, который падает вниз с крыши небоскрёба и на половине высоты кричит своим коллегам: "До этого момента у меня всё идёт отлично!" Поражение Германии в 1918 году свершилось в три отчётливо отделённых друг от друга фазы. Первая длилась с конца апреля до середины июля. В это время ни противник, ни массы немецкого народа не знали, что пробил час, а германское руководство, которое это могло бы и должно было бы знать, предпочитало лгать самому себе. Это было время непростительных упущений.

Вторая фаза, с середины июля до конца сентября, была временем военных поражений Германии и вынужденного отхода на Западном фронте и одновременно временем начавшегося краха германских союзников. В это время как союзники, так и немецкий народ начинают осознавать, как обстоят дела, и руководство войсками и рейхом теперь понимает, что война проиграна и должна быть окончена, однако не извлекает из этого практических следствий: всё ещё хотели удерживать Бельгию и часть Северной Франции как "вещественный залог".

Последняя фаза началась 29 сентября, когда руководство армии неожиданно ультимативно потребовало от правительства Рейха публично и без какой-либо подготовки просить у американского президента посредничества в установлении перемирия. Теперь все всё знали, как державы Антанты, так и народ Германии. Тем самым с одной стороны была готовность к переговорам, с другой стороны готовность к дальнейшей борьбе лишена основы. Начиная с этого момента поражение стало неконтролируемым, неограниченным. В ходе этих скорбных событий было два смертных греха: первый заключался в преступном неиспользовании периода в 75 дней с начала мая до середины июля, в котором у Германии ещё была бы свобода действий, второй – решение от 29 сентября без какой-либо политической, военной или психологической подготовки публично просить о перемирии, решение, которое одним приёмом открыло все шлюзы и впустило потоп. В обоих случаях действующим виновным был генерал Людендорф, который тогда из главной ставки управлял Германией, как диктатор. Однако вследствие бездействия и приспособленчества причастными к преступлению были равным образом политическое руководство Рейха и вся официальная Германия.

Людендорф был всесильным: с августа 1916 года в военной области, а с момента свержения рейхсканцлера Бетманн-Хольвега в июле 1917 года также и в политике. Оба преемника Бетманна, Михаэлис и граф Хертлинг, рассматривали себя совершенно осознанно только лишь как политические помощники Людендорфа на домашнем фронте. Власть принятия решений о политике войны в противоречии со своей конституционной обязанностью они передали Людендорфу.

Людендорф же был хорошим генералом и плохим политиком. До весны 1918 года его трагедия была в том (как очень тонко заметил историк Артур Розенберг), что генерал Людендорф не мог дать победного мира, к которому стремился политик Людендорф. Монументальную ошибку неограниченной подводной войны, пакт с Лениным и восточную завоевательную оргию Брест-Литовска сделал политик Людендорф; генерал Людендорф меж тем совершил на своём собственном поле безупречную военную качественную работу – посредством которой, правда, победа не была достигнута. Однако в начале лета 1918 года плохой политик Людендорф одолел хорошего генерала Людендорфа в его собственной исконной области. Оперативные планы на лето 1918 года, которые импровизировались после провала большого решающего удара против английского фронта, были сами по себе военной халтурой.

Для здорового военного мышления после поражения решающего наступления в марте и в апреле было очевидно, что ещё только оборона обещает оперативные успехи, и лишь только на ограниченное время и на радикально сокращённом фронте. Дальнейшие наступления стратегически не имели более никакой осмысленной цели, но могли в лучшем случае при тактическом успехе принести пользу германскому фронту по крайней мере в стратегически уязвимых местах – выступах с угрожаемыми флангами. Сами по себе их тактические шансы на успех должны были уменьшиться по мере прироста преобладания союзников. Такие наступления были поэтому также с чисто военной точки зрения теперь безответственным самообманом и расточительством времени и сил; а время и силы стали ценными и невосполнимыми. Несмотря на это Людендорф предпринял ещё два таких стратегически безответственных наступления, из которых первое, с конца мая до начала июня, ещё было тактическим успехом, второе, в середине июля, тактически было уже провалом. Третьего, запланированного на начало августа, уже не произошло. Вместо него в середине июля началось французское, в начале августа английское и в начале сентября американское контрнаступления, и с этого времени на всём Западном фронте без остановки, однако без цели и с неслыханными тяжёлыми потерями, стали отступать.

В целом немецкая армия в кампании 1918 года на Западе потеряла погибшими, ранеными, пропавшими без вести и пленными около полутора миллиона человек, около 800 000 с марта по июль, около 700 000 с августа по ноябрь. Эти ужасные потери больше не были полностью возместимы, в том числе запоздало возвращающимися теперь с Востока войсками. Между июлем и ноябрём были расформированы 22 германские дивизии, чтобы доукомплектовать другие. Но и в этом случае многие немецкие дивизии при окончании войны имели численность, соответствующую лишь полку. То, что эта ужасающая кровопотеря, самая тяжёлая во всей войне, с мая не принималась в расчёт без какого-либо логичного стратегического размышления, то есть практически никак, делало упрек в сторону германского военного командования уничтожающим.

Нелегко освоиться с ходом мыслей Людендорфа в этот период времени. В предшествующие годы он проявил себя как очень хороший генерал, если его компетентности могли доверить бросающееся в глаза отсутствие военной оценки ситуации летом 1918 года. В то же время он никогда прежде – и в столь явном противоречии с действительностью – не проявлял себя столь уверенным в победе и столь непогрешимым.

Когда государственный секретарь иностранных дел фон Кюльманн 25 июня в рейхстаге со всей осторожностью указал на то, что теперь, возможно, пришло время военное ведение войны дополнить дипломатией, Людендорф потребовал его политического скальпа – и тотчас же его получил. Когда кронпринц – безусловно, кто угодно, но не пораженец – пытался 7 июня убедить его в том, что давно пора прийти к взаимопониманию с противниками, Людендорф ему почти что непочтительно отказал: рассматриваться может только победный мир.

Когда преемник Кюльманна, фон Хинтце, вскоре после того спросил его с глазу на глаз, может ли он предстоящим 15 июля наступлением гарантировать окончательную военную победу, он ответил просто "да". Ответ тем более непонятный, поскольку он сам это наступление планировал как обманное для прикрытия следующего. Нельзя удержаться от впечатления, что Людендорф в это время уже был душевно нездоровым человеком. Это душевное нездоровье – после четырёх лет непрерывного переутомления и нервного сверхнапряжения – приняло две формы: сначала бурное сопротивление признать факты; затем, когда факты более не позволяли лгать, столь же бурная решимость найти козла отпущения. После 8 августа – успешного начала английского наступления, которое он назвал "чёрным днём германской армии", – он обвинил войска в том, что те более не предоставляют ему прочной основы для его стратегии. Затем позже, напротив, это была родина, которая "победоносной армии воткнула кинжал в спину". Поведение Людендорфа в это время было противоречивым. Решив 8 августа "завершить войну", он 14 августа согласился на придворном совете подождать более благоприятного положения. Затем 29 сентября он внезапно потребовал запросить перемирие в течение 48 часов. Однако 26 октября, при теперь уже действительно ставшим безнадёжным положении, он вдруг пожелал продолжения борьбы и ушёл в отставку, когда ему указывали, что это теперь стало невозможным. Он затем убежал в Швецию, откуда позже, когда воздух стал чище, вернулся, чтобы приписать вину за поражение Германии еврейско-масонскому всемирному заговору и принимать участие в различных путчах против конституции и правительства.

Невозможно не считаться с этой неприятной личностью, поскольку Людендорф был летом 1918 года тем человеком, в чьих руках была судьба Германии и чья воля до его отставки оставалась высшим законом. Деяния Германии были в это время деяниями Людендорфа.

Однако это не снимает вины с тех, чьим долгом было управлять страной и кто вместо этого передал управление Людендорфу или попросту навязал его. И это также не снимает вины с тех – большая часть народа, большинство буржуазии и почти всё общественное мнение – которые это находили совершенно в порядке. Они также несут ответственность за то, что летом 1918 года не была предпринята своевременная перенастройка, что германская армия без стратегической цели истекала кровью и что затем во всём мире вдруг раструбили о неспособности немцев к борьбе – возможно, даже преждевременно.

После того, как это произошло по приказу Людендорфа в начале октября, удержать далее что-либо было невозможно. С ходатайством о перемирии Германия приняла "четырнадцать пунктов" Вильсона от января 1918 года, то есть не только освобождение всех оккупированных территорий на Западе и на Востоке и потерю Эльзаса-Лотарингии, но также и уступку прусской Польши, создание "польского коридора" и общую обязанность по выплате репараций. Всё это содержалось в 14 пунктах Вильсона, и их принятие тем самым было уже практически неограниченным объявлением поражения. В последующем обмене нотами, который длился до конца октября, Германия затем постепенно довольствовалась тем, что перемирие предлагало "абсолютные гарантии для обеспечения преобладания союзников", подводная война должна будет прекращена уже до перемирия и "все ущербы, нанесённые германской агрессией гражданскому населению союзников и их собственности", должны быть возмещены: капитуляция в рассрочку. Даже низложение кайзера было уже потребовано – и больше явно не отклонялось. Не могло быть выявлено более отчётливо, что Германия, которая не была ни готова, ни способна продолжать вести войну, теперь должна будет принять перемирие практически любой ценой.

Действительно ли положение 29 сентября уже было критическим – об этом можно спорить. Некоторые говорят о том, что панический пессимизм 29 сентября был столь же ошибочным, как и оптимизм самообмана начала лета; что тогда, возможно, всё же ещё спасла бы зима вследствие зимней паузы в боях, хотя и сейчас при гораздо худших предпосылках, чем в начале лета, могли бы потребоваться переговоры. Однако после 29 сентября всё это осталось в прошлом.

После того, как однажды игра была публично проиграна, больше спасать было нечего. Просьбой о перемирии быстро развалились немецкие готовность сражаться и способность сражаться; ведь кто хотел умирать в последнюю минуту и в уже открыто проигранной войне? Когда в конце октября всё еще ожидалось перемирие, в Вильгельмсхафене произошёл известный мятеж военных моряков против приказа выйти в море, который затем перекинулся на Киль и оттуда инициировал революционные процессы во всей Германии. С поражением и капитуляцией это больше никак не было связано. Когда 30 октября на "Тюрингии" и на "Гельголанде" пар вырвался из котлов, то последняя и самая жёсткая нота Вильсона уже была принята, и когда 9 ноября Шайдеманн с балкона рейхстага, а Либкнехт с Берлинского Замка провозгласили республику, конкурируя друг с другом, германская делегация, которая должна была подписать суровые условия перемирия, была уже в пути. Готовый к подписанию документ уже ждал их.

Позже на "Ноябрьскую революцию" (является спорным, заслужила ли она наименование революции) свалили вину за поражение и капитуляцию, и бывший тогда ефрейтором Гитлер, который действительно верил в эту причинную связь, позже свою политику зимой и весной 1945 года нацелил на то, что ноябрь 1918 года не должен никогда повториться с последствиями, о которых ещё все помнили. В действительности ноябрьские волнения совершенно не связаны с поражением Германии в Первой мировой войне. Они были его следствием, не его причиной, и они также не добавили ничего к тому, чтобы ухудшить последствия поражения. Наоборот, можно размышлять о том, не предотвратила ли бы или не изменила ли бы успешная большевистская революция в Германии по русскому образцу эти последствия. По меньшей мере, она привнесла бы в ситуацию совершенно новый элемент и придала бы событиям новый, непредвиденный поворот. Однако для этого в Германии отсутствовали предпосылки.

Вместо этого "ноябрьская революция" облегчила процесс, который был запущен уже прежде и который создал последнюю и самую скверную точку в истории поражения Германии: безмолвное исчезновение ответственных и заглаживание ответственности. Германия и немецкое поражение на протяжении времени с 29 сентября до 11 ноября постоянно сменяли, так сказать, хозяина, поражение спихивалось от одного к другому. Никто не хотел ничего с этим делать. Кайзеровская Германия и её руководители вели себя как преследуемый вор, который при убегании практикует засовывание украденного в карман прохожему.

Когда Людендорф 29 сентября сообщил государственному секретарю фон Хинтце, призванному для этой цели в штаб-квартиру, что он сможет гарантировать удержание фронта ещё только 48 часов и в течение этого срока нуждается в подаче просьбы о перемирии, то хотя Хинтце и был "ошеломлён", однако не преминул посоветовать: просьба о перемирии, сказал он, должна будет в этом случае исходить от парламентского правительства, которое следует образовать для этой цели и для которого он уже подготовил планы. Никакой речи о том, что, например, он сам (или даже Людендорф) должен был бы замарать руки. Таким же образом было дело несколько позже с рейхсканцлером графом Хертлингом: он ни сопротивлялся наглым требованиям Людендорфа, ни был готов принять на себя ответственность за это. Он "попросил и получил свою отставку". Так вот просто.

Вместо этого теперь под началом принца Макса Баденского – либерального критика предшествующей военной политики – было образовано правительство из социал-демократов, левых либералов и левых католиков, то есть исключительно из людей, которых во время войны не подпускали к ответственности. Однако ответственность за поражение и капитуляцию они должны были теперь принять на себя. При этом новому правительству было ещё строго-настрого приказано полностью держать в стороне верховное командование армии: никто не должен был узнать, что просьба о перемирии последовала по их запросу. Бравые социал-демократические и левые буржуазные политики приняли в этом участие, простодушные, лояльные, патриотичные, искренние и готовые "прыгнуть в пролом", пожалуй, ещё несколько польщённые тем, что их неожиданно допустили к управлению! Мысль, что они попадают в ловушку, не пришла никому в голову.

Спустя пять недель, в последний момент перед жёстким столкновением с булыжной мостовой, исчезли также беззвучно и бесследно кайзер, князья земель, новый рейхсканцлер и буржуазные министры. В одиночестве остались социал-демократы, "враги рейха" до 1914 года, "пораженцы" после 1914 года. Теперь им в руках было оставлено только поражение, и они могли видеть, как они с этим покончат. Однако и это не было ещё самым последним пунктом. Уже спустя год те самые, кто в октябре и ноябре 1918 года столь подло увернулись от ответственности, были снова тут – в качестве обвинителей. Теперь социал-демократы, которым они тогда сунули в руки поражение, стали "ноябрьскими предателями", которые "победоносному фронту воткнули в спину кинжал" и осознанно привели к поражению. И большая часть народа, грубой рукой вырванная из многолетних мечтаний о мировом господстве и иллюзий о победе, сбитая с толку и растерянная неожиданностью падения, не зная, как оно произошло, жадно всосала яд.

Это яд, который удерживается до сего дня и продолжает действовать. Военные поражения могут быть пережиты и преодолены. Часто они даже становятся источником силы через осознание и понимание. Что не может быть преодолено, это самоотравление народа посредством политической лжи. Это то, что произошло с немцами после 1918 года и что определило их дальнейшую историю. То, что от них тогда скрывалась целительная правда; то, что они никогда не научились смотреть в лицо фактам Первой мировой войны; то, что виновные в войне и поражении после того, как они уклонились от своей собственной ответственности, теперь же ещё разделили немецкий народ и обратили его против себя самого: это было подлостью, из которой могло произойти только беспредельное несчастье, что и случилось. Это и был подлинный удар кинжалом в спину.

Послесловие 1964 года

Федеративная Республика – это не Германский Рейх, а холодная война – не Первая мировая война. Детальные сравнения между тогда и сегодня недалеко заведут, поскольку история никогда не играет дважды одну и ту же пьесу точно по нотам. Однако история любит одну и ту же тему многократно варьировать. Да, она немного похожа на грубого старорежимного учителя, который бьёт ученика по ушам тетрадкой с неправильно решённой задачей со словами "всё ещё раз повторить с начала" до тех пор, пока бедный ученик, наконец, не замечает, что именно он сделал неверно, и не находит правильное решение.

Немцы вынуждены были ещё раз в измененном виде проработать трагедию Первой мировой войны, которую они не захотели постичь: при Гитлере и во Второй мировой войне. Вторая мировая война ни в коем случае не была точным повторением и копией Первой (а гитлеровский рейх не был копией кайзеровского рейха): гораздо более верили в то, что на этот раз они сделают "это" по-другому и лучше. Гитлер по-своему вполне изучил Первую мировую войну и извлёк определённые уроки из её несчастливого хода. Однако это были неверные уроки, и Германия при Гитлере совершила "это", как известно, ещё более скверно, чем в первый раз, и в конце оказалась в ещё более несчастном положении.

Федеративная Республика, несколько иная модель германской государственности, хочет опять сделать "это" по-другому и лучше. Однако можно снова видеть, что расчёт и в этот раз не сходится, и третье поражение, на этот раз, слава богу, пока бескровное, уже отчётливо вырисовывается на горизонте. В действительности Федеративная Республика также не извлекла правильные уроки из трагедий своих предшественников. И она также удовлетворилась тем, что хочет "это" сделать иначе и лучше. К мысли о том, чтобы "это" однажды совсем оставить и вместо этого делать нечто совершенно другое – а именно политику мира, она не пришла. По отношению к смертным грехам Германского Рейха 1914 года она в своём роде осталась не менее верной, чем Гитлер. То, что она не преувеличила их умышленно, как Гитлер, можно признать ей в пользу. Политика Гитлера была невыносимым огрубением неверной политики кайзеровского рейха; политика Аденауэра, скорее, её совершенствованием. Тем не менее в основе она была той же самой политикой. И если мы теперь в заключение попробуем кратко назвать поименно семь смертных грехов Германского Рейха (вместо того, чтобы как ранее рассказывать, как они совершались), то мы увидим, что все они (несколько по-иному) снова совершались и совершаются Федеративной Республикой Германии. Первый смертный грех Германского Рейха, из которого происходят все остальные, это то, что он без необходимости перестал ощущать себя достаточным государством и вести себя соответственно. Немцы периода Вильгельма II не знали, насколько им было хорошо. Они вели себя как осёл, о котором говорит немецкая пословица: "Когда ему становится слишком хорошо, он идёт на льду танцевать". Чего на хватало могущественному, процветающему, богатому, широко раскинувшемуся в Европе Германскому Рейху на смене веков? Когда сегодня смотрят на это, то ничего. Во внутренних делах многое можно было реформировать. Во внешних делах немцы достигли оптимального положения, численность населения и географическое положение способствовали им в этом. У них были все основания каждый день благодарить Создателя и о Status quo, в котором они так приятно жили, заботиться, как о саде. Как такое делается, им показала не только Англия со времени битвы при Ватерлоо, но и их собственный Бисмарк после Седана.

Вместо этого все их помыслы были направлены на то, чтобы разрушить этот Status quo; в конце он стал для них просто невыносим. "Выйти из теснины!" Богатейшая страна Европы одновременно была самой неудовлетворённой; самая сильная – самой беспокойной. "Хоть знаю много я, всё же хотел бы всё знать" – Германия Вильгельма II изменила цитату из "Фауста": "Хоть много имею я, всё же хотела бы всё иметь". То, что тем самым она себя изолировала и окружала, что она вокруг себя создавала врагов и что она в конце концов через это должна была принять скверный конец: мудрый государственный деятель (или мудрая нация) мог бы это предвидеть. После того, как наступил плохой конец, это должен был видеть, собственно, каждый нормальный человек.

Но сегодня это почти никто не видит. У Федеративной Республики есть своя базовая ненасыщенность и неудовлетворённость тем, что она имеет, прописанная даже в её Конституции. Она не признаёт своих границ, и границы своего государства-двойняшки, и само это государство, да и, если быть точным, даже самого себя: она хочет рассматривать себя как Германский Рейх в границах 1937 года, и прежде чем этот Германский Рейх не будет восстановлен в этих границах (которыми он тогда был крайне неудовлетворён), она не успокоится. Ещё решительнее, чем Германский Рейх образца 1900 года, Федеративная Республика ставит на карту всё, что имеет, чтобы выиграть то, чего не имеет. Ещё формальнее и категоричнее она отвергает Status quo, в котором живёт. Скажут, что это можно понять. Германия в мире опустилась вниз, естественно, что она хочет снова подняться. Хорошо. Однако с помощью тех же самых средств, с которыми она опустилась? Институционализированные неудовлетворённость, волнения, алчность, задиристое отрицание фактов, сутяжническое упорствование на изощрённых вымыслах, вечные требования, вечная неуживчивость, накапливание врагов и ссоры с друзьями: это не лучший путь для улучшения положения страны, не говоря уж, когда это положение скверно. Однако положение Федеративной Республики вовсе не является плохим. Оно не такое блестящее, как положение Германского Рейха в 1900 году, что не является неестественным после двух проигранных мировых войн. Однако оно превосходит всё, на что могли надеяться немцы 20 лет назад в своих самых смелых мечтах. Жители Федеративной Республики шестидесятых годов знают столь же мало, как и немцы Рейха на рубеже столетий, насколько им хорошо. Они давно уже в отдалённых частях света являются предметом обоснованной зависти. В действительности они не должны были этого достичь, к тому же еще снова быть источником постоянного беспокойства. Однако самая богатая страна Европы снова одновременно и самая неудовлетворённая; самая сильная одновременно самая беспокойная – и снова эта страна называется Германия. Это досадно. Те же самые смертные грехи в третий раз: это может оказаться опасным для жизни. Тем более что третья немецкая война, если она должна произойти из этого – и дважды немецкая война, происходящая из этого состояния духа, – на этот раз наверняка с самого начала будет разыграна на немецкой земле и очень возможно с применением оружия массового уничтожения. К чему Федеративная Республика в своём ослеплении как раз и стремится.

Этим она делает своим также второй смертный грех Германского Рейха, а именно то, что мир окрестил "германским милитаризмом". Немцы всегда неверно понимали этот упрёк в милитаризме и сомневались в его справедливости. Они сделали бы себе большое одолжение, если бы попытались понять его. То, что в мире в годы перед Первой мировой войной начали называть немецким милитаризмом, было не просто фактом, что Германский Рейх содержит особенно большую и особенно хорошую армию и что он очень гордится этой армией. Это было в целом понятно при географическом положении Германии и понималось также всеми благоразумными людьми. Германская армия во времена Бисмарка была столь же большой и столь же качественной, как и при Вильгельме II. Тем не менее Рейх Бисмарка создал себе репутацию оплота мира, а упрёк в милитаризме возник лишь во время правления Вильгельма II.

Этим упрёком мир в действительности порицал не германскую армию, но германскую политику, которая даже в мирное время строилась исходя не из собственно политических, но из военно-стратегических соображений, и которая, таким образом, и во время мира постоянно мысленно вела войны. Эта политика постоянно устанавливала цели, которые были достижимы только посредством войны; постоянно мыслила в схемах "друг-враг" и постоянно стремилась ослабить каких-либо врагов; постоянно была готова использовать в качестве нормального средства политики открытую или скрытую угрозу войны; постоянно горделиво выступала в "блистающих доспехах"; и, таким образом, в конце концов создавала атмосферу постоянного напряжения и постоянного ожидания войны – предвоенную атмосферу.

Это делала германская политика в течение десяти или двадцати лет, предшествовавших Первой мировой войне. О последнем кайзере Германии говорили, что он в действительности не хотел войны, но только лишь комичным образом стал вести себя воинственно. Если это было так, то тем хуже. Хладнокровно спланированная и планомерно исполненная, как обдуманная хирургическая операция, война (как, например, война Бисмарка 1866 года) более извинительна, чем придуманная из глупости и тщеславия – и безответственно оформленная, которая затем с первого момента выходит из-под контроля. Федеративная Республика сегодня снова навлекает на себя упрёк в милитаризме – упрёк, который исходит из Советского Союза, однако мало-помалу находит отклик также и в нейтральном мире и даже у союзников Федеративной Республики. На этот раз также упрёк направлен не против существования бундесвера как такового, который был ведь как раз навязан Федеративной Республике западными державами и с которым также и Советский Союз примирился. Он питается постоянным стремлением Федеративной Республики к совместному распоряжению атомным оружием. Но он, собственно, нацелен на то, что мир (как в своё время перед Первой мировой войной) ощущает политику Федеративной Республики как политику силы и войны, как теневое ведение войны уже в мирное время.

Федеративная Республика, как Германский Рейх Вильгельма II, устанавливает цели, которые могут быть достигнуты только посредством войны: на этот раз ликвидацией ГДР и перемещением назад границы с Польшей. Федеративная Республика, как Германский Рейх, полагает как само собой разумеющееся то, что этих целей можно будет добиться по-плохому, не по-хорошему, давлением и принуждением, а не посредством мирного развития. Федеративная Республика, как кайзеровский рейх, постоянно включает во внешнеполитические расчёты войну и огромной ценой направлена на отражение нападения, которым ей никто не угрожает. Как единственное из европейских государств Федеративная Республика постоянно ведёт себя так, как если бы у порога стояла война, и единственное из европейских государств она одновременно старается изо всех сил, чтобы создать и поддерживать атмосферу напряжения, предвоенную атмосферу. Как и кайзеровский рейх, Федеративная Республика желает получить то, чего не имеет, при помощи "политики силы". Это то, что тогда называли милитаризмом, и если тогда упрёк был справедлив, то он справедлив и сегодня. Сила, которой Федеративная Республика оперирует или хотела бы оперировать, разумеется, в этот раз, в противоположность к прошлому, это заимствованная сила – не своя, а чужая. В этом отношении "милитаристская" политика Федеративной Республики менее опасна для других, чем это было в случае с кайзеровским рейхом. Однако для самой Федеративной Республики именно по этой причине она гораздо более опасна. Потому что Федеративная Республика играет – и может поплатиться головой – в этот раз с чужими деньгами, которые в любой день могут быть у неё изъяты. Она постоянно раздражает перспективой войны превосходящие державы – по меньшей мере одну превосходящую державу – без малейшей оглядки на то, чтобы смочь защитить себя при помощи собственной силы, если однажды потребуется принять вызов. И она делает это, хотя из года в год становится отчётливее, что защита, которую её союзники обеспечивают ей при этой рискованной игре, чрезвычайно ограничена и условна. 13 августа 1961 года[3] должно было бы предупредить её в этом отношении. Однако до сих пор она не обращала внимания на предупреждение.

Ещё по одной причине смертный грех "милитаризма" – то есть игры с войной – сегодня стал опаснее, чем в 1914 году. Война уже тогда не была тем, чем она была, к примеру, в 18 веке. (И потому бессмысленно высчитывать, что, к примеру, Франция в своей истории вела больше войн, чем Германия: она ведь вела их в другие времена и при других условиях). Германский милитаризм пришёл слишком поздно, как столь многое в немецкой истории. Он уже тогда готовил катастрофу, на которую милитаризм в своей собственной исторической эпохе, эпохе европейских кабинетных войн, направлен не был. Между тем, сама по себе такая катастрофа, как Первая мировая война, могла быть всё же пережита, если уже её нельзя было контролировать. Войну, которая сегодня велась бы в Германии с применением атомного оружия, Германия наверняка не смогла бы пережить; а войну без атомного оружия она наверняка проиграла бы ещё скорее, чем Первую и Вторую мировые войны. Таким образом, Германия играет в этот раз не только, в отличие от 1914 и 1939 годов, с одолженной силой; она также играет, в отличие от тех раз, с физическим существованием 75 миллионов немцев. И, тем не менее, она настроена на эту войну явно таким же образом, как тогда. Ничего не изменилось в её принципиальной направленности на войну и готовности открыто или скрыто уже в мирное время вести "холодную" войну. Если Германия тем самым – что всё же не является немыслимым – ещё в этом десятилетии навлечёт на себя молнии и должна будет быть уничтожена, то выжившее человечество вымирание этого удивительного народа припишет его уникальной неспособности учиться на опыте и умнеть на потерях. Третий смертный грех, посредством которого Германский Рейх во время Первой мировой войны был уничтожен, это переоценка себя. Перед Первой мировой войной и во время неё Германский Рейх постоянно чрезмерно раздражался. Перед Первой мировой войной он одновременно делал вызов Англии в борьбе за мировую гегемонию и России с Францией в борьбе за гегемонию на континенте. Каждую по отдельности из них он, возможно, мог бы выиграть, обе же одновременно нет. Во время войны – неожиданно и великолепным образом – он некоторое время был в положении, дававшем возможность из всех трёх враждебных держав выбить ничью, мир для самоудовлетворения. Он же вцепился в идею победного мира, для которого ему, очевидно, было недостаточно сил. Ещё в 1918 году он мог бы отвести поражение или смягчить его, если бы поставил себе это целью и сконцентрировал бы на этом свои оставшиеся силы. Он полагал, что сможет ещё в разгар поражения построить восточную империю, и растратил свои последние шансы на оборону в бессмысленных наступлениях. Он постоянно упускал ещё достижимое в погоне за уже недостижимым. Его девизом постоянно было: всё или ничего. Результат: ничего.

В истории Федеративной Республики можно обнаружить весьма точные параллели к истории Германского Рейха в Первой мировой войне. Федеративная Республика также всегда упускала ещё достижимое в погоне за уже недостижимым. В 1952-1955 годах она могла бы иметь воссоединение посредством свободных выборов, разумеется, лишь в границах 1945 года и за счёт отказа от союзов. Она предпочла союз с Западом, от которого ожидала воссоединение в границах 1937 года и последующий триумф над Россией. Сегодня она, после того, как эта политика явно потерпела крах, ещё может получить воссоединение через конфедерацию с ГДР, за счёт отказа от атомного оружия и сотрудничество в европейской системе безопасности. Она предпочла сопротивляться и ссорится тем самым постепенно также и с Западом, не мирясь при этом с Россией. Уже можно предвидеть день, в который исчезнет и нынешний шанс, и Федеративная Республика окажется перед ещё одним миром на условиях Status quo с полным признанием ГДР. Если она затем и его отвергнет, ей будет угрожать Третья Пуническая война[4]. Переоценка собственной значимости у Германского Рейха была самым понятным и самым простительным из его грехов. Германия 1914 года была действительно невероятно сильна, она ещё не знала пределов собственной силы, и трудолюбие и отвага, которые она проявляла в Первой мировой войне, имели поистине героический формат. То, что она постоянно полагала себя способной к непомерному и недостижимому, так что затем в конце всё трудолюбие и отвага стали ничем, можно назвать трагическим. Переоценке себя Федеративной Республикой, которая постоянно играет с чужими ставками и в сущности менее переоценивает свою собственную силу, чем свою способность уметь использовать другие державы в качестве помочей, едва ли история поставит этот высокий эпитет. В этот раз примешано слишком много сознательного самообмана, и что 50 лет назад ещё было героическим, имеет нынче печально-вульгарный вид мошенничества и сутяжничества. Германский Рейх на пике своей формы, в стремлении к мировому господству – это было при всей неумеренности и переоценке себя огромным и потрясающим спектаклем. Федеративная Республика, вытащенная из бездны и снова склеенная сострадательными и расчётливыми победителями, во всё горло требует проигранные границы 1937 года и отказывает всем странам в мирной жизни, если не будет исполнено её желание, – это постепенно производит на Западе и на Востоке только пожимание плечами в ответ. Однако это также не является безопасным для Германии. Четвёртый смертный грех, которым Германский Рейх погубил себя в Первой мировой войне, можно назвать моральной переоценкой себя. Немцы – которые как тогда, так и сегодня охотно представляют себя как добродушного Михеля в ночном колпаке, – были склонны (и склонны и ныне) к той точке зрения, что они слишком хороши для этого плохого мира. Опираясь на эту точку зрения, они затем ощущают себя вправе делать вещи, которые мир рассматривает как мерзость и преступление – и оправдывают себя при этом. Если окружённый, добросердечный Михель потерял терпение и ударил во все стороны – разве не было на то его полного права? Если он при этом также задел пару невиновных – разве это не чистое лицемерие возбуждаться этим фактом?

Вступление на территорию нейтральной Бельгии – "Нужда заставит пойти на всё". Однако когда затем из бельгийских домов по непрошенным гостям начали стрелять, то стали с чистой совестью сжигать целые улицы, да, с благородно оскорблённым чувством справедливости. Разве бельгийские партизаны не нарушили законы войны?

Неограниченная подводная война, в которой без спасения тонули невооружённые, даже нейтральные экипажи торговых судов, – "Если посчастливится, то это также будет простительно". Но если не повезёт? Тогда будут благородно возмущены, отважных капитанов назовут военными преступниками, и увидят, как с ними разберутся. Большевизация России, применённая как умышленное политическое средство уничтожения, чтобы навсегда парализовать и ослабить Россию, – полностью в порядке: "В войне и в любви все средства хороши". Однако позднейшая большевизация русской оккупационной зоны в Германии большевистской Россией, которая всё же лишь, как и западные державы, экспортировала свою собственную систему и достаточно хорошо нашла для немцев то, что тем самим нравилось, – это непростительно.

Сейчас мир в действительности не является детским садом. Нарушения норм международного права, военные преступления, жестокости и зверства начинались как Германским Рейхом, так и другими державами. Тем не менее счёт, накопленный в этом отношении Германским Рейхом в Первой мировой войне, весьма высок (не говоря уже о Второй мировой войне). Ненависть, которая тем самым возбуждается, не просчитанная заранее, простодушна; и поднимать её затем ещё после того уверенностью в своей правоте, жалостью к самому себе и безнадёжными попытками добиться компенсаций вплоть до омерзения – особенно после того, как проиграли и в определённой степени зависимы от миролюбия победоносной жертвы, – это ни почтенно, ни умно. В этом последнем отношении, однако, как раз Федеративная Республика, к примеру, против Польши и России достигает сегодня поразительных результатов.

Ещё раз: преступление и жестокость есть у всех народов на совести, и хотя немцы именно в этом столетии в этом отношении выступили достойно сожаления, разумеется, они являются не единственными грешниками. В чём они довольно одиноки, это наивность, с которой они себя оправдывают и от мира, которому был брошен вызов, с которым жестоко обошлись и который в конце концов победил, требуют полного отрицания последствий своих действий как своего законного права. К этой наивности принадлежит, впрочем, также то, что они, очевидно, придерживаются мнения, что эти действия не были бы замечены, если бы только они сами не говорили о них; и того, кто пытается очистить своё собственное гнездо, по привычке обвиняют в его загрязнении.

К этому принадлежит также своеобразная способность немцев игнорировать не только свои собственные дела, но даже свои собственные слова. Немецкий народ, как уверяют, в 1914 году вступил в войну "с чистым сердцем", убеждённый, что на него напали без причины. Если это действительно было так, то это говорит не только об умственном развитии и совершеннолетии немецкого народа. В конце концов, немецкий народ на протяжении двадцати лет изо дня в день не слышал и не читал ничего иного, чем то, что теперь, наконец, должно быть завоёвано его жизненное право быть мировой державой и место под солнцем. Это ведь не было тогда позорным; если было такое желание, то оно было даже величественным и восхитительным. Однако потом, когда это началось, вдруг ощущать, что на них несправедливо напали, предполагает высокую степень невнимательности и рассеянности – или необыкновенную способность к самообману.

Разумеется, это также связано с глубоким отвращением немецкого народа чувствовать себя ответственным за свою политику или вообще об этом беспокоиться. И про Аушвитц [Освенцим] ведь позже никто не хотел ничего знать, и, возможно, действительно многим удалось ничего об этом не знать, однако к их числу относятся уже немногие. Признаётся то, что и в гитлеровском рейхе, прямо за углом от соответствующего соседнего концентрационного лагеря, пышно цвела идиллия, было много любезно-безвредной жеребячьей радости, которая не ведала никакой вины. И гражданин ФРГ, который сегодня слышит о том, как на Востоке уже снова боятся его страны, и о том, как на Западе уже опять остерегаются его, в то время как он же думает только о своём деле, своём новом домике и своём новом автомобиле, будет полон благородного негодования: "Как, это про нас?" Между Германией и немцами всегда имеется различие, для которого остальной мир тщётно будет искать понимание. Не напрасно Томас Манн свою остроумную защиту германской военной политики во время Первой мировой войны назвал "Размышления аполитичного". Так как немец как личность заявляет о своём праве быть аполитичным, то есть право на политическую безответственность, то он одновременно даёт также своему нынешнему правительству охранную грамоту на политическую безответственность – и затем поражается, когда оно ей пользуется, а он встречается с последствиями. Грустный капитал, в котором между 1914 и 1965 годом едва ли что изменилось. Это приводит нас к пятому смертному греху, который мы уже однажды в ходе предшествующего повествования назвали по имени: потеря реальности. Руководство рейха периода Первой мировой войны – которое в буквальном смысле слова вело себя безответственно, в то время как в аполитичной Германии не было никого, кто бы сделал его ответственным за что-либо, – ни перед войной, ни во время войны не имело никакой крепкой почвы под ногами, оно постоянно жило в ирреальном мире представлений о желаниях, фикций и фантазий, оно постоянно было жертвой своей собственной пропаганды. Самый невероятный факт, на который снова и снова наталкивается представление о крупной решающей ошибке немецкого военного командования в Первой мировой войне, это то, что альтернатив почти никогда не было видно, факты, с которыми каждый раз сталкивались, никогда не рассматривались, возможности для избегания ошибок никогда даже не обсуждались. Единственным исключением является неограниченная подводная война: это обсуждалось, и решение (к сожалению, неверное) было принято после тщательной проверки аргументов за и против.

Впрочем, снова и снова наобум принимались ошибочные решения, без исследования и анализа положения, без сравнительной проверки и обдумывания альтернатив, без связи с действительно тогда поставленными задачами и проблемами; снова и снова политика, оторванная от земли, которая спотыкается на ступеньке, падает с лестницы и ломает спину, в то время как голова витает в облаках.

То, что политика строительства флота и содержащийся в ней вызов Англии должна была иметь влияние на немецкую континентальную политику, то, что она, возможно, сделала необходимой радикальную переориентацию германской политики по отношению к Франции и России, никогда не взвешивалось во внутренней служебной переписке департаментов иностранных дел. Относительно плана Шлиффена, который лишил почвы германскую политику июля 1914 года, даже в самом тесном внутреннем треугольнике власти "канцлер – кайзер – начальник Генерального штаба" в течение всего этого месяца не было произнесено ни слова. Вопрос о том, был ли победный мир в 1916 году ещё реалистичной возможностью, никогда разумно и по-деловому не был проанализирован; если бы это произошло, то наверняка получили бы отрицательный ответ, однако прежде всего этого не произошло вовсе. Столь же мало когда-либо реально взвешивался и обсуждался вопрос о шансах всеобщего мира на условиях Status-quo или сепаратного мира без аннексий с их различными вариациями. Реальности 1916 года прямо-таки недвусмысленно дали понять руководству Германского Рейха относительно этого вопроса: они не видели его, они не знали его, для них он не существовал. Ведь нацелены были на победный мир, ничто другое не рассматривалось. Плачевно видеть, как спасительные возможности, для которых тогда были способные развиваться предпосылки, не просто осознанно отвергались после компетентной проверки, но были просто слепо проигнорированы. С другой стороны, большой вопрос, который поставила неожиданная победа большевистской революции в России: либо теперь освободиться от войны на два фронта и полностью сконцентрироваться на Западе, либо следует продвигаться дальше на Востоке и кажущимся дешёвым способом создать Восточную империю, не только был решён неверно; этот вопрос вовсе не увидели, как вопрос его никогда не ставили. И даже когда поражение встало непосредственно у ворот и чистый инстинкт самосохранения должен был вынудить каждого встать на почву фактов, вместо этого "ответственные" судорожно цеплялись за свои полюбившиеся им иллюзии и распыляли последние силы, которые должны были быть использованы для смягчения поражения, в ставших бессмысленными наступлениях. Не потому, что у них были для этого какие-либо основания, но поскольку они просто не подвергали рассмотрению размышления, к которым принуждало положение.

Здесь настоящая загадка. Руководители Рейха были ведь образованными, по меньшей мере обученными людьми в общем среднего интеллекта и талантов. Кроме того, они не находились под угрозой террора, как позже руководители Третьего Рейха. И при этом те даже ещё и лучше выделяются на их фоне. Некоторые, как Бек и Шахт, больше не делали определённых фундаментальных неправильных решений и предпочли свою отставку, некоторые, совсем немногие, в конце концов даже сделали попытку патриотического конспиративного сопротивления. В кайзеровском рейхе этому не существует никаких параллелей, и в Федеративной Республике, чья политика с давних пор снова полностью потеряла почву реальности под ногами и цепляется только ещё за желаемые фантазии и вымыслы, опять же нет никого.

Возможно, наблюдение за современностью в ФРГ в этом случае даёт нам ключ к решению загадки прошлого при кайзере. Этот ключ состоит в слове "табу", которое сегодня стало самым привычным делом и которого тогда в области политики ещё не знали. Большие области действительности были тогда и являются сегодня для германской политики "табуизированными". Рассматривать их или даже просто облечь в слова считалось и считается неподобающим и скандальным, и это автоматически исключает из общества. В гитлеровском рейхе, как известно, доходило до того, что люди, только лишь частным образом высказывавшиеся о возможности поражения Германии, лишались головы – даже и именно в то время, когда эта возможность уже стала уверенностью. Столь далеко не заходили ни в кайзеровском рейхе, ни сегодня не заходят в Федеративной Республике. Однако основная точка зрения была тогда и сегодня является той же самой: реальности, которые не совпадают с желаниями германской политики, и возможности, которые не лежат на прямой линии их ожиданий и надежд, если кратко, факты, которые были бы необходимы для основательной проверки политики, не должны высказываться, приниматься в расчёт или обсуждаться. Они являются табу; нарушить такое табу – это непатриотичное, антиобщественное, "враждебное Германии" поведение; и если оно сегодня не наказывается больше смертью или заключением, но только лишь политическим и общественным презрением, то это является незаслуженной милостью, которая показывает высокий уровень свободы и великодушие современного правопорядка. Вся политика Германии в 20 веке основывалась и основывается на табуизировании нежелательных фактов. Отсюда мнимо неизлечимая потеря реальности в германской политике. От этого всё время повторявшиеся и всё время повторяющиеся разочарования и поражения, которые никто не предвидит, и катастрофы, за которые потом никто не хочет быть виновным. От этого постоянное, всё время повторяющееся тотальное расточительство всего трудолюбия и мужества, на которые способна Германия. Прежде чем это не станет иначе, лучше не станет. (Впрочем, есть единственный немецкий политик в 20 веке, который в течение сорока лет основывал свою политику с чрезвычайно упорным смирением на фактах и только на фактах, при полном, почти утрированном, почти уже несимпатичном отодвигании личных предпочтений, желаний и даже лояльностей. Тем самым он стал самым успешным немецким политиком столетия и самым ненавидимым. Его имя Ульбрихт). Шестым смертным грехом Германского Рейха было его в корне неверное отношение к окружающему миру. Успешная внешняя политика, как каждое успешное общественное поведение, предполагает три условия: понимание системы, в которой живут, и соблюдение её всеобще признанных базовых правил; предварительный расчёт противодействия, которое должно иметь собственное поведение на других, особенно кого это непосредственно затрагивает; и определённую дистанцию, которая никогда не забывает, что нынешний враг может завтра быть другом (и наоборот) и что каждый каждому при определённых обстоятельствах когда-нибудь может понадобиться.

Во внешней политике Германского Рейха (и Федеративной Республики) постоянно отсутствовали все три предпосылки. Что касается первого: наследники Бисмарка никогда не осознавали, что было величайшим его достижением, а именно не основание Германского Рейха, но то, что он вписался в существовавшую европейскую и мировую системы государств без продолжительного отрицательного воздействия. Они эту систему постоянно нарушали и хотели её разрушить по возможности, не понимая того, что тем самым нарушали и разрушали своё собственное окружение и основы политической жизни. Рейх Бисмарка мог бы существовать еще и сегодня, если бы преемники Бисмарка, как сам Бисмарк, осознали бы, что европейское равновесие и особая роль Англии были в этом основными предпосылками их собственного существования. Тем, что Рейх пошёл на поводу бессмысленного тщеславия, желая революционизировать и то, и другое, он подпилил сук – нет: дерево, на котором сидел. Кульминацией этого преступного честолюбия и одновременно его единственным оставшимся успехом была большевизация России. Столь же мало осознаёт сегодня Федеративная Республика, что основой её существования является негласное, однако эффективное разделение Европы между Америкой и Советским Союзом, и что она сама и всё её население стали бы первыми тотальными жертвами конфликта между обеими этими державами, который она постоянно пытается вызвать. Она отказывается признать, от чего зависит её жизнь. Мысль о том, чтобы найти некую форму немецкого воссоединения в рамках этой системы без самоубийства Федеративной Республики, для чего современная американо-советская разрядка и сближение всё же предлагают шанс, является табу. Вместо этого в действительности имеются политики ФРГ, которые, когда они снова хотят выразить своё негодование по поводу недостатка готовности у Америки к войне, из упрямства и негодования присматриваются к союзу с Китаем, сегодняшним носителем мировой революции, против России и Америки. Это было бы точным повторением неверной игры с мировой революцией в Первой мировой войне, наиболее совершенный пример переоценки Германией самой себя и на этот раз притом безошибочный рецепт для самоубийства.

Для неспособности заранее просчитать и учесть обратное влияние собственных действий и позиций на тех, кого это касается, политика Германского Рейха, как и Федеративной Республики, предлагает слишком много и слишком бросающихся в глаза примеров, так что не имеет смысла их перечислять.

Однако относительно основной неверной установки, которая выявляется из немецкой неспособности к дистанцированию, то есть от отказа признать различие и верное взаимоотношение между собой и внешним миром, всё же следует ещё сказать.

Политический мир состоял в начале столетия, состоит сегодня и будет состоять далее в обозримом будущем из множества больших, средних и малых государств, одним из которых был Германский Рейх и одним из которых является Федеративная Республика Германия. Слияния государств дело редкое. Нормальным образом следует рассматривать государства как данные величины, чьи взаимоотношения внутри медленно меняющихся конфигураций и систем меняются калейдоскопическим образом. Вся внешняя политика состоит в том, чтобы в этом плотном движении по возможности безаварийно двигаться и столкновения, где их нельзя избежать, проводить по возможности без последствий.

Ни Германский Рейх, ни Федеративная Республика этого так и не постигли. Для них внешняя политика существенно состоит в том, чтобы завладевать или давать завладеть собой, основывать великие империи или вступать в великие империи. Политика Федеративной Республики является в этом отношении негативным отпечатком кайзеровской политики. Как кайзеровский рейх хотел сделать бельгийцев и поляков, прибалтов, финнов и украинцев, а в конце туркменов и закавказцев без спроса государствами в составе германского Великого Рейха, так Федеративная Республика отчаянно жаждет американо-атлантического или франко-европейского Великого Рейха, в составе которого она со своей стороны могла бы оказаться. Скромно достойное, ответственное собственное существование, которое остальных по возможности оставляет довольными, было и есть им совершенно неинтересно. И всё же именно это то, что внешний мир, любой внешний мир, ожидает от Германии, любой Германии, как и от любого другого государства. Снова и снова разочаровывать эти ожидания – это не может сделать ничего хорошего. И вечная назойливость германской внешней политики, независимо от того, проявляется ли она как стремление завоевания или стремление к интеграции, угрожает Германии сегодня, как и прежде.

Ещё в одном отношении внешняя политика Федеративной Республики является истинным негативным отпечатком кайзеровской. Кайзеровская германская политика возводила в абсолют и идеологизировала тогдашний антагонизм Германии к державам Запада в одном аспекте, который Первую мировую войну сделал почти что войной религиозной: немецкая "культура" против западной "цивилизации". Герои или торговцы в качестве властелинов и творцов мира – это был вечный вопрос, о котором тогда будто бы шла речь. Федеративная Республика табуизирует теперь любое сомнение в полной и исключительной западности Германии. Германия теперь является по меньшей мере столь же американской, как и Америка, по меньшей мере столь же французской, как Франция, и так было всегда (а что было вчера, то не считается). Взамен Федеративная Республика абсолютизирует и идеологизирует сегодня на подлинном Западе противопоставление Восток-Запад – совершенно нежелательного современного, преувеличенно действующего, странного и уже затухающего вида (в Америке и в Англии, равно как и во Франции): "Западноевропейская цивилизация" противостоит теперь "мировому большевизму", а "свобода" стоит против "восточных орд" – к ним теперь принадлежат также те немцы, которых случайность демаркационной линии в 1945 году поставила под русское влияние вместо западного.

Эта нынешняя политика, несомненно, не такая же самая, что была тогда, – если хотите, даже обратная; однако она в действительности ни в чём не иная – это просто негативный образ позитивного в том времени. Империализм, который желает упразднить границы между внутренним и внешним, те, что сверху, и те, что снизу, покорением ли и подчинением, навязыванием ли своей дружбы и включением в состав, когда другим стараются навязать нежелаемую тесную дружбу и смешение; и в то же время преувеличенная, неправдоподобная идеологизация внешнеполитических отношений, которая совершенно обычные, совершенно прозаические противоречия интересов и сил раздувает в своего рода фальшивую, пошлую религиозную войну. Таковы сегодня, как и тогда, главные черты и основные идеи внешней политики Германии. Они являются смертными грехами: грехами против других, но смертоносными для самого грешника. Однако седьмой и последний смертный грех - лишь он делает сегодня, как и ранее, возможными все шесть других - был и есть малодушие разума в Германии.

Нельзя сказать, что перед Первой мировой войной и во время неё в Германии вообще не было здравомыслящих людей (как можно было бы подумать после прошедших событий). Здравый смысл был у тесного круга правящих аристократов: послы граф Лихновски и граф Берншторфф, к примеру, проповедовали из Лондона и Вашингтона до тех пор, пока могли. Первый из названных пытался делать это и позже в Германии в качестве частного лица и был за это подвергнут поношению и преследованиям как предатель страны. Были намёки на благоразумие в крупной и малой буржуазии; такие люди, как Баллин и Зольф, Ратенау и Эрцбергер показывали мерцающие проблески патриотической прозорливости между периодами столь же патриотического омрачения (двое последних позже поплатились за это своими жизнями). Имелась большая доля благоразумия и рассудительности среди немецких рабочих, которая в течение войны снова и снова, выраженная более или менее, делалась заметной. Крупная спонтанная забастовка против Брест-Литовского мира в январе 1918 года была с политической точки зрения наиболее благоразумным, самым спасающим честь деянием из того, что произошло в Германии в течение всей Первой мировой войны. И, наконец, была ещё целая большая партия, которая в течение долгой, почётной истории, начиная с отказа от аннексии Эльзаса-Лотарингии в 1871 году, присягнувшая и обязавшаяся блюсти политическое благоразумие и самообладание: социал-демократическая партия Германии. Она была самая сильная из всех партий. Война увеличила её внутриполитическую силу. Без неё нельзя было продолжительно вести войну и военную политику. Если бы она серьёзно хотела, она могла бы предотвратить многое, почти всё, чем Германия разрушила себя в Первой мировой войне. Она не предотвратила ничего. У неё был страх считаться непатриотичной, если она проявляла здравомыслие.

То, что СДПГ в августе 1914 года была подхвачена смешанной волной паники и восторга, простительно. Даже если бы это было не так, можно было бы защищать то, что они после того, как войну больше нельзя было предотвратить, посредством одобрения военных кредитов включились в руководство войной. Что нельзя защищать, это то, как они затем дали себя исключить. Несомненно, СДПГ время от времени выражала озабоченность относительно самых скверных эксцессов военной политики. Однако насколько нерешительно! Насколько готова она была отделываться двусмысленностями, насколько не готова бороться, что-либо провести – то есть делать реальную политику!Каждый серьёзный вопрос угрожал расколоть партию; и большинство никогда не находило мужества протестовать. Ни разу партия не выступила сплочённым фронтом против неограниченной подводной войны, хотя на её стороне при этом был рейхсканцлер. На "мирную резолюцию" 1917 года, которая была сформулирована на год позже, чем было надо, они отважились лишь после того, как другие, левобуржуазные силы, особенно депутат от центра Эрцбергер, взяли на себя инициативу. Спустя полгода, когда речь шла о Брест-Литовске, дело дошло снова только до вялого воздержания от голосования. В течение всего судьбоносного 1918 года от СДПГ ничего не видели и не слышали. В октябре и в ноябре они вдруг оказались в качестве желанных мальчиков для битья, оставленных наедине с властью, которая больше ничего не значила, и поражением, которое никто не объяснил. А год спустя их уже заклеймили как предателей, "ноябрьских преступников" и тех, кто ударил в спину кинжалом "победоносному фронту". История безрассудства в Германском Рейхе в Первой мировой войне ужасна, однако в своём ужасном виде величественна. История здравого смысла, которой в значительной степени является история СДПГ, достойна сожаления. Безрассудство перевешивает всё; благоразумие – ничего. Безрассудство пело арии; благоразумие заикалось. Безрассудство праздновало триумфы; благоразумие оказывалось несостоятельным. Безрассудство на протяжении всей войны представлялось рука об руку с отвагой. Благоразумие раз и навсегда связало себя с малодушием. И тут оно и осталось. С Первой мировой войны политическое благоразумие в Германии прилепилось к традиции малодушия. С окончанием её СДПГ, всё же главная носительница политического здравого смысла в Германии, кроме того, страдает от травмы легенды об ударе кинжалом в спину. Никогда снова не должна она пройти через то, что ей пришлось пережить в ноябре 1918 года, – это решение с тех пор проходит как почти что единственное сквозь всю её политику. Никогда больше не хочет она разгребать кучу обломков, которую оставили другие. Никогда снова не хочет она быть обвиненной в том, что предвидела, но не могла предотвратить, не имея ни власти, ни силы и мужества. Как именно это действует не только с Первой мировой войны, но и в современности, слишком очевидно для ясного изложения. И слишком болезненно. Германская трагедия, которая тогда началась, всё ещё продолжает идти. Высокомерие безрассудства и малодушие благоразумия растрачивает без пользы не только жертвы Второй мировой войны, но и уроки второго поражения.

Послесловие 1981 года

Представленная книга была написана семнадцать лет назад. Внешним поводом её написания было пятидесятилетие, прошедшее тогда с начала Первой мировой войны. Внутренним стимулом было удручающее чувство, что Федеративная Республика готова другим способом повторить тогдашние ошибки Германского Рейха. Это настойчиво предлагало не только по возможности ясно проработать эти ошибки в сжатом, перспективно укороченном исследовании Первой мировой войны, но также и (в предисловии) указать на то, что её уроки не выучены; а в более длинном послесловии с предостерегающей настоятельностью провести параллели, имеющиеся между политическим курсом Федеративной Республики и Германского Рейха перед Первой мировой войной и во время неё.

Этих параллелей сегодня больше не существует. Когда я снова читал небольшую, давно распроданную книгу ввиду предложенного мне переиздания её в 1981 году, то я сделал поразительное открытие, что семь глав о Первой мировой войне с момента опубликования нисколько не обесценились и не устарели, но что послесловие, однако, потеряло свою актуальность. В 1964 году это было верным. В 1981 году верным более не является. Тем самым возник вопрос, должен ли я убрать это послесловие или же переписать его. После основательного размышления я решил оставить его в неизменном виде – в известной степени как исторический документ и память о не столь ещё далёком времени его возникновения – и в другом послесловии рассмотреть, что с тех пор изменилось.

Это немало. Между тогда и сегодня лежит смена поколений, срез эпохи немецкой истории, и перемена немецкого политического образа мышления – почти, можно сказать, немецкого политического коллективного характера. Эта смена возможно еще не завершена, но определённо более не обратима. Смена поколений: поколение Первой мировой войны в последние двадцать лет постепенно вымерло. Немногим последним выжившим из тех, кто пережил Первую мировую войну молодыми солдатами, сегодня больше 80 лет. Уход этого поколения с исторической сцены, однако, теперь поэтому необычайно многозначителен, поскольку после Второй мировой войны они ещё раз пережили расплату. Великий человек, который управлял Федеративной Республикой в её первые четырнадцать лет и создал её, Аденауэр, пережил Первую мировую войну как зрелый сорокалетний мужчина, служил в важных учреждениях в качестве обербургомистра и члена прусской Верхней палаты и до определённой степени участвовал во внутренней политике. И если Аденауэр был неординарным случаем, то он всё же не был исключением. В общих чертах можно сказать, что Федеративная Республика в её первые двадцать лет ещё раз вынужденно оперлась на старое поколение, чьим решающим опытом была именно Первая мировая война. Поколение, которое в пятидесятые и шестидесятые годы, собственно, должно было бы действовать, было мертво или дискредитировано, или глубоко растеряно и лишено мужества. Старикам пришлось ещё раз выйти на сцену.

Однако у этого были последствия. Старые люди приносят с собой свои старые взгляды. У них была также естественная тенденция видеть время своей молодости (а в этом случае это была эпоха Первой мировой войны) в осиянном свете и, сознательно или неосознанно, стремиться к ней назад. Это было тем более легче, поскольку это время действительно было "великим", если даже одновременно ужасным и трагичным.

К этому добавляется то, что отношение немцев к обеим мировым войнам, в центре которых они находились, также задним числом было в корне различным. Вторую мировую после того, как она миновала, они бы предпочли убрать из своей истории и из своей жизни. Но Первую мировую они защищали и в принципе гордились героической ролью, которую они в ней играли. Ведь в действительности существовали различия между обеими войнами, объективные и субъективные. Объективно Первая мировая война велась между в равной степени готовыми и стремящимися к войне державами; тогда как ко Второй мировой Германия принудила мир, который очень хотел остаться жить в мире и из-за любимого мира даже сделал Германии в предвоенные годы величайшие уступки. Первая мировая также не была запятнана столь ужасными преступлениями, как Вторая. Субъективно немцы были втянуты в Первую мировую войну с единодушным восторгом; Вторая многим из них представлялась чем-то зловещим. И наконец, чаша поражения в Первой мировой войне также не была, как во Второй, испита ими до горького конца.

Из всего получается, что немцы в пятидесятые и также ещё в начале шестидесятых по причине воспоминаний о Второй мировой войне, которые они усиленно стремились вытеснить, в известной степени спасались бегством в воспоминания о Первой мировой, всё ещё высоко их оценивая. И таким образом они оставались верны принципиальной позиции, которую ввели в Первой мировой войне (и в поражение в Первой мировой войне): позиция неудовлетворённого и тщеславного народа, который не был доволен тем, что он имел, держал мир в напряжении и ставил себе цели, которые были недостижимыми без войны. Перед 1914 годом цель называлась "мировое господство". После 1945 она называется только лишь, скромнее, "восстановление Германии в границах 1937 года". Однако и эта более скромная, к сожалению, проигранная во Второй мировой войне цель могла бы быть воплощена в мире пятидесятых и шестидесятых только посредством Третьей мировой войны. И если цель вынужденно стала скромнее – то язык, на котором она провозглашалась, таким не был.

Пример: в 1956 году тогдашний французский премьер-министр одним из первых критиковал политику "холодной войны" и назвал переговоры по разоружению делом первостепенной важности. Правительство ФРГ ответило заявлением, в котором говорилось: "Никакое германское правительство не будет готово серьёзно обсуждать предложения, которые хотят добиться разрядки на основе временного признания или молчаливого примирения с разделом Германии. Солидарность со свободным миром будет поколеблена опасным образом, если она не будет покоиться более на признании свободы людей и народов".

Столь энергично и почти что угрожающе говорила Федеративная Республика в пятидесятые годы даже со своими союзниками. В тогдашних речах Аденауэра и Брентаноса отчётливо узнают трубные звуки, которые некогда отмечались в речах Вильгельма II и Бюлова. Это было всё ещё – или снова – поколение Первой мировой войны, которое так говорило. Сегодня для нас это звучит чуждым и далёким; звучание другой эпохи. Между Германией Аденауэра и Германией восьмидесятых лежит как раз не только смена поколений, но коренное изменение эпох. Об этой смене эпох будет теперь идти речь.

В общем и целом заканчивается лежащая за нами завершённая эпоха немецкой истории, начавшаяся в 1871 (или 1866 году) и закончившаяся в 1945 (или в 1949) году, и в пользу этого, естественно, также есть что привести. В промежуток времени между 1866 и 1949 годами, или, во всяком случае, между 1871 и 1945 Германия была цельным образованием (если даже и в меняющихся, более или менее широких границах). С тех пор она состоит из двух или трёх государств, в зависимости от того, исходят ли из "малой Германии" Бисмарка или из "Великой Германии" Гитлера. Всё же в самом большом из этих государств, Федеративной Республике, живёт больше чем в два раза немцев, чем в обоих других вместе, больше чем в три раза, чем в ГДР, единственном, которое разделило с Федеративной Республикой целую эпоху истории единства рейха. Федеративная Республика также является единственным государством-наследником Германского Рейха, которое не осуществило революционного разрыва с историей рейха, ощущает себя гораздо более (исключая Гитлера) в качестве его продолжателя и носителя традиций и из этого даже долгое время выводила претензию на единственное представительство для всех немцев рейха Бисмарка. Ещё и сегодня она, несмотря на признание ГДР, выдумывает всегерманское гражданство и тем самым практически предлагает гражданам ГДР постоянную опцию федеративного гражданства – один из ещё нерешённых спорных пунктов между ФРГ и ГДР. В этом отношении для Федеративной Республики возникает почва для сомнений, действительно ли в 1945 или же в 1949 году имел место перелом эпох. Субъективно, во всяком случае, этого не происходило. Субъективно, исходя из самоопределения и постановки целей, Германия, правда, отбросила двенадцать лет Гитлера как ошибочный путь, как отклонение от своей традиции, и осознанно снова связала себя с эпохой кайзеровского рейха и Веймарской республикой, в хорошем и в менее хорошем. При своём основании она ощущала себя тем, что осталось от догитлеровского Германского Рейха или же было восстановлено, она ощущала себя всё ещё идентичной с ним, и она как нечто само собой разумеющееся поставила себе цель - в действительности, равно как и в своём представлении, снова стать "Германским Рейхом в границах 1937 года", не заботясь о том, что дорога к этой цели при существующей геополитической обстановке могла пройти только через Третью мировую войну.

От этой цели она официально отказалась лишь в 1970 и 1971 годах в так называемых Восточных Договорах, то есть договорах с Советским Союзом, Польшей и ГДР, которые письменно зафиксировали существующие границы как неприкосновенные и которые утверждены европейским мирным урегулированием в 1975 году в Хельсинки. В известной мере немецкая история последних ста лет продолжилась в Федеративной Республике, и настоящий перелом эпохи, с которым прекращается одна глава истории и начинается новая, находится только здесь, в промежутке 1970-1975 гг., не 1945-1949. И наоборот, глава немецкой истории, которая закончена в 1970-1971 гг., началась уже не в 1871 году, с основанием Рейха, но только лишь в 1897, с отставкой Бисмарка и прорывом Германского Рейха в "мировую политику", который в том году выразился в первой большой программе строительства флота, назначении Тирпица статс-секретарем Военно-морского флота, а Бюлова статс-секретарем иностранных дел, и девизом которого можно рассматривать слова Макса Вебера, сказанные за два года до этого: "Объединение было мальчишеским сумасбродством, которое нация начала на старости лет и лучше бы этого не делала, если оно не должно стать исходным пунктом немецкой политики мировой державы".

Классификацию эпохи с 1871 до 1945 года, которая в некоторой степени исходит из географии, вполне можно и, возможно, с большим правом противопоставить другой, с 1897 до 1971 года, которая определяется в соответствии с немецким политическим самосознанием и ролью Германии в международной политике. Объединённая Германия Бисмарка и ещё первые годы после Бисмарка была оплотом мира и хотела им быть. Разделённая Германия после 1971 года едина по меньшей мере в том, что из Германии не должна больше исходить война. Германия эпохи с 1897 до 1971 года, напротив, была отправной точкой и средоточием двух мировых войн и ещё четверть столетия по окончании Второй угрожала стать исходным пунктом и центром Третьей мировой.

Выражаясь иначе: Германский Рейх времён Бисмарка провозгласил себя и вёл себя как "удовлетворённое" государство. Он не требовал ничего, что ему не принадлежало, и он видел поддержание европейского мира как свой собственный приоритетный интерес и обращался с этим соответственно. То же самое теперь снова делают, хотя порой и со скрежетом зубовным, Федеративная Республика и ГДР (не говоря уже об Австрии). Но они делают это лишь в течение десяти лет. Прежде ГДР требовала по меньшей мере Берлина, Федеративная Республика по меньшей мере ГДР, и, во всяком случае словесно, сверх этого ещё старые, на протяжении последних сорока лет населенные поляками прусские восточные провинции. Возможно, немцам не совсем ясно было, что они тем самым неявно требуют новой войны, а именно новой мировой войны, поскольку очевидно, что требуемого они собственными силами совершить не могут. Другие – русские или американцы – должны были бы это для них совершить. В этом, конечно, различается их политика в пятидесятые и шестидесятые годы от политики Германского Рейха перед Первой и Второй мировыми войнами. Тогдашние немцы верили, что всё, чего хотели, они смогли бы исполнить своими силами, "против мира врагов". Однако в основной установке и постановке целей разделённые немцы были прежде всего верными наследниками объединённых немцев эпохи мировых войн: неудовлетворённые тем, что они имели и чем были, одержимые чем-то, чего у них нет и чем они не были, и слепо готовые всё, что они имели и чем они были, поставить на кон на то, что иметь желали и кем быть хотели.

Годы между 1949 и1970-1971 гг. (при всем внешнем несходстве) во внутренней тенденции и в политическом состоянии духа немцев и в высшей степени немцев ФРГ представляются, когда сегодня на них оглядываются, скорее как финал германской политики великодержавности и военной политики первой половины столетия, чем как введение мирной политики, на которую нынешние разделённые немцы столь упорно рассчитывают. Тогда это соответствовало тому, что я писал в 1964 году: Федеративная Республика "по отношению к смертным грехам Германского Рейха 1914 года в своём роде осталась не менее верной, чем Гитлер. То, что она не преувеличила их умышленно, как Гитлер, можно признать в её пользу. Политика Гитлера была невыносимым огрубением неверной политики кайзеровского рейха; политика Аденауэра скорее её совершенствованием. Тем не менее, в основе она была той же самой политикой" – а именно политикой, которая "без необходимости прекратила ощущать себя удовлетворённым государством".

Я чувствую здесь возражение, на котором лучше мне несколько более детально остановиться. Оно относится к словам "без необходимости". Да, я слышу, как некоторые читатели про себя говорят, что Германский Рейх действовал, пожалуй, "без необходимости", гораздо более из высокомерия и от избытка сил, когда на рубеже столетий решил больше не быть удовлетворённым достигнутым при Бисмарке и распространить свои притязания на мировое господство, – ведь он имел всё, что ему было нужно, он был единым государством всех немцев. Однако Федеративная Республика живет с национальным чрезвычайным положением разделения немцев, у неё все же имеются все основания быть неудовлетворённой тем, что у неё есть и что она из себя представляет, и вновь добиваться утраченного национального единства, пусть даже это будет средствами рискованной и силовой политики старого стиля! Так наверняка аргументируют и сегодня ещё некоторые немцы; двадцать лет назад они были ещё в большинстве. Но были ли они поэтому правы?

Давайте не будем забывать: Рейх в 1871 году также ни в коем случае не был единым государством всех немцев. Основание Рейха Бисмарком также было лишь – как основание Федеративной Республики, которая тем не менее вновь объединила три западных оккупационных зоны, – частичным объединением, да, если хотите, немецким разделом: миллионы немцев Австрии, Богемии и Моравии, Трансильвании, Баната[5], Прибалтики остались исключены из Германии, да, были частично исключены лишь с основанием Рейха, и многие из них были от этого очень несчастны. Однако Бисмарк всегда крепко держал в узде их вполне естественные "великонемецкие" устремления, которые вполне можно сравнить с нынешними "всенемецкими" устремлениями с точки зрения присущей им динамики. Ему была важнее безопасность "его" малонемецкого, частично немецкого Рейха, чем национальный перфекционизм, и безопасности можно было достичь, если Рейх ничего не добивался и никому не угрожал. И, выражаясь жёстко, но честно: Германский Рейх 1871 года "не нуждался" в миллионах оставшихся во внешнем мире немцев. Он расцветал и развивался без них. Равно жёсткая правда: Федеративная Республика также "не нуждается" в немцах ГДР. Она также цветёт и развивается без национального единства, как едва ли какое другое немецкое государство до неё; равно как и немцы ГДР из гораздо более плохого исходного состояния в последние тридцать лет без немцев Федеративной Республики построили внушающее уважение существование. Конечно же, было бы прекрасно представить себе, как немцы повсюду снова живут под одной крышей. Однако войны это не стоит, и невыносимой немецкая двойственная государственность не обязательно должна быть – если немцы не сделают её сами невыносимой, как они это избыточно делали между 1949 и 1971 годами. Разговоры о "национальном чрезвычайном положении" – это преувеличение.

В связи с этим напрашивается ещё одна мысль, которая недавно была внесена в международную дискуссию глубоким исследованием Андреаса Хиллгрубера "Рухнувшая великая держава" и трудами американца Давида П.Каллео и англичан Давида Блэкбурна и Джоффа Элей. То, что Германский Рейх Бисмарка после ухода его создателя занимался тем, чтобы отбросить его осторожную и оборонительную политику мира и посредством "геополитики" сделаться центральным международным очагом войны, вовсе не было его национальной неполнотой. Как сказано выше, оставшимся за границей немцам это было не нужно. Что требовалось, как верили, был прорыв и побег из тесного угла, в котором он был втиснут между четырьмя европейскими великими державами, которые все были потенциальными врагами. "Германский Рейх был рождён окружённым", - пишет Каллео, и в этом что-то есть. Известны бессонные страдания Бисмарка относительно "кошмара коалиций". Его последователи полагали, что не могут более выносить этот кошмар, и считали себя способными силой стряхнуть его: тут находится корень обеих немецких мировых войн. От этого кошмара, однако, теперь Федеративная Республика с самого начала объективно свободна – поскольку немцы в маленькой Федеративной Республике Аденауэра даже в лучшем положении, чем их предки в большом Германском Рейхе Бисмарка. У Федеративной Республики на Западе больше нет никаких потенциальных врагов. Напротив, их западные соседи являются её основателями, и она живёт, с самого начала опираясь на поддержку могущественных друзей, в западноевропейском и атлантическом объединении и союзе, в котором она очень хорошо себя чувствует. Историческое достижение Аденауэра – то, что он рано распознал это и поставил на этот шанс всю свою политику, пожертвовав национальным единством. Что умаляет это достижение, так это то, что он свою жертву национального единства по отношению к своим соотечественникам никогда не признал. Было ли ему самому в душе понятно то, что он её принёс, мы никогда не узнаем. Внешне, во всяком случае, он обещал немцам отказом от национального единства, который означал в действительности интеграцию Федеративной Республики с Западом и был ценой их новой безопасности, именно восстановление национального единства, и сверх того также ещё возвращение потерянных восточных областей. Это означало новую, на этот раз победную, поскольку проводимую в союзе с Западом, войну за возрождение Германского Рейха. И это невзирая на тот факт, что западные державы не могут быть заинтересованы ни в войне, ни в возрождении Германского Рейха. Говорил ли он при этом из глубины души – души всё-таки германского патриота времени Первой мировой войны – мы никогда не узнаем. Однако для большинства из его соотечественников в пятидесятые годы он этим без сомнения выражал их чаяния, за исключением меньшинства, которые тогда были готовы в пользу национального единства отказаться от интеграции с Западом. Парадоксальным образом как раз это меньшинство, спустя три года после смерти Аденауэра, признало созданные им факты и тем самым только завершило его политику. Так я подхожу к третьему и, пожалуй, самому важному процессу, который разыгрывался в Германии в последние двадцать лет: после смены поколений и внешнеполитической смены эпох в 1970-1971 гг. началось изменение немецкого политического менталитета, установившегося в шестидесятые годы и всё ещё не завершенного. Естественно, о таких процессах коллективного сознания можно говорить с большой осторожностью. Они происходят недраматично и неявно выражены, редко или никогда не фиксируются в одном событии и в основном замечаются лишь когда они зашли далеко. Их также трудно подкрепить доказательствами. Тем не менее, если сегодня бесконечные жалобы и обвинения, которые в пятидесятые и шестидесятые годы были слышны с Востока о "реваншизме и милитаризме" в ФРГ, почти полностью умолкли, и вместо этого с Запада увеличиваются жалобы (и обвинения) о "пацифизме и нейтрализме" федеральных немцев, то должно быть, что-то в Германии весьма основательно изменилось.

Не то, чтобы весь народ как военное формирование осуществил единодушный поворот кругом. Так это не происходит. Однако принципиальные установки, которые долго были само собой разумеющимися, стали спорными, мнения меньшинства превратились в мнения большинства, надежды превратились в опасения и наоборот, и даже те, кто остались верны себе, находят к своему собственному удивлению, что они вдруг ведут иную практическую политику, чем прежде.

Для этого последнего процесса наилучшим примером является как раз названный, далеко ещё недостаточно изученный переход оппонентов Аденауэра из пятидесятых от их тогдашней политики воссоединения к политике признания семидесятых. По-видимому, они совершили разворот; однако они свой разворот не осознали, и в действительности в их позиции также устанавливается некая константа, даже двойная константа: в то время, как и позже, они хотели проводить политику мира; и в то время, как и позже, они хотели насколько можно оберегать национальную общность – посредством воссоединения, пока оно представляется возможным на мирном пути (ведь имело место советское предложение с 1952 до 1955 года), через взаимное признание и добрососедское сближение обоих немецких государств, после того как воссоединение по рецепту Аденауэра оказалось недостижимым. Это произошло в ходе берлинского кризиса с 1958 до 1962 года, и эти кризисные годы следует, пожалуй, сегодня в ретроспективе осознавать как побуждение немецкого переосмысления, которое всё ещё не прекращается. Берлинский кризис начался для немцев шоком, продолжился разочарованием и привёл к переосмыслению с переработкой этого разочарования.

Шок состоял в том, что это Советы, а не западные державы, в 1958 году в Германии предприняли наступление. Аденауэр всегда обещал немцам, что Запад после перевооружения и присоединения Федеративной Республики сможет "разумно разговаривать" с Советами о немецком воссоединении и мирном договоре с воссоединённой Германией с позиции силы.

Вместо этого теперь это были вдруг Советы, которые явно ощущали себя в сильной позиции, из которой, как они полагали, могут выставлять требования западным державам – требования, которые в форме ультиматума Хрущёва в ноябре 1958 года сводились к уходу Запада из Берлина. За шоком последовало разочарование – разочарование позицией западных держав, не особенно жёсткой и прочной, но скорее смущённой и обременительной, с самого начала ищущей компромиссов, которая, в конце концов, после многолетнего дипломатического покера привела к разрешению кризиса путём постройки Берлинской стены. Это решение было принято западными союзниками с облегчением: оно означало всё-таки отказ Советов от их прежнего требования к западным державам покинуть Берлин. В Германии оно было, напротив, расценено как позорное поражение и глубокое разочарование, поскольку оно означало не только конец переправки беженцев через Берлин, но и неявно отход западных союзников к чисто оборонительной немецкой политике, да, окончательное признание и легитимизацию раздела Германии – а теперь также и Берлина. Сегодня почти забыто, что в последние годы правления Аденауэра и Кеннеди германо-американские отношения были нарушены столь же глубоко, как и сегодня, – с обратными приметами. Прежде это были немцы, которые были оставлены в беде и чьими интересами пренебрегали; американцы в качестве приоритета выбирали мир и разрядку. Немцы настроились на холодную войну; американцы вдруг не хотели больше ничего об этом знать. Прежде немцы тихо упрекали американцев в том, что те не были готовы к тому, чтобы рисковать войной ради общих, однако всё же преимущественно немецких интересов. Сегодня всё наоборот. Тогда были "пацифистами и нейтралистами" американцы в глазах немцев, сегодня ими являются немцы в глазах американцев.

Ирония состоит в том, что столь осуждаемая сегодня в Америке перемена германской позиции в последующем и постепенно устанавливающемся понимании немцев позиция американцев в Берлинском кризисе имеет свою исходную точку. Прежде всего было много безмолвной досады и громкого оплакивания относительно "позорной стены". Затем, мало-помалу, возник вопрос: "Да, что же могли бы сделать американцы?" Они именно в Берлине при чрезвычайном обострении легко попали бы в положение, когда должны были бы сделать первый выстрел (у русских имелись возможности бескровной блокады); и они не смогли бы защищать Берлин без атомной эскалации или угрозы эскалации. Размышления о Берлинском кризисе и его возможном альтернативном ходе впервые привели многих немцев к осознанию того, что в действительности означала бы атомная война на немецкой земле – или стала бы означать; постепенно выработалось чувство "мы ещё раз пришли к этому"; позволило постепенно разочарованию стать облегчением; так что Кеннеди, в конце концов, спустя два года после строительства стены, мог быть встречен в Берлине с ликованием, в то время как прибывший с ним Аденауэр оставался незамеченным, как человек, который обещал слишком много.

Как известно, Берлинская стена была началом конца периода Аденауэра. Тогда начался левый сдвиг в политике ФРГ, продолжавшийся на протяжении всех шестидесятых, до смены власти в 1969 году, который сделал возможным внешнеполитический эпохальный перелом 1970-1971 гг. Однако было бы поверхностно рассматривать смену взглядов, которая тогда начала происходить в Германии, только в партийно-политических определениях. Партийно-политически это выглядит совершенно принадлежащим к тому времени, которое здесь будет описано, после новой смены власти. Примечательным, однако, является то, что она ничего существенного больше не изменила бы в трансформировавшейся базовой позиции Федеративной Республики.

Правительство ХДС также не станет сегодня отступать больше от Восточных договоров 1970-1971 гг., не станет больше требовать воссоединения немцев как предварительного условия разрядки и не сможет более проводить политику, которая безмолвно включала бы риск войны. Внешняя политика правительства Коля-Геншера не будет больше существенно отличаться от политики правительства Шмидта-Геншера – гораздо меньше, чем от политики правительства Аденауэра и Эрхарда. Весь немецкий спектр сдвинулся влево – и интересным образом оппозиция приходит не справа, а со стороны ещё более левых. Поразительное изменение. Основная точка зрения немцев была вплоть до шестидесятых годов ревизионистской, и так по всем партиям без разбора. Она больше таковой не является. Сегодня господствует, и снова во всех партиях, преобладающая потребность в мире, определённая мирная щепетильность. Заявление, как ранее цитировавшееся из 1956 года, с которым тогдашнее федеральное правительство отклоняло любую разрядку без немецкого воссоединения, было бы сегодня при любом федеральном правительстве немыслимым. Тогда было всеобщее опасение, что великие державы на Западе и на Востоке найдут взаимопонимание на основе германского Status quo – как это между тем происходит. Сегодня опасность в том, что они, несмотря на это единение относительно Германии, снова войдут в вооружённое столкновение по другим вопросам, и что Федеративная Республика в их конфликт может быть втянута против своей воли. Едва ли это имеет что-либо общее с партийной политикой. Это изменение национального менталитета, примерно сравнимое с тем, что произошло в Швеции с 18 века. Швеция ведь была в 17 веке и в начале 18-го во времена Густава Адольфа и Карла XII не менее воинственной и тщеславной великой державой, чем Германский Рейх во времена Вильгельма II и Гитлера. С тех пор она стала воплощением миролюбивого государства. Федеративная Республика и ГДР не стали нейтральными государствами, как Швеция, однако Федеративная Республика – подобно Швеции – в последние двадцать лет начала освобождаться от воинственной и тщеславной эпохи германской истории. Слом традиций ещё в процессе; тяжёлый и болезненный процесс, не свободный от опасностей опрокидывания в утопический и по-новому также снова слепой к реальности пацифизм. Мирную политику также нельзя делать посредством только лишь бегства; она является трудным искусством, и ей нужно учиться.

Моя скромная книга о Первой мировой войне, которая теперь в этой изменённой атмосфере снова представляется на рассмотрение, возможно должна скромным образом рассматриваться в качестве документа из раннего времени исторического процесса переосмысления, о котором здесь идёт речь. В шестидесятые годы, в особенности в их первой половине, среди немецких историков преобладало большое разногласие относительно Первой мировой войны, которое в кругах специалистов осталось известным как "спорный вопрос Фишера". Оно разгорелось относительно большого, богато документированного обвинительного труда Фрица Фишера против политики немецких военных целей в Первой мировой войне "Стремление к мировому господству", за которым последовало столь же мощное обвинение немецкой довоенной политики, "Война иллюзий". Оба названия книг впоследствии вошли в политический язык, и даже если некоторые из тезисов Фишера остались спорными, результатом большого сражения учёных всё же является полностью изменённая, очень отстранённая картина той роли, которую играл Германский Рейх перед Первой мировой войной и после неё. Её классическим обобщением можно, пожалуй, считать труд Петера Графа Кильманнсегга "Германия и Первая мировая война", появившийся в 1968 году и изданный вновь как раз теперь. Я горжусь тем, что моя скромная попытка, более журналистская, чем попытка специалиста-историка, выводы "спорного вопроса Фишера", как я их тогда видел, приблизить к более широкой публике, в основных моментах была скорее подтверждена, чем обесценена, появившейся четырьмя годами позже крупной работой Кильманнсегга. И я рад тому, что моё страстно-полемическое послесловие 1964 года потеряло свою актуальность происшедшей с той поры историей Федеративной Республики – даже если новое развитие приносит новые заботы.

Примечания

1

Entente, (фр.яз.), Антанта – согласие (примечание переводчика)

2

Рейхсгау Вартегау (нем. Warthegau, польск. Okręg Warcki), также Вартеланд (нем. Reichsgau Wartheland), ранее рейхсгау Позен (нем. Reichsgau Posen,) — рейхсгау нацистской Германии, образованный в 1939 году на аннексированной территории западной Польши. Административный центр — город Позен (Познань). (Примечание переводчика)

3

13 августа 1961 года – т.н. "Берлинский кризис", связанный с сооружением Берлинской стены (примечание переводчика)

4

Третья Пуническая война (конец 149/начало 148 — весна 146 до н. э.) — последняя из Пунических войн, в результате которой Карфаген был окончательно разрушен. (примечание переводчика).

5

Банат — историческая область в Центральной Европе, разделённая между Сербией, Румынией и Венгрией (примечание переводчика)

Content

Хаффнер Себастьян Семь смертных грехов Германского Рейха в Первой мировой войне

Себастьян ХАФФНЕР Семь смертных грехов Германского Рейха в Первой мировой войне

Предисловие

1. Отставка Бисмарка

2. План Шлиффена

3. Бельгия и Польша, или Бегство от реальности

4. Неограниченная подводная война

5. Игра с мировой революцией и большевизация России

6. Брест-Литовск или испорченный последний шанс

7. Подлинный удар кинжалом в спину

Послесловие 1964 года

Послесловие 1981 года

Примечания