Хаффнер Себастьян

Революция в Германии 1918-1919 гг.

Себастьян ХАФФНЕР -

Революция в Германии 1918-1919 гг.

Содержание:

Предисловие

1. Кайзеровский Рейх и социал-демократия

2. 29 сентября 1918 года.

3. Октябрь

4. Революция

5. 9 ноября

6. Час Эберта

7. 10 ноября: битва на Марне для революции в Германии

8. Между революцией и контрреволюцией

9. Рождественский кризис

10. Приговор в январе

11. Преследование и убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург

12. Гражданская война

13. Мюнхенская Советская республика

14. Возмездие

15. Три легенды

Послесловие к новому изданию 1979 года

Предисловие

В притче Франца Кафки «Перед законом» («Vor dem Gesetz», 1914) рассказывается о человеке, который жаждал, чтобы его впустили, и снова и снова выпроваживаемый привратником, всю свою жизнь провёл в ожидании и в надежде перед воротами, повторяя напрасные попытки разжалобить неумолимого привратника. В конце концов, в свой смертный час, привратник возвестил ему об истекшем времени его аудиенции: "Этот вход был предназначен только для тебя. Теперь я иду и запираю его".

Вспоминаешь об этой притче Кафки, когда рассматриваешь историю Германского Рейха и немецкой социал-демократии. Возникшие почти одновременно, они, казалось, были предназначены друг для друга: Бисмарк создал внешние рамки государства, в которых могла развернуться социал-демократия, и которую она надеялась однажды наполнить добротным и рациональным политическим содержанием. Если бы это ей удалось – тогда Германский Рейх возможно существовал бы и поныне.

Как известно, ей это сделать не удалось. Германский Рейх попал не в те руки и погиб. Социал-демократия, которая с самого начала ощущала себя призванной к своей ведущей роли, и которая возможно могла бы спасти его, в течение 74 лет своего существования никогда не проявила мужества и силы, чтобы завладеть ею. Как тот человек в притче Кафки, она уютно устроилась перед воротами. И ей также могла прокричать в ухо мировая история в 1945 году: "Этот вход был предназначен только для тебя. Теперь я иду и закрываю его".

Но в отличие от истории Кафки в этой истории есть драматический момент, в котором казалось, что все перевернётся. В свете внешнего поражения в 1918 году привратники кайзеровского Рейха сами предложили вождям социал-демократии войти в запертые длительное время ворота и впустили их в передний двор власти; и тогда снаружи, обгоняя своих вождей и увлекая их за собой, ворвались социал-демократические массы и взорвали последние ворота на пути к сути власти. В ноябре 1918 года казалось, что после полувекового ожидания немецкая социал-демократия наконец достигла цели.

И затем произошло невероятное. Вожди социал-демократии, возведённые массами социал-демократии против их воли на пустой трон, немедленно мобилизовали оставшуюся без повелителей старую дворцовую стражу и позволили снова выпроводить своих собственных приверженцев. Годом позже они сами снова сидели снаружи перед воротами – уже навсегда.

Революция в Германии 1918 года была социал-демократической революцией, которая была подавлена социал-демократическими вождями: событие, подобного которому в мировой истории едва ли найдется.

Как это разыгрывалось, то должно быть сцена за сценой представлено в этой книге. Но прежде чем мы позволим себе поднять занавес мрачной драмы, целесообразно бросить короткий взгляд на её долгую предысторию: полвека социал-демократических надежд и ожиданий перед воротами власти.

1. Кайзеровский Рейх и социал-демократия

Германский Рейх и социал-демократическая партия Германии не только возникли одновременно, они имеют один и тот же корень: потерпевшая поражение буржуазная революция 1848 года. У этой революции было две цели – национальное единение вовне и демократической преобразование внутри. Обе цели были срочно необходимыми. Раздробленность на малые государства и феодализм, всё ещё бывшие основой Германии до марта 1848 года, созрели для ликвидации в начинавшуюся индустриальную эпоху.

Однако буржуазная революция потерпела поражение, и немецкая буржуазия смирилась со своим поражением. Их задачу взяли на себя другие. О национальном объединении – стирании устаревших границ государств – позаботился вместо них Бисмарк, стоявший во главе прусского класса юнкеров и с помощью прусской армии. Внутреннюю модернизацию – стирание устаревших границ между сословиями – как неисполненную задачу из ослабевших рук третьего сословия взяло в свои руки четвёртое сословие. Бисмарк и начинающееся немецкое рабочее движение в шестидесятые годы держали в своих руках каждый по одному концу оборванных в 1849 году нитей. Если бы они соединились, то неудавшееся в 1848 году было бы навёрстано в 1870 году и могло бы возникнуть современное, здоровое и долговечное немецкое национальное государство. Но они не соединились, они противостояли друг другу, и, пожалуй, это и не могло быть иначе – несмотря на короткий, увлекательный, но бесплодный флирт между Бисмарком и Лассалем.

Результатом этого был Германский Рейх, мощный и внушавший соседям страх, и который в то же время по своему внутреннему состоянию был подобен криво застегнутому жилету. То, что он как национальное государство представлял собой нечто неточное, нечёткое – это, как известно, не принимали во внимание многие немцы, многие же не-немцы замечали – было вероятно неизбежным и могло бы пройти само собой. И бросающееся в глаза неверно устроенное, нечто неправдоподобное в конституции Бисмарка – неразрешенный дуализм между Рейхом и Пруссией, кажущаяся власть союзных правителей и бундесрата, неясным образом разделенная верховная власть кайзера и рейхсканцлера, узаконенное бессилие рейхстага, не объединённая армия – не было основным недугом этого государства; конституции могут быть изменены. Что при всём блеске побед оружия делало Рейх Бисмарка "смертельно больным с самого начала" (так пишет историк Артур Розенберг в своей работе "Происхождение Веймарской республики") – это неверное, устаревшее, исторически антагонистическое разделение власти между его классами.

Государство находилось под неправильным управлением. Экономически ослабевающие, медленно становящиеся паразитирующими прусские юнкеры, которые не знали, что с ними произошло, вдруг стали должны управлять современным индустриальным государством. Капиталистическая буржуазия, с 1849 года привыкшая к безответственности и вследствие безответственности избалованная, искала в мире власть, в которой ей было отказано внутри страны, и стремилась к внешнеполитическим авантюрам. А социал-демократические рабочие, объективно бывшие сильнейшим ресурсом нации, готовые принять на себя ответственность, от которой отказалась буржуазия, были "врагами Рейха".

Были ли они ими в действительности? Их боялись, их объявляли вне закона, их ненавидели, а в последние двенадцать лет правления Бисмарка, с 1878 до 1890 года, их преследовали. Несомненно, они были – тогда – непримиримыми противниками государственного и общественного порядка, который Бисмарк придал своему Рейху. Несомненно, они провозглашали политическую и социальную революцию, о которой они однако – уже тогда – не имели ясного представления, не говоря уже о конкретных планах. Несомненно, их связи и лояльности простирались за пределы границ Рейха, как и у других "врагов Рейха" – католической партии центра. Чем для тех была всемирная католическая церковь, тем для них был социалистический Интернационал.

И, несмотря на это, они были столь же мало врагами Рейха, как и другие. Наоборот: социал-демократия и партия центра с самого начала были истинными партиями Рейха: возникшие и выросшие в Рейхе, вместе с Рейхом и во всём Рейхе; укоренившиеся в нём глубже, чем его прусские основатели. Ни социал-демократы, ни партия центра и не мечтали о том, чтобы ликвидировать или желать ликвидации Рейха, который был основой их жизни. Гораздо более они ощущали себя – социал-демократы ещё более, чем партия центра – с самого начала претендентами на его наследство. Лишь небольшое преувеличение есть в том, что пишет Артур Розенберг: "Таким образом, верховные органы социал-демократической партии были тайным теневым правительством, а Август Бебель в зените своего влияния был своего рода теневым кайзером".

Социал-демократы бисмарковского Рейха были революционными патриотами. Они желали внутреннего переворота и преобразования – ни в коем случае не хотели они внешней слабости и распада Рейха. Они хотели из Рейха Бисмарка сделать свой Рейх – не для того, чтобы его ослабить или совсем упразднить, но для того, чтобы поднять его на высоту в соответствии с временем. Разумеется, такая позиция, теоретически достаточно ясная, на практике не лишена противоречий. Имеется определённое противоречие в обоих наиболее известных высказываниях многолетнего вождя партии Августа Бебеля: "Этой системе ни одного человека и никаких денег" и "Когда дело дойдёт до столкновения с Россией, я сам возьму в руки ружьё!" Но это не то противоречие, на котором социал-демократы потерпели неудачу в 1918 году, а иное.

Социальная революция в Германии, которую они обещали до последнего момента и которую вначале также действительно ожидали и к которой стремились, была для них всегда делом дня завтрашнего или послезавтрашнего, и никогда требованием дня. Никогда немецкий социал-демократ не ставил вопрос, как Ленин: "Что делать?" Говорилось так, что революция когда-нибудь "придёт", она не была чем-то таким, что следует делать самому здесь и сейчас. Достаточно было поджидать её; и между тем жили так в кайзеровском Рейхе, как приверженцы своей партии, и радовались тому, что от выборов к выборам в рейхстаг она становилась всё сильнее. Но революционная партия, которая удовлетворяется тем, что ждёт революции, постепенно перестаёт быть революционной партией. Настоящая современность сильнее, чем будущее, которое лишь ждут и на которое надеются, в особенности тогда, когда надежды и ожидания отодвигаются во всё более далёкое будущее, а настоящее оказывается всё более сносным.

И то, и другое имело место. В 1891 году на партийном съезде СДПГ Август Бебель сказал: "Буржуазное общество столь усердно работает над своей собственной гибелью, что нам нужно лишь поджидать того момента, когда мы должны будем принять выпавшую из их рук власть… да, я убеждён, что воплощение нашей последней цели столь близко, что в этом зале немного тех, кто не сможет дожить до этого дня". Двадцатью годами позже он назвал революцию уже лишь "большим крахом" – слово, говорящее само за себя; "большой крах" – это не совсем то, чего страстно желают. И снова он обращается к своим буржуазным противникам (на этот раз в рейхстаге): "Он ["крах"] придёт не от нас, он придёт от вас самих". Однако о том, чтобы ждать его непосредственно сейчас, речи больше не было, но: "Он придёт; он только откладывается". На этот раз действительно в зале было лишь несколько человек, которые не должны были дожить до него: спустя семь лет он, как известно, наступил. Однако СДПГ внутренне перестала действительно желать того, что она теперь называла "большим крахом".

***

Примечательно, насколько точно роковые даты истории германского Рейха совпадают с таковыми датами истории социал-демократической партии. Сорок восемь лет кайзеровского Рейха включают три отчётливо раздельных периода: двадцать лет Бисмарка до 1890 года; период Вильгельма II с 1890 до 1914 года и четыре года войны с 1914 до 1918. Точно такие же и периоды социал-демократической партийной истории. Во время Бисмарка она была, по меньшей мере в своей самооценке, партией красной революции. Между 1890 и 1914 годами она была революционной уже только на словах, втихомолку же она начала ощущать себя составной частью Германии Вильгельма II. С 1914 года эта перемена стала очевидной.

На вопрос, что повлияло на перемену, следует прежде всего назвать прекращение преследования. Бисмарк во время своих последних недель на посту канцлера хотел ещё более ужесточить закон о социалистах, вплоть до вызывания открытой гражданской войны. Вильгельм II отказался от этого. Вожди и функционеры социал-демократии, в течение двенадцати лет бывшие вне закона и преследуемые, могли отныне вести безопасную, приятную и интересную жизнь уважаемых парламентариев. Они должны были бы быть бесчеловечны, чтобы не принять облегчение с известной долей благодарности.

Однако это было не всё. Вся внутриполитическая атмосфера Германии при Вильгельме II была иной, чем при Бисмарке – раскованнее, раскрепощённее, менее жёсткая и строгая. Германия на рубеже столетий была более счастливой страной, чем в восьмидесятые годы. В Германии Бисмарка царила удушливая атмосфера. Вильгельм II распахнул окна и впустил свежий воздух. Большая, благодарная популярность, которой он наслаждался в начальные годы своего правления, пришла к нему не случайно. Конечно, благотворное внутреннее расслабление было достигнуто путём направления накопленной энергии и внутреннего перенапряжения наружу, так сказать за счёт внешнего мира – которому это долгое время не нравилось. Ценой этого в итоге была война.

Однако в годы на рубеже веков это было ещё менее всего различимо. Что в особенности отметили социал-демократы, это то, что духота перед грозой, требовавшая революционной разрядки, смягчилась. До 1890 года они ещё действительно видели "приход" революции. Теперь они видели её во всё более отдалённом будущем.

"Мировая политика" Вильгельма II была на пользу главным образом капиталистической буржуазии, которая теперь, в отличие от времён Бисмарка, за своё внутреннее бессилие была компенсирована внешним развёртыванием силы. Однако кое-что от нового благосостояния империалистической экспансии всё же перепадало и немецким рабочим. Дела у них ещё долго были не хороши, однако жилось им лучше, чем прежде; а кто ощущает улучшение и надеется на дальнейшее улучшение, тот теряет жажду революции. "Ревизионисты" в СДПГ, которые в первые годы нового века вычеркнули революцию из партийной программы и хотели перейти к чистой политике социальных реформ, чувствовали совершенно правильно, куда дует ветер. Их предложение было провалено. На партийных съездах и митингах партия, как и прежде, продолжала провозглашать грядущую революцию под красными знамёнами. Однако между словами и настроениями теперь зияла всё более широкая пропасть. Втайне "марксистский центр" партии думал то же самое, что открыто говорили ревизионисты; левые в партии, всё ещё верившие в революцию, стали меньшинством.

И к этому наконец добавилось третье: блестящая парламентская карьера СДПГ. От выборов к выборам у партии прибавлялось избирателей и мандатов. С 1912 года она была наиболее сильной партией в рейхстаге. Могло ли это пройти для неё бесследно? Когда революция становилась всё более маловероятной, в то время как социал-демократическая фракция в рейхстаге во всей легальности росла и росла – не следовало ли об этом подумать?

Правда, по конституции Бисмарка у рейхстага было мало власти – но разве это нельзя было изменить? Разве не хотели другие партии тоже больше власти? И если посредством образования парламентского большинства и парламентаризма можно прийти к власти – для чего же тогда нужна революция? Никто, не высказывал это открыто, даже ревизионисты, но в действительности СДПГ образца 1914 года уже была парламентской партией, не была более революционной. Она более не хотела свергнуть существующее государство, она хотела в союзе с другими парламентскими партиями, с либералами, с центристами, врасти в него. Массовые митинги и красные знамёна были только лишь традиционным ритуалом. Парламентская игра, парламентское тщеславие стали действительностью партии. С началом войны 1914 года стало ясно, что было видимостью, и что было реальностью.

В течение недели СДПГ ещё отважно сохраняла революционную видимость. 25 июля в соответствии с прежними решениями партийных съездов она заявила "пламенный протест против предательских действий поджигателей войны". В последующие дни в Берлине ещё имели место социал-демократические уличные демонстрации; в каждом случае в них участвовало от двадцати до тридцати тысяч человек. Один из председателей партии, Фридрих Эберт, уехал с партийной кассой в Цюрих: ещё готовились к запрету, арестам, конфискациям. Другой, Хуго Хаазе, "левый", поспешил в бюро Социалистического Интернационала в Брюссель, чтобы обсудить международные акции против войны.

Однако когда затем война в действительности пришла, всё это уже ничего не стоило: фракция в рейхстаге 96 голосами против 14 решила одобрить военные кредиты. А четырнадцать диссидентов все без исключения смирились перед большинством (среди них также, на этот раз ещё, Карл Либкнехт, самый левый из левых). Одним из четырнадцати был Хуго Хаазе, второй председатель партии, меланхолик, ролью которого на протяжении всей жизни было быть побеждаемым большинством голосов и затем присоединяться к большинству. Ему выпало на долю 4-го августа от имени партии и против его внутренней убеждённости произнести известное заявление: "Мы не бросим отечество на произвол судьбы в час опасности". Кайзер дал равно известный ответ: "Для меня больше нет никаких партий, я знаю теперь только немцев". Германская социал-демократия заключила свой мир с кайзеровским Рейхом. Она отныне вела себя как государственная партия – не будучи ещё таковой в действительности.

Левые в партии, державшиеся за старые революционные цели, были потрясены этим "предательством", и они не придерживались нового мира с кайзеровским Рейхом: в ходе войны они откололись, за ними последовала часть старого "марксистского центра" и прежние ревизионисты, и с 1917 года существовало две социал-демократические партии, СДПГ (SPD) и "НСДПГ" (USPD), "социалисты большинства" и "независимые", первые лояльные к войне и к государству, другие пацифистски настроенные и – по меньшей мере частично – революционные. Однако решение от 4 августа не было никаким "предательством": после того развития, которое прошла партия в предшествующую четверть века, оно было в логике её политики, и именно тогда, когда мобилизуется всё, что может внести вклад в инстинктивный патриотизм, военный угар и восторг в связи с войной. У партии было правильное ощущение на этот счёт, что война представляет счёт за четверть века империалистической, далеко идущей внешней политики и что плодами этой внешней политики наслаждались вместе с другими также и немецкие рабочие, и немецкая социал-демократия. Так что это был тот случай, когда "Вместе на дело, вместе и на виселицу". Однако прежде всего: если они хотели вместе с парламентом и через парламент врасти в государственную власть, то тогда война была их шансом. Он был теперь в первый раз использован. Партия, обладавшая доверием масс, не могла в войне переступить через массы. Со своим "да" войне СДПГ полагала оседлать волну, которая приведёт её к власти.

В этом она обманывалась, но и не обманывалась. Действительной власти рейхстаг, большинство рейхстага и социал-демократия в течение всей войны вплоть до последнего момента не добились – её в гораздо большей степени добились военные. Однако конституционные отношения в ходе войны всё же стали подвижными, и рейхстаг и СДПГ принадлежали не к проигравшим, а напротив, к тем, кто выиграл от изменившейся конституционной действительности. Главными проигравшими были кайзер и правители союзных земель,[1] которые из несущих столпов превратились во всего лишь украшения конституционного строения. Проигравшими были также канцлер и кабинет министров: из решающей инстанции они всё более превращались во вспомогательный орган верховного военного командования.

Верховное военное командование с осени 1916 года было истинным правительством Германии. Настоящим кайзером отныне был Гинденбург, настоящим канцлером Людендорф. Однако за оставшимся стоять монархическим фасадом формировалась не только военная диктатура, но одновременно нечто вроде тайной республики: единственной противостоящей силой, существовавшей наряду с верховным командованием, наращивавшей вес и всё время вынуждавшей принимать её во внимание, было большинство в рейхстаге, которое в ходе войны сформировалось как коалиция СДПГ, партии прогресса и партии центра.

Новая конституционная действительность окончательно раскрылась в июле 1917 года, когда верховное военное командование и большинство в рейхстаге сделали нечто такое, на что у них не было ни малейших конституционных полномочий: действуя совместно – даже если и с противоположными перспективными целями – они сместили рейхсканцлера. Правда, его преемника определило не парламентское большинство, как оно надеялось. Его определил Людендорф, и тем самым снова стало ясно, кто теперь в действительности правит в Германии. Тем не менее, с 1917 года у рейхсканцлера вице-канцлером был член парламента; совершенно игнорировать большинство рейхстага теперь больше было нельзя. Между верховным военным командованием и большинством в рейхстаге в последние два военных года преобладали отношения, подобные отношениям правительства и оппозиции в парламентском государстве.

Верховное военное командование правило, и правило оно жёсткой рукой – с объявлением осадного положения, цензурой и превентивными заключениями под стражу: это было гораздо строже и жёстче, чем конституционное кайзеровское государственное насилие предвоенного времени, в чьи сапоги оно неожиданно влезло. Однако в отличие от кайзеровского авторитаризма предвоенного времени оно не могло больше просто перешагнуть через партии большинства в рейхстаге. К ним прислушивались, с ними могли разговаривать; они могли даже свергнуть канцлера.

Большинство рейхстага оппонировало. Между ними и правящей военной силой происходили два больших продолжительных спора: о цели войны и о реформе конституции. Большинство в рейхстаге призывало к переговорам о мире без больших целей аннексии. Верховное военное командование сильно озаботилось "победным миром". Большинство рейхстага настаивало на праве выбора в рейхстаг для всех государств союза [Рейха], на свободе прессы, на демократизации, на парламентаризме. Верховное военное командование отвечало: "После победы – может быть". Дебаты время от времени ожесточались, и члены большинства рейхстага вынуждены были проглатывать резкие слова – от своих парламентских коллег справа и от "национальной" прессы ещё в большей степени, чем от правящих военных.

Их лояльность не наносила никакого вреда. До последнего момента они одобряли соответствующие военные кредиты, и СДПГ в особенности старалась изо всех сил, чтобы уговорить "потерпеть" снова и снова истекающие кровью и голодающие, а часто уже и ропщущие и бастующие массы. Никаких идей о том, что они, быть может, могли бы саботировать войну, когда она не ведется по их представлениям. Столь далеко зашли только независимые социал-демократы, которые с весны 1917 года организовались в качестве новой левой партии и были представлены в рейхстаге лишь слабо, но которые в стране были заметной силой. Однако они опять были тем, чем была вся СДПГ во времена Бисмарка: преследуемыми. Поскольку их не защищала парламентская неприкосновенность, они должны были считаться с возможностью превентивного заключения или с призывом в военно-строительные войска и отправке в штрафные батальоны.

Подобное более не угрожало членам большинства рейхстага, в том числе и социал-демократам. Они стали теперь принимаемыми в салонах, они занимали официальные должности и покидали их, и даже в Главной Ставке их при случае принимали и вежливо выслушивали. Для них это был непривычный жизненный опыт, и они при этой новой любезности и благосклонности власть предержащих не могли не ощущать определённых теплых и смягчающих чувств.

Между некоторыми из руководителей СДПГ и представителей новой военной иерархии сформировались даже определённые товарищеские отношения, например между вождём партии Фридрихом Эбертом и инспектором железных дорог генералом Вильгельмом Грёнером. Оба неоднократно сотрудничали, и хорошо друг друга понимали: оба были сыновьями южно-немецких ремесленников, один из Бадена, другой из Вюртемберга, и оба – серьёзные, здравомыслящие, дельные специалисты и "национально настроенные". И почему только раньше надо было столь враждебно и неприязненно противостоять друг другу?

Социал-демократическая партия большинства рейхстага военных лет хотя и не вросла в настоящую власть, но однако же вписалась в атмосферу власти. Теперь она принадлежала, даже если и до поры до времени ещё не к оппозиции, то к "господствующей верхушке". Она была национальной и лояльной партией оппозиции и реформ, которая критиковала правительство, однако более не желала свергать государство. С монархией и с капитализмом она договорилась. Чего она добивалась, это были парламентские реформы управления и договорный мир. Она была готова со своими правобуржуазными противниками мирно меняться в правительстве парламентской системы будущего; и их буржуазные союзники прогресса и центра были гораздо ближе к ним, чем их мятежные товарищи из Независимой СДПГ. Одни были теперь друзьями и партнёрами; другие стали заклятыми врагами.

***

Что при этом развитии стало несколько шатким, это отношения между руководством партии и членами партии. Они всегда основывались на жёсткой дисциплине и подчинении; издевательские слова о "королевской прусской социал-демократии" появились уже в предвоенное время. Однако в предвоенное время в ней между простыми "товарищами" и их вождями всё же было много классовой солидарности и близости. Социал-демократические вожди были простыми людьми, говорившие языком простых людей. Теперь они порой уже говорят языком власти. В то время, как они начали разделять заботы правящих военных и ценить их человеческие качества, их простые приверженцы более, чем когда бы то ни было выносили на себе все невзгоды, и ощущали жестокость господства военных. Определённое отчуждение было неминуемо. Некоторые из прежних оплотов СДПГ – Берлин, Лейпциг, Бремен, Гамбург – стали теперь центрами Независимой СДПГ.

Независимая СДПГ, которая с 1916 года отклоняла военные кредиты, продолжала традиции довоенной социал-демократии гораздо более преданно, чем партия большинства. Она охватывала весь спектр мнений довоенной социал-демократии – вождя ревизионистов Эдуарда Бернштайна, далее главного идеолога "марксистского центра" Карла Каутского и до революционеров-интернационалистов "Группы Спартак", Карла Либкнехта и Розу Люксембург. Независимая СДПГ ни в коей мере не была жёсткой, единой революционной левой партией, как русские большевики Ленина. Они проявляли единство только во враждебности по отношению к войне, в которой они очень давно не видели более войну оборонительную, но войну империалистическую и захватническую, и в горьком отвращении к лояльно поддерживавшим войну социалистам большинства – которые от души отвечали на это отвращение. Для них независимые были чем-то вроде предателей отечества; для независимых социалисты большинства – предателями социализма и рабочего класса.

Тем не менее раскол партии, производивший меж политиков столь много горечи, даже ненависти, выглядел снизу, с перспективы простых членов партии, достаточно безобидным. Для многих из них социалисты большинства и независимые были в принципе всё ещё одними и теми же, только слегка разных оттенков. Кроме того, ведь были же социалисты большинства в конце концов за договорный мир и против аннексионистов и "продолжателей войны"; также они требовали реформы избирательного права и демократии, только несколько терпеливее, несколько более мягким тоном. В самом деле, к ним можно было обратиться, когда хотели выступить лично заинтересованными против тягот осадного положения, против произвольных арестов и придирок. Возможно, что своими примирительными методами они даже достигли больше, чем "независимые" со своим ожесточённым радикализмом. В конце концов, и социалисты большинства никогда открыто не отрекались от великих конечных социалистических целей.

Доверие не умирает так уж быстро. Массы всё еще доверяли своим привычным вождям – из СДПГ едва ли меньше, чем вождям из Независимой СДПГ. Эти вожди были всем, что у них было. Во время большого забастовочного движения в январе 1918 года бастующие выбирали и вождей из СДПГ в руководство забастовками – и позволяли им уговорить себя через несколько дней на прекращение забастовки. В конце концов, всё ещё была война, а войну следовало вытерпеть. После войны большинство надеялось на воссоединение партии.

***

После войны – это означало далеко для простого человека летом 1918 года: после победы или, во всяком случае, после договорного мира. Мысль о возможном поражении никогда серьёзно не приходила. Разве на протяжении четырёх лет не одерживались непрерывно победы? Разве не находились повсюду на вражеской земле? Разве не принудили уже Россию к миру? Для людей в Германии война заключалась в голоде, в заботах о том, что происходит "за границей" – и из сообщений о победах. Люди держались, люди стискивали зубы и продолжали сражаться, голодать и надрываться – полные злости на тех, кто, несмотря на все победы, не желал заключать мира. То, что они ещё проиграют войну, это им не приходило в голову.

На вершине Германского Рейха тоже не было никого, кто намекал когда-либо на такую возможность, не говоря уже о согласии с ней. И руководители не признавали возможность поражения в том числе и летом 1918 года, когда оно с провалом последнего большого германского наступления на Западе и с массированным вступлением американцев во Францию уже скоро стало реальностью. Те месяцы, в которые было бы необходимо настроиться на приближающееся поражение и возможно на него настроиться или по меньшей мере смягчить, были упущены.

Затем, в августе и в сентябре, события начали быстро сменять друг друга. На западе союзные державы переходили в наступление то на одном, то на другом участке фронта. Завоевания весеннего наступления были утрачены, отступление стало безостановочным. Союзники Германии теряли силы. 13 сентября Австрия подала призыв о помощи. 15 сентября союзные державы прорвались на Балканском фронте. 27 сентября капитулировала Болгария. В тот же день на западном фронте державы Антанты на широком фронте перешли в наступление на линию Гинденбурга. Это была последняя выстроенная линия обороны немцев. Она не выдержала натиска.

Но немецкие газеты всё ещё говорили о том, чтобы найти выход из положения и об окончательной победе. Парламентарии в Берлине, полные дурных предчувствий, но далёкие от любых мыслей о том, что приближается конец, обсуждали вопрос о том, не пришло ли теперь время исподволь сменить правительство и серьёзно искать возможность договориться о мире. Вопрос был вот в чём: как донести это до Людендорфа?

Им предстояло столкнуться с ужасным сюрпризом. Это был сам Людендорф, который день за днём менял правительство, а заодно ещё и конституцию. Он принял решения, которые не могли взять на себя парламентарии. Он распорядился установить в Германии парламентскую демократию, и ввёл СДПГ в правительство, исполнив их желания. Однако в качестве "подарка новобрачной" он сунул им в руки поражение, и что он теперь от них требовал, то это был не поиск договорного мира, но капитуляция.

Днём, когда всё это произошло, было 29 сентября 1918 года.

2. 29 сентября 1918 года.

29 сентября 1918 года, воскресенье, началось как прекрасный день бабьего лета, а закончился осенней бурей и проливным дождём: это был в том году день, когда лето перешло в осень. Это также был день перемены политической погоды для Германии. В этот день, внезапно и неожиданно были приняты решения, которые обозначили конец Первой мировой войны, конец германского сопротивления и конец кайзеровского Рейха.

29 сентября 1918 года является важнейшей датой немецкой истории, но в отличие от других сравнимых дат – например, 30 января 1933 года или 8 мая 1945 года – оно не стало прочной составной частью немецкого исторического сознания. Частично причина этого может быть в том, что ничто из того, что произошло в этот день, не появилось на следующий день в газетах. События 29 сентября еще много лет оставались государственной тайной. Однако и когда это в конце концов стало известно, оно сохраняло примечательно неопределённые очертания, нечто вроде окутывающего таинственного тумана.

29 сентября 1918 года было одновременно и 8-м мая 1945, и 30-м января 1933 года. Оно принесло одновременно и капитуляцию, и преобразование государства. И то, и другое были творением одного человека – а именно человека, конституционное положение которого не давало ни малейших полномочий для столь неслыханных акций: главного генерал-квартирмейстера Эриха Людендорфа.

За событиями 29 сентября 1918 года всё ещё стоит загадка Людендорфа: загадка его власти, загадка его личности и загадка его мотивов.

В последние два года войны власть Людендорфа стала почти неограниченной, и никогда её безудержность не проявлялась настолько ярко, как в этот день, поскольку тогда он её отдал, а её инструмент сломал. Это была власть, какой до Гитлера никогда не обладал никакой немец, в том числе и Бисмарк: власть диктатора.

Номинальный начальник Людендорфа, глава верховного командования сухопутных войск, генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, никогда не был в действительности чем-либо иным, кроме как его послушным инструментом. Кайзер, по букве конституции бывший верховным главнокомандующим, привык к тому, чтобы любое желание верховного военного командования – как в политической, так и в военной области – исполнять как приказ. Канцлеры и министры приходили и уходили по приказанию Людендорфа. Когда Людендорф наконец решился в один день из Германии Бисмарка сделать парламентскую демократию и дать возможность этой парламентской демократии выбросить белый флаг, не нашлось никого, кто бы ему сопротивлялся или даже только возражал. Что он решил, то было исполнено с молчаливым усердием. И всё же этот человек был только лишь генералом среди многих, далеко не самый высокий по чину, в верховном военном командовании все же только второй человек, и без какой-либо политической должности или мандата. Что дало ему его неслыханную власть?

На это и сегодня ещё нет ясного и бесспорного ответа, и характер Людендорфа содержит нечто необъяснимое; он даже становится ещё тем более необъяснимым, чем тщательнее его изучают.

Для широких масс имя Людендорфа совершенно ничего не значило; народным героем он не был. Им был Гинденбург, и ему Людендорф охотно уступил всю популярность, весь блеск и всю славу. От тщеславия он был совершенно свободен. Можно было бы попытаться сказать, что в сиянии власти для него ничего не заключалось, суть была только во власти самой – если только при ближайшем рассмотрении не заметить, что ему собственно и сама власть была безразлична. Был ли когда-либо какой другой диктатор, который как Людендорф 29 сентября 1918 года добровольно отдал власть, и даже её надлежащую передачу своим политическим противника своей собственной полнотой власти приказал и организовал?

Конечно, сделал он это в момент поражения, и как это выяснится, не без задней мысли. Несмотря на это: нужно сравнивать поведение Людендорфа в момент поражения только с поведением Гитлера, и следует признать: жажды власти у Людендорфа не было. В своеобразно жёсткой, почти мучительной манере, он был самоотверженным.

Людендорф не был ловцом душ и вождём народа. Он не обладал ни шармом, ни демонизмом, он не мог ни очаровывать, ни убеждать, ни гипнотизировать. В обращении он был резким, сухим, нелюбезным, отталкивающим людей, "неконтактным". В своей области, военной, он был несомненно выдающимся мастером своего дела, хотя вряд ли одарённым полководцем, каким позже его приверженцы хотели его сделать: не человек гениального вдохновения, не Наполеон – его во время Первой мировой войны не было ни у одной из сторон – но организатор и администратор, техник военного дела: хладнокровный и решительный, решительно добросовестный и неутомимый в своей работе, дельный генерал. Но были ведь тоже и другие умелые генералы. Когда задаются вопросом, что выделило этого буржуазного генерала от всех других и дало ему его пробивную силу, то обнаруживают в действительности только это: его жесткая, почти что нечеловеческая самоотверженность – которая делала его способным быть полностью воплощением воли и её орудием.

Вот что это было: Людендорф воплощал нечто – воплощал как никто другой в новом буржуазном правящем классе Германии, который во время войны всё более и более оттеснял в сторону старую аристократию, воплощал её старые германские идеи, её бешеную волю к победе, одержимость, с которой она шла на всё и "хваталась за мировое господство". Поскольку он был самоотвержен, свободен от любых личных оглядок, да собственно от любых опасений, в то время как он был совершенно целесообразен, конструктивен несколько жутким, несколько нечеловеческим образом – потому был он способен каждый раз отваживаться на чрезвычайное, и безрассудную отвагу делать рутинным делом. И об этом чутьём догадывался новый правящий класс Германии, и поскольку он был его человеком, потому он слепо за ним следовал – в то время как более тонкие аристократы старого режима капитулировали перед его деловитостью и целеустремленностью, а массы роптали, но покорялись.

Людендорф был человеком, вызвавшимся выиграть для Германии войну, и притом выиграть полностью; человеком, который был готов с твёрдым спокойствием снова и снова играть ва-банк. Все его решения имеют в себе нечто чудовищное: неограниченная подводная война, поддержка большевистской революции, насильственный Брест-Литовский мир, великий Восточный поход лета 1918 года, предпринятый в тот же самый момент, когда он искал решение на Западе: это был его стиль, и это был стиль, в котором немецкая крупная буржуазия снова узнала свой собственный стиль, в котором она нашла выраженными свои самые сокровенные суть и желания. С Людендорфом выявилось в первый раз новое явление в поведении немцев – стремление бросить вызов судьбе с хладнокровно-одержимым напряжением всех сил, "Всё или Ничего", что было лозунгом целого класса и что с тех пор никогда уже не исчезло из немецкой истории.

И его единоличное решение от 29 сентября выказывает этот почерк. Оно было характерной для Людендорфа личной реакцией на поражение.

Часто – почти с самого начала – говорили, что Людендорф в эти дни (или точнее: в предшествующую пятницу, 27 сентября, в который он в своей голове сформировывал план, который затем осуществил в воскресенье) просто "потерял самообладание". Это так, что Людендорф до последнего момента не желал признать уже несколько месяцев предвидимое, в течение нескольких недель видимо надвигающееся поражение – и затем неожиданно, в один день, переключился с напряженной уверенности в победе на чрезвычайный, возможно даже преувеличенный пессимизм и пораженчество. Ещё в июле он на вопрос вновь назначенного государственного секретаря по внешней политике фон Хинтце заверил того, что обещает окончательную военную победу в результате предстоящего немецкого наступления под Реймсом – чем он безнадёжно пытался заглушить собственное, лучшее понимание ситуации. Ещё 14 августа на Королевском Совете после провала этого наступления и первого тяжелого поражения Германии он как всегда еще представлял возможным парализовать военный натиск врага затяжным сопротивлением, и при этом объявил, что согласен с тем, что для шагов к миру следует дождаться лучшего военного положения. Теперь, 29 сентября, он неожиданно требовал поиска перемирия в течение двадцати четырёх часов – а именно подчёркнуто с тем основанием, что он более не может гарантировать предотвращения военной катастрофы на Западном фронте более, чем на двадцать четыре часа.

Естественно, что это должно было произвести впечатление, что он в виду положения на фронте – разумеется, становящегося ужасным – неожиданно потерял самообладание; в особенности после того, как в последующие дни и недели выявилось, что катастрофы на Западном фронте, которой опасались, не произошло. И также соответствовало действительности, что жёсткость Людендорфа была хрупкой жёсткостью, и что у него уже до этого были повторяющиеся нервные кризисы, которые пугали его окружение в Главной Ставке. Но показательно было то, что ранее, в предшествующие месяцы были случаи, в которых он, идя против своего собственного здравого военного суждения, принуждал себя к безответственному оптимизму. В исторические дни конца недели 28 и 29 сентября он снова действовал с бросающимся в глаза хладнокровием, высокомерно и величественно: не как человек, который потерял самообладание, но скорее как тот, кто снова нашёл его и следует ясно обдуманному плану. Многое говорит в пользу того, что это впечатление не обманчиво.

Людендорф никогда не был человеком осмотрительным, у которого имелись в наличии перестраховка и остававшиеся открытыми на все случаи жизни варианты выбора. Выучка Генерального штаба и личный темперамент, действуя совместно и усиливая друг друга, наложили на него отпечаток стиля мышления и действия, который знал лишь резкие, даже экстремальные альтернативы. Людендорфу было привычно мысленно проигрывать в масштабах Генерального штаба альтернативные планы, затем резко решаться на один и выбранный план претворять в жизнь с чрезвычайной энергией, доводя его до вершин, без оглядок налево и направо. Если же план терпел неудачу, то это было время для новых альтернатив и новых радикальных решений. Что мучило и порой приводило Людендорфа летом 1918 года на грань нервного срыва, было вероятно как раз то, что он обнаружил себя приговорённым тянуть бесплановую волынку: неспособный посмотреть в лицо возможности поражения, он всё ещё напряжённо стремился к победе, для которой у него не было более ясной концепции. Теперь вдруг, 27 сентября, при прорыве войсками союзников линии Гиндербурга, не было больше путей отхода: военное суждение неизбежно приводило его к возможности непосредственной близкой военной катастрофы. Он представил себе поражение. Шок понимания должен был быть ужасен – но он был также избавляющим.

Потому что теперь Людендорф мог снова планировать. Теперь он планировал поражение.

Он планировал его, как ранее планировал победу: как военный, как генерал, не как политик. Перед лицом поражения он сконцентрировался на одной цели: спасти армию.

***

В каждой войне возникает щекотливый конфликт между руководством войсками и политикой. Победа иногда его несколько скрывает; поражение безжалостно показывает его во всей наготе. В определённых проигранных процессах приходит момент, когда адвокат не думает более об интересах своего подзащитного, но уже только о том, как он сможет защитить себя от требований возмещения своего разочарованного клиента. Подобным образом в момент поражения руководство разбитой армии часто не думает более об интересах страны, которую оно не может больше защитить, но только ещё о том, чтобы сохранить в целости себя и свою военную честь. Так было во Франции в 1940 году. Так было в Германии 1918 года.

Неизменной целью Людендорфа с того момента, когда он начал планировать "управление поражением", было: армия должна быть спасена – её существование и её честь. Чтобы спасти существование армии, следовало заключить перемирие – как можно скорее, без каких-либо задержек, по возможности уже завтра; каждый день мог ведь принести военную катастрофу. Однако чтобы спасти честь армии, просьба о перемирии должна исходить от правительства, а не от Верховного военного командования. Оно должно быть мотивировано политически, не с военной точки зрения.

Из этой постановки целей возникало три вопроса: как мотивировать политически просьбу о перемирии? Какое правительство будет готово пойти на это? И как может быть гарантировано, что победоносный противник действительно будет соблюдать выпрошенное перемирие?

Ответы на эти вопросы сходились в одну точку. Чтобы казаться политически мотивированной, просьба о перемирии должна быть объединена с предложением мира и исходить от тех, кто уже всегда выступал за переговорный мир: то есть от партий большинства в рейхстаге. Эти партии соответственно должны быть включены в правительство или сами образовать правительство.

Чтобы большинство рейхстага нашло себя готовым при столь ужасных условиях принять на себя правительственную ответственность, ему следовало нечто предложить: это означало преобразование конституции с переходом к парламентской форме правления. Это должно будет одновременно улучшить шансы просьбы о перемирии: ведь утверждала же Антанта, что она ведёт войну за демократию; в особенности американский президент Вильсон несколько раз публично объявлял целью войны демократизацию Германии. Великолепно! Если теперь ему представить готовеньким демократическое правительство Германии, то едва ли он сможет отказать ему в просьбе о перемирии. Его знаменитые 14 пунктов будут приняты как основа для мирных переговоров, чтобы сделать ему отказ ещё сложнее.

А если он несмотря ни на что всё же откажет – или выставить новые, непредусмотренные, позорные условия? Что ж, тогда нужно будет смотреть дальше. Возможно, новым народным правительством будет развязана патриотическая освободительная война, отчаянное народное ополчение. И если оно это не сделает, но покорится – то тогда это будет их подчинение. Армия в любом случае будет спасена: как её существование, так и её честь. Возможно, она даже сможет себе позволить заявить протест против постыдного подчинения – с самого начала протест безрассудный и потому безопасный. А позже, после войны, со своим целостным существованием и своей незапятнанной честью снова отправить восвояси опозоренное капитуляцией парламентское правительство.

Таков был план – план Людендорфа по управлению поражением, которое он теперь рассматривал как неизбежное. Разработал он его 27 сентября. 28 сентября он посвятил в него Гинденбурга, который, как обычно, его одобрил. 29 сентября он последовательно получил одобрение министра иностранных дел, кайзера и канцлера. Это была последняя большая операция Людендорфа; в отличие от его крупных военных наступлений в 1918 году на это раз ему с налёта удался полный прорыв.

***

Операция была проведена с точностью, достойной Генерального штаба, причём фактор неожиданности играл решающую роль. Вплоть до вечера пятницы никто ещё и понятия не имел об общем плане Людендорфа. 28 сентября утром он всего лишь впервые через своего связного офицера в Берлине полковника фон Винтерфельдта уведомил рейхсканцлера, старого графа Хертлинга, что Верховное командование армии пришло к такому мнению, "что преобразование правительства или создание такового на широкой основе становится необходимым". Одновременно он подвел рейхсканцлера к тому, чтобы тот тотчас же прибыл в Главную ставку. Сын и адъютант графа Хертлинга повествует:

"Мой отец тотчас же после отбытия полковника фон Винтерфельдта пришёл ко мне и сообщил о неожиданной перемене в политических воззрениях Верховного командования армии. Естественно, меня очень поразило слышать от него о том, что Верховное командование армии в течение дня встало на позицию парламентаризма, приверженцем которого оно до того никогда не было". Канцлер решил вечером отправиться в путь. Перед ним уже выехал государственный секретарь иностранных дел Пауль фон Хинтце.

Это произошло утром субботы 28 сентября. Лишь поздно днём, после того, как уже был сделан этот шаг, Людендорф нашёл необходимым познакомить со своими замыслами своего номинального начальника Гинденбурга. В своих мемуарах он пишет об этом так:

"28 сентября, в 6 часов пополудни, я пошёл к генерал-фельдмаршалу в его комнату, которая была ниже этажом. Я изложил ему свои соображения о предложении мира и перемирия… У нас теперь была одна задача, которой явно и определенно следовало заняться без промедления. Генерал-фельдмаршал взволнованно выслушал меня. Он ответил, что вечером хотел сказать мне подобное, и что он также продолжительное время обдумывал положение и полагает шаг необходимым… Генерал-фельдмаршал и я расстались с крепким рукопожатием как люди, которые должны будут похоронить любимое существо, и которые не только в хорошие, но и в тяжелейшие часы человеческой жизни хотят держаться вместе".

Из этого описания неясно, полностью ли посвятил Людендорф своего начальника в свой план или же он – что более вероятно – раскрыл перед ним лишь половину плана: военную, так же как до того рейхсканцлеру политическую.

Зато несомненно установлено, что утром в воскресенье общий план был разъяснён Людендорфом во всех деталях приглашённому тем временем государственному секретарю иностранных дел фон Хинтце. Судя по показаниям Хинтце даже возможно, что план Людендорфа в этом разговоре был ещё модифицирован и получил свою окончательную форму лишь благодаря вкладу самого Хинтце. Хинтце был схожего с самим Людендорфом умственного склада: более молодой, более энергичный, ещё более хладнокровный и проницательный человек, потомственный морской офицер и, как и Людендорф, буржуазного происхождения и пангерманского образа мыслей. Он был ошеломлён от резкого сообщения Людендорфа, что Западный фронт может развалиться в любой момент и что положение армии требует немедленного перемирия, однако быстро собрался. Идею Людендорфа, что требующаяся теперь просьба о перемирии должна исходить под ответственностью большинства рейхстага, он назвал хорошей, только он пошёл ещё на шаг дальше. Людендорф по-видимому думал вначале только о введении представителей от социал-демократов, партий прогресса и центра в существующее правительство, чтобы мотивировать неожиданное предложение мира и просьбу о перемирии. Этого недостаточно, полагал Хинтце. Перед лицом "катастрофического воздействия на армию, народ, Рейх и монархию", которого следовало опасаться, должна последовать полная, зримая, драматическая смена системы, изменение конституции, "революция сверху". (Это выражение впервые прозвучало в этом разговоре – но было ли оно впервые употреблено Людендорфом или Хинтце, неясно). Людендорф сначала боялся, что просьба о перемирии тем самым может быть затянута; однако затем он быстро присоединился к идее государственного секретаря. "Революция сверху" – это его убедило; это соответствовало его предпочтению радикального "всё или ничего", это собственно лишь ставило точку над "i" в его концепции. Чем полнее был разрыв с существовавшими до сих пор правительством и конституцией, тем более заслуживающим доверия станет то, что просьба о перемирии происходит из собственной политической воли новых людей – и что армия не имеет к этому никакого отношения.

Гинденбург был привлечён к обсуждению и как всегда, согласился. Ушли обедать. На послеполуденное время был назначен доклад кайзеру.

***

Тем временем ничего не подозревающий старый рейхсканцлер граф Хертлинг был по дороге в Спа, бельгийский курорт, уже некоторое время дававший приют Главной ставке германского командования. Его сын, путешествовавший с ним, образно повествует о прибытии и о том, что произошло по приезду: "Был прекрасный, тёплый и солнечный день. Странное ощущение охватило меня, когда мы проезжали через хорошо знакомую и ставшую любимой нам местность, оставленную нами как раз месяц назад. Тем временем в эту местность пришла осень, леса расцветились всевозможными красками… Когда мы приблизились к Спа, погода изменилась, надвинулись тёмные облака, и при въезде в наш замок с неба начал падать легкий моросящий дождь. В доме было холодно и неуютно.

Мы были в нём ещё недолго, когда доложили о прибытии господина фон Хинтце… Разговор между ним и моим отцом был коротким. Когда тот ушёл, то он с очень серьёзным выражением зашёл ко мне в комнату и сказал: <Это совершенно ужасно, Верховное командование армии требует, чтобы как можно скорее Антанте было сделано предложение о мире. Хинтце со своим пессимизмом оказался прав!>".

Старый канцлер уже по дороге решился просить об отставке. Всю свою жизнь он был убеждённым монархистом; он не хотел быть соучастником в парламентаризации страны. Мысль о том, что он может её предотвратить, если её требует Людендорф, совершенно не пришла ему в голову. А теперь ещё и это! Как патриот он был потрясён. Как канцлер, и без того уже решившийся на отставку, он чувствовал пожалуй скорее облегчение, что в определённой степени его ничего больше не касается.

В решающем докладе Гинденбурга кайзеру рейхсканцлер не принимал никакого участия. Гражданское правительство было представлено только в лице Хинтце, который с утра был в полном взаимопонимании с Гинденбургом и Людендорфом. Кайзер не предпринял никаких попыток сопротивления, он одобрил всё: как парламентаризацию, таки и просьбу о перемирии. Только просьбу Хинтце об отставке, которую тот тотчас высказал, он временно отклонил.

Так что собственно всё уже было решено, когда кайзер наконец в четыре часа пополудни со свитой появился у рейхсканцлера. Следовало только отредактировать указ кайзера о парламентаризации и дать согласие на отставку графа Хертлинга. Примечательным в событиях этого исторического дня является то, насколько не драматично и спокойно, насколько гладко и как само собой разумеющееся разворачивалось всё действие. Между тем речь шла о том, чтобы проиграть вёдшуюся со страстным ожесточением в течение четырёх лет мировую войну и одновременно ликвидировать конституционное строение Бисмарка; но никто не казался взволнованным, и единственное, что вызвало некоторые дебаты, был вопрос об отставке рейхсканцлера и государственного секретаря по иностранным делам. Людендорф застал всех врасплох, и все сыграли свои предписанные роли как в трансе, как будто они совершенно не замечали, что совершают чудовищное дело.

"Кайзер", – повествует молодой Хертлинг, "казался мне выглядевшим в этот день не хуже, чем обыкновенно… Обсуждение длилось долго. Господин фон Хинтце, который в течение ночи ехал в Спа и целое утро вёл переговоры с Верховным командованием армии, выглядел совершенно изнурённым и вследствие перенапряжения уснул с нами в комнате, пока ожидал приглашения на совещание… Тем временем было подготовлено заявление кайзера, в котором он выразил свою волю призвать к управлению страной больше представителей народа, чем прежде, и в котором он милостиво повелел принять просимую моим отцом отставку. Я принёс рукописный текст в рабочую комнату, где важные переговоры ещё не пришли к завершению. Кайзер на них говорил не очень много; слово за него держал его начальник кабинета, который при этом дебатировал столь оживлённо, что его голос был отчётливо слышен в соседней комнате. Отставка канцлера была для кайзера более чем болезненна… Обсуждение затем подошло к концу. Кайзер попрощался как всегда дружелюбно со всеми нами, и мы остались одни. Мой отец был довольно спокоен. Однако когда я обрисовал ему, как мы вскоре теперь из "низменности" переберёмся в любимые баварские горы, он тихо, почти что счастливо рассмеялся над своим серьёзным шагом".

А кайзер? По свидетельству его хроникёра Ниманна "вечером 29 сентября в окружении кайзера царило тихое смирение, которое, однако, сопровождалось несомненным несогласием с генералом Людендорфом".

Тихое смирение и "несомненное" несогласие – это было всё, что кайзер и канцлер в этот судьбоносный день противопоставили воле Людендорфа. Противиться они не отважились.

Конституционная власть кайзеровского Рейха в этот день 29 сентября 1918 года капитулировала без борьбы. В определённом смысле она уже отреклась.

Не столь без борьбы в последующие дни происходило образование парламентского правительства в Берлине, которое одновременно с правительственной властью должно было принять на себя ответственность за поражение. А у штабных офицеров Верховного командования армии решения 29 сентября произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

3. Октябрь

"Страшно и ужасающе!", - написал полковник Генерального штаба фон Таэр 1-го октября в своем дневнике после совещания, на котором Людендорф ознакомил весь штаб Верховного командования армии с происшедшим. И далее он сообщает: "В то время, как Л. говорил, слышались негромкие вздохи и всхлипывания, у многих, пожалуй, даже у большинства, по щекам текли невольные слёзы… Поскольку я был им заявлен для доклада после него, то я тотчас же подошёл к нему и – я же знал его так долго – обхватил обеими руками его правое плечо, что при иных обстоятельствах я бы всё же себе не позволил, и спросил: <Ваше превосходительство, так это правда? Это последнее слово? Я бодрствую или я сплю? Но это же слишком ужасно! Что же теперь будет?>"

Очень похожие сцены разыгрывались на следующее утро в рейхстаге в Берлине, где посланник Людендорфа, майор Генерального штаба фон дем Бусше, объявил руководителям всех партий: "Верховное командование армии нашло необходимым предложить Его Величеству попытаться прекратить борьбу, отказаться от продолжения войны как от бесперспективного дела. Каждые двадцать четыре часа могли бы ухудшить положение и позволить врагу узнать о нашей собственной слабости".

Свидетель так описал воздействие этих слов: "Депутаты были совершенно подавлены; Эберт стал бледен, как смерть, и не мог вымолвить ни слова; депутат Штреземанн выглядел так, как будто его чем-то ударило… Министр фон Вальдов вынужден был покинуть зал со словами: <Теперь ведь остаётся только одно – пустить себе пулю в голову>. Господин фон Хайдебранд, вождь прусских консерваторов, бросился в галерею с криком: <Нам врали без зазрения совести, нас обманывали в течение четырёх лет!>"

В то время, как Генеральный штаб и рейхстаг – два центра власти, между которыми отныне должна была разыгрываться германская политика – теряли самообладание, сам Людендорф своё собственное самообладание полностью восстановил. Он снова чувствовал себя господином положения, и он планировал хладнокровно и с ясной головой, как делал это издавна. Полковник фон Таэр – чьи записи в дневнике бесценны в качестве единственного более или менее дословного воспроизведения высказываний Людендорфа в эти дни – изображает его выступление так:

"Когда мы собрались, Людендорф вышел в середину с лицом, наполненным глубочайшей скорбью, бледный, но с высоко поднятой головой. Поистине прекрасный образ германского героя! Я невольно подумал о Зигфриде со смертельной раной в спине от копья Хагенса.

Он сказал примерно следующее: он обязан сказать нам, что наше военное положение ужасно серьёзно. В ближайшие дни наш Западный фронт может быть прорван… На войска нет больше никакой надежды… Можно предвидеть, что противнику уже в ближайшее время с помощью рвущихся в бой американцев удастся одержать крупную победу, прорыв в очень крупном плане, тогда эти войска на западе потеряют последнюю зацепку и в полном расстройстве откатятся за Рейн и принесут в Германию революцию. Этой катастрофы непременно следует избежать. По приведённым причинам сражаться более не следует. Поэтому Верховное командование армии потребовало от Его Величества и канцлера, чтобы без какой-либо задержки было сделано предложение президенту Америки Вильсону о введении перемирия с целью установления мира на основе его 14 пунктов…

Для него и для фельдмаршала это был ужасный момент – сообщить об этом Его Величеству и канцлеру. Последний, граф Хертлинг, достойным образом объяснил Его Величеству, что после этого он должен будет тотчас же оставить свою службу. После столь многих лет в почёте он, как старый человек, не может и не хочет завершить свою жизнь тем, что станет просить о перемирии. Кайзер принял его просьбу об отставке.

Его превосходительство Людендорф прибавил к этому: таким образом, в настоящее время у нас нет канцлера. Кто это будет, ещё не решено. Однако я попросил Его Величество привести в правительство теперь также те круги, которых мы, в сущности, должны благодарить за то, что столь далеко зашли. Так что теперь мы увидим этих господ введёнными в министерства. Они и должны заключить мир, который теперь должен быть заключён. Они теперь должны расхлебать эту кашу, что они нам заварили!>"

И когда затем фон Таэр схватил его за руку, "он оставался совершенно спокоен и снисходителен, и произнес с глубоко трагичным смехом: <К сожалению, дело обстоит так, и я не вижу никакого другого выхода>".

***

"Выход", который видел Людендорф и который оставлял его "совершенно спокойным и снисходительным", был не что иное, как перекладывание ответственности за поражение, на основе чего позже будет выстроена легенда о предательском ударе ножом в спину. Но кто же здесь кому заварил ту кашу, что следовало расхлёбывать? Когда поражение Германии 29 сентября уже действительно было настолько полным, как утверждал Людендорф, то это было его поражение; ведь им вплоть до этого дня определялись ведение войны и военная политика Германии: им, а не его критиками. Однако если поражение ещё не было полным и просьба о перемирии была преждевременной, то тогда это было поистине его поражение: потому что тогда он теперь сам вызывает его просьбой о перемирии, на которой он настаивал. Когда же на стороне противника ещё есть сомнение в победе, в Германии же еще есть сомнение в поражении и потому там есть ещё готовность к переговорам, здесь же ещё готовность к сопротивлению: тогда просьба о немедленном перемирии должна их уничтожить. С этим был поднят белый флаг. Это был Людендорф, кто теперь настаивал на том, чтобы это в действительности произошло. Однако он хотел взвалить эту ношу не на себя, но "расхлёбывать кашу" должно было новое правительство большинства в рейхстаге. Такова была цена за то, что он теперь позволил им войти в правительство.

Людендорф в момент своего поражения был всё тем же хладнокровно-отчаянным планировщиком, каким он всегда был. Как всегда, он шёл ва-банк. Он предложил партиям большинства в рейхстаге то, что они не ожидали в своих самых смелых мечтах: полную парламентаризацию, всю власть. Неотразимая приманка! Только, само собой разумеется, что приманка была отравлена: ответственность за поражение, полное поражение, лежала на нём; после же просьбы о перемирии её на нём не оставалось. Людендорф выставил своим внутриполитическим противникам ловушку, как некогда русским под Танненбергом, и как русские, в неё поймались – если даже и не полностью, без подозрений, без обнюхивания и без опасений. Принц Макс Баденский, новый рейхсканцлер, либеральный правитель, который в предшествующие годы осторожно критиковал военную политику Людендорфа, был поражён, когда он 1-го октября по прибытии в Берлин узнал, что от него требуется. Пару дней он вёл безнадёжную борьбу против просьбы о перемирии; она ведь появилась лишь 4-го октября, а не 1-го, как требовал Людендорф. Филипп Шайдеманн, тогда второй человек в СДПГ и её докладчик по внешней политике в рейхстаге, на заседании фракции пророчески отговаривал от вступления в "провальное предприятие" и имел при этом на своей стороне большую часть фракции.

Сломавшими сопротивление принца и социал-демократических депутатов были, как ни удивительно, тогдашний и будущий главы государства. Вильгельм II. прикрикнул на своего сопротивляющегося соправителя во время государственного совета: "Ты пришёл сюда не для того, чтобы причинять трудности Верховному командованию армии". А Фридрих Эберт, партийный вождь социал-демократов, аргументировал на заседании фракции СДПГ, что когда всё теперь рушится, партия не должна дать повод для упрёков в том, что она отказалась от сотрудничества в тот момент, когда со всех сторон её настоятельно об этом просили. "Наоборот, нам следует броситься в прорыв. Нам следует посмотреть, достаточно ли мы получили влияния, чтобы провести наши требования, и если это возможно, связать их со спасением страны, и тогда сделать это является нашей проклятой обязанностью и долгом". Эберт победил – и послал противившегося этому Шайдеманна в качестве государственного секретаря в правительство принца Макса.

И так вот узнала Германия утром 5 октября, что она отныне является парламентской демократией; что у неё есть новое правительство, в котором под руководством либерального баденского принца в качестве канцлера главную роль играют социал-демократы, "шайдеманны"; и что это правительство тотчас же, как первоочередное дело, направило прошение о мире и перемирии американскому президенту. О том, что произошло 29 сентября, никто ничего не узнал. То, что за заявлением о перемирии стоял Людендорф, что это именно он вынудил к нему, об этом совершенно не догадывался никто в Германии за пределами весьма малого закрытого круга лиц. Подобное подозрение кроме того показалось бы абсурдным: Гинденбург и Людендорф – это же были люди с крепкими нервами и с железной воле к победе, сами назвавшие себя гарантами окончательной победы. Напротив же, Шайдеманн и депутат от центра Матиас Эрцбергер, которые теперь неожиданно заседали в правительстве, это же были люди "Резолюции о мире" рейхстага в июле 1917 года, "жалкие фигуры, критиканы, пораженцы, неудачники и квакающие из болота жабы", как их в качестве приветствия обозначило воззвание свободной консервативной партии. Им это подходило – то, что они теперь, когда дела обстояли скверно, тотчас же закричали о мире! "Мир Гинденбурга" и "Мир Шайдеманна" – под этими лозунгами годами бились в Германии вокруг целей войны. Теперь Шайдеманн был в правительстве – и капитуляция уже была тут. Она явилась. Естественно, так она и должна была прийти. С этим правительством война была в прошлом – и проиграна.

Другая новость, объявление о радикальном изменении конституции и о парламентаризации, была почти убита этим чудовищным сообщением. Разумеется, Эберт праздновал в рейхстаге 5 октября как "поворотную точку в истории Германии" и как "день рождения немецкой демократии", однако едва ли кто прислушивался. Изменения конституции были в этот момент массам немцев относительно неинтересны, а принц в качестве рейхсканцлера – это выглядело не очень демократично. Что имело значение, это конец войны, поражение, капитуляция, конец ужаса и ужасный конец: и это молниеносно разделило страну на два лагеря. Одни восприняли это с отчаянием, другие с облегчением. Уставшие от войны, голодающие массы облегчённо вздохнули; восторженные войной, жаждущие победы бюргеры взрыдали. Одни тяжело вздыхали: "Наконец!". Другие стонали: "Предательство!" И вскоре оба лагеря начали взирать друг на друга с ненавистью. Только в одном были все едины: что теперь наступит конец.

Как раз в этом они, правда, заблуждались: конец заставил себя ждать. Весь октябрь прошел под этим знаком. Просьба о перемирии была направлена американскому президенту Вильсону, который не находил, что этим нужно заниматься ему одному, и Вильсон реагировал с задержкой и с подозрительностью, и выдавал свои предварительные условия в час по чайной ложке. Между 8 и 23 октября он послал три ноты. В первой он требовал отхода из оккупированных областей. Во второй он требовал прекращения подводной войны. В третьей он требовал, слегка завуалировано, отречения кайзера. Между тем война продолжалась. На Западном фронте продолжали умирать дальше, на родине продолжали далее голодать. Даже предписания о призыве в этом месяце, октябре 1918 года, выходили в большом количестве: были призваны семнадцатилетние.

Вокруг каждого ответа Вильсону целыми днями разгорались схватки в Берлине, и между Берлином и Главной ставкой в Спа – и удивительное дело: теперь при этом противники менялись ролями!

***

В первую неделю октября рейхсканцлер отчаянно противился просьбе о перемирии, а Людендоф резко на этом настаивал. Однако теперь, когда запрос на перемирие был отправлен, правительство рейха не видело более никакой возможности для разворота в обратную сторону, в то время как сам Людендорф всё более и более отходил от своей прежней позиции. Теперь он вдруг был снова за прекращение обмена нотами и за продолжение сражений – и это при том, что положение Германии изо дня в день становилось всё отчаяннее.

Большого прорыва союзников на Западном фронте, которого Людендорф боялся в последние дни сентября, правда, не произошло. Западный фронт шатался и отступал, однако он не был разбит – не был на протяжении целого октября месяца, и в ноябре тоже не был разгромлен; ещё в день объявления перемирия на западе существовал сплошной германский фронт, даже если и в состоянии полного отхода и без надежды ещё раз остановиться. Однако последние союзники Германии, Австро-Венгрия и Турция, развалились в течение октября, и с Балкан и из Италии на незащищённые южные границы Германии безостановочно надвигались армии Антанты. Потеря румынской нефти означала, что близок день, когда прекратится снабжение войск, а равным образом авиации и флота. Даже если на Западе быть может ещё было бы возможно спастись с наступлением зимы – о военной кампании весной нечего было уже и думать.

Было бы недооценкой умственных способностей Людендорфа в военной сфере, если предположить, что он один этого не видел. Как и всем другим, ему во второй половине октября должно было стать ясно, что поражение теперь нельзя больше остановить, и что скорейшее заключение перемирия теперь предлагает единственную возможность избавить страну по крайней мере от ужасов вторжения. И всё же он теперь сделался адвокатом безнадёжной борьбы до последнего – так, как если бы он никогда не устраивал 29 сентября.

Для разворота Людендорфа не существует военного или внешнеполитического объяснения, но только внутриполитическое. Людендорф не был другом парламентской демократии. Пусть он сам постановил создать парламентское правительство – но определённо не для того, чтобы сделать из этого успешное долгосрочное предприятие, но только лишь для того, чтобы запятнать их позором поражения и капитуляции и таким образом их после сделанной работы тем быстрее и тем надёжнее снова смочь привести к падению. Первый шаг удался ему сверх всяких ожиданий. Новое парламентское правительство взяло на себя полную ответственность за запрос на перемирие, а Верховное командование армии было укрыто от каких-либо подозрений в "отцовстве" этого предприятия. Ещё 16 октября на пресс-конференции правительства рейха была провозглашена директива: "При всех обстоятельствах следует избегать того впечатления, что наш шаг к миру исходит со стороны военных. Рейхсканцлер и правительство взяли на себя ответственность за этот шаг. Это впечатление пресса не должна разрушать". Этой лояльной самоотверженностью правительство большинства рейхстага пыталось создать патриотический блеф для вражеской заграницы: в Америке, Англии и Франции по возможности до последнего момента никто не должен был заметить, что Верховное командование армии само проиграло войну. Однако как раз этим парламентское правительство подвело себя под нож Верховному командованию армии: если это вы сами настаивали на том, чтобы добровольно выбросить белый флаг, то тогда командование армии могло снова протестовать против такой слабосильной и постыдной капитуляции – и тем самым подготовить позднейшие обвинения в "ударе сзади ножом в спину"; и делать это тем безопаснее, чем очевиднее будет отсутствие возможности идти на попятную. С середины октября Людендорфу снова стало возможно играть героическую роль непобеждённого и желающего сражаться солдата, доблестно сопротивляющегося одержимому миром, желающему капитуляции правительству слабосильных демократов.

***

Первую ноту Вильсона он ещё проглотил. После второй он сердито заявил о своём непризнании и отверг любую ответственность за одобрительный ответ. После третьей 24 октября он, не ожидая даже реакции правительства Рейха, своей властью отдал приказ по армии, в котором говорилось, что нота неприемлема и "для нас, солдат, может быть только призывом продолжать сопротивление всеми силами".

Однако тем самым Людендорф перебрал свои карты. Случилось неожиданное: рейхсканцлер принц Макс фон Баден, аристократический, скорее мягкий человек и собственно ни в коей мере не бойцовская натура, начал сопротивление. Он поставил кайзера перед выбором: "Людендорф должен уйти – или ухожу я". И на этот раз уйти должен был Людендорф.

17 октября на заседании кабинета правительства, в котором принимал участие Людендорф, принц Макс "потерял человеческое доверие к Людендорфу". – "Сегодня генерал Людендорф ни единым словом не упомянул предложение о перемирии и о его катастрофическом воздействии на мир и на Германию, зато сделал ответственными за ободрение противника и за ухудшение настроения на фронте совещание по перемирию в Берлине". Возможно, что принц вовсе не просматривал всю закулисную игру, предпринятую Людендорфом с правительством, однако инстинктом аристократа из правящего дома он почувствовал нечто нечестное, самовластное, недопустимое в развороте Людендорфа. Приказ по армии от 24 октября и предпринятая на следующий день против явно выраженной воли канцлера вторая поездка Гинденбурга и Людендорфа в Берлин переполнили чашу терпения: "Для меня является несомненным: эта поездка должна закончиться только увольнением генерала Людендорфа. Самоуправство было только поводом. Учитывалось также желание облегчить внутреннюю и внешнюю ситуации. Решающей была потеря доверия".

И теперь неожиданно проявилось, что в таком столкновении между правительством Рейха и Верховным командованием армии Людендорф больше не был сильнейшей стороной: принуждённой просьбой о перемирии он сам подпилил сук, на котором сидел. Основой его беспредельной власти в течение двух лет было то, что он гарантировал победу. С тех пор, как он перестал это делать, он стал только лишь генералом, как все другие. До 29 сентября при любом конфликте Людендорфу требовалось только лишь пригрозить своей отставкой, чтобы провести всё, чего он желал. Когда же он теперь ещё раз сделал то же самое, то ему пришлось пережить сказанные кайзером слова: "Ну что ж, если Вы непременно желаете уйти, то я не возражаю".

Это произошло 26 октября утром в десять часов во время его аудиенции в замке Бельвью в Берлине, где Людендорф и Гинденбург "очень неблагосклонно" были приняты кайзером. Кайзер неожиданно стал упрекать Людендорфа – из-за предложения о перемирии, однако и из-за самовольного приказа по армии от 24 октября – и категорически ему объявил, что потерял к нему доверие.

У Людендорфа была ещё последняя стрела в колчане – или по крайней мере он полагал, что есть. Когда кайзер столь пренебрежительно принял просьбу генерала об отставке, "фельдмаршал [Гинденбург] вышел из до сей поры привычного состояния сдержанности и точно так же попросил о своей отставке, которую кайзер отклонил короткими словами: <Вы остаётесь!> Фельдмаршал склонился перед этим решением кайзера. Едва лишь кайзер покинул комнату, как произошёл короткий, возбуждённый разговор между Гинденбургом и Людендорфом, который упрекнул фельдмаршала в том, что в этот решающий час тот оставил его в беде. Когда фельдмаршал, садясь в автомобиль, пригласил его вернуться назад вместе, он это предложение отклонил и вернулся в Генеральный штаб один". Об этом сообщал Людендорф непосредственно после аудиенции полковнику фон Хэфтену, который это записал.

Столь плачевно окончилась диктатура генерала Людендорфа.

***

Как ни странно, событие, которое ещё за месяц до этого потрясло бы немецкую общественность как никакое другое, прошло почти незамеченным. На события, касающиеся личности Людендорфа, уже не обращали внимания.

Потому что не только военное положение, но также и внутреннее настроение и устройство Германии очень сильно изменились за недели с момента обращения о перемирии. "Два настроения", - сообщал саксонский посланник в Берлине своему министерству, "властвуют над массами. Одно – это чрезвычайно обостренное стремление к миру, другое – очевидная горечь от того, что прежние правительства не уяснили себе пределы силы немцев и столь сильно питали веру в немецкую непобедимость, что широкие круги питали себя иллюзиями ложной безопасности". Стремление к миру и кризис доверия, соединённые с несомненно установленной с 5 октября уверенностью в том, что война проиграна и что любые дальнейшие жертвы напрасны – это привело к взрывному, непредсказуемому настроению масс. И к этому, по мере того как проходил день за днем, а давно назревшее перемирие всё не приближалось, добавилось нетерпение – горько возбуждённое, почти уже непереносимое нетерпение.

Тему для разговоров предоставляли ноты, которыми президент Вильсон выразил сомнение в провозглашённой в течение одной ночи демократизации Германии и настаивал на дальнейших внутренних преобразованиях. Обмен нотами между правительством принца Макса и американским президентом был, пожалуй, наиболее необычайным из всех, когда-либо предшествовавших перемирию между ведущими войну державами. Он был почти что подобен академическому диспуту между профессорами государственного права различных направлений. Германские ноты уверяли снова и снова в том, что со времени октябрьской реформы государственного устройства правительство Германии не представляет более аристократическую власть, но ответственно единственно перед народом и его свободно избранным парламентом. Президент не хотел в это верить по-настоящему – и вовсе уж беспочвенным его скепсис ведь не был. "Настолько значительными и важными представляются также изменения в государственном устройстве, о которых говорит государственный секретарь иностранных дел Германии в свое ноте от 20 октября", - формулировал Вильсон в своём ответе спустя три дня, "что из этого не становится ясным, что принцип ответственного перед немецким народом правительства уже полностью осуществлён или что наличествуют какие-либо гарантии или они могут быть приняты в расчёт, что частично согласованные в настоящее время принципиальные и практические реформы станут долгосрочными… Это очевидно, что у немецкого народа нет никакого средства добиться подчинения воле народа военной администрации Рейха, что господствующее влияние короля Пруссии на политику Рейха не ослабло, что решающая инициатива всё ещё принадлежит тем, кто до сих пор является хозяевами Германии". Совсем уже ложным всё это не было. Вильсон, потомственный профессор государственного права, мог быть доктринёром, его (совершенно искреннее) понимание войны как крестового похода за демократию могло иметь нечто от донкихотства: тем не менее, его анализ внутреннего положения Германии попадал в точку. Разве не существовала свежеиспечённая парламентская демократия действительно только лишь по милости Верховного командования армии? Действительно ли оно крепко сидело в седле, в то время как повсюду в стране ещё царило осадное положение и правили военные штабы? Было ли правительство принца Макса нечто большее, чем тонкая парламентская вуаль, скрывающая прежнюю действительность, в то время как оно существовало лишь благодаря "революции сверху"?

***

С момента третьей ноты Вильсона на всех устах в Германии неожиданно были два выражения, о которых ещё за три недели до того никто не слышал: "Вопрос о кайзере" и "Революция". Если личность кайзера стоит на пути перемирия, то не должен ли он тогда принести жертву отречения? Так неожиданно задавали вопрос не только социал-демократические рабочие, так спрашивали и убеждённые монархисты; не только народ, но и министры. О вопросе "Монархия или республика" при этом ещё речь не шла; напротив, многие на ответственных постах, включая рейхсканцлера, видели теперь в отречении кайзера от трона лучшее, даже единственное средство для спасения монархии. Посредством регентства и быстрого перемирия, рассчитывали они, ещё можно было удержать государство, конституцию и монархию. Если же "Вопрос о кайзере" в решении о перемирии не будет решён, то тогда угрожала революция.

Как и откуда придёт революция, ещё никто не знал. Однако загадочным, непостижимым образом она теперь витала в воздухе, и казалось, что она стремится воспламениться на личности кайзера: массы, как боялись, отчаянно восстанут, чтобы избавиться от кайзера, который встал между ними и миром – и если они это сделают, то с ним одновременно будет сметено всё: монархия, государство, армия и флот, правительство и власть, аристократия и крупная буржуазия.

Это следовало опередить. Так думал не только принц Макс фон Баден, так думал также Фридрих Эберт. Угроза революции и ему доставляла много забот. Внешнее поражение нельзя было больше сдержать, и оно было достаточно скверным. Поражение на международной арене и революция на внутренней – это было чересчур, к этому нельзя было подготовиться. Мысли об этом наполняли Эберта ужасом. По этой причине его программа теперь была такой же, как и у правительства, которое он по мере сил поддерживал извне: отречение кайзера – скорое перемирие – регентство – спасение монархии.

Кайзер, со своей стороны, не думал об отречении, однако революция страшила и его: как раз по этой причине он желал теперь перемирия столь же безотлагательно, как народ и правительство. Ему была нужна армия, чтобы подавить революцию на родине, когда она разразится. Однако для этого следовало заключить перемирие. Армия не должна была быть более скована сражениями с врагом, её следовало развернуть и направить против взбунтовавшейся родины. Если Людендорф этого более не желал позволить, то он должен тотчас уйти. "Полководец", которого держал на примете кайзер для поражения революции, был генерал Грёнер – рассудочный шваб, от которого ожидали, что он спокойно воспримет внешнее поражение, которое не было на его совести, но дома твёрдой рукой создаст спокойствие и порядок. 30 октября кайзер, никого не поставив в известность, покинул Берлин, уклонился от бестактных дебатов об отречении и занял боевую позицию в Главной ставке, среди своих военных паладинов.

***

Сумеречный период, этот месяц октябрь 1918 года – период между войной и миром, между кайзеровским Рейхом и революцией, между военной диктатурой и парламентской демократией. Чем дальше шло время, тем больше, как в тумане, исчезали метки для ориентации нормальной политической жизни. Отдельные актёры пропадали из вида – почти уже за пределы слышимости; каждый беспокоился о чём-то ином: кайзер о своём троне, Верховное командование о том, чтобы удержать армию от распада, рейхсканцлер о своевременном перемирии, руководство социал-демократической партии – о терпении масс. В Берлине (и только там) некоторые заговорщики, планировавшие революционные акции, договорились сначала на 4, затем на 11 ноября. И они побаивались – за осуществимость своих планов. Потому что если всё и говорило о возможности революции – никто не знал, действительно ли массы были способны и готовы к восстанию; и никто не знал, сколько сопротивления окажут прежние власти, когда дело дойдет до восстания.

В конечном итоге революцию запустили не берлинские планировщики, и это был не "Вопрос о кайзере", который спустил её с поводка, но акт отчаяния главного командования военно-морских сил, с которым никто не считался.

Чтобы понять его, послушаем ещё раз голос Людендорфа. Людендорф уехал – с фальшивым паспортом в Швецию – но его дух всё ещё жил в штабах армии и флота. 31 октября Людендорф записал, что теперь двигало им: "Наше положение определённо не может улучшиться. Горькая участь на юго-востоке продолжает развиваться, в этом нет никаких сомнений. Чрезвычайное напряжение сил немецкого народа, однако, подействовало отрезвляюще на народы и армии Франции, Англии и пожалуй также и Америки. Мы могли бы продолжать войну ещё несколько месяцев. Крепость, которая сдаётся, прежде чем сделает всё возможное, навлекает на себя проклятие бесчестья. Народ, который мирится с унижением и позволяет навязать себе условия, уничтожающие его существование, не поставив на карту последнее, приходит в упадок. Если подобное случится после чрезвычайного последнего напряжения сил, то он так и будет жить".

В этом многое нереалистично и нелогично, но чувство подлинное. Уничтожение существования естественно никогда нельзя пережить, в том числе и после чрезвычайного последнего сопротивления, и вообще же это не было включено в условия Вильсона. То, что Германия могла бы "вести войну ещё несколько месяцев", возможно, соответствовало бы действительности до 29 сентября; теперь же более нет. Однако когда Людендорф говорит о "проклятии бесчестья", которое настигает того, кто прекращает борьбу до наступления полной неспособности к оной, то тогда он касается истинного и действенного: совершенно определённого определения чести, которое было прочно вбито в немецкий офицерский корпус, и вообще в немецкие высшие круги; определения чести, которое может быть названо непреклонным и формальным, которое сегодня уже имеет в себе нечто от древней пожелтевшей бумаги, но которое тогда всё же было впечатляющей психологической реальностью. Оно владело мыслями, чувствами и поступками немецких высших кругов, которые самоопределялись посредством его и поднимались над массами, не имевшими право участвовать в дуэлях. Это определение чести разводило верхние и низшие классы на два разделённых мира. Удивительно, что Людендорф столь полностью забыл о нём 29 сентября, однако же теперь опомнился.

Другие о нём не забыли, даже и тогда. Вспомним о реакции его собственных офицеров штаба на его решение о капитуляции – "слышались негромкие вздохи и всхлипывания, у многих, пожалуй, даже у большинства, по щекам текли невольные слёзы…" Они чувствовали себя обесчещенными. Массы на родине, в том числе массы простых солдат и матросов могли в надежде на мир и продолжение жизни чувствовать облегчение, в том числе и в случае проигранной войны, и когда от борьбы отказываются, прежде чем будет отдано "последнее"; но офицеры – нет. Для них сдаться было позором. Позору они предпочитали смерть. И рядовой состав должен был услужливо умереть вместе с ними.

Однако рядовые не желали больше умирать – не желали больше теперь, после того, как война была проиграна, и не за честь, что была классовой честью, в которой они не принимали участия и которая для них ничего не означала. И из-за этого, а не из-за вопроса о кайзере, вспыхнула теперь в действительности революция.

Когда морские офицеры серьёзно захотели "пойти на последнее", матросы взбунтовались – и увлекли за собой армию и рабочих на родине. Что при этом восстало, то было элементарное желание жить, и против чего оно восстало – то было преувеличенное понятие чести, которое требовало героической гибели. Спустя три дня после отставки Людендорфа, два дня спустя после принятия последней ноты Вильсона, в то время, как правительство в Берлине было занято тем, чтобы отстранить кайзера и спасти монархию, и в то время, как делегация по перемирию готовилась к отъезду, в Германии началась содрогаться земля.

4. Революция

Первый историк Веймарской республики, Артур Розенберг, назвал ноябрьскую революцию в Германии 1918 года "самой удивительной из всех революций". "Массы, которые стояли за большинством в рейхстаге, восстали против правительства Макса фон Баден, то есть собственно против самих себя".

Анализ становления и истории Веймарской республики, сделанный Розенбергом, всё ещё является самым глубоким и проницательным из всех до сих пор имеющихся, однако в этом вопросе Розенберг ошибается. Массы восставали не против правительства. Это звучит весьма необычно: они восставали для правительства.

Землетрясение, случившееся на второй неделе ноября, началось, как известно, с мятежа матросов океанского флота против командования военно-морских сил, однако что этот мятеж рядовых вызвало – и это впоследствии постоянно затушёвывалось – то был другой мятеж: мятеж командования ВМС против правительства и его политики.

Когда рядовые матросы восставали, они полагали действовать в духе правительства. Драматическая проба сил между матросами и морскими офицерами, которая разыгралась 30 октября на рейде Шиллиг под Вильгельмсхафеном, вследствие которой и произошла революция, вовсе не была пробой сил между правительством и революцией. Это была первая проба сил между контрреволюцией и революцией и первый ход сделала контрреволюция.

После того, как по требованию Вильсона правительство Рейха 20 октября приказало прекратить подводную войну, командование ВМФ решило устроить ещё одну решающую битву между германским и английским океанскими флотами. Это было единоличное решение, и по своей сути решение мятежное. Оно было подготовлено за спиной нового правительства и содержалось от него в строгой тайне. Оно однозначно было предназначено для того, чтобы перечеркнуть его политику. За ним несформулированным и возможно лишь наполовину осознанным, однако несомненным стояло желание проигнорировать "революцию сверху", которая поставила у руля это правительство парламентских "жалких личностей и пораженцев", и вести себя так, как будто её не произошло, если нельзя повернуть события вспять.

Позже пытались свести принятое тогда решение о выходе в море всего германского океанского флота к простой акции помощи сильно теснимому фронту на земле, к рутинной военной операции, о которой не требовалось знать правительству. Это не выдерживающее критики защитное утверждение и увёртка. На битву на земле на Западе, критические точки которой находились в глуби континента, нельзя было повлиять с моря решающим образом. Никому никогда в голову не приходила подобная мысль, в том числе и Верховному командованию армии. Оно ни разу не потребовало помощи флота для сухопутных войск, просто потому, что такая помощь с военной точки зрения была бы совершенно бессмысленной. Нет, если германский военно-морской флот открытого моря, теперь всеми своими силами должен будет выдвинуться в море, чего он не делал уже в течение двух лет, то это может иметь только единственный смысл, тот же самый, что и в мае 1916 года у Скагеррака: вызвать английский флот на решающее морское сражение.

Подобное морское сражение не могло больше изменить военную удачу: не могло даже в невероятном случае победы над английским флотом, потому что за английским флотом стоял теперь американский, который мог далее форсировать блокаду, и, кроме того, теперь, когда решающие события были на наземном фронте, блокада для исхода войны больше не играла роли. Однако ужасная кровавая жертва грандиозного морского сражения независимо от его исхода должна была ещё раз довести до белого каления ожесточение и желание воевать у вражеских сил, и разрушить все надежды на скорое и снисходительное перемирие, каким его настоятельно добивалось немецкое правительство. А потому решение о морском сражении в этот момент более чем когда-либо было решением высокой политики, а именно таким, которое било прямо по лицу политику правительства. Если командование флота приготовило его самочинно, то это был отказ от подчинения высшей пробы, неповиновение, офицерский мятеж. И на этот офицерский мятеж теперь ответил мятеж рядовых матросов.

***

Среди матросов германского военно-морского флота давно уже нарастала неудовлетворённость. Уже в 1917 году были нарушения дисциплины с политической подоплёкой, которые были подавлены железной рукой и наказаны ужасным образом. Однако с момента того штрафного суда не повторилось ничего подобного, и ничто, ни малейшее не говорило о том, что запуганные матросы теперь, имея непосредственно перед глазами страстно желаемый конец войны, стали бы сами намереваться в последний момент рисковать своей жизнью в большом мятеже. Разумеется, столь же мало и в большом морском сражении. Однако когда их неожиданно поставили перед выбором, свою жизнь либо так, либо эдак ещё раз поставить свою жизнь на карту, то команды нескольких крупных кораблей (ещё не всех) решились на мятеж. Определённо не из трусости – мятеж в военное время требует ещё больше личного презрения к смерти, чем в битве – но потому, что они верили в правоту.

На "Тюрингии", одном из двух линейных кораблей, которые 30 октября отвергли выход в море, за пару дней до этого делегат от матросов пришёл к старшему офицеру и объявил, что планируемый удар флота не совпадает с политической линией нового правительства. Старший офицер ожесточённо ответил (по последующему показанию матроса перед руководителем следствия военного суда): "Да, это ваше правительство!" Обмен словами, который молниеносно осветил, как в действительности теперь проходят фронты. Были офицеры, которые не признавали больше правительство своим; рядовые матросы, которые полагали, что они должны биться за "их" правительство. Как они это видели, они прибегали к чрезвычайной защите государства и защищали высшее право; если они бунтовали, то бунтовали они против мятежников.

Мятеж на рейде Шиллиг – утаённая драма, о которой еще несколько дней никто ничего не узнал ни в Берлине, ни в Главной ставке в Спа – закончился ничем. После захватывающих дух минут, во время которых бунтующие и не бунтующие ещё германские корабли с чрезвычайно близкого расстояния направляли свои огромные орудия друг на друга, мятежники капитулировали. В этом отношении офицеры победили. Однако от атаки флота отказались: адмиралы полагали, что со столь ненадёжными командами отважиться на морское сражение нельзя. В этом отношении победили матросы. Собранный на рейде Шиллиг флот был снова рассредоточен. Только одна эскадра осталась перед Вильгельмсхафеном, другая была направлена в Брюнсбюттель; третья эскадра, которая не бунтовала, пошла назад в Киль, куда прибыла в пятницу 1-го ноября. Арестованные матросы, числом более тысячи, были отправлены на берег в военную тюрьму. Их ждали военный суд и расстрельная команда.

Теперь речь шла об их судьбе. Экипажи третьей эскадры шли обратно в Киль со столь же тяжёлым сердцем, с каким неделей ранее они отправились в Вильгельмсхафен. "Прогулка смерти", навстречу которой они, как полагали, тогда шли, была очевидно сорвана. Однако за это теперь их товарищам, которые её сорвали, грозила смерть. Это бередило души матросов и меняло их. На рейде Шиллиг в действительности бунтовали только экипажи "Тюрингии" и "Гельголанда", однако почти все остальные были совсем рядом, только не нашли мужества для выступления. Это теперь не давало им покоя. Товарищи с "Тюрингии" и "Гельголанда", которые нашли мужество и которые таким образом стали спасителями их жизней, теперь должны за это умереть? Они должны этого не допустить. Но если они этого хотели не допускать, то тогда им требовалось ещё больше мужества, чем тем, кого они позавчера в последний момент оставили на рейде Шиллиг, тогда они должны отважиться на неслыханное, невообразимое: уже не просто на непослушание, но на восстание, применение насилия, захват власти. И как это должно затем продолжиться? От этого у них кружилась голова. Но позволить умереть своим товарищам? Равным образом невозможно, ещё невозможнее.

Прошло три дня, пока эти люди, у которых в Вильгельмсхафене не было мужества для мятежа, в Киле нашли мужество для бунта. В первый день они послали делегацию к коменданту гарнизона, чтобы потребовать освобождения арестованных; им, естественно, отказали. На второй день они долгими часами вели дебаты с солдатами морской пехоты и портовыми рабочими в кильском доме профсоюзов на тему – что следует делать, и не приходили ни к какому решению. На третий день, в воскресенье 3 ноября, они хотели продолжить дискуссию, однако нашли дом профсоюзов закрытым с вооруженной охраной перед ним. Поэтому они собрались на открытом месте, на учебном плацу, где к ним присоединились тысячи рабочих, слушали речи и в конце концов образовали большую колонну демонстрации. Некоторые несли с собой оружие. На перекрестке улиц колонна была остановлена патрулём. Его командир, лейтенант Штайнхаузер, скомандовал: "Разойтись!" – затем, когда команда не была исполнена: "Огонь!" Девять убитых и двадцать девять раненых остались лежать на мостовой. Колонна рассеялась – но вооружённый матрос бросился вперёд и застрелил лейтенанта Штайнхаузера.

И это решение было стартовым выстрелом германской революции. Неожиданно все поняли: теперь хода назад нет, и неожиданно также все знали, что теперь следует делать. Утром в понедельник, 4 ноября, все матросы Третьей эскадры избрали солдатские Советы, разоружили своих офицеров, вооружились сами и подняли на кораблях красные флаги. Единственный корабль, "Силезия", не присоединился: под грозящими орудиями кораблей-собратьев он ушел в открытое море. Единственный капитан, капитан Венигер с корабля "Кёниг", защищал с оружием в руках свой флаг на мачте. Он был застрелен.

Вооружённые матросы, теперь под командованием своих солдатских Советов, среди которых некий старший матрос Артельт взял на себя руководство, сошли в боевых порядках на берег, без сопротивления заняли военную тюрьму и освободили своих товарищей. Другие занимали общественные здания, третьи вокзал. Во второй половине дня туда прибыло отделение солдат сухопутных войск, которое было затребовано от генерального командования в Альтоне для подавления восстания матросов. Оно было разоружено со сценами братания. Комендант военно-морской базы, неожиданно лишённый всех средств власти, скрежеща зубами, принял делегацию солдатского Совета и капитулировал. Морские пехотинцы гарнизона объявили свою солидарность с матросами. Рабочие порта постановили начать всеобщую забастовку. К вечеру 4 ноября Киль был в руках сорока тысяч восставших матросов и морских пехотинцев.

***

Как им следует распорядиться с вновь обретённой властью, этого матросы не знали: когда вечером этого дня 4 ноября из Берлина прибыли двое посланцев растревоженного берлинского правительства Рейха, депутат от социал-демократов Густав Носке и буржуазный государственный секретарь Хауссман, их приветствовали с ликованием и облегчением, и Носке был тотчас же избран "правителем" – снова указание на то, что бунтовщики не против правительства бунтовали, но для него и полагали действовать в его духе. Но одно они знали инстинктивно: после того, как они в Киле отважились на крупное выступление, свергли местную власть и взяли город в свои руки, движение не должно было ограничиваться Килем. В противном случае они сидели в Киле, как в ловушке. Теперь для них оставалось бежать только вперёд: теперь они должны начать действовать и распространять движение дальше, иначе их успех был столь же самоубийственным, как и неделей раньше успех мятежников на рейде Шиллиг – из которых ведь сотни всё еще сидели в заточении в Вильгельмсхафене и в Брюнсбюттеле. Их следовало освободить, и затем то, что произошло в Киле, должно произойти повсюду; иначе все они пропали. Как из мятежа получился бунт, так теперь бунт должен превратиться в революцию: это означало, что бунтовщики должны, как в Киле повсюду в стране взять власть в свои руки, если они не хотят, чтобы их в Киле блокировали, усмирили и жестоко наказали. Они должны развернуться и понести революцию в страну. И это они сделали теперь с успехом, который они сами не считали возможным.

Повсюду, куда приходили матросы, к ним присоединялись солдаты гарнизонов и рабочие фабрик, как если бы они их ждали; почти нигде не было серьёзного сопротивления, повсюду существующий порядок распадался, как гнилой трут. 5 ноября революция охватила Любек и Брюнсбюттелькоог, 6-го охватила Гамбург, Бремен и Вильгельмсхафен, 7-го Ганновер, Ольденбург и Кёльн; 8-го она поставила под свой контроль все западно-немецкие крупные города, а в Лейпциге и Магдебурге уже перешла Эльбу. Начиная с третьего дня уже больше почти не нужны были матросы, чтобы запустить революцию. Подобно лесному пожару она теперь распространялась самостоятельно. Повсюду как по молчаливому сговору происходило одно и то же: солдаты гарнизонов выбирали солдатские Советы, рабочие выбирали Советы рабочих, военная администрация капитулировала, сдавалась или пускалась в бега, гражданские власти напугано и робко признавали новое верховенство солдатских и рабочих Советов. Внешне картина была повсюду одинакова: повсюду большие демонстрации на улицах, большие народные собрания на рыночных площадях, повсюду сцены братания между матросами, солдатами и истощёнными гражданскими лицами. Повсюду первым делом освобождались политические заключённые, после тюрем занимали ратуши, вокзалы, штабы корпусов, в некоторых случаях также редакции газет.

Выборы рабочих и солдатских Советов не следует при этом, естественно, представлять как упорядоченный процесс выборов в мирные времена. В казармах часто просто называли самых любимых или самых авторитетных солдат среди их товарищей простыми возгласами. Выборы рабочих Советов лишь очень редко происходили на фабриках, и при этом совершенно подобным образом. В качестве "рабочих советников" преимущественно номинировались члены местных партийных правлений обеих социалистических партий – СДПГ и независимых социал-демократов – и на массовых собраниях, часто под открытым небом на центральной площади, утверждались посредством аккламации [2]. В большинстве случаев рабочие Советы при этом составлялись на паритетной основе из обеих партий; воля масс однозначно была направлена на воссоединение обеих враждующих братских партий, которые разделились в ходе войны. Совместно они должны образовать новое правительство революции – таков был всеобщий никем не дискутировавшийся консенсус.

Сопротивления, насилия и кровопускания было мало. Характерным чувством в эти революционные дни было удивление: удивление властей неожиданной и неслыханной потерей ими власти, удивление революционеров своей неожиданной и неслыханной властью. Обе стороны действовали как во сне. Для одних это был кошмарный сон, для других сон, в котором вдруг можно летать. Революция была добродушна. Не было никаких судов Линча и никаких революционных трибуналов. Многие политические заключённые были освобождены, но никто не был арестован. Мало кто из особенно ненавидимых офицеров или фельдфебелей был избит. Удовлетворялись тем, что отбирали у офицеров кокарды и знаки различия – это так же относилось к революционным ритуалам, как и поднятие красного флага. Многие из тех, кого это касалось, разумеется, воспринимали это уже как смертельное страдание. Победоносным массам мало помогало то, что они были добродушны; побеждённые господа не простили им их победы.

***

Это побеждённые тогда на время господа написали позже историю ноябрьской революции в Германии, и потому не удивительно, что для событий недели с 4 по 10 ноября 1918 года в немецких исторических книгах находится мало добрых слов. Ни разу за ними не признаётся почетное имя "революция": увидишь только слова беспорядок, катастрофа, мятеж, предательство, произвол черни, хаос. Однако в действительности это была истинная революция, то, что разыгрывалось в эту неделю. Что произошло 30 октября в Вильгельмсхафене, правда было лишь мятежом – отказ повиноваться начальству без какого-либо плана или умысла в действительности свергнуть его. События 4 ноября в Киле были всё-таки уже больше, чем мятеж, а именно это было восстание. Там матросы свергли власть – правда, не имея представления, что должно занять её место. Однако то, что между 4 и 10 ноября катилось по Германии к западу от Эльбы, было настоящей революцией, а именно свержением старой власти и замещением её новой.

В эту неделю Германия к западу от Эльбы из военной диктатуры превратилась в республику Советов. Поднявшиеся массы не создавали никакого хаоса, они повсюду создавали шероховатые и неотделанные, однако ясно различимые элементы нового порядка. Что было ликвидировано, это штабы корпусов, военная верховная власть, которые на протяжении всей войны управляли каждым немецким городом и каждым земельным округом в режиме осаждённой крепости. Что было поставлено на их место – было новой, революционной властью рабочих и солдатских Советов. Гражданские административные учреждения оставались нетронутыми и работали под присмотром и верховенством Советов далее, как в войну они работали под присмотром и верховенством военной администрации. Частной собственности революция не касалась. На фабриках всё оставалось как прежде. Что было сметено одновременно с всемогущей военной администрацией, это были монархи, от чьего имени она правила, и военная власть офицеров в армейских частях; на их место вступили солдатские Советы. Революция не была социалистической или коммунистической. Она была – с определённой невысказанной самоочевидностью, почти что между делом – республиканской и пацифистской; однако осознанно и прежде всего она была антивоенной. Что она упразднила и заменила созданием рабочих и солдатских Советов, это были дисциплинарная власть офицерского корпуса в армии и на флоте и существовавшая с 1914 года диктаторская исполнительная власть военной администрации в стране.

Массы, создавшие новые руководящие и государственные органы Советов рабочих и солдат, не были ни спартаковцами, ни большевиками. Они были социал-демократами. Приверженцы союза Спартака, предшественники позднейшей коммунистической партии, не дали революции вождя, не говоря уже о "зачинщике". Большинство из них революция только что выпустила из тюрем – например, Роза Люксембург прожила всю эту неделю ещё в лихорадке нетерпения в городской тюрьме Бреслау и вышла на свободу после годичного заключения лишь 9 ноября; а Карл Либкнехт, выпущенный из каторжной тюрьмы с 23 октября, оставался в Берлине и узнавал из газет о том, что происходило в революционную неделю в Рейхе.

Русский пример мог иметь воодушевляющее отдалённое воздействие, однако русских эмиссаров, которые могли бы направлять революцию, не было нигде. Вообще у этой революции, за исключением Мюнхена, не было вождя и не было организации, не было генерального штаба и плана операции, она была спонтанным произведением масс, рабочих и рядовых солдат. В этом состояла их слабость, которая должна была выявиться уже слишком скоро, но в этом был также и блеск их славы.

Потому что совсем без блеска эта революционная неделя не была; было желание стоять за её цели по своей воле. Что здесь массово прорвалось и нашло своё воплощение в поступках, то были великие и благородные качества: мужество, решимость, жертвенность, единодушие, воодушевление, инициатива, вдохновение и инстинктивная уверенность в цели, именно всё то, что придаёт революции блеск; и это среди масс без вождя, и именно немецких масс! Когда снова и снова говорилось о том, что немцы неспособны к революции – известны язвительные слова Ленина, что немецкие революционеры не способны занять никакого вокзала, если касса будет закрыта и невозможно будет купить перронный билет – эта ноябрьская неделя всё-таки позволяет привести возражение. В эту неделю немецкие массы заняли множество вокзалов и совсем иных зданий. В одном городе за другим они тысячами не только рисковали своими жизнями, но и отваживались на прыжок в незнакомое, не опробованное, непредвидимое, что требовало ещё больше мужества, чем простое рискование жизнью – именно революционного, не солдатского мужества. Революционное достижение немецких масс в эту ноябрьскую неделю в целом можно рассматривать наряду с их солдатскими достижениями в предшествовавшие четыре военных года и не уступает революционным достижениям русских масс в мартовской революции 1917 года. Прорыв и подъём с этой недели охватили даже представителей буржуазии.

Райнер Мария Рильке, например, кто угодно, только не революционер, а скорее сноб, писал 7 ноября своей жене после революционного собрания в Мюнхене: "Хотя за пивными столами и между столов сидели так тесно, что кельнерши протискивались сквозь плотное собрание людей подобно древесным червям – было вовсе не тесно, и дышалось не тяжело; туман из пива, дыма и от людей не доставлял неудобства, его едва ли замечали, настолько важно и прежде всего в настоящее время так понятно, что можно говорить вещи, которым наконец настало время, и что простейшие и наиболее законные из этих вещей, насколько они более-менее излагались приемлемо, необычайным количеством воспринимались с массовым восторгом. Неожиданно на сцену поднялся молодой, бледный рабочий и произнёс совершенно просто: <Вы, или Вы, или вот Вы>,- говорил он, <сделали предложение о перемирии? И всё же мы должны это сделать, не эти господа там наверху; давайте захватим радиостанцию и скажем мы, обычные люди обычным людям там, пусть тут же наступит мир>. Я повторяю его длинное высказывание не столь хорошо, как он это выразил; неожиданно, когда он это высказал, у него возникло затруднение, и с умилительным жестом в сторону Вебера, Квидде и других профессоров, которые стояли рядом с ним на подиуме, он продолжил: <Вот, господа профессора знают французский, они нам помогут, чтобы мы правильно сказали то, что имеем в виду>. Такие моменты чудесны, и как должно быть не хватает именно их в Германии… Нельзя не согласиться, что пришло время делать большие шаги".

Это место из письма – существенное высказывание свидетеля, не только потому, что оно с тонким чувством поэта схватывает атмосферу этой немецкой революции, своеобразную смесь отважной серьёзности и трогательной беспомощности, но в то же время и потому, что оно, совершенно неосознанно для пишущего, делает совершенно явным отношение революции к правительству. Революционеры в Мюнхене, как и десятью днями ранее мятежники на рейде Шиллиг, не противостояли новому правительству, наоборот, они хотели того же, что и те, они полагали, что должны им помогать и оказывать поддержку; мир должен быть не только произведением "господ там наверху", массы сами хотели это принять и довести до осуществления то, что, по их мнению, начало правительство и что, как казалось, не давало им идти далее должным образом. "Революция снизу" хотела не отменить "Революцию сверху", но завершить, оживить, двинуть вперёд, да собственно лишь сделать действительностью. Против чего она направлялась, это не было новое парламентское правительство Рейха, но всё ещё функционирующая в качестве теневого правительства военная диктатура – с осадным положением, цензурой и превентивными заключениями. Совершенно верным инстинктом массы почувствовали, что это господство военных противостоит как революции сверху, так и революции снизу, что они в действительности не желают ни мира, ни демократии, что они в сердце были ожесточены и непримиримо контрреволюционны и что их со всеми их инструментами власти, с их регалиями и символами следует убрать с дороги, чтобы создать пространство для нового, того, что представлялось всем – для нового народного и мирного государства. Социал-демократические массы, которые так думали и которые совершили революцию, все, как один, верили в своих вождей. То, что они заблуждались, стало их трагедией.

***

Никто в эту революционную неделю не предполагал этой грядущей трагедии, и тем не менее её первая сцена разыгралась уже в эту неделю. В то время, как повсюду революция быстро распространялась – ещё в ту ночь, в которую Рильке, захваченный ею, сообщал, что она восторжествовала также и в Мюнхене – она была уже погашена в том месте, из которого она вышла: в Киле. Туда ещё вечером революционного понедельника прибыл депутат от СДПГ Густав Носке, ликующе приветствуемый матросами как "свой человек"; и уже на следующий день он телефонировал в Берлин, что у него "есть только одна надежда: добровольный возврат к порядку под социал-демократическим руководством; тогда восстание погаснет само по себе… Во всех отношениях, сообщал он, он ощущал среди рабочих и матросов, как снова просыпается врождённая немцам потребность в порядке". Рейхсканцлер принц Макс фон Баден, который отметил это, уже в тот же день провёл в кабинете постановление: "Дать Носке свободу действий при попытке подавить местный взрыв". И пару дней спустя он смог удовлетворённо констатировать, что Носке в Киле во имя революции успешно стравил пар революции, восстановил авторитет униженных офицеров, даже возобновил корабельную патрульную службу; оставшиеся в Киле матросы снова несли обычную службу. "Они не хотят англичан", - телефонировал удовлетворённый Носке в Берлин, и принц Макс был полон восхищения тем, что Носке исполнил в Киле; "Этот человек достиг сверхчеловеческого". В своих мемуарах он позже написал, что ему уже тогда пророчески пришло в мысли: "Судьба Германии зависит от того, чтобы Эберт в большом масштабе повторил достижение своего товарища по партии, что означает <откатить назад> движение по всей стране".

Откатить движение назад – об этом, и единственно только об этом шла речь во время революционной недели в трёх центрах власти, которые в этот момент ещё имел Германский Рейх и которые все чувствовали, как земля дрожит у них под ногами: кайзер и Верховное командование сухопутных войск под началом Гинденбурга и Грёнера в бельгийском Спа; правительство Рейха, возглавляемое принцем Макс фон Баден в Берлине; и, также в Берлине, руководство социал-демократической партии во главе с Эбертом, которое это правительство поддерживало, однако теперь пророчески видевшее, что приходит необходимость выступить с заднего плана и самим далее возглавить правительство, тем самым его спасая. То, что революцию следует "задушить" или "откатить назад", в этом они были единодушны. День ото дня это становилось их главной заботой.

Единодушны они были также в том, что первой необходимостью было немедленное перемирие: до тех пор, пока продолжалась война, продолжалась также и революция.

Поэтому с глубоким вздохом облегчения как в Спа, так и в Берлине приветствовали пришедшее в среду утром 6 ноября сообщение от президента Вильсона, что верховный главнокомандующий союзных сил генерал Фош теперь готов принять немецкую делегацию по перемирию в своей штаб-квартире в Компьене. Уже в тот же день государственный секретарь Эрцбергер весьма против его воли был отправлен в Компьен через Спа. (Вплоть до последнего момента правительство держалось за вымысел, что заявление о перемирии исходит от него, а не от Верховного командования сухопутных войск; отсюда чрезвычайно необычное назначение гражданского политика, а не генерала, возглавить руководство делегацией по перемирию). В пятницу 8 ноября утром в десять часов Эрцбергер со свитой военных, которых он собрал по дороге в Спа, стоял в Компьене перед Фошем – который принял его со словами: "Что привело господ сюда? Чего желаете Вы от меня?" и на ответ, что они желают принять предложения относительно перемирия, сухо ответил: "У меня нет никаких предложений". Он в действительности не сделал никаких "предложений". Что он представил, были обсуждавшиеся в течение десяти дней между правительствами союзников готовые списки условий перемирия и ультиматум – со сроком в семьдесят два часа принять или отклонить его. То, что ультиматум будет принят, являлось несомненным уже в этот момент.

***

Однако как должны были развиваться события после перемирия? Здесь пути угрожаемых власть имущих в Спа и в Берлине расходились. Все были единодушны – кайзер, Верховное командование сухопутных войск, канцлер и руководство СДПГ – что следующей задачей должно быть остановить революцию и спасти существующее государство, по крайней мере, что ещё от него осталось. Единодушны все были также в том, что решающим фактором при этом должна стать Западная армия, единственный инструмент власти, который ещё повиновался, не был ещё революционизирован и посредством перемирия освобождался для использования внутри страны. Однако для кого или для чего вводилась в действие Западная армия – в этом мнения расходились.

Кайзер был убеждён, что Западная армия во главе с ним, её Верховным командующим, станет бить "внутреннего врага" так же, как и внешнего, и решился после перемирия развернуть её и направить её против революционной родины.

Первый генерал-квартирмейстер Грёнер и рейхсканцлер принц Макс не разделяли этого убеждения. Оба втихую придерживались мнения, что личность кайзера превратилась в камень преткновения, который следует убрать с дороги, если армия остаётся в руках её офицеров и её следует применить против революции. Принц Макс видел выход в личном отречении от трона и в назначении замещающего лица или регента; генерал Грёнер находил, что кайзер должен теперь искать смерть на фронте. Однако оба они не отважились лично преподнести кайзеру свои воззрения. Они говорили об этом со своими коллегами по правительству или с другими генералами; но не с кайзером. Коллеги по кабинету или другие генералы подавленно соглашались или испуганно мотали головой. С кайзером они тоже не хотели говорить. Так проходил день за днём, и ничего не происходило.

Кто в конце концов вынудил, чтобы что-то произошло, было руководство СДПГ и в особенности её председатель Фридрих Эберт, который теперь день ото дня становился сильнее на фоне событий. Он не был противником правительства, которое он поддерживал с момента его появления на свет. Принципиальным противником монархии он также не был; и уж ни в коем случае не был противником государственного порядка – он воспринимал себя и свою партию как поддерживающую государство силу, как последний резерв существующего государства. Равно как Грёнера и принца Макса, его заботили мысли о спасении государства и перехвате революции. Однако отчётливее, чем Грёнер и принц Макс он видел, сколь сильна уже стала революция и что нельзя терять больше ни одного дня, если её ещё хотели перехватить. Также у него была ещё одна забота в отличие от них: если у них речь шла только о вопросе, как они смогут удержать контроль над Западной армией, то для Эберта вопрос состоял также в том, чтобы удержать в руках СДПГ. День за днём он видел, как её члены и функционеры в провинции переходят на сторону революции.

В среду 6 ноября Эберт со своими коллегами по правлению СДПГ появился в рейхсканцелярии, где находился также генерал Грёнер, и в ультимативной форме потребовал отречения кайзера. Оно является теперь необходимым, "если хотят предотвратить переход масс в лагерь революционеров". Это будет "последней возможностью для спасения монархии".

Грёнер возмущённо отверг – предложение является "совершенно не подлежащим обсуждению" – на что Эберт драматически объявил: "Тогда пусть дела идут своим чередом. Отныне наши пути расходятся. Кто знает, увидимся ли мы ещё когда-либо".

Однако если Грёнер ещё не хотел слушать – то канцлера Эберт убедил. На следующие утро, в четверг 7 ноября, принц Макс снова пригласил его в рейхсканцелярию для разговора наедине. Он произошёл в осеннем саду рейхсканцелярии, где они ходили туда и обратно в увядшей листве старых деревьев. Принц Макс позже дословно записал решающие места переговоров. Он сообщил Эберту своё решение – после разговора самому поехать в штаб-квартиру и вынудить кайзера к отречению от трона. "Если это мне удастся – убедить кайзера, - то будете ли Вы тогда на моей стороне в борьбе против социальной революции?" Принц Макс продолжает далее:

"Ответ Эберта последовал без задержки и был недвусмысленным: <Если кайзер не отречётся, то тогда социальная революция неизбежна. Однако я не желаю её, я ненавижу её как грех>.

После отречения кайзера он надеялся взять партию и массы под контроль. Мы коснулись вопроса регентства. Я назвал принца Эйтеля Фридриха в качестве данного в соответствии с конституцией регента для Пруссии и для Рейха. Эберт заявил от себя и от имени своей партии, что они не будут причинять правительству в этих конституционных вопросах никаких трудностей.

Затем в трогательных словах он пожелал мне успеха в моёй поездке".

***

Слишком поздно! Поездка не состоялась, и пакт между принцем Максом и Эбертом развалился ещё в тот же день. Потому что в течение дня стало ясно, что революция теперь пришла также и в Берлин, и что для поездки в Спа больше нет времени. Независимые, левая партия конкурентов СДПГ, назначила на вечер в Берлине двадцать шесть собраний. Правительство хотело собрания запретить. СДПГ, напротив, была убеждена, что запрет собраний инициирует революцию в столице. Напротив, она хотела инициативу на собраниях перехватить и смягчить остроту ситуации. В пять часов вечера она поставила правительству новый ультиматум: свободу собраний и отставка кайзера до полудня пятницы. О возмущённых выговорах канцлера свидетельствует Эбберт: "Сегодня вечером мы должны объявить ультиматум с каждой трибуны, в противном случае всё общество перебежит от нас к независимым. Кайзер должен тотчас же отречься, в противном случае мы имеем революцию". Вдруг стало казаться, что принц Макс и Эберт, которые всё же хотели одного и того же – а именно избавиться от кайзера и задушить революцию, - стали противостоять друг другу как враги.

За смятением, метаниями и паникой этого последнего дня кайзеровского Рейха лежало, однако, ещё нечто более глубокое, невысказанное. Все ответственные лица, Грёнер и принц Макс с одной стороны, Эберт с другой стороны, видели, что на них наступает нечто, наполнявшее их страхом. Все трое они видели, что должны стать предателями, если они хотят выполнить то, что было их общей целью: спасение существующего государства и существующего общества. Грёнер и Макс должны были предать своего царственного господина, которому поклялись в верности. Эберт должен был предать революцию, которая простодушно предложила ему возглавить её. Все трое ещё надеялись, что предательство любого другого его самого оградит от того, чтобы стать предателем. Под внешним диалогом между ними проходил подспудный, несформулированный, другой диалог, который звучал так: "Если вы предадите кайзера, то тогда мне не потребуется предавать революцию". – "Нет, ты возьми на себя сияние революции и предай её, тогда нам не нужно будет предавать кайзера". Однако никто не желал слышать тайный крик души другого, и в этом проходило время, и песок утекал.

В конечном счёте никто из всех троих не избежал большого предательства, которое они хотели втолкнуть в руки других. Час истины пробил для всех в тот же день, в воскресенье 9 ноября. Это стало судьбоносным днём для германской монархии и для революции в Германии. В этот день кайзер пал от руки своего паладина. Однако революция в этот день выдвинула человека, который был полон решимости задушить её.

5. 9 ноября

Вечером пятницы 8 ноября прусский министр внутренних дел Древс на заседании совета министров вытащил свои часы и произнёс: "Сейчас половина десятого, мы хотим отложить заседание. Завтра всеобщая забастовка, ожидаются кровавые беспорядки. Всё зависит от того, удержатся ли военные или нет. Если нет, то завтра не будет больше прусского правительства".

Военный министр фон Шойх язвительно осведомился: "Каким образом Ваше превосходительство пришли к мнению, что военные не смогут удержаться?"

Приблизительно в это же самое время Ричард Мюллер, глава нелегальной группы заговорщиков, которые уже несколько дней планировали на предстоящий понедельник путч, стоял у Галльских Ворот. "Тяжеловооружённые колонны пехоты, пулеметные подразделения и лёгкая полевая артиллерия бесконечными колоннами проходят мимо меня, к центру города. Человеческий материал выглядел довольно отважным. Меня охватило гнетущее чувство".

Что вызвало страх у Мюллера и на чём фон Шойх основывал свою убеждённость, то был Четвёртый Егерский полк, одно из считавшихся особенно надёжными войсковых соединений, которые летом на Востоке уже несколько раз были успешно применены против русских революционеров. Теперь их следовало применить в Берлине против немецких революционеров. За день до этого они были направлены для усиления Берлинского гарнизона из Наумбурга. Поздно вечером 8 ноября они вошли в Александровские казармы. Ещё этим вечером были выданы ручные гранаты.

При этом произошёл инцидент.

Один рядовой сделал строптивое замечание. Он был тут же арестован и уведён; это произошло без сопротивления. Однако неожиданно, после того, как это случилось, рядовые к ужасу своих офицеров начали роптать и во всеуслышание задавать вопросы. И этот "отважный человеческий материал" вдруг завёл редкие речи. Что собственно было не так? Для чего они здесь в Берлине? Разве не говорили все о конце войны и об отречении кайзера? Разве не заседали в правительстве социал-демократы? Возможно, они должны будут сражаться против правительства? Они больше ничего не понимали. Прежде чем они станут бросать ручные гранаты в своих немецких земляков, они хотят точно знать, что за игра затеяна. Офицеры смогли в какой-то степени их успокоить, тем, что обещали им, что на следующее утро они получат полное объяснение. На этом рядовые, наконец, отправились спать. В конце концов, они были уставшими; у них за плечами был долгий день на марше. Однако утром в воскресенье, после побудки, они вдруг очень быстро объединились на том, чтобы самим добыть объяснение. Делегация на грузовике поехала в редакцию "Vorwärts", газеты СДПГ. Неясно, было ли об этом сообщено офицерам и было ли получено разрешение.

В редакции "Vorwärts" с семи часов утра заседали уполномоченные СДПГ с предприятий. Они ждали сообщения, что кайзер отрёкся или же что всё "началось". Они нетерпеливо ждали. Они больше не были уверены в своём влиянии на предприятиях. Более радикальные люди, чем они, держали теперь там речи. Если вскоре не случится что-то, то "начаться" может и без них. В их нервозное собрание неожиданно ввалились солдаты. Может быть, они пришли их арестовать? Всё было возможно. Они стояли в дверях, весьма сильно вооружённые, уверенные в себе, требовательные. Кто-либо должен тотчас же пойти с ними, чтобы войскам разъяснить ситуацию. Что это означало? Депутат от СДПГ Отто Вельс решился отважиться пойти в логово льва; он был коренастым, крепким человеком с народными манерами. Он поехал в грузовике с солдатами, единственный гражданский среди молчаливых вооружённых людей. Он не знал, что ему предстоит.

Во двор Александровских казарм вошло всё войсковое соединение, соблюдая военный порядок, с офицерами перед строем. Вельс не знал их настроения. Поднятый на воинскую повозку, он начал говорить. Он начал осторожно, ни в коем случае не крамольно или подстрекательски. Он говорил трагично и чистосердечно о проигранной войне, о жёстких условиях Вильсона, о недальновидности кайзера, о надежде на мир. Во время речи он постепенно прочувствовал одобрение со стороны рядовых солдат, неуверенность у офицеров. Он медленно продвигался вперёд, становился более вразумительным – пока он не отважился произнести: "Это ваш долг – предотвратить гражданскую войну! Я призываю вас: да здравствует свободное народное государство!" – и неожиданно рёв голосов. Он победил. Войска бросились вперёд и окружили его повозку, в которой он стоял, возвышаясь над всеми – лёгкая цель, если бы кто захотел выстрелить. Но никто из офицеров не стал стрелять. С шестьюдесятью солдатами, которые должны были охранять "Vorwärts", Вельс триумфально ехал назад – и затем дальше к другим казармам берлинского гарнизона. Он теперь знал, на что он напал и каким образом он увлёк солдат на свою сторону. Егеря из Наумбурга навели его на решающую мысль.

Было девять часов утра. Берлин ещё был спокоен, рабочие были ещё на предприятиях. Революция в столице ещё не началась – однако её судьба была уже заранее предрешена. Вооружённая сила в Берлине была теперь в руках СДПГ. Это означало в этот день конец кайзеровского рейха. Уже на следующий день это должно было означать конец революции.

В тот самый час, когда Вельс со своим военным прикрытием снова прибыл в "Vorwärts", Гинденбург и Грёнер в Главной Ставке в Спа отправились к кайзеру, чтобы сообщить ему, что сухопутные войска больше не поддерживают его. В предшествовавший вечер – приблизительно в то самое время, когда полный предчувствий прусский министр внутренних дел сказал: "Всё зависит от того, удержатся ли войска" – они получили потрясающее сообщение. Вторая гвардейская дивизия, состоявшая из лейб-гвардейских полков прусского короля, отправленная с фронта маршем обратно в Аахен, чтобы отвоевать революционный Кёльн и тем самым обезопасить важнейшую трассу снабжения и отступления для армии, "уведомила офицеров о прекращении повиновения и против их явно выраженного приказа начала движение, чтобы отправиться домой". Вторая гвардейская дивизия! Если на неё не было надежды, то всему конец.

Этим утром с фронта прибыли тридцать девять командиров воинских частей, которые должны были сообщить, готовы ли их войска сражаться за кайзера против революции. Их мнение, которое Гинденбург и Грёнер быстро выяснили, прежде чем они отправились к кайзеру, а офицеров передали для более подробного опроса начальнику оперативного отдела, полковнику Хайе, подтверждало опыт со Второй гвардейской дивизией: войска были более непригодны для использования в гражданской войне.

В предыдущий день утром во время доклада кайзер ещё объявил своё намерение – тотчас же после заключения перемирия во главе армии восстановить порядок на родине, и генерал Грёнер получил формальный приказ подготовить эту операцию. Теперь Грёнер должен был объяснить ему, что приказ невыполним. Он сделал это обстоятельно, сухо и профессионально, со множеством технических деталей. Вершиной его доклада были слова: "Армия под предводительством своих командующих генералов полном составе и порядке отправится маршем на родину, но не под предводительством Вашего Величества". Многократно цитировавшиеся слова: "Воинская присяга теперь является пустой идеей" не были произнесены в этом разговоре. Грёнер выразил их не непосредственно во время доклада кайзеру, а позже в разговоре с другими офицерами. Через короткое время после этого полковник Хайе, собравший между тем индивидуальные мнения тридцати девяти фронтовых командиров, подтвердил кайзеру: "Армия будет и под командованием генералов сама маршировать домой. Однако если Ваше Величество отправится с ней домой, то это Ваше право и удовольствие. Только вот сражаться армия больше не будет, ни против внешнего, ни против внутреннего противника".

Тем самым и в Спа был вынесен приговор: полевая армия столь же мало могла быть использована для подавления революции, сколь и берлинский гарнизон. Кайзеровский Рейх больше не обладал силовым инструментом для защиты своего существования, ни на фронте, ни на родине.

***

Рейхсканцлеру принцу Максу фон Баден этим утром, когда в рейхсканцелярию поступили сообщения об измене войск, пришло ясное осознание того, что он позже облёк в слова: "Мы больше не можем победить революцию, но можем ещё только задушить её". Вероятно, и генералу Грёнеру уже тем же утром подобное пришло в голову. Задушить революцию – это означало: подбросить ей мнимую победу, дать ей занять освобождённые передовые позиции, чтобы подловить её в подготовленном запасном месте. Говоря конкретно: кайзеру следует отречься, наполовину социал-демократическое правительство должно стать полностью социал-демократическим, а рейхсканцлером должен быть человек по имени Фридрих Эберт. Эберту следовало затем мнимо победоносную, своей собственной чересчур лёгкой победой испуганную и смущённую революцию отправить домой и восстановить порядок – как выразился принц Макс: сделать в большом масштабе то, что Носке уже в малом совершил в Киле.

Для этого Эберт был также вполне готов, и принц Макс знал это; генерал Грёнер догадывался об этом менее всего. Все трое самое позднее с утра 9 ноября преследовали одну и ту же цель. Все действовали по сходным планам.

Но не по одному и тому же расписанию – и отсюда происходит драма 9 ноября, драма, которая, несмотря на пафос и нервотрёпку была не без комедийного элемента. Грёнер верил утром 9 ноября, что времени до перемирия у него есть ещё пара дней; принц Макс, что по меньшей мере ещё пара часов – Берлин внешне был ещё спокоен. Однако Эберт не мог больше терять ни минуты; во время перерыва на завтрак повсюду на предприятиях собирались уже рабочие и формировали свои колонны для марша. Если СДПГ не примет тотчас же участие и не перехватит явно руководство, то она потеряет контроль.

Следствием было то, что Эберт должен был действовать, не имея возможности ждать принца Макса, и что принц Макс должен был действовать, не имея возможности ждать Грёнера; что в Спа ещё целый день происходила драма отречения, на это событие в Берлине уже очень давно не обращали внимания; что принц Макс после многочасовой внутренней борьбы обнародовал известие об отречении кайзера, хотя его не было; и что и это обманное известие пришло уже слишком поздно, чтобы смочь остановить ход событий.

Почти всё, над чем последние высокопоставленные лица кайзеровского рейха в эти дни горячились и терзались, в действительности уже не играло никакой роли. В Спа и в рейхсканцелярии с взволнованным пафосом игрался последний акт кайзеровского рейха, от которого уже ничего не зависело. Было похоже на то, как если бы актёры в главной государственной пьесе всё ещё декламировали свои строки, закатывая глаза и жестикулируя, в то время как занавес уже опустился.

Утром вскоре после девяти часов поступил звонок из Спа в рейхсканцелярию (по секретной прямой линии, которая позже должна будет сыграть ещё большую роль): Верховное командование теперь готово сообщить кайзеру, что армия больше не поддерживает его. Рейхсканцелярия тотчас же по телефону передала сообщение дальше Эберту: революция избыточна, отречение предстоит непосредственно вскоре. Эберт ответил: "Слишком поздно! Процесс начался. Одна фабрика уже вышла на улицу". После небольшой паузы он добавил: "Мы хотим посмотреть, что можно будет сделать".

Однако если для Эберта к его сожалению было уже слишком поздно – в Спа для окончательных решений было ещё слишком рано. Хотя в одиннадцать часов кайзер говорил в частном разговоре одному из его личных советников в первый раз открыто об отречении, даже если и в угрюмо высокомерном тоне: "Я правил достаточно долго, чтобы видеть, что за неблагодарное это занятие. Я совершенно не держусь за это". Однако твёрдым решением это ещё долго не было, и в последующие часы кайзер неожиданно выдвинул новую идею: сложить с себя только титул кайзера, однако остаться королём Пруссии. В двенадцать часов вошёл кронпринц, наивно ничего не подозревающий и молодцеватый, как всегда: "Разве ещё не поставили к стенке пару матросов?" Отец и сын разговаривали в парке. Никто не слышал, что они сказали друг другу; казалось, что всё опять поставлено под вопрос. Между тем из Берлина постоянно поступали торопящие призывы: отречение должно быть объявлено тотчас же, если оно ещё должно иметь воздействие, ценна каждая минута. В Спа обиженно отвечали, что столь важные решения нельзя делать в спешке. Его Величество сделал своё решение, однако он должен его ещё сформулировать, и Берлину следует проявить терпение.

В двенадцать часов, в то время как в рейхсканцелярию поступили сообщения об огромных марширующих колоннах рабочих, которые устремились из фабричных кварталов в центр, рейхсканцлер потерял терпение. У него уже несколько часов было подготовленное заявление об отречении кайзера. Теперь он приказал издать его, прекрасно понимая, что оно фальшивое. Через официальное агентство новостей ушло сообщение:

"Кайзер и король решился отречься от трона. Рейхсканцлер остаётся в своей должности до тех пор, пока не будут урегулированы связанные с отречением кайзера, отказом от трона кронпринца Германского Рейха и Пруссии, и установкой регентства. Он имеет намерение предложить регенту назначение депутата Эберта рейхсканцлером и проект наброска закона касательно немедленного объявления всеобщих выборов немецкого национального собрания для выработки конституции, которому надлежит окончательно установить будущую государственную форму немецкого народа, включая те части народа, которые пожелают войти в границы Рейха".

У принца Макса было чувство, что он совершил нечто неслыханное, тем, что он предварил решение кайзера и известил народ о его отречении, которое ещё вовсе не произошло. Он сражался с самим собой часами, прежде чем переступил через себя, и в действительности для человека его происхождения и положения это было бы подлостью исторических масштабов – если бы это ещё имело какое-то значение. Однако это уже не имело ни малейшего значения; жест канцлера-принца был подобен жесту циркового клоуна, который делает вид, что он командует представлением; оно было уже только лишь комедией, не менее, чем комедия о приказе стрелять, которая разыгралась непосредственно после этого. Берлинский главнокомандующий, генерал фон Линзинген, спросил, следует ли вообще ещё использовать огнестрельное оружие в виду того факта, что большая часть войск стрелять не будет, После поспешного совещания со своим штабом рейхсканцлер сообщил ответ: "Только для защиты жизни и существования граждан и для защиты правительственных зданий". Ответ ушёл в пустой воздух, поскольку Линзинген между тем под давлением времени и давлением обстоятельств уже сам приказал: "Войска не должны применять оружие, в том числе и при защите зданий". И это также пришло уже слишком поздно, потому что когда приказ достиг их, они уже полностью побратались с прибывающими рабочими и не стреляли и без того.

Однако между тем после двенадцати часов с несколькими минутами в рейхсканцелярии появился Эберт с делегацией правления СДПГ и потребовал передачи власти ему и его партии, "чтобы были обеспечены спокойствие и порядок". Сообщение о том, что канцлер останется в должности до тех пор, пока не будет решён вопрос о регентстве, было как раз только что выпущено, однако принц не стал возражать. В принципе он и Эберт хотели одного и того же, и для него было огромным облегчением то, что Эберт был готов теперь забрать у него всякую дальнейшую ответственность. Так что он передал ему канцлерство: всё ещё канцлерство кайзеровского правительства – после того как он как раз, хотя и ложно, объявил об отречении кайзера. Даже если бы он этого не сделал, процесс был бы конституционно-правовой невозможностью – ни у какого канцлера нет права назначить другого канцлера. Однако как и всегда правительство, которое теперь принял Эберт, было всё ещё старым правительством; все государственные секретари остались на своих должностях, даже прусский военный министр фон Шойх, только рейхсканцлер назывался теперь Эберт вместо Макс фон Баден. Его первым действием в должности было воззвание к марширующим берлинским рабочим: "Сограждане! Прежний рейхсканцлер при согласии всех государственных секретарей передал мне обязанности рейхсканцлера… Сограждане! Я настоятельно прошу всех вас: покиньте улицы! Соблюдайте спокойствие и порядок!" Тем самым, правда, и Эберт уже слишком опоздал. Потому что призыв покинуть улицы так же ушёл в воздух, как и ложное сообщение принца Макса об отречении кайзера и его половинчатый приказ стрелять. Массы тем временем сотнями тысяч были на улицах и в это время – приближался час дня – достигли центра. Листовки с призывом Эберта небрежно выбрасывались.

В это время все пошли обедать, и во время обеда разыгрались следующие великие сцены этой вхолостую шедшей трагикомедии. Их было три.

Первая разыгралась в рейхстаге, где Эберт и Шайдеманн ели водянистый картофельный суп, который там предлагался – за раздельными столиками: оба ведущих политика СДПГ не особо нравились друг другу. Пока они ели, снаружи стало шумно, огромная колонна людей достигла рейхстага, выкрикивали имена Эберта и Шайдеманна. Хором скандировали: "Долой кайзера, долой войну!" и "да здравствует республика!" Делегаты ворвались внутрь и насели на Эберта и Шайдеманна, чтобы те выступили перед толпой. Эберт покачал головой и продолжил есть свой суп. Однако Шайдеманн, который был великолепным народным оратором и на этом преуспел, оставил свой суп и летящими шагами поспешил на выход, по длинным роскошным коридорам здания рейхстага. Проходя мимо, он с внутренним смехом ещё слышал, как группа депутатов и высших чиновников дебатировали над вопросом персоны регентства. Он подошёл к окну и открыл его. Внизу он увидел, как огромное количество людей при его появлении замерло, лес красных знамён, тысячи истощённых, горестных, доверчивых лиц, в экстазе взирающих на него. Что за момент! Он чувствовал себя поднятым им, он был человеком импровизированных, зажигающих речей, это был его талант и его сильная сторона; язык у него развязался, слова полились из него. "Народ повсюду победил!", - крикнул он и в горячем ликовании продолжил: "Да здравствует немецкая республика!"

Он посчитал, что неплохо сыграл свою роль, и довольный собой вернулся в столовую обратно с своему остывшему водянистому супу. Однако там неожиданно у его стола стоял Эберт, от ярости багровый лицом. "Он ударил кулаком по столу и закричал на меня: <Это правда?> Когда я ему ответил, что <это> не только правда, но и является само собой разумеющимся, то он сделал мне сцену, которая была для меня загадкой. <У тебя нет никакого права провозглашать республику! Что станет из Германии, республика или что-либо ещё, это решает учредительное собрание!> Так повествует Шайдеманн в своих "Воспоминаниях социал-демократа".

В действительности и Эберт не воспринимал всё столь точно с учредительным собранием. Через пару часов он просил принца Макса, который пришёл проститься, остаться – в качестве правителя Рейха. Он был точно так же готов предвосхитить учредительное собрание, как и Шайдеманн – только в обратном смысле; он не желал никакой республики, он желал спасти монархию, в том числе и сейчас ещё. Однако у принца Макса не было больше никакого желания участвовать далее в этом спектакле, он уже упаковал свой чемодан. Ещё в этот день после полудня он уехал домой в Южную Германию, прочь из взбаламученного, буйствующего Берлина – и прочь из истории.

***

В то же время, что Эберт и Шайдеманн в рейхстаге в Берлине, обедал и кайзер в своём придворном поезде в Спа. И туда, посреди трапезы, ему принесли сообщение, которое только что пришло по телефону из Берлина – сообщение о том, что принц Макс объявил об отречении Его Величества. Кайзер по своему призванию был привычен сохранять самообладание. Он механически продолжил есть. Затем он медленно побледнел и начал: "То, что некий принц Баденский сверг короля Пруссии…" Он не договорил предложение до конца. Голос отказал ему.

Ведь он как раз только что подписал документ, которым он отрёкся как кайзер, но не как король Пруссии, и вживался при этом в свою новую роль короля Пруссии. А теперь это! После еды за кофе в узком кругу проявились всё же темперамент и возмущение: "Предательство, бесстыдное, возмутительное предательство!" – раз за разом восклицал кайзер и покрывал поспешно приносимые бланки телеграмм всё более остро формулируемыми протестами. Посланы все они не были. Они также и не достигли более адресата.

В рейхсканцелярии в Берлине однако были извещены телефонным разговором о половинчатом отречении – в качестве кайзера, однако не как короля Пруссии – также посреди обеда, и были едва ли менее возмущены этим, чем кайзер поведением принца Макса. "Что это Вы сказали?", - кричал младший государственный секретарь Ваншаффе в аппарат. "Отрекся как кайзер, но не как король Пруссии? Это вовсе не может быть нам полезным, это же с государственно-правовой точки зрения совершенно невозможно!" Ещё более, чем государственно-правовой невозможностью, от которой правда едва ли что больше зависело – всё, что произошло за последние пару часов, было с государственно-правовой точки зрения невозможным – господа из рейхсканцелярии были возмущены тем, что им о таком плане вовсе ничего не было сказано, а они имели на это право. Всё это было дикой импровизацией. В Берлине вовсе не принимали больше это во внимание. Сообщение было положено в дело и никогда не было опубликовано. Частичное отречение кайзера никогда не вступало в силу.

В действительности кайзер не отрёкся 9 ноября (он сделал это лишь тремя неделями позже из Голландии), и Германский Рейх не был ещё республикой. То, что Шайдеманн из окна рейхстага провозгласил здравицу в честь республики, с государственно-правовой точки зрения было несущественно. Сообщение принца Макса об отречении было чисто фальшивым сообщением. Заявление, которым кайзер отступал в положение короля Пруссии, осталось недействительным наброском, погребенное без скрепления подписью в делах рейхсканцелярии. Человек, который теперь, даже если и чрезвычайно неправильным образом, стал рейхсканцлером, чувствовал всё же себя ещё как рейхсканцлер кайзера и старался каким-то образом спасти монархию.

Но её уже было не спасти. В сознании всей Германии, в том числе и монархически настроенных людей, она в этот день пришла к концу, и последний удар нанес ей в конце концов всё же сам кайзер – не отречением (о котором теперь больше не было речи), но своим отъездом.

***

Кто привнёс мысль об отъезде, неясно. Не было никакой близкой к этому мысли. Кайзеру не угрожала личная опасность. Он передвигался в Спа между резиденцией, Главной Ставкой и придворным поездом полностью безопасно, полевой караул салютовал ему оружием как всегда. В Спа революции не было. Командующие с фронта ещё за пару часов до этого объявили полковнику Хайе, что для войск будет правильно и "радостно", если кайзер с ними мирно отправился бы домой. И всё же после обеда все вдруг сразу заговорили о безопасности персоны кайзера и о вопросе его будущего пребывания. Все казались единодушны в том, что кайзеру угрожает опасность и что он должен уехать. Возразил только Грёнер:

"Я обращу внимание только на следующее: если кайзер отрёкся, он может ехать, куда он желает. Если он не отрёкся, он не должен покидать армию. Не отречься и покинуть армию невозможно".

Ответом на это было молчание. Казалось, никто не желает понять. После небольшой паузы дискуссия о возможностях отъезда продолжилась, как если бы Грёнер ничего не говорил. Гинденбург сам, который обыкновенно очень хорошо держал себя в руках, заметил несколько раз: "В чрезвычайной ситуации встаёт вопрос о переезде в Голландию". Придворные чины заметили: если кайзер пожелает уехать, то решение должно быть приготовлено заблаговременно, чтобы можно было договориться с голландским правительством. Хотя не было собственно принято никакого решения, вскоре начались усердные телефонные переговоры. В пять часов кайзер, который при всём этом отсутствовал, неожиданно пригласил Верховного главнокомандующего для прощания, причём он отклонил рукопожатие генерала Грёнера: "С Вами я, после того, как я сложил с себя верховное командование, больше дел не имею. Вы вюртембергский генерал". По-видимому, он чувствовал себя каким-то образом лично обиженным требованием Грёнера остаться при армии, пока он не отрёкся. Очевидно он чувствовал себя также всё ещё королём Пруссии. Однако король Пруссии покинул теперь армию.

Были ещё некоторые метания. Неожиданно он снова приказал: "Мы не едем", затем "Мы всё же едем". Во всяком случае, кайзер в конце концов переночевал с упакованными чемоданами в придворном поезде, и на следующее утро придворный поезд в пять часов выкатился из вокзала Спа по направлению к голландской границе. Кайзер тоже, как двенадцатью часами ранее баденский принц, выезжал теперь из истории, и с ним выезжала из истории немецкая монархия. После этого отъезда, подобного бегству, ничто и никто не были более в состоянии спасти её. Она не отреклась, она сама себя стёрла.

Для отдалённого будущего незаметный уход кайзера и бесшумное свержение немецкой монархии, которое он означал, были неслыханными событиями. Они отобрали у немецкого высшего класса её традиции и её опору. Они придали грядущей контрреволюции отчаянные и нигилистические черты, которые она как монархическое реставрационное движение едва бы имела; они оставил за собой вакуум, который в конце концов заполнил Гитлер. Однако для непосредственной драмы 9 и 10 ноября то, что кайзер совершил или не предпринял, стало уже совершенно несущественным. Отрёкся ли бы он или нет, остался ли бы он в Спа или уехал в Голландию, это не могло больше влиять на события в Берлине, с тех пор как рабочие пришли в движение и войска встали на сторону СДПГ. Защитником старого порядка с этого утра не был больше кайзер, им был Эберт. И у Эберта после полудня в этот день 9 ноября, в отличие ещё даже от принца Макса утром, не было больше времени, чтобы заботиться о кайзере: у него были совершенно другие заботы. Потому что в этот день революция угрожала перерасти и самого Эберта.

6. Час Эберта

У Фридриха Эберта, человека, который 9 ноября 1918 года стал для Германии человеком судьбы, не было внешности, внушающей уважение. Он был невысоким толстяком, коротконогим и короткошеим, с грушевидной головой на грушевидном теле. Ещё он не был увлекающим оратором. Он говорил гортанным голосом, и он зачитывал свои речи. Он не был интеллектуалом и столь же мало он был пролетарием. Его отец был портным (как отец Вальтера Ульбрихта), а сам он выучился на шорника; его тайной любовью с малых лет были лошади, и позже, в качестве рейхспрезидента, он заботился о том, чтобы по утрам регулярно совершать верховые прогулки в Тиргартене.

Эберт был типичным немецким ремесленником: солидный, добросовестный, с ограниченным горизонтом, однако в своей ограниченности именно мастер; скромно-достойный в обращении с благородной клиентурой, лаконичный и властный в своей мастерской. Функционеры СДПГ слегка трепетали перед ним, так, как подмастерья и ученики трепещут перед мастером. Его не особенно любили в партии, однако он пользовался огромным уважением. В больших дебатах, которые сотрясали партию перед войной – о революции или о реформах, массовых акциях или парламентаризме – он едва ли играл какую-либо роль; однако что он сделал тотчас, когда был избран в правление партии, так это позаботился о телефонах и пишущих машинках в партийных бюро и ввёл упорядоченную регистратуру документов. При Эберте царил порядок. При начале войны он был тем человеком, которого первым делом послали с партийной кассой в Цюрих – на всякий случай. Он был человеком, на которого можно было положиться; человеком, который всегда знал, чего он хочет.

Чего хотел он? Совершенно определённо не революции. Её он ненавидел "как грех". Если существовало ещё что-то, что он ненавидел ещё больше, то это была недисциплинированность в его партии. "Это должно привести к развалу партии", - заявил он в 1916 году, "когда дисциплина и доверие исчезают, и подтачиваются все основы организации. Здесь лежит большая опасность для партии! Этому следует положить конец". Правда, как раз этим он расколол партию. В 1917 году все критически настроенные умы, более не переносившие палочную дисциплину Эберта, окончательно откололись и основали независимую социал-демократическую партию Германии. Эберт смотрел на эту новую левую партию с неудовольствием, однако также и с презрением: стадо баранов, в котором нет ни дисциплины, ни организации.

Он хотел самого лучшего для своей партии, и у него не было ни малейших сомнений в том, что было самым лучшим: больше власти для рейхстага, избирательного права в рейхстаг также и для Пруссии; тогда СДПГ однажды совершенно сама по себе станет правящей партией; возможно даже самой сильной правящей партией, и затем можно будет провести социальные реформы и улучшить участь рабочих. Большего Эберт не желал, потому что его горизонт дальше не простирался.

В Германском Рейхе, каким он был, Эберт в общем и целом ничего не прерывал. Во время войны он был само собой разумеющимся патриотом, однако и поражение он воспринял не слишком тяжело. "Со спокойствием и твёрдостью", объявил он в рейхстаге 22 октября, "смотрим мы навстречу тому, что принесёт наш мирный шаг. Мы можем потерять всё имущество – силу, которая создаёт новое, никто не сможет у нас забрать. И вот что ещё: мы остаёмся посреди Европы многочисленным, прилежным, порядочным народом".

В принципе для Эберта в октябре 1918 года было достигнуто всё, к чему он стремился, и его партия была теперь точно там, где он хотел. То, что она правила не совсем в одиночку, но вместе с уважаемыми буржуазными партнёрами, было ему только по душе; равно как и то, что над всем всё ещё витал кайзер, вызывая благоговение. И именно теперь должна разразиться революция! И как назло её должны сделать его собственные приверженцы! Для Эберта это было ужасным несчастьем, ужасным недоразумением. Однако он считал себя способным стать к этому готовым.

Он был теперь рейхсканцлером, и за ним было государство, организация органов власти, чиновничество, и вооружённые силы, или то, что ещё от них оставалось. Он воплощал порядок. И разве это было не так? Разве не требовалось солидное правительство, чтобы прийти к перемирию и миру, которого ведь все хотели? Разве не требовался порядок, чтобы отвести катастрофу голода? Эберт хотел порядка. Эберт был порядком, и было бы смешно, если бы немцы очень быстро не обратились бы обратно к порядку.

Однако у Эберта была ещё одна козырная карта в руках: он был не только рейхсканцлером, он был также председателем СДПГ. Он воплощал не только просто порядок, он воплощал новый порядок. Кого же могли хотеть поставить во главе Рейха революционеры, которые большей частью сами были социал-демократами, если не своего собственного председателя партии? Хорошо, были ещё неспокойные души из независимой СДПГ, был ещё этот неприятный Карл Либкнехт, который теперь стал столь популярен в качестве мученика протестов против войны. Так что примем с богом также ещё пару человек из независимых социал-демократов в правительство, чтобы заткнуть рот революции. Слишком много вреда они, пожалуй, не смогут принести. Ещё в этот день 9 ноября в рейхсканцелярии, до того, как он пошёл обедать, Эберт принял делегацию независимых социал-демократов и призвал их назвать трёх кандидатов в министры. Один из них спросил, могут ли они назвать кого хотят. "Совершенно верно", - ответил Эберт. "Персональные вопросы не должны помешать". – "И Либкнехт тоже?", -переспросил один из делегатов независимых. "Если вы хотите, приведите к нам и Карла Либкнехта", - был ответ Эберта. "Он должен нам подойти".

Затем все отправились в рейхстаг, Эберт – чтобы в молчаливом одиночестве съесть свой картофельный суп, делегаты независимых социал-демократов – чтобы со своей фракцией принять решение об участии в правительстве, что им не удалось сделать в течение всего дня. Они ведь были толпой недисциплинированных людей, у каждого было своё собственное мнение. В этот день рейхстаг начал напоминать военный лагерь; фракции СДПГ и независимых заседали непрерывно, и снова и снова кто-либо из СДПГ просовывал свою голову к независимым, чтобы спросить, не пришли ли они, наконец, к какому-либо решению. И другие люди появлялись на заседании независимых социал-демократов: один раз и Карл Либкнехт, который осведомился, о чём идёт речь, и затем ведущий протокол "триумфальным, почти что приказным тоном" стал диктовать слова: "Вся исполнительная, вся законодательная, вся судебная власть Советам рабочих и солдат" – о чём тотчас же разразилась бурная дискуссия. Но и другие гости врывались в рейхстаг – неизвестные, непрошенные, порой целые колонны с красными знамёнами. Это была вечная толчея. Улицы центральной части Берлина в этот день 9 ноября походили на бушующий океан людей, и снова и снова из этого океана в рейхстаг выплёскивалась бурная волна.

Никто не считал массы людей, которые 9 ноября наводнили центр города. Однако все очевидцы говорят о сотнях тысяч. Они все пережили неслыханный переворот в настроениях: утром каждый из них настроился на то, чтобы пойти на смерть. Они ничего не знали о том, что войска "больше не держались", они ожидали пулемётных очередей, когда придут к казармам и к правительственным зданиям. В передних рядах бесконечных, глухо и медленно прибывавших со всех направлений колонн несли плакаты: "Братья, не стреляйте!" В задних рядах несли много оружия. Ожидали с трагической решимостью смертельной борьбы за казармы. День был пасмурным и мягким для этого времени года, воздух ватным и почти душным; истинный день судьбы и несчастья, верный день для смерти.

А затем ничего не произошло! "Братья" действительно не стреляли, они сами открыли казармы, они сами помогали поднимать красные флаги, они присоединялись к массам, или – как полицейские в полицай-президиуме на Александерплатц – они отстёгивали своё оружие и скрывались как можно быстрее! Люди были настолько ошеломлены, что образовывали коридоры, чтобы безопасно пропустить полицейских домой; ни разу не прозвучали оскорбительные возгласы. Революция в Берлине была столь же добродушна, какой она была повсюду. Если и была пролита кровь, то с другой стороны. В казармах "Майкэфер" двое офицеров неожиданно стали стрелять через сломанную дверь комнаты, в которой они забаррикадировались. Было трое смертей, позже ещё при подобных инцидентах в Маршталль и в университете, общим числом пятнадцать. Однако в громадных массах это прошло незамеченным; большинство ничего об этом не узнало. Повсюду с обеда, с тех пор как страх и напряжение перед ожидаемой бойней оказались необоснованными, царило огромное облегчение, даже ощущение избавления, готовность торжествовать – и в то же время нечто вроде разочарования, нечто вроде растерянности. Что же надо было ещё сделать? Что теперь наполняло и переполняло улицы, были собственно только еще бесцельная толкотня, братание, подавленное настроение народного торжества – подавленное, потому что праздновать было нечего, и одураченная готовность к смерти продолжала звучать ещё странно опустошённо.

Между тем тут и там смелые люди с организационными и импровизационными талантами брали на себя инициативу, собирали вооружённые колонны или колонны грузовиков и предпринимали нечто. Прежде всего, как и повсюду, занятие тюрем и освобождение политических заключённых – только политических, строго по документам! Затем занимали вокзалы, главные почтамты, также некоторые редакции газет (в случае с Vorwärts это не получилось сделать из-за егерей из Наумбурга, которые несли там стражу с утра). Неохраняемые правительственные здания не трогали, ведь там уже заседало, как говорили повсюду, народное правительство. Однако днём около четырех часов кто-то произнёс слова: "К замку!" Получасом позже королевский замок был занят, и Карл Либкнехт появился на балконе, с которого висело красное полотнище, и во второй раз за день провозгласил республику – однако теперь социалистическую. Его торжественный, певучий как у пастора голос разносился над площадью, где люди стояли вплотную друг к другу, и он закончил словами: "Кто из вас хочет видеть воплощёнными свободную социалистическую республику Германию и мировую революцию, поднимите свою руку для клятвы!" Все поклялись. Сколько клятв было соблюдено – кто знает это?

Имя Карла Либкнехта было в эти дни знаменитым – возможно, самым знаменитым в Германии. Каждый знал его, и никто не был к нему равнодушен: он возбуждал самую горячую любовь и жгучую ненависть. Однако он был символической фигурой, не силой. Он был выпущен из тюрьмы лишь четырнадцать дней назад, куда его поместили за два с половиной года до этого за его одиночный открытый протест против войны. Он не принадлежал ни к какой партии – независимые социал-демократы организовались лишь тогда, когда он уже сидел в тюрьме, - за ним не было никакой организации, а впрочем, он и не обладал никаким организационным талантом, как это проявилось в последующие недели. В революционных событиях последней недели он вообще не играл никакой роли, и в этот день 9 ноября в Берлине он играл лишь так сказать декоративную второстепенную роль. Вождём революции он не был, и в том числе его появление на балконе замка было лишь сенсационной интермедией, эпизодом, который не изменил ход событий.

Однако была другая группа людей, которые считали себя способными принять на себя руководство революцией, и чьё вмешательство ещё в этот полный событий день должно было самым драматическим образом изменить ход событий. Это были революционные старейшины берлинских крупных предприятий, группа из примерно ста человек с ядром примерно в дюжину: настоящие образованные рабочие и признанные рабочие вожди, чьи имена (в отличие от Либкнехта) за пределами их фабрик не знал никто в Германии, однако у которых (также в отличие от Либкнехта) была организация, а именно персонал их предприятий, который привык прислушиваться к их словам.

Группа революционных старшин сформировалась в больших забастовках прошедшей зимы. Они стали истинными вождями забастовок. С тех пор они конспиративно держались вместе, в течение нескольких недель планировали революцию, и 4 ноября они – ничего не зная о той лавине, которая в этот день сошла в Киле – решили назначить на 11 ноября в Берлине путч, позаботились об оружии и распределили его, а также разработали планы нападений на правительственные центры. Развитие событий затем ушло из под контроля революционных старшин, однако они не помышляли дать им пройти без них. Днём 9 ноября, пока массы торжествовали, бесцельно и уже несколько устало колышась по улицам Берлина, пока Эберт в рейхсканцелярии пытался управлять и в то время, как в залах рейхстага фракции СДПГ и независимых социал-демократов бесконечно заседали и не могли объединиться в вопросе о том, на каких условиях независимые могли бы войти в правительство Эберта, революционные старшины провели поспешное совещание и приступили к действиям.

Они не были крупными теоретиками и программаторами, но практически думающими людьми. Они ясно видели, к чему теперь пришло: дать массам дееспособный авангард, орган, который сможет делать политику, революционное правительство, которое оттеснит в сторону Эберта и партии. Они созвали пару сотен своих последователей. Вечером, когда наступила темнота и массы на улицах начали медленно расходиться, они заняли рейхстаг.

В рейхстаге целый день была бурная, неконтролируемая толчея, и группа, которая вечером между восемью и девятью часами неожиданно в него просочилась, по меньшей мере не выделялась, тем более что она была столь же разношерстной, как все своеобразные группы посетителей, которые уже посетили рейхстаг в этот день. Входные билеты ведь не выдавались, и всевозможные зеваки или инициативные люди, в форме или в гражданском, присоединялись к шествию революционных старшин. Однако вдруг в этом шествии проявились некий порядок, план, руководство. Группа числом в несколько сотен человек заняла сначала кабинет 17, затем зал пленарных заседаний. Он был задрапирован принесёнными красными полотнищами, кто-то занял председательское место, раздался колокольчик председателя, были заняты места депутатов, в бурном собрании воцарилась дисциплина, был предложен и утверждён состав президиума. Снаружи слышали речи и аплодисменты, доносившиеся из зала пленарных заседаний, весь ритуал обычного заседания в рейхстаге. Депутаты, встревоженные в своих комнатах фракций, поспешили, чтобы самим увидеть, что происходит, и с замешательством вдруг увидели перед собой идущее полным ходом заседание революционного парламента.

Это был бурный, неизбранный, непрофильтрованный парламент, но явно совершенно способный функционировать. Группа людей, которая заняла скамьи президиума, весьма непреклонно осуществляла контроль над собранием. Это были вожди революционных старшин, и некоторые лица узнавались: Ричард Мюллер, Эмиль Барт. Они произносили краткие бурные речи, перебрасывались словами, говорили сжато и действенно по существу и очевидно точно знали, чего они хотят. Теперь были даже выставлены требования, теперь они были даже проголосованы. Вскоре после десяти часов некоторые из членов СДПГ, которые прислушались к происходящему, поспешили из зала заседаний, быстрыми шагами преодолели короткое расстояние от рейхстага до рейхсканцелярии и сообщили ошеломлённому Эберту, что происходило: только что собрание в рейхстаге решило, что на следующее утро на всех фабриках и в казармах должны быть избраны Советы рабочих и Солдатов – по одному представителю от батальона и от тысячи рабочих – и что эти избранные Советы должны собраться в пять часов пополудни в цирке Буша, чтобы назначить временное правительство, "Совет народных депутатов". О правительстве Эберта при этом не было никакой речи, действовали так, как если бы не было больше никакого правительства, его явно хотели просто отодвинуть в сторону. Теперь вероятно уже повсюду были в пути посланцы из рейхстага, чтобы призвать рабочих и солдат к выборам на следующее утро. По-видимому, речь шла о государственном перевороте революционных старшин. О существовании революционных старшин и их власти на предприятиях приблизительную информацию имели.

Эберт выслушал роковую весть в мрачном молчании, без явного возбуждения, однако с довольно бледным лицом и сжатыми губами. "Хорошо", - сказал он. "Подождите здесь в приёмной".

Чего Эберт хотел в этот день, ясно следует из всего, что он сказал и сделал: он хотел в последнюю минуту предотвратить революцию, большой марш рабочих превратить в простую демонстрацию, под новой вывеской спасти суть старого порядка и продолжать руководить дальше. Программа принца Макса: отречение кайзера – регентство – перемирие – национальное собрание была также программой Эберта. Он лишь чувствовал себя лично более подходящим и политически лучше позиционированным, чем принц, чтобы провести её. При своём прощальном визите в полдень принц Макс нашёл его "всё ещё старавшимся не утратить органическую связь с прошлым".

В полдень, когда он принял пост рейхсканцлера, Эберт был ещё довольно уверен, что это ему удастся. Он нашёл готовое сыгранное правительство и принял его – для начала без каких-либо персональных замен. Он обратился к чиновникам в призыве, который сделал после полудня, почти просительно, почти извиняясь: "Я знаю, что многим станет тяжело работать с новыми людьми, однако я обращаюсь к вашей любви к нашему народу". Впрочем, чиновники не столь легко бастуют. Руководство СДПГ он крепко держал в своих руках, берлинские войска, как он знал с утра. также были за ним. Для успокоения рабочих масс он был готов взять в правительство несколько независимых. Он знал независимых, и он их не боялся. Почти до конца войны они ведь были под его председательством верными товарищами по СДПГ, и когда они затем постепенно откололись – то революционеров и радикалов из них было меньшинство. Он будет держать их в правительство под контролем, и их участие станет полезным алиби. Когда он в полдень в рейхсканцелярии по дороге в рейхстаг и к своему картофельному супу мимоходом сделал своё предложение коалиции, то сделал это по свидетельству слышавших это "довольно резко" и "свысока". Еще в полдень он верил, что все козыри у него в руках.

Однако после полудня всё пошло весьма наперекосяк. Провозглашение Шайдеманном республики стало первой неудачей; второй и худшей был отказ принца Макса стать регентом Рейха, и его поспешный отъезд. С мыслью о республике Эберт волей-неволей должен был смириться – просто поскольку не было больше никого, кто хотел бы олицетворять монархию. С этим, пожалуй, можно было примириться. Однако затем независимые произвели неожиданные трудности; сначала они не могли прийти ни к какому решению по его предложению коалиции, в заключение выставили неприемлемые радикальные условия. Вечером всё ещё не пришли ни к какому коалиционному соглашению, и Эберт должен был удовлетвориться назначением нескольких дополнительных государственных секретарей от СДПГ. Его призыв уйти с улиц был безрезультатен. По крайней мере массовые демонстрации на улицах прошли более-менее бескровно, и завтра, в воскресенье, как надеялся Эберт, народные массы будут уставшими, захотят выспаться после революционной горячки и останутся дома.

Теперь, однако, и этого не было. Теперь было ясно, что утром это будет продолжаться, а именно гораздо опаснее, гораздо организованнее и целеустремлённо, чем сегодня. Раскрылась сила противодействия, которая оспаривала его руководство и которая в сильнейшем противоречии с ним не хотела спускать революцию на тормозах, но желала расширять её дальше. Как ему с ней покончить?

Позиции для отхода, на которую можно было бы свернуть, у него не было. Эберт был крайне левым "истэблишмента", последним резервом старого порядка – который для него означал просто лишь порядок. За Эбертом стоял только лишь Эберт. Если он выйдет из строя, больше никто не придёт.

Так что же, открытая борьба? Запретить выборы в Советы и собрание в цирке Буша, а в случае крайней необходимости расстрелять? Этого Эберт пугался. Конечно, с сегодняшнего утра берлинские войска были за него. Но сможет ли он от них потребовать всего? Были ли они вообще ещё правильными, слепо подчиняющимися военными подразделениями? Лишь несколько часов назад Велс уговорил их не стрелять. Можно ли их теперь вдруг снова уговорить стрелять? И даже если это можно сделать – следует ли делать это? Кровавая расправа среди социал-демократических рабочих, устроенная первым социал-демократическим рейхсканцлером в первый день его правления? Нет, невозможно!

Однако тогда оставалось лишь одно: Эберту следовало отказаться от того, чтобы сохранить в лице своей персоны "органичную связь с прошлым". Тогда он должен прекратить быть последним рейхсканцлером и вместо этого ему следует самому стать первым председателем этого – как там это называется? – этого "Совета народных депутатов". Он должен получить для себя второе признание полномочий: после полученного от принца Макса, которое уже стало недостаточно правильным, теперь ещё через собрание в цирке Буша. Невозможно? Нет. В конце концов было ещё достаточно верных социал-демократов среди берлинских рабочих; следовало их своевременно мобилизовать. Прежде всего надо было заключить союз с независимыми, даже если это будет стоить уступок; следовало рабочим и солдатам в цирке как завершенный факт противопоставить полностью социалистическое правительство. Примирение, единство, "никакой борьбы между братьями" – это должно теперь стать лозунгом. Эберт достаточно хорошо знал своих рабочих, чтобы знать, что этот лозунг сработает, что он был неотразим.

И затем солдаты! Они же тоже должны избирать, а они были чем угодно, но только не революционерами; сегодня утром вовсе нельзя было знать, не расстреляют ли они революцию. Этого они в конце концов не сделали, и этого от них больше пожалуй нельзя было требовать; однако отвергнуть революцию – это они ещё могли сделать. Нужно снова привлечь Отто Вельса; этим утром он сделал это настолько хорошо, он нашёл с солдатами правильный тон, ему нужно снова пойти в казармы и обработать солдат, чтобы они на следующий день избирали правильно.

И наконец, когда всё будет проведено, Эберту следует самому появиться в цирке Буша с готовой коалицией обеих социалистических партий и дать избрать себя – вождём революции. Ему нужно будет час-другой повыть вместе с волками – ради богоугодного дела. Это был единственный путь. Чем для рейхсканцлера принца Макса стал рейхсканцлер Эберт, тем был для рейхсканцлера Эберта – народный уполномоченный Эберт. Если он теперь ещё хочет предотвратить революцию, то он должен прежде всего сам для видимости встать во главе её. Другого не дано; однако так возможно ещё получится.

Эберт позвал обратно их приёмной своих товарищей по партии. Он выработал решение и дал свои инструкции. Ещё ночью его команда приступила к работе во главе с излучающим успех неутомимым Отто Вельсом.

Команда революционных старшин тоже работала на протяжении всей этой ночи. Этой ночью было как в штабах двух наступающих армий перед решающим сражением.

День 9 ноября подошёл к концу. Он принёс свержение монархии, но еще не победу революции. Её судьба в ночь с 9 на 10 ноября была ещё в подвешенном состоянии. Решиться она могла лишь на следующий день.

7. 10 ноября: битва на Марне для революции в Германии

Профессор Эрнст Трёльч – теолог и исторический философ, с 1914 года одно из украшений Берлинского университета – ещё в тот же месяц описал, как берлинская буржуазия пережила 10 ноября 1918 года:

"Утром в воскресенье после пугающей ночи картина была ясна из утренних газет: кайзер в Голландии, революция победила в большинстве центров, правители союза намереваются отречься. Никто не умер за кайзера и Рейх! Чиновничество вступило на службу нового правительства! Продолжение существованиия всех обязательств гарантировано, и не нужно идти на приступ банков!

Воскресенье 10 ноября было чудесным осенним днём. Жители в больших количествах как обыкновенно шли гулять в Грюневальд. Никаких элегантных туалетов, исключительно бюргеры, многие пожалуй намеренно просто одеты. Все несколько в подавленном настроении как люди, чья судьба будет решена где-то далеко, однако всё же успокоенные и довольные, что всё прошло так хорошо. Трамвайные линии и линии подземки работали как обычно, залог того, что для удовлетворения непосредственных жизненных потребностей всё было в порядке. На всех лицах явственно было написано: жалованье будет выплачиваться и далее."

Прогуливавшиеся воскресным днём в Грюневальде горожане, которые уже чувствовали себя успокоенными, "что всё прошло так хорошо", не помышляли, что в действительности лишь в этот воскресный день будет решена их судьба – но не "где-то далеко", а на востоке их собственного города, в бурном массовом собрании в цирке Буша, где днём этого 10 ноября была разыграна и проиграна первая большая битва революции – первая и в то же время уже решающая; битва на Марне [3] немецкой революции.

В субботу, 9 ноября, была наивысшая точка импровизированной революции без вождей, которая в предыдущий понедельник вспыхнула в Киле. Воскресенье, 10 ноября, запустило уже её крушение. Парадоксальным образом однако то, что должно было закрепить её поражение, выглядело внешне как её величайший и окончательный триумф.

Утром этого воскресенья ничего ещё не было решено. Улицы центра города, которые вчера были бушующим морем людей, лежали покинутыми в воскресном спокойствии. На улице Унтер ден Линден ещё повсюду красные флаги на флагштоках – но едва ли пара одиноких пешеходов, чтобы им порадоваться или рассердиться. Рабочие, которые вчера в это время предприняли свой великий революционный марш, были сегодня, в воскресенье (!) почти все снова на своих фабриках, чтобы избрать рабочие Советы, которые после полудня в цирке Буша должны будут установить новое правительство, правительство победоносной революции. Это был блестящий организационный успех революционных старшин, которые решили это в субботу поздно вечером. Из уст в уста перелетал призыв, и персонал предприятий собирался почти полностью, чтобы исполнить свой акт избрания.

Однако они выбирали не так, как хотели старшины. СДПГ этой ночью не была праздной. Тысячи листовок в спешке были написаны, отпечатаны и распределены. Партийная газета Vorwärts передавалась этим утром на всех фабриках из рук в руки, или же её читали в группах и одновременно в паузах серьёзно кивали головой. Её передовая статья была озаглавлена "Нет борьбе между братьями!" Призыв с почти гениальным инстинктом соответствовал всеобщему настроению.

Это настроение не было более тем же самым, что и предыдущим утром – об этом революционные старшины не подумали. Вчера оно было ожесточённым, нетерпеливым, мятежным, смутно полным решимости, полным долго сдерживаемой готовой взорваться неприязнью; как раз революционное настроение. Сегодня оно было расслабленным, великодушным, миролюбивым – настроение победителей, и именно не опьяняющее настроение победы, но благодарное: каждый ощущал смутную благодарность за то, что победа стала столь лёгкой, что не было никакой борьбы, никаких жертв, не было кровопускания. У всех, кто в предыдущий день маршировал в город, готовый к смерти, было чувство, что жизнь им подарена снова. Ричард Мюллер, один из вождей революционных старшин, сообщал, что на некоторых фабриках функционеры СДПГ, которых ещё вчера взашей вытолкали с предприятия, поскольку они не хотели присоединяться к большому маршу, сегодня были избраны в рабочие Советы.

С этой волной братания нечего было тягаться. Конечно, кандидаты революционных старшин также в большинстве случаев проходили, однако большая часть вновь избранных рабочих Советов – это старшинам со скрежетом зубовным стало ясно в полдень – была приверженцами Эберта.

***

Выборы на фабриках были половиной поражения, прошедшие же в казармах довершили его. Здесь революционным старшинам вообще нечего было делать, здесь они не знали ни одного человека, здесь слово держал Отто Вельс, и он говорил без обиняков. Тут не было ничего о примирении, ничего о братстве – речь шла о том, чтобы не допустить мрачного заговора, вследствие которого СДПГ будет захвачена врасплох и должна будет далеко отодвинута от управления. Разве солдаты вчера без различия партий не встали на сторону народа? Хорошо, тогда у них теперь также ещё обязанность защитить права народа. Солдаты должны предоставить себя в распоряжение правительства Эберта-Шайдеманна, так, как это вчера показали пример стрелки из Наумбурга!

Бурное ликование. Тотчас же решили образовать комитет действия войсковых частей Берлина. Во дворе здания газеты Vorwärts в полдень состоялось массовое собрание солдат – избранных и не избранных – были назначены руководитель и ораторы, устроено питание, и после полудня, задолго до начала собрания, солдаты во главе с Вельсом маршировали стройными колоннами к цирку Буша, где они заняли нижние ряды близко к манежу. Настроение, которое царило в этой колонне, описал Герман Мюллер, ставший позже канцлером от СДПГ: "Некий спартаковец, который из любопытства присоединился к колонне солдатских Советов по дороге к Линденштрассе, обнаружил, что произошло, и свирепо закричал, в то же время угрожая Вельсу револьвером: <Ты, собака, ты нам всё испортишь! > Он не выстрелил. Поэтому его не линчевали".

Так в утренние и послеполуденные часы этого дня 10 ноября на фабриках и в казармах подготавливались уже поражение революции и победа Эберта. Однако сам Эберт ещё ничего об этом не знал. Ему всё еще пока собрание в цирке Буша представлялось как укротителю первое посещение клетки со львами, и он чувствовал, что сможет справиться с ним лишь в том случае, когда будет в состоянии представить коалицию с независимыми, правительство социалистического воссоединения. В то время, как на фабриках и в казармах агитировали и выбирали, в рейхсканцелярии под председательством Эберта заседало правительство Рейха – всё ещё старое наполовину буржуазное правительство Рейха принца Макса; и одновременно в рейхстаге снова собралась фракция независимых. На обоих заседаниях речь шла о преобразовании правительства.

На заседании правительства речь шла, кроме того, о принятии или отклонении условий перемирия, однако об этом едва лишь дебатировали; принятие условий с самого начала было несомненным. Условия были жёсткими; они делали невозможным для Германии любое продолжение борьбы. Однако то, что Германия больше не может далее сражаться, с 29 сентября было и без того ясно. От Верховного военного командования была получена телеграмма, что следует попытаться добиться облегчения условий; если же это не удастся, то несмотря на это следует их подписать. "Просьба как можно скорее добиться решения правительства в этом смысле. Фон Гинденбург". Правительство приняло соответствующее решение. Эрцбергер, который провёл этот день в Компьене в нервозном ожидании, писал, что поздним вечером ему была доставлена открытая телеграмма, в которой ему давались полномочия подписать условия перемирия, "что меня в высшей степени поставило в неприятное положение, поскольку результат двухдневных переговоров был существенно поставлен под вопрос открытой телеграммой". (Тем не менее он провёл некоторые облегчения условий). "Телеграмма была подписана <Рейхсканцлер Стоп>. Офицер-переводчик спросил, означает ли <Стоп> фамилию нового рейхсканцлера и кто этот господин: он был совершенно неизвестен французскому Верховному командованию и правительству в Париже. Я разъяснил, что <Стоп> означает точку".

Всё это, однако, происходило так сказать между делом; принятие условий перемирия больше не было серьёзным вопросом. Что занимало Эберта этим утром в действительности – то было решение независимых, и в его нынешнем положении он был готов принять их условия участия в правительстве почти столь же безоговорочно, как и условия перемирия. Ему необходимы были теперь независимые в его правительстве, необходимы столь же настоятельно, как Германии нужен был конец войны; или по меньшей мере он верил ещё в это этим утром. С правительством социалистического примирения он чувствовал себя хозяином положения: без такого правительства он не знал, как ему следует поступить с революционным собранием вечером.

В 1:30 прибыло спасительное известие. После многочасовых раздумий независимые решились номинировать для кабинета Эберта троих "народных уполномоченных". Их условия были жёсткими: ещё вчера Эберт их не принял бы; сегодня же он лишь пробежал их глазами: политическая власть в руках рабочих и солдатских Советов; отсрочка принятия решения о Национальном собрании; все "народные комиссары" равноправны. Ну что же, это бы всех устроило. Первым делом речь шла только о том, чтобы иметь независимых в правительстве. Их список кандидатов был впрочем успокаивающим: Хаазе, их председатель, мягкий меланхолик, привычный с жалобами идти на уступки; Диттманн, пустое место; и третий – Эмиль Барт, один из вождей революционных старшин: возможно вовсе не плохая идея иметь его в правительстве в качестве заложника. Эберт принял как условия, так и кандидатов в министры – без возражений и без дебатов. Когда он быстро пообедал и записал свою речь для собрания, то снова почувствовал себя в своей тарелке.

Однако в эти ранние послеобеденные часы состоялось ещё одно, третье заседание перед решающей битвой в цирке Буша: революционные старшины встретились на поспешное совещание, чтобы выработать свою тактику в свете новых обстоятельств. В отличие от Эберта и Хаазе они уже знали результат утренних выборов: они при этом присутствовали и знали, что исход выборов был плохим для их дела. Теперь они должны придумать нечто новое; и им это в действительности ещё раз удалось.

Рихард Мюллер повествует:

"Из результатов выборов было ясно, что правые социалисты с правыми независимыми … имеют на свое стороне большинство. Правительства без правых социалистов получить нельзя. Следует принять это как факт. То, что правые социалисты станут пытаться разрушить власть Советов рабочих и солдат, чтобы прийти к Национальному собранию и тем самым к буржуазно-демократической республике, также было всем ясно. Если это удастся, то тогда революция будет проиграна".

Так что же делать? У кого-то – нигде не указано, кто это был – возникла спасительная мысль. Если уже нельзя предотвратить создание правительства Эберта, следует как раз под каким-то иным названием избрать второй орган, из которого разовьется своего рода оппозиционное правительство. В конце концов революционные старшины установили в качестве организатора правление собрания, они определили регламент; при удачном руководстве должно стать возможным кроме "Совета народных уполномоченных" вызвать к жизни ещё один Совет, в котором будут их люди. Рихард Мюллер: "Было решено предложить собранию выборы комитета действия Советов рабочих и солдат. При этом следовало не говорить о его задачах, без каких-либо дебатов, он должен был быть основан в определённой степени посредством блефа".

***

Так были заложены мины и контрмины, и в пять часов пополудни, когда на Берлин опускалась ранние ноябрьские сумерки, а горожане возвращались с послеобеденной прогулки в Грюневальде в свои плохо натопленные квартиры, в цирке Буша встретились для борьбы перед бурлящим адским котлом от двух до трёх тысяч человек революция и буржуазно-парламентская республика. Обе сражались под поддельным флагами. Эберт тоже позиционировал себя как революционера. А революционеры представлялись приверженцами парламентской демократии. Однако победу или поражение присуждало массовое собрание, подобного которому в Германии никогда ни прежде, ни впоследствии пожалуй не было: на нижних рядах тысяча человек в мышино-серой полевой форме, строго дисциплинированный блок; наверху до купола тысяча или две тысячи рабочих и работниц, расплывающийся в полутьме мир рисунков Цилле [4] из страстных горестных лиц нуждающихся людей. На манеже, за импровизированными деревянными столами, президиум – и целое собрание выдающихся деятелей социалистических партий, от Эберта до Либкнехта.

Председательствовал Эмиль Барт, один из вождей революционных старшин и в то же время номинированный народный уполномоченный; равным образом энергичный и преисполненный жаждой деятельности, и в то же время тщеславный человек, который ощущал себя Наполеоном революции и немного чересчур охотно произносил речи. Это стало для него и его дела в тот день гибельным.

Эберт, который выступал первым, объявил об объединении обеих социалистических партий и тем самым тотчас же привлёк на свою сторону собрание: это было то, что они желали услышать. И в остальном его речь – отеческая, строгая и тщательно взвешенная по тону, как всегда – была хорошо воспринята. Он много говорил о спокойствии и порядке, однако порядок был необходим "для окончательной победы революции". Хаазе, вождь независимых социал-демократов, который последовал за ним, был невыразителен на его фоне. Он мог только подтвердить его; и пожалуй в его выступлении было заметно, что он в основном был против коалиции. Это снова был жребий Хаазе – в этот день, как некогда 4 августа 1914 года, представлять общественности решения партии, которые противоречили его убеждениям. Затем выступал Либкнехт, который пытался плыть против течения. Он предъявил СДПГ список её грехов из военного времени. Однако этого не желал слышать никто в этот прекрасный момент победы и примирения. Было много реплик с мест, в особенности солдаты внизу у манежа становились беспокойными. Они хором выкрикивали: "Единство! Единство!"

Теперь должны были последовать голосования, и тут наступил момент, как само собой разумеющийся и совершенно между прочим, прежде чем кто-либо верно заметил бы, что произошло, выбрать комитет действия, для состава которого президиум собрания – то есть революционные старшины – держал наготове список. Однако тут Эмиль Барт совершил свою крупную ошибку. Вместо того, чтобы просто призвать к голосованию, он против программы произнёс долгую четвёртую речь – если бы для того, чтобы загладить остроту Либкнехта, то это было бы совершенно просто, поскольку он любил слушать себя произносящим речи. Его друг и враг Рихард Мюллер, который крутился рядом с ним на своём сиденье, не позволяя себе сделать какое-либо замечание, отмечает: "Внимательные слушатели между слов Барта распознали неявно выраженные намерения". В особенности их распознал Эберт. Он ещё раз попросил слова и объяснил коротко и строго, что такой комитет был бы "избыточным", однако если уж он будет образован, то он должен быть заполнен обеими партиями на паритетной основе, как и правительство. В списке, который он только что слышал, однако отсутствует СДПГ. Вслед за чем Барт окончательно испортил игру. В этом комитете, возбуждённо выкрикнул он, не должно быть ни одного правого социалиста! Тем самым он бросил фитиль в бочку с порохом.

"То, что последовало за заявлением Барта", - пишет Рихард Мюллер, "едва ли возможно описать. Солдаты бурно кричали как попало: <Единство! Паритет! Паритет!> Капитан фон Беерфельде предложил список солдат. Правый социалист Бюхель (которого Барт, как сообщает другой Мюллер, Герман Мюллер, пытался удержать от выступления тем, что тыкал ему в спину колокольчиком председательствующего) выступил со списком своей партии. Рихард Мюллер и Карл Либкнехт сделали попытку выступить против паритетного состава комитета; обоих заглушили криками. Возбуждение возросло до степени безумия. Солдаты ворвались на манеж и на трибуну президиума. Они угрожали в одиночестве продолжить революцию без рабочих, без партий и установить военную власть. Сумятица была такой, что продолжение собрания в тот момент было невозможным".

***

В то время, как собрание было прервано, в то время как бушевали солдаты на нижних рядах, а рабочие на верхних начали дискутировать между собой, на манеже лихорадочно переговаривались – перед глазами, но не перед ушами взбудораженных масс, ведь микрофонов же ещё не было. У обеих сторон неожиданно возник страх, делали дикие и безрассудные предложения. Какое-то время СДПГ хотела удовлетвориться двумя из одиннадцати членов, в другой момент старшины хотели отказаться от всего комитета действия. Против этого теперь неожиданно была сама СДПГ: как это будет теперь выглядеть? Хорошо, тогда комитет на паритетной основе, но следует на месте объединиться в отношении персонального состава. Кто-то предложил Либкнехта, однако Либкнехт отмёл это: никогда не станет он сидеть за одним столом с людьми Эберта! Когда в конце концов уже почти пришли к единому мнению, солдаты создали новые трудности: они потребовали теперь двойного паритета, не только между СДПГ и Независимыми социал-демократами, но также между рабочими и солдатами. Хорошо, становилось поздно, следовало прийти к решению, к этому тоже были готовы. Однако теперь солдаты не могли прийти к согласию относительно своего собственного представительства. В конце концов собрание было снова открыто, и в то время, как медленно воцарилось спокойствие, Барт огласил состав "Исполнительного комитета рабочих и солдатских Советов" из двадцати членов: десять солдат, десять рабочих, из них половина людей от СДПГ, половина кандидаты старшин. Представители от солдат будут избраны завтра утром.

Собрание приняло это, оно было между тем готово принять почти уже всё. Стало поздно, время ужина уже прошло, все были голодны (тогда в Германии люди голодали), и многим предстояла долгая дорога до дома. Неожиданно всё пошло очень быстро. Утвердили новое правительство Рейха, которое отныне должно было называться "Совет народных уполномоченных", и одобрили заранее подготовленную резолюцию с множеством громких и прекрасных слов о социалистической республике и мировой революции (буржуазные газеты напечатали её на следующий день, газета Vorwärts не напечатала). Затем спели "Интернационал", и наконец – была уже ночь – цирк Буша опустел.

Никто из главных действующих лиц не пошёл домой удовлетворённым. Старшины знали, что они проиграли свою битву. У Эберта для его контрреволюционного правительства было революционное признание, и с исполнительным комитетом, каким он теперь выглядел, было трудно выступать против него. Однако и Эберт был подавлен: он победил, разумеется, он удержал в своих руках бразды правления, но какой ценой! Независимые в правительстве, этот сомнительный исполнительный комитет в качестве побочного правительства, сам он теперь больше не рейхсканцлер, но "народный уполномоченный", вождь революции против свое воли, так сказать аннексированный революцией, которую он всё же хотел перехватить и спустить на тормозах! Будут ли ему теперь ещё доверять его буржуазные коллеги по парламенту и по министерствам, Верховное армейское командование в Спа? Он ощущал себя втянутым в неверную и ложную роль. Он всегда ненавидел революцию, но теперь он ненавидел её вдвойне за то, что она его, честного человека, вынудила стать лжецом и предателем. Потому что в этом у него нет никакого сомнения: если он теперь всё ещё хочет сделать революцию несостоявшейся – а этого он всё ещё хотел, чего-то иного он вовсе не мог желать, то тогда он должен её предать. Он был приговорён к тому, чтобы вести двойную игру. А созрел ли он для этой двойной игры? Государство и общество, которые он хотел спасти – были ли они на сегодняшний день готовы, чтобы дать ему спасти их?

На этот счёт по крайней мере его поздним вечером успокоил неожиданный телефонный звонок. Он пришёл по секретной линии, о существовании которой Эберт до сего момента вовсе не знал. На проводе было Спа, Верховное армейское командование, генерал Грёнер. Наконец-то снова приличный человек, с которым можно разумно разговаривать!

Дословно этот овеянный легендами телефонный разговор никогда не стал известным; магнитофонов тогда ещё не было, а свидетели отсутствовали. Однако как он примерно должен был проходить, можно заключить из позднейших высказываний Грёнера (Эберт об этом никогда не говорил). Генерал предложил лояльное сотрудничество – и выставил требования: борьба против радикализма и большевизма, скорейшее окончание "бесчинства Советов", Национальное собрание, возвращение к "упорядоченному состоянию". Всё это Эберт мог принять с открытым сердцем; это было как раз то, чего он сам хотел. Должно быть, он излил Грёнеру свою душу, поскольку Грёнер позже отметил, что по впечатлению от этого разговора Эберт "лишь с большим трудом держался у руля и был близок к тому, чтобы быть сбитым с ног независимыми и группой Либкнехта". Очевидно, что он всё ещё находился под впечатлением бурного собрания, которое как раз только что произошло. В заключение Эберт поблагодарил генерала. Рейхсканцлер благодарил генерала – не наоборот.

Генерал позже говорил о "союзе", который он в тот вечер заключил с Эбертом. Это был боевой союз против революции, которой Эберт за несколько часов до этого дал поднять себя на щит. "Эберт принял моё предложение союза", - писал Грёнер. "С того момента мы ежедневно обсуждали по вечерам по секретной линии между рейхсканцелярией и командованием армии необходимые меры. Союз себя оправдал".

8. Между революцией и контрреволюцией

10 ноября в газете "Berliner Tageblatt" Теодор Вольф, тогда один из известнейших немецких публицистов, писал: "Величайшая из всех революций свергла кайзеровский режим со всем, что принадлежало к нему сверху и снизу, как неожиданно налетевший штормовой ветер. Можно назвать её величайшей из революций, поскольку никогда столь прочно построенная, окружённая такими солидными стенами Бастилия не была взята вот так, с одной попытки. Ещё за неделю до того существовал военный и гражданский аппараты управления, которые были настолько разветвлёны, настолько тесно переплетены, столь глубоко пустили корни, что казалось они обеспечат своё господство на протяжении веков. По улицам Берлина мчались серые автомобили офицеров, на площадях как столпы власти стояли полицейские, огромная военная организация казалось, охватывает всё, в учреждениях и в министерствах восседала кажущаяся непобедимой бюрократия. Вчера рано утром всё это ещё было, по крайней мере, в Берлине. Вчера после полудня ничего из этого больше не существовало".

Это не соответствовало истине – возможно, что 10 ноября это так выглядело, однако это было неверно. В действительности государство едва ли было затронуто. Всё те же служащие шли в понедельник утром после революционного уикенда снова в те же самые учреждения, и полицейские тоже (которые в воскресенье после полудня разумеется были рады разойтись по домам не потревоженными) через пару дней были снова на месте; в полевых частях на Западе и на Востоке командовали всё те же генералы и офицеры, и само правительство Рейха в основном было старым – только во главе его теперь вместо кайзеровского рейхсканцлера находилась шестиглавая коллегия "народных уполномоченных", среди которых в действительности всё ещё был один из рейхсканцлеров: Эберт. Все консервативные ландраты, начальники окружных управлений, министерские служащие обрабатывали свои документы как и прежде. Никого из них не удалили, но лишь поставили им перед носом пару рабочих советников и тем самым их ужасно раздражили.

Их настроение – и настроение большей части консервативных граждан – выразил другой публицист, Пауль Бэкер. Он писал, также 10 ноября, в консервативной газете "Deutschen Tageszeitung":

"Невозможно найти слова, чтобы выразить негодование и боль… Дело рук наших отцов, завоёванное ценой их крови – стёрто предательством из рядов его собственного народа! Германия, которая ещё вчера была непобеждённой, людьми с немецкими именами была сдана её врагам, вероломством из своих собственных рядов повержена в состояние вины и позора!

Немецкие социалисты знали, что мир и без того был близок, и что следовало показывать врагу сплочённый, прочный фронт еще на протяжении недель, возможно лишь каких-то дней, чтобы добиться от него приемлемых условий. В этом положении они выбросили белый флаг.

Это та вина, которую никогда нельзя будет простить и которая никогда прощена не будет. Это предательство, не только монархии и армии, но и самого немецкого народа, который должен будет выносить его последствия в течение столетий упадка и лишений".

Это соответствовало действительности столь же мало, как и гимн Теодора Вольфа во славу "величайшей из всех революций". Не социалисты выбросили белый флаг, а Людендорф; условия перемирия посредством затягивания и проволочек не могли стать более благоприятными, но только лишь ещё хуже, и не могло быть речи ни о каком предательстве. И столетия нужды и упадка также не предстояли. Однако вне всякого сомнения Пауль Бэкер совершенно искренне верил в то, что он писал, и тем самым говорил то, что было у миллионов в душе – у офицеров, с которых срывали знаки отличия, у консервативных служащих, которые внезапно должны были скандалить с рабочими Советами, у всей буржуазии, мир которой рухнул, но и у многих маленьких людей со здоровым "национальным" чувством, к примеру у ефрейтора Гитлера, который в эти дни с рыданиями бросался на койку в своём лазарете в Паузевальке и в перерыве между слезами бешенства решил стать политиком. Одновременно с революцией была рождена контрреволюция, и тут уже 10 ноября слышен её подлинный голос. Примечательно впрочем, что эта статья могла беспрепятственно появиться в Берлине 10 ноября. Никогда прежде какая-либо другая революция с первого мгновения не обеспечивала своим врагам столь неограниченной свободы агитации и поруганий, как германская революция 1918 года.

Не то, чтобы враги революции благодарили её за это. Тогдашняя жена Людендорфа (первая, Маргарита, а не ставшая знаменитой вторая жена Матильда) пишет о своём муже: "После революции Людендорф всё время повторял: <Величайшей глупостью революционеров было то, что они всех нас оставили живыми. Нет уж, если бы я снова пришёл к власти, то не простил бы никого. Со спокойной совестью я бы вздёрнул Эберта, Шайдеманна и товарищей и посмотрел бы, как они болтаются на виселице!"

Эберта, Шайдеманна и товарищей – не только лишь Либкнехта и Розу Люксембург, которые по крайней мере действительно желали революции. Эберт и Шайдеманн её вовсе не желали, напротив, они до последнего момента хотели её предотвратить, и с первого момента своей победы не занимались ничем другим, кроме как тем, чтобы её перехватить, откатить назад и по возможности сделать её не случившейся. Но для Людендорфа – и для многих ожесточённых представителей и приверженцев старых верхних слоёв общества, которые реагировали подобным образом – они были революционерами, предателями и "ноябрьскими преступниками"; и в действительности они были подняты революцией на вершину и к власти, они были теперь "народными уполномоченными", они олицетворяли отныне революцию, хотели они этого или нет – для контрреволюционеров, равно как и для революционеров. С первого момента своего правления они стояли между революцией и контрреволюцией.

Их трагедия – или трагикомедия – состояла в том, что они этого не видели. Они не видели или не желали видеть, что у них с 9 ноября справа были миллионы врагов – смертельных врагов; они видели только своих старых заклятых врагов слева. Например, Шайдеманн ещё 28 декабря заявил во время критичного заседания кабинета: "Конечно, имеется дюжина офицеров, которые способны на сумасшедшие действия. Но на другой стороне находятся те, кто угрожает революции. Мы должны от них защищаться". И третий "народный уполномоченный" от СДПГ, доктор Отто Ландсберг, при тех же обстоятельствах: "Всегда так много говорится об угрожающей контрреволюции. Но эта революция весьма существенно отличается от всех предыдущих тем, что все организации господства свергнутого класса поколеблены и устранены, настолько без остатка, что опасность контрреволюции может стать острой лишь в том случае, если представителям крайних левых удастся довести массы до отчаяния". В заключение Герман Мюллер, ставший позже рейхсканцлером от СДПГ: "Я открыто говорю вам, что с 9 ноября ни единого дня у меня не было страха перед контрреволюцией".

В действительности Эберт и его политические друзья в глубине души всё ещё жили в октябре – во времени, когда они, "не имеющие отечества пролетарии", приняли шатающийся, падающий кайзеровский рейх и взвалили на себя его поражение, и были названы спасителями. Они честно сделали что могли, чтобы помочь ему в нужде. Правда, монархию они спасти не могли; всё прочее они снова и снова спасти пытались. Революция была для них недоразумением или безобразным инцидентом, который они снова и снова надеялись сделать не имевшим места событием.

Однако её нельзя было сделать не происшедшей – в том числе и тогда, когда она будет задушена и разбита. То, что произошло в Германии между 4 и 9 ноября совершенно против воли социал-демократического руководства, развеяло искусственный туман октября и создало ясные политические фронты. Бесчестный мнимый мир между Верховным армейским командованием и большинством в рейхстаге, между милитаризмом и парламентаризмом, искусно сформированный план Людендорфа, который подбрасывал социал-демократам и их буржуазным союзникам кажущуюся власть, только для того, чтобы повесить на них ответственность за поражение, в то время как военные будут оставаться на заднем плане истинной силой: всё это в революционную неделю смела в сторону спонтанная акция социал-демократических рабочих и солдатских масс.

Революция масс впервые дала вождям социал-демократии шанс настоящей власти – правда, за счёт одолженной и отравленной власти, которую им была подброшена 29 сентября Людендорфом. После того, как с офицеров были сорваны знаки различия, и Главное командование было заменено рабочими и солдатскими Советами, не было больше никакого примирения, даже кажущегося примирения: вопрос о власти был поставлен – и 9 ноября на какое-то мгновение казалось, что он уже и решен. Военная диктатура, которая правила Германией до этого дня, почти без сопротивления была повергнута.

Если бы социал-демократическое правительство, используя победу своих приверженцев и отказываясь от октябрьского мира с Верховным командованием армии, теперь завершило бы поражение старого военного командования и создало бы собственные революционные вооружённые силы, тогда не требовалось бы более опасаться мести лишённых власти генералов и офицеров. Однако когда оно позволило им снова подняться и оправиться от оскорбительного и оглушительного удара в ноябре, то ему нельзя было ожидать никакой пощады – не только никакой пощады для своих революционных приверженцев, которые отважились на "мятеж", но и никакой пощады для самих себя. Потому что ведь тем, что они позволили революции сделать себя "народными уполномоченными", Эберт, Шайдеманн и Ландсберг в глазах оскорблённых офицеров стали соотноситься с революцией.

Они вели впредь двойную игру, не замечая того, что играли против самих себя. На словах они оставались революционерами – и все их слова были отмечены и позже использованы против них. На деле они были контрреволюционерами – однако истинная контрреволюция почестей им не оказывала. Однако массы, которые 9 и 10 ноября доверчиво положились на них, постепенно замечали, что разыгрывается, и обращались против них. За два месяца двойная игра Эберта и СДПГ привела к гражданской войне.

***

О чём шла речь в эти два месяца? Если послушать тогдашних политиков от СДПГ и последующих историков СДПГ, то речь шла о вопросе: диктатура Советов или парламентская демократия; об обороне от большевизма и о выборах в учредительное Национальное собрание. Однако это было тогда и ещё сегодня является целевой пропагандой. Истина выглядела иначе. В действительности речь шла о единственном вопросе: революция или контрреволюция.

Большевистская диктатура ни единого момента не угрожала Германии, и именно по той простой причине, что не было безусловно необходимого инструмента господства – способной на диктатуру большевистской партии. Карл Либкнехт и Роза Люксембург до 30 декабря не имели вообще никакой организации, и после этого у них была лишь очень слабая. Ничего такого, что могло сравниться с натренированным Лениным в течение четырнадцати лет корпусом профессиональных революционеров. Они были безвластными одиночками, которые не могли проводить ничего более, чем агитацию и то, что берлинские революционные старшины пренебрежительно называли "революционной гимнастикой": всё время повторяющиеся бесцельные демонстрации, посредством которых участники должны были ввести себя в революционное настроение. "Большевистская опасность" осенью 1918 года была в Германии пугалом, а не реальностью.

Выборы в Национальное собрание, с другой стороны, ни единого момента не были серьёзным предметом спора. Всё, о чем спорили, была дата – которая правда была существенной: независимые хотели сдвинуть её по возможности подальше, до весны 1919 года, чтобы революция могла за это время консолидироваться.

СДПГ хотела провести выборы как можно быстрее, чтобы тем самым Национальное собрание, так сказать, могло бы продолжить старый рейхстаг, как если бы не было никакой революции. Однако уже в конце ноября решили на основе компромисса назначить дату выборов на 16 февраля; а в середине декабря парадоксальным образом сам конгресс Советов рейха, высший революционный орган, передвинул дату выборов на 19 января – что лучше всего указывает на то, что Советы своей собственной диктатуры вовсе не желали и что альтернативы: диктатура Советов либо парламентская демократия – вовсе не было.

О чём шла речь на самом деле, то было нечто совсем иное. Советы – в образовании Советов рабочих и солдат в сущности и состояла революция, и ликвидация их была первейшей целью контрреволюции – эти Советы не возражали против парламентской демократии. Они рассматривали себя не в качестве замены парламента, но как инструмент радикальной революционизации и демократизации исполнительной власти, то есть собственно государственного аппарата, администрации и в особенности военного дела. Что лишь взяли Советы под свой контроль, чтобы до основания расчистить и изменить, это были старая консервативная бюрократия и прежний консервативный офицерский корпус.

Рабочие и солдаты, сделавшие революцию, инстинктивно знали: пока старая бюрократия и прежний офицерский корпус сохраняли свою власть, революция была проиграна, в том числе и с прекраснейшей конституцией и с самым замечательным парламентом. Настоящая власть заседала в учреждениях, в полицейских участках и в штабах военных формирований, а также во дворцах правосудия. Если не потревожить там прежних представителей власти, то они используют первую возможность, чтобы за революцию отомстить. Здесь речь идёт об альтернативе: или – или. Здесь решается вопрос о победе революции или контрреволюции.

И тут, разумеется, Эберт и руководство СДПГ однозначно занимали позицию на стороне контрреволюции. Они желали спасти именно то, что революция хотела сокрушить: старое государство и старое общество, воплощённые в бюрократии и в офицерском корпусе. Они хотели его парламентаризировать и самим встроиться в него, а в будущем участвовать в его управлении. Однако беспорядок, который его революционизация естественным образом приносила с собой, страшил их. Поэтому они хотели снова распустить Советы как можно быстрее. Поэтому они представляли их, Советы – совершенно против воли большинства самих Советов – как альтернативу Национальному собранию, и поэтому они охотно приняли буржуазное недоразумение в свою пропаганду, что власть Советов будет тем же, что и большевизм.

В действительности в Советах практически не было спартаковцев – Либкнехт напрасно добивался мандата в конгресс Советов рейха – напротив, с самого начала у СДПГ было большинство почти во всех местных Советах, и ещё значительнее это большинство оказалось, когда в начале декабря были избраны Советы на уровне провинций и земель. Можно прямо-таки сказать: Советы были живыми воплощениями СДПГ, её активными членами и функционерами (меньшинство было членами независимой социал-демократической партии, были также несколько буржуазных представителей, в особенности в солдатских Советах); они рассматривали себя как верная группа поддержки правительства – которое они, правда, всё ещё принимали за революционное правительство.

В этом было трагическое недоразумение. Потому что правительство Эберта вовсе не было революционным правительством, оно рассматривало себя просто, как позже однажды сформулировал Эберт, в качестве конкурсного управляющего кайзеровского рейха. Оно верно служило тем, кто с 9 ноября стал их злейшими врагами, и оно беспощадно сражалось с теми, кто ощущал себя его опорой. Советы со своей стороны также вступали в конфронтацию со своими лучшими друзьями: они не желали ничего знать о требовавших диктатуры Советов спартаковцев; они хотели лишь создать социал-демократическую исполнительную власть для социал-демократического государства.

Никто не понял это лучше, чем Либкнехт и Роза Люксембург. Либкнехт, например, писал 20 ноября: "Избранные рабочие часто очень мало образованы, очень мало обладают классовым сознанием, так что рабочие Советы … совершенно не имеют революционного характера", а вот что говорит Роза Люксембург десятью днями позже: "Если бы революция случилась в тех революционных органах, которые были созданы в первые дни, в Советах рабочих и солдат, то для революции дело бы обернулось скверно… Революция будет жить без Советов, Советы же без революции мертвы".

Вожди социал-демократов также не могли более утаивать, что в Советах заседали не спартаковцы, а их собственные люди. Несмотря на это, Советы для них с самого начала были бельмом на глазу. Они не были предусмотрены, не вписывались в их программу, они препятствовали союзу с буржуазными партиями и с Верховным командованием армии. Они должны были уйти. С самого начала Эберт и Шайдеманн относились к Советам не только с недоверием и враждебностью, но прямо-таки с раздражением и ненавистью. Вот что говорил Шайдеманн на конгрессе Советов Рейха: "У меня есть крепкое убеждение, что длительное учреждение Советов рабочих и солдат стало бы означать – я говорю это по зрелому размышлению – совершенно непременно гибель Рейха".

Естественно, было легко придираться к Советам. У них не было ни навыков управления старых чиновников, ни военного умения персонала Генерального штаба. Откуда им было это иметь? Их вмешательство означало прежде всего беспорядок – у какой революции не было беспорядка? Несмотря на это в основном то, что тогда распространяла контрреволюция относительно ненависти к "хаосу хозяйничанья Советов" и что усердно подхватывало руководство СДПГ, было сильно преувеличено. Советы не были коррумпированной, ищущей развлечений революционной богемой, они большей частью состояли из серьёзной, здравомыслящей рабочей интеллигенции, партийных и профсоюзных функционеров, которые по-своему также были привержены к порядку, как и прежние чиновники, которых они контролировали и хотели заменить. За четыре недели они значительно преодолели начальный хаос и во всех областях создали в целом работоспособные параллельные к старым органам управления организации – достижение, заслуживающее уважения. Эберхард Колб, написавший образцовую научную работу "Рабочие Советы в немецкой внутренней политике 1918-1919 гг.", констатирует, что в начале декабря с организацией Советов "новому правительству и партийному руководству был дан в руки надёжный в политическом смысле инструмент для построения заново государства, которым они могли воспользоваться, если бы решились на это".

***

Однако оно решилось на обратное. Они хотели "создать порядок" – что означало: восстановить прежний порядок – посредством точно того же инструмента, который хотел применить ещё кайзер 8 ноября: при помощи освобождённого перемирием, возвращающегося с Запада на родину войска. В этом был смысл "союза" между Эбертом и генералом Грёнером.

Грёнер позже, на так называемом процессе об "ударе кинжалом в спину" в 1925 году в Мюнхене, недвусмысленно высказался об этом. Вот его слова: "Сначала речь шла о том, чтобы отобрать у Советов рабочих и солдат власть в Берлине. Для этой цели было запланировано мероприятие – ввод в Берлин войск в количестве десяти дивизий. Народный депутат Эберт был с этим совершенно согласен. В Берлин был послан офицер для обсуждения деталей, в том числе с прусским военным министром (которым все ещё был Шойх, как и до 9 ноября), которого естественно нельзя было исключить. При этом был ряд трудностей. Мне следует указать лишь на то, что со стороны независимого члена правительства, так называемого народного уполномоченного, а также со стороны, я полагаю солдатских Советов – я не могу точно сказать без подготовки – было требование, чтобы войска вступали без боевых патронов. Мы, само собой разумеется, тотчас же выступили против этого, а господин Эберт, разумеется, согласился, чтобы войска вводились в Берлин с боевыми патронами.

Теперь я должен под присягой дать показания, уважаемые господа мне задали вопрос, поэтому я должен говорить откровенно, что я до сих пор никогда по веским причинам не делал. Для этого вступления войск мы разработали военную программу для каждого дня. В этой программе для каждого дня было расписано, что должно произойти: разоружение Берлина, очистка Берлина от спартаковцев и так далее. Это предусматривало всё, на каждый день для каждой отдельной дивизии".

"Программа", то есть разработанный по стандартам Генерального штаба оперативный план был опубликован гораздо позже, в 1940 году. Он содержал такие пункты, как: "Кто ещё обладает оружием без разрешения на право его иметь, будет застрелен. Кто удерживает военную технику, включая автомобили, будет осуждён по законам военного времени. Дезертиры и матросы должны явиться в течение десяти дней в ближайшую запасную воинскую часть или в командование округа. Тот, кто неправомерно занимает государственную должность, будет застрелен. Обыски небезопасных частей города. Распоряжения относительно безработных и общественных работ. Авторитет офицеров возвращается в полном объёме (знаки различия, обязанность приветствовать, ордена, ношение оружия, знаки отличия для действующей армии). Органы власти и войска принимают присущие им по закону полномочия. Все запасные воинские части будут тотчас же распущены".

Грёнер продолжает свои свидетельские показания: "Это также было обговорено с господином Эбертом через офицера, которого я послал в Берлин. Я особенно благодарен за это господину Эберту, и я защищал его повсюду, где он подвергался нападкам, по причине его абсолютной любви к отечеству и безустанной самоотверженности на пользу дела. Эта программа была разработана совершенно во взаимопонимании и по соглашению с господином Эбертом".

План Эберта-Грёнера должен был быть приведён в исполнение с 10 до 15 декабря. На 16 число в Берлине был назначен первый конгресс Советов Рейха. Его должно было опередить "восстановление порядка" силами десяти дивизий возвращающейся полевой армии.

Однако из этого ничего не вышло. В этот раз контрреволюции ещё не произошло, и конгресс Советов собрался в соответствии с программой, не представляя, какой участи он избежал.

Сначала некоторые воинские части берлинского гарнизона – которые с первого дня революции играли обоюдоострую роль и теперь очевидно пронюхали о том, что планировалось – слишком рано пустились в драку. В пятницу 6 декабря произошло нечто, что позже Шайдеманн назвал "безумной неразберихой", а Рихард Мюллер – "фарсом". Войска полка Франца заняли берлинскую палату депутатов и арестовали избранный 10 ноября в цирке Буша исполнительный Совет берлинских рабочих и солдатских Советов, который там с 11 ноября с грехом пополам пытался работать. Отделение гвардейских стрелков на углу улиц Инвалидной и Шоссейной остановило демонстрацию спартаковцев и без предупреждения открыло по ним огонь из пулемётов. Шестнадцать человек было убито и множество ранено. Другое отделение полка Франца однако появилось перед рейхсканцелярией, потребовало, чтобы вышел Эберт – что он сделал охотнее, чем обыкновенно – и провозгласило его рейхспрезидентом. Оратором был фельдфебель по имени Шпиро. Он завершил своё выступление так: "Я объявляю здравицу во славу немецкой республики и великого Фрица Эберта, которого я, опираясь на вооружённую силу, и от имени всей нации провозглашаю президентом Германии".

Эберт не сказал ни да, ни нет. Он должен сначала поговорить со своими товарищами в правительстве. Позже об этом больше не было речи – до того дня, когда его через два месяца 11 февраля 1919 года Веймарское Национальное собрание всё же сделало рейхспрезидентом. В этот раз для этого было слишком рано: всё предприятие окончилось ничем. Знал ли Эберт об этом заранее, так никогда и не стало известно. И никого не призвали к ответу за всё же происшедшую попытку государственного переворота. Солдаты вернулись обратно в казармы, подстрекатели остались в тени, исполнительный комитет был освобождён. Снова всё было так, как если бы ничего не произошло. Только мёртвые с Шоссейной улицы остались мертвы.

Через четыре дня, 10 декабря, в соответствии с программой в Берлин вступили возвращавшиеся домой с фронта дивизии – не совсем в парадном строю, однако всё же в хорошем маршевом порядке и с боевыми патронами. Эберт – который ни разу не показывался массам рабочих 9 ноября – приветствовал их у Бранденбургских Ворот пылкой речью: "Никакой враг вас не победил! Теперь единство Германии находится в ваших руках!"

Однако за этим ничего не последовало. План по восстановлению порядка и "крепкого" правительства в Берлине не стал выполняться, и в течение многих лет никто не слышал о том, что он когда-либо существовал.

Случилось попросту вот что: войска сразу же после приветственной речи Эберта начали расходиться – спонтанно, нарушая дисциплину, неудержимо. О чём ни Грёнер, ни Эберт не подумали – это о душевном состоянии солдат: война была окончена, все были рады, что остались живы, все хотели по домам – и на пороге было Рождество. Их больше нельзя было удержать. Когда они вечером дня вступления вернулись на свои места постоя, они уже не были в полном составе, на следующий день их стало ещё меньше, и спустя четырнадцать дней от десяти дивизий осталось только лишь восемьсот человек. По словам Грёнера: "У войск проявилась такая тяга домой, что с этими десятью дивизиями абсолютно ничего нельзя было начинать и всю программу по очистке Берлина от большевистских элементов, реквизицию автомобилей и так далее – вообще нельзя было выполнить". Контрреволюция на первый раз окончилась неудачей.

***

Вместо этого 16 декабря в прусской палате депутатов на Лейпцигской площади в Берлине, как и было предусмотрено, собрался конгресс Советов Рейха. Это больше не было диким массовым собранием, каким был революционный съезд берлинских рабочих и солдатских Советов 10 ноября в цирке Буша. Что теперь собралось в Берлине, то было очень упорядоченное, парламентское собрание, которое присутствовавшим журналистам непреодолимо напоминало партийные съезды СДПГ предвоенного времени: те же самые типажи, во множестве и те же самые лица, та же атмосфера, такое же озабоченное порядком и благопристойностью руководство, и та же режиссура. Чем прежде было левое меньшинство партии, были на сей раз независимые, вот и вся разница. Большинство прочно было за руководством партии.

Это большинство конгресса Советов решило, совершенно в духе Эберта, перенести на более ранний срок выборы в Национальное собрание. Оно категорически отклонило предложение независимых социал-демократов, возложить самим на себя высшую законодательную и исполнительную власть, и оно не предоставило центральному Совету о шестнадцати головах, который оно назначило на замену прежнего берлинского исполнительного комитета от 10 ноября, даже временной законодательной власти до созыва Национального собрания. Ожесточившиеся независимые решились оставить этот центральный Совет, и он превратился в орган исключительно СДПГ. Так доверчиво и благодушно был совращён первый конгресс Советов Рейха.

И всё же этот кроткий и благонравный конгресс Советов стал причиной великого раскола между партийным руководством и членами партии, кризиса революции и гражданской войны, которая разразилась в январе 1919 года. Потому что в одном пункте он был несгибаем: военная диктатура, которая была сброшена революцией, не должна была возвратиться, власть генералитета и офицерского корпуса должна быть навсегда сломлена. По предложению гамбургской делегации конгресс подавляющим большинством вынес постановление о полном переустройстве военного дела, которое стало известно под именем "гамбургские пункты": власть верховного командования у народных уполномоченных под контролем центрального Совета; дисциплинарная власть у солдатских Советов; свободные выборы офицеров; отмена знаков различия; отмена субординации вне службы.

Что в этом ещё раз проявилось, это в основе своей антимилитаристский характер революции. Во всём остальном она могла иметь умеренные или неопределённые цели, в этом же одном пункте она имела это в виду всерьёз. Большинство делегатов знали уже по своему собственному опыту, что контрреволюция угрожала как раз со стороны офицерского корпуса. Многие рассказывали о скверных делах, которые происходили при проходе войск с фронта в западногерманских городах – аресты и жестокое обращение с рабочими Советами, сжигание красных знамён, тайные приказы о создании добровольческих соединений на случай гражданской войны. Относительно Эберта ни у кого ещё не было подозрений. О его союзе с Грёнером ничего не знали.

Принятие "гамбургских пунктов" поразило нерв этого союза и послужило началом кризиса. Гинденбург тотчас же телеграфировал, что он "не признаёт" резолюции Конгресса Советов. Грёнер прибыл в Берлин и угрожал отставкой, если "гамбургские пункты" будут проведены в жизнь. Отставкой грозили также трое народных уполномоченных от независимых социал-демократов – правда, в том случае, если "гамбургские пункты" не будут приведены в исполнение. Эберт пытался выиграть время. Он надеялся на предстоящие положения по исполнению принятого решения. (Грёнер: "Эберт как мало кто понимал искусство увёрток").

Между тем Верховное командование армии начало собирать на армейских учебных плацах вокруг Берлина добровольческие соединения – твёрдые, надёжные, боеспособные органы контрреволюции, которые больше не будут разбегаться, как десять вернувшихся домой фронтовых дивизий. И войска в Берлине, которые до сих пор, если даже часто и неопределённо, высказывались за революцию, стали неспокойны.

В то время, как население Берлина готовилось к первому скудному мирному празднованию рождества – не было рождественских гусей и рождественской выпечки, и рождественских свечей не было – вместо них на черном рынке можно было раздобыть, установить на рождественской ели и зажечь наполненные карбидом гильзы, отчего они распространяли вонючий свет – в политической атмосфере Берлина снова начала распространяться тревога, которая предшествовал революционной неделе. И затем точно к вечеру рождества грянула буря. 24 декабря 1918 года Берлин был разбужен канонадой орудий.

9. Рождественский кризис

В утренние часы 24 декабря 1918 года революция и контрреволюция на Замковой площади Берлина свершили кровавую битву. Революция победила. Затем она отдала свою победу. Можно сказать так: она подарила её контрреволюции на рождество.

В каждой революции решающим является удержание вооружённой власти. Что сделало столь неопределёнными последние недели 1918 года, то была не только двойная игра социал-демократических "народных уполномоченных", но прежде всего вот что: что из недели к неделе, изо дня в день никто не мог сказать, где находится вооружённая власть, да и из чего она состоит. Ведь с заключением перемирия началась дикая, неконтролируемая демобилизация. Не только фронтовые солдаты, которыми Эберт и Грёнер в середине декабря хотели ликвидировать революцию, разбежались, как только прибыли домой; но и тыловые войска, в начале ноября совершившие революцию, нельзя было удержать: и они хотели на рождество быть дома. Кто остался, то были офицеры – а среди рядовых те, кто хотели быть солдатами. Однако революцию совершали те, кто были ими поневоле. Что же относительно всё еще игравшего решающую роль берлинского гарнизона, то уже 6 декабря показало, что он в своём нынешнем составе может быть использован скорее для контрреволюции, чем для революции. По меньшей мере, под влиянием Отто Вельса, который 9 и 10 ноября столь успешно обработал берлинских солдат и затем был назначен комендантом города, они стали не той величиной, от которой можно было ожидать любых неожиданностей.

Всё же было одно исключение: народный дивизион военных моряков, который 9 ноября ещё вовсе не существовал, однако с той поры считался истинной гвардией революции. Его ядром были несколько сот матросов, прибывших в революционную неделю из Киля в Берлин, там вначале арестованных, однако 9 ноября освобождённых. К ним присоединились еще несколько сот матросов, которые были в Берлине по домам; и наконец две тысячи, которых Вельс категорически потребовал из Киля. На некоторое время составлявший силу в три тысячи человек, народный дивизион военных моряков в ноябре считался элитными войсками революции. 15 ноября по приказу коменданта города они заняли замок, который до этого подвергался разграблению. Там с тех пор располагался их штаб, напротив, в Маршталь[5] – команды матросов.

В течение четырёх недель народный дивизион моряков был гордостью берлинской комендатуры. Затем ситуация неожиданно изменилось. Было ли это потому, что дивизион отказался от участия в путче 6 декабря и отстранил от должности своего командира, который был в него втянут; или потому, что они открыто встали на пути плана Грёнера по "восстановлению порядка в Берлине"; или потому лишь, что сменилось направление ветра и они больше не вписывались в картину – но начиная с середины декабря комендант города Вельс (по своему почину или по намёку сверху) явно работал над тем, чтобы распустить их.

Кто хочет утопить свою собаку, обвиняет её в бешенстве, говорит французская пословица. Народный дивизион моряков неожиданно стал подозреваться в принадлежности к "спартаковцам", и разграбления в замке, которые прекратили именно они, были теперь повешены на них. Они должны были передислоцироваться из замка и уменьшить свою численность до шестисот человек. (Они сами уже вследствие демобилизации сократились примерно на тысячу человек). В качестве средства давления комендант города Вельс удерживал им выплату жалованья. А рождество близилось.

Это звучит гротескно: что воинская часть в тысячу человек почувствовала себя обманутой на своё жалованье к рождеству – из-за этого в Берлине дело дошло до кровавой уличной битвы, из-за этого развалилось правительство, это создало окончательные фронты гражданской войны, это предоставило революции её последний шанс и отняло его у неё. Это смотрится дешевой опереттой.. Однако непосредственно за смехотворностью лежит жестокая серьёзность. Ведь в действительности речь шла не только о рождественском жалованье народной дивизии моряков, речь шла о её существовании и о том, как теперь обстоят дела, почти что уже о существовании самой революции. История рождественских дней 1918 года – это действительно история; глава немецкой истории, над которой никогда не знаешь, смеяться или плакать.

***

В течение всей предрождественской недели представители матросов вели переговоры с Вельсом в комендатуре. Они требовали своё жалованье. Вельс требовал, чтобы они сначала очистили замок. Матросы настаивали на том, что Вельс должен им сначала предоставить другую штаб-квартиру. Договорились ли наконец на сей счёт, осталось неясным. Во всяком случае, ничего не произошло: матросы не получили новой штаб-квартиры, они не освободили замок, и они не получили жалованья. А тут приблизился рождественский сочельник.

23 декабря матросы потеряли терпение. В полдень их руководители и переговорщики не пошли больше в комендатуру, они направились в рейхсканцелярию.

Там они встретились с кризисным настроением. "Коалиция социалистического единства", созданная 10 ноября, была в состоянии распада. Между тремя народными уполномоченными от СДПГ и тремя народными уполномоченными от независимых социал-демократов царило недоверие, раздражение и открытая борьба. Матросы не могли не заметить, что независимые обращались с ними как друзья, а люди от СДПГ – как враги. Их в конце концов отправили назад с решением: отдайте ключи от замка, тогда получите своё жалованье. О другой штаб-квартире речи больше не было. Где матросы должны были оставить ключи, сказано не было.

В четыре часа пополудни руководители матросов были снова в рейхсканцелярии с ключами, но также и с вооруженной свитой, вставшей на стражу перед входом. Представители матросов во главе со своим руководителем, лейтенантом Дорренбахом, явились к Эмилю Барту, одному из трёх народных уполномоченных от независимых социал-демократов, и передали ему ключи. Барт взял телефон и сказал Вельсу, что ключи тут и что он должен им заплатить. Вельс отказался: он примет поручение только от Эберта. Барт послал представителей матросов к Эберту. Эберт велел сказать, что его нет.

Тут наконец матросы потеряли терпение. По приказу Дорренбаха они закрыли все выходы из рейхсканцелярии, заняли центральную телефонную станцию и перерезали провода. Народные уполномоченные тем самым оказались в рейхсканцелярии под домашним арестом. Матросы захватили правительство Рейха, арестовали народных уполномоченных и могли их застрелить – если бы захотели. Об этом, конечно же, Дорренбах и его матросы не думали. Они же хотели только своё жалованье! Кроме того, разумеется, они были теперь в дикой ярости. Он обнаружили, что со всех сторон над ними издевались, и они посчитали, что не желают подобного обращения.

Ведь у кого было оружие? Ведь кто был сильнейшим? И кто, в конце концов, совершил революцию? Благодаря кому господа Эберт и Вельс получили свои посты? – Этих господ следует теперь проучить. Они не должны второй раз позволить случиться такому, чтобы революционным матросам было отказано в их жалованье!

В то время, как группа матросов удерживала взаперти в рейхсканцелярии народных уполномоченных, другая, большая по численности, маршировала к комендатуре. Здесь они натолкнулись на сопротивление. Часовые отказались пропустить матросов в здание. У входа произошла драка; а затем снаружи появились броневики и открыли по матросам огонь. Трое погибли.

Теперь матросы пошли в атаку и, штурмом взяв здание, арестовали Вельса и двоих его подчиненных. С тумаками, ударами и угрозами смерти они отправили их в Маршталь. Вельсу больше не помогло то, что он теперь предложил жалованье. Жалованье они приняли, однако они и его взяли с собой. Между тем народные уполномоченные оставались арестованными в рейхсканцелярии. Было пять часов пополудни, ранний декабрьский вечер.

Одного не знали матросы, когда они заняли телефонную станцию рейхсканцелярии и перерезали провода: что между рабочим кабинетом Эберта и Верховным командованием армии (теперь находившимся в Касселе) существует прямая линия связи, которая не проходит через станцию. По этой прямой линии Эберт теперь затребовал помощь. На другом конце линии говорил человек, который позже должен был еще сыграть большую роль – майор Курт фон Шляйхер. В этот день у него был первый выход на историческую сцену. "Я тотчас же распоряжусь", - заявил он, "чтобы верные правительству войска из окрестностей Берлина отправились маршем на ваше освобождение. Возможно", - добавил он с надеждой, "что тем самым предлагается после столь многих упущенных удобных случаев еще одна последняя возможность произвести удар по радикалам".

В то же самое время, когда матросы со своим насильственным образом добытым жалованьем и с пленённым Вельсом вернулись в Маршталь, по переданному по телефону приказу Верховного командования армии войска в Потсдаме и в Бабельсберге были отправлены маршем в Берлин. Это были последние боеспособные остатки десяти дивизий, которые собственно уже между 10 и 15 декабря должны были в Берлине "создать порядок": едва ли более восьмисот человек, однако с парой батарей полевой артиллерии. Матросы, несколько более тысячи человек, имели только пулемёты и личное огнестрельное оружие.

Тут картина запутывается. Что произошло к концу этого дня 23 декабря, нельзя однозначно выяснить из противоречивых сообщений. Неясно, был ли к этому времени снова снят домашний арест народных уполномоченных или нет; во всяком случае между пятью и семью часами состоялось заседание правительства, на котором Эберт не сказал троим независимым социал-демократам о подходе войск, и после которого, ко времени ужина, независимые спокойно, ни о чём не ведая, покинули рейхсканцелярию. Эберт и его коллеги из СДПГ остались.

Неясно также, как узнали матросы о подходе войск. Но они должны были каким-то образом узнать, что те идут; потому что вечером около половины девятого, когда сцена снова проясняется, она являет собой воинственную картину. С двух сторон на рейхсканцелярию с громыханием надвигаются тяжело вооружённые колонны: с запада, от Тиргартена, войска из Потсдама и Бабельсберга, с ружьями на плечах и с орудиями на конной тяге; с востока, от Маршталь, вся дивизия матросов в походном порядке. Матросы прибывают к месту несколько раньше солдат. Дорренбах в третий раз за этот день появляется у Эберта: в Тиргартене находятся готовые к бою войска. Что это должно означать? Если они не будут отведены, то тут тотчас же начнется сражение.

В этот момент в кабинет Эберта входят также командиры вызванных войск, рапортуют о прибытии и просят приказа открыть огонь. Командиры обоих враждебных соединений стоят в одной комнате друг против друга; перед Эбертом, который обоих – не без подозрительности – наполовину считает своими. Матросы – ведь он же всё еще "народный уполномоченный" их революции? Офицеры – ведь разве он не вызвал их для своего "освобождения"?

Многое бы дали за то, чтобы услышать звуковое сопровождение этой сцены. К сожалению, неизвестно ни слова из того, что говорилось в тот вечер в рабочем кабинете Эберта. Известен лишь результат: обе стороны снова отступили, солдаты назад в Тиргартен, матросы обратно в Маршталь. Известно также, что Эберт обещал – весь вопрос должен будет разрешён завтра утром решением кабинета. Тем временем: никакого пролития крови!

Однако известно также, что Эберт ночью около двух часов затем всё же отдал приказ размещённым в Тиргартене войскам – утром захватить Маршталь и вытеснить дивизион матросов.

Мотивация для этого приказа спорная. На следующий день Эберт утверждал, что ему из Маршталь сообщили, что жизнь Отто Вельса находится в опасности. Это звучит малоубедительно: если жизнь Вельса действительно была в опасности, то тогда нападение на здание, в котором он находился, было самым надёжным способом привести к его смерти. Однако по свидетельству Шайдеманна Вельс рано утром около трёх часов, то есть за несколько часов до нападения и через час после приказа о нападении, оказался в конце концов собственной персоной снова в рейхсканцелярии, сильно измотанный, но здоровый и живой. Это снова указывает на своеобразное добродушие, какое не покидало немецких революционеров 1918 года даже в ярости. Никакого сомнения, что с Вельсом обращались грубо и что Эберт и его коллеги умышленно говорили об ужасающих вещах. Но при этом вступало в силу ограничение; перед крайностями отступали назад. Убивать не хотели, в том числе и в ярости. – Контрреволюция таких сомнений не должна была иметь.

Более правдоподобной является другая версия, по которой среди ночи между генералом Грёнером и Эбертом был проведён очень серьёзный телефонный разговор, в котором Грёнер угрожал расторгнуть союз, если теперь не будут предприняты серьёзные меры.

Очень много убеждать ему, впрочем, едва ли потребовалось: и Эберт в этот день и вечер испытал настоящий страх, а страх легко переходит в ярость. Как и всегда, в два часа ночи из рейхсканцелярии исходит приказ о нападении, и утром без четверти восемь на Замковой площади раздаётся грохот орудий.

Битва с перерывами продолжалась до двенадцати часов дня и окончилась победой матросов. Насколько установлено, об отдельных эпизодах хода сражения имеются лишь противоречивые и запутанные свидетельства. Можно быть уверенным в том, что канонада, которой войска Эберта начали сражение, осталась безрезультатной. С нескольких сторон они вели огонь из орудий и пулемётов. Уже в первые часы боя шестьдесят снарядов попали в замок и в Маршталь. Здания были сильно повреждены, однако матросы удержали свои позиции.

Между девятью и десятью часами, в то время, когда исход сражения ещё не был решён, из прилегающих улиц стянулись большие массы гражданских лиц, которые последовали за грохотом орудий – рабочие, а также женщины и дети. Их появление должно было оказать деморализующее влияние на правительственные войска, потому что совершенно явно они встали на сторону матросов. Настрой в скоплении народа напоминал о 9 ноября: "Братья, не стреляйте!"

Около десяти часов была пауза в сражении, чтобы удалить с поля битвы женщин и детей. В 10:30 битва была продолжена с усиленным азартом, и с этого момента матросы нападали. Отдельные солдаты в последующие часы перешли на их сторону, а также им теперь пришли на помощь вооружённые гражданские. Во всяком случае, по сообщению не дружественной матросам газеты Vorwärts от следующего дня, в двенадцать часов "вся окрестность вокруг Маршталь, включая Кёнигштрассе до ратуши, была занята матросами и их приверженцами с пулемётами".

В это время сражение было окончательно прекращено. Войска, которые начали его утром, обязались очистить поле сражения, и они получили право на свободный отход. Матросы обязались вернуться в свои места расположения – из которых они были изгнаны. Они удержали за собой поле сражения. Численность погибших и раненых, которая осталась неизвестной, примерно одинакова с обеих сторон.

***

В этот день в Главной ставке в Касселе и в рейхсканцелярии в Берлине царили глубокое замешательство и уныние. Майор фон Харбоу, который исполнял обязанности офицера Генерального штаба при задействованных войсках, телеграфировал в Кассель: "Войска корпуса генерала Лекуи более не могут быть активно использованы. Я не вижу способа защитить правительство прежними средствами. Исход сегодняшнего столкновения политически может стать для правительства катастрофическим. Командование генерала Лекуи по моему мнению стало невозможным. Рекомендую его отставку", (Генерал Лекуи был верховным командующим десяти дивизий, которые были введены в Берлин за две недели до этого). На немедленно созванной штабной конференции в Касселе несколько офицеров высказались за то, чтобы распустить Верховное командование. "Нет смысла дальше противиться судьбе. Каждому следует отправиться домой и озаботиться защитой своей семьи и своей собственной шкуры".

Кто положил конец этому пораженчеству – и тем самым во второй раз за два дня вошёл в немецкую историю – то был майор фон Шляйхер. Если не спасовать сейчас, говорил он с горящими глазами, тогда поражение в Берлине останется эпизодом. Спасение придёт от войск добровольцев, которые теперь будут сформированы. Грёнер присоединился к этому мнению. Он знал, что формирование добровольческих корпусов уже шло полным ходом, и он был убеждён в том, что время работает на контрреволюцию.

Эберт был мало посвящён в суть дела: Верховное командование не позволяло и ему заглядывать в карты. Тем яснее он осознавал, что безоружен, если революция использует свою победу. Он серьёзно считался с возможностью нападения на рейхсканцелярию и не без основания думал и о своей собственной безопасности.

Грёнер, который в этот вечер рождественского сочельника снова разговаривал с ним по телефону, описывает спокойного, флегматичного, почти что остроумного Эберта. На вопрос, что он теперь планирует, Эберт по словам Грёнера ответил: "Прежде всего я навещу друзей и высплюсь, в чём я крайне нуждаюсь. Пусть Либкнехт занимает рейхсканцелярию, если он этого хочет. Он обнаружит тут пустое место".

Другие свидетели, с которыми Эберт разговаривал в этот рождественский вечер, рисуют менее впечатляющую картину. Уже в предшествующую ночь, и ещё более после поражения перед замком, Эберт в почти паническом настроении настаивал на том, чтобы со всем правительством покинуть Берлин – куда-нибудь, в тихую провинцию, в Рудольштадт или в Веймар. "Так – дело – просто– не пойдёт", - говорил он снова и снова с почти истерическим акцентированием. "Так – управлять – просто – нельзя".

Возможно, что Эберт представился Грёнеру действительно более расслабленным, чем в разговорах со своими коллегами. То, что он более не чувствовал себя в рейхсканцелярии в безопасности, вытекает как из одного свидетельства, так и из другого. И рассматривая объективно, у него были для этого все основания. Если бы у революции было руководство – в этот рождественский вечер между ней и властью в столице ничего бы более не существовало.

Однако у революции не было руководства; она не видела своего шанса – и кроме того: теперь был рождественский сочельник. У матросов наконец было их жалованье, они сражались и победили; теперь они хотели праздновать.

Что же касается Либкнехта – который к событиям последних дней не имел ни малейшего отношения – то он весь этот вечер был занят тем, чтобы подготовить особенно действенный обвинительный номер газеты "Die Rote Fahne" ("Красное знамя"), которая на следующее утро вышла с огромным заголовком "Кровавое рождество Эберта". Революционные старшины, которые в этот вечер, как и все, сидели по домам перед рождественской ёлочкой и пели "Тихая ночь, святая ночь", призвали в первый день праздника к демонстрации под лозунгом: "Ситуация очень серьёзная, революция находится в большой опасности". Однако независимые социал-демократы с как всегда глубоко меланхоличным Хаазе во главе видели лишь одно: что они должны будут уйти из этого правительства. С такими ужасными событиями, которые без их ведома и участия были разыграны 24 декабря, они не желают более иметь ничего общего.

Тем самым они, вероятно, сделали Эберту и его сотрудникам величайшее одолжение. Грёнер похвалил Эберта за то, что тот с величайшей ловкостью использовал рождественский кризис для вытеснения независимых из правительства; а тогдашний секретарь начальника рейхсканцелярии, Вальтер Оэме, сообщает, что уже в предрождественские дни в рейхсканцелярии началось открытое притеснение троих народных уполномоченных от независимых социал-демократов. "Все говорили о том, что их уход – дело само собой разумеющееся. Уже присматривали новых сотрудников из числа правых социалистов. Как и прежде, весь аппарат рейхсканцелярии однозначно был на стороне троих народных уполномоченных из правых социалистов, так что с того дня [закрытия конгресса Советов Рейха и выбора чисто социал-демократического центрального аппарата] вообще работал только на них. Постепенно начали отстранять от дел Хаазе, Диттмана и Барта". Однако если это было так – некоторые социал-демократические историографы оспаривают это – то тогда можно было бы не утруждаться этой работой. Хаазе, Диттманн и Барт, народные уполномоченные от независимых социал-демократов, сами исключили себя из процесса.

Наивность их политической тактики в конфликте по следам событий 23 и 24 декабря объяснима лишь тогда, если принять точку зрения, что они сознательно или бессознательно не добивались ничего иного, кроме как снова стремились не разделить ответственности правительства, до которой они показали себя не доросшими. После того, как они в течение целого дня со своими коллегами из СДПГ бесплодно спорили о правоте и неправоте приказа стрелять 24 декабря, они призвали центральный аппарат, состоявший исключительно из представителей СДПГ, быть арбитром в споре. И после того, как центральный аппарат, как и ожидалось, вынес решение не в их пользу, они вышли из правительства.

Это произошло 29 декабря. Уже 30 декабря трое народных уполномоченных от СДПГ довыбрали двух новых коллег из своей собственной партии, Виссейля и Носке, и провозглашавшееся до того в течение семи недель "социалистическое единство" было погребено с неприкрытым триумфом. "Парализующее внутреннее противоречие преодолено", - торжествовали они в обращении к немецкому народу. "Теперь у нас есть возможность работать!". В качестве рабочей цели был провозглашён призыв "Спокойствие и безопасность". Слово "революция" больше не упоминалось. И подписано это было так: "Правительство Рейха". "Совет народных уполномоченных" был упразднён.

***

Так первая и единственная военная победа революции в течение пяти дней стала её решающим политическим поражением. 9 и 10 ноября Эберт, чтобы перехватить революцию, ещё вынужденно сделал уступку "правительству социалистического единства". Теперь, спустя лишь семь недель, с этим – разумеется, с самого начала более кажущимся, чем истинным – социалистическим единством уже снова было покончено. Все политические силы, которые действительно желали революции или по меньшей мере ей симпатизировали, снова оказались не у дел. Не без собственной вины: они упустили свой час и не воплотили в жизнь свои шансы. Они позволили себя обвести – или сами себя обвели вокруг пальца.

Непосредственным следствием был также разлад среди политических левых. После каждого поражения среди побеждённых возникают пререкания и борьба; каждый возлагает вину на другого за то, что произошло. Так было и теперь.

30 декабря группа "Спартак" окончательно отделилась от независимых социал-демократов и учредилась в качестве коммунистической партии. Одновременно они рассорились с революционными старшинами, которые не желали сотрудничать с этим новообразованием и "уличную тактику" Либкнехта – тактику беспрестанных демонстраций – уже давно считали опасной и дилетантской.

И даже конгресс основания КПГ с самого начала выявил вопиющее разногласие между массой приверженцев, которые стремились к немедленным действиям, и руководством, которое видело перед собой длинный путь. (Роза Люксембург: "Товарищи, вы делаете ваш радикализм для себя очень удобным… Мы стоим у начала революции".)

Независимые социал-демократы остались глубоко разобщёнными между собой, в том числе после выхода спартаковцев. Некоторые члены их правого крыла стремились назад в СДПГ. Их левое крыло обвиняло бывших народных уполномоченных в полной несостоятельности и что всё делалось неправильно. Революционные старшины исключили из своей организации своего единственного дотоле представителя в Совете народных уполномоченных, Эмиля Барта – за семь недель до того ещё члена их группы руководителей.

Однако в то время, как таким образом распадалось политическое руководство левых, среди рабочих масс в эти рождественские дни рождалось новое революционное настроение. В ноябре массы поверили в то, что они победили. С рождества они ощущали себя преданными, обманом лишёнными их победы – но еще не побеждёнными. Следовало взяться за дело ещё раз. Разве они не сделали и в ноябре всё сами, без руководства? Почему не может стать возможным ещё раз то, что тогда было возможно?

Когда в воскресенье 29 декабря хоронили погибших матросов в Фридрихсхайне, на востоке Берлина, за ними последовало необозримое шествие скорбящих – горько скорбящих. Они несли плакаты, на которых было написано:

"Ответственность за все смерти матросов мы возлагаем на Эберта, Ландсберга и Шайдеманна"

и:

"Насилие против насилия!"

Они поднимали кулаки и хором выкрикивали: "Долой предателей!"

Во что это вылилось и в течение часов запрудило улицы на востоке Берлина, было второй волной революции. Уже неделей позже она должна была захлебнуться.

10. Приговор в январе

Судьба революции в Германии решилась в Берлине за неделю с 5 до 12 января 1919 года. Эта неделя несправедливо вошла в историю под названием "спартаковской". То, что происходило в эту неделю, не было коммунистическим восстанием против социал-демократического правительства. Это была попытка берлинских рабочих масс ещё раз добиться достигнутого 9 и 10 ноября и между тем уже наполовину утраченного, и именно тем же самым способом, что и тогда. 5 января было вторым 9 ноября.

Однако то, что в ноябре по меньшей мере по видимости удалось, полностью потерпело неудачу в январе. Частично оно потерпело неудачу оттого, что руководство, которое снова было у революционных старшин, работало ещё более беспланово и неспособнее, чем тогда. Однако главным образом потому, что Эберт теперь ощущал себя достаточно сильным, чтобы отважиться на то, на что он тогда еще не отважился: а именно расстрелять революцию.

То, что произошло 5 января в Берлине, не планировал и не предвидел никто. Это был спонтанный массовый взрыв. Повод был тривиальным. Начальник полиции Берлина, весьма незначительный человек по имени Эмиль Айххорн, который никогда ни прежде, ни потом не играл никакой роли, отказался уйти в отставку по распоряжению министерства внутренних дел Пруссии. Он был членом партии независимых социал-демократов и обратился в берлинское отделение своей партии за поддержкой. 4 января, в субботу, в управлении полиции с Айххорном встретились председатель берлинского отделения независимых социал-демократов, революционные старшины и два представителя свежеиспечённой КПГ, Либкнехт и Пик, и решили назначить на воскресенье демонстрацию протеста против отставки Айххорна. Это было всё, что им пришло в голову. Затем они пережили свое неслыханное чудо.

Они призвали на два часа воскресенья прийти "на внушительную массовую встречу на аллее Победы". Однако уже в первой половине дня из всех рабочих предместий, как 9 ноября, в центр Берлина снова устремились огромные марширующие колонны, и в два часа сотни тысяч стояли голова к голове, не только на аллее Победы, но и по всему Тиргартену, вдоль Линден, на Шлоссплатц и оттуда по Кёнигштрассе до Александерплатц, где находилось управление полиции.

Это не было мирным собранием. Это было массовое выступление. Многие были вооружены. Все были ожесточены и жаждали действия. После того, как они послушали речи – большинство, разумеется, вовсе ничего не слышало, ведь тогда не было ещё громкоговорителей – массы ни в коем случае не разошлись. Точно как 9 ноября повсюду отдельные решительные люди вдруг брали на себя инициативу, провозглашали лозунги и составляли вооружённые группы и колонны. Ведь хотели не только участвовать в демонстрации, хотели действовать – действовать каким-либо образом.

Позже утверждалось, что агенты правительства приложили к этому руку в качестве провокаторов. Возможно – однако им невозможно было бы подвигнуть массы на дела так, как это произошло, если бы массы сами не были полны решимости на поступки.

После полудня демонстрация переросла в вооружённую акцию. Её главной целью был газетный квартал. Все большие газетные издательства – Шерль, Ульштайн, Моссе, "Форвертс" (Vorwärts) были заняты, машины остановлены, редакции отправлены по домам. Позже другие вооружённые Группы заняли вокзалы.

Ещё ночью повсюду в центральной части Берлина проходили возбуждённые колонны в поисках стратегических целей, чтобы занять их, или же врагов, которых они считали поверженными. Никого не оказалось. Революция, которая с 10 ноября была свёрнута, разразилась снова. Казалось, что в эту ночь она овладела Берлином.

***

Никто не был более ошеломлён этим громадным массовым взрывом, чем те люди, которые запустили его. Они не имели никакого понятия, что за лавину они высвободили.

Вечером этого воскресенья в управлении полиции Берлина собрались восемьдесят шесть человек: шестьдесят революционных старшин, десять членов правления берлинского отделения независимых социал-демократов во главе со старым Георгом Ледебуром, сверх того двое представителей солдат и матросов, Либкнехт и Пик как делегаты КПГ и в заключение сам Айххорн. По свидетельству одного из участников конференция была "полностью под впечатлением огромной демонстрации, не приходя вначале ни к какому заключению о том, что должно произойти далее". Царило "такое настроение, которое не позволяло выработать какую-либо объективную позицию. Ораторы превосходили друг друга в сильных выражениях и требованиях".

Наиболее рьяно выступал Хайнрих Дорренбах, командир дивизиона народных моряков, который пожалуй не только был опьянен грандиозными впечатлениями последних часов, как все остальные, но также и его победа в рождественской битве на Шлоссплатц немного ударила ему в голову. Он утверждал теперь, что "не только дивизион народных военных моряков, но и все остальные берлинские полки находятся под командованием революционных старшин и готовы с оружием в руках свергнуть правительство Эберта-Шайдеманна". На это Либкнехт заявил, что при таком положении вещей свержение правительства возможно и безусловно необходимо. Ледебур сказал: "Если мы на это решимся, мы должны действовать быстро".

Однако оба представителя солдат выразили сомнение. "Быть может, войска за нас", - заявил один, "однако они всегда колеблются". Другой был ещё более пессимистичным: под вопросом даже то, действительно ли за Дорренбахом стоят его собственные люди (скепсис, который вскоре должен был оказаться лишь слишком обоснованным). Однако предостерегающие не смогли тягаться с опьянением от победы – которое примечательным образом не вожди несли в массы, но массы вселяли в вождей. Восемьюдесятью голосами против шести было решено "предпринять борьбу против правительства и вести эту борьбу до его свержения".

Следующее воззвание вышло ещё вечером:

"Рабочие! Солдаты! Товарищи! С преобладающей силой вы в воскресенье проявили своё желание, чтобы последний зловещий удар запятнавшего себя кровью правительства Эберта был сорван. Теперь речь идёт о большем. Следует поставить препятствие всем контрреволюционным махинациям! Поэтому выходите все из предприятий! Появляйтесь массово сегодня в одиннадцать часов утра на аллее Победы! Необходимо укреплять революцию и проводить её. Вставайте на борьбу за социализм! Вставайте на борьбу за власть революционного пролетариата! Долой правительство Эберта-Шайдеманна!"

Был образован "временный революционный комитет" в составе не менее как из пятидесяти трёх человек, во главе с Ледебуром, Либкнехтом и небезызвестным Паулем Шольце. Этот революционный комитет объявил, что он "временно взял на себя правительственные функции". В действительности он никогда не взял на себя ни функций по управлению, ни революционного дела. Воззвание к новому выступлению в понедельник было единственным поступком, которое он осуществил.

***

Этому призыву последовали. Утром в понедельник массы людей снова были на улицах, возможно ещё многочисленнее, чем в воскресенье. Вплотную друг к другу стояли они снова от аллеи Победы до Александерплатц, вооружённые, полные ожиданий, готовые к действию. Они чувствовали себя теперь сильными. Вчера они как бы в игре показали свою силу и власть – совершенно спонтанно, совершенно без руководства. Теперь они полагали, что у них есть руководство, они ожидали решения, борьбы и победы.

А затем ничего не произошло. Руководства не было слышно. Отдельные группы снова проявили самостоятельность и заняли ещё пару государственных зданий – телеграфное бюро Вольфа, государственную типографию. На решающий штурм правительственных зданий без приказа очевидно никто не отваживался; а приказы не приходили. А перед рейхсканцелярией стояли несколько тысяч сторонников правительства, также вооружённых гражданских лиц, которых утром созвала СДПГ.

Проходили часы. День, начавшийся прекрасным зимним солнечным светом, перешёл в туманную дымку, стало неприятно промозгло и затем медленно опустилась темнота. И не пришло никакого приказа. Принесённые бутерброды были съедены, и голод снова заявил о себе, вечный голод этой революционной зимы. После полудня массы народа начали постепенно редеть. Вечером они рассеялись. А когда наступила полночь, центр Берлина опустел. В этот день, 6 января 1919 года революция в Германии умерла, хотя этого ещё никто не знал.

Что произошло? Прежде всего вот что: отсутствовала поддержка второй волны революции со стороны берлинских войск, на которую надеялись. Случилось точно так, как в предшествующий вечер предсказали представители солдат: войска колебались, дискутировали, не знали точно, что происходило; как и всегда, они были одновременно и за революцию, и за спокойствие и порядок. Во всяком случае, у них не было никакого желания подставлять свои головы. Даже дивизион народных военных моряков объявил себя "нейтральным". Утром полный надежд революционный комитет в составе пятидесяти трёх членов переместился из управления полиции в штаб-квартиру матросов, в Маршталь. В полдень его выпроводили обратно. В этих занятиях прошел день.

Вечером снова собрались в полицейском управлении, совершенно в ином настроении, чем в предыдущий день. Речь не шла больше о том, можно ли свергнуть правительство, но уже о том лишь, можно ли сносным образом выйти из ситуации.

В этот вечер понедельника это ещё представлялось возможным, даже ещё в последующие два или три дня. В эти дни обе стороны боялись друг друга: в том числе у правительства был страх перед революцией. Испуг воскресенья засел у них в печёнках, и в понедельник с Вильгельмштрассе можно было видеть новые огромные массовые выступления людей. Улица Линден напоминала военный лагерь: что случится, когда это войско двинется на штурм правительственных зданий? Насколько беспомощным в действительности было революционное руководство, ещё не было известно. От большинства берлинских войск, по-видимому, нельзя было ожидать надежности – для правительства столь же мало, как и для их противников.

При этом за пределами Берлина на бранденбургских войсковых учебных плацах формировались теперь добровольческие корпуса. Ещё в субботу Эберт и Носке инспектировали в Цоссене вновь созданный корпус егерей генерала Мэркера, и были радостно изумлены снова увидеть "правильных солдат". Носке похлопал по плечу на две головы меньше его ростом Эберта и сказал: "Только будь спокоен, всё снова будет хорошо". Однако то была суббота в Цоссене, а теперь был понедельник в Берлине, и на Унтер ден Линден стоял не егерский корпус, а вооружённая революция.

Тут было более чем уместным то, что исключённые 29 декабря из правительства народные уполномоченные от независимых социал-демократов в этот понедельник предложили своё посредничество. Эберт охотно согласился с этим; по меньшей мере, этим выигрывалось время. Он поставил только одно условие: освободить помещения газет.

На это вечером понедельника должен был принять решение революционный комитет. Скажи он "да", возможно всё ещё раз могло бы стать не случившимся. Однако он сказал "нет".

Зрелище, которое с первого до последнего мгновения представляет собой это недееспособное коллегиальное чудовище, достойно сожаления. Вперед оно идти не могло, назад не желало. Падение настроения с момента вчерашнего опьянения победой было слишком медленным. Распознать поражение и согласиться с ним, предпринять отступление: этого неспособны были постигнуть в душе пятьдесят три человека в течение двадцати четырёх часов.

Кроме того, возможно, что у пятидесяти трёх человек подспудно шевелилось тайное сомнение в том, что они вообще могут гарантировать освобождение помещений газет. Ведь они вовсе не отдавали приказа занять их, и у них вообще не было никакой власти над вооружёнными группами в зданиях газет, во многих случаях они совсем не знали, кто ими собственно командует. В действительности в этой революции революционный комитет в управлении полиции играл роль клоуна в цирке. Но это не должно получить огласку! И он сказал "нет".

Эберт был в основе прав. Он не хотел нового мнимого мира с революцией, как 10 ноября. Он хотел свести счёты. ("Час расплаты приближается!" – говорится в одном из сформулированных им правительственных воззваний, которое вышло двумя днями позже, 8 января). В то время, как ещё пару дней он тянул бесперспективные переговоры, он приступил к своим военным приготовлениям. Они шли по двум направлениям.

Одним было направление Носке – добровольческие корпуса. Ещё в понедельник в наполовину осаждённой рейхсканцелярии Носке был назначен Верховным командующим. ("Что касается меня", - как объяснял он сам, "то кто-то должен был стать кровожадным псом".) Он сразу же ретировался из опасной зоны, через самую середину вооружённых масс у Бранденбургских Ворот, которые понятия не имели, кем был этот долговязый штатский в очках. ("Я вежливо просил каждый раз пропустить меня, поскольку у меня срочное поручение. Мне с готовностью давали пройти".) С того времени он обосновался в предместье на западе Берлина, в Далеме, в приюте Луизы – аристократическом пансионате для девочек, который наслаждался продлившимися рождественскими каникулами. Там он устроил свою штаб-квартиру, откуда форсировал формирование новых добровольческих корпусов вокруг Берлина и готовил их вступление в Берлин. В Далеме не было революции, никакой рабочий не мог сюда забрести. В просторных зимних садах царило благородно спокойствие. Носке мог работать без помех.

Но его работа требовала времени, а времени у Эберта не было. Ведь в Берлине всё ещё господствовала всеобщая забастовка, всё ещё были заняты газеты и вокзалы, всё ещё заседал в полицейском управлении революционный комитет, всё еще на востоке и на севере происходили крупные массовые демонстрации. Если добровольческие корпуса ещё не готовы к маршу – совсем ли уж нельзя начать с войсками Берлина? Эберт хотел это во всяком случае попробовать. Должна же быть годна к выступлению против "спартаковцев" та или иная войсковая часть, бога ради!

На этой второй линии он сам готовил контрудар по революции, в то время как наряду с этим он всё ещё вёл переговоры и выражал своё отвращение к кровопусканию. И действительно, войска Берлина должны были в конце концов вынести приговор. Добровольческие корпуса вступили в Берлин лишь тогда, когда битва велась.

***

Приговор был вынесен в дни с четверга 9 до воскресенья 12 января 1919 года. В эти дни по приказу Эберта революция в столице была расстреляна. Берлин теперь изо дня в день слышал, как ранее лишь 24 декабря, грохот орудий, а пестрые отряды войск – всё ещё особенно консервативные Maikäfer ("Майские жуки"), вновь образованный верный Эберту "полк Рейхстаг", сформированный в рождественские дни праворадикальный добровольческий полк Рейнхарда и, наконец, столь позорно разбитые в вечер рождества и с тех пор реорганизованные Потсдамские батальоны под командованием майора фон Штефани – в тяжелых уличных сражениях отвоевывали обратно одно за другим занятые здания, и наконец, в воскресенье, управление полиции.

Самая тяжелая битва свирепствовала в субботу, 11 января, за здание издательства газеты Vorwärts на Линденштрассе: первый артиллерийский обстрел, подобно как ранее у замка, остался безуспешным, первая атака была отбита, затем последовал второй, более сильный обстрел, и затем случилось ужасное: команда Vorwärts выслала шесть парламентёров с белым флагом, чтобы провести переговоры о свободном отходе. Один из них был отправлен назад с требованием безусловной сдачи, оставшиеся пятеро были задержаны, арестованы, с ними ужасно обращались и в конце концов они были застрелены вместе с двумя пойманными курьерами. Затем был проведен штурм Vorwärts. Триста защитников были взяты в плен.

Майор фон Штефани позвонил в рейхсканцелярию и спросил, что ему следует сделать со множеством пленных. По его собственному письменному показанию он получил ответ: "Расстрелять всех!" Он отверг это; всё же он был офицером старой школы. Семеро пленных были тем не менее расстреляны, почти всех ужасно избили прикладами винтовок, причем фон Штефани не мог предотвратить этого. Советник архива Рейха Фолькманн, который написал в целом дружественную к военным историю революции, повествует следующее: "Солдат в их ярости едва ли можно укротить. Когда они увидели, что один из их собственных офицеров, пленённый мятежниками и удерживавшийся в здании Vorwärts во время обстрела, протягивает спартаковцу руку, чтобы поблагодарить за порядочное обращение, которое выпало ему на долю, они избили его до крови".

***

12 января сражения в Берлине были окончены. Революция была повержена. Была ли это "спартаковская", то есть коммунистическая революция? Это с самого начала стало нормой высказываний победителя, и эта языковая норма удержалась вплоть до нынешнего дня. (Как само собой разумеющееся считается то, что Фолькманн говорит о захватчиках Vorwärts как о "спартаковцах").

Правдой это не является. КПГ ни предвидела январского восстания, ни желала его, не планировала и не руководила им. Она даже в ужасе была от беспланового и без руководства поспешного рывка масс. Такое массовое восстание, прежде чем партия вообще ещё крепко встанет на ноги, нарушало ведь все правила! Когда Либкнехт 8 января снова появился в правлении партии, он был осыпан упрёками из-за его самовольного участия. "Карл, разве это наша программа?" – как говорят, окликнула его Роза Люксембург, или по другой версии: "Карл, где осталась наша программа?"

Но и плачевный "революционный комитет" – в котором задавали тон не двое участвовавших в нём коммунистов, Либкнехт и Пик, но 70 революционных старшин – не планировал, не делал и не вёл январское восстание. Это восстание было совершенно исключительно спонтанным делом берлинских рабочих масс, тех самых масс, которые сделали ноябрьскую революцию; эти массы были в самой большой части социал-демократами, не спартаковцами или коммунистами, и их январское восстание было ничем иным, чем было их восстание в ноябре.

Это можно доказать, поскольку массы не остались безмолвными. Во второй половине этой трагической январской недели, когда несостоятельность "революционного комитета" стала ясной и им, и в то время, как в газетном квартале уже говорили пушки, на большом массовом собрании они сформулировали свои цели, и притом с примечательной ясностью.

9 января – в четверг – в роще Гумбольдта собрались сорок тысяч рабочих заводов AEG и Шварцкопф, приняли резолюцию – точно как 10 ноября – об "объединении рабочих всех направлений" и для этой цели образовали на паритетных началах комиссию. В последующие дни движение объединения захватило практически все берлинские предприятия. Характерна резолюция из четырёх пунктов предприятий в Шпандау (восемьдесят тысяч рабочих) от 10 января: "1. Отзыв всех народных уполномоченных; 2. Совместная встреча паритетного комитета трёх партий; 3. Новые выборы Советов рабочих и солдат, центрального Совета, исполнительного комитета и народных уполномоченных; 4. Начало работы по объединению социалистических партий". Характерно для многих также требование электростанции юго-запада, в Шонеберге, от 10 января – пятница – об отставке "вождей всех политических направлений, которые проявили себя неспособными предотвратить это ужасное братоубийство".

Это не цели спартаковцев или коммунистов. Это именно те цели, которые 10 ноября и Эберт лицемерно признал: социалистическое единство, "нет борьбе между братьями". За эти цели берлинские рабочие сражались 9 ноября, и за эти цели они спонтанно и без вождей вновь взялись за оружие в кровавую неделю января.

Они всё еще хотели того, чего желали в ноябре: объединения всех социалистических партий и ликвидации прежнего феодально-буржуазного государства в пользу нового государства рабочих. Эберт это 10 ноября для видимости одобрил. Однако он этого никогда не желал: с самого начала он хотел сохранения прежнего государства. Это было то, что берлинские рабочие поняли между ноябрём и январём, и поэтому они в январе сделали не спартаковскую или коммунистическую революцию, но ту же самую революцию ещё раз. Однако если в первый раз это еще привело к кажущейся победе – на этот раз революция окончилась кровавым поражением.

Рабочие, которые 9 ноября и 5 января вышли на улицы, и которые 9, 10 и 11 января в массовых резолюциях формулировали свои цели, 19 января на выборах в учредительное национальное собрание всё ещё большей частью голосовали за социал-демократов. Они ощущали себя всё ещё социал-демократами – не независимыми или коммунистами. Кто в их глазах больше не был социал-демократом – то были Эберт, Шайдеманн и Носке.

Но это были Эберт, Шайдеманн и Носке, которые теперь обладали властью и которые решали, кто отныне имеет право называться социал-демократом, а кого следует заклеймить как "спартаковца". У них также была власть все резолюции рабочих январской недели просто отправить в корзину для бумаг.

***

Правда, чтобы утвердить свою власть против своих собственных приверженцев, они должны были отныне опираться на странных союзников – союзников, для которых они сами были наполовину "спартаковцами". С тем же простодушием, с которым Эберт два месяца тому назад отдал себя революции, он предоставил теперь себя в распоряжение контрреволюции.

Когда битва за Берлин была выиграна Эбертом, свои приготовления закончил также и Носке. Первые добровольческие корпуса были созданы; они могли вступить в Берлин. В субботу 11 января – после овладения штурмом газеты Vorwärts – имела место проба сил: демонстративный марш корпуса егерей под командованием Меркера через буржуазный запад Берлина, от Лихтерфельде через Штеглиц и Шонеберг к Потсдамской площади и далее к площади Дёнхофф. Консервативная газета Post сообщала об этом на следующий день под заголовком "Просвет":

"Вчера после полудня около трёх часов многие думающие о нации сердца могли снова порадоваться давно отсутствовавшему зрелищу. Через Потсдамскую площадь в направлении площади Дёнхофф шли войска. Войска с офицерами, войска в подчинении своим командирам. Неслыханное количество людей выстроилось вдоль улиц и приветствовало их восторженными возгласами. Марш застопорился, войска вынуждены были остановиться. Резкие команды <Отделение, стой! Ружья к ноге!> были исполнены точно и строго. Браво! – прозвучало из публики. С восхищением смотрели все на эти великолепные, безупречные, дисциплинированные войска и их командиров".

О чём умолчала газета Post, это то, что впереди этих великолепных войск маршировал одинокий, долговязый штатский в очках: Густав Носке. Он не позволил себе упустить этого. Уже цитировавшийся Фолькманн даёт моментальный снимок редкой картины: "В чрезвычайно серьёзном лице видна железная воля. Рядом с ним наполовину ироничный, наполовину смущённый полковник".

Этот марш был лишь прелюдией. 15 января, в среду после революционной недели, весь юг и запад Берлина и центр города были заняты вновь образованным корпусом Лютвица. Север и восток – рабочие квартала – до поры до времени не были затронуты. Их покорение, которое не могло пройти без кровопролития, было отложено на потом.

Запад Берлина принял вновь образованную "дивизию гвардейской кавалерии". В шикарном отеле "Эдем" разместилась её штаб-квартира. На нём был вывешен плакат с надписью: "Гвардейская кавалерийская дивизия вступила в Берлин. Берлинцы! Дивизия обещает вам, что не покинет столицу, пока не будут окончательно восстановлен порядок".

Ещё в день своего вступления дивизия предъявила свою визитную карточку: убийством Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

11. Преследование и убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург

Когда вечером 15 января 1919 года Карла Либкнехта и Розу Люксембург под ударами прикладов в автомобилях доставили из берлинского отеля "Эдем" в Тиргартене, чтобы убить их там, это сначала почти что ничего не изменило в течении политических событий. Последний час революции, в которой Карл Либкнехт принимал участи лишь совсем на периферии, а Роза Люксембург вообще не участвовала, уже пробил. Её кровавая ликвидация в любом случае предстояла. Убийство обеих её символических фигур, возможно, дало для этого сигнал; однако в общем ходе событий это преступление казалось тогда не более чем ещё одним вопиющим эпизодом.

Сегодня с ужасом видно, что этот эпизод является поистине формирующим историю событием драмы немецкой революции. Рассматривая с дистанции половины столетия, он получил зловещее, непредвиденное долговременное воздействие, подобное событиям на Голгофе – которые ведь также выглядели несколько иначе, когда они происходили.

Смерть объединила Либкнехта и Розу Люксембург. В жизни до самого конца у них было мало общего. У них за плечами был весьма различный жизненный путь, и они были очень разными личностями.

Либкнехт был одним из наиболее отважных людей, каких когда-либо порождала Германия. Большим политиком он не был. До 1914 года едва ли кто знал его за пределами СДПГ; а внутри партии он мало что значил – незначительный сын великого отца, Вильгельма Либкнехта, основателя партии: "вспыльчивый, упрямый адвокат с добрым сердцем и склонностью к драматизации".

Он занимался работой с молодёжью и написал книгу против милитаризма, которая принесла ему полтора года заключения в крепости. Лишь после этого партия сделала его кандидатом на выборах – частично как жест упрямства, частично как утешительный приз. С 1908 года он заседал в прусском ландтаге, с 1912 – в рейхстаге. Депутат Либкнехт описал тогда Розу Люксембург довольно иронично: "Только что была в парламенте, на заседаниях, в комиссиях, обсуждениях, в погоне и в натиске, постоянно в затруднительном положении, с городского поезда на электричку и с электрички на автомобиль, все сумки битком набиты блокнотами, руки заняты только что купленными газетами, которые ей не хватит времени прочесть все, тело и душа покрыты уличной пылью…" Ещё в начале войны, когда она пыталась собрать оппозиционную группу в партии против войны, она писала: "Карла едва ли можно понять, поскольку он подобен облаку в воздухе".

Роза Люксембург, напротив, с начала столетия была в Германии политической фигурой первого ранга – хотя была трижды аутсайдером: как женщина, как еврейка и как наполовину иностранка (она родилась в российской части Польши и стала немкой только посредством фиктивного брака. Кроме того, естественно, она была пугалом для бюргеров и даже пугалом для социал-демократов из-за радикальности своих взглядов; и всё же ею восхищались и друзья, и враги – часто против своей воли – за многообразие талантов, которые граничили с гениальностью: интеллект высочайшей остроты и изящества, блестящий стилист, увлекающий за собой оратор, полнокровный политик и одновременно оригинальный мыслитель – и при этом сердечная, очаровательная женщина. За её остроумием и её прекрасной серьёзностью, её страстностью, её добротой забывали, что она не была красавицей. Её столь же любили, сколько боялись и ненавидели.

В больших национальных и международных социалистических спорах начала столетия она всегда была в первых рядах. Она была равноценным союзником или противником Бебеля и Каутского, Ленина и Троцкого, Жореса и Пилсудского. Между делом вылазки в русскую революцию 1905 года – и она всегда попадала в тюрьму из-за оскорбления монаршего величества, призывов к неповиновению, оскорбления офицерского корпуса. Заметная, великая женщина, пожалуй, всё ещё величайшая женщина столетия.

Война неожиданно изменила всё, таким образом, который заставляет вспомнить "Фауста"[6]:

Улиткой наши все ползут,

А бабы все вперед бегут.

Где зло, там женщина идет

Шагов на тысячу вперед.

…

Не будем в споре тратить слов!

Нужна им тысяча шагов;

Мужчина вздумает - и вмиг

Одним прыжком обгонит их.

Неизвестный заднескамеечник Карл Либкнехт во время войны обогнал великую Розу Люксембург и стал фигурой мирового масштаба – не посредством особых достижений политического великолепия или интеллектуальной оригинальности, а просто двумя актами мужества, правда, неслыханного, одинокого морального мужества. Второго декабря 1914 года он единственный голосовал в рейхстаге против одобрения второго военного займа – только тот, кто знает настроение в тогдашней Германии и в тогдашнем германском рейхстаге, может оценить, что это означает. А 1 мая 1916 года он начал речь на майской демонстрации на Потсдамской площади в Берлине (небольшая демонстрация, пара сотен человек, самое большее тысяча, окруженные полицией) словами:

"Долой войну! Долой правительство!" Продолжить он не смог. Полицейские схватили и увели его, и на следующие два с половиной года он исчез в каторжной тюрьме. Однако восемь слов[7] подействовали больше, чем самая длинная и самая блестящая речь. Когда 23 октября 1918 года Либкнехт вышел из тюрьмы, он для всей Германии и далеко за её пределами был воплощением протеста против войны и воплощением революции.

Роза Люксембург вышла из заключения лишь 9 ноября 1918 года. Она провела за решёткой почти всю войну, сначала год на основании политического приговора, затем два с половиной года в "превентивном заключении". За эти годы, в течение которых она написала классическую критику немецкой социал-демократии и большевистской революции, она стала седой, однако её дух не утратил ничего от своего искрящегося суверенитета.

С этого времени обоим осталось жить добрых два месяца, два месяца, в которые произошла и потерпела крах революция в Германии.

Если спросить, какой вклад в драму этих двух месяцев внесли Либкнехт и Роза Люксембург, то честный ответ будет таким: мало или ничего. Всё шло бы точно также, если бы их вовсе не было. Даже фигуры одного дня, такие как матросы Артельт и Дорренбах, на мгновение влияли на события сильнее, чем оба великих революционера. На собственно главных действующих лиц – Эберта и его команду, на революционных старшин, на матросов, на берлинские войска, на обе социалистические партийные организации, на собрания Советов, на всегда непредсказуемые в поступках решающие массы - Либкнехт и Люксембург никогда не оказывали настоящего влияния. У Либкнехта была пара выступлений; у Розы Люксембург ни одного.

Что они делали в эти шестьдесят семь дней, можно реконструировать вплоть до мелочей. Они основали и редактировали со многими трудностями и помехами газету Die Rote Fahne ("Красное знамя"), и ежедневно писали передовые статьи. Они принимали участие – безуспешно – в заседаниях и собраниях революционных старшин и берлинского отделения независимых социал-демократов. Они в конце концов решились, в виду этих неудач, на основание собственной партии, подготавливали учредительный конгресс КПГ, провели его, выступили с главными докладами; Роза Люксембург создала проект программы партии. Да и этот учредительный конгресс не был, впрочем, личным успехом для Либкнехта и Люксембург: в важных вопросах их победили большинством голосов. Это было уже в самые последние дни 1918 года. Либкнехт тогда на свой страх и риск с 4 января участвовал ещё в бесплодных заседаниях революционного комитета пятидесяти трёх в берлинском управлении полиции. Роза Люксембург в это время одна редактировала Die Rote Fahne. И затем скудный паёк жизни, который обоим был ещё отмерен, также уже был исчерпан.

Прибавим к этому участие в демонстрациях, произносимые при этом экспромтом речи, постоянные дискуссии с единомышленниками, и получится картина более чем насыщенного, изнурительного времени. Работали Либкнехт и Роза Люксембург в эти дни с 9 ноября 1918 до 15 января 1919 года, которые были им ещё предоставлены, как одержимые, до предела своих сил. Влиять они ни на что не влияли. Они не были вождями немецкой большевистской революции, не были Лениным и Троцким Германии. Они вовсе ими не желали быть: Роза Люксембург не хотела, поскольку она из принципа отвергала насильственное революционное родовспоможение Ленина и Троцкого и каждый раз почти торжественно объясняла, что революция должна вырасти естественным и демократическим путём из сознания пролетарских масс, и что в Германии это находится ещё в самом начале. Либкнехт не хотел, поскольку он был убеждён, что революция сама себя делает, да она собственно уже себя сделала и больше ей не требуются никакие организации и манипуляции. Ленин, едва вернувшись в Россию в апреле 1917 года, выдвинул лозунг: "Организация, организация и ещё раз организация!" Либкнехт и Люксембург ничего не организовывали. Лозунгом Либкнехта было: агитация; у Розы Люксембург – просвещение.

Что, следует сказать, она совершила. Никто не анализировал публично реальность немецкой революции и причины её провала – неискренность СДПГ, непоследовательность независимых, отсутствие концепции у революционных старшин – с первого момента столь прозорливо и столь откровенно, как это делала Роза Люксембург изо дня в день в газете Die Rote Fahne. Однако это было – своего рода блестящее – журналистское достижение, а не революционное. Единственное воздействие, которого тем самым добилась Роза Люксембург, было обращение на себя смертельной ненависти выведенных на чистую воду и скомпрометированных.

Смертельна была эта ненависть в буквальном смысле и с самого начала. Может быть доказано, что убийство Либкнехта и Розы Люксембург планировалось самое позднее с начала декабря и им систематически занимались. Уже в эти первые дни декабря на берлинских афишных тумбах красовались плакаты со следующими словами: "Рабочие, горожане! Отечество близко к гибели. Спасите его! Угроза ему не извне, но изнутри: от группы Спартак. Уничтожьте её вождей! Убейте Либкнехта! Тогда у вас будет мир, работа и хлеб! Фронтовые солдаты".

Фронтовых солдат к этому времени в Берлине ещё не было. Требование убийства приходило из другого источника.

Из какого – для определения этого существует отправная точка. Тогдашний заместитель коменданта города Вельса, некий Антон Фишер, в 1920 году письменно засвидетельствовал, что в ноябре и в декабре 1918 года политикой его службы было "днем и ночью разыскивать и преследовать Либкнехта и Люксембург, так чтобы они не могли заняться ни агитаторской, ни организаторской деятельностью". Уже в ночь с 9 на 10 декабря в редакцию Die Rote Fahne ворвались солдаты второго гвардейского полка с намерением (позже признанным) убить Либкнехта. На процессе по этому происшествию полдюжины свидетелей показали, что уже тогда за головы Либкнехта и Розы Люксембург была назначена цена по 50 000 марок, и именно Шайдеманном и Георгом Скларжем, одним из близких друзей Шайдеманна, обогатившимся во время войны новоиспечённым миллионером.

13 января 1919 года, за два дня до вероломного убийства, в Информационном бюллетене добровольческих вспомогательных корпусов в Берлине говорилось: "Стало известно опасение, что правительство в своём образе действий может ослабить противостояние спартаковцам.

Как было заверено авторитетной стороной, достигнутым до сих пор ни в коем случае не удовлетворятся, но со всей энергией примут меры также против возглавляющих движение. Населению Берлина не следует полагать, что временно скрывшиеся должны наслаждаться спокойным существованием в ином месте. Уже ближайшие дни покажут, что и с ними шутить не будут". В тот же день в центральном органе социал-демократии появилось стихотворение со следующей конечной строфой:

"Сотни мёртвых в одном ряду -

Пролетариев!

Карл, Роза, Радек и компания -

Никого из них при этом нет!

Пролетарии!"

За несколько дней до этого верховный главнокомандующий гражданской войны Густав Носке лично в далемском приюте Луизы отдал приказ бывшему тогда лейтенантом Фридриху Вильгельму фон Эртцен, как тот позже письменно засвидетельствовал, чтобы телефонное соединение Либкнехта постоянно контролировалось и чтобы все передвижения Либкнехта изо дня в день, из часа в час докладывались капитану Пабсту из дивизии гвардейской кавалерии. Это был тот приказ, который привёл к поимке Либкнехта и Розы Люксембург, и Пабст был во главе команды убийц.

***

Либкнехт и Роза Люксембург не смогли бы надолго избегнуть поимки. Странно и в почётном смысле примечательно то, что они, несмотря ни на что, ни на мгновение не думали о том, чтобы покинуть Берлин. И телохранителей, которые им несколько раз предлагались их сторонниками, они отвергали. Они были слишком сконцентрированы на своей политической и журналистской работе, чтобы уделять много внимания своей личной безопасности. Возможно, что слишком легковерно – оба были привычны к арестам и заключениям в тюрьме, и не боялись этого. Как раз из-за этого опыта, возможно, они долгое время не могли представить себе, что на этот раз речь могла идти об их жизни; Роза Люксембург при своём "аресте" трогательным образом упаковала чемоданчик с мелкими пожитками и любимыми книгами, которые уже неоднократно сопровождали её в тюрьму.

И всё же в их жизнь в эти последние дни приходит цепь предчувствий смерти. Это была жизнь в постоянной спешке с самого начала; в эти шестьдесят семь дней они почти никогда не попадали домой. Ночевали они всё время, экономя на часах сна, то в редакции, то в номерах отелей, то в квартирах друзей. Однако в последнюю неделю их жизни эта постоянная смена адреса принимает новое значение – нечто подобное бегству от одного небезопасного укрытия к другому, которое самым зловещим образом предваряет смертную судьбу преследуемых евреев в Третьем Рейхе.

Редакция газеты Die Rote Fahne в конце Вильгельмштрассе стала небезопасным местом. Правительственные войска врывались туда теперь почти ежедневно; женщина-редактор, которую они приняли за Розу Люксембург, едва избежала смерти. Роза Люксембург несколько дней выполняла свою работу редактора в квартире врача у Галльских Ворот, затем, когда её присутствие стало обременительным для дававших кров, в квартире рабочего в Нойкёльне. Там к ней в воскресенье 12 января присоединился Карл Либкнехт, однако через два дня – 14 января – обоих спугнуло телефонное предостережение (возможно уже ложный звонок из штаб-квартиры убийц, которые уже много дней следили за их передвижениями и возможно, что и дирижировали ими). Они перебрались в своё последнее убежище в Вильмерсдорф, рядом с Фербеллинер Платц: Маннхаймер штрассе 53, у Маркуссона. Там утром 15 января она написала свою последнюю статью для Die Rote Fahne, которуютолько случайно можно не прочитать, как слова прощания.

У статьи Розы Люксембург был заголовок: "В Берлине царит порядок". Она заканчивалась словами: "Вы тупые палачи! Ваш "порядок" построен на песке. Уже завтра революция <громыхая, снова устремится ввысь> и к вашему ужасу трубным гласом объявит: я была, я есть, я буду!"

Статья Либкнехта ("Наперекор всему") заканчивалась так: "Разбитые сегодня станут победителями завтрашнего дня… И если мы не будем тогда уже жить – жить будет наша программа: будет властвовать мир освобождённого человечества. Наперекор всему!"

Под вечер – Роза Люксембург прилегла с головной болью, а Вильгельм Пик как раз принялся править гранки газеты Rote Fahne – в дверь позвонили. У двери стоял хозяин гостиницы Меринг, который спросил господина Либкнехта и госпожу Люксембург. Оба велели сказать вначале, что их нет дома, однако Меринг не удовлетворился этим. Он зазвал взвод солдат под командованием лейтенанта Линднера. Квартиру обыскали, нашли разыскиваемых лиц и потребовали пойти с ними. Они упаковали немногие пожитки. Затем их доставили в отель "Эдем", который с утра того дня был штаб-квартирой дивизии гвардейской кавалерии. Там их уже ждали. То, что последовало, было сделано быстро и рассказывается тоже быстро.

В отеле "Эдем" их встретили оскорблениями и жестоким обращением. Либкнехт, получивший от ударов прикладами две кровоточащие раны на голове, попросил бинт и получил отказ. Он также попросился в туалет; в этом ему также было отказано. Обоих затем препроводили к капитану Пабсту, который руководил акцией, в его комнату на первом этаже. О чём говорили в комнате Пабста, неизвестно. У нас имеется только показания Пабста на процессе, которые в других местах оказались лживыми. Пабст передаёт свой разговор с Розой Люксембург следующим образом: "Вы фрау Роза Люксембург?" – "Решайте сами, пожалуйста". – "По фотографии это должны быть Вы". – "Как Вам угодно".

Затем Либкнехта и немного позже Розу Люксембург с возобновленными издевательствами отвели – или протащили волоком – вниз по лестнице и передали уже заранее приготовленной команде убийц. В это время Пабст сидел в своём рабочем кабинете и сочинял обстоятельный доклад, который на следующий день появился во всех газетах: Либкнехт при его перемещении в следственную тюрьму Моабит был застрелен при попытке к бегству, в то время как Роза Люксембург была отобрана у своих сопровождающих рассвирепевшей толпой и похищена с неизвестной целью.

В действительности же улица перед боковым выходом, через который Карла Либкнехта и Розу Люксембург вывели в их последний путь, была перекрыта и безлюдна. У этого бокового выхода на посту стоял егерь Рунге. У него был приказ – ударить прикладом винтовки по головам выводимых – сначала Либкнехта, затем Розу Люксембург. Он хотя и ударил их сильно, однако в обоих случаях без смертельного исхода. Либкнехт и спустя несколько минут Роза Люксембург, оглушённые или наполовину оглушённые ужасным ударом, были затащены в стоявшие в готовности автомобили. Смертельным эскортом Либкнехта командовал капитан-лейтенант фон Пфлугк-Харттунг, Розы Люксембург – лейтенант Фогель.

Оба автомобиля с интервалом в несколько минут поехали в Тиргартен. Либкнехта вывели из машины у Neuen See, застрелили из пистолета в затылок, затем снова бросили в автомобиль и сдали в морг как "тело неизвестного мужчины".

Розу Люксембург сразу же после отъезда от отеля Эдем застрелили во сне и сбросили с моста Лихтенштейн в Ландверканал. Умерла ли она от ударов, от выстрела или от утопления, неясно. Вскрытие всплывшего спустя месяцы тела показало, что череп не был расколот, а огнестрельная рана не является безусловно смертельной.

***

Почему Карла Либкнехта и Розу Люксембург преследовали и убили? Легенда, ревностно поддерживаемая социал-демократами – и невольно коммунистами через преувеличение участия спартаковцев в революции – упрямо утверждает, что они пали жертвами ими самими развязанной гражданской войны. В этом, что касается Розы Люксембург, нет ни единого слова правды. А если хотите оценить участие Либкнехта в революционном комитете январской недели уже как деяние гражданской войны, то как объяснить, что ни с одним из прочих пятидесяти двух ничего не случилось, что участвовавший точно таким же образом и арестованный 10 января Георг Ледебур был оправдан в последующем процессе, что однако преследование Либкнехта началось уже в начале декабря, когда никто из участников январских событий ни о чём таком не помышлял? Нет, преследование и убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург не были боевыми действиями в гражданской войне. У них была иная причина.

Одна причина была в том, что Либкнехт и Роза Люксембург как никто иной в глазах друзей и врагов воплощали революцию в Германии. Они были её символом, и с ними убили революцию. Это относится к Карлу Либкнехту ещё более, чем к Розе Люксембург.

Другой причиной было то, что они, как никто другой, с самого начала распознали фальшивую игру, какую вели с немецкой революцией её так называемые вожди, и это своё знание они ежедневно громко доносили до масс. Они были компетентными свидетелями, которых убили, поскольку не имели ничего противопоставить их свидетельству. Это относится к Розе Люксембург ещё более, чем к Карлу Либкнехту.

Убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург было убийством превосходящего мужества и превосходящего духа, и убийством неопровержимой правды.

Кто виновен в этом убийстве? Непосредственным исполнителем был конечно же бывший тогда капитаном Пабст, который спустя десятилетия, в 1962 году, при защите своего деяния открыто им хвастался, а также его команда убийц. Все они, конечно же, не были простыми инструментами, тупо и равнодушно выполнявшими приказы; они были добровольными, даже ревностными исполнителями преступления. Однако были ли они единственными преступниками, а также главными преступниками?

Невозможно не видеть, что преследование, открытые требования убийства и подготовка к убийству начались самое позднее в начале декабря 1918 года, задолго до того, как убийцы из дивизиона гвардейской кавалерии появились на сцене. Нельзя не принимать во внимание награду за голову, которая тогда была установлена, показания заместителя коменданта города Берлина, однозначное подстрекательство к убийству не только буржуазной, но также и как раз социал-демократической прессы. А после злодеяния лицемерная защита Шайдеманна, холодное удовлетворение, с которым его отметил Носке. Эберт же, насколько можно установить, всегда об этом хранил гробовое молчание.

Невозможно не видеть также неприкрытое, даже бесстыдное укрывательство непосредственных убийц служащими правосудия и правительства (они были большей частью оправданы в шутовском процессе военным судом их собственной дивизии; их вынуждены были приговорить к легким штрафам по причине "проступков при несении дежурства" и "укрывательства трупа", а непосредственно после этого им помогли скрыться). И в конце концов невозможно не видеть реакцию всего буржуазного и социал-демократического общественного мнения на убийство, которое простиралось от попыток замять дело вплоть до открытого ликования; реакция укрывателей, в которой до сегодняшнего дня ничего не изменилось.

Ещё в 1954 году либеральный юрист и историк Эрих Эйк написал: "Убийство не оправдывают тем, что вспоминают старые слова: кто меч поднимет, тот должен от меча погибнуть, а именно единомышленниками Либкнехта и Люксембург было совершено слишком много кровавых преступлений, чтобы как раз через их судьбу смочь ощутить особенно сильное негодование". И ещё в 1962 году Бюллетень прессы и службы информации Федерального правительства (No.27) определял убийство как "расстрел по законам военного времени".

Убийство 15 января 1919 года было вступлением – вступлением к тысячам смертей в последующие месяцы периода Носке, к миллионам смертей в последующие десятилетия эпохи Гитлера. Это было сигналом для старта всем остальным. И именно за него всё ещё не взята на себя ответственность, оно всё ещё не искуплено и в нём всё ещё не раскаялись. Поэтому оно всё ещё взывает к небесам Германии. Поэтому оно всё ещё посылает свой опаляющий свет в настоящее время Германии, подобно смертельному лучу лазера.

12. Гражданская война

С января по май 1919 года, с отголосками вплоть до середины лета, бушевала в Германии кровавая гражданская война, оставившая после себя тысячи смертельных жертв и невыразимую горечь.

Эта гражданская война предопределила направление развития для злополучной судьбы Веймарской республики, из неё родившейся, и возникновение Третьего Рейха, в ней зачатого. Потому что она сделала раскол старой социал-демократии неизлечимым, лишила оставшийся обрубок СДПГ всех будущих возможностей объединения с левыми и поставила их в положение вечного меньшинства. И она произвела в добровольческих корпусах, которые вели её и победили в ней для правительства СДПГ, убеждения и привычки возникших позже СА и СС, во многих случаях выросших из них. Гражданская война 1919 года тем самым является центральным событием истории Германии этого столетия. Однако странным образом она почти полностью исчезла из исторической картины Германии, уничтожена, изгнана. Тому есть свои причины.

Одна из причин – это попросту стыд. Все участники стыдились той роли, которую они играли в этой гражданской войне. Побеждённые революционеры стыдились того, что они оказались вовсе не блестящи – ни частичной победы, ни даже величественного крушения, но лишь неразбериха без плана, нерешительность, несостоятельность и поражение – и тысячи безвестных страданий и смертей. Но и победители стыдились. Они образовали причудливую коалицию: коалицию социал-демократов и – нацистов. И оба участника этой противоестественной коалиции позже не имели никакого желания признавать, что они делали: социал-демократы того, что они рекрутировали предшественников и прототипов возникших позднее СА и СС и что будущие нацисты были натравлены на их собственных людей; нацисты того, что они были завербованы социал-демократами и учились пускать кровь под патронажем социал-демократов. Чего стыдятся все участники событий, то охотно будет замалчиваться историей.

Однако существует и ещё одна причина для исчезновения гражданской войны 1919 года из памяти немцев и из исторической картины Германии: она не была хорошей "историей", тем, что хорошо рассказывается – ни драмы с напряжением и впечатляющими кульминациями, ни связного действия, ни захватывающей борьбы между равными противниками. Кровавые события вяло прокатывались по Германии, ни разу не захватывая всю страну. Чадящий пожар снова вспыхивал тогда где-то ещё, как раз когда где-то в другом месте он затухал. Возник он в начале февраля на побережье Северного моря, с центром в Бремене, затем, в середине февраля, главная арена сражений неожиданно оказалась в Рурской области. В конце февраля в Тюрингии и в Средней Германии, в начале и в середине марта в Берлине, в апреле в Баварии, в мае в Саксонии; между ними было множество местных эпизодов, как сражения в Брауншвейге и в Магдебурге, и неисчислимое количество малых, о которых знает ещё только местная хроника: запутанная, аморфная последовательность несвязанных между собой больших и малых стычек, битв и резни.

Исход был предопределен при этом каждый раз, и всё проходило по одной и той же схеме, в неизбежном, монотонном повторении. Пять, шесть месяцев гражданской войны 1919 года могут быть порознь представлены так же, как пять, шесть дней революции в ноябре 1918 года, чьей противоположностью они были. Так же, как тогда повсюду в Германии, с незначительными местными отклонениями, снова и снова разыгрывалось одно и то же, так и теперь: тогда победа революции без сопротивления, теперь не без сопротивления, но непреодолимый победный марш контрреволюции. Только вот то, что тогда происходило с лихорадочной скоростью, теперь шло с мучительной, методичной медлительностью; если тогда было пролито мало крови, то теперь кровь лилась потоками; и если тогда революция была неуправляемым, спонтанным актом самих масс, вследствие которого вожди социал-демократии лишь весьма против своей воли пришли к власти, теперь контрреволюция была систематической военной акцией по приказу именно социал-демократических вождей.

Потому что в этом нет никакого сомнения: инициатива гражданской войны, решение на это и потому также – если хотите думать в этих определениях – "вина" за гражданскую войну однозначно лежит на руководстве социал-демократической партии, в особенности на Эберте и Носке. Противная сторона предлагала им разве что иногда предлоги для нападения, порой ни единого. "Вторая волна" революции была после январских событий в Берлине ещё только один раз, в апреле в Мюнхене. В остальном Эберт и Носке с начала до конца были в нападении. Если хотеть понять, что произошло, прежде всего следует вникнуть в ход их мыслей.

При этом не требуется надолго задерживаться на Носке. Носке был примитивным человеком насилия, который проводил политику по простой схеме "друг-враг" и посредством равным образом простых методов, каждый раз наваливаясь на врага всеми имеющимися в распоряжении средствами. Его позднейшие записки, равно как и его деяния выказывают его как неспособного к дифференциации, влюблённого в насильственную деятельность человека, который по всему своему менталитету лучше подходил бы к НСДАП, чем к СДПГ. И всё же Носке не был главой гражданской войны. Он был только лишь правой рукой Эберта – или правым кулаком. Это Эберт, на котором следует остановиться.

***

Эберт не был нацистом, в том числе и неосознанным, и он не был неспособным к дифференциации. Он всецело ощущал себя социал-демократом и в своём роде другом рабочих. Его целями были цели предвоенной СДПГ, какими он их застал: парламентаризация и социальные реформы. Однако он не был революционером. Революция была для него как "излишня" (его любимое слово), так и противозаконна. Он ненавидел её "как грех". Всё, чего он в действительности желал и желал всегда, были достигнутые в октябре 1918 года предоставленные кайзером парламентаризация и введение социал-демократов в состав правительства. Всё, что к этому было добавлено ноябрём 1918 года, было в его глазах сумасбродством, недоразумением и безобразием. То, что он сам был вынужден на словах признать революцию, делало её для него ещё более несимпатичной.

У Эберта никогда не было нечистой совести в отношении революции, когда он её предавал, скорее он сердился на неё, что она его на время принудила вести двойную игру, а нечистая совесть у него была самое большее в отношении старого порядка, пока он какое-то время вынужден был играть революционера. Обстоятельства же оказались сильнее его и вынудили его к притворству. Он должен был объединиться с независимыми, получать подтверждение полномочий от Советов, вынужден был играть в "народных уполномоченных"; достаточно скверно, однако в его глазах всё это было недействительным. В сердце своём он всё время оставался регентом старого государства и прежнего большинства рейхстага.

После того, как 19 января 1919 года выборы в Национальное собрание восстановили это прежнее большинство в рейхстаге (СДПГ 38 процентов, партия Центра 19 процентов, Демократическая партия Германии 18 процентов), Эберт вновь почувствовал под ногами твёрдую почву. Всё, что произошло между 9 ноября и 19 ноября, было этими выборами для него вновь сделано неслучившимся. Все революционные институции, которые образовались в это время, в особенности Советы рабочих и солдат, потеряли теперь для него свои права на существование, и он совсем не мог постичь того, что они сами этого не осознавали. Однако они естественно не осознавали этого, и именно потому их следовало устранить силой, как это ни прискорбно. Эта всецело добросовестная, однако чрезвычайно субъективная точка зрения Эберта была основой гражданской войны в Германии.

Насколько прочным у Эберта было это убеждение, показывает почти гротескная иллюстрация. Номинально высший революционный государственный орган, от которого также вело свою легитимность правительство "народных уполномоченных", был центральный Совет рабочих и солдатских Советов, который был избран конгрессом Советов Рейха в Берлине. Этот центральный Совет был самым безобидным и недееспособным, о каком только можно было подумать. Он был составлен исключительно из членов СДПГ, он никогда не доставил Эберту ни малейших затруднений, при исключении независимых социал-демократов из правительства даже оказал активную поддержку, и он также был готов отныне передать свои властные полномочия Национальному собранию. Однако Эберт даже в этом ему отказал: у него вовсе нечего более передавать, заявил он; теперь, после того как существует Национальное собрание, центральный Совет должен просто помалкивать, собрать свои вещички и исчезнуть. В этом в первый и единственный раз состояла ссора между Эбертом и центральным Советом, который ещё некоторое время вёл безвластное теневое существование. Гротескный эпизод без политического значения; однако он освещает политическую позицию Эберта: с избранием Национального собрания – которое со своей стороны немедленно его, Эберта, выбрало временным рейхспрезидентом – с его точки зрения была создана новая легитимность, которая происходила от старой, образца октября 1918 года. Революция была юридически аннулирована. Теперь её следовало аннулировать также фактически. Советы рабочих и солдат должны исчезнуть. Эберт искренне полагал это само собой разумеющимся.

Однако они же существовали, и естественно смотрели на ситуацию совершенно иначе. Для них революция не была аннулирована ни юридически, ни фактически, для них она была всё еще источником всякой новой легитимности. "Мы можем отослать народных уполномоченных, но не они нас", рассуждал даже беззубый центральный Совет, и местные Советы, которые повсюду ещё исполняли власть на местах, были сначала склонны с горьким смехом отклонять притязания Эберта. Они знали ещё, что массы рабочих стоят за ними. Эти рабочие массы состояли большей частью из демобилизованных солдат со свежим опытом войны, и почти у каждого ещё была винтовка дома. Оружие и боеприпасы после столь недавней войны были ещё повсюду в Германии в избытке. Кто посмел бы отправить по домам победоносный вооружённый народ, как шайку школьников после глупой проказы? Как позже печально и самокритично написал председатель Лейпцигского Совета рабочих Курт Гайер, "обладание местной властью полностью завуалировало радикальным массам истинное распределение власти в совокупности".

***

Но это были не только "радикальные массы", это были сами Советы, включая их умеренных членов СДПГ, которые совершенно не понимали, что с революцией следует обращаться как с не происшедшей. Естественно, теперь существует Национальное собрание; решение о его выборах принял ведь сам конгресс Советов рейха. Но при этом ведь им никогда не приходило в голову тем самым ликвидировать революцию. В глазах Советов Национальное собрание гораздо более выводило своё собственное существование и легитимацию лишь из решения о выборах конгресса Советов. У него были совершенно определённые задачи: создать конституцию и законы, определить бюджет, контролировать правительство. Всемогущим быть оно не должно было, и уж никак не аннулировать революцию. Рядом с ним Советы продолжали ощущать себя как созданные революцией легитимные государственные органы, как прежде органы власти земель и муниципалитеты наряду с кайзеровским рейхстагом. Так, как до ноября 1918 года в государстве имелся вышедший из всеобщих выборов парламент, так и теперь должно было оставаться: только революция вместо аристократов и богачей господствующим классом сделала рабочих и рядовых солдат и матросов. Такой была точка зрения Советов. Солдатские Советы всё еще требовали дисциплинарной власти в войсках, Советы рабочих всё еще ощущали себя решающей силой в учреждениях революционного права. Если это у них оспаривалось, то вставал вопрос о власти.

Наиболее откровенно высказался Носке. 21 января на заседании кабинета министров он заявил: "Правительство должно приобрести авторитет путём организации силового фактора. В течение недели было создано войско из двадцати двух тысяч человек. Отношения с солдатскими Советами по этой причине несколько изменились в тональности. Ранее Советы солдат были фактором силы; этим фактором силы теперь стали мы". И в тот же самый день Носке угрожал делегатам солдатского Совета Седьмого армейского корпуса в Мюнстере, которые протестовали против восстановления знаков различия в армии и против привлечения добровольческих корпусов: "Вы совершенно заблуждаетесь относительно ваших полномочий, мы это вам покажем уже в ближайшие дни. Тогда всё станет по-другому! Правительству не нравятся ваши мероприятия, и оно примет меры, как оно уже приняло меры в иных делах". – Последнее явно намёк на январские события в Берлине и убийство Либкнехта и Розы Люксембург.

На самом деле правительство принимает меры тотчас же – сначала в Бремене, затем в Рурской области, затем в Тюрингии и так далее повсюду. В начале февраля гражданская война в Рейхе медленно пришла в движение. Поводы для принятия мер менялись. В основном они были непосредственно военного рода: саботаж вербовке в добровольческие корпуса, неповиновение солдатских Советов, введение вновь знаков различия и обязательного отдания чести (причём они апеллировали к решению конгресса Советов Рейха, которое Эберт и Носке уже 19 января практически отменили); иногда также забастовки или местные волнения.

В действительности повсюду речь шла об одном: о существовании Советов рабочих и солдат, и тем самым о легитимности революции. Правая рука Носке, "завоеватель городов" генерал Мэркер, командующий корпусом егерей, высказался об этом совершенно открыто: "В борьбе правительства Рейха против левых радикалов речь шла исключительно о сохранении политической власти. Для этой чисто политической цели были задействованы войска: в качестве средства принуждения для укрепления внутренней политики. Откровенно говоря, слабости правительства однако не допускали этого. Они боялись раскрыть свои карты и заявить, что добровольческие войска служат для того, чтобы устранить господство Советов там, где оно ещё имеется. Потому что в конце концов дошло до этого. Они обошли это тем, что в качестве повода для принятия решительных мер использовали военные вопросы. Мне это неискреннее поведение ни в коем случае не нравится. Я бы скорее поставил вождей рабочих напротив себя, если бы мог им открыто объявить: <Мое присутствие означает борьбу против господства Советов, которого вы домогаетесь, и против тирании вооружённого пролетариата>".

Мэркер хотя и был махрово консервативным, даже реакционным офицером, однако офицером старой школы, привычным к дисциплине и повиновению, и его корпус егерей был, по крайней мере в гражданской войне 1919 года, более или менее правильным и надёжным войсковым соединением. О большинстве других добровольческих корпусов, которые с лихорадочной поспешностью вербовались в эти месяцы гражданской войны, сказать этого нельзя. В конце было 68 признанных добровольческих корпусов общим числом по данным Носке почти четыреста тысяч человек, каждый лично присягнувший своему командиру, " это не могло сильно отличаться от того, как это было во времена Валленштайна[8]" (Носке). Самое поразительное то, что Эберт и Носке не были этим шокированы, или по меньшей мере не видели в этом повода для беспокойства. Ещё более поразительнее, чем безоглядная бесцеремонность, с которой они выступили против революционеров слева, благодаря которым они всё же получили свою власть, те простодушие и беспечность, с которой они своих собственных смертельных врагов справа вооружали и приучали к кровопусканию.

О политической ориентации большинства этих командиров добровольческих корпусов и их людей собственно с первого момента не могло быть никаких сомнений. "Было бы дружеским преувеличением", - пишет бывший тогда лейтенантом в дивизионе гвардейской кавалерии фон Отцен, "если бы захотели утверждать, что члены тогдашнего правительства были симпатичны офицерам из отеля Эдем". Разумеется, это было бы так. Полковник Рейнхард, например, позже командовавший этой дивизией и с той поры известный как "Освободитель" или "Мясник" Берлина, говорил уже в рождество 1918 года о "социал-демократическом шабаше ведьм", а позже в обращении к своим войскам называл правительство, которому он служил, "сбродом". Командир "Железного Отряда" капитан Генгир 21 января 1919 года написал в своём дневнике о правительстве Эберта: "Придёт день, когда я посчитаюсь с этим правительством и сорву маски со всей презренной ничтожной шайки подонков". Подполковник Хайнц, другой известный командир добровольческих корпусов, высказался через пару месяцев так: "Это государство, из которого родились беспорядки, всегда будет нашим врагом, не важно, что за конституцию оно себе даст и кто будет стоять во главе его… За Рейх! За народ! Против правительства! Смерть демократической республике!" А вот господин фон Хайдебрек, тогда командир добровольческого корпуса "Вервольф", ставший позже высокопоставленным вождём СА и наконец застреленный 30 июня 1934 года вместе со своим шефом Ремом по приказу Гитлера: "Война государству Веймара и Версаля! Война каждый день и всеми средствами! Так же, как я люблю Германию, так я ненавижу республику 9 ноября!"

Так думали вожди тех четырехсот тысяч человек, которых Эберт и Носке теперь вооружили и спустили на рабочих, и которым они доверили защиту буржуазной республики, равно как и свою собственную судьбу. В случае Носке, у которого в основе было с ними много общего, и который в последующие годы иногда носился с мыслями сделаться с их помощью диктатором, это ещё объяснимо. В случае же Эберта это выявляет удивительную смесь ограниченности и тупости. Что представлялось Эберту, вовсе не было государством СС, но буржуазно-парламентской демократией, совместное правление социал-демократов и буржуазного центра, спокойствие, порядок и благосостояние, государство среднего сословия, в котором и рабочие должны были жить в достатке. И чтобы создать это, он спускает на них теперь дикую свору, которое выказывает уже почти все признаки будущих СА и СС, людей, из которых многие позже ещё будут играть персональную роль при захвате Гитлером власти. Кроме Хайдебрека, например, в гражданской войне в Германии 1919 года обнаруживаются уже имена Зелдте и фон Эппа – один позже министр в правительстве Гитлера, другой имперский наместник Гитлера в Баварии.

***

Совершенно очевидно, что сущность этих авангардных ранних нацистов была за пределами возможностей осознания Эберта. Он видел справа от себя только дружелюбных, культивированных, чрезвычайно симпатичных людей, и у него никогда не было иной цели, чем добиться от них признания рассматривать себя и его СДПГ в качестве равноправных и способных к совместному правлению. И разве эта цель не была достигнута с октября 1918 года? Разве не сам Людендорф позволил, даже скорее предписал, в конце концов парламентаризацию и участие в правительстве социал-демократам, которых добивался Эберт в течение всей войны, даже если к сожалению лишь в час поражения? То, что это может быть западня, никогда не приходило Эберту в голову, равно как и мысль, что революция, которая в ноябре встала за спиной в поддержку октябрьского правительства, была его единственным шансом избежать этой западни. Он видел только почетную миссию – стать спасителем буржуазного государства в час нужды. Он внутренне всегда оставался верен этой миссии, и он не ожидал от правых ничего, кроме благодарности. Единственными противниками справа, которых он разве что мог представить, были бы монархисты (монархию он, к сожалению, спасти бы не смог), а монархистами члены добровольческих корпусов конечно же больше не были. Чего они желали и с нетерпением ждали, за что они сражались и в том числе убивали, то было нечто иное, нежели монархия – нечто, что должен был воплотить в слова лишь тот человек, что тогда действовал ещё как тайный осведомитель баварского рейхсвера в Мюнхене.

Его дух, дух будущих концентрационных лагерей и истребительных команд, ещё не выраженный в словах, уже господствовал в 1919 году в войсках контрреволюции, призванных Эбертом и направлявшихся Носке. Революция 1918 года была добродушной; контрреволюция была свирепой. В её оправдание можно зачесть то, что она вынуждена была сражаться, а революция не считала это необходимым, и что и с другой стороны время от времени практиковались зверство и жестокость, как это случается в каждой гражданской войне. Однако нельзя не заметить разницы: почти без исключения находившиеся под жёстким командованием и хорошо вооружённые правительственные войска с самого начала далеко превосходили поспешно сформированные, сражающиеся только с личным огнестрельным оружием соединения рабочих местной власти Советов, так что уже в борьбе кровавые потери распределялись очень неравным образом. И почти всегда настоящие ужасы, военно-полевые суды, самовольные массовые расстрелы, избиения и пытки начинались лишь после победы правительственных войск, когда им больше нечего было бояться и они могли разбушеваться без помех. Тогда во многих немецких городах разыгрывались ужасные сцены, о чём не повествует ни одна историческая книга.

Разумеется, не для всех контрреволюция была ужасна; многие воспринимали её как освобождение и избавление. В то время, как в рабочих кварталах покорённых городов царили ужас или ожесточённая ярость, когда завоёванные улицы были пусты и отдельные офицеры, осмелившиеся зайти слишком далеко в занятую область, рисковали подвергнуться нападению и быть линчеванными – в буржуазных жилых кварталах освободителей ожидали благодарность и ликование: пиво, шоколад и сигареты, воздушные поцелуи девушек и дети, машущие флажками: чёрно-бело-красными флажками.[9] Гражданская война была войной классов, как любая гражданская война. Удивительно было лишь то, что это социал-демократическое правительство вело войну против рабочего класса.

Как в каждой гражданской войне, в ходе этой также имела место эскалация ужасов. Вначале, в Бремене и в Средней Германии, она была ещё относительно мягкой; в Рурской области, где после кульминации в феврале спорадические эпизоды борьбы продолжались ещё недели, уже было много страшных эпизодов. Однако ужасное случилось в Берлине, где в марте войска Носке под командованием полковника Рейнхарда произвели нападение с двойной целью: захват ещё не занятых в январе восточных и северных рабочих кварталов и разоружение ненадёжных берлинских войск, которые в ноябре принимали участие в революции, в особенности всё ещё сохранявшегося дивизиона народных моряков. Ужасающая деталь из этой особой главы прошла через все книги по истории: когда матросы дивизиона моряков дисциплинированно и без оружия собрались в канцелярии на Французской улице, чтобы получить свои документы о демобилизации и окончательный расчёт (в случае с дивизионом моряков всегда речь так или иначе шла о жалованье), то тридцать человек из них без причины и без предупреждения были выхвачены, отведены во двор, поставлены к стенке и расстреляны.

Однако эти тридцать матросов были лишь совсем малой частью жертв бойни в Берлине. Носке оценивает их число, разумеется не преувеличивая, как "около тысячи двухсот человек". Он сам отдал жуткий приказ: "Каждый, кто будет найден сражающимся с оружием в руках против правительственных войск, должен быть расстрелян на месте". Полковник Рейнхард расширил далее этот приказ о расстрелах: "Кроме того, из домов, из которых стреляли по войскам, следует выводить на улицу всех жильцов без различия, уверяют ли они в своей невиновности или нет, и в их отсутствие обыскивать дома на предмет оружия; подозрительных личностей, у которых в действительности будет найдено оружие, расстреливать". При этом следует представить себе переполненные дома казарменного типа бедноты на востоке Берлина. О том, что происходило на основании этого приказа 11, 12 и 13 марта 1919 года на улицах вокруг Александерплатц и в районе Берлина Лихтенберг, имеются сообщения, перед которыми лучше задвинуть занавес.

Отчаяние уже в этих мартовских сражениях в Берлине местами приводило к безнадёжному сопротивлению такой ожесточённости, какой прежде не знали ещё в гражданской войне в Германии. Однако мартовские сражения в Берлине ещё не были кульминацией этой кровавой гражданской войны. Она достигла её лишь месяц спустя в Мюнхене.

13. Мюнхенская Советская республика

Революция в Баварии проходила иначе, чем в остальной Германии.

В отличие от Берлина революция в Мюнхене не попала с самого начала в руки её врагов; иначе, чем в остальном Рейхе, она не была творением никем не руководимых масс. У неё было руководство и был вождь: Курт Айснер – человек, который, не имея за собой никакой организации, в течение трёх месяцев суверенно правил в своей стране, благодаря уникальной смеси изобретательности и энергии, идеализма и хитроумной изворотливости, чуткости и умению переносить удары.

До тех пор, пока был жив Курт Айснер, революция в Баварии была как успешна, так и бескровна. За его убийством последовал хаос – однако прежде всего массовый крик диких стенаний и неистовая жажда мести, какой тогда нигде ещё не слышали, в том числе и после убийства Либкнехта и Розы Люксембург такого не было. Его смерть выявила, что Айснер завоевал сердца маленьких людей в Мюнхене.

И это возможно его самое поразительное достижение, ведь у него совсем ничего не было, чтобы быть баварским народным героем: он был не баварцем, но потомственным берлинцем, и к тому же евреем; да ещё и литератором – интеллектуал с картинки, с бородой, в очках и повадками богемы. Айснер вырос между Оперной площадью и Каштановой рощей; у его отца на Унтер ден Линден был магазин военной амуниции, орден, и он имел право называться поставщиком двора. Блудный сын стал эстетом и социал-демократом; и в качестве социал-демократа более журналист, чем политик, успешный в основном в амплуа театрального критика. В 1907 году в возрасте сорока лет его занесло в Мюнхен. В СДПГ он, не играя особенной роли, принадлежал скорее к правому, либеральному, наполовину буржуазному крылу. Лишь война привела его к левым и к независимым социал-демократам, которые в Баварии как организованная партия практически не имели значения. Айснер также не делал ничего, чтобы создать её. Он не был партийным политиком или партийным вождём. Однако в январе 1918 года он занимался организацией забастовок – его первое политическое выступление. Он был арестован и девять месяцев без судебного процесса оставался под следствием. В октябре его выпустили. В ноябре он сделал революцию в Мюнхене.

В самом деле, он сделал её. Ноябрьская революция в Мюнхене была шоу одного человека. Всё то, что в Берлине в конце недели 9 и 10 ноября составило революцию – изменение настроения войск, массовые шествия, провозглашение республики, революционный парламент, создание правительства, выборы Советов – в Мюнхене несколько в ином порядке произошло уже двумя днями раньше, в ночь с 7 на 8 ноября, а именно под управлением Курта Айснера и с режиссёром Айснером во всех главных ролях: он был одновременно Отто Вельсом и Либкнехтом, Эмилем Бартом и Шайдеманном, в определённом смысле также и Эбертом мюнхенской революции – а именно, поскольку он был единственным, кто знал, чего он хочет и также понимает, как это провести в жизнь.

***

Мюнхенская революция началась с массового собрания на Терезиенвизе днём в четверг 7 ноября. Баварское королевское правительство одобрило организованный СДПГ митинг, чтобы открыть пар для выпуска паров революционного настроения. Вождь СДПГ Эрхард Ауэр выразил успокаивающие заверения: его люди под его крепким контролем, ничего не произойдёт. Этот Айснер будет "припёрт к стене". Действительно, после окончания речей, в которых требовались ликвидация монархии и свержение правительства, Ауэр с частью демонстрантов упорядоченной колонной через центр города прошли к Фриденсэнгель, где все разошлись. Но Айснер между тем с такой же большой колонной направился в противоположном направлении – на север Мюнхена, к казармам.

Там ранним вечером было разыграно решающее действие любого государственного переворота – "разворот" вооружённой силы. За этим в пивной "Маттхэзер" под постоянным личным руководством Айснера последовало импровизированное учреждение первых Советов рабочих и солдат. Затем глубоко ночью – король уже покинул Мюнхен, и вооружённые солдаты в грузовиках разъезжали по центру города и несли дежурство у общественных зданий – в здании ландтага на Праннерштрассе на первом заседании этих Советов ("революционного парламента") была провозглашена республика, а Айснер провозглашён премьер-министром.

На следующее утро Айснер провёл решающие политические переговоры: с королевским премьер-министром, который с выражением протеста сдал свои учреждения, и с Ауэром, вождём СДПГ, который со скрежетом зубовным оказался готов принять министерство внутренних дел, подчиняясь при этом Айснеру. Днём Айснер на первом пленарном заседании "временного национального Совета" представил свой кабинет министров. Мюнхенская революция была завершена, проведена одним стремительным действием одиночки и в течение двадцати четырёх часов. Не был сделан ни один выстрел, не была пролита ни одна капля крови. И человек, который сделал этот фокус, ещё вчера бывший никем, держал в своей руке все ниточки.

Этим вечером Айснер перед Временным Национальным Советом держал "поразительно беглую речь для человека, который пропустил добрую часть своего ночного сна" – так отмечает американский историк революции в Баварии Алан Митчелл, у которого было чрезвычайно критическое, возможно даже несколько недружелюбное отношение к Айснеру.

Речь Айснера 8 ноября была, однако, не только беглой, она была речью политически зрелого человека. "Во времена более спокойного развития" будет созвано национальное собрание, чтобы разработать окончательную форму республики, между тем, однако, народу следует править непосредственно через "простые движущие силы" революционных Советов. Решающим будет теперь зримое новое начало, полное отторжение старого государства и в особенности беспощадный отказ от его военной политики, если есть стремление получить сносный мир. "Правительству, которое переняло все ответственности прошлого", сказал Айснер с явным намеком на Берлин, грозит ужасный мир.

В отличие от Эберта у Айснера с первого дня были ясное понимание международного положения побеждённой Германии и чёткая внешнеполитическая концепция: он видел опасность навязанного мира и стремился предупредить его посредством впечатляющего доказательства разрыва со старым внутри страны и прямых контактов на международной арене, а именно с западными державами, в особенности с Америкой; контакты с Россией он не имел в виду. С этой политикой Айснер позже не нашёл понимания в Берлине: там как раз вели политику полной преемственности с кайзеровским Рейхом, нашли решительное отмежевание Айснера от военной политики 1914 года "поливанием грязью своих близких" и остолбенели от удивления позже, когда победители в Версале обращались с "новым" Германским Рейхом именно как с побеждённым кайзеровским Рейхом.

Однако интересна тут не столько внешняя политика Айснера, как его революционное управление в Баварии, которое следует назвать мастерским – даже если и остаётся сомнительным, смогла ли бы успешная революция в Баварии на длительный период удержаться против победоносной контрреволюции в остальной Германии. Айснер был единственным человеком в Германии, который острым чутьём осознал, на что нацелена немецкая революция и помог ей при рождении; в отличие от Эберта, который никогда не имел никаких иных намерений, чем подавить революцию; в отличие и от Либкнехта, который требовал от неё нечто такое, чего она совершенно не желала. Настоящим соперником Эберта был не Либкнехт, им был Айснер. Артур Розенберг не без основания назвал его единственным творческим государственным деятелем немецкой революции.

***

Чего желали революционные массы в Германии? Не социализма – во всяком случае, не тотчас же. Нигде в ноябре не были заняты фабрики; требования обобществления стали играть роль гораздо позже, и собственно говоря, только лишь в горном деле. Чего желали, то были сначала и прежде всего прекращение войны и свержение господства военных; наряду с этим свержение монархии. Однако со свержением господства военных и монархии имелось в виду большее: а именно свержение доныне господствующих классов. Советы рабочих и солдат, создавшие революцию и устоявшие в её создании, хотели стать преемниками прежнего офицерского корпуса и прежней бюрократии. Господствующими классами, из которых государство рекрутировало свой управляющий персонал, должны отныне быть не аристократия и крупная буржуазия, но сословие нижних чинов и рабочие. Новое государство должно быть государством рабочих; к этому Айснер добавил: а также государством крестьян. Бавария под управлением Айснера была единственной немецкой землёй, в которой также и крестьянские Советы с самого начала играли важную роль.

Таким образом, диктатура Советов? Ни в коем случае. Ведь сами Советы постановили провести выборы Национального собрания. И Айснер в Баварии тоже одобрил выборы ландтага, даже если он охотно бы их затянул и не торопился созвать ландтаг после его выборов. Советы не хотели вовсе никакой диктатуры Советов. Чего они желали, то было ни диктатура Советов, ни диктатура парламента, но конституционная демократия Советов; в основе своей устройство государства, подобное привычной конструкции Бисмарка, только поставленное на голову – или с головы на ноги. Советы рабочих и солдат как государствообразующая сила, какой прежде были аристократия и крупная буржуазия; снова объединённая социал-демократическая партия в качестве государственной партии и независимое от парламента устойчивое правительство, как прежде консервативное; и наряду с этим, как прежде, свободно избранный всем народом, но не – более не – господствующими классами, парламент как представительство народа, законодательный и контрольный орган, с возможно даже расширенными полномочиями по сравнению со старым рейхстагом, однако без абсолютной власти: это была конституция, которой повсюду требовала немецкая революция 1918 года. И кто – как Айснер – имел уши, чтобы слышать, мог это отчётливо уловить на всех её митингах, как в словах, так и в делах.

***

Ни у Эберта, ни у Либкнехта не было ушей, чтобы это услышать. Оба видели – с противоположными значениями – лишь альтернативу: диктатура Советов или буржуазно-парламентская демократия. Айснер был единственным, кто видел, что эта альтернатива вовсе не поставлена революцией. Этот литератор и представитель богемы был единственным революционным политиком-реалистом в Германии. Он видел, что истинная альтернатива это не власть Советов или власть парламента, но революция или контрреволюция; и что революция не означает ни диктатуры Советов, ни диктатуры парламента, но уравновешенную систему "сдержек и противовесов" между властью Советов и парламентом. Он видел также, что Советы были внове и неопытны, и им требовалось время, чтобы сработаться. По этой причине он охотно откладывал выборы в ландтаг и когда это не удалось, затягивал во всяком случае собрание ландтага так долго, насколько это было возможно.

В результате выборов было избрано буржуазно-католическое большинство, как и следовало ожидать в католической Баварии. Численно самой сильной партией (66 из 180 депутатов) была Баварская народная партия (Bayerische Volkspartei, BVP) – та самая партия, которая теперь называется ХСС (Христианско-социальный союз). СДПГ с шестьюдесятью одним депутатом была второй сильнейшей партией. Независимая партия социал-демократов, к которой принадлежал Айснер, о которой он правда никогда серьёзно не заботился, оставалась исчезающей малой: она получила целых три из ста восьмидесяти мест в ландтаге.

Айснер мало беспокоился по этому поводу. Он мыслил не в парламентских, а в революционных понятиях. Хотя буржуазия всё ещё получала большинство на выборах, однако она была дискредитирована войной и её исходом, запугана и пассивна – в то время как рабочие и солдатские массы, выбирали ли они теперь СДПГ или независимых социал-демократов, были в состоянии высокого революционного возбуждения, активности и сил. Их революционными органами были не партии, но Советы. И Айснер знал, что эти массы за ним, когда он настаивал на том, чтобы подчёркивать относительность парламентской власти и держаться за Советы. По поводу этого дело дошло до конфликта между Айснером и его министром внутренних дел, вождём СДПГ Ауэром, и привело к кризису между Советами и ландтагом.

Весьма ощутимым стал этот кризис в неделю перед собранием ландтага, которое было намечено на 21 февраля: в одном крыле здания ландтага заседали фракции, в другом Советы. Фракции социал-демократов и либералов под руководством Ауэра занимались созданием парламентского коалиционного правительства, в котором сильнейшая парламентская партия, Баварская народная партия, была бы всё-таки оттеснена в оппозицию. Советы готовились к "второй революции" на тот случай, если парламентское правительство, как в остальной части Рейха, попробует ликвидировать Советы. Айснер был готов уйти в отставку с поста премьер-министра и на время передать Ауэру парламентское поле; однако он хотел в любом случае остаться во главе Советов и при необходимости возглавить "вторую революцию". Его требованием было: закрепление прав Советов в новой конституции.

Борьба за власть казалась предрешённой. Исход её был неясен. Добровольческих корпусов в Баварии не было, а ещё не демобилизованные войсковые части преимущественно были в руках их солдатских Советов. Тем не менее, компромисс также был ещё возможен; до сих пор Бавария была образцовой землёй немецкой революции, в которой она, несмотря на случайные критические моменты, проходила совершенно без кровопролития. В опасных положениях Айснер, часто с существенным личным мужеством и всегда с большим мастерством, всегда оставался взвешенным человеком. Возможно, что ему и на этот раз удалось бы в конце концов осуществить тот баланс между властью Советов и контролем парламента, к которому он стремился.

Однако когда он утром 21 февраля 1919 года за пару минут до десяти часов с речью о своей отставке в портфеле свернул с Променаденплатц за угол Праннерштрассе, чтобы к первому заседания ландтага отказаться от своей должности, он был убит.

Убийца – молодой человек в дождевике, появившийся перед Айснером из подъезда дома и с близкого расстояния всадивший ему в голову две пули из револьвера, был нацистом наполовину еврейских кровей. Граф Арко-Валлей был исключён из общества "Туле" (объединения, которое позже не без оснований гордилось тем, что было собственно предтечей нацистского движения), поскольку умолчал о своей еврейской матери. По этой причине он захотел, как позже писал основатель общества "Туле" Рудольф фон Зеботтендорф, "доказать, что и полуеврей способен на героический поступок".

Айснер был мёртв сразу же. Его убийца был подстрелен телохранителем Айснера и тяжело ранен, однако позже излечился, был приговорён и помилован. Он прожил до 1945 года.

За кровавым злодеянием, которое тотчас же стало известно во всём Мюнхене, вызывая ужас и гнев, в тот же самый час последовало второе. Подмастерье мясника по имени Линднер, едва услышав об убийстве Айснера, схватил в неистовом гневе свой пистолет, побежал к зданию ландтага, добился того, чтобы его впустили, нацелился на вождя СДПГ Ауэра, который как раз с общепринятым негодованием произносил памятную речь о своём убитом противнике, и подстрелил его. Интересно то, что Линднер, очевидно, как само собой разумеющееся принял то, что за убийством вождя революции должен естественно скрываться тогдашний вождь СДПГ. Столь далеко тогда уже зашло дело в Германии. В действительности Ауэр был совершенно невиновен в убийстве Айснера. Он пережил своё ранение, однако на годы был выведен из борьбы.

***

Последствия этого часа были чудовищны. Обоих влиятельных интеллигентов баварской политики неожиданно не стало. Вместо этого повсюду царило неистовое смятение чувств. Целый город, даже вся Бавария одним махом стала представлять картину анархии – повсюду вооружённые люди, которые пешком или в автомобилях и грузовиках мчались по улицам, перестрелки, беспорядочные аресты, драки и грабежи, ярость и жажда мести.

Ландтаг в панике рассеялся. Правительства больше не было: из восьми министров, которые его составляли, один был мёртв, другой смертельно ранен, один прятался, двое сбежали из бушующего Мюнхена; лишь трое пытались без заседаний кабинета и без связи выполнять в своих министерствах повседневную работу. Была провозглашена всеобщая забастовка, объявлено осадное положение. К месту убийства на Променаденплатц, где вокруг огромного пятна крови на штыках был сооружён своего рода алтарь с портретом Айснера, шли тысячи людей, и похороны Айснера, которые прошли спустя пару дней с королевской пышностью, стали громадной демонстрацией гневной скорби. Сельское население также устремилось для этого в город, и баварские горцы со своими кисточками на тирольских шляпах и в кожаных штанах чрезвычайно серьёзно и торжественно маршировали за гробом этого убитого еврея из Берлина, который так хорошо их понимал и они это чувствовали. Как теперь дела пойдут дальше, не знал никто.

Единственной в некоторой степени невредимой властью, которая вообще осталась в хаосе, были Советы. Их центральный Совет, под председательством молодого учителя народной школы Эрнста Никиша, который позже стал очень известным как публицист, а как мученик Третьего Рейха достиг славы, пытался исполнить "завещание Айснера" – то есть добиться компромисса между Советами, социалистическими партиями и ландтагом. О буржуазно-социалистическом коалиционном правительстве больше никто не говорил. После недельных запутанных переговоров образовалось всё же наконец новое полностью социалистическое правительство во главе с членом СДПГ Иоганном Хоффманом, которое 17 марта на коротком заседании ландтага получило всеобъемлющие полномочия. Формально оно было правительством диктатуры, в действительности же стояло на слабых ногах. Оно не хотело быть правительством Советов, однако кроме Советов за ним ничего не стояло. Большинства в ландтаге за ним не было, и Советы в основном тоже ему не доверяли. Правительство Хоффмана на длительный срок было нежизнеспособно. С убийства Айснера и устранения Ауэра сила обстоятельств в Баварии стремилась к республике Советов – просто потому, что Советы отныне были единственным основательным источником власти, единственной альтернативой анархии и гражданской войне.

Правда, всё это дважды оставалось сомнительным: во-первых, может ли образоваться и удержаться в Баварии республика Советов, в то время как во всей остальной Германии Советы устранялись добровольческими корпусами под руководством Носке; и во-вторых, могут ли Советы вообще управлять – особенно теперь, без Айснера.

Кроме умеренного направления Никиша, которое хотело исполнить завещание Айснера, в Советах в последнее время было две других силы, боровшихся друг с другом: с одной стороны группа интеллектуалов, выказывавшая смесь высоких помыслов, тщеславия и политической неопытности – экспрессионистские поэты, как Эрих Мюэзам и Эрнст Толлер, академические теоретики, как историк литературы Густав Ландауэр и национальные экономисты Отто Нойрат и Сильвио Гезелл; с другой стороны, впервые в истории немецкой революции, коммунисты; точнее говоря, один коммунист, Ойген Левине, молодой человек порывистой и бешеной энергии, который, совершенно иначе, чем Либкнехт и Роза Люксембург, возможно имел задатки немецкого Ленина или Троцкого.

Левине – родившийся в Петербурге сын немецко-еврейских родителей, выросший в Германии – был послан в Мюнхен берлинским центральным органом партии лишь в начале марта, чтобы основать баварскую коммунистическую партию. Прежде всего он из семи человек, которых он застал как мюнхенскую КПГ, пятерых прогнал, затем в течение месяца поставил на ноги компактную, пусть даже и маленькую партийную организацию и теперь стал делаться заметным и в Советах, как твёрдый, властный, лишённый иллюзий революционер. В этой фазе он был самым ярым противником баварской республики Советов: Советы были ещё не созревшими для управления, таков был его тезис. Сначала им следует строго организоваться сверху донизу, дисциплинироваться, вооружиться; лишь затем могут они захватить власть – однако тогда уже совершенно полностью, без коалиционных партнёров и компромиссов. Всё или ничего; не конституционная демократия Советов, а диктатура пролетариата. Когда 5 апреля республика Советов была действительно провозглашена, Левине и его коммунисты были единственными, кто голосовал против и отклонили своё участие. Неделей позже, 13 апреля, они, однако, всё же взяли республику Советов на себя, посредством государственного переворота внутри государственного переворота.

Что между тем произошло? Прежде всего вот что: разразилась гражданская война.

***

Последний повод для провозглашения республики Советов 5 апреля странным образом дал военный министр социал-демократического правительства Хоффмана, человек по имени Шнеппенхорст. О его мотивах было множество гаданий, однако в основе они довольно очевидны: он хотел грубо наглядно показать Советам их собственную неспособность управления, чтобы затем быстро и по возможности безболезненно устранить их при помощи военного путча мюнхенского гарнизона, который он по меньшей мере частично контролировал. Ему, как и удалившемуся в Бамберг правительству Хоффмана, не только не пришло в голову распустить Советы, но прежде всего подвести их под своё управление. Предложенные Носке прусские добровольческие корпуса они не желали иметь на своей земле.

Военный путч произошёл затем в вербное воскресенье 13 апреля согласно плана, но он провалился. В пятичасовом кровавом уличном сражении, начавшемся на Мариенплатц и закончившемся штурмом главного вокзала, войска Шнеппенхорста были разбиты импровизированными красными вооружёнными силами под командованием матроса по имени Рудольф Эгльхофер. Они удрали из Мюнхена по железной дороге. Вторая попытка верных правительству баварских властей взять Мюнхен – на этот раз извне – тремя днями позже окончилась поражением: в сражении под Дахау "Красная Армия" 16 апреля разбила своих "белых" противников и заняла Дахау. Красным командиром в этом сражении был поэт Эрнст Толлер.

Однако тем самым была предрешена их судьба: правительство Хоффмана в Бамберге теперь со скрежетом зубовным призвало на помощь Носке, и прусские и вюртембергские добровольческие корпуса в количестве двадцати тысяч человек под командованием прусского генерала фон Овена вошли с севера и с запада в Баварию.

Однако тем временем власть Советов в Мюнхене взял в свои руки Левине. Её он не мог удержать, и он выбросил за борт весь свой политический реализм. Всё же теперь дела стали серьёзными, теперь следовало сражаться, а борьбу он не хотел отдавать ни всё ещё думающим о переговорах и компромиссе умеренным в окружении Никиша, ни фанатикам боя Толлера и Ландауэра.

Чего Левине не видел или в героическом самообмане не желал видеть, было то, что теперь не только для переговоров, но и для борьбы было слишком поздно. Хотя ему ещё удалось под командованием энергичного Эгльхофера поставить на ноги "Красную Армию" численностью примерно в десять тысяч человек и дать ей начальную организацию и обучение. Однако этого было недостаточно для победы над неудержимо надвигающимися превосходящими силами, и даже для заметного сопротивления.

Область мюнхенской республики Советов простиралась практически только до Дахау на севере и до Гармиша и Розенхайма на юге. Все каналы поставки продовольствия были обрезаны; Мюнхен голодал. Одновременно царила уродливая нужда в средствах платежей: мюнхенский филиал рейхсбанка изъял все запасы наличности и печатные станки для денег. Левине распорядился конфисковать банковские счета и банковские сейфы и реквизировать запасы продуктов питания буржуазных домашних хозяйств: меры отчаяния, рождённые яростью и ярость производящие. Он первым из немецких революционеров велел также арестовать политических противников. В конце, когда за городом уже громыхали орудия, восемь из них, членов общества "Туле", вместе с двумя военнопленными офицерами были расстреляны. За это действие Левине не был ответственен; кто это был, никогда не было установлено достоверно. Это был единственный акт истинного террора немецкой революции, который документально подтверждён – и он был отомщён ужасно.

Этим, впрочем, в последнюю минуту озаботилось правительство Советов: большинство под руководством Толлера 29 апреля вынудило Левине уйти в отставку из-за "убийства заложников", которое оно рассматривало как следствие его политики насилия, и ещё раз тщетно попыталось предпринять переговоры с Бамбергом. Осталась Красная Армия, которая продолжала самостоятельно сражаться. Она также не могла ничего спасти. 29 апреля пал Дахау, 30 апреля войска Носке с трёх сторон вошли на территорию города Мюнхена. 2 мая после полудня прекратилось последнее сопротивление.

И теперь последовал "белый ужас", какого ещё не переживал ни один немецкий город, в том числе и Берлин в марте. В течение недели у завоевателей была свобода расстреливать, и всё, что было "подозрительно спартаковским" – по существу всё рабочее население Мюнхена – было вне закона. Йозеф Хофмиллер, немецкий националист, учитель и литературный критик, вёдший дневник революции, отметил ещё 10 мая сообщение издателя Брукманна, что "служащие барышни всего дома совершенно взбудоражены, поскольку там ежедневно расстреливают людей". Он бесстрастно рассказывал также о "спартаковцах", которых на его глазах вытаскивали из винных погребков или из поездов и расстреливали на месте. "Мы совершенно привыкли к постоянным расстрелам". В этом белом терроре в Мюнхене выделяется несомненное стремление к садизму. Например, Густав Ландауэр, высокообразованный министр просвещения первого правительства Советов, чей облик учёного еврея каким-то образом должен был раздражать его мучителей, был буквально затоптан до смерти во дворе тюрьмы Штадельхаймер – не то, чтобы в состоянии ярости, но в состоянии своего рода бурного ликования победителей. О других, исключительно сексуально окрашенных дурно пахнущих сценах, жертвами которых многократно были женщины – "бабы спартаковцев" – со сластолюбивым наслаждением в своей книге воспоминаний "Серьёзное и веселое из жизни путчистов" повествует тогдашний командир добровольческого корпуса Манфред фон Киллингер, сделавший позже при Гитлере большую карьеру.

Другой особенностью майских дней 1919 года в Мюнхене является то, что им было присуще нечто от характера иноземного вторжения и оккупации. Прусские добровольческие корпуса чувствовали и вели себя как победители в завоеванной стране, они находили мюнхенских пролетариев несимпатичными, неряшливыми и грязными, они смотрели на них сверху вниз, и они не понимали их диалекта. Вероятно, это было причиной недоразумения, которое в конце концов привело к тому, чтобы положить конец расстрелам без разбора: 6 мая двадцать один член католического союза подмастерий, которые под защитой освободителей снова отважились на встречу объединения, были именно этими освободителями вытащены и, как тогда было обычным делом, не долго думая расстреляны. Собрание явно принадлежащих к рабочему сословию молодых людей было ведь явным "собранием спартаковцев", и возбуждённые в Мюнхене попытки расследования до смерти испуганных людей пожалуй просто не были бы поняты.

После этого болезненного инцидента дикие расстрелы всё-таки стихли. Дальнейшее "наведение порядка" выпало на долю судов и военно-полевых судов. Они тоже не нежничали с побеждёнными. Смертные приговоры раздавались налево и направо.

Левине использовал своё судебное разбирательство для хорошего ухода со сцены. "Мы, коммунисты", - сказал он в своём последнем слове, "все мертвецы в отпуске. Вы можете теперь решить, будет ли моё отпускное удостоверение ещё раз продлено или я буду призван к Карлу Либкнехту и Розе Люксембург". Через два часа он был расстрелян. Он умер с призывом: "Да здравствует мировая революция!"

14. Возмездие

Произойдет ужаснейшая драма.

Все будут отрицать ее упрямо,

А ты ее запишешь в протокол.

Гёте, "Фауст", вторая часть

(перевод Б.Пастернака)

В середине 1919 года была сломана шея немецкой революции. СДПГ правила теперь буржуазным государством, за которым в качестве истинного носителя власти стояла призванная ею контрреволюция. Внешне положение СДПГ было блестящим, как никогда прежде – и как никогда после этого. В Рейхе, в Пруссии, в Баварии они занимали все руководящие посты. Однако их власть была непрочна. В восстановленном ими буржуазном государстве они оставались чуждым элементом. Для контрреволюционных добровольческих корпусов, с чьей помощью они его восстановили, они оставались врагами. И свою собственную основу власти эта рабочая партия разрушила, когда разбила революцию рабочих масс.

В сущности, СДПГ всё время стремилась назад, в октябрь 1918 года. Тогда с парламентаризацией кайзеровского Рейха она видела себя у цели своего скромного желания. Она, наконец, "вросла" в государство и в управление государством, да, ей льстил и домогался её расположения государственный и общественный истэблишмент. Злосчастная ноябрьская революция на время разрушила эту идиллию, однако теперь, после того, как она была счастливо преодолена, вождям социал-демократии она казалась восстановленной – если не принимать во внимание того, что на троне не было больше кайзера. СДПГ правила снова, как в октябре 1918 года, в союзе с партиями прогресса и центра парламентского государства. "Веймарская коалиция" была ничем иным, как старым большинством рейхстага – той же самой коалицией, которая в октябре 1918 года поддерживала правительство Макса фон Бадена.

И всё же всё было иначе. В октябре 1918 года революция предстояла; теперь она была в прошлом и разбитой. Тогда у буржуазных и феодальных классов был страх; теперь они вернули себе утраченную самоуверенность. Тогда они нуждались в СДПГ – чтобы принять капитуляцию и удушить революцию. Теперь, так как и то и другое было достигнуто, СДПГ им больше не была нужна; или самое большее ещё в качестве козла отпущения и мальчика для битья за поражение и послевоенную нужду. С середины 1919 года по Германии катилась "волна справа" – говоря словами самого проницательного из наблюдателей того времени Эрнста Трёльча. Социал-демократы стали "ноябрьскими предателями" и "политиками отречения", которые "всадили германской армии кинжал в спину".

Даже отношения с их партнёрами по правительству, буржуазными партиями центра, больше не были прежними. Перед октябрём 1918 года в борьбе за парламентаризацию три партии преследовали одну и ту же цель. Теперь демократы и центр были уже не соратниками СДПГ, а их надсмотрщиками. Они заботились о том, чтобы социал-демократы не подступали слишком близко ни к капиталистической экономике, ни к католической церкви. Социал-демократы без абсолютного большинства в парламенте и без возможного партнёра по коалиции слева были зависимы от партий буржуазного центра. Однако партии центра могли, если они желали, так же хорошо править с правыми буржуазными партиями – у которых в свою очередь был выбор, образовывать ли им парламентский буржуазный блок или быть заодно с открытой контрреволюцией. Контрреволюция была теперь силой – в глазах многих уже настоящей силой. С августа 1919 года она организовалась в "Национальное объединение", группу заговорщиков, планомерно готовивших государственный переворот. Их главами были Вольфганг Капп из Восточной Пруссии и организатор убийства Либкнехта и Люксембург капитан Пабст; на заднем плане был вернувшийся тем временем из Швеции Людендорф.

С ноября 1918 до лета 1919 года в Германии решался вопрос: революция или контрреволюция? Теперь вопрос звучал лишь так: буржуазная реставрация или контрреволюция? (Десятью годами позже он должен был формулироваться таким образом: какого рода контрреволюция?)

Ответ на вопросы сильно зависел как от солдат, так и от политиков. Образованный в марте 1919 года из добровольческих корпусов "Рейхсвер[10]" был насквозь политическими войсками, и именно войсками правых. Как в области правой политики, так и в военной сфере были осторожно действующие консерваторы и нетерпеливые путчисты. Одни были готовы дать шанс буржуазно-парламентскому государству с правительством буржуазного блока; другие хотели военного государственного переворота и диктатуры. У обеих групп больше не находилось применения для социал-демократов. Самое большее некоторые из них делали исключение для персоны Носке.

В июле 1919 года, после подписания Версальского договора, Гинденбург и Грёнер, главы прежнего Верховного командования армии, ушли в отставку. С той поры в рейхсвере занимались политикой едва ли менее, чем в Национальном собрании. Почти каждое войсковое соединение имело свой политический характер, почти у каждого генерала были свои собственные политические идеи. Двое из них постепенно выступили на передний план как ведущие фигуры обоих политических флангов рейхсвера: Ханс фон Зеект, начальник Генерального штаба, который хотел – по крайней мере, для начала – "деполитизировать" рейхсвер; и Вальтер фон Лютвиц, главнокомандующий группы войск I, "отец добровольческих корпусов", который уже в 1919 году постоянно выставлял политические требования (например, запрет на забастовки и прекращение поддержки безработных). Планы установления диктатуры рейхсвером с лета 1919 года были постоянной темой для разговоров. Носке также был многократно вовлечён в подобные разговоры, и роль, которую он при этом играл, была до некоторой степени двойственной: хотя он отклонял предложения стать диктатором в результате военного путча, всё же он ничего не предпринимал против офицеров, делавших ему подобные предложения, и также неизвестно, чтобы он сообщал своим коллегам по министерству о своем повторяющемся флирте с государственными изменниками. Что позволяло всем этим военным планам путча и диктатуры второй половины 1919 года снова и снова заканчиваться ничем, то была главным образом нерешительность склонных к путчу офицеров в том, кого они хотят сделать диктатором: одного из своих собственных рядов? Носке? Каппа? Людендорфа? Отсутствовал впечатляющий кандидат; ещё не было Гитлера. Когда наступил 1920 год, к постоянным разговорам о путче привыкли и серьёзно их больше не воспринимали.

***

И как раз тогда это стало серьёзно. 10 января 1920 года вступил в силу Версальский мирный договор, который ограничивал численность сухопутных войск Германии до 100 000 человек, а флота до 15 000 человек. Это означало массовое сокращение рейхсвера 1919 года численностью в 400 000 человек. Большинство добровольческих корпусов волей-неволей должно было быть распущено. Они ведь также больше не были нужны: их рекрутировали не для защиты страны, а для подавления революции, и эту задачу он выполнили. Теперь они были фактором нестабильности и превратились в опасность для государства и правительства.

Они однако не желали, чтобы их отправили по домам; и так же мало желали политические генералы отказаться от инструмента своей политической власти. Прежде чем они позволят его у себя отнять, они хотели его использовать. Таким образом, дело дошло до военного переворота 13 марта 1920 года, который вошёл в книги по истории под названием "капповского путча".

Название вводит в заблуждение – так же, как вводит в заблуждение название "неделя Спартака", которое навесили на берлинскую революционную неделю января 1919 года. Капп и его "Национальное объединение" играли в драме этого мартовского дня такую же плачевную роль второго плана, как революционный комитет пятидесяти трёх в январской трагедии предыдущего года. Тогда речь шла о спонтанной массовой акции, теперь речь шла о военном перевороте. Вождём его был не Капп, а генерал фон Лютвиц. Поводом и спусковым моментом был роспуск морской бригады Эрхардта, о котором распорядился Носке 29 февраля 1920 года.

Бригада Эрхардта численностью в 5 000 человек была добровольческим корпусом, изначально образованным из офицеров и унтер-офицеров военно-морского флота, позже усиленным "прибалтийцами", германскими войсками, которые ещё в 1919 году сражались в Латвии против большевистских частей. В гражданской войне бригада вводилась в Берлин и в Мюнхен. С военной точки зрения она была элитным формированием, политически экстремально враждебно настроенным к правительству. У неё были черно-бело-красные знамёна и в ней издавались суточные пароли, делавшие посмешищем министров. С января 1920 года, когда генерал фон Лютвиц передислоцировал её на учебный войсковой плац Добериц под Берлином, она несла на стальных шлемах свастику. Дух этого войска уже в 1920 году был несомненным духом будущих Waffen-SS.

На распоряжение о роспуске от 29 февраля бригада отреагировала на следующий день большим парадом, на который министр рейхсвера не был приглашён. Генерал фон Лютвиц объявил на этом параде: "Я не потерплю, чтобы такие отборные войска в такое столь предгрозовое время были уничтожены". Тем самым он открыто известил правительство о своём неповиновении; и он знал, что он говорил.

Некоторые офицеры его штаба были испуганы и в последующие дни пытались остановить Лютвица и отвлечь его. Прежде всего, они поспособствовали переговорам между ним и руководителями обеих парламентских правых партий. Те как раз проводили свою собственную политическую акцию: они требовали роспуска Национального собрания и новых выборов в рейхстаг, правительства из "министров-специалистов" и немедленных всенародных выборов рейхспрезидента – полностью соответствующие конституции требования, из которых они однако теперь, с тех пор как покатилась "правая волна", должны были обещать исключение СДПГ из управления Рейхом. Они надеялись, что эти требования, которые правящие партии понятным образом отклонили, в наступающие недели или месяцы смогут провести при помощи большой пропагандистской кампании. А потому они могли не нуждаться в этот момент в военном путче. Лютвиц отметил их требования, однако не дал себя отговорить от своих планов государственного переворота: в отличие от вождей правых партий он полагал, что времени у него нет. Он не хотел довести дело до потери своих лучших войск. Он ощущал себя в позиции шахматиста, у которого нет выбора иного хода: цугцванг.

В последующие дни он ещё сильнее попал в ситуацию цугцванга, поскольку Носке лишил бригаду Эрхардта её самостоятельного командования и подчинил её военно-морскому командованию, которое, как он надеялся, исполнит его приказ о ликвидации. Лютвиц игнорировал это предписание, однако дал себя убедить своими офицерами штаба – прежде чем он пойдёт на крайние меры, он попросит прямых переговоров с Эбертом. Эберт благодушно пошёл на то, чтобы принять мятежного генерала ("старый господин уж такой чудаковатый", сказал он). 10 мая в 18 часов Лютвиц появился с большим эскортом у Эберта, который со своей стороны привлёк Носке. Переговоры проходили катастрофично. "С большой горячностью и резко" Лютвиц потребовал новых выборов и министров, чему он научился от руководителей правых партий, однако сверх этого своего собственного назначения верховным главнокомандующим всего рейхсвера и отмены приказа о расформировании частей. Эберт и Носке отвергли эти требования, Эберт отеческим тоном и с подробным объективным обоснованием, Носке раздражённо и резко: он ожидал от генерала на следующее утро рапорта об отставке. Расстались в гневе.

На следующий день рапорта об отставке не было. Вместо этого Лютвиц отправился к Герману Эрхардту в Добериц и спросил того, может ли он со своей бригадой ещё в тот же вечер занять Берлин. На этот вопрос Эрхардт должен был ответить отрицательно: ему для подготовки требовался день. Однако утром в субботу, 13 марта, его бригада могла бы стоять у Бранденбургских ворот. На этом и порешили. Лютвиц отдал приказ о марше на Берлин. Эрхардт начал свои приготовления.

Лишь теперь Лютвиц вовлёк группу заговорщиков "Национального объединения" в мятеж – Каппа, Пабста, Людендорфа и их команды. Они должны были рано утром в субботу быть готовыми принять на себя власть в Берлине. Срочное требование оказалось для них крайне неудобным. Их собственные планы путча ещё не созрели, в большинстве частей Рейха организаторские подготовительные работы ещё не были завершены, не был составлен список правительства. Однако поскольку момент путча всё равно уже был установлен Лютвицем и Эрхардтом, Капп и его товарищи подчинились. Их самих теперь поджимало время, поскольку в этот день были отданы приказы об их аресте, которые, впрочем, выполнены не были: вместо того, чтобы арестовать заговорщиков, охранная полиция предупредила их об арестах. Она также была настроена "строго в национальном духе", как и рейхсвер.

На следующий день, в пятницу 12 марта, Берлин гудел слухами. Даже берлинские вечерние газеты поместили сообщения о предстоящем путче бригады Эрхардта. Только Носке всё ещё не хотел верить в серьёзность ситуации – так, во всяком случае, он представил это позже. И ведь правда, что в предыдущие девять месяцев уже много раз были планы путча, которые ушли в песок, вместе со слухами о путче, окончившимися ничем. Тем не менее, Носке предпринял меры предосторожности: он приказал явиться в правительственный квартал двум полкам полиции безопасности и полку рейхсвера, чтобы при необходимости защищаться военной силой., Он полагал, что тем самым подготовился заранее на все случаи жизни. Ему предстояло пережить самое большое разочарование.

Потому что ещё в тот же вечер все офицеры трёх полков договорились о том, чтобы не исполнять приказ о защите правительственного квартала. Они достигли соглашения с командирами остальных расположенных в Берлине и вокруг него воинскими частями, что никто из них не подчинится соответствующему приказу, и для безопасности обратились за одобрением к Зеекту, у которого хотя не было в прямом подчинении никаких войск, однако в своей должности начальника Генерального штаба он пользовался естественно большим военным авторитетом. Он дал своё одобрение со словами, что естественно речь не идёт о том, чтобы "между Берлином и Потсдамом проводить полевые учения с боевыми патронами". Легенда придала позже этому грубоватому высказыванию (прямо-таки слышится гнусавый голос из офицерского собрания, которым оно было произнесено) выразительную форму: "Рейхсвер не стреляет в рейхсвер".

В действительности, однако, рейхсвер был вполне готов стрелять в рейхсвер. Всё тот же капитан Эрхардт в этот вечер около 22 часов отдал своей бригаде приказ "действуя по условиям войны, отправиться маршем на Берлин, решительно устранить любое сопротивление и занять центр города с министерствами". Перед прибытием в Берлин он ещё раз заострил эту тему перед своими войсками: "Если дело дойдёт до битвы с войсками в правительственном квартале, то она должна быть проведена с чрезвычайной энергией". Поднявшая путч часть рейхсвера была, таким образом, вполне готова стрелять в рейхсвер; только те соединения рейхсвера, которые должны были противостоять путчу, делать это были не готовы. Одна часть рейхсвера решилась насильственно свергнуть правительство; другая решила его не защищать. И то и другое было мятежом. В эту ночь с 12 на 13 марта 1920 года Эберт и Носке оказались оставленными своими вооружёнными силами на произвол судьбы – подобно как кайзера Вильгельма II оставили его войска 9 ноября 1918 года.

***

Это была богатая событиями ночь. С 22 часов вечера бригада Эрхардта находилась на марше на Берлин, в боевых порядках с предосторожностями, как при продвижении во вражеской стране, с походным снаряжением на плечах, с ручными гранатами на ремне. Спустя час о выступлении бригады стало известно командованию группы войск в Берлине. По телефону уведомили Носке. Два генерала от командования, фон Овен и фон Ольдерсхаузен выехали навстречу бригаде, якобы для того (так они позже свидетельствовали после провала путча), чтобы в последнюю минуту отговорить Эрхардта от его замыслов; в действительности, пожалуй, чтобы устроить последнюю попытку примирения между ним и Носке. С трудностями они пробились к Эрхардту и уговорили его дать правительству возможность капитуляции, прежде чем он его арестует: принятие требований Лютвица до семи утра; до того он со своими войсками будет ждать. После этого снова телефонные переговоры обоих генералов с Носке, который со своей стороны вскоре после полуночи разыскал Эберта и проинформировал того об ультиматуме Эрхардта. Эберт на четыре часа утра созвал в рейхсканцелярии кабинет министров, Носке на час ночи в министерстве рейхсвера на Бендлерштрассе своих командиров.

На совещании с командирами Носке потребовал защиты министерств; тщетно. Все присутствующие генералы и офицеры штабов отказывались исполнять приказ правительства стрелять. Фон Овен и фон Ольдерсхаузен рекомендовали переговоры с Эрхардтом. Другие увиливали: солдаты не поймут приказ сражаться, или: они не могут сравняться в сражении с бригадой Эрхардта. Зеект читал наставления о товариществе и аргументировал тем, что было бы все-таки лучше, если бы Эрхардт встретил равноценный рейхсвер, чем если он войдёт в Берлин "как победитель выигранного сражения у Бранденбургских ворот". Носке с горечью подвёл итог: "Вы явно не хотите сражаться". Когда никто не возразил, он воскликнул: "Так что же, меня совершенно оставили?" Офицеры оставались безмолвны. Сломанный Носке отправился в четыре часа утра с Бендлерштрассе в рейхсканцелярию, чтобы сообщить кабинету министров, что он беззащитен. Своему адъютанту он говорил о самоубийстве.

Заседание кабинета бледных от бессонной ночи министров прошло хаотично. Все говорили без разбора и кричали друг на друга. Председательствовавший Эберт безуспешно пытался создать в какой-то мере упорядоченное совещание. И всё же это паническое заседание привело к двум важным результатам: одним было решение бежать из Берлина; другим – воззвание к всеобщей забастовке.

Оба решения не были приняты единогласно. Вначале ещё прикрытая волнением и неразберихой момента, в эту ночь возникла трещина между социал-демократами и их буржуазными партнёрами по коалиции, которая давно уже заявляла о себе. Демократический вице-канцлер Шиффер с некоторыми буржуазными министрами не присоединился к бегству Эберта и правительства. Он не хотел полностью рушить мосты к мятежникам. Однако прежде всего: под воззванием к всеобщей забастовке стояли подписи Эберта и социал-демократических министров. Буржуазные министры не принимали в этом участия.

Это воззвание, было, разумеется, полным бесстыдством; кроме того, для социал-демократов оно означало бесподобный разворот. В своём отчаянии они теперь неожиданно снова заговорили языком революции, которую они за год до этого кроваво ликвидировали при помощи именно тех войск, что теперь угрожали их собственной безопасности:

"Рабочие! Товарищи! Мы делали революцию не для того, чтобы сегодня снова подчиниться кровавому режиму ландскнехтов. Мы не заключаем пакта с предателями Прибалтики… Речь идёт обо всём! Поэтому требуются самые острые средства обороны… Оставляйте свою работу! Бастуйте! Перекройте воздух этой реакционной клике! Сражайтесь всеми средствами за сохранение республики! Отложите все разногласия! Есть только одно средство против диктатуры Вильгельма II: приостановка экономической деятельности! Не должна шевелиться ни одна рука! Ни один пролетарий не должен помогать военной диктатуре! Всеобщая забастовка по всем направлениям! Пролетарии, объединяйтесь! Долой контрреволюцию!"

Воззвание, которое приняли социал-демократические министры без одобрения своих буржуазных коллег, было составлено во время заседания пресс-секретарём правительства Рейха, который поставил под ним карандашом имена Эберта и социал-демократических министров. Только рейхсканцлер Бауэр ещё собственноручно подписал документ, прочие больше к этому не возвращались: в 6:15 утра заседание было прервано, и министры ринулись в подготовленные автомобили – всего лишь десять минут оставалось до момента, когда колонны Эрхардта с гортанным пением промаршировали через Бранденбургские ворота, где их ожидала группа людей в военной форме и гражданских в визитках и цилиндрах: Лютвиц, Людендорф и Капп со своими свитами. Когда Капп и его люди заняли рейхсканцелярию, чтобы провозгласить образование нового правительства "порядка, свободы и действия", они нашли стулья ещё тёплыми.

***

На протяжении одного дня, субботы 13 марта 1920 года, государственный переворот казался успешным. Нигде не обнаружилось военного сопротивления. Берлинские войска и полиция безопасности, всё морское ведомство, командование сухопутными войсками в Восточной Пруссии, Померании, Бранденбурге и Силезии во всех формах подчинились новому, самоназначенному Верховному главнокомандующему Лютвицу и его рейхсканцлеру Каппу. Баварский рейхсвер воспользовался удобным случаем, чтобы на свой страх и риск свергнуть социал-демократическое правительство земли Бавария и установить новое правительство – пресловутое правительство фон Кара, при котором вырос Гитлер и которое управляло до второго путча в ноябре 1923 года, что было уже делом рук Гитлера. В остальном Рейхе окружные командиры войск не высказались официально ни за, ни против Каппа и Лютвица; однако их нейтралитет был не подлинным: они лишь ожидали успеха предприятия. Внутренне они все симпатизировали "новому правительству", и также многие местные командиры проявляли свои симпатии открыто. Подобным же было отношение высшего чиновничества: внешне выжидательное и нейтральное, внутренне преимущественно симпатизирующее. Позже утверждалось, что Капп и Лютвиц потерпели поражение вследствие пассивности бюрократии министерств. На это можно лишь пожать плечами. Гражданский государственный аппарат, как и военный (за пределами "строго национальных" восточных провинций, где за Каппом и Лютвицем все шли как один) проявлял в лучшем случае там и сям определенное осторожное затягивание, однако он сплошь был готов "исполнять свои обязанности" под "новым правительством", как делал это с незапамятных времён, если ситуация прояснится в его пользу.

Между тем "старое правительство" вело трудное существование беженцев. Править оно более не могло: у сбежавших министров больше не было аппарата, даже машинисток, только лишь одна жизнь. Сначала они отправились в Дрезден, где командовал генерал Мэркер, старый знакомый Носке, "покоритель города". Они надеялись найти у него безопасность. Однако утром в воскресенье Мэркер получил по телеграфу приказ из Берлина – арестовать министров по их прибытии в качестве меры пресечения, и показал себя совершенно готовым исполнить этот приказ, причём он был лишь достаточно учтивым, объявив своим начальникам по службе, что он их действительно арестует только для их защиты. Не министрам, а случайно оказавшемуся в Дрездене вождю Немецкой Национальной партии, Хайнце, удалось отговорить его пока от его намерений. Позже в тот день, после того, как он с негодованием прочёл воззвание социал-демократов к всеобщей забастовке, он однако снова проявил желание теперь всё же арестовать правительство. Министры должны были сначала торжественно поклясться, что их имена не будут поставлены под "писаниной" без его согласия, прежде чем он даст себя переубедить. Однако Эберт и Носке не захотели испытывать судьбу в третий раз. После их второго приключения с Мэркером "старое правительство" предпочло бежать дальше. Ещё в тот же вечер они отправились в Штутгарт, где до той поры военные оставались спокойны. И там это, однако, длилось несколько дней, пока местный комендант не объявил официально свою лояльность к легальному правительству Рейха. Это случилось лишь когда всеобщая забастовка сделала своё дело и положение Каппа и Лютвица стало шатким.

Всеобщая забастовка, которая со всей силой началась в Берлине уже в воскресенье 14 марта, в понедельник охватила весь Рейх и вскоре полностью парализовала правительство путчистов, была самой мощной, какую когда-либо пережила Германия. Остановилась вся страна. Не было ни железнодорожного сообщения, ни трамвайного сообщения в городах, ни доставки почты, не выходили газеты. Все фабрики были закрыты. Работа учреждений была парализована: низшие служащие бастовали, высшие не находили в своих учреждениях возможности делать действенную работу. В Берлине вовсе не было больше воды, газа и электрического освещения. Люди стояли в длинных очередях перед допотопными водоразборными колонками и качали насосами питьевую воду.

***

Всеобщая забастовка отняла у путчистского правительства в Берлине со второго дня его существования всякую возможность управлять. Все связи между столицей и провинцией были обрезаны. И в самом Берлине военные и бюрократия быстро утратили контроль над населением. "Новому правительству" были перерезаны сухожилия и голосовые связки; государственная машина работала вхолостую.

Даже с местными войсковыми соединениями связь была ещё только посредством курьеров и пеших связных. Тщетно Капп и его сотрудники составляли успокаивающие воззвания для возобновления работы, напрасно обещали они новые выборы, напрасно они объявляли смертельные кары для руководителей забастовки, напрасно они отзывали декрет обратно. Ничто из всего этого не выходило за пределы правительственного квартала Берлина. Правительство путчистов в Берлине после трёх дней всеобщей забастовки стало столь же бессильно, как и правительство изгнания в Штутгарте. Оба имели власть только еще в своих прихожих.

В эту неделю всеобщей забастовки с 14 до 21 марта 1920 года немецкий пролетариат повторил ещё раз своё достижение революционной недели с 4 до 10 ноября 1918 года. Сходство обоих грандиозных процессов огромно. Как и тогда, повсюду в Германии разыгрывалось схожее – без центрального планирования и руководства, происходившее из спонтанной солидарности мыслей и чувств. Как и тогда, характер массовых акций был не социалистическим, но демократическим и антимилитаристским. Всеобщая забастовка теперь, как и революция тогда, была направлена против господства военных и полагала прийти гражданскому правительству на помощь против военных. Как тогда, большая масса бастующих состояла из социал-демократов. Ведь только социал-демократические министры призвали к забастовке. Независимые сначала уклонились присоединиться к призыву к забастовке. ("СДПГ обращалась с нами, как с собаками", заявил 13 марта один из их ораторов, Криспиен, руководству берлинских профсоюзов, "так что они не могут от нас требовать теперь всё забыть".) Берлинский комитет компартии, чьим главой тогда был Эрнст Ройтер, ставший позднее бургомистром Западного Берлина во время блокады, в тот же самый день даже призвал против забастовки: "Ни один палец не должен пошевелиться для гибнущего в позоре и бесчестии правительства убийц Карла Либкнехта и Розы Люксембург!" Всё это не возымело никакого действия: приверженцы независимых и компартии также бастовали, как один, и вождям партий в конце концов не оставалось ничего, кроме как присоединиться к своим командам. Теперь, когда настал момент истины, когда контрреволюция сбросила маски и СДПГ снова нашла язык революции, рабочим массам казалось несущественным всё, что произошло с 9 ноября 1918 года. Казалось, что ещё раз пробил час социалистического единства. Также и в том, что они рассматривали воссоединение социалистических партий как само собой разумеющееся, массовый подъём марта 1920 года опять же был подобен ноябрю 1918.

В Саксонии, в Тюрингии и прежде всего в Рурской области в течение недели забастовка перешла в вооружённую революцию. Повод дали местные командиры рейхсвера, которые "встали на сторону нового правительства", вывесили над казармами черно-бело-красные флаги и арестовали пикеты забастовщиков. Они встретили сопротивление; из местных перестрелок выросли бои и уличные сражения с различным исходом. Гражданская война весны 1919 года возродилась ещё раз, и в этот раз соотношение сил изменилось. Тогда добровольческие корпуса олицетворяли собой правительственную власть, теперь они представляли мятеж; тогда сражающиеся рабочие часто были разобщены и неуверенны, теперь такими были скорее их военные противники, тогда сражающиеся рабочие были одиноки и предоставлены самим себе, теперь во всей стране всеобщая забастовка оказывала им поддержку; однако прежде всего они сражались теперь с гораздо большей яростной решимостью, с ожесточением и отчаянием, чем за год до того. За это время они узнали белый террор, они знали, что их ожидает, если они потерпят поражение. Революция, которая в марте 1920 года "громыхая, снова устремлялась ввысь" и ещё раз предпринимала уже проигранную битву, более не была столь добродушна, какой она проявила себя в победном настроении ноября 1918 года.

В Саксонии и в Тюрингии, несмотря на это, военные в конце концов после кровавых битв с переменным успехом одержали победу. Однако в Рурской области произошло военное чудо. После первых победных сражений импровизированная Красная Армия прокатилась по округу как лавина. 17 марта она захватила Дортмунд, 18 марта Хамм и Бохум, 19-го Эссен. После этого командование обороны округа в Мюнстере отдало приказ об отходе деморализованных гарнизонов также из Дюссельдорфа, Мюльхайма, Дуйсбурга, Хамборна и Динслакена. В конце забастовочной недели вся Рурская область находилась под контролем вооружённых рабочих.

Однако как раз это неожиданное проявление силы возобновлённой революции стало для неё роковым. Правда, правительство Каппа ввиду всеобщей забастовки не могло удержаться; это стало ясно его военным инспираторам через несколько дней. Однако страх перед революцией, которую считали уже окончательно побеждённой, и которая теперь вдруг снова подняла свою голову, в течение нескольких дней снова объединил бывших 13 марта противниками. Буржуазное государство и военные мятежники поспешно снова подружились против революции. И прошло немного времени, когда и СДПГ вошла в этот единый фронт и во второй раз предала революцию.

13 марта Капп поместил в превентивное заключение оставшихся в Берлине вице-канцлера Шиффера и министров прусского правительства, однако уже на следующий день – началась всеобщая забастовка – они снова были свободны, и спустя ещё день начали договариваться. В переговоры включились руководители обеих буржуазных правых партий, Оскар Хергт и Штреземанн, и при этом проявилась инстинктивная общность всех четырёх буржуазных партий. Все четыре были едины в том, что главной опасностью теперь является "большевизм", а главной задачей – "вернуть обратно на свою сторону" офицерский корпус. Вице-канцлер Шиффер высказал то, что все думали, как он это сформулировал – будет нежелательно, чтобы Капп и Лютвиц были бы свергнуты вследствие "мятежа" своих войск или посредством всеобщей забастовки; то и другое привело бы к "большевизму". Напротив, Каппа и Лютвица следует уговорить на добровольное отступление; им следует помочь сохранить своё лицо. В эти дни в Берлине уже образовалась негласная коалиция четырёх буржуазных партий – коалиция буржуазного блока, которая спустя несколько месяцев приняла на себя управление Веймарской республикой и держала её в своих руках с короткими перерывами вплоть до её ликвидации. Компромисс с военными бунтовщиками, который в конце концов похоронил капповский путч без победителей и побеждённых, был её первым политическим деянием.

Для добровольного отступления Каппа и Лютвица четыре партии при согласии также некоторых оставшихся в Берлине социал-демократических политиков предложили провести новые выборы, преобразование кабинета министров и амнистию для всех участников путча. Бунтовщики торговались и блефовали. Прежде всего они отозвали Каппа, который и без того в их глазах проявил себя бездарностью. Лютвиц попытался ещё на день остаться военным диктатором. Однако затем он увидел себя, подобно как за несколько дней до этого Носке, оставленным своими командирами. Они тоже пришли к выводу, что пришло время восстановить единый фронт против "большевизма". Они предложили вице-канцлеру Шифферу, который теперь в Берлине руководил делами правительства – номинально всё ещё от имени Веймарской коалиции, в действительности уже под прикрытием четырёх буржуазных партий – поставить на должность Верховного командующего рейхсвером генерала фон Зеекта, и Шиффер назначил его от имени Эберта.

Переговоры везде проходили в самых дружественных формах. Главным переговорщиком бунтовщиков был убийца Либкнехта и Люксембург – капитан Пабст, которого Лютвиц ещё 13 марта произвёл в майоры (это производство никогда не было аннулировано). Когда он вечером 16 марта появился у Шиффера к открытию переговоров, то ему для начала был подан хороший ужин. "Таким образом всё-таки установилось настроение, которое не совсем было адекватным серьёзности ситуации, однако повлияло на неё не без благоприятности" – отметил позже вице-канцлер. Когда Пабст двумя днями позже передал ему заявление Лютвица об отставке – которое тот от имени рейхспрезидента тотчас же принял с назначением пенсии – Шиффер порекомендовал Пабсту до разрешения вопроса об амнистии Национальным собранием укрыться в безопасном месте и такое же посоветовать Лютвицу. "Шиффер даже предложил для обоих фальшивые паспорта и деньги, что Пабст с благодарностью отклонил. Фальшивыми паспортами путчисты уже были обеспечены своими друзьями в управлении полиции". Об этом повествует Иоханнес Эргер в своём новом детальном исследовании "Путч Каппа-Лютвица" на основании единодушных показаний обоих участников событий.

Ещё лучше, чем с Пабстом и Лютвицем, обращались с Эрхардтом. Новый начальник рейхсвера "высказался после беседы с Эрхардтом в приказе по части от 18.03. похвально о дисциплине в бригаде, признал, что они действовали в уверенности, что служат интересам отечества, и 19.03. письменно гарантировал Эрхардту защиту от ареста, пока бригада ему подчиняется" (Эргер). Лишь после этого бригада ушла из Берлина – с пением и развевающимися знамёнами, как она в Берлин и входила. Когда у Бранденбургских ворот из недружественно настроенного собрания людей послышались неодобрительные возгласы, они недолго думая стали стрелять в толпу из пулемётов. Это был их прощальный привет красному Берлину. Двенадцать убитых и тридцать тяжело раненых остались на мостовой Парижской площади.

Правительство Рейха могло теперь вернуться в Берлин из Штутгарта. Их первой заботой было завершение всеобщей забастовки, которая ещё продолжалась, второй – разоружение Красной Армии, которая всё еще занимала Рурскую область. Как само собой разумеющееся, социал-демократические министры, в час нужды ещё раз воззвавшие за помощью к революции и действительно ею спасенные, снова вернулись в свою прежнюю роль фигового листочка контрреволюции. Руководителям профсоюзов, затягивавшим окончание всеобщей забастовки, они ещё делали обещания, невыполнимость которых они уже знали, как например строгое наказание участников путча, или которые они вовсе не хотели выполнять, как включение рабочих в отряды безопасности. Красноармейцам в Рурской области они выставили ультиматум – в короткий срок сложить оружие. Затем исполнение его они перепоручили "вернувшемуся на почву конституции" рейхсверу. Рейхсвер явно умышленно привлёк к этой цели главным образом те соединения, которые под началом Каппа и Лютвица восстали против правительства; среди прочих добровольческие корпуса Эппа, Пфеффера, Лютцова, Лихтщлага и Россбаха, а также морскую бригаду Лёвенфельдта, родственную бригаде Эрхардта. Они должны были теперь снова проявить себя в деле. Как они это делали, свидетельствует письмо военнослужащего бригады Эппа:

"Лазарет резерва I, отделение 9.

Вишерхёфен, 2 апреля 1920 г.

Дорогие сёстры и больные!

Наконец я со своей частью. Вчера в первой половине дня я прибыл в свою часть, а после полудня в час мы произвели первый штурм. Если бы я вам написал всё, то вы сказали бы, что это ложь. Простите, вообще-то это не так. Даже в раненых мы ещё стреляли. Воодушевление грандиозное, почти невероятное. В нашем батальоне двое убитых. У красных от 200 до 300. Всех, кто попадал к нам в руки, мы сначала били прикладами и затем ещё приканчивали пулей. Во время всего сражения я думал об отделении А. Это то есть потому, что мы также сразу же убили десять сестёр Красного Креста, все они носили с собой пистолеты. С радостью стреляли мы в это позорище, и как они выли и просили, чтобы мы им оставили жизнь. Нет! Кто повстречался с оружием, тот наш враг и должен думать об этом. Против французов мы на войне были гораздо гуманнее. Как идут дела в лазарете? – Население даёт нам всё. В заведениях часто угощают от 20 до 30 человек. Мой адрес: Оберегер Макс Циллер, Штудент, 11.отделение, Бригада Эппа, Почта Реков в Вестфалии".

***

Так закончился капповский путч: смертельным наказанием от всё ещё социал-демократического правительства своим спасителям, исполненным теми, от кого они были спасены.

Однако СДПГ должна была теперь сама встать перед судом своих сторонников. Новые выборы, которые были уступкой путчистам, нельзя было больше отодвигать. Ещё в апреле Национальное собрание было распущено, 6 июня был избран новый рейхстаг. На этих выборах СДПГ получила расплату за свое колоссальное предательство революции, которое оно после капповского путча ещё раз столь впечатляюще подтвердила. Одним махом она потеряла больше половины своих сторонников.

В январе 1919 года на выборах в Национальное собрание за СДПГ проголосовали ещё двенадцать с половиной миллионов человек. Теперь нашлось ещё только пять с половиной миллионов избирателей СДПГ. Крушение СДПГ лишило также Веймарскую коалицию её парламентского большинства – навсегда. Началась эпоха правления буржуазных блоков, которая продолжалась до конца Веймарской республики и была возобновлена после основания боннской Федеративной Республики.

Звёздный час СДПГ, ожидавшийся полстолетия, пришёл и ушёл. С тех пор прошла ещё одна половина столетия, и он не вернулся.

"Что у тебя Минута отобрала,

То никакая Вечность не вернёт".

Ф.Шиллер "Отречение"

(перевод Н.Чуковского)

15. Три легенды

Пожалуй, ни об одном историческом событии не лгали так много, как о революции в Германии 1918 года. Три легенды оказались особенно живучими вплоть до неистребимости.

Первая особенно распространена среди немецкой буржуазии – в том числе ещё и сегодня. Она совершенно просто состоит в отрицании революции. Настоящей революции, как можно всё ещё многократно слышать, в Германии в 1918 году вовсе не произошло. Всё, что в действительности происходило, было крушением. Только временная слабость правоохранительных органов в момент поражения позволила мятежу матросов выглядеть революцией.

Насколько это ложно и ограниченно, видно с первого взгляда, если сравнивать 1918 год с 1945. Тогда и правда было действительно только крушение.

Верно, что мятеж матросов в 1918 году дал толчок к революции, однако именно лишь толчок. Чрезвычайным было именно это: что простой матросский мятеж в первую неделю ноября 1918 года инициировал землетрясение, потрясшее всю Германию; что поднялись все войска страны, все городские рабочие, а в Баварии сверх того ещё и часть сельского населения. Этот подъём, однако, не был более простым мятежом, он был настоящеё революцией. При этом речь больше не шла, как ещё 29 и 30 октября на океанском флоте на рейде Шиллиг, только об отказе от повиновения. О чём шла речь, то было свержение господствующих классов и преобразование государства. И что же является революцией, если не как раз это?

Как каждая революция, эта также свергла старый порядок и установила на его месте начала нового. Она была не только разрушительна, она также была созидательна. Её созданием были Советы рабочих и солдат. То, что при этом не всё шло складно и упорядоченно, что новый порядок не сразу же функционировал гладко, как свергнутый старый, что также случалось некрасивое и достойное осмеяния – в какой революции было бы иначе? И то, что революция естественно в один миг выявила слабости и провалы старого порядка, и что её победа произошла частично благодаря этим слабостям – это также является само собой разумеющимся. Ни в какой революции в истории не было иначе.

Зато следует даже как особо почётную заслугу записать на счёт ноябрьской революции 1918 года в Германии её самодисциплину, добродушие и человечность, которые тем более примечательны, поскольку революция почти повсюду была спонтанным произведением никем не ведомых масс. Настоящим героем этой революции были массы – дух времени это выявил это точно. Не случайно центральными событиями немецкого театрального и киноискусства в те годы были грандиозные массовые сцены, не случайно Эрнст Толлер назвал тогда знаменитую революционную драму "Человек из толпы". Как революционное массовое достижение ноябрь 1918 года в Германии не уступает ни французскому июлю 1789 года, ни русскому марту 1917.

В пользу того, что немецкая революция была не игрой воображения и фантомом, но живой и крепкой действительностью, в конце концов, есть ещё и другое свидетельство: потоки крови, которые ей пролили в первую половину 1919 года, откатили её назад и подавили.

Кто усмирил революцию – в этом нет никакого сомнения. Это было руководство СДПГ, это были Эберт и его команда. Также нет никакого сомнения в том, что вожди СДПГ, чтобы смочь сокрушить революцию, сначала встали во главе её, и что они её предали. По словам неподкупного компетентного свидетеля Эрнста Трёльча, вожди СДПГ "ради воздействия на массы приняли к себе [усыновили] революцию, которую не они делали, и которая с их точки зрения была выкидышем, как своего собственного, давно ожидаемого ребёнка".

Здесь всё точно; здесь имеет значение каждое слово. Действительно то, что вожди СДПГ не совершали революцию и не желали её. Однако не точно, когда Трёльч говорит, что они её только лишь "усыновили". Революция была ими не только "усыновлена", она действительно была их собственным, давно ожидаемым ребёнком. Они действительно её проповедовали и обещали в течение пятидесяти лет. И даже когда "её собственное, давно ожидаемое дитя" стало теперь для СДПГ нежеланным ребёнком, она была и оставалась его физической матерью. И когда она его убила, это было детоубийство.

***

Как каждая детоубийца пытается оправдаться мертворождением или выкидышем, так вела себя и СДПГ. Это истоки второй большой легенды о немецкой революции: что она была не провозглашавшейся социал-демократами в течение пятидесяти лет, а была революцией большевистской, русским импортированным товаром, и что СДПГ защитила и спасла Германию от "большевистского хаоса" (между прочим: выражение "большевистский хаос" само по себе является терминологической ложью; большевизм, как всегда утверждается, является противоположностью хаоса, а именно самым строгим, диктаторским, если хотите – тираническим порядком).

Эта легенда, изобретённая социал-демократами, вольно или невольно была поддержана коммунистами: потому что они все заслуги по свершению революции относят на счёт КПГ или её предшественницы, группы "Спартак", а также хвастливо утверждают то, что социал-демократы выдвигают в качестве оправдания для себя и обвинения против революции: что революция ноября 1918 года была коммунистической (или "большевистской").

Однако даже если социал-демократы и коммунисты в виде исключения единожды говорят одно и то же, то тем самым оно не становится верным. Революция 1918 года не была русским импортированным товаром, она была собственным немецким развившимся процессом – точно той революцией, которую СДПГ предсказывала и требовала в течение пятидесяти лет, к которой она готовила миллионы своих сторонников и в качестве органа которой она всю их жизнь предлагала себя.

Это легко доказать. Не совершенно недостаточная численно и организационно "Группа Спартака" делала революцию, но миллионы голосовавших за социал-демократов рабочих и солдат. Правительство, которому требовались эти миллионы – в том числе ещё в январе 1919 года, как прежде уже в ноябре 1918 – было не спартаковским или коммунистическим правительством, но правительством вновь объединённой социал-демократической партии. Конституция, которой они добивались, была не диктатурой пролетариата, но пролетарской демократией: пролетариат, не буржуазия хотела отныне быть господствующим классом, но он хотел господствовать демократически, не диктаторски. Лишённые власти массы и их партии должны были участвовать в дискуссии парламентскими методами, примерно так, как это приходилось делать в Рейхе Вильгельма II социал-демократам.

И методы революции были – возможно, во вред ей – совсем иными, чем большевистскими или ленинскими. Они были, если быть точным, вовсе не марксистскими, но лассальянскими: решающим рычагом власти, который берут рабочие, матросы и солдаты, была не собственность на средства производства, что соответствовало бы марксистскому учению, но государственная власть. Тем самым они вступили, как поётся в социал-демократической боевой песне, на:

"путь, по которому нас ведёт Лассаль".

Революционные массы взялись за государственную власть, как это требовал в шестидесятые годы прокладывавший дорогу социал-демократии Фердинанд Лассаль, а не за экономическую власть в соответствии с требованиями Маркса. Они занимали не фабрики, а учреждения и казармы. Они выбрали "народным уполномоченным" вождя социал-демократической партии.

И этот вождь использовал эту власть, после того, как она была передана от революции, чтобы революцию – их собственную, давно предсказанную, наконец ставшую реальностью революцию – кроваво подавить. Они направили пушки и пулемёты на своих собственных сторонников. То, что тщётно пытался сделать кайзер - возвращавшиеся с фронта войска натравить на революционных рабочих – то же с самого начала пытался сделать и Эберт. И когда ему это столь же мало удалось, он не помедлил сделать ещё один шаг дальше: вооружить и мобилизовать против своих ничего не подозревающих сторонников радикальных приверженцев воинствующей контрреволюции, врагов буржуазной демократии, да даже своих собственных врагов, предшественников фашизма в Германии.

Это факт: то, что СДПГ кроваво подавила и от чего она также, если угодно, Германию "избавила" или "спасла" – это не коммунистическая революция, а социал-демократическая. Социал-демократическая революция, которая произошла в Германии в 1918 году, была "задушена", как принц Макс фон Баден пророчески надеялся уже в неделю перед 9 ноября – она подавилась в своей крови; но задушена была не принцами и монархами, которых она свергла, а напротив, её собственными вождями, которых она доверчиво привела к власти. Она была подавлена с чрезвычайным, беспощадным насилием, не спереди, в честной борьбе: предательски сзади.

Совершенно безразлично, на чьей стороне при этом находятся и сожалеют ли о результате или приветствуют его: это то событие, которое обеспечивает именам Эберта и Носке бесславное бессмертие. Два мнения, в то время явно выраженных и подтверждённых жизнями тех, кто их выражал, всё ещё звучали десятилетия. Ветеран социал-демократической партии и партийный историк Франц Меринг сказал в январе 1919 года, незадолго до своей смерти от сердечного приступа: "Ниже не опускалось ещё ни одно правительство". А Густав Ландауэр, незадолго до своей смерти от рук – а точнее: от сапог – солдат добровольческого корпуса Носке выразился так: "Во всей естественной истории я не знаю столь отвратительного организма, как социал-демократическая партия".

Это не делает Эберта и Носке симпатичнее – то, что они были не мерзавцами крупного формата, но простыми обывателями. Чудовищность их исторического деяния не соответствует их личным характерам. Когда ищут их мотивацию, то не находят ничего демонического или сатанински величественного, только банальное: любовь к порядку и мелкобуржуазный карьеризм. В то, что они честно ненавидели и боялись с почти паническим страхом беспорядка, который – так уж получается – связан с любой революцией, можно безоговорочно поверить, даже если они удивительным образом не имели такого страха перед столь же большим – и более кровавым – беспорядком контрреволюции. Однако, пожалуй ещё глубже, чем паника от потери порядка, сидела в них гордость мелкого буржуа, который неожиданно видит себя допущенным в высшее общество – более того, призванным высшим обществом на помощь. То, что буржуазные коллеги по парламенту неожиданно стали с уважением обращаться с "людьми без роду, без племени", что такие люди, как Грёнер и принц Макс оказывали им лестное доверие, и даже кайзер и Гинденбург проявляли милостивое покровительственное отношение, что все эти некогда внушавшие страх и зависть теперь в своей нужде Эберта со товарищи признали в качестве своего последнего спасительного якоря – это произвело в столь чтимых тёплую волну доверчивой и гордой лояльности, которой они готовы были принести любые жертвы, даже тысячекратные человеческие. Они пожертвовали теми, кто радостно пошёл за ними и кто доверял им, теми, по отношению к которым они разыгрывали из себя покровителей. Чудовищное было сделано с восхитительным искренним простодушием.

Эберт доверял генералам, принцам и крупным буржуа, которые его "убедительно просили за Германский Рейх", при этом доверял столь же простодушно, как ему доверяли социал-демократические рабочие, матросы и солдаты, сделавшие революцию. И как он предал революцию, так предали его после сделанной работы те, кому он послужил своим предательством. Средство, которым они это совершили, было третьей из трёх больших легенд о немецкой революции: это легенда об "ударе ножом в спину".

Утверждение, что социал-демократическая революция виновна в поражении Германии и что она "нанесла удар ножом в спину победоносному фронту", было публично представлено Гинденбургом и Людендорфом, как только Эберт и Носке покончили с усмирением революции, и этому утверждению четверть века верили граждане Германии.

Это утверждение само по себе было ударом ножа - в спину социал-демократического вождя, на которого кайзеровская Германия повесила в октябре и ноябре 1918 года своё поражение и которому доверила своё спасение. (Людендорф: "Они должны теперь расхлебать кашу…")

После того, как они лояльно взяли поражение на себя (Эберт в обращении к возвращавшимся домой войскам: "Никакой враг вас не одолел…") и к ногам немецкой буржуазии принесли в зубах труп революции, они получили своё вознаграждение в форме легенды об ударе ножом в спину. Сам Эберт в последующие годы полностью необоснованным, но непрестанно повторявшимся и санкционированным судом упрёком в предательстве страны был буквально затравлен до смерти.

Можно было бы посочувствовать ему, если бы в способе, каким история ему отомстила, не было бы также изощрённой справедливости. Существует баллада Аннеты фон Дросте-Хюльсхоф, которая наиболее точно описывает судьбу Эберта:

Некто во время кораблекрушения убил такого же спасавшегося пассажира тем, что оттолкнул его от спасительной доски. При этом ему случайно врезалась в память фабричная маркировка на доске: "Batavia 510". Убийство никогда не обнаружится. Однако когда убийца ступает на землю, его ошибочно принимают за давно разыскивавшегося пирата, невиновного приговаривают к смерти и уводят на казнь.

"И когда он в насмешливой гордыне

Уставится на злорадные небеса,

То прочтёт на брусе виселицы:

Batavia 510".

Стихотворение называется: "Возмездие".

Точно таким же окольным, но точным способом встретил Эберт возмездие за то, что он совершил с революцией. Он был затравлен до смерти с помощью лжи, упреками в предательстве, которого он никогда не совершал. Однако этот упрёк никогда не мог бы быть ему выставлен, если бы он действительно не совершил другого предательства. Он ударил ножом в спину не победоносный фронт, а скорее победоносную революцию. И именно ради тех, кто теперь его в спину ножом ударил – ложью об ударе ножом.

Не даёт себя подавить определённое удовлетворение от эстетического совершенства этой сложной симметрии. Чувствуешь себя как при кульминации симфонической композиции, когда встречаются все темы – и при этом раскрывается их общий исток. Глядя поверхностно, с Эбертом обошлись горько несправедливо этой ложью об ударе ножом в спину. Рассматривая глубже и точнее, он получил по заслугам. Он был предан, как предал он; и он мог быть предан только постольку, поскольку предавал.

29 сентября 1918 года Людендорф переложил своё поражение на социал-демократов, чтобы позже смочь выставить их виноватыми. Им на помощь пришла революция; она приступила к тому, чтобы ловушку, которую он им поставил и в которой они наивно сидели, разрушить. Однако они предали революцию – и ловушка захлопнулась. Это вся история в трёх предложениях. Ужасная история, но не бессмысленная. Её заглавие могло бы называться: "Заслуженная кара".

К сожалению, кара за великое предательство немецкой революции 1918 года настигла не только тех, кто её заслужил.

Коллективный герой этой революции, рабочий класс Германии, никогда не оправился от удара судьбы, тогда ему нанесённого. Социалистическое единство, за которое они столь отважно сражались и проливали кровь, в 1918 году было навсегда потеряно. От этого великого предательства ведёт отсчёт большой раскол социализма и неразрешимая ненависть между коммунистами и социал-демократами – ненависть, подобная ненависти между волками и собаками. (Как известно, собака – это бывший волк, которого человек приручил для своих целей. Социал-демократия – это бывшая рабочая партия, которую капитализм приручил для своих целей). У тех самых рабочих, которые в 1918 году – а также ещё в 1919 и 1920 – так мужественно и несчастно были разбиты, боевой дух был сломлен, когда спустя пятнадцать лет они могли бы ещё раз использовать его – против Гитлера. И их сыновья в 1945 году не были более в состоянии повторить деяние своих отцов 1918 года. Их внуки сегодняшнего дня вовсе не знают о ней. Революционная традиция немецкого рабочего класса угасла.

И немецкому народу в целом тоже, включая его буржуазные слои, которые тогда с понятным облегчением и злорадством приветствовали поражение революции, дорого пришлось заплатить за это поражение: Третьим Рейхом, повторением мировой войны, вторым и более тяжким поражением, потерей своего национального единства и суверенитета. Всё это уже содержалось в зародыше в контрреволюции, которую запустил социал-демократический вождь. От всего этого победа немецкой революции могла бы избавить Германию.

***

Ещё сегодня есть много немцев, подобных Эберту, которые революцию "ненавидят как смертный грех"; ещё сегодня есть много тех, кто отрекается от революции 1918 года как от позорного клейма на национальной истории. Однако революция – не позорное клеймо. Она была – особенно после четырёх лет голода и обескровливания – подвигом. Позорным пятном является предательство, которому она подверглась.

Несомненно, революция – это не то, что совершают для удовольствия; конечно же, по возможности избежать революции посредством превентивных реформ – это искусство государственного управления. Любая революция – это болезненный, кровавый и ужасный процесс; как роды. Однако, как и роды, каждая удавшаяся революция одновременно также и созидательное, дарующее жизнь событие.

Все народы, которые прошли через великую революцию, оглядываются на себя с гордостью; и каждая победоносная революция народ, который её совершил, на какое-то время делает великим: Голландия и Англия в семнадцатом веке, равно как и Америка и Франция в восемнадцатом и девятнадцатом, и Россия и Китай в двадцатом. Не победоносные революции – а задушенные и подавленные, преданные и оболганные делают народ больным.

Германия ещё и сегодня больна от преданной революции 1918 года.

Послесловие к новому изданию 1979 года

Эта книга была написана более десяти лет назад, и сегодня я написал бы её иначе: спокойнее, более скептично, хладнокровнее. На мой нынешний взгляд, в ней слишком много негодования. При повторном прочтении порой у меня чесались руки переформулировать, смягчить или вычеркнуть. Однако я придерживаюсь точки зрения Пилата: "Что я написал, то написал". Улучшение, как мне кажется, было бы несколько нечестным делом.

Однако почему тогда вообще ещё раз опубликовывать книгу? Коротко говоря, поскольку я полагаю, что она, со всеми своими недостатками, всё же может ещё сообщить нечто верное и важное. Что мне сегодня в ней больше не нравится, касается лишь меня самого: моя, как это сегодня представляется, порой слишком эмоциональная позиция рассказчика, мои чересчур взволнованные "за" и "против". Однако по этой причине отрекаться от всей книги или её принижать было бы чистым кокетством. Потому что я полагаю – по сути мне нечего взять назад. Факты соответствуют. И анализ тоже соответствует – во всяком случае, также и по моему нынешнему суждению. События, с которыми имеет дело книга, остаются одними из важнейших и имевших большие последствия в новой истории Германии. А книг, которые представляют их правдиво и в целом понятно, всё ещё крайне мало. С тех пор, как десять лет назад довольно незамеченной вышла эта книга, насколько мне известно, не было более ничего написано. Революция 1918 года и её подавление теми, кого она на время привела к власти, практически исчезли из немецкого исторического сознания; можно также сказать – они были вытеснены. И если моя небольшая книга может внести некий вклад в то, чтобы прервать этот процесс вытеснения – пусть даже лишь тем, что она вызывает возражения и опровержения – тогда, кажется мне, она всё же исполнила полезную функцию.

С двумя возражениями против положений этой книги я хотел бы ещё кратко разобраться: с одним, которое сделал C.P. Snow в обсуждении английского перевода, и тем, которое я сам себе сделал.

Лорд Сноу по смыслу написал, что книга страдает тем, что она оставляет без внимания победоносных западных союзников: они бы никогда не потерпели настоящей немецкой революции; если бы Германия сама не подавила свою революцию, тогда на землю Германии вступили бы союзные войска и сделали бы это вместо неё.

Это звучит убедительно, но соответствует ли это истине? Ноябрьская революция 1918 года ведь в первую очередь была антимонархической и антимилитаристской; и трудно представить, что союзники вступили бы в Германию, чтобы снова усадить кайзера на трон и восстановить господство генералов. По меньшей мере, им пришлось бы приложить некоторые усилия, чтобы объяснить своим народам такой разворот своих в течение нескольких лет провозглашаемых целей войны. И даже не говоря уже о том, что и союзники устали от войны. Не так просто, как это звучит, снова начать удачно оконченную войну посреди полной демобилизации. И это опасно – вторгнуться в возбуждённую революцией страну: революции заразительны. Была ли бы антиреволюционная интервенция союзников в Германию более успешной, чем она была в России, где она в действительности пыталась это сделать, вопрос открытый. Мне кажется, что лорд Сноу также оставляет нечто без внимания: что именно немецкая революция, если бы она не была спешно задушена, дала бы немцам в руки новое политическое оружие в борьбе вокруг мира[11].

Другое возражение я делаю себе сам, чтобы его не сделали мои читатели. Во многих местах книги я говорю о том, что СДПГ в 1918-1919 годах упустила шанс, который никогда не вернётся – "навсегда". Это уже тогда, когда книга появилась впервые осенью 1969 года, должно было показаться многим её тогдашним читателям преждевременным, сразу опровергаемым пророчеством. Разве не именно осенью 1969 года социал-демократ стал бундесканцлером? Разве это не другой социал-демократ ещё сегодня, и разве не выглядит всё так, что он останется на этом посту ещё некоторое время? Совершенно несомненно: то, что СДПГ в 1918-1919 годах сделала неверно, она это пережила, и сегодня она в Федеративной республике является правящей партией.

Однако именно только в Федеративной республике. Не будем совсем забывать немецкий раскол. В 1918-1919 годах ещё существовал Германский Рейх, в котором и с которым выросла СДПГ, и который она, если вспомнить начало этой книги, "надеялась однажды наполнить добротным и рациональным политическим содержанием". Революция 1919 года дала ей шанс на это, и этот шанс она утратила "навсегда", когда она революцию, вместо того, чтобы использовать, подавила – "предала", как я горько называю это с своём тексте. Потому что этот шанс теперь действительно не вернётся – никогда. Вместо этого пришли Гитлер, Вторая мировая война, второе поражение, раздел Германии. Ведь это так, что история революции в Германии 1918 года и её подавление призванными ею вождями всё ещё делает столь горько актуальным: что она предлагала наилучшую, и в исторической ретроспективе, пожалуй, единственную возможность избежать всего этого. Не забудем мы также и вот что: эта история создала пропасть, которая сегодня, если отстраниться на время от всех внешних соотношений сил, внутренне разделила оба немецких государства и их правительства – даже если и не их население.

Берлин, январь 1979 года, С.Х.

Примечания

1

Не следует забывать, что Германский Рейх представлял собой не унитарное государство, а объединение (федерацию) ранее независимых немецких государств (примечание переводчика).

2

Аккламация - одобрение возгласами или аплодисментами (способ голосования) – примечание переводчика.

3

Марна (Магnе), река на С. Франции, правый приток Сены. В начале 1-й мировой войны 1914-18 на М. произошло крупное Марнское сражение 1914 (прим.переводчика)

4

Цилле (Zille) Генрих (1858-1929), немецкий график. В многочисленных рисунках и акварелях в свободной, ироничной манере, нередко - с протестом против социальной несправедливости изображал быт берлинских рабочих районов (примечание переводчика).

5

Маршталь (Marstall) – королевские конюшни в Берлине, историческое название (примечание переводчика)

6

Иоганн Вольфганг Гете, "Фауст" (пер. Н.Холодковский)

7

В немецком оригинальном тексте краткая речь Либкнехта состоит из восьми слов: «Nieder mit dem Krieg! Nieder mit der Regierung!» (примечание переводчика)

8

Валленштайн, (Валленштейн, Wallenstein, Valdstejn) Альбрехт (1583-1634), полководец, имперский главнокомандующий в Тридцатилетней войне 1618-48 (прим. переводчика)

9

Черно-бело-красный флаг Германского Рейха (примечание переводчика).

10

"Reichs-wehr", (рейхсвер) в буквальном переводе означает "защита Рейха" (примечание переводчика)

11

Вероятно, автор имеет в виду политическую борьбу вокруг заключения Версальского мирного договора (примечание переводчика).

Content

Хаффнер Себастьян Революция в Германии 1918-1919 гг.

Себастьян ХАФФНЕР - Революция в Германии 1918-1919 гг.

Предисловие

1. Кайзеровский Рейх и социал-демократия

2. 29 сентября 1918 года.

3. Октябрь

4. Революция

5. 9 ноября

6. Час Эберта

7. 10 ноября: битва на Марне для революции в Германии

8. Между революцией и контрреволюцией

9. Рождественский кризис

10. Приговор в январе

11. Преследование и убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург

12. Гражданская война

13. Мюнхенская Советская республика

14. Возмездие

15. Три легенды

Послесловие к новому изданию 1979 года

Примечания