Хаффнер Себастьян

Германия: Джекилл и Хайд

Себастьян ХАФФНЕР

Германия: Джекилл и Хайд

Анализ нацистской Германии от очевидца

с введением от Нила Асчерсона

Издательство ABACUS

Впервые опубликовано в Великобритании в 1940 году издательством "Secker and Warburg"

Второе издание с введением, примечанием и индексом, опубликовано в 2005 году издательством "Libris"

Это издание в мягкой обложке опубликовано в 2008 году издательством "Abacus"

7 9 11 13 15 14 12 10 8 6

Copyright © Sarah Haffner and Oliver Pretzel, 2005

Introduction copyright © Neal Ascherson, 2005

Перевод (с немецкого на английский) Вильфрида Давида

Право Себастьяна Хаффнера быть отождествлённым в качестве автора этого произведения было доказано им в соответствии с Актом по авторскому праву, дизайну и патентам от 1988 года.

Каталожная запись CIP для этой книги доступна в Британской библиотеке.

ISBN 978-0-349-11889-5

ИСТОРИЯ

© Перевод с английского языка на русский: Кузьмин Б.Л., ноябрь 2017

Себастьян Хаффнер (1907-1999) родился в Берлине. Он изучал право, проходил практику и получил квалификацию юриста в Германии в 1933 году, где вёл несколько бракоразводных процессов, но в основном работал в качестве свободного писателя до 1938 года, когда он эмигрировал в Германию. После публикации в 1940 году его первой книги "Германия: Джекилл и Хайд" он редактировал поддерживавшуюся английским правительством газету на немецком языке с названием "Die Zeitung". В 1942 году он получил должность в газете "Observer", для которой он писал передовые и политические статьи. В 1950 году он вернулся в Берлин в качестве иностранного корреспондента от "Observer", пока в 1961 году не стал выдающимся сотрудником влиятельного тогда немецкого еженедельника Stern. Хаффнер был женат и у него было трое детей. Он умер в Берлине.

В 1939 году Себастьян Хаффнер, молодой немецкий юрист и эмигрант, сел писать исследование нацистского режима. Годом ранее он был вынужден тайно покинуть свою родину после помолвки с женщиной еврейского происхождения (преступление по нацистским расовым законам). Работая в Англии во время так называемой "странной войны", он произвёл скрупулёзное исследование германской нации от Гитлера и по нисходящей, рассматривая все стороны общества.

Оценка Хаффнером того, что произошло в стране его рождения с 1933 года, стала классической. Она сочетает настойчивость с терпением, обоснованный анализ и порой сардонический юмор, чтобы применить политические и человеческие мерки к неизмеримому.

Содержание:

Введение

Примечания издателя (1940 г.)

Предисловие

Германия: Джекилл и Хайд

Глава 1. Гитлер

Глава 2. Нацистские вожди

Глава 3. Нацисты

Глава 4. Лояльное население

Глава 5. Нелояльное население

Глава 6. Оппозиция

Глава 7. Политические эмигранты

Глава 8. Возможности

Введение

Автор: Нил Асчерсон (Neal Ascherson)

Себастьян Хаффнер был наиболее известным немецким журналистом своего поколения. И он гордился званием журналиста. Он не был беллетристом, не был столь подвержен веяниям моды, как Йозеф Рот и был гораздо более мудрым и практичным, чем Карл Краус. Он не был блуждающим репортером, чьи сенсационные расследования могли подрывать империи, как у Эгона Эрвина Киша, хотя работая для "Observer" в пятидесятых годах двадцатого века он время от времени покидал Лондон и писал из некоторых мест за границей. Он делал это с особым смешением пространных размышлений и отголосков событий, разворачивавшихся вокруг него; техника, известная среди его коллег по "Observer" как "жужжание с поля".

Я не уверен, что Хаффнер когда-либо писал в своих бесчисленных колонка тот вид эссе, который определяется в Центральной Европе как фельетон. Его произведения были также исключительно политическими для классического фельетона, и часто были также глубоко гневными. Статьи Хаффнера читались не сидящими в кафе старыми литераторами в меховых воротниках. Их читали молодые женщины, отбрасывая назад волосы, когда они разглаживали "Stern" на школьном радиаторе, или серьёзные предприниматели в купе первого класса, или бородатые мужчины в подвальных барах, столь поглощённые Хаффнером, что их сигареты догорали в пепельницах.

Также он, автор незабываемых исследований недавнего прошлого Германии, не претендовал называться "историком". Он рассматривал себя как журналиста, который пишет историю. Всё, что он писал, имело функцию, цель, которой было напечатать точку зрения или достичь какого-то изменения. Всё, что он писал, имело характер публичной безотлагательности. Это было верно даже в отношении его первого политического произведения, "Defying Hitler" ["Бросая вызов Гитлеру"], мемуары, которые он написал, сразу попав в эмиграцию в 1939 году и затем отложил (рукопись была найдена его сыном и опубликована спустя шестьдесят один год, и сразу стала бестселлером). [1]

В этой книге он обращается к читателю следующим образом: "Я не буду в обиде, если после прочтения книги Вы забудете все приключения и инциденты, которые я излагаю; но я был бы удовлетворён, если Вы не забыли бы заключённую в них мораль".

Он никогда не написал другой книги о себе, и похоже на то, что он желал, чтобы и эту он не написал. Но настойчивость, привычка рассматривать свои произведения как нравоучительные никогда не оставляла его. Это был тот командный тон, часто остроумный, но всегда фундаментально серьёзный, который захватывал его читателей и, гораздо позже, его зрителей. Несколько лет в шестидесятые годы двадцатого века у Хаффнера еженедельно было постоянная передача в вечернее время на третьем канале телевидения в Западном Берлине. Никто другой не смог бы справиться с форматом. Хаффнер, сверкая глазами под огромным лбом, появлялся на экране и зажигал сигару. Затем облако дыма скрывало всё, пока – сначала глаза – он не возникал на экране и слегка улыбался зрителям недоброй улыбкой. Далее голосом высокого тембра он начинал говорить о том, что имело для него значение на политической сцене. Он говорил до тех пор, пока не выгорала его сигара, и затем – финальный клуб дыма, ещё одна улыбка – и экран погасал. Как часто я наблюдал такое в переполненных студенческих кафе, которые затихали, очарованные, на всё время, пока горела сигара!

Он родился как Раймунд Претцель в 1907 году в серьёзной берлинской профессиональной семье, которая сочетала прусскую добродетель с берлинским тонким пониманием культуры. Претцель учился на юриста, и в качестве судьи-практиканта в тридцатых годах он впервые столкнулся с нацистским режимом и осознал его суть. Он эмигрировал из Германии в Британию в 1938 году, частично вследствие своей помолвки с молодой еврейской женщиной, но также из-за своего убеждения в том, что только лишь вне Германии, в мире, соскальзывавшем теперь к войне, немецкая оппозиция Гитлеру может быть эффективна. В Лондоне он сразу начал писать: он начал неопубликованную книгу "Defying Hitler" и затем, когда война в конце концов разразилась, отложил её в сторону, чтобы сконцентрироваться на произведении, которому предназначено было стать книгой "Германия: Джекилл и Хайд".

Она была завершена между январем и мартом 1940 года. Вскоре после этого, вслед за началом большого германского наступления на Западе, британское правительство приказало арестовать и задержать всех "враждебных иностранцев". Себастьян Хаффнер (он теперь принял псевдоним, чтобы защитить свою семью в Берлине) был загнан за колючую проволоку вместе с беспорядочной массой эмигрировавших немецких демократов, фанатичных нацистов, коммунистов, еврейских беженцев и знаменитостей мира культуры со всей Центральной Европы. Читатели этой книги увидят, сколь горько иронично это должно было быть для Хаффнера, который уделяет большое место в ней для продвижения роли немецкой эмиграции в союзе против Гитлера и обвинению Франции за облаву на своих собственных "враждебных иностранцев" сразу с началом войны. Но к этому времени Хаффнер приобрёл некоторых влиятельных британских друзей. Давид Астор, вскоре ставший редактором "Observer" и уже эффективно контролировавший газету, помог обеспечить освобождение Хаффнера и ввёл его в круг советников и авторов "Observer".

Тем временем книга "Германия: Джекилл и Хайд" обошла Британию военного времени. Несмотря на неуместность некоторых её идей после падения Франции и изоляции Британии, её явное качество как анализ и её энергично оптимистический тон обеспечили ей успех. Рассказы о том, что Черчилль приказал каждому члену своего военного кабинета министров прочесть её, не могут быть подтверждены. Но её задиристость определённо привлекла его, и некоторые из его более поздних идей о послевоенной Германии могли иметь корни в разделах книги Хафнера.

Хаффнер продолжал работать для "Observer" до 1954 года. Он стал одной из доминирующих в газете фигур, и его мощный, необычный поток идей и интерпретаций стал главным вдохновением Давида Астора, когда он убеждал в необходимости мирных решений в первые годы холодной войны. Позже, однако, эта дружба была болезненно разрушена разногласиями – никто из них никогда о них не говорил открыто с другими – которые похоже возникли из-за разных взглядов по политике Запада в отношении Германии. Хаффнер в этот период стал убежден, что воссоединение – это по сути фальшивка, и он предпочитал гораздо более конфронтационный и рискованный вызов Советскому Союзу по вопросу раздела страны. Какой бы ни была правда этого объяснения, Хаффнер в конечном итоге покинул "Observer", вернувшись в Германию со своей женой и младшей дочерью Сарой, и прошло ещё много лет, прежде чем он согласился снова разговаривать с кем-либо из этой газеты.

В Западной Германии, базируясь в Гамбурге и в Берлине, Хаффнер начал впечатляющую новую карьеру в качестве комментатора. Но, как многие из политических беженцев двадцатого столетия, он обнаружил свою новую "освобождённую" и "демократическую" страну трудно узнаваемой. После крайностей зла и самопожертвования, которым он некогда был свидетелем, Федеративная Республика казалась съёжившимся, непримечательным местом, чьи политики были малопривлекательными. Он испытывал неприязнь к авторитарному, "без экспериментов" режиму Конрада Аденауэра. В 1961 "Дело Шпигеля" (в котором редакторы журнала были арестованы и обвинены в государственной измене за раскрытие злоупотреблений в министерстве обороны) подтвердило ему то, что политика удушения снова на марше в Германии.

К тревоге его современников и к восторгу более молодого радикального поколения, Хаффнер (теперь пишущий в журнале "Штерн" ежедневную колонку, которую невозможно пропустить) разработал квази-революционную критику всей западногерманской системы. Когда студенческое движение в 1967-68 гг. выросло во "Внепарламентскую Оппозицию", Хаффнер в значительной степени принял его сторону, чувствуя, что движение может помочь родиться более истинной и живой демократии, близкой к лучшим традициям Германии прошлого. Его влияние как комментатора по текущей политике медленно убывало в семидесятые годы, но его блестящие книги по истории Германии – прежде всего "Заметки о Гитлере", которая была продана в количестве более миллиона экземпляров, привлекла к нему новых читателей по всему миру. [2] Хаффнер умер в Берлине в 1999 году.

***

"Германия: Джекилл и Хайд" является практически его первой книгой. Она принадлежит к той части его работы, которую очень неадекватно можно определить как пропаганду. Сам Хаффнер хорошо осознавал то, что пропаганда была необходима в войне против Гитлера, и стремился поднять её статус. Как он пишет, "пропаганда" – это довольно слабое и неубедительное выражение для … духовной борьбы, ведущейся любым оружием, в которой каждая сторона стремится убедить другую в том, что вражеское дело скверное и что они сражаются тщётно". Затем он продолжает формировать фразу, которая, как я думаю, впервые стала незаменимой во всём мире. "В этой задаче то, что обычно называется "пропаганда", выпуск радиопередач и издание памфлетов, играет лишь подчинённую роль. Я бы скорее назвал это «ведением психологической войны»". Пропаганда была лишь тактикой психологической войны, чьей стратегической козырной картой – как думал Хаффнер – была информация о целях войны, "угрозы, бросаемые на оппонента в случае затянувшегося сопротивления, перспективы и обещания, предлагаемые в случае прекращения сопротивления. Это интеллектуальные основы войны".

В действительности эта книга не столько снаряд для использования в психологической войне, сколько руководство для эффективного ведения психологической войны против Германии. Она была написана в то время – "странная война" между сентябрём 1939 и апрелем 1940 года – когда велось очень мало военных действий между французскими и британскими армиями, развёрнутыми за линией Мажино, и немцами, сидящими под защитой своих сооружений. В отсутствие значительных военных действий Королевские ВВС использовали свои небольшие и маломощные бомбардировщики, чтобы сбрасывать листовки над теми частями Германии, которые они могли достичь. Большинство людей в Британии, включая Себастьяна Хаффнера, сознавали, что это нереальное спокойствие не будет продолжаться. Но во время паузы было неизбежно, что оценка потенциала психологического оружия – от провозглашения целей войны до сбрасывания листовок с грубыми изображениями Адольфа на крыши домов в Дортмунде – становилась завышенной.

Спокойствие закончилось утром 10 мая 1940 года. Следует сказать, что Себастьян Хаффнер был неудачен в своём определении момента как писатель. Он сдал свою рукопись лишь за неделю или около того до этого. Хотя даже если он и прекрасно знал, что буря разразится, и хотя его знание разрушительной мощи нацистской машины было гораздо больше, чем у его британских друзей, книга неминуемо является продуктом атмосферы "странной войны". На этой стадии война даже ещё не была европейской войной, а Черчилль ещё не был премьер-министром Британии. Когда Хаффнер писал книгу, воюющими сторонами были Германия, Британия, Франция, Польша (её правительство и армии уже в эмиграции) и Норвегия. Чудовищное и радикализирующее воздействие тотальной войны, распространяющейся по земному шару и приносящее с собой уничтожающие воздушные налёты, вражеские оккупации, массовые убийства гражданского населения и беженцев, и в конечном счёте геноцид, ещё должно было наступить. Это позволило Хаффнеру думать серьёзно и творчески о возможности мирного урегулирования с Германией. Такое соглашение не должно было основываться на каком-либо "умиротворении" гитлеровского режима. Вместо этого нелояльные и анти-нацистские силы внутри Германии следовало поддерживать, чтобы они увидели свой общий интерес с Западом, расшатывать волю к борьбе, и в сотрудничестве с Западом свергнуть Гитлера и нацистскую партию.

Спустя несколько недель раскрытие военной мощи Германии, когда танковые армии катились по Нидерландам, Бельгии, Люксембургу и Франции, изменило все виды на будущее. Приоритетом Британии теперь едва ли могло быть налаживание контактов с нелояльными немцами, которые в любом случае превращались в лояльных немцев, как только возвещалась очередная триумфальная сводка с театра военных действий. И подобное невезение постигло в 1941 году выход второй книги Хаффнера, "Offensive Against Germany" ["Атака на Германию"]. Как её предшественница, эта почти забытая книга появилась в обманчивый интервал между гигантскими событиями.

Она была опубликована в начале года, когда Британия (и эмигрировавшие поляки) воевали в одиночестве против Германии и Италии. Америка симпатизировала, но всё ещё была нейтральной. Гитлер контролировал континент к северу от Адриатики. Снова это был момент, когда британцы могли мало что сделать, но лишь думать и надеяться. Книга, хотя и созданная с обычными для Хаффнера живостью и воображением, разворачивает серию нереальных идей об экспортировании сущности британского духа в оккупированную Европу, и о будущем Европейском Союзе со столицей в Лондоне.

Написанная во время блицкрига и после битвы за Британию, она гораздо более восторженно рассматривает британские храбрость, солидарность и предназначение, чем её предшественница. Но спустя несколько месяцев, 22 июня, Гитлер вторгся в Советский Союз. Делая это, он добился четверых вещей. Он сделал неминуемым будущий облик Европы: расчлененная Германия и разделённый континент, которым суждено было дожить до 1989 года (деяние, которое позже распознал сам Хаффнер, всегда говоривший, что "Мы живём в Европе Гитлера"). Во-вторых, это привело к созданию британско-советского альянса, который коренным образом изменил природу психологической войны в Британии и сделал договорной мир с Германией немыслимым. В-третьих, он превратил европейскую войну в войну мировую. И в-четвёртых, он сделал книгу Хаффнера в значительной степени нечитабельной. То, что оставалось от стратегического пейзажа Хаффнера, было сметено в декабре того же года, когда японцы атаковали Пёрл-Харбор и Гитлер объявил войну Соединенным Штатам.

В отличие от той книги "Германия: Джекилл и Хайд" остаётся произведением, которое прочесть следует непременно. Она написана исключительно хорошо, представлена здесь в оригинальном переводе с немецкого Хаффнера на английский язык, сделанном Вильфридом Давидом, и спланирована логично и ясно. Она свидетельствует о неправильных представлениях о природе нацистского режима, которые автор обнаружил вокруг себя в Британии, и некоторые из них не исчезли даже сейчас. Она играет не только с энтузиазмом, но и с оригинальностью в одну из любимых игр британцев: распутывание немецкого "национального характера". И наконец, она предпринимает тщательный анализ состояния политических взглядов немцев в начале 1940 года, и заканчивается предположениями Хаффнера об образе демократической послевоенной Германии.

Как он говорит в своем собственном предисловии, он хотел вывести своих читателей за пределы двух грубых альтернативных представлений о "германцах", которые, похоже, доминировали в Британии, включая её руководство в военное время. Одно из этих представлений, более левое и либеральное, благородно настаивало на том, что это не война против немецкого народа, но война за его освобождение. Другое, связываемое с Робертом Ванситтартом в Министерстве иностранных дел и временами с самим Черчиллем, состояло в том, что у немцев теперь есть то правительство, которое они всегда хотели и что все они в душе нацисты. Целью войны в соответствии с этой линией было не освободить немцев, а обезвредить их и их страну на все времена. Собственная точка зрения Хаффнера, которая очень ясно видна в этой книге, удивительным образом содержит элементы обоих этих подходов. Деструктивному завоеванию он предпочитает идею "освобождения". Но он полагал безнадёжно наивным не видеть то, что немцев требовалось освободить не только от Гитлера и от нацистов, но также и от паутины их собственных мнений, предположений и даже обычаев. Это должна была быть война против немецкого народа до тех пор, пока народ Германии не прекратит защищать Гитлера и его режим.

Приверженцы Ванситтарта, "ястребы", говорили, что Германию требуется разбить и вывести из строя навсегда. Хаффнер не возражал против этого полностью. Он понимал – и это было возможно его самое трудное, наиболее важное осознание – что это не только война против нацистов, но что это станет войной против самого германского государства, против Рейха, каким он существовал с тех пор, как Бисмарк объединил Германию в 1871 году. Хаффнер принял это. Он стал убеждён не просто в том, что Рейх был субъектом слишком большим и сильным для остальной Европы, чтобы жить с ним, но и что его существование обеспечивало определённые гибельные черты поведения немцев: высокомерие, экспансионизм, культ силы. Если бы Рейху было бы снова позволено выжить после поражения Германии, как это было после 1918 года, то тогда эти черты вновь заявили бы о себе и неминуемо привели бы к третьей войне с Германией. В чём он не соглашался с британскими сторонниками жесткой линии – это были не конечные цели, а средства их достижения. Провозгласить демонтаж Рейха как военную цель союзников не было достаточным. В самом деле, это бы вдохновило многих традиционных патриотов усилить их вынужденную лояльность к нацистскому государству. Сами немцы в некоей коалиции между внутренними оппонентами режима и политической эмиграцией должны согласиться, что сама форма государства должна измениться для блага Германии, а не только ради безопасности Европы.

В Лондоне те, кто читал написанное этим молодым немецким юристом, задавали себе вопрос, каким может быть его политическая позиция. Часто предполагалось, что те из эмигрантов, кто был страстным противником гитлеризма, это коммунисты или евреи, или возможно и то, и другое. Хаффнер не принадлежал ни к тем, ни к другим. Его мировоззрение, как это становится ясно из этих страниц, было скорее консервативным. Например, он придерживался – по крайней мере, на этой стадии в своей жизни – странной веры в то, что высшая немецкая аристократия сохранила свою порядочность против нацистского натиска, и могла бы играть большую роль в моральном возрождении после войны. Он питал отвращение к тем людям, которые в этом смысле не знали значения чести. В одном месте он позволяет себе нарисовать злую карикатуру физического облика нацистов: "Эти дородные, мясистые, обрюзгшие мужчины с неуклюжей поступью, жирными лицами без морщин, холодными рыбьими глазами и жестокими бесформенными ртами являются ужасной живой картиной, расхаживая повсюду как предупреждение. Вот как выглядят люди, для которых нет ничего святого. Это то, к чему они приходят". Далее в том же пассаже Хаффнер обращается к "священным ценностям Европы, которые они отрицают, и с которыми все лидеры цивилизованных стран Запада молчаливо чувствуют себя связанными – Бог, честь, истина, вера, гуманность, традиция…"

Он не терпел марксизма или любой иной формы детерминистской теории истории, которая рассматривала индивидуумов как "инструменты" или "воплощение" той или иной силы. Это он выразил очень ясно в своём разделе о Гитлере. "Почти все биографы … совершают ошибку, пытаясь связать Гитлера с духовной историей его времени и объяснить его в её терминах. Они стремились охарактеризовать его как «продукт» и «представителя» того или иного. Этот подход, во-первых, согласуется с ведущей научной модой – введённой Марксом и Энгельсом материалистической теорией истории – развенчание человека с его позиции как главного действующего лица истории и подчинение его роли насколько это возможно полумифическим абстракциям, таким, как «экономические условия», «идеи», «культуры», «нации» и «движущие силы». " К концу книги Хаффнер отвлекается от критики социал-демократов (СДПГ) во время тридцатых годов, чтобы выразить своё презрение к марксизму в целом. "Кто сегодня … может без улыбки читать марксистские теории исторического детерминизма, о параллельном росте богатства и бедности …?" И тем не менее "представители немецких социал-демократов с трогательной благодарностью будут цепляться за тривиальный факт того, что нацистская партия короткое время финансировалась среди прочих Тиссеном и некоторыми другими магнатами немецкой тяжёлой промышленности". В манере столь многих консервативных интеллектуалов на протяжении последнего столетия Хаффнер провозгласил, что термины "правый" и "левый" в конце концов устарели. "Капитализм или социализм – боже праведный, это столь же мимолётно сегодня, как вопрос о кринолине или узкой юбке".

И всё же его консерватизм, его ощущение цивилизованной традиции как единственной гарантии против варварства в действительности не помещает его в любой политический спектр. Его мировоззрение определённо не имеет ничего общего с тупыми милитаристами, которые пришли представлять немецкие консервативные партии после 1918 года. Возвышенный интернационализм Хаффнера, его неустанный поиск новых или возрождённых политических форм, который скорее питал, чем отменял его индивидуальное сознание, имел больше общего с либерализмом. Но снова – там, где должен был быть немецкий либерализм, там была лишь пустота. Раймунд Претцель, который вскоре должен был стать Себастьяном Хаффнером, был политически бездомным задолго до того, как он стал эмигрантом.

Книга поделена на разделы, которые следуют суровой логике юриста. Он намеревается исследовать пейзаж мнений немцев таким образом, который будет полезен для ведения войны британцами. Таким образом он целенаправленно перемещается от раздела к разделу, начиная с самого Гитлера и заканчивая двумя главами на тему "Политические эмигранты" и "Возможности". Железный план книги мог привести к унылому и анализу фактов. К счастью, Хаффнер регулярно теряет контроль над собой и позволяет полностью выплеснуться своему гневу и презрению. Его настаивание на личной ответственности и его надменное отсутствие интереса к экономическим или социальным силам постоянно направляют его политический анализ в моральные суждения или в "психограммы" – эскизы души. Нигде это более ясно, чем в его исследовании Адольфа Гитлера, которое должно было стать первым из множества сделанных Хаффнером психограмм фюрера. В последующие годы, например в "Заметках о Гитлере" [3] (1978 год), его методология была гораздо менее узкой, и он был способен рассматривать Гитлера не только как индивидуума, но как невольного представителя или результат исторического процесса. Например, он в семидесятые годы написал, что Гитлер, хотя и был заклятым врагом германской революции 1918 года и всего, за что она боролась, "был тем не менее объективно её продуктом, так же как Наполеон был продуктом Французской Революции, которую он стремился победить".

Здесь, однако, он рассматривает Гитлера в существенной степени как психопата, "совершенно уникальный случай", вся политическая карьера которого состояла в исполнении фантазий, вызревших во время унижений его молодости, триумфальных фантазий мегаломаньяка и переполняющего мщения. "Нацификация Германии … означает для Гитлера социальную карьеру – посредством которой жизнь, которая стремилась в направлении от мелкобуржуазной к черни, неожиданно стала котироваться как равная королю Англии и президенту Соединённых Штатов Америки". Он продолжает доказывать, что "единственный неизменный элемент в политике Гитлера, не ограниченный никакими узами, это преданность его собственной персоне".

Этот способ рентгеноскопии Гитлера был довольно приблизительным, но во многих отношениях, в особенности в контексте Британии в начале 1940 года, – очень полезным. Это позволяло Хаффнеру сказать, что у Гитлера не было логичности и он никогда не проявит её; те, кто всё ещё страстно стремился прийти к соглашению с ним, надеялись поймать ветер. Это точно подтверждается тем, что Гитлер был игроком, для которого никакая ставка не может быть слишком высокой, когда он проверял свой жребий по отношению к "Судьбе". Такой человек был способен абсолютно на всё. И Хаффнер использовал это понимание для предвидения того, как кончит Гитлер. Этот человек наслаждался своей силой и местью, зная, что "в тот день, когда разрушатся чары, его жизнь закончится, и [он] цепляется за власть с инстинктом самосохранения". Гитлер, говорил Хафнер, был "типичным потенциальным самоубийцей".

Здесь следует пассаж о диктатуре, который является одним из наиболее притягательных полемических высказываний Хаффнера, и который читатель или читательница должны исследовать сами. Но он начинается этими словами: "Это достаточная причина для того, чтобы уничтожить человека, как сумасшедшую собаку. Когда судьба великой нации в руках мошенника, игрока, потенциального самоубийцы, мы сталкиваемся с тем, что если это может сделать любой, то это предрекает закат человечества".

Хаффнер, в отличие от многих "ответственных" людей того времени, хотел мертвого Гитлера. Он представляет себе "длинный ряд виселиц" для нацистских лидеров и надеется на то, что британское правительство примет такую кару как публичную цель войны. По контрасту со многими из его соотечественников у него вовсе не было проблем с нравственностью убийства тирана как такового. Оговорки Хаффнера, типичные для этого энергетически практичного человека, были относительно целесообразности. Во-первых, он полагал, что убийство Гитлера теперь, в 1940 году, не имело бы большого значения. "Если нам надо избавиться от него, то Гитлера следует подвергнуть смерти трижды – как общественный институт, как человека, как легенду". Во-вторых, многое зависело от того, какая сила предполагалась для его убийства или устранения. Определения в политическом пейзаже Хаффнера распределялись следующим образом: "нацисты", "лояльное население", "нелояльное население" и "оппозиция", причём последняя категория означала немецкую эмиграцию за пределами страны. Ему не нравилась идея захвата власти двумя первыми группами, и особенно враждебен он был по отношению к "лоялистам" – тем, кто не был нацистами, но искренне поддерживал режим – и это среди них он поместил название этой книги. "С одной стороны есть несколько миллионов нормальных цивилизованных европейцев, как частные лица часто порядочные и симпатичные, часто милые, иногда высокообразованные; с другой стороны – незабываемые жестокости нашего века, кричащие к небесам, жестокости, совершённые во имя этих нормальных и цивилизованных людей, часто с их молчаливого одобрения, как правило сих согласия… эти немцы живут двойной жизнью, как доктор Джекилл и мистер Хайд…"

Это выводит на первый план вопрос об отношении Хаффнера к антинацистскому сопротивлению в Германии. Это важно – оценить здесь прошлые события. В начале 1940 года никто не мог представить себе тотальную войну, которая началась в 1941 и в течение нескольких лет угрожала Германии не только лишь поражением, но уничтожением. Настойчивое требование союзников о безоговорочной капитуляции – не менее – было далеко в будущем. Всё ещё казалось правдоподобным, что демократическая Германия может быть включена в свержение нацистского режима, если Британия и Франция смогут обеспечить военную победу.

У Хаффнера не было никакой веры в движение сопротивления внутри Рейха. Подавление было слишком сильным для того, чтобы нечто такого рода могло быть эффективным. Он легко мог представить себе путч против нацистского руководства, произведённый армейскими офицерами и членами "лояльного населения". Но он предполагал, что разработчики такого переворота стали бы настаивать на сохранении Германского Рейха,[4] источника всех несчастий по взглядам Хаффнера, и вероятно на сохранении в составе Рейха Австрии и Судет. Никакого такого компромисса не должно было рассматриваться в этот момент. Хаффнер также яростно отвергал предположение, заманчивое для правого крыла как в Британии, так и в Германии, что Германию следовало привлечь на свою сторону, потому что мощь Германии была защитным бастионом Европы против большевизма. Он говорил, что отнюдь не отвергая коммунизм, нацистская Германия быстро стала напоминать советское общество; "Россия сегодня во многих сторонах уже нацистская… человеческая свобода, во всех её выражениях, была разрушена в России, как и в Германии".

Его собственным рецептом было победить в войне, но не только лишь военными средствами. В этой книге он предлагает, что следует скорее использовать психологическое оружие и пропаганду для подрыва воли немцев к борьбе, нежели провоцировать бесплодные мятежи внутри Рейха. Читая эти главы, следует вспомнить о том, что народ Германии встретил начало войны в 1939 году широко распространённым унынием, в полном контрасте к лихорадочному патриотизму 1914 года. Следовательно, моральный дух граждан Германии представлялся многообещающей целью. Хаффнер где-то (хотел бы я знать, где) раздобыл исследования общественного мнения нацистской Германии, которые он полагал надёжными. Они заявляли, что примерно 20 процентов были твёрдыми нацистами, 40 процентов – "лоялистами", которые нацистами не были, но преданно служили режиму, 35 процентов были "нелояльными" (большей частью втихомолку, и почти никогда активно), и 5 процентов принадлежали к организованным группам оппозиции, главным образом нелегальные ячейки запрещённых политических партий.

Был ли моментальный снимок общества даже приблизительно точным, знать невозможно. Определённо, что он устарел почти в тот же момент, как книга Хаффнера покинула переплётчиков. Победы вермахта в странах Бенилюкса, в Скандинавии и прежде всего во Франции возбудили и убедили немецкую публику, и "нелояльный" сектор должен был съёжиться до несущественных размеров. Тем не менее, в начале весны 1940 года было обоснованно думать, что существенная часть немцев Гитлера ненавидит и войны не желает. Хаффнер хотел подорвать их волю к борьбе, но в то же время вывести их возмущение в конструктивные мечты о том, как могла бы выглядеть Германия, свободная от национал-социализма.

Хаффнер был уверен в том, что если бы Запад был более гостеприимным, эта эмиграция могла бы стать массовым исходом миллионов людей в отличие от ограниченного числа преследуемых евреев, политических жертв и знаменитостей из мира культуры. Тем не менее, эмиграция была всё же достаточно сильной, чтобы вступить в борьбу: "достаточная часть лучших и наиболее знаменитых умов Германии". Должен быть немецкий Легион Свободы, немецкая академия в изгнании и "Комитет Германии". Этот последний мог бы давать британскому правительству рекомендации по анти-нацистской пропаганде, заведовать самой эмиграцией и планировать послевоенную реконструкцию Германии, физическую и политическую. Учреждая всё это, укоризненно писал Хаффнер, британское правительство могло бы загладить свою вину за бессердечное и лишённое воображения пренебрежение немецкими эмигрантами до настоящего момента.

Он не представлял себе, что собиралось сделать с ним и его коллегами по изгнанию это правительство всего лишь через несколько недель.

Только после продолжительной кампании протестов "враждебные иностранцы", рассматривавшиеся как "дружественные", были постепенно освобождены (включая Хаффнера), и политика поголовного интернирования была прекращена. Но Британия так и не позволила немецкой политической эмиграции сформировать какую-либо заметную организацию, которая могла бы консультировать по послевоенной политике, не говоря уже о позволении какой-либо формы партнерства с союзниками, напоминающей статус базировавшихся в Лондоне европейских правительств в изгнании. В ретроспективе трудно представить, как такая организация могла бы управлять лояльностью большинства эмиграции. Она была политически разобщена даже до вступления в войну Советского Союза в июне 1941 года, что трансформировало относительно большую и воинственную группу немецких коммунистов (КПГ) в Британии из пассивных союзников Гитлера в активных участников кампании союзников. Это развитие событий вероятно обрекло какой-либо шанс на достижение единства среди эмигрантов, за исключением основанного на общем антифашистском фронте левых групп под руководством КПГ.

Но настоящим препятствием для представлений Хаффнера о созидательном партнерстве между Британским правительством и политическими эмигрантами был Черчилль. Премьер-министр, которым он вскоре стал, был в полной мере готов использовать анти-нацистских немцев как советников, технических экспертов и агентов в войсках специального назначения. Он не был глух к идеям, исходящим от эмиграции, и несомненно – как я предположил – позаимствовал элементы из этой книги, даже если и только для поддержки своих собственных предубеждений. Но он абсолютно не желал позволить немецкой эмиграции какой-либо признанный статус в качестве организации, уполномоченной на консультации, не говоря уже как независимого партнёра в планировании и администрировании послевоенной Германии. В этом он был даже более экстремален, чем Сталин, который по крайней мере претендовал на то, что "Комитет свободной Германии" в Москве и "группа Ульбрихта" эмигрантов КПГ в Советском Союзе были ответственны за формирование "свободной, демократической, антифашистской Германии".

По мере того, как продолжалась война и начала выясняться полная природа и степень преступлений нацизма, позиция Черчилля ужесточалась. Зондирования почвы, предпринятые подпольной немецкой оппозицией, были отвергнуты. Безоговорочная капитуляция – такова была политика. Побеждённая Германия будет расчленена, её восточные земли переданы Польше, в то время как остальная территория – лишённая государственности – станет военной оккупационной зоной, в которой четыре державы-победительницы будут править по праву завоевателей.

К 1945 году давно уже было ясно, что война в сущности была войной за конечное разрушение Германского Рейха, как и крестовым походом против гитлеризма. Как я говорил, эта книга показывает, что Хаффнер осознал и одобрил эту цель уже в апреле 1940 года. Его осуждение Рейха имеет пророческую ярость. Для него это было "земное воплощение той «Германии», ради которой немцы в течение последних семидесяти пяти лет слепо принесли в жертву всё – свою личную и национальную индивидуальность, свою цивилизацию, свою национальную миссию". Он настаивает на том, что Рейх образца 1871 года не был "естественным объединением сил, склонных к слиянию, в качестве конечного продукта здорового исторического процесса". Совсем наоборот, "это было неожиданное, внезапное отклонение истории, которая в течение пятнадцати веков стремилась к совершенно другим формам и целям".

Поразительно то, что Хаффнер и Черчилль пришли к сходным заключениям по точно противоположным причинам. Для Черчилля Рейх несомненно был естественной кульминацией всего, к чему всегда стремились немцы, и вот почему он должен быть разрушен. Для Хаффнера же Рейх был абсолютно неестественной и гибельной мутацией в немецкой истории, истинное органическое развитие которой приняло форму множества независимых или автономных немецких государств. Только возвращение к 1866 году (в этот год Пруссия победила Австрию и стала господствовать в германском мире) могло позволить немецкой политике и созидательности снова протекать в своём мирном, традиционном русле. Хаффнер идентифицировал ген мутации как Пруссию и прусский империализм. Здесь его интерпретация была даже ближе к точке зрения Черчилля, который настаивал на том, чтобы рассматривать Пруссию как источник экспансии и агрессии Германии на протяжении веков. Пруссия "стала раковой опухолью Германии", написал Хаффнер в 1940 году. Это поразительно читать ныне. Сегодня решение союзников о том, что Пруссия должна быть упразднена даже как название, кажется эксцентричным, и страх перед прусским милитаризмом уступил место ностальгии по её суровым добродетелям. Хаффнер сам, в конце концов, был своего рода пруссаком по рождению и его семья воспитала его именно в духе этих добродетелей. Тем не менее, он аргументировал в пользу того, что Пруссия должна быть ликвидирована, не территориально (как это случилось в 1945 году), но как название на карте.

"Германский Рейх должен исчезнуть, и последние семьдесят пять лет немецкой истории должны быть стёрты", пишет он. "Немцы должны вернуться в ту точку, где они избрали неверный путь – в 1866 год. Никакой мир немыслим с Прусским Рейхом, который родился в это время, и последнее логическое воплощение которого есть не что иное, как нацистская Германия". В последнем разделе этой книги Себастьян Хаффнер выдумывает новую Германию, тесно связанную с её истинными корнями: собрание независимых государств, разделяющих различные экономические функции внутри структуры "Европейского или Центрально-Европейского таможенного союза".

Его лоскутное одеяло государств очень приблизительно напоминает нынешнюю Федеративную Республику. Но подход Хаффнера подтверждает его внутренний, весьма романтический консерватизм. Здесь много совершенно сентиментального обсуждения различий в "региональных характерах", и он хотел вести строительство только на "натуральных", ранее существовавших традициях независимости. Это оказалось сделать трудно. Баварию, Вюртемберг, Баден и Нижнюю Саксонию было легко "оживить". Но Рейнланд (сам по себе старая искусственная конструкция) был менее убедительным, и британцы вынуждены были решить проблему изобретением полностью искусственного государства под названием Северный Рейн-Вестфалия. Он свалил в одну кучу Саксонию вместе с Тюрингией. Что же до Пруссии, он допускал оставить её в целости как территорию. Он утверждал, что всегда было две прусских традиции – имперская Потсдама и либеральная, цивилизованная, которую он считал присущей своей собственной любимой метрополии Берлину, "этому космополитичному, мирному, скептическому и мудрому городу". Заключение Хаффнера может быть особенным выступлением в защиту, но оно определённо изящно. "Тогда как пруссачество разрушает, берлинский дух обеспечивает благоразумие, весёлость и выгоду. Будущая Пруссия должна быть наречена – Берлин".

***

Переиздание книги "Германия: Джекилл и Хайд" важно в нескольких смыслах. Это часть общего возрождения Хаффнера, в котором его репутация как гиганта политического комментария и морального оракула продолжает расширяться после его смерти в 1999 году. Это возрождение было следствием переиздания его книг в Германии (как в случае этой книги) или спасённых и опубликованных впервые, как в случае книги "Defying Hitler". Замечательно, что важность книг Хаффнера, "пропаганда", равно как и исторические произведения, признаются как в англоговорящем мире, так и в Германии. Было бы интересно видеть, если бы какая-либо подборка из еженедельного журнализма, прежде всего из колонок "Stern" могла бы стать популярной в Германии и затем пересечь языковой барьер в Англию.

Во-вторых, эта книга является совершенно бесценным источником данных о современной истории. Она во многих смыслах пророческая и дальновидная. Хаффнер предвидел самоубийство Гитлера и развал объединённого германского государства, хотя он не мог представить себе апокалиптического способа, каким это произошло. Он понял, как это сделали очень немногие иностранные наблюдатели в то время, те направления, по которым будет развиваться британская политика по отношению к Германии. Он со знанием дела отвергал британские ложные предпосылки – что Гитлера можно убедить, что нацистский режим образует бастион против большевизма, или что существует "другая" Германия, которая была "готова созидать и возглавлять демократическую великую державу". Он видел – хотя не только он один – что какая бы то ни было новая Германия может существовать только внутри структуры Европейского экономического сообщества. Во внутренней политике Хаффнер правильно убеждал, что консерватизм в будущей Германии должен будет принять совершенно иные и более широко основанные формы, и что социал-демократы должны оставить свою приверженность к марксистской идеологии – как они и сделали, открывая себе путь в правительство, на конгрессе в Годесберге в 1959 году.

Но книга также обнаруживает то, что невозможно было знать и что понималось превратно. Например, Хаффнер относительно мало говорит здесь о судьбе евреев. Он расценивает нацистские погромы как ужасные, но склонен расценивать нацистский антисемитизм как средство "селекции и испытания", как использование небольшого, беззащитного сообщества для тренировки в безжалостности, "постоянно предопределённая жертва, на которой они должны учиться и практиковать свою беспринципность". Его видение состояния общественного мнения в Германии должно быть соответствовало фактам того времени, но скоро стало неподходящим; действительно, Хаффнер не мог предвидеть, сколь безумно поляризованными и демонизированными станут народные приверженности в войне. И, поскольку он писал в конце "странной войны", Хаффнер не мог представить, сколь свирепой и во многих отношениях безжалостной страной станет Британия, когда она впервые за 150 лет столкнётся лицом к лицу с нависшей опасностью вторжения.

И, наконец, "Германия: Джекилл и Хайд" появляется вновь вовремя, чтобы встретить трудный, переходной период в современной Германии. С момента воссоединения страны прошло примерно пятнадцать лет; её децентрализованная федеральная структура была сохранена, но экономическая сила Германии блекнет и – возможно временно – прогресс Европейского Союза в направлении интеграции замедлился. Нездоровые симптомы, которые распознал Хаффнер – проникнутые жалостью к себе фантазии, когнитивный диссонанс в стиле мистера Хайда, даже культ слепой эффективности, который Хаффнер называет здесь "наиболее грозной формой глупости, известной человеку" – теперь редки вплоть до исчезновения. Всё-таки имеет место спад в национальной уверенности, размышления о том, что может лежать в основе коллективного поведения немцев.

Книга Себастьяна Хаффнера на первый взгляд может показаться устрашающим перечнем моральной и психической несостоятельности немцев. В действительности же она почти обратное. Что Хаффнер говорил – и продолжал говорить – это то, что нацистская катастрофа не была каким-то выбросом дурных генов, но была результатом ошибки, которую можно исправить. Этой ошибкой было объединение Германии под главенством потсдамской Пруссии, которое привело к власти "определённый тип человеческого существа", для которого культ силы и жертвования заменил терпимость и мудрость.

В 1937 году Хаффнер встретил мелкого книготорговца, пожертвовавшего резиновые ленты, которые он использовал для бандеролей, в пользу кампании "Колёса для вермахта". Он немного повздыхал и сказал: "Но я буду рад перевязывать каждую бандероль бечёвкой, если это помогает фюреру сохранить мир". Именно это, комбинация самозабвения и тупости, было то, что не выносил Раймунд Претцель / Себастьян Хаффнер. Всё было принесено в жертву – процветание, честь, доброе имя страны – фантому Германии. Но этот фантом не был "прекрасной, плодородной прежней страной между Альпами и морем, с её городами и полями, фабриками и железными дорогами; с её обитателями, обычаями, языком, поэзией и музыкой – всё могло бы существовать столь же хорошо и лучше без принесения в жертву, но всё было на это обречено ".

Современная Германия – это не та страна, о которой мечтал Хаффнер в начале 1940 года. Но "прекрасная, плодородная старая страна" теперь по меньшей мере существует без культа жертвоприношения и без иллюзий. Если Джекилл в конце концов избавился от Хайда, то эта книга является одной из причин.

Декабрь 2004 г

Примечания издателя (1940 г.)

Себастьян Хаффнер:

Автор является "арийским" немцем в возрасте до сорока лет, который всю свою жизнь жил в Германии. Он учился на юриста и шесть лет работал при режиме нацистов. Воспитанный в либеральных традициях, он решил покинуть страну своего рождения. Его побег был захватывающим приключением. Привести здесь ещё какие-либо биографические подробности означало бы подвергнуть опасности его семью.

Примечание к седьмой главе

Эта книга была закончена и отправлена в печать до вторжения Германии в страны Бенилюкса. Издатели рассматривали содержимое книги настолько важным и срочным для нации, что гранки были отправлены на печатный станок без предоставления автору возможности произвести какие-либо возможные изменения в его главе о немецких политических эмигрантах (глава 7). Поскольку издатели полагают, что первой страной, завоеванной Гитлером и его нацистскими гангстерами была сама Германия, и что следовательно потенциальных союзников следует искать в Германии, они приняли решение опубликовать эту книгу в её оригинальной форме.

.

Предисловие

У этой книги тройная цель. Она пытается завершить дебаты; скромным образом помочь выиграть войну; обсудить основу для прочного мира.

Предметом дебатов являются Германия и немцы. Они велись по всему цивилизованному миру много дней и не прервались, но лишь были раздуты в более яростные споры декларацией британского правительства: "У нас нет вражды с народом Германии, но только лишь с Гитлером". Это подразумевает в грубом и простом языке, что немцы являются гуманными, мирными, цивилизованными людьми, угнетаемыми своими нынешними правителями и которым может быть протянута рука дружбы, как только их свобода будет восстановлена.

Но эта точка зрения ни в коем случае не универсальна. Много людей, хорошо знакомых с Германией – главным образом их можно найти во Франции, но также и на Британских островах – поддерживают точку зрения, что немцев ни в коем случае не угнетают; что они имеют именно то правительство, которого желают; что в глубине души они всегда были нацистами и всегда останутся нацистами; и что мы ведем войну не для освобождения Германии, но чтобы обезвредить её.

Мощные литературные и фактические аргументы приводятся в поддержку обоих этих тезисов. Защитники Германии цитируют Гёте и Гумбольдта; обвинители – Фихте, Гегеля и Ницше. Первые указывают на жертв в концентрационных лагерях; последние – на ликующие массы на митингах Гитлера. Обе стороны рисуют впечатляющую, непререкаемую картину в стиле плаката. Обе стороны самое большее признают наличие небольшого незначительного меньшинства.

Наряду с этим существует усиленно защищаемое компромиссное мнение, которое отличается от первых двух лишь в этом последнем отношении. Этот взгляд аккуратно делит Германию на две части: нацистская Германия и "другая Германия". "Другая Германия" – это именно образец либерализма, поэзии и музыкальной мечтательности, и нежной гуманности, в то время как нацистская Германия – это ложь, преступность, и жестокая сила. Но это нарисовано не в чистых белой и чёрной красках, а в искусно разделённой бело-чёрной гамме, как на флаге Пруссии.

Жаль, что у немцев было столь мало возможности принимать участие в этой дискуссии. Сейчас время такое, что одному из них должно быть предоставлена возможность высказаться. Потому что эта дискуссия страдает от отсутствия именно того качества, которое мог привнести немец – скрупулёзность. Каждая сторона провозглашает свой вердикт на зыбкой и недостаточной основе фактов: обе не утруждали себя исследованием. Любой, кто будет исследовать вопрос внимательно, аккуратно и на близком расстоянии, обнаружит чрезвычайно сложную картину, которая самым лучшим энтузиазмом в мире не может быть упрощена до плаката, но которая по этой самой причине обладает достоинством достоверности. У такого человека не будет безрассудства распространять обобщающее моральное суждение на нацию в целом, сколь бы суммирующим ни было его обвинение нацистов. Вместо этого, он может быть в состоянии понять отдельные группы этой нации – большее для настоящего момента невозможно; понять их принципы и их идеи, и тем самым быть в состоянии обратиться к ним с тем, чтобы влиять на них и убеждать их.

Эта книга исследует; она не пытается сделать ничего более этого. Автор воздерживается, иногда с трудом, от объяснений, размышлений, и отслеживания явлений до их исторических корней. Он опускает все аргументы и доказательства, прося верить ему, когда он описывает то, что он видит. Время поджимает, и эта книга имеет цель практическую, а не академическую. По этой же причине автор избавляется от какого-либо литературного украшательства, состоит ли оно из внушительных умалчиваний или из лирических преувеличений любви и ненависти. Эта книга пытается представить поперечный разрез отдельных миров идей и ощущений в Германии во время периода её глубочайшего упадка, в годы с 1933 до 1939. Этот поперечный разрез должен в любом случае быть достаточным для исключения тех слишком простых обсуждений – являются ли немцы этими или же на самом деле теми. Во-первых, однако, более немедленной целью будет попытка обеспечить министерства пропаганды западных держав определённой существенной информацией, которой, похоже, у них недостаточно, что касается их немецкой целевой аудитории.

Пропаганда может иметь максимальное влияние и успех, если она основана на точном понимании кругов, которым она адресована, и если она нацелена точно на них. Она должна знать психологические истоки и окружение, с которым она должна считаться; и она должна осознавать мысли и привычные реакции в головах своей аудитории. Далее, она должна отыскивать точные слова и аргументы, которые подойдут этим установленным духовным и умственным условиям. Так же, как успешный артиллерийский огонь возможен, когда установлены все цели, и имеется существенная воздушная разведка, таким же образом пропаганда требует предварительной идентификации её аудиенции. Эта книга пытается сделать для британской и французской пропаганды то, что делают для британской и французской артиллерии фотографии с воздуха линии Зигфрида и её тылов, принесённые самолётом-разведчиком. Пропаганда до сих пор стреляла гораздо менее аккуратно, чем артиллерия. У неё явно не хватает ясного видения своей цели. Иногда она обращается к немцам так, как если бы они были англичанами. Иногда она пытается в одном и том же буклете повлиять на нацистов и искренних патриотов так же, как и на партизан из немецкой оппозиции – с тем результатом, что она промахивается одинаково по всем целям и возбуждает общее недоверие. Она полагается на случайное удачное попадание. Она ещё не пристрелялась по своим целям.

Здесь представлено расположение целей в точной картографической форме.

Этот психологический ландшафт Германии с его ломаными контурами не только артиллерийский полигон с целями для военной пропаганды. Это фундамент будущего мира. Уже можно пометить те из его позиций, на которых мир может и не может быть создан, и определить точный характер каждой из них. Такое исследование не может начаться слишком рано. Это кроме того более полезное занятие, чем конструирование новых избитых "лучших миров", таких, какие множество людей, не убоявшихся примера 1919 года, уже планируют навязать нациям Европы.

Нам не показано, как из нынешнего всемирного смятения и катастрофы возникнет этот лучший мир. Вместо мечтаний о неясных схемах, которые по меньшей мере сейчас невозможно реализовать, было бы лучше почувствовать точно, где жмёт ботинок и, настолько искусно, как мы можем, работать над худшей из мозолей в мире – по возможности также не отрезая при этом пальцы на ногах.

Взглянем внимательнее на пальцы и на мозоль, и посмотрим, что может быть сделано.

Но не будем забывать, что в мире есть другие лекарства, и что от путь долог даже от ликвидации болезни к глобальному установлению вечных мира и счастья.

Германия: Джекилл и Хайд

Глава 1. Гитлер

"Гитлер – это Германия, Германия – это Гитлер" с фанфарами провозглашала нацистская пропаганда в течение последних семи лет, а обвинители и недоброжелатели Германии по всему миру с готовностью соглашались.

От этого утверждения невозможно избавиться пожиманием плеч, как это повсеместно склонны делать германская оппозиция, немецкие эмигранты и прогерманские левые круги. Не имеет значения, сколь их много и насколько известны немцы, содрогающиеся при мысли о том, что их отождествляют с Гитлером, факт остаётся фактом – то, что Гитлер в настоящий момент может говорить и действовать от имени Германии до степени, редкой в истории мира. Не менее верно то, что несмотря на вероломство, обман, и нечестную игру, которые сопровождали захват и удержание власти, Гитлер посредством более или менее нормальных средств убеждения и привлечения приобрёл более приверженцев в Германии и пришёл ближе к абсолютной власти, чем кто-либо до него. Также ясно, что после семи лет ужасных жестокостей у Гитлера достаточно большое число последователей в Германии, чтобы обеспечить его режиму по меньшей мере видимость популярности и реальной власти. Всё это – немалое достижение. Ибо хотя верно, что Гитлер всегда использовал большую долю лжи, трюков и угроз, их никогда нельзя было ввести в заблуждение относительно одной вещи – особенного духа его личности. Он никогда не был способен и редко пытался скрыть его благовониями. Для многих немцев, следовательно, этот дух должен был быть приятным, или по меньшей мере не отталкивающим. И в то время, как верно, что со времени своего восхождения к власти Гитлер посредством угроз пыток и смерти побудил к повиновению и проявлению бесспорного энтузиазма, любви и обожания, существует степень ненависти и отвращения, которые не могут быть преодолены такими угрозами. По крайней мере, Гитлер не стал отталкивающим и ужасным до такой степени для большинства его немецких оппонентов.

Таким образом, имеются достаточно весомые причины для обоснования обсуждения высказывания "Гитлер – это Германия". Исследование определит пределы его правильности. Но прежде, чем мы сможем установить рамки, до которых Гитлер – это специфически немецкий феномен, нам следует исследовать своеобразие феномена.

Ясность в этом вопросе особенно желательна. Хотя бесконечные стопки бумаги были исписаны на тему Гитлера, он всё ещё способен "изумить" мир – доказательство того, что ключ к его личности и его поведению ещё не был найден. Тем не менее этот ключ легко доступен. Его местонахождение столь очевидно, что никто не подозревает о нём – разновидность тайника, знакомая каждому читателю детективных романов.

Почти все биографы Гитлера делали ошибку, пытаясь связать Гитлера с духовной историей его времени и объяснить его в её терминах. Они стремились охарактеризовать его как "продукт" и "представителя" того или иного. Этот подход соответствует, во-первых, ведущей научной моде – введённой материалистической теорией Маркса-Энгельса – развенчанию человека как главного действующего лица истории и подчинению его роли насколько возможно полумифическим абстракциям, таким как "экономические условия", "идеи", "культуры", "нации" и "движущие силы". Во-вторых, это потворствует естественному желанию оппонентов Гитлера сделать так, чтобы его личность казалась насколько возможно ничтожной и презренной, не признавая за ним исторической значимости и рисуя картину, в которой Гитлер подобен пробке, несомой волнами. Сомнения преобладают относительно природы волн. В соответствии с наиболее наивной интерпретацией, Гитлер является только лишь пешкой германских милитаристов и капиталистов, которые используют его демагогию как маскировку для своих войн и сделок. Другие теории выдвигают объяснения того факта, что Гитлер поднялся, так сказать, автоматически, без заслуг и достоинств, до своего теперешнего положения: среди них возмущение немецкого среднего класса, доведённого до бедности инфляцией 1923 года; отчаяние патриотов Германии от Версальского договора и его слишком медленного пересмотра; страх большевизма.

Всё это чрезвычайно неубедительно. Любая попытка рассматривать Гитлера как тендер, прицепленный к паровозу идеи или движения, оставляет людей с разинутым от удивления ртом, когда несомненный лидер, явно на своей тяге и тянущий на ней весь поезд Германии, неожиданно перескакивает на новый путь. Таким образом люди были приведены в замешательство, когда "патриот", "националист" и "расист" Гитлер неожиданно выгнал из своих домов южно-тирольских немцев [5] и приобрёл миллионы чехов и поляков; или когда "архи-антибольшевистски настроенный" заключил пакт с Советским Союзом и продал большие части Восточной Европы большевикам. Подобным же образом люди будут ошеломлены, когда империалист Гитлер в тактически благоприятный момент превратится в федералиста и пацифиста. До мира дошло – достаточно медленно, если говорить честно – что Гитлер не держит своего слова. Многие всё ещё не осознали, что он не связан своими провозглашёнными целями, программой и идеями. По этой причине столь малого добиваются те, кто желает бороться с Гитлером, сражаясь с его текущими "программой" и "философией". Как только они преуспеют в установлении того факта, что он является крайним националистом, Гитлер выступит вперёд в качестве первооткрывателя "Соединённых Штатов Европы"; когда они докажут, что он является убийцей рабочих, он покажет, что с таким же успехом убивает капиталистов. В действительности упрощать Гитлера, как это было, в Истории Идей и принижать его до исторического эпизода – это безнадёжный подход, и он может вести только к опасным просчётам. Гораздо большего прогресса в направлении точной оценки этого человека можно добиться, если взять точно противоположный курс и рассматривать Германию и европейскую историю как часть личной жизни Гитлера. Давайте не будем чувствовать себя униженными этим способом рассмотрения вещей. Это не более, чем одна из множества альтернатив, и будет счастливым совпадением, если оно поможет решить задачу избавления от Гитлера. (Если уж что и унижает, так это то, что мы позволили этому человеку вырасти до столь зловещих размеров, что вынуждены напрягать свои умы, дабы понять его).

Исторические события последних двадцати лет – сначала в Германии, затем в Европе – не только изменили карту Европы и потрясли её духовные и моральные основы; они не только стоили нациям их свободы, их чести, и их цивилизации, а сотням тысяч человек – их жизней; не только подвергли христианские традиции Европы смертельной угрозе; не только вызвали крушение Лиги Наций и тех невысказанных обычаев и соглашений, основанных на доброй вере и доверии, которые в эру до Лиги Наций обеспечивали возможность европейским нациям жить бок о бок на условиях взаимного уважения; не только подвергли ведущую культуру мира опасности немедленного распада. Они прежде всего позволили некоему Гитлеру подняться с того социального дна, где не имеющий постоянной работы отпихивает профессионального преступника, чтобы прорваться в мир коронованных особ и премьер-министров; подняться от недоедания до мультимиллионера, от тайного агента военной полиции самого низшего звена до Верховного Главнокомандующего Германского Рейха, от завсегдатая венской ночлежки до тирана жизней восьмидесяти миллионов людей, от презираемого и отверженного до идола великой нации. Было бы удивительно, если бы для человека, достигшего этого, эта карьера не была бы гораздо более важной из двух неразделимых последовательностей событий. Мы придём гораздо больше к пониманию действий Гитлера, если мы ясно поймём, что нацификация Германии со всеми её последствиями означает для Гитлера социальную карьеру – посредством которой жизнь, которая от мелкой буржуазии сползала к черни, неожиданно стала в один ряд с королём Англии и президентом Соединённых Штатов Америки.

Это совершенно уникальный случай, никоим образом не сравнимый с безобидными и частыми случаями, когда человек из рабочего класса или мелкой буржуазии "поднялся" к высокому положению. Во всех этих случаях это история личного восхождения: достоинства, успех, служба – сначала в малых, затем в более важных сферах; в заключение, как венчающее достижение, власть – обоснованно дарованная власть. Нет ничего более поверхностного, чем поставить Гитлера рядом с такими знакомыми фигурами. Кривая жизни Гитлера начинается с падения, и продолжает идти по нисходящей. Сын мелкого таможенного чиновника терпит неудачу в своих художественных амбициях – первый жизненный удар! Вместо художника он становится маляром, немедленно опускаясь от буржуазии до пролетариата. Здесь он также не может удержаться. Он скверный рабочий и ещё худший товарищ. Он опускается от пролетариата до черни, в низы мужской ночлежки в Вене, где обитатели дают ему прозвище "Папаша Крюгер" [6]. Это его вторая неудача. Затем война: избавление и последнее прибежище столь многих разрушенных жизней – но это не спасает Гитлера. Четыре года службы на фронте и он всё еще лишь ефрейтор. Это его третье поражение. Его начальство не расположено продвигать его: его характер делает невозможным доверить ему лидерство в самой малой войсковой единице. После войны он остаётся в армии, поскольку в гражданском мире для него нет места – на самой низшей и наиболее унизительной позиции: в качестве мелкого, презираемого, политического полицейского тайного агента, служащего для выведывания и доносительства, а за работу платят очень мало.

Посмотрим хорошенько на Гитлера в этой стадии. Это решающая поворотная точка, час, когда высвобождается та безмерная злая сила в нём; это начало беспрецедентной личной карьеры, за которую Германия, Европа, мир должны платить небывалую цену. Это, в то же самое время, нижайшая точка, до которой может упасть человек; положение профессионального шпиона и профессионального предателя – это социальная ступень ниже, чем у профессионального преступника. Гитлер снова и снова отвергался жизнью и обществом. Сначала буржуазия выкинула его, затем пролетариат, и в заключение, чернь извергла его в запретный Ахерон. [7] Этот трижды повторенный приговор общества является уничтожающим доказательством истинной цены человека. Потому что гораздо реже, чем допускают новеллисты, благородные, чувствительные и возвышенные характеры терпят крах в жизни. Это почти всегда скверные, испорченные, безобразные, невозможные характеры, моральные калеки и незаконнорожденные, кого отвергает жизнь. Они невежественны в самых основах жизни. Они не могут работать, не могут улучшить себя, не могут вдохновить любовь, не говоря уже о том, чтобы даровать её. Вместе с социальным банкротством Гитлера следует принять в рассмотрение факт его полного эротического банкротства, если мы собираемся верно оценить фигуру, которая в мюнхенском чердаке влачит голодную жизнь, сопровождая её дикими и кровожадными фантазиями о власти, отмщении и уничтожении.

Это ужасающая картина, и можно изрядно содрогнуться при мысли о том, что из отверженных больших городов, из старьёвщиков, воров и политических тайных агентов, из уличных нищих и сутенеров может возникнуть второй Гитлер – предельная обида и стремление к власти, доведённые до крайности, мотор огромной притягательной силы, который принесёт в жертву целый мир в финальном жесте к индивидуальному, асоциальному "Я", как это сделал Герострат из Эфеса. [8]

В этом состоит несомненное величие Гитлера. Величайшая решимость отверженного подтвердить из своенравия все скверные и асоциальные качества, из-за которых он был отвергнут миром, и сделать себя хозяином мира; более величественно, разумеется, чем не выдержать испытаний и опуститься на дно; более величественно, чем измениться и "начать новую жизнь"; даже более величественно, чем стать революционером и подняться высоко с того нижайшего места, где он находится; величественнее, но насколько зловеще и насколько омерзительно! Типично для обескураживающей поверхностности современной мысли то, что слово "величие", обозначающее количество, но не качество, используется как способ выражения оценочного суждения, таких как "красота", "добродетель", "мудрость". То, что величественно сегодня, почти автоматически расценивается как прекрасное и хорошее. Но это не обязательно так. Например, стадионы и залы конгрессов, построенные нацистами, необычно велики и необычно отвратительны. Сходным образом Гитлер необычно велик и необычно низменен. Пришло время оценить эти выражения заново и не раскрывать рот в благоговении перед величием, как если бы это было самое важное, как если бы больший преступник не заслуживал в десять раз большее наказание, чем более мелкий.

Рассмотрим теперь полицейского тайного агента. Гитлер! Человек без семьи, друзей, или призвания, без воспитания или образования, совершеннолетний злобный ребёнок, человек, которого никто не любит и не уважает, и с которым никто не хочет иметь дела, человек, распространяющий неуловимый нездоровый дух, но который всё ещё цепляется, ожесточённо и упрямо, за свои театральные эгоцентричные "одинокие" образы из миров Макарта [9] и Вагнера и, несмотря ни на что, жаждет жизни оперного героя. Он полон тайного малодушного осознания неполноценности, которое лишь служит питательной средой для необузданной любви к самому себе и бешеной ненависти к миру, который не позволяет ему идти своим путем и не любит и не уважает его неприятную особу. Дикая ненависть к художникам, которые не одобряют его картин; к строителям из профсоюзов, которые не хотят слушать его политических проповедей; ко всему австрийскому государству, в котором он, Адольф Гитлер, вынужден был частенько посещать ночлежки; к евреям, у которых хорошенькие любовницы, в то время как его не любит никто; к влиятельным господам и высокородным офицерам, которые презирают его. Однажды он им всем отплатит, всем организованным рабочим и евреям, художникам и австрийскому государству. И тогда у него будут не только автомобили и виллы, частные аэропланы и специальные поезда; тогда он будет не только обмениваться поздравительными телеграммами с королями – но гораздо более этого. Это будут мелочи. Он будет проводить рыцарские турниры, как герои его детских книг, говорить приветствующим его толпам и ликующим приверженцам, как это происходит на сцене, вступать в покорённые города, как императоры и королевы на картинах Макарта, играть – сегодня с кирпичами, а завтра с солдатами, как всемогущий избалованный ребёнок, и затевать войны как фейерверки… Отвергнутый жизнью, тридцатилетний никчемный человек в экстравагантных детских мечтах рисует картины жизни великого человека. В сорок лет глава государства, призванный народом в чрезвычайной ситуации на роль диктатора; в пятьдесят лет – победоносная война. Гораздо позже эти мысли и его привычка рассматривать события европейской истории как декоративные эпизоды его личной жизни будут выражены в знаменательных заявлениях. Например в 1932 году он говорит Папену с видом сердитого нетерпения: "Мне теперь больше сорока лет, я должен теперь править". И снова, в августе 1939 года, в разговоре с британским послом, с видом человека, который смотрит на жизнь с философской отстранённостью: "Мне теперь пятьдесят. Я бы предпочел иметь войну теперь, чем когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят лет".

Здесь мы имеем ключ к политике Гитлера. Не антибольшевизм, не служение государству, не радение о "германской расе", не немецкая озабоченность о Lebensraum,[10] не навязчивая теория об организации Европы, ни что бы там ни было, во что он хочет заставить нас поверить, будто это его путеводная звезда. Как легко он отказывался от каждого из этих афишируемых принципов, предавал и искажал их! Но не было нужды ждать, пока он откажется от них или их пересмотрит, чтобы понять, что он не был серьёзен. Уже невероятная лживость и непоследовательность, плохо перевариваемое знание всех высказываний Гитлера доказывает, что всё, чему он учит и проповедует, не что иное, как маска и завеса. Он даже никогда не утруждает себя пониманием или обдумыванием вещей. Насколько отличается его тон, когда он меняет позицию и говорит вам откровенно, как он смотрит на вещи – как ингредиенты его собственной биографии. "Когда я выступил с семью соратниками…" Это лейтмотив. И один из наиболее любопытных образцов самоободрения и отпугивания, повторяющийся по меньшей мере двадцать или тридцать раз в его речах, часто во время решающих кризисов, звучит следующим образом: "Задача, которая стоит передо мной сегодня" – как например, противостояние Лиге Наций в качестве диктатора Германии, бросить вызов России или устроить осаду западным демократиям – "гораздо легче, чем моё прошлое восхождение из ничто к диктатуре над Германией. Если "я" добился успеха тогда, почему "я" должен беспокоиться теперь?" Он сам едва ли осознаёт о своём наивном саморазоблачении, скрытом в этих заявлениях. Всё более очевидно, что единственно стабильный элемент в стиле поведения Гитлера, не связанном никакими узами, это его сильная привязанность к своей собственной персоне. Чувство обиды, успех, и удовлетворение театрального стремления видеть свое собственное эго во множестве банальных ослепительных ролей сомнительного вкуса – вот три позитивных цели, которым Гитлер не раздумывая приносит в жертву цивилизации, нации и человеческие жизни.

Любой, кто не принимает эту правду, потому что это звучит слишком грубо и просто, и кто стремится приписать Гитлеру какой-то мотив государственного деятеля, лишь подвергает себя новым и повторным разочарованиям и измышлениям. Таких мотивов не существует. Гитлер не государственный деятель, а мошенник в маске политика. Хотя он сделал всё, что было в его силах, чтобы стереть своё прошлое и заставить забыть его, сам он не изгладил его из памяти и не забыл. Он ведь всё ещё носит причёску сутенёра из времени своего пребывания в венской ночлежке, и говорит на диалекте венских предместий того периода его жизни; он ведь всё ещё переходит к манерам низов и профессиональных преступников – несомненно, не всегда случайно. Часто чувствуется, что это должно ублажать его чувство обиды, когда он, например, в сцене с Шушнигом в Берхтесгадене или с Гаха в Берлине [11] позволяет маске упасть и открыто вводит социальные манеры дна общества в мир дипломатии; вожделение, когда внешне он ходит среди глав государств и министров как плохо замаскированный жулик, внутри себя он всё ещё тот же самый презираемый и полумертвый от голода "Папаша Крюгер", который каждый день заново наслаждается своей ролью, своей местью, своей властью; который прекрасно знает, что в тот день, когда развеются чары, его жизнь закончится, и цепляется за власть с подлинным инстинктом самосохранения. Он справедливо чувствует, что в то же мгновение, когда он потеряет верховную власть, которая сегодня защищает и даёт ему неуязвимость, он снова погрузится обратно туда, где ему место – в бездну, которая, как он втайне знает, всегда готова разверзнуться для него.

Однако невероятно, что он позволит себе дойти до этого. Конец Гитлера – не предмет для предположений. Есть описанное Геббельсом звучащее наиболее искренне заявление, относящееся к времени кризиса Штрассера в декабре 1932 года. [12] После расхаживания из угла в угол и мрачных раздумий Гитлер вдруг воскликнул: "Если партия развалится" – в то время партия была единственной основой его силы – "я покончу со всем этим в пять минут при помощи пистолета". Что он сделает это, когда игра подойдёт к концу, вполне возможно. У него есть точно соответствующий вид храбрости и трусости для самоубийства в безысходности. Более того, это решает другую загадку, поскольку это даёт ключ к его почти немыслимой любви к рискованным предприятиям с высокими ставками. Гитлер – это типичный потенциальный самоубийца. Он не связан ничем за пределами своего "эго", и с его исчезновением он свободен и избавлен от всех забот, ответственностей и тягот. Он в привилегированном положении того, кто ничего и никого не любит, кроме себя. Он полностью безразличен к судьбе государств, людей, объединений, чьё существование он ставит на кон. Что же касается его собственной персоны, то это объект, на который сваливается большая степень забот и ответственности. За ним простирается ретроспектива преисподней, среды, к которой, как он хорошо знает, он принадлежит по праву в нормальные времена; а перед ним перспектива немедленной безболезненной смерти в выбранный момент – и поскольку он атеист, то для него не существует потустороннего мира. Так что он может рискнуть всем, чтобы сохранить или увеличить свою власть, ту власть, которой он обязан настоящим, и которая единственно стоит между ним и быстрой смертью.

Это достаточная причина, чтобы ликвидировать человека, как бешеную собаку. Когда судьба великой нации в руках мошенника, игрока, потенциального самоубийцы, мы сталкиваемся с ситуацией, предвещающей упадок человечества. Человек, как мы знаем, выживает в физически враждебной и губительной окружающей среде при помощи цивилизации, а отличительной чертой цивилизации является устранение силы. Это старая угроза смерти висит над человечеством, ибо сила не может быть ликвидирована без остатка; так что наиболее полное искоренение силы оставляет неизбежный и в своем роде смертельный центр власти: Государство. (Если, как рекомендуют левые публицисты, государства должны делегировать эту власть сверхгосударству, то возникнет ещё более опасная окончательная концентрация и монополия силы. Можно представить себе, что бы произошло, если бы сверхгосударство однажды попало бы в руки Гитлера). Опасность этого мощного центра власти будет проявляться снова и снова в форме воинственных вспышек или политического подавления. Но человечество, неспособное логически решить проблему устранения силы, открыло средства, обеспечивающие выживание, "как если бы" силы не существовало. Их можно найти в социальной сфере, как например воспитание определённых классов для того, чтобы они стали правителями государства, так же как и формирование политических учреждений, которые связывают осуществление власти с контролем, ответственностью и долгом. Однако – здесь невозможно углубиться в детали – следует признать, что это временные средства достижения цели, а не решения. Если они терпят неудачу, и если в этом наиболее опасном центре власти, где каждый поворот приводит к неисчислимым последствиям, преступник занимает место ответственного, благодетельного государственного деятеля, то всеобщая катастрофа неминуема. Трагично то, что государственные деятели инстинктивно не поняли этого вовремя в случае с Гитлером. Этот человек, с первого дня его пришествия во власть, имел полное дипломатическое признание де-юре и де-факто, и с ним вели переговоры как с равным за столом люди, чьей первой обязанностью было посадить его в сумасшедший дом. Теперь мы посреди катастрофы. Единственный способ спастись – это немедленное устранение Гитлера, живого или мёртвого. Но это между прочим.

Мы видели лишь одну постоянную идею за линией поведения Гитлера. Это, если одним словом, Гитлер. Однако, мы не исследовали полностью его метод – метод, который сделал возможным поразительное расположение к бродяге, сначала в плане его гражданской репутации и в заключение на высшем посту государства, и который всё ещё используется этим "государственным деятелем" с упрямой монотонностью.

Этот метод опять же настолько чрезвычайно прост и очевиден, что в своих поисках секрета успеха Гитлера почти всегда упускают его из вида. Он называется "Сила".

Всё остальное играет подчинённую роль. Разумеется, ложь, демагогия, клеветнические обвинения и обещания также применяются. Сам Гитлер чрезвычайно гордится определёнными правилами пропаганды, которые он регулярно применял. Они пространно изложены великолепными мазками гения в "Майн Кампф": только большая ложь, никакой малой; нужны не доказательства, а постоянное повторение; исключительная концентрация на наиболее глупом, и так далее. Возможно, что Гитлер оценивает слишком высоко как оригинальность, так и эффективность этого рецепта. Изобретательная и особенная черта, которая объясняет исключительный эффект его очень грубой пропаганды, состоит скорее в том факте, что Гитлер с самого начала постоянно соединял пропаганду, убеждение и переговоры с силой и терроризмом. Сила – постоянное, прямое, неприкрытое использование и употребление грубой силы для поддержки каждого притязания и требования – вот метод Гитлера, посредством которого он устоит или падёт. В открытии этого состоит не меньше того, что может быть названо его гениальностью, чем в его решимости, в которой он поклялся в глубочайшем отчаянии - истово и беспринципно посягнуть на мир.

Гитлер перепрыгнул со своего поста тайного агента военной полиции и обитателя дна прямо в положение абсолютной власти, которой он с тех пор никогда никому не уступал. Она методически расширялась. Сначала это была абсолютная власть не над Германским Рейхом, а лишь над клубом, составленным из двух-трёх дюжин политических провинциалов. Но это была абсолютная власть с самого первого момента. Первое, что сделал Гитлер в "Немецкой Рабочей Партии", в которую он вступил в качестве члена номер 7, было интригами вывести из управления комитет и заменить его – не другим комитетом, но диктатором, настаивая на клятве лояльности и безусловного повиновения от других членов партии. Здесь он впервые понял, что власть привлекает и защищает. Обладатель власти не несёт ответственности ни перед кем, он уважаемое лицо, он защищён. В людях, которыми он руководит, он имеет нечто такое, что еврейская легенда называет Голем – механическое приспособление, выполняющее деяния, на которые у его создателя не хватает силы или смелости.

(Попутно интересно отметить, что "возвышение" Гитлера начинается с "захвата власти" без какого-либо служения, и, как мы вскоре увидим, состоит просто в постепенном расширении этой изначально захваченной власти; тогда как до сих пор в "подъёме" с социальных глубин власть была конечной наградой разнообразных служений и достижений. В случае Гитлера это является не результатом, но средством личного продвижения).

В этой власти и в её проявлениях не было изменений в период с 1919 до 1940 год. У Гитлера сегодня точно такого же рода положение, какое у него было в его населенном мышами чердаке в 1919 году, поскольку сегодня он всё та же асоциальная личность, обременённая теми же чувствами обиды, что и прежде. Что изменилось – это пределы его власти, и с ними социальная сфера, в которой осуществляются его жизнь и намерения. Маленькая незаметная группа выросла в партию; партия – в государство в государстве; государство в государстве в само государство, и теперь государство – в империю. Вместо потасовок в трактире Гитлер теперь заказывает настоящие битвы; и бизнес ведётся не с содержателями пивных подвалов и владельцами печатных станков, а с министрами финансов и народными комиссарами нефтедобывающей промышленности. Природа этого бизнеса, манера вести борьбу и осуществления власти остались теми же. Открытие этой техники осуществления власти – это второе проявление гения.

В действительности существует два вида власти: пассивная возложенная на человека власть (пример – власть феодального господина) и активная движущая власть, или лидерство. Первая требует от её субъектов только повиновения и покорности; вторая требует быть приверженцем и действия. Гитлер обнаружил, что лидерство ведёт к почти автоматическому расширению власти и "приверженцы" становятся более беспомощно привязанными к "лидеру", поскольку это срывает их с насиженных мест и принуждает их к постоянному действию и вовлекает в непредвиденные ситуации. Создание "активности" и принудительное преобразование подданных в приверженцев примерно соответствует трансформации стационарной армии мирного времени в мобильную полевую силу военного времени. Хотя подчинённость и зависимость для тех, кого ведут, гораздо более полные, а для остального мира гораздо более опасны, чем для руководимых, они менее или иным образом сознают своё положение. Постоянные неожиданности и их последствия – вихревые изменения условий жизни, или слов, врагов, целей – постоянное действие, если кратко, не позволяют развиться ощущению угнетённости, критики и воле к свободе, как это происходит под постоянным гнётом пассивной власти господина. Отсюда полная бесплодность всех психологических концепций, которые попросту смотрят на народ Германии как на "угнетаемых" и "порабощённых" в классическом смысле, и это рассчитывает на реакции, подобные тем, что проявили голландцы при Филиппе II или поляки и венгры в девятнадцатом веке. Ситуация совершенно другая, и таковы же её психологические потенциальные возможности. Германская нация не порабощена, но веским убеждением принуждена служить шайке разбойников, в которой они находят жизнь более мужественной, чем рабской, непредвидимой и не особенно желательной, но радостной и полной приключений, и, прежде всего, вознаграждаемой до настоящего времени громадными и почти что приводящими в смятение триумфами и захватами трофеев. Ясно, что бунт этих волей-неволей грабителей против своего лидера должен зависеть от других психологических причин и быть вдохновлён другими лозунгами, чем восстание угнетённых и порабощённых невольников против своего тирана. Старые лозунги поэтому бесполезны.

Между тем, возвращаясь к Гитлеру, у нас теперь есть довольно ясная картина его исторического феномена, его мотивов, его целей, его методов. Ещё раз отметим существенные моменты: Гитлер не служит ни какой-либо идее, ни нации, ни концепции, подобающей государственному деятелю, но исключительно продвижению своего эго. Его мотивы – это непреклонное себялюбие, чувство обиды и искажённое воображение. Его цели, преследуемые в следующем порядке и только лишь постольку, поскольку каждая из них не угрожает предшествующей, это: (1) сохранение и расширение своей личной власти; (2) месть всем группам лиц и общественным институтам, по отношению к которым он ощущает чувство обиды, а таких много; (3) инсценировка сцен из опер Вагнера и постановка картин по Макарту с Адольфом Гитлером в качестве главного действующего лица. Всё прочее является притворством и тактическими приёмами. В безмерном упорстве и в отсутствии сомнений в себялюбии присутствует размах, а в инстинктивной реализации и использовании определённых форм власти гениальность. В целом его характер, в котором основными характерными чертами являются чувство обиды и бросающийся в глаза дурной вкус, необычайно отвратителен, безобразен и подл. Благожелательность, благородство, рыцарство, юмор, и даже храбрость полностью отсутствуют. Не имея чувства собственного достоинства, он является скверным образцом мужского поведения. Нравственное величие ему недоступно. Более того, он является ипохондриком.

Проанализировав личность, политику и методы Гитлера, мы можем вернуться обратно к нашему первоначальному вопросу: является ли Гитлер Германией? Те, кто многословно отрицают это, большей частью не поняли должным образом вопроса. Они читают его следующим образом: является ли Гитлер типичным немцем? Это совершенно другой и гораздо более поверхностный вопрос. Давайте сразу же уверим друзей Германии, что на него можно ответить отрицательно. Гитлер не является типичным немцем.

В нормальном немце нет недостатка ни добродушия и великодушия, ни недостатка физической смелости, и определённо нет недостатка в чувстве юмора – тех качеств, которых Гитлер полностью лишён. В качестве типажа он не представляет ничего, в чём немец может с готовностью признать свою собственную натуру. Немец обладает открытым характером, он любит поесть, выпить и пошуметь; искренний, приятный в общении, флегматичный, экстравагантный, неутомимо тщательный в работе и в игре, вспыльчивый, но легко умиротворяемый. Сдержанный, вульгарный, крайне неприятный Гитлер с его непрерывной ненавистью, его вегетарианством, ужасом перед алкоголем, табаком и женщинами, его неподвижный взор и его отвратительный выгнутый рот – рот немца, как правило, толстогубый и безобидный – эта фигура аномальна в Германии и среднему немцу инстинктивно кажется странной. Если хотите узнать, как должен был бы выглядеть типичный настоящий немецкий диктатор, следует лишь обернуться к Герингу. Геринг пользуется в Германии истинной популярностью: даже его противникам и жертвам редко удаётся возненавидеть его. Его грубая жестокость – это по-немецки, подавленный садизм Гитлера – не немецкий. Перекормленный гурман вызывает среди немцев весёлое изумление; одутловатый едок моркови вызывает чувство неловкости.

Так что Гитлер не популярен. Он бог или сатана. Человеческой привязанности к его личности или даже к легенде его личности не существует. Не существует ни добродушных шуток на его счёт, ни присущих человеку анекдотов. Нет тёплой личной любви и преданности, вдохновлённых в его последователях в противовес беспредельным недремлющим отвращению и ненависти, которые чувствуют его враги. Для первых его образ парит на головокружительно высоком пьедестале власти и успеха среди облаков. (Некоторые интеллектуалы из нацистов действительно играют с идеей обожествления Гитлера после его смерти и приготовления к этому концу уже производятся). Его нигде не любят так, как любят человека. Если опора власти и успеха рухнет под ним, то ничто не предотвратит его лишённых иллюзий обожателей от четвертования и издевательств над ним, как делают все примитивные люди со своими поверженными богами. Подробное рассмотрение его личности определённо не поможет предотвратить такую судьбу.

Но всё это не особенно важно, потому что власть Гитлера над Германией покоится на совсем иных основаниях, чем популярность. Гитлер как личность может быть ненемецкой и непопулярной, но он воплощает не общественный институт "лидера". Гитлер может не быть типичным немцем, но в качестве Фюрера он тем не менее может быть Германией. Вспомним, что даже до его пришествия во власть у него были огромные легионы немцев, поддерживавших его. И даже сегодня, когда он выставлен напоказ во всей своей бесчеловечности, у него много настоящих сторонников. Для большинства из них он необыкновенен. У такого эффекта должны быть определённые глубоко лежащие причины, которые оправдывают фразу "Гитлер это Германия" – по меньшей мере, до определённой степени.

Их следует искать в том, что мы приняли за единственные постоянные, и, как таковые, поистине важнейшие пункты в политике Гитлера: его желание властвовать, его чувство обиды и его страсть к шоу. Именно эти три вещи создают привлекательность, которая надёжно пробуждает горячий отклик в Германии, даже если они исходят от Гитлера.

Каждый, кто способен и желает завладеть властью, править и вести, найдёт в Германии огромную толпу готовых повиноваться и следовать за ним с радостью и облегчением. Это нечто такое, что страны Запада не понимают, часто в это не верят, и, если они верят, то презирают. Они любят свободу и самоопределение превыше всего, и не могут представить себе склад ума, который видит в них обузу, от которой следует с восторгом отказаться. Но таков немецкий разум. И, позвольте мне добавить, его не следует по этой причине презирать более, чем свободолюбивые нации. История Германии не обнаруживает примеров успешных и славных революций, и едва ли какие-то примеры известных и эффективных самоуправлений. С другой стороны, она знала долгие периоды выдающихся правлений: императоры Средних веков, мудрые и милосердные режимы многих принцев церкви, успешное патриархальное руководство многих известных династий, элегантное и либеральное правление Ганзейской торговой олигархии и другие. В течение многих столетий немец познал, что отказ от политического самоопределения, для которого его способности малы, не означает отказ от человеческого достоинства, хотя для иных наций это может иметь такое значение; далее, это даже не лишает его той свободы, которой он действительно жаждет, свободы всесторонней частной зоны; и, наконец, что таким образом он в целом живет неплохо.

Несомненно, в течение последнего столетия этот взгляд, как и всё прочее в Германии, выродился. Мы не можем здесь углубляться в детали – как и почему. Достаточно будет сказать, что оправданное желание власти и хорошего правительства у многих немцев превратилось в дешёвое и вульгарное поклонение открытой грубой силе. Чистая власть, лишённая содержания, производит всё более увеличивающееся магическое воздействие на нынешнее поколение немцев. Непристойный и гнетущий массовый мазохизм широко распространён. "Сильный человек", правительство, которое "сильно бьёт" возбуждают их энтузиазм. Это состояние умов, которое Гитлер нашёл и поощрял. Затыкание рта прессе, отмена свободы речи и свободы мысли, гестапо, концентрационные лагери – всё это не только устрашает, но, в сравнении со "слабым" и "малодушным" правлением либеральной демократии, очаровывает. (И, в этой связи, по этой самой причине ничто не поможет союзникам в Германии так, как это сделает жестокий и насильственный военный переворот; и ничто не нанесло их престижу больше вреда, чем политика терпения и умиротворения, которая была слепа к этой психологической предрасположенности большого числа современных немцев).

Психологическое преимущество для Гитлера этой массовой склонности подчиняться власти было частично утрачено динамической природой его "руководства". Мы видели, что взамен он приобрёл другие преимущества. Власть, которую уважает большинство немцев, это статичная власть, консервативное сильное правление, устанавливающее мир и порядок, и гарантирующее частные сферы уютного комфорта. Но динамическое руководство, которое превращает каждого в приверженца, которое тотально, и не знает ни частных зон, ни беззаботного комфорта, но требует и принуждает к вечному действию – его желает лишь молодое меньшинство, настоящие нацисты, и оно неприятно и тягостно для большинства. Мы вернёмся к этим вопросам более подробно, когда будем анализировать состояние умов нацистов и лояльного населения. Это слабости, которые может эффективно эксплуатировать антигитлеровская пропаганда. Однако они не могут оказаться смертельными. Потому что Гитлер способен, благодаря его полной свободе от сковывающей программы, цели или ответственности, отбросить динамизм и тотальность, и даже своих последователей на некоторое время, и стать консервативным и статичным, если это окажется необходимым для сохранения власти. Он уже делал так с успехом 30 июня 1934 года. Кроме того, его стремление к власти не единственный психологический оплот его режима. Ещё более решающим является его союз с Германией во имя чувства обиды.

Для всего мира было пагубным совпадением то, что личное состояние дел Гитлера столь хорошо совпадало с положением дел Германии в 1919 году. Как Гитлер, Германия потерпела ужасное поражение в жизни – поражение не только военное, но и всего немецкого представления о жизни, которое, как у Гитлера, является концепцией Вагнера-Макарта. Подобно Гитлеру, Германия реагировала на это поражение не благородной решимостью посмотреть ему в лицо, отыскать ошибки и измениться, но с чувством обиды, вызывающего неповиновения и озлобленности. Эта склонность к обиде – наиболее основательная опасность и патологическая слабость немецкого характера. Немец – индивидуум не менее, чем нация – всегда склонен чувствовать себя преследуемым, презираемым и третируемым. Ему всегда нравится видеть себя как "честного, доброго, глупого немца Михеля", к которому злой, фальшивый, завистливый мир испытывает неприязнь во всём, и чей добрый характер постоянно эксплуатируется и обманывается. Здесь, однако, не место для рассмотрения исторических истоков происхождения этой несчастной индивидуальной отличительной особенности немцев. Ей не более полутора сотен лет от роду, однако она кажется неискоренимой. Это результат, как мы знаем, патологической самоуверенности. Это заболевание сложного вида. Не то, чтобы у немцев было недостаточно самоуверенности; во многих отношениях его уверенность в себе даже гипертрофическая. У него огромная вера в свою силу и способности, и он всегда уверен, что ему "стоит лишь закатать рукава", как он сможет принять вызов всего мира. Разумеется, это заблуждение. С другой стороны, он чувствует себя – и это вероятно другое заблуждение – беспомощным, как ребёнок, во всех мирных и гражданских сферах деятельности: он постоянно опасается, что его надувают, и чувствует себя в безопасности, лишь когда может нанести удар. У него не мирная уверенность в себе, а воинственная – опасная смесь. Результат ужасает, когда, как во время Мировой войны, эта военная уверенность в себе разрушается. Поражение не может быть признано никогда, никоим образом. Кинжал в спину, евреи, масоны – все они должны использоваться, чтобы изгнать подобные мысли. Если кто-либо говорит неприятную правду, того следует незамедлительно убить. Рычащее, кровожадное чувство обиды, которое распространилось по всей Германии после 1918 года, идентично душевному состоянию, с которым Гитлер, отвергнутый жизнью и обречённый на чердак ночлежки, реагировал на поражение. Гитлер должен был только лишь заменить "Гитлера" на "Германию", чтобы возбудить в тысячах и миллионах немцев ужасное, ожесточённое чувство обиды, которые у него было.

Просмотрим пассажи в речах Гитлера, которые вызвали наиболее спонтанное и бурное рукоплескание. Это всегда те, в которых он использует чувство обиды, как например: "Здесь мировая пресса не находит повода для волнений – это были всего лишь немцы, которых пытали", и подобные ремарки. Что касается тем в его пропаганде, которые имели настоящий театральный успех, то это всегда те, что пробуждают чувство неполноценности и жажду мести, такие, как "окружение", "бесчестье Версаля", "заговор еврейского мира против Германии", "английская плутократия". Следует прислушаться к тону ядовитого восторга, с которым даже его германские критики ссылаются на его речи по внешней политике ("В этот раз он показал им"), чтобы понять, до какой степени Гитлер – это Германия.

Следует признать, что существуют исключения из этого широко распространённого чувства обиды в Германии, и что собственная злоба Гитлера сильно способствовала их увеличению. Это не изменяет того факта, что он обнаружил всеобщую склонность к такой позиции. В действительности, вовсе не будет неверным утверждать, что ненависть Гитлера, рождённая из чувства неполноценности, и его неистово вызывающее утверждение всех наихудших качеств его эго являются немецкими, и это явление присуще не только Гитлеру. Совершенно невозможно излечить их посредством "встречи Германии на половине пути" или "устранением причин для недовольства". Это предлагается только людьми, несведущими в психологии немцев. Неотъемлемой в больном состоянии разума является их способность создания субстанции реальности, в которой они нуждаются. Доказательством этого является недавняя неподдельная истерия по поводу окружения во время активного окружения самой Польши Германией. Может ли это немецкое психическое заболевание быть излечено и как – здесь обсуждать невозможно. Это определённо невозможно, поскольку Гитлер систематически и ежедневно его поощряет. Попытку предпринять можно лишь после его устранения. Между тем, вся пропаганда, которая игнорирует его и пытается обсуждать с немцами, как с разумными людьми, некие темы – искажённые на их лад их чувством обиды – обречена на провал. В настоящее время невозможно разговаривать с ними обо всех этих вещах, что в Германии проходят под заголовком о "правах Германии, которые были неправомерно отняты у неё и которые она должна забрать себе сама". На это единственным эффективным ответом в настоящее время является хорошая дубина. Это не означает, что нет множества других тем, которые вполне можно обсуждать с ними. Мы обнаружим их много в ходе нашего исследования.

Можно быть кратким относительно третьей характеристики, которая у Гитлера общая с Германией: страсть к представлениям. В данный момент она не играет важной роли в политике. Однако можно заметить, что вагнеровский Гитлер – вагнеровский в более, чем музыкальном и эстетическом смысле – с готовностью находит отклик у немецких вагнерианцев. В действительности, в конфликте вокруг Вагнера, который никогда не ослабевал в течение последних ста лет, мы видим перед своими глазами не что иное, как борьбу между нацистами и их оппонентами. Гитлеровская школа мышления и жизни полностью предчувствовалась Вагнером и его последователями. Те, кто стал бы исследовать глубже, могли бы установить факт, что уже в девяностые годы [19 века] первая модель гитлеровского Третьего Рейха, точно продуманная до малейших деталей, уже проросла из кружка в Байройте: колония, основанная Бернхардом Фёрстером в Парагвае и названная "Новая Германия" [13]. Мы не можем останавливаться, чтобы поразмышлять об этом предмете, сколь бы ни были велики и скорбны его притягательность и академический интерес. Необузданный политический эксгибиционизм Гитлера, однако, его предпочтение театральных ходов, дешёвые ошеломляющие эффекты, помпезные парады и празднования, и планируемые грандиозные здания внушают отвращение и отторжение у анти-вагнеровского меньшинства, но представляют определённую привлекательность для вагнеровского большинства в Германии. Это не может быть превращено в средство пропаганды против Гитлера столь легко, как хотят заставить нас поверить некоторые социалистические пропагандисты.

Перечислим кратко результаты нашего исследования: (1) Гитлер не связан никакими политическими идеями или концепциями. Он может отбросить любую из них, когда она более не является надёжной. Чтобы положить конец опасности по имени "Гитлер", необходимо положить конец Гитлеру как человеку. (2) Гитлер – это Германия, поскольку он соответствует немецкой идее обладателя власти, льстит чувству обиды немцев на весь "мир", и удовлетворяет известную тягу немцев к театральности. Будет неверной оценкой немецкой психологии, если верить, что акцентируя внимание на этих моментах, сколь бы отвратительными они не казались другим нациям, можно сделать Гитлера отвратительным для немцев. (3) Гитлер становится неуверенным и уязвимым в тот момент, когда его маска сорвана. Его маска состоит из поверхностных, постоянно меняющихся лозунгов идей и политических концепций, и мощной брони власти. Формула "Война против Гитлера" должна, следовательно, приниматься совершенно буквально. С самого начала должно быть уяснено, что эта война не может быть завершена переговорами с Гитлером, но лишь о Гитлере. Что же касается народа Германии, то им следует говорить, во-первых, что мы враждуем с ними потому, что они сражаются за Гитлера; и, во-вторых, что у Гитлера есть веская причина заставлять их сражаться, поскольку лишь тела его солдат стоят между его головой и веревкой на виселице. Чары Гитлера будут разрушены в момент, когда он больше не будет рассматриваться как государственный деятель и правитель, но как мошенник, которым он является – чьё устранение есть предварительная основа для любых переговоров о мире.

Однако поймём слово "устранение" в его истинном значении. Простое политическое устранение, возможно в форме добровольного отречения в пользу Геринга или Гесса, исполненное с театральной помпой и представленное как "самопожертвование", было бы совершенно бесполезным. Оно означало бы только стратегическое отступление на лучше защищённые позиции. Оно не разрушило бы власть Гитлера, и могло бы возможно увеличить его престиж. Преобразованный в Великого Старца из Обер-Зальцберга, греющегося в лучах славы своих прежних успехов и новой святости его самоотречения, он продолжал бы править из своего кажущегося удаления от общества через личность своего заместителя, называющегося преемником. Если выживут руководство нацистов и Гитлер, то Гитлер останется у власти. Потому что, несмотря на все личное соперничество и амбиции, Геринги, Гессы и им подобные знают, что Гитлер является осью всей нацистской системы, и что если они сдадут его, то всё их строение рухнет.

Не будет достаточным и устранение его лично, например, посредством успешного покушения на его жизнь. Это старая ошибка – раз за разом опровергаемая, но всегда возрождаемая – думать, что власть личности может быть разрушена её физическим устранением. Это может звучать пустой фразой, но факт действительно в том, что в таких случаях "дух продолжает жить". Гитлер будет продолжать жить, более не на фоне власти, но как мученик, как святой, как бог. Возможно что, если это случится, борьба соперников за власть – которая в случае его "отречения" возможно была бы предотвращена его авторитетом – на время бы подорвала и травмировала режим. Но после этого переходного периода он установился бы более прочно, потому что тогда у него появилось то, чего нет теперь: неразрушимый миф. Гитлер бы просто вернулся в той роли, которую играет Ленин в сталинской России, а Дольфус играл в Австрии Шушнига.

Устранение Гитлера должно быть тотальным, чтобы быть эффективным: политическим, моральным, физическим. Должно ли физическое устранение принять форму казни или вечной ссылки, как например на остров Св.Елены, это вопрос второстепенной важности. Что важно, это то, что оно должно иметь характер исполнения судебного разбирательства, и что судебный процесс должен не оставить никаких сомнений в том, что продолжение режима Гитлера невозможно, что правление не может больше производится в Германии от его имени. Только таким способом мы можем устранить прочно окопавшееся нацистское правление, которое в ином случае будет хранить Гитлера живым и после его смерти.

Верно то, что нацистские лидеры не имеют твёрдой опоры в нации, даже в рядах нацистов, но зависят от Гитлера. В отсутствие его власти и его личности миф о Гитлере будет достаточным, чтобы удерживать их в их положении. Если нам следует избавиться от него, то Гитлер должен быть подвергнут смерти три раза – как политический институт, как человек и как легенда. Политический институт, "Фюрер", должен быть ликвидирован, человек устранён, а иллюзорная слава его успехов аннулирована.

Если таким образом Гитлер будет трижды ликвидирован, то нацистский режим автоматически придёт к концу.

Глава 2. Нацистские вожди

Гитлер и нацистские вожди намеренно рассматриваются в двух отдельных главах. Нет ничего более вводящего в заблуждение, чем говорить о Гитлере, как это иногда делается, в одном ключе с нацистскими шишками, такими как Геббельс, Геринг, Риббентроп и Гиммлер, рассматривать его как primus inter pares.[14] Он является полностью самодостаточным явлением; сила, действующая независимо от сонма вождей, поставленных на посты и используемых им, в то время как они ни в коей мере не способны действовать независимо от него. Гитлер и нацистские вожди – это две различные силы в сегодняшней Германии, силы совершенно разного калибра. Было бы наивно думать, что Гитлер мог бы однажды быть заменён одним из своих заместителей, например, Герингом, так что провозглашалось бы "Хайль Геринг" вместо "Хайль Гитлер". Геринг мог бы править, лишь заставляя людей продолжать говорить "Хайль Гитлер". Нацистское руководство, включая его наиболее выдающихся представителей, было бы способно править только от имени Гитлера, живого или мёртвого. Как только Гитлер будет искоренён, все Геринги и Геббельсы опадут, как листья с мёртвого дерева. Ни у одного из них нет мощи Гитлера отождествления Германии с самим собой. Тот или иной из них может иметь поверхностную популярность, как Геринг. Но это относительно неважно, так же как не важна поверхностная непопулярность Гитлера.

Благосклонная статичная монархия, возможно, могла бы быть основана на простой популярности, но никогда такая власть, как у Гитлера. Требуется, чтобы это проникло в подсознание гораздо глубже, как если бы между вызывающим чувством обиды негодяя Гитлера и вызывающим чувством обиды народа Германии был заключен мистический брачный союз.

Гитлер, что бы ещё ни могло бы говориться о нём, без сомнения необычное явление. Каждый из приблизительно 10 000 более или менее известных нацистских деятелей, которые образуют под ним нацистское руководство, будь это персонал высших партийных органов, гестапо, продовольственный Фронт и штат Трудового Фронта, или правительство Рейха, лично не что иное, как обычные искатели удачи и карьеристы, обладающие более или менее техническими навыками и более или менее личной беспринципностью. Гитлер был лошадью, выигравшей скачки. Они все были лишь удачливыми игроками, поставившими на правильную лошадь.

Гитлер без посторонней помощи открыл секрет, как вскарабкаться из ничтожества к абсолютной власти, и как, невзирая ни на что, расширить эту власть при беспримерных темпах. У остальных был только инстинкт ухватиться за его триумфальную колесницу на некоторой более или менее успешной стадии её продвижения. Они могли сделать себя полезными в движении, но никто из них не произвёл на свет движение. Это была роль Гитлера. И никто из них не добавил ничего к стратегическим и тактическим методам Гитлера, или изменил их так или иначе. В любой сфере они были и являются лишь исполнителями и имитаторами – даже в риторике и в жестах, в которых они представляют копии Гитлера, большей частью ужасающе скверные. И поскольку, по контрасту с Гитлером, у них нет созидательной роли в установлении нацизма в Германии, но только лишь "вскочить на подножку", когда поезд движется, так же, по контрасту с потенциальным самоубийством Гитлера, они абсолютно в полной готовности "соскочить" снова, прежде чем поезд сорвётся в пропасть. Выдающиеся среди них, как мы знаем, уже сделали приготовления против этого события переводом больших сумм за границу в нейтральные страны. Более мелкая сошка, неспособная сделать это, в одиннадцатом часу превратится в предателей, и будет отрицать, что они когда-либо были замешаны в этом деле.

Невозможно достаточно предостеречь о той степени, до которой Геринг оценивается слишком высоко среди правых иностранных политиков, Геббельс – эмигрантами-интеллектуалами, Гиммлер определёнными кругами нацистов второго поколения, а Риббентроп самим собой. Никто из них не имеет предложить ни одной творческой (в её плохом смысле) политической идеи, подобно Гитлеру; никто из них, кроме как саморекламы, не показал больше, чем неистово преувеличенная учрежденческая активность, чрезвычайно сомнительный характер которой неизбежно будет разоблачён. Никто из них не более, чем палец на руке Гитлера, и при этом палец левой руки. Никто из них не заслуживает как личность такого интереса, какого, несомненно, заслуживает Гитлер как явление. Никто из них, рассматриваемый сам по себе, не является политической силой или даже потенциальной возможностью такой минимальной значимости.

Но что, к несчастью, является политической силой и потенциальной возможностью, это институт нацистских вождей в целом, из перечисленных ранее чрезмерно известных четырех персон, более теневые фигуры Гесса, Лея и Бюркеля, [15] и нацистские провинциальные и местные начальники, неизвестные внешнему миру, а также совершенно анонимные сотрудники офисов гестапо, организации примерно в 10 000 человек, вместе образуют аппарат, который сегодня правит, организует и движет Германию. Они настолько же интересны как группа, насколько неинтересны как индивидуальности. Они образуют совершенно однородный правящий класс с устойчивыми качествами. По контрасту к одному-единственному sans pareil [16] Гитлеру, этот слой представляет безличную, бесконечно самовоспроизводящуюся массу. Она может пережить смерть и замену своих наиболее выдающихся членов без заметного изменения в своей эффективности или в характере; и она могла бы, столь долго, сколько позволили бы обстоятельства, продолжать править тем же методом. Это как раз потому, что её относительная посредственность и есть наиболее устойчивый элемент в нацизме. В то же самое время это тот элемент, что придаёт нацистскому правлению его безошибочный облик вплоть до малейших деталей – вещь, невозможная для человека по имени Гитлер. Этот класс находит и формирует свой личный состав с инстинктивной уверенностью приёмов. Все играют свою роль в одном и том же стиле и имеют одинаковое личное поведение. В действительности не будет преувеличением сказать, что у большинства из них определённое несомненное сходство черт лица. Каждый, кто достаточно наблюдал их, может узнать сразу нацистского вождя по внешнему виду, несмотря на все индивидуальные различия. Это видно в наиболее точной форме (среди наиболее известных из них) в Даре, министре сельского хозяйства, во Франке, ныне губернаторе Польши, в Лее и в Керрле, министре по делам религий. [17] Но нужно лишь взглянуть на групповую фотографию "губернаторов Рейха", чтобы обнаружить это непостижимое единообразие.

То, что столь однородный правящий класс смог быть сформирован в Германии в столь короткое время и без какой-либо ощутимой традиции или общего обучения, является примечательным явлением. Мы бы стали слишком высоко оценивать способности Гитлера, если бы подумали, что он смог создать эту массу из ничего в течение двадцати лет. Он должен был найти её готовой. Внешне почти незаметный, сырой материал нацистского руководства должен был находиться готовым к тому, чтобы его откопали из аморфных немецких масс, из буржуазии, но также из классов коммерсантов, директоров школ, младших педагогов, из университетов, из средних слоев бюрократии и из старого класса офицеров-резервистов. Привлечённые магнитом личности Гитлера и определёнными звучными пустыми сентиментальными фразами, известными как "мировая концепция национал-социализма", они неожиданно сплотились вместе, образуя агрессивные, ударные элитные части, инстинктивно объединённые целью.

Сегодня, после прошедших событий, нетрудно проследить их пути назад в прошлое и установить личные фактические данные, касающиеся нынешних нацистских вождей, глубоко встроенных в имперскую и даже доимперскую Германию. Они находятся, например, в группах среднего класса бывших студенческих клубов (студенческие корпорации, "бурши"), Немецкой Гимнастической Ассоциации ("гимнасты"), среди школьных учителей Германии Вильгельма II и в других более неприметных частях общественного организма. Это не изменяет того факта, что неожиданный быстрый рост и уже готовое существование этого класса являются наиболее поразительным и устрашающим явлением. По крайней мере на мгновение впадаешь в соблазн поверить нацистским вождям, когда они говорят о себе, что они являются естественным правящим классом, вышедшим из почвы Германии, и далее из этого явления прийти к заключениям, не оставляющим надежды для Германии. Потому что это, безусловно, редкий случай в человеческой истории, что столь объединённый и однообразный класс, желающий и отчасти способный править, поднялся без традиций и без воспитания из среды нации. Тем не менее, возможно будет ошибкой отбросить все надежды для Германии из-за этих отмеченных фактов. Вопреки нынешним видимым явлениям я смею утверждать, что Германия обладает способностью повторить по меньшей мере ещё раз шесть чудо рождения элиты из кажущегося ничто, и показать поражённому миру каждый раз совершенно другое лицо, которое сойдёт за её лицо истинное и цельное. Так же, как вожди нацистов долгое время скрывались в неприметных частях общественной структуры и тайно и скромно готовили себя к правлению, подобным образом сегодня в Германии во многих частях скрыто имеются потенциальные силы руководства. Когда пробьёт их час, они будут готовы проявить себя и принять власть. В Западной Европе люди едва ли представляют себе хаотичную плодовитость этой страны, именуемой Германия, готовой каждый день начать жизнь заново, отвергнуть вчерашнее эго и поставить всё своё существование на новый эксперимент – ради добра или зла.

Это следует иметь в виду, когда мы устанавливаем важнейшие характеристики нацистского руководства и исследуем, каким образом такое сообщество пришло к власти. Ничто из того, что мы можем сказать, не предотвращает возможности того, что по существу различные группы в Германии могут также оказаться в ситуации такой возможности, предполагая, что они подыщут момент, человека и лозунг.

Неотъемлемыми характеристиками нацистских вождей являются безграничная коррупция, беспредельная деловитость и бесконечный цинизм. Поясним это в полной мере.

Коррупция правящего класса не имеет аналогов в степени и распространённости. Не грубым исключением, а примером широко распространённого состояния дел является тот факт, что в течение шести лет семь их выдающихся представителей украли 142 миллиона марок движимого капитала и переправили его за границу, несмотря на установленные ими самими законы, предписывающие смертную казнь за такие преступления. Только эти семь людей, которые пришли в кабинеты как должники-банкроты, владеют сегодня – кроме этих 142 миллионов капитала за границей – замками, загородными и городскими домами и охотничьими домами в Германии, стоимость которых по меньшей мере равна их состояниям за границей, а также эквивалентной суммой мобильного капитала в своей стране. Но не только эти семь выдающихся вождей украли у государства огромные богатства, партии и из других общественных сумок. Уровень жизни всех правителей Рейха, гауляйтеров, высших руководителей СС и СА достигает финансовых вершин, возможных лишь на основе наиболее свободного распоряжения общественными деньгами. Почти все эти люди вышли из мелкой буржуазии и почти все ведут жизнь магнатов.

Достаточно часто это хищение служит предлогом, когда один из них должен быть отстранён: в случаях, например, двух гауляйтеров Кубе и Коха [18] (последний был прощён), и неудачливого Рема и его подчинённых, коррупция была одним из предлогов для их смещения и казни. Но поскольку стиль жизни и шкала расходов всех высших партийных функционеров совершенно одинаковы, то очевидно, что те, кого целесообразно избрать для наказания, не являются исключением.

Более того, коррупция распространена далеко за пределы финансовой сферы. Например, это привычка Геринга изымать картины для своих различных вилл и охотничьих домов из общественных музеев, в то время как Геббельс заявляет претензию на монополизацию актрис кино в качестве гарема. Почти все высшие нацистские вожди используют людей из состава СА или СС в качестве слуг и уборщиков для своих банкетов и приёмов. Особой славой пользуются Лей – за свои алкогольные подвиги – а за эротические эксцессы Штрайхер, хотя никто из них в этом отношении не более чем primus inter pares ["первый среди равных"]. Одним словом, в сферах денег и морали каждый нацистский вождь чувствует себя выше закона; каждый чувствует, что до определённой степени денежные средства и товары, управляемые им, являются его личной собственностью, а управляемые им люди – его личными рабами. Каждый чувствует, что он должен отхватить столь большой кусок от пирога Германии, какой он сможет проглотить.

Что интересно в этих явлениях – это их скрытая общепринятость, которой они парадоксальным образом защищены. Нацистские вожди инстинктивно перенесли на поле коррупции доктрину Гитлера о том, что лишь самая большая ложь имеет шансы на то, что в неё поверят – потому что кажется невозможным, что у кого-либо окажется мужество указать на них – в то время как разоблачается мелкий пугливый лжец. Таким образом, нацистские вожди успешно сыграли на неспособности немецкой публики распознать коррупцию на таком уровне как коррупцию – в то время как умеренные формы коррупции видны повсюду и соответственно проклинаются. Например, прежде расценивалось крайне дискредитирующим для республиканского правящего класса в Германии, что некие должностные лица из социал-демократов в Берлине – мелкие буржуазные отцы семейств, озабоченные, со своими умеренными средствами, чтобы представлять видимость респектабельности – приняли от текстильной фирмы, добивавшейся муниципальных заказов, некоторые подарки в виде одежды и шёлковых рубашек. Любой отец из среднего класса в Германии подвергся бы искушению принять такие подарки, и покарал бы такой импульс, сурово осуждая тех, кто не отказал бы себе в этом. То, что кто-то может просто перевести пару миллионов из налогов на свой личный банковский счёт, тому же человеку не казалось бы возможным. Сталкиваясь с таким поведением, его правовые чувства отказывают ему и он может лишь стоять и потрясенно открывать рот, жест, в котором присутствуют восхищение, удивление, и прежде всего – недоверие. Он отказывается поверить в это, и если это неопровержимо доказывается, его негодование уступает место его изумлению.

Действительно, по причине их безмерности поражённая немецкая публика больше не называет казнокрадство нацистских вождей его настоящим именем. Эти грабители – столь великие грабители, что они стали великими господами. Их власть и нахальство столь огромны, что люди чувствуют более благодарность быть оставленными хоть с чем-то, чем гнев за лишение их столь многого. Это чувство, более того, разделяется самими нацистскими вождями. Они считают себя, в соответствии с показательным выражением Раушнинга, "новой высшей аристократией".[19] Та картина, какими они видят сами себя и какую множество ослеплённых немцев принимает, это не изображение бандитов, крадущих деньги из налогов, но великих финансовых господ, которые великодушно предлагают часть своей кровной десятины на благо общества. Вожди нацистов умно прибегли к использованию идей и ассоциаций, которые являются высокочтимыми пережитками из феодальных веков. Они ловко обернули себя в мантии из горностаев прежних территориальных принцев: но это им не подходит. При всех внешних атрибутах новой высшей аристократии они остаются чудовищно раздутыми буржуазными нуворишами. Но это осознаётся лишь более образованными классами с развитым вкусом и не проникает в сознание масс. В конце концов коррупция распознаётся, но с ней мирятся, и это не являет собой настоящей опасности. Пропаганда, которая желает возбудить такой гнев, имела бы перед собой долгосрочную, хотя возможно и не безнадёжную задачу. Она должна была бы приступить к работе с великим терпением. Вероятно, она достигла бы большего раскрытием мелких, сравнительно безвредных деталей, чем разоблачением огромной степени разграбления. Но в любом случае она встретилась бы с сентиментальным возражением, которое лучше всего обобщается в библейском выражении: "Не одевай намордник на быка, который топчет пшеницу". Для оправдания своей коррупции нацистские вожди превозносят свою колоссальную эффективность, и это, в глазах большинства немцев, отпускает им грехи.

Потому что нет сомнения в одном – в административной работе эта банда вождей проявляет эффективность и энергию, побивающие все рекорды. Это их вторая базовая особенность и в то же самое время их козырная карта в Германии, равно как и в определённых кругах за её пределами. Их прусское качество – хотя совершенно ошибочно рассматривать руководство нацистов, как это иногда делается, в качестве продолжения или высшей степени прусского идеала. Их коррупция и любовь к роскоши, например, представляет наивысший возможный контраст с несгибаемой честностью и аскетизмом прежних пруссаков. Отнюдь не прусским также является их авантюризм и охота за богатством, равно как и их безграничный цинизм, о котором много ещё что остаётся сказать. Но неистовство их технической эффективности – прусское, как и их склонность преувеличивать и переоценивать её.

В действительности эффективность во многих частях Пруссии и по всей нацистской Германии стала самоцелью. Этой малой добродетели была предоставлена роль, к которой она никоим образом не подходит – роль абсолютной ценности. Результат ужасающий, гораздо более ужасающий, чем от моральной анархии и коррупции, превалирующим среди нацистских вождей, но едва ли распознаваемый и понимаемый. Совсем напротив.

"Нам следует признать, что они кое-чего достигли", - говорят апологеты нацистов в Германии, и их глаза загораются. Никто не спрашивает – а что это "кое-что". Оно рассматривается как совершенно незначительное рядом с возвышенным фактом его достижения. "Мы могли заблуждаться и совершать ошибки", - имеет обыкновение говорить Геббельс с попыткой благородной дрожи в своём голосе по меньшей мере один раз в каждой речи, "но в одном нас нельзя обвинить. Мы не колебались приняться за дело. Мы не пугались трудностей и проблем". Эти слова несомненно каждый раз убеждают аудиторию. Более того, это не ложь. Это один из редких случаев, когда Геббельс не лжёт.

Это правда, что на любую политическую и управленческую работу нацистские вожди набрасывались, так сказать, с закатанными рукавами и с жестом, который более или менее означает: "Теперь мы им покажем!" И они показывают. Когда нацистский вождь берётся за германскую внешнюю политику – это случилось, как мы знаем, в феврале 1938 года – у нас перехватывает дыхание. Не остаётся не нажатой ни одной клавиши на дипломатической клавиатуре! Ультиматумы со сроком исполнения три часа; военная оккупация малых соседних государств; каждые несколько месяцев обнародование эпохальных идей в качестве основы нового европейского и мирового порядка; "стальные пакты", от которых отказываются спустя три месяца; договоры о дружбе с державами, против которых за день до этого ковались всемирные коалиции; сумасбродные затеи, оставляющие наблюдателя с разинутым ртом; приводящая в замешательство череда кульбитов и ошеломляющий урожай скорых и впечатляющих успехов, вновь покорённых провинций и вновь подчинённых стран. В то же самое время быстрое истощение международного и дипломатического доверия, полное пренебрежение к закону, и однажды война против двух великих держав – но какое это имеет значение!

Когда нацисты берутся за перевооружение – что ж, мы видели, как они работают. "Через два месяца будут готовы три тысячи самолётов". И они готовы, хотя во время их заказа нет ещё ни заводов, ни исходных материалов, ни денег. Они покидают сцену, и в Национальный День Авиации на аэродроме Темпельхоф один немец говорит другому: "Этот Геринг определённо получает своё жалованье за дело!", и прощает ему даже то, что он берёт себе сверх своего жалованья. Правда, как недавно заметил вице-президент Рейхсбанка Бринкманн (объявленный сумасшедшим),[20] немцы платят за них в десять раз больше, чем другие страны и получают за это самолёты худшего качества. Правда также то, что если армия и ВВС "готовы", то валюта подорвана, промышленность дезорганизована, люди недостаточно питаются, железнодорожная система изношена, а экспортная торговля разрушена – но какое всё это имеет значение! Всё это – забота других департаментов, и они могут организовать достижение подобных результатов с подобной же эффективностью. Армия и ВВС готовы, и это в рекордные сроки. Эффективность! Рывок! Достижение!

Эффективность нацистов – это эффективность с надетыми шорами. То, что нацисты намереваются сделать в настоящий момент, исполняется в "гигантском", "колоссальном", до сих пор неслыханном масштабе, и каждый раз в финале оно оказывается по рассмотрении сродни водянке головного мозга. Но это производит впечатление на немцев. Обнаружив, что пропаганда является частью политики, нацисты организовали наиболее мощную пропагандистскую машину в мире: каждый немец за границей – это посланник (и шпион) своей страны, каждая газета – это орган министерства пропаганды, фильмы, литература, музыка, искусство, наука – всё это подразделения национал-социалистической пропаганды. И хотя результатом может быть то, что каждого немца за границей избегают и ненавидят, никаких немецких газет не читают, никаких немецких фильмов не импортируют, что литература, искусство и музыка в Германии пошли к чертям – всё же "наиболее гигантская пропагандистская машина в мире наша!" И самый непоколебимый немецкий эмигрант не может полностью подавить своё восхищение "маленьким умницей", чрезвычайно эффективным министром пропаганды, который осуществил это.

Полиция. Оборона государства. У нас они более эффективны, чем у любой другой нации – в прошлом или в настоящем. Посадить в тюрьму врагов государства? Недостаточно неэффективно. Здесь их будут пытать, гораздо лучшее средство запугивания, во всяком случае. И не только врагов государства! Нет, мы посадим и будем пытать любого, кто не является восторженным первоклассным гражданином. Таким способом привлекательность становиться таким очень сильно возрастает. И – изящный ход энергии и эффективности – как первоклассный гражданин докажет, что он таковым является, иначе как информируя о всех, кто не таков и посылая их на пытки! Каждый немец – полицейский доносчик! Нет, если Рейх не простоит тысячу лет, это не будет из-за недостатка эффективности. Культура идёт к чертям? Это по ведомству департамента образования. Радость жизни ослабевает в Германии? "Сила через радость" позаботится о том, чтобы Германия визжала от радости жизни! И позаботится она об этом со сногсшибательной эффективностью.

Это эффективность нацистов. Это эффективность старого немецкого учителя латыни, заставляющего зубрить первого ученика в очках и с захиревшими мускулами, который бормочет во сне неправильные глаголы; эффективность старого немецкого инструктора по гимнастике, который воспитывает гимнастов с рекордными бицепсами и птичьими лобиками. Это эффективность Шлиффена, Тирпица и Людендорфа, которые дали Германии возможность начать и проиграть мировую войну, составив уникальный план кампании, построив гигантский флот, ведя "неограниченную" подводную войну, и организовав наиболее мощную наступательную операцию в мировой истории. Это эффективность человека, который вошел в состояние безумия, чтобы побить мировой рекорд. Это, одним словом, наиболее зловещая форма глупости, известная человеку.

Но это нисколько не допускается большинством немцев в их нынешнем состоянии умственных способностей и образования. Они не знают, например, что они проиграли мировую войну из-за избыточной эффективности и недостатка мудрости. Совсем наоборот, они всё ещё верят в то, что как раз ещё немного больше эффективности изменили бы результат. Со времени основания Германского Рейха они обнаружили, что у них большая, нежели чем у других наций, доля эффективности – которая в определённых пределах является добродетелью, но малой, в отличие от подобно же относительной и обоюдоострой добродетели тщательности. И с тех пор их история состоит из нудных попыток доказать самим себе и миру, что эта эффективность является высшим благом и даёт право и способности к мировому доминированию. Будем надеяться, что когда-нибудь они поймут, что неправы; возможно, после этой войны. В настоящий момент этого понимания нет. Они совершенно забыли то, что некогда знали их философы, что каждое действие наряду со своим планируемым эффектом порождает тысячи других влекущих серьёзные последствия непреднамеренных эффектов, и что поскольку это так, то в девяти случаях из десяти умнее и лучше оставаться бездеятельным и не "действовать энергично". Их не заинтересовывает тот факт, что большие государства, такие как бывшая империя Габсбургов, нынешняя Британская империя и демократии в целом управлялись и управляются, и весьма успешно, с большой долей терпения, терпимости, дискуссий, рассмотрений, намеренного невмешательства, ожидания, медлительности и осмотрительности; короче, всего того, что нацисты называют "неспешный бег трусцой". Этот факт не заставляет их задуматься. Он только увеличивает презрение и хвастовство о превосходстве. Их также не беспокоит тот факт, что со всей своей эффективностью они несостоятельны. Самое большее – это увеличивает чувство обиды по отношению к неискреннему и предательскому миру, который не вручает им должную награду за их эффективность. Тем больше оснований углубить эту эффективность. Сегодня в глазах большинства немцев эффективность стала столь совершенной и конечной ценностью, что не остаётся более высших стандартов, которыми можно измерить её. Даже материальная выгода. Когда в 1923 году все немцы были доведены до крайней бедности инфляцией марки, в то время как горстка людей, вызвавших её, воспользовалась ей, чтобы получить фантастические состояния, многие немцы совершенно серьёзно гордились тем фактом, что наконец-то среди них есть богатейшие люди в мире. С другой стороны, огромные успехи Штреземанна и его коллег в социальной, экономической и иностранной политике, хотя и влияли на каждый личный кошелёк, не принесли настоящего удовлетворения большинству немцев, потому что их эффективность не была достаточно эффектной. [21] "Слабаки" – таков был вердикт этим республиканским государственным деятелям, чьё терпение обеспечило успех в их делах с иностранными кредиторами. Они даже не отбивались, когда их стали оскорблять дома за их успех. Вот Геринг и Гиммлер – это совсем другие типы! К сожалению, невозможно отрицать, что современный немец обладает гораздо меньшей мудростью для сопротивления своей большей эффективности, чем большинство других людей.

Таким образом, это их неистовая и непреклонная эффективность, их мания нестись напропалую, их "динамика", их "активизм" (если использовать нынешние определения из жаргона нацистов) дают нацистским вождям доверие со стороны немецкой нации. Это придаёт им нечто даже более важное: стабильность, самоуверенность, чистую совесть. Так же, как их коррупция должна защищать себя своими неизмеримыми размерами, так и их эффективность находит себе основу и мотивацию в своей неистовой активности. У неё нет какого-либо реального значения. Она не служит ничему. Не то, чтобы эти эффективные нацистские вожди совершенно не ведают об этом факте. Их полностью циничный нигилизм – это третья отличительная черта этих людей, черта, придающая им их типичное выражение лица, столь ужасно отталкивающее.

Беллок располагает безбожников среди "семи дурных ароматов". Нацистские вожди являются безбожниками в глубочайшем и наиболее всеобъемлющем смысле; отсюда их дурной запах. Эти дородные, мясистые, обрюзгшие мужчины с неуклюжей поступью, жирными лицами без морщин, холодными рыбьими глазами и жестокими бесформенными ртами являются ужасной живой картиной, расхаживая повсюду как предупреждение. Вот как выглядят люди, для которых нет ничего святого. Это то, к чему они приходят.

Будет банально заметить, что у нацистских вождей нет религии, нет морали, нет человечности, и нет никаких традиционных ограничений. Они сами открыто похваляются этим, и было бы пустой тратой времени порицать их за это. Возможно, что они равным образом не ведают, что они полностью бессодержательны и пусты с эстетической точки зрения, что они лишены тех эстетических норм, что часто заменяют религию, таких, как честь, манеры поведения, приличия, вкус. Но каждый, кто видел их вульгарное поведение, их отвратительную манеру поигрывать хлыстами для верховой езды (без того, чтобы вообще когда-либо быть в седле), их наслаждение от нанесения оскорблений беззащитным, их подлую личную трусость в моменты кризиса или колебаний, их взаимные предательства, их бесхарактерность и их отсутствие чувства юмора – знает это. Достаточно посмотреть фильм о конференции вождей Рейха на партийном съезде или послушать радио во время речи Гитлера в рейхстаге, чтобы во время надлежащим образом устраиваемых пауз услышать скотское мычание, ржание, лай и мяуканье собравшихся верхних восьми сотен.

Но говорить об этом мало толку. Эти люди лишены религии, морали и эстетики. У них нет даже социальных норм; "гуманность" в их словаре известна как "человеческая вертушка". Поскольку они абсолютные выскочки, у них нет традиций, к которым можно обратиться, нет предков, которым надо быть достойными. Но что странно и тревожно, равно как и чудовищно – это то, что не существует ничего, абсолютно ничего, что они признавали бы как закон над ними, которому они могли бы служить своей неутомимой эффективностью. Не говоря уже о священных ценностях Европы, которые они отрицают, и которыми все лидеры цивилизованных стран Запада по умолчанию чувствуют себя связанными – бог, честь, правда, вера, человечность, традиции – государственные деятели других стран служат королю, конституции или стране. Государственные деятели Советского Союза, в котором все эти институции подобным образом имеют чрезвычайно сомнительную ценность, по меньшей мере служат своему марксистскому заменителю религии и делу большевистской мировой революции. У нацистских лидеров нет ничего: ни конституции, ни принципов, ни идеалов. Они даже не служат своей стране.

У Германии, как мы знаем, нет коронованного монарха. Она не обладает тем лучезарным центром всех сил, окружающих принципы "величественности", иерархии, благородства и достоинства служения. Но у неё также нет и конституции, ничего сравнимого со "свободой, равенством, братством" французов. Возможно, что сторонники нацистов здесь вставят свое замечание: "А что насчёт национал-социалистической концепции мира?" На что нам следует ответить, что за исключением наименования её не существует. За хвастливым наименованием нет ничего; или, самое большее, доктрина, позволяющая и даже предписывающая грабить, пытать и убивать евреев. Несколько скудное содержание для мировой концепции!

Существует достаточно противоречий и путаницы в отношении следующего обобщения: исследования в пользу "расовой" интерпретации истории и теория превосходства "германской расы господ". "Нордическая" раса, в соответствии с этим, призвана управлять всеми другими расами: право на доминирование должно быть даровано только славяно-романско-германским гибридам, которые населяют Германский Рейх, но не равным образом нордическим скандинавам и англичанам. Немцы являются нацией господ, но им должно быть строго запрещено проявлять мышление, личный выбор и индивидуальную свободу: если они не нацисты, их следует избивать в концентрационных лагерях, но если они нацисты, они должны доказывать это неограниченным и рабским повиновением. Это называется принцип вождя. Таким образом, хотя они являются нацией господ, немцы – это нация рабов, и, хотя нордическая раса призвана править миром, её члены должны быть лишены своих суверенных прав. В действительности эта концепция мира – абсурд, если не бесстыдное жульничество. Более того, никто из нацистских вождей не принимает её всерьёз. Национал-социалисты – это реальность, но их "мировая концепция" таковой не является.

Остаётся последняя вещь, которой могло бы служить нацистское руководство и верить в неё: Германия. Являются ли нацисты патриотами? Они заявляют, что являются. Лояльные немцы верят им, хотя при этом они полны сомнений и всё больше и больше теряют свою веру. Некоторые исполненные благих намерений иностранцы также верят им. Все они заблуждаются.

Несомненно верно то, что руководство нацистов расширило границы Германии, увеличило её военную силу и наступательную мощь, и подняло её престиж за границей. На виду выставлен впечатляющий, витринный социализм – безработица уступила место нехватке рабочей силы; существует гигантская организация для принудительных зрелищных мероприятий и ассоциация зимней помощи, которая производит больше шума, чем все публичные организации поддержки в мире, взятые вместе. [22] Странным является то, что несмотря на всё это, нужда в Германии увеличилась, а не уменьшилась, и что более великая, более сильная и превосходно вооружённая Германия сегодня бедна, приходит в упадок и подорвана, как никогда прежде. "По их плодам ты узнаешь их". Нет никакой случайности и непостижимого предопределения в том, что успешная и эффективная работа, которую нацистские вожди сделали "для Германии" по факту лишь навредила стране и сделала её более несчастной. Для этого есть причина. Нацистские вожди не работали для Германии. Они не любят Германию. Они полностью безразличны к ней, и никогда не пытались узнать и исследовать её. Разрушить её для них ничего не значит.

Нацистские лидеры любят Германию так, как безрассудный владелец скаковой лошади "любит" свою лошадь; он хочет, чтобы она выиграла скачки, ничего более. Для этой цели её тренировали и ездили на ней столь напряжённо и безрассудно, сколько возможно. Разделяет ли лошадь его стремление к славе и хочет ли она быть скаковой лошадью; попадёт ли она в беду или впредь навсегда охромеет – это вопросы, которые его не заботят. Сравнение неуместно настолько, насколько можно говорить о лошадях, что они существуют для скачек. Но определённо нации и люди, их составляющие, существуют не для того, чтобы быть коллективными командами атлетов – судьба, которую нацисты возложили на людей Германии. Нацистские вожди нацелены на превращение Германии в гигантский спортивный клуб, который всегда одерживает "победы" – и в связи с этим теряет своё счастье, характер и национальную идентичность.

Ничто не может быть более неосмотрительным, чем тот путь, на котором эти люди разрушают всё немецкое, что противостоит воплощению их идеала, и ничто более не наполнено ненавистью и презрением, чем то, как они говорят о тех врождённых немецких качествах, которые делают Германию неподходящей для бытия в качестве скаковой лошади. Слово "немецкий", используемое ими с такой свободой и напыщенным пафосом, когда это служит для украшения их риторики, приобретает в их устах ноту отвращения и упрёка, когда они используют его в более точном смысле, указывая на определённые свойства. Кажется, что тем самым они ведут борьбу с "немецкой беспристрастностью", "немецкой добротой", "немецкой завышенной оценкой иностранцев", или с определёнными типажами, такими как " немецкий профессор не от мира сего", "немецкий обыватель" и "немецкий мечтатель".

Нацистские вожди с самого начала правили Германией не как своим отечеством, чувствуя ритм его пульса и понимая его слабости, стремясь спасти страну, которую они любят. Они обращались с Германией как с покорённой страной, колонией, которую следует использовать и изнасиловать без размышлений, эксплуатировать в полной мере, а её национальный дух, счастье и благосостояние старательно игнорировать. Образ, который Рильке применил к большевикам и России, точно подходит к нацистам и Германии: они сделали перочистку из батиста.[23] Несомненно, ткань из батиста замечательно функционирует а качестве перочистки. Она недолго переживёт такое применение. И никто не скажет, что тот, кто сделал эффективную перочистку из этого, доказал тем самым, что он любитель и ценитель батиста.

Никогда прежде правящий класс не калечил тело страны, её пейзаж и её города с таким полным отсутствием чувства, как делают это нацистские господа, срубая немецкие леса, воздвигая свои крепости, строя автомобильные дороги и "преобразуя" немецкие города. (Потребовалась бы целая глава, чтобы описать эти нахальные конструкции, которыми они разрушили внешний вид благороднейших немецких городов: детские сооружения из игрушечных кирпичиков гигантского размера. Их монументальная безвкусица соответствует пустоте речей Гитлера и национал-социалистической концепции мира. Мемориалы в камне чрезмерно компенсированному комплексу неполноценности). Никогда прежде правящий класс столь безрассудно не распоряжался своими соотечественниками, не игнорировал столь цинично их желания, их нужды, их счастье. Никогда правители нарочито не обращались с подданными как с не более чем ничтожествами, настаивая при этом, что они полностью истратили себя в таком существовании. Никогда правители не были столь полностью безразличны к существенным символам, к тому, что можно назвать "душой народа", Германии – их религии, духовным и поэтическим традициям, к тому, что раньше называлось "образование", а сегодня менее понятно описывается как "культура". (Бессознательное невежество этого класса невероятно; разве они не способны сидеть в своей ложе совершенно бесстрастными во время спектаклей "Эгмонт", "Вильгельм Телль" или "Фиделио", в своём невежестве совершенно не испытывая заинтересованности?) Никогда, одним словом, правящий класс не испытывал столь мало любви к своей стране.

Они расширяют границы Германии, но прежде всего они разрушают её. Что они действительно расширяют – это не Германию, но своё владение, теперь ставшее безымянным. Нам едва ли нужно говорить, что они ничего не "принесли" странам, которые они покорили и поработили – Австрии, Чехословакии и Польше. Мы знаем, что там, где они топчутся, ничего не вырастет. Но недостаточно ясно, что первой из этих стран является Германия. Даже Германия недостаточно сознаёт это. Но возможно не будет излишним сказать здесь, что на протяжении некоторого времени это осознание начинает проявляться.

Потому что этот правящий класс представляется странным немцам, несмотря на его впечатляющую эффективность и его ослепительные, плакатные успехи. Существует присловье, широко распространённое даже среди лояльных приверженцев нацистов: "Мы можем вытерпеть Гитлера, но эти маленькие гитлеры… " И эта непроизнесённая реплика, скрытая лишь страхом, в последнее время стала более страстной. В то время, как личный престиж Гитлера воспарил до высот, куда обычные критики не могут более стремиться подняться, критицизм сегодня склоняется к концентрации на том, что ещё достижимо: "режим", "маленькие гитлеры", "малые боги" или как бы там ещё их не называли. Естественно, этот критицизм не полностью рационален. Отсутствует всякая возможность продумать это до полной ясности посредством дискуссии. Существует неясное чувство, что не нравится быть управляемыми этим людьми; что "это не выйдет" и "так не может быть". Каким-то образом люди чувствуют, что нечто изначально могущее быть оправданным и популярное развилось в раковую опухоль; что дикая погоня больше не имеет цели или конца; что от успеха к успеху и от триумфа к триумфу дела становятся от плохого к худшему. Они чувствуют, не имея возможности дать этому название, странное ничто за спиной и всё более и более разрушительное "Вперёд". Именно этот нигилизм нацистских вождей делает их всё более подозрительными для немецкого народа, который сам не в состоянии сказать – почему. Это пустота за спиной динамизма. Люди видят, что патриотические предлоги истончаются. Прежде, например, они были склонны смотреть на отказ от претензий на Южный Тироль как на тонкий ход в игре высокой политики, и не считать это камнем преткновения. Но теперь и с балтийскими немцами поступили так же! А завтра, возможно, с саксонцами Трансильвании и со швабами из Баната?[24] Вначале они мирились со сверхорганизованностью и принуждением. Казалось необходимым осилить безработицу и другие экономические проблемы. Но теперь – после семи лет "подъёма" – принуждение и сверхорганизованность, как никогда прежде! Принудительный перевод мелких ремесленников и владельцев магазинов в рабочие – как раз когда была обещана "ликвидация крупной промышленности"! Переселение сельского населения – как раз когда лозунг "Кровь и почва" был объявлен святыней! Поощрение исхода из сельской местности в города, как раз когда немцы должны были стать снова "привязаны к почве"!

Всё это до сих пор проникает в сознание немецких масс без выражения в словах, полного понимания и размышления. И более того, будь это полностью осознано, это не вызвало бы немедленную реакцию. Давление установившейся власти всё ещё слишком сильное. Но тем не менее здесь находится слабая точка нацистского режима, одна из точек, где возможны неожиданности, если на один миг давление сверху будет ослаблено. Следовательно, это одна из тех точек, куда умная пропаганда должна постоянно и неустанно стремиться проникнуть. Почву нельзя назвать неготовой для осознания того факта, что нацисты не патриоты, что они не работают для Германии, что они активные нигилисты и что они осознанно ведут Германию в бездну небытия. Однако, чтобы способствовать этому, государственные деятели вне Германии должны сами осознать этот факт. Я не совсем уверен, что они повсюду совершили это.

Хайден рассказывает нам, что Геринг 30 января 1933 года в "Кайзерхофе"[25] произнёс это весомое высказывание: "Наши предшественники продержались четырнадцать лет. Теперь мы посмотрим, сможем ли мы продержаться так же долго". Это изречение как вспышка молнии освещает менталитет всей нацистской правящей клики и их отношение к своей работе. Имеющий уши да услышит. Эта малость выявляет всю правду. Это маленькой неосторожное замечание – исходная бацилла всей беспечной безответственности, бессовестная эксплуатация власти, осознающей свою эфемерность, необузданное стремление к моментальному успеху за счёт будущего; веры в силу, веры в эффективность, безнравственная решимость собрать сено, пока солнце сияет и, в то же самое время – единственный признак предусмотрительности – упрочить своё положение на случай будущей финансовой нужды; полное отсутствие обязательств, почти наивный цинизм людей, которые вторгаются в историю, не думая даже на четырнадцать лет вперёд. Это высказывание – тайный девиз нацистского режима.

Для того, кто думает в более длительных отрезках времени, может быть утешение в том факте, что все характеристики этого режима ясно указывают на краткую жизнь. И не следует быть удручённым тем фактом, что крах, спрогнозированный после первого года, продержался семь лет, и в одно или другое время был неверно предсказан в течение этого периода. Черты, которые обещают скорый конец, стали более отчётливыми, не менее того; даже многие его счастливые события и успехи не сделали режим более прочным.

Но существует другая тема, которая должна встревожить даже наиболее невозмутимого и спокойного наблюдателя. По причинам, находящимся за пределами нашей темы, кажется, что поступь мировой истории временно ускорилась зловещим образом, так что семь лет в двадцатом веке имеют гораздо больше значения, чем прежде было предоставлено такому промежутку времени. Семь лет – промежуток не более секунды в истории мира, но были периоды, когда их было достаточно для установки основ неискоренимых традиций. Вспомним те семь лет во Франции, от Первой республики до Консульства! Подобным образом для нацистов семь лет правления было достаточно для создания чего-то подобного традиции. В Германии уже есть нечто, что можно назвать вторым поколением нацистов; молодёжь, которая выросла полностью в тени владычества нацистов и уже успешно изолирована от всех традиционных и культурных ценностей. Эта молодёжь, возможно, более опасна, чем нынешняя правящая элита, которую, несмотря на всё, почему-то невозможно воспринимать совершенно серьёзно. Это тень над будущим Европы.

Посмотрим на это – и в его должном контексте; в его отношении к классу, который активно поддерживает и обслуживает существующий режим в Германии. Рассмотрим пристально нацистов. И с самого начала совершенно отчётливо установим, что они более важны и более опасны, чем их презренные вожди.

Глава 3. Нацисты

Каждой системе правления, хорошей или плохой, принадлежит особый тип, которой он подходит как перчатка, который процветает и торжествует под ней. Её прочность и возможная продолжительность могут быть оценены пределами, до которых те, кто не являются этими типами, могут жить и быть довольными под ней; в то время как её достоинства могут быть оценены достоинствами типа, пользующегося её благосклонностью и его делами.

При условии, что всё идёт естественным и здоровым способом, тип, пользующийся благосклонностью режима, образует его поддержку и защиту. Но может случиться так, что под патологическим влиянием психоза отречения такой тип сам оставит и разрушит "своё" правление – как сделали немецкие республиканцы со своей республикой. С другой стороны, тактические соображения, отсутствие плана действий, страх худших времён впереди или чистое непреодолимое давление могут сделать людей защитниками режима, который в глубине своей души они давно посылают к черту. Это очень часто происходит сегодня в Третьем Рейхе. Более того, когда мы вспоминаем, что система запугивания и шпионства в Германии часто вынуждает даже оппонентов режима принять защитную окраску – в форме членства в какой-либо нацистской организации – мы получаем чрезвычайно затуманенную и неразличимую картину. Действительные политические лагери, хотя и выступающие против более энергично, чем когда-либо, замаскированы. Снаружи царит почти полное единство. В предписанные дни свастика колышется из окон почти каждого жилища. Почти каждый взрослый немец, имеющий работу, принадлежит по меньшей мере к одной из обязательных или полуобязательных организаций, предусмотренных для него. Почти каждый немец подчиняется приказу выйти на "спонтанную демонстрацию", как назвал это Геббельс. "Выборы", которые проводятся время от времени, почти всегда производят результат 100-процентной поддержки правительства. Люди, которых избивали в концентрационных лагерях, и те, кто их били, все без различия принимают участие в одних и тех же "спонтанных демонстрациях", вывешивают один и тот же флаг из своих окон, читают одну и ту же газету и вешают на стену один и тот же портрет Гитлера. Иностранный интервьюер получает от обоих одно и то же приветствие "Хайль Гитлер", и они объявляют с одинаковой твёрдостью, что являются пылкими сторонниками Гитлера. Так что проникнуть в политические реальности сегодняшней Германии непросто.

Однако больше нет необходимости представлять множество доказательств, чтобы показать, что превозносимое "согласие" и "национальное единство" в Германии являются не более чем притворством, постановочным действием и ложью; хотя не так давно они ввели в заблуждение проницательных иностранных политиков, не говоря уж о невинных туристах. Но осознание обманчивого и вводящего в заблуждение внешнего вида не обеспечивает знания того, что скрыто под ним. Было бы поспешно предположить, как это иногда делается, что тут нечего искать, кроме недовольства, тайной оппозиции и подавляемой порядочности. Это может быть обнаружено, но определённо не за счёт исключения всего прочего.

Вот картина широкими штрихами общественного мнения в Германии, как она видится изнутри. Громадный разлом разделяет всю нацию на два непримиримых лагеря: приверженцы и противники режима. Невозможно переоценить этот отчётливый и радикальный разлом. По сравнению с ним политический антагонизм, существующий между левым и правым крылом в других странах, или в донацистской Германии даже в самые взволнованные и напряжённые времена – это безобидное и умеренное различие мнений между добрыми друзьями. Сторонники и враги режима более чужды друг другу, чем различные расы или различные виды животных. Они говорят на разных языках. Черное для одного – это белое для другого. Понимание или дискуссия между ними невозможны. Если они случайно обнаружат друг друга, то угрожает смерть – главным образом, разумеется, противнику режима, который должен ожидать без дальнейшего предупреждения, что на него донесут, арестуют, и пытками доведут до смерти. Но противники нацистов по большей части не менее убеждены, что с нацистами переговоры вести нельзя, а следует их убивать.

Эта пропасть пролегает через классы, регионы, профессии, уровни культуры и конфессиональные группы. Она проходит также по возрастам, хотя верно, что нацистов вербуют преимущественно из молодых, а их противники принадлежат в основном к старому поколению. Однако никоим образом нельзя сказать, что это просто борьба между двух поколений. Приверженцы и противники режима живут почти что в различных мирах. Они избегают и игнорируют друг друга, когда только могут. Почти все клубы и общества, имеющие начало до 1933 года, были распущены, потому что их члены, принадлежащие к двум лагерям, не могут более выносить друг друга. Миллионы прежних дружб пришли к концу, оставив свои следы только лишь в полном отчуждении. В больших коммерческих концернах нацисты и "другие" образуют отдельные группировки, которые ограничивают связи между собой до несократимого далее минимума. В частной жизни нацисты и их оппоненты общаются только с себе подобными; что часто ведёт к предположению, что существуют лишь мыслящие аналогично. Если по случайности на вечеринке окажется нарушитель из другого мира, она тут же обречена на провал, а хозяин едва ли сможет рассчитывать, что кто-либо из гостей снова примет его приглашение. Обе стороны расценивают как оскорбление и существенное отсутствие такта, если их поставят в ситуацию контакта с их смертельными врагами на основе, призывающей к терпимости и вежливости.

Очень трудно оценить численную пропорцию одного лагеря по отношению к другому. Естественно, что какие-либо объективные ключи к разгадке отсутствуют, такие как имеющиеся в других странах по результатам выборов или по членству в партиях. Единственный остающийся метод – производить как можно больше индивидуальных наблюдений и обобщать на их основе. Цифры, которые мы таким образом подбираем, отличаются по регионам, а также различаются время от времени. Последние приблизительно корректные цифры по результатам выборов в Германии (5 марта 1933 года) всё ещё показывали пропорцию 56:44 против нацистов. Но вряд ли есть какие-то сомнения, что в течение 1933 года нацисты завоевали большинство в общественном мнении. В 1934 году это большинство снизилось. Конец лета 1934 года – когда события 30 июня и 25 июля [26] ужаснули консервативных буржуазных друзей нацистов и возбудили смятение и панику среди самих нацистов; когда ясная и целенаправленная политика Барту [27] во Франции поставила немцев перед альтернативой отставки правительства или войны – это единственное время, когда можно с уверенностью сказать, что против нацистов было ограниченное большинство нации.

С тех пор их моральный авторитет постоянно падал, но их авторитет власти устойчиво рос. В годы с 1935 по 1937 за них могло быть едва достаточное большинство. 1938 год принёс ещё один низкий уровень. Травля евреев для большинства населения была непопулярной, а установка на войну с Чехословакией, по отношению к которой очень мало немцев имели враждебные чувства, вызвала быстрое падение числа сторонников нацистов: в сентябре оно снижалось с каждой неделей, и в заключение с каждым днём. На горизонте зарождались возможности революции. Затем наступил Мюнхен. Чем бы Мюнхен ещё возможно не был, для внутренней политики это был величайший триумф, какого когда-либо достигали нацисты, и с этого дня и до сих пор внутренняя оппозиция не оправилась от этого жестокого удара. Большое количество колеблющихся и аполитичных людей ещё раз стали лояльны и преданны фюреру. Его враги упали духом. С тех пор их так никогда и не оставляли чувство безнадёжности и беспомощности, даже в момент начала нынешней войны, которая, тем не менее, началась с гораздо более популярного лозунга, чем кризис 1938 года – Польшу, в полном отличии от Чехословакии, ненавидят в Германии почти повсеместно – и за которой последовал начальный триумф. Тем не менее, всё ещё велико число тех, кто скорее отчаивается, чем мирится с режимом. Сегодня с должными оговорками достоверная оценка соотношения двух сторон будет 60 к 40.

Но немногое было достигнуто до сих пор этим грубым различием между приверженцами и оппонентами режима. В этом разграничении активные политические силы учитываются вместе с теми, чья политическая позиция выражается лишь в более или менее лояльных или нелояльных чувствах по отношению к нацистам. Если мы будем учитывать различие между "активными" и "неактивными" с обеих сторон, мы сразу же увидим огромное превосходство нацистов над их противниками. Среди последних существуют лишь ничтожные прослойки – или нам скорее следует сказать "осадок" – организованного политического ядра. И эта Оппозиция, если мы можем применить это определение к такому ядру, опять же раздроблена на множество групп: прежде всего, на Оппозицию у себя дома и на Оппозицию за границей – политических эмигрантов – между которыми существуют лишь немногие и слабые связи. Далее, различные политические направления – коммунисты, социал-демократы, либералы, консерваторы и католики. У новых объединяющих идей ещё не было времени для прояснения; ничего еще полностью не обсудили, никаких новых фронтов не сформировали. 90 или более процентов из числа оппонентов режима образуют не "Оппозицию", но только лишь "нелояльное население", неорганизованные, одинокие души, каждый из которых ведёт свою собственную дуэль с "Третьим Рейхом" в отважной безнадёжности и в изоляции. Наиболее ценный человеческий материал в Германии – среди них. В настоящий момент, однако, они не образуют активного политического фактора. Положение приверженцев режима очень отличается. Среди них также естественно велик процент тех, кто являются лишь "лояльным населением", и возможно не совсем достоверно, как показали политические обвалы 1934 и 1938 годов. Но существует прочное ядро настоящих нацистов, тип, который процветает под режимом и потому готовый нести ответственность за него телом и душой. Они высоко организованы, непреклонны, вооружены, беспринципны и морально недосягаемы. Они образуют численно сильную и политически ещё более сильную охрану режима. Они, возможно, могли бы даже поддерживать режим, усиливая "устрашение", если всё "лояльное население" станет "нелояльным". Они образуют немецкую угрозу.

Это люди того типа, которые уже при Вильгельме II вышли на передний план, развязали мировую войну и всё больше и больше управляли Германией на всём её протяжении. Они инстинктивно называли Гитлера "своим человеком" и привели его к власти. И они, и только они будут готовы после проигранной войны построить и защищать из чувства извращённости Советскую Германию. Они не-европейский и анти-европейский элемент в Германии. Это они причина того, что Европа вынуждена в отчаянии каждые двадцать пять лет сталкиваться с перспективой ведения смертельной войны с Германией. Против этих людей должна вестись война "против гитлеризма", чтобы она была успешной и принесла мир, прочный мир. Только их устранение может обеспечить мир, свободу и цивилизацию в Германии и в Европе. Это главная цель войны. Их исчезновение позволит нам действовать без Федерального Союза. Если они выживут как сила, то никакая организация, сколь бы хорошо ни продуманная, не предотвратит Европу от новых трагедий.

Этот тип мы имеем в виду в этой книге, когда говорим о "нацистах" – не о всех лояльных немцах, среди которых много введённых в заблуждение или сбитых с толку людей, лично порядочных; не о всех тех, кто носит партийный значок, среди которых много тех, кто носит его случайно или по принуждению. То, куда смотреть и как распознать настоящего нациста, мы узнаем в своё время. Для начала давайте ограничимся этим квази-статистическим разделением немецкой нации.

Все эмпирические подсчёты единогласно ведут нас к заключению, что численность нацистов в Германии может быть оценена примерно в 20 процентов от всего населения. Около 40 процентов лояльны по отношению к ним, 35 процентов нелояльны (цифры склонны меняться, как мы видели; были времена, когда нелояльные были в большинстве), и самое большее 5 процентов образуют оппозицию. Нам следует рассматривать политических эмигрантов отдельно, которых, как вождей нацистов, не много в численном весе, но они содержат ядро генерального штаба интеллектуалов. Более того, лишь среди них имеется единственное место "в" Германии, где могут быть задуманы и обсуждены новые идеи.

Мне кажется, что такое разделение единственно подходящее для настоящей ситуации. Если пытаться разделить Германию в соответствии с политическими склонностями, то нужно будет на одну ступень поместить гигантов и карликов, а 75 процентов населения, у которых в настоящий момент нет политических убеждений, были бы не замечены. В Германии в основном преобладает хаос, и было бы нецелесообразно игнорировать его. Умственный и политический хаос в мозгах огромного большинства немцев сам по себе важный элемент в формировании текущей и будущей политики. Хотя это может выглядеть парадоксально, это ждёт своего понимания. Мы должны, следовательно, ознакомиться с мыслями лояльных и нелояльных немцев, не пытаясь приписывать им чувства политического порядка и логики, которых там нет.

Но перейдём к нацистам.

Кто такой нацист? Как можно его распознать? Определённо не по тому, что он вывешивает в окне флаг со свастикой: сегодня в Германии это делает каждый. Не по его членству в какой-либо нацистской организации или в самой партии. Каждый, у кого есть семья, о которой нужно заботиться, и кто не может позволить себе потерять свою работу, состоит в той или иной нацистской организации, а если ему не повезло и у него такая работа, в которой требуется членство в партии, то он вступает в партию. Даже члены определённых оппозиционных групп намеренно временно вступали в партию и партийные общества в наивной надежде, что они будут способны образовать "взрывные" ячейки и вызвать с их помощью замешательство. Следовательно, настоящих нацистов нелегко идентифицировать.

Однако существует множество признаков, по которым можно узнать, пока не будет доказано обратное, имеем ли мы дело с нацистом. Грубо говоря, нацистов находят среди старых формирований СА [28] (с рукавами с нашивками), среди низовых партийных функционеров, "вождей" гитлерюгенда, и прежде всего среди членов СС [29] или "черной гвардии". Вдобавок есть много нацистов среди рядовых членов партии и гитлерюгенда. Но как мы видели, партийный значок не является соблазнительным доказательством – даже если он получен до 1933 года. С другой стороны, имеются нацисты вне партии и её придатков, среди мнимой оппозиции, особенно среди членов "Черного фронта" [30] - раскольнической нацистской секты, ожесточённо преследуемой ортодоксами, среди молодых офицеров армии и флота, и особенно ВВС, которые едва ли меньше нацисты, чем сама партия.

Но если нелегко опознать нацистов по внешним признакам и значкам, то есть некоторые особенности внешнего вида, поведения, некие пробные камни, по которым в каждом отдельном случае возможно установить, является ли отдельный индивидуум нацистом. Из них наиболее важным и наиболее простым тестом является отношение к политике, проводимой в отношении евреев в Германии. Много людей, которые являются лояльным приверженцами режима, не одобряют антисемитские эксцессы, другие стремятся игнорировать, минимизировать или, в пограничных случаях, оправдать их. Все такие люди не являются нацистами. Нацист – это тот, кто безоговорочно одобряет эту всеобщую и постоянную садистскую оргию, и принимает в ней участие. Главная цель антисемитизма – это, во-первых, служить своего рода тайным знаком и объединяющим таинством среди нацистов, подобно постоянному ритуальному убийству; и, во-вторых, в качестве курса умерщвления совести в процессе обучения второго поколения нацистов.

Эта цель давно вытеснила исходную мотивацию, использование личной неприязни Гитлера, и придала антисемитизму его нынешнюю форму. Подобным образом демагогическое использование антисемитизма, часто использовавшееся в прежние дни, например жестокое обращение с беззащитным меньшинством, из которого сделали козлов отпущения, и служившее предохранительным клапаном для антикапиталистических настроений, давно было прекращено. Теперь уже годами нацисты больше не затрудняются выдумыванием предлогов для ограбления, пыток и убийств евреев. И делают это с расчётом. Люди, которым требуются такие предлоги, это те, кто могут отойти в сторону и дрогнуть. Те же, кто без предлогов могут пытать и избивать, преследовать и убивать, соберутся вместе и будут связаны железной цепью общего преступления, связаны вместе в тот нацистский орден, который, естественно отобранный из наиболее беспринципных и "самых динамичных", предназначен покорить мир.

Для нацистов это, и только это, является смыслом антисемитизма, наиболее важным и фундаментальным, а вовсе не "чистота германской расы", не "подавление всяческого не-германского влияния", не "оборонительная война против заговора еврейского мира" или какой-либо ещё подобный вздор. Антисемитизм служит средством отбора и испытания, подобно существовавшим и всё еще существующим определённым тестам на смелость, скрытность и повиновение, проводимым до посвящения в старые рыцарские ордены и в современные тайные общества. Однако очень примечательно, что тест, по которому доказывают готовность быть нацистом, это проверка не на смелость, а на отсутствие угрызений совести. Послушник должен быть способен и предрасположен преследовать, грабить и убивать беззащитных. То, что объектом всех этих тренировок и проверок в издевательствах случилось быть евреям, само по себе не важно; случилось так, что они стали небольшим, в достаточной мере не имеющим твёрдого положения и способным сообществом, готовым, так сказать, и находящимся под рукой. Некоторые другие группы послужили бы цели столь же хорошо, но нужна была одна, и так случилось, что это стали евреи.

Искать еще основания для антисемитизма довольно бессмысленно, хотя лояльная немецкая буржуазия и некоторые услужливые иностранцы оказали нацистам любезность в выискивании и исследовании в ярком свете всего, что только можно сказать против евреев. Они проглядели существенный момент. Очевидно, что у евреев есть недостатки, как у любой другой нации; но говорить, что вследствие этих недостатков нацистам следует их преследовать – это немедленно предоставить нацистам право преследовать всех людей и все нации, поскольку ни один человек и ни одна нация не лишена изъянов. То, что нацистам следует порочить евреев, которых они убивают, это лишь естественно, потому что это всегда было одной из обычных защитных реакций убийцы – представлять жертву в несимпатичном свете. Что серьёзно, это то, что столь много людей в Германии и в других местах были готовы слушать нацистов, и в действительности тем самым санкционировать убийства. Более того, обращение нацистов с их не-нацистскими соотечественниками – австрийцами, чехами, поляками – показывает, что они знают, как применить свои знания в дурном обращении с евреями к другим людям. И это является их целью в обучении. Но евреи остаются постоянно предопределёнными жертвами, на ком они учатся и практикуют свою беспринципность. Поэтому антисемитизм остаётся великим символом нацистов. Если бы были устранены те нацисты, которые принимали участие в преследовании евреев, или одобряли его, мы бы столкнулись с поразительным фактом, что не только евреи, но и поляки, чехи, австрийцы и угнетаемые немцы, весь мир стал бы снова свободно дышать, что германская угроза умерла бы, а Германия по своей воле вернулась бы в лоно европейской цивилизации. Всё это в известном смысле говорит в пользу того, что бесчеловечное и недостойное человека, которое в большинстве наций рассеяно в генах и становится временами заметно в отдельных преступниках, нашло в Германии лозунг, вызывающий нагноение и образование гигантского гнойника. Когда гнойник будет вскрыт, кровь будет основательно очищена, и очень возможно, что Германия станет лучшей страной, чем она была до эры нацистов.

Мы теперь дошли до главного вопроса нынешней немецкой проблемы, и меня следует простить за обращение к подробной детализации. Этот момент следует осознать, потому что в противном случае ничего невозможно будет понять. И всё частичное знакомство с фактами бесполезно и обманчиво, если оно не будет тщательно систематизировано и постигнуто. Это вот что: Нацизм – это не идеология, а магическая формула, которая привлекает определённый тип людей. Это форма "характерологии", не идеологии. Быть нацистом означает быть типом человеческого существа.

Таким образом, нацисты фундаментально отличаются от других политических партий, с которыми внешне они находятся на том же уровне. Верно, можно в шутку описать консерватора, либерала, социалиста как типов с предопределённой точкой зрения: так говорят о старом консервативном джентльмене с усами и трубкой, и о университетском либерале в очках. Но это игриво и поверхностно, и никто не будет всерьёз отрицать, что один и тот же человек при более всестороннем рассмотрении может измениться от консерватизма к либерализму или социализму, или наоборот, без малейшего изменения в своём характере; и что среди приверженцев всех этих политических доктрин можно найти людей самой различной природы, осторожных и предприимчивых, чувствительных и толстокожих, людей чести и интриганов, любителей приключений и респектабельных отцов семейств. Не так с нацистами. Нацисты это особый вид – мы изучим их некоторое время спустя более подробно – и то, что называется "национал-социалистической концепцией мира", не имеет иной цели, чем собирать и воспитывать этих особей. Это объясняет, кстати говоря, фантастически низкий умственный уровень их "концепции мира", который нельзя сравнивать с другими политическими доктринами и которая не стоит того, чтобы с ней бороться или обсуждать её. Её политические принципы и программа – это разъединённые и беспорядочные фразы, выбранные из третьесортной популярной литературы. Но это не предотвращает того, что эта "концепция мира", которая таковой не является, очень эффективна как средство объединения людей определённого типа, и как обращение к определённым инстинктам. Мы подвергаемся двум уловкам: во-первых, из-за гулкой саморекламы нацистов начинаем думать, что такая вещь как нацистская "идеология", "доктрина" или "концепция мира" существует; во-вторых, из-за нереальности такой доктрины начинаем думать, что вообще ничто не существует. Жидкость в бутылке, на которой написано "Наилучший сорт вина", это не обязательно напиток. Это может быть очень сильнодействующий крысиный яд.

Никто не был более откровенен в отношении этой центральной черты нацизма, чем сам Гитлер, и мы, пожалуй, начнём с его высказываний, хотя они, как обычно, содержат завуалированную, но неуклюжую ложь. Но эта ложь легко обнаруживается.

В триумфальной речи на "Победном съезде партии" в 1933 году это в сущности то, что сказал Гитлер: он Гитлер, был теперь готов, после победы, раскрыть её секрет. Он состоял в том, что он размышлял над основами политического успеха; его оппоненты пренебрегали этим. Секрет состоит в провозглашении "концепции мира" и запуске в обращение лозунга, который автоматически завлечёт и соберёт вместе всех наиболее динамичных, активных, готовых к самопожертвованию, героических и эффективных людей. Успех не может не прийти к этой массе сильных и энергичных личностей, потому что сильные всегда побеждают слабых. Марксизм или либерализм могут привлечь только трусов и слабаков, и как следствие они побеждаются доктриной, которая собирает вокруг себя титанов. Он, Гитлер, определённо совершил это. Он никогда не обещал своим приверженцам что-либо, но требовал от них постоянно жертвования, постоянного риска, и постоянного героизма. Таким образом он собрал последователей с беспримерной способностью к самопожертвованию, риску и героизму. Те, кто не обладал этими качествами, остались в стороне. Результатом была непобедимая армия; "и эта армия никогда снова не будет деморализована и сломлена…" В этом месте речь в крике переходит в драматическую кульминацию, которую невозможно свести к рациональным выражениям.

Но что этому предшествовало – это достаточно интересно, и очень жаль, что это не было рассмотрено более внимательно. Это содержит совершенно искреннее признание в том, что национал-социалистическая концепция мира была основана на плане вербовки определенного типа людей для формирования "непобедимой армии", способной покорять и доминировать. Это первым делом применяется к внутреннему политическому оружию, но более нет нужды объяснять, что эти амбиции простираются далеко за пределы Германии. В действительности следует буквально интерпретировать нацистскую песню:

"Сегодня нам принадлежит Германия;

Завтра нам будет принадлежать весь мир".

Затем следует ложь. Это когда Гитлер утверждает, что необходимые черты характера, требуемые для его последователей, это героизм и самопожертвование; что это те качества, что привели нацистов к победе. Проблема более сложная. Хорошо известно, что нацисты добились власти не путем смелых деяний, но посредством дворцовых интриг; и что "героические" штурмовики и эсэсовцы были спущены на своих оппонентов не ранее, чем те были полностью разоружены, дезорганизованы и стали беспомощны. Гитлер никогда не требовал от них чего-либо ещё. Его объяснения после 1923 года всегда придерживались линии, что он придёт к власти "строго законным путём", и что только тогда "покатятся головы", и т.д., так что это не к героизму взывает Гитлер, хотя это слово постоянно звучит у него, но скорее к садизму, к удовольствию – если использовать некоторые из любимых выражений, отягощенных патологическими призывами – в "ожесточенном", "фанатическом", "безжалостном" подавлении и преследовании тех, кто уже был побеждён и приведён в беззащитное состояние "строго законными" методами. "Борьба", которой от своих приверженцев требовал развязать Гитлер, была строго законной, но также и строго неспортивной борьбой против умеренного, неуверенного в себе и терпеливого правительства. Борьба без риска, в которой нацистские убийцы могли надёжно рассчитывать на милосердие. Только в использовании плодов победы – здесь он не оставил сомнений с самого начала – он стал требовать от них полного отсутствия ограничений. Очевидно, что призыв точно не был адресован героическим и готовым к самопожертвованию личностям.

Тогда кому же? Что это был за человек, который инстинктивно чувствовал себя завлекаемым Гитлером, его обещаниями, его угрозами, его неистовым гневом против всех без исключения, его требованием безусловного повиновения, и его приглашениями на неслыханные оргии мести? Что это был за человек, который безотказно реагировал на эту чрезвычайно сложную смесь несгибаемости, грубости, дисциплины, самоуничижения и спартанства, соединённых с героическим краснобайством, сенсационностью, нескончаемым авантюризмом, роскошью и коллективным распутством; на этот странный сплав бульдожьей преданности и коррумпированности, старомодной немецкой простоты и ультрасовременной организации, лозунга "назад к почве" и обтекаемых автомобилей и супер-самолётов, идеологии "расы господ" и стоять по стойке "смирно", лагерных костров и наград за доносы? Как это было возможно, что тайное единство этого вихря явных противоречий могло быть легко и инстинктивно воспринято столь относительно большим числом людей? Где находится Архимедова точка приложения сил в массовой душе нацистов, посредством которой Гитлер управляет ими твёрдо и надёжно, и держит их на месте за ним во всех своих кульбитах? Откуда это почти мистическое понимание, которое позволяет миллионам его последователей чувствовать, слушая ложь своего фюрера, что он лжёт только лишь "другим"? Что объединяет нацистов, поскольку это не может быть лживое собрание противоречий, что образует их "концепцию мира"? Это – жизненно важные вопросы, без ответов на которые нельзя претендовать на то, что знаешь врага. Поразительно, насколько мало исследований и размышлений было до сих пор предпринято для их поиска. Даже сегодня многие люди удовлетворяются чрезвычайно поверхностными объяснениями. Со всей серьёзностью люди верят, что феномен сплава нацистской партии со всем тем, что она подразумевает – разрушение частной жизни и семьи, запрет мыслить, война против христианства, гуманизма и культуры, и установление морали бандитской шайки – может быть отслежено к таким эфемерным вещам, как определённые статьи Версальского договора, к перераспределению состояний как результату инфляции, или к безработице во время депрессии 1929-1933 гг. Эти факторы на самом деле были использованы Гитлером для демагогических целей и могли помочь завербовать некоторых из его случайных приверженцев и голосовавших за него избирателей – его случайных клиентов. Но они никак не могут объяснить настоящего "чуда", решающего события, которое имело место задолго до "публичного" дебюта партии, а именно – приобретения влияния партией: того факта, что на бестолковые, чисто эмоциональные призывы некоего Гитлера, личности столь же тёмной, сколь и чудовищной, буквально сотни тысяч отреагировали своей душой и телом так, как будто всю свою жизнь они ждали его. Что же это были за люди, и чего они ожидали?

Это были главным образом люди, принадлежавшие к поколению, родившемуся в 1900-1910 гг., которые детьми пережили Великую войну, школьниками – тягостное поражение левой революции, и молодыми людьми – инфляцию 1923 года. Следует отметить, что они испытали на себе войну не в качестве реальности, как солдаты на фронте, но как грандиозное спортивное событие, каким оно было сотворено немецкой военной пропагандой для домашнего употребления. Они так никогда и не смогли представить себе роль наций иначе, как гигантских клубов для целей продвижения военных видов спорта. Никогда они не стали бы способны избавиться от веры в то, что все другие отличные политические концепции означают либо лицемерие, либо слабосилие. Они были укреплены в своих убеждениях крушением беспорядочной левой революции 1918-1919 гг., довольно путаные лозунги которой с их странной смесью запоздалого радикал-либерализма, марксизма и пацифизма казалось были единственной альтернативой идее войны как спорта. В конце концов пришла инфляция, которая на сумасшедший карнавальный год вручила вожжи в руки молодых людей и подняла на смех жизненный опыт пожилых людей. Эта дикая оргия, в которой все буржуазные понятия порядка сгорели как сухой трут, дала молодым безграничную уверенность в себе, безрассудство, страсть к нарушению порядка и любовь к приключениям. Это были, так сказать, позитивные качества, в которых они превзошли другие поколения. К этому было добавлены резко выраженный "динамизм", сильный инстинкт к немедленному и краткосрочному успеху, беспредельные неустойчивость и непредсказуемость, и полное безразличие в отношении дня завтрашнего и последующего.

Последующие годы, когда жизнь в Германии на время склонялась к тому, чтобы стать нормальной, выявили то, чего не было у этого поколения. Этого было немало. У них главным образом не было какого-либо таланта для личной жизни и личного счастья – таланта, который и в самые лучшие времена менее развит среди немцев, чем у других наций. Способности к привязанности, к размышлениям, тихому прилежанию, вкуса к тонкостям цивилизации и к "малым радостям" – всего этого не было. Это было поколение, которое изобрело "новую прозаичность" в любви, и чья художественная продуктивность была безжизненной. И они не смотрели на это как на недостаток – вовсе нет. Потому что им не доставало ценностей и традиций. Их предшественники сами были очень неопределённым поколением, и они были совершенно выбиты из колеи войной. Они большей частью оставили свои убеждения. Их глаза были обращены к "юным" с настойчивым подхалимством и со стремлением отречься. Эта молодёжь, необразованная и не желающая учиться, отвергала как нелепое и не имеющее ценности всё, за что она не могла взять на себя ответственность, всё, что требовало усилий и было слишком утончённым для её чувств, привычных лишь к грубой пище. Ярлыком для этих отвергнутых ценностей было слово "буржуазный". Под вывеску "буржуазный" в легкомысленной неразберихе попадали – список заявляет о незаконченности – любовь, семейная жизнь, религия, чувство ответственности, умеренность, индивидуальность, искусство, деловая честность, хорошие манеры, Бетховен, Гёте, "весь этот вздор про образование", авторитеты, терпимость, беспристрастность. Единственной добродетелью частной жизни казалось было безвкусное развлечение; его безвкусица понималась и соответственно частной жизни избегали.

Что же могло заполнить жизнь, чтобы она приносила удовлетворение, была бы "возвышенной", "стоящей"? Только лишь те могучие, незабываемые восторги, запомненные с детства и юности: военная игра, массовые волнения гигантских масштабов, езда на автомобилях, скорость, "корпоративное единство", грандиозные энергичные коллективные предприятия, сенсации, переворот, нападение и убийство, и газетные заголовки в дюйм высотой. Это то, что ожидали эти молодые люди. Новое "Великое поколение", поколение сильных эмоций, бесплатно снабжённое политическими убеждениями, "сумасшедшими поступками", новыми доказательствами того, что невозможное возможно, и новыми сокрушительными ударами по ненавистной "буржуазии" и всему, из чего она состоит в терминологии этих молодых людей. Они были готовы радостно поставить на карту свои жизни, потому что их жизни стали столь монотонными. Если же им не надо ставить их на карту, то тем и лучше. Они определённо были готовы предложить взамен жизни "буржуа".

И теперь мы видим и понимаем, почему Гитлер и его нацизм подошли этому поколению как перчатка, как если бы они были созданы друг для друга. Мы осознаём наконец определяющие точки контакта и перестаём удивляться, почему нацисты не отвергают Гитлера, когда он ведёт Германию в варварство, в инфляцию, в войну, в упадок. Это как раз то, что он обещал им, как раз то, чего они от него ждали! У них было очень чуткое ухо для речей Гитлера. Они не читали их так, как это делают иностранные государственные деятели, но слышали их – и потому они знали очень точно, что "мир", "культура" и "анти-большевизм" были фразами для болванов, для "буржуазии" и иностранцев. В то время как для них, для посвящённых, имел значение тон, в котором столь часто было больше значимости, чем в словах: "задать им жару", "а ну, взялись дружно!", "мы им покажем" и "надуть их"…

Все обиды и все отрицания нацизма уже наличествовали у этих молодых людей. Какое удовлетворение это было – наконец-то совершенно открыто поставить свою ногу на шею странного, непонятного и ненавидимого мира духа, цивилизации, мира "буржуазии", Сожжение книг, [31] нападки на университеты, на литературу, театр, прессу, закон – это всё было грандиозным развлечением, под каким бы лозунгом это в действительности ни происходило. Как в 1923 году, можно было снова показать отжившим своё ворчунам именно что имеет значение, а что нет. Грубый, добродушный, с блеском в глазах вандализм, весёлое разрушение всего, что было дорого "буржуа" (нацисты теперь предпочитали называть их "обывателями"), и потому что это было им дорого – это была одна из немногих оставшихся неопробованных радостей жизни. Странным секретом "Нюрнбергских законов", предназначенных для принимаемых в нацисты, было объявление войны против любовников, в особенности против настоящих любовников, которые держались вместе несмотря на закон и несмотря на угрозы. [32] Это была, наконец, их месть против непрактичной "буржуазной" любви! Здоровое удовольствие вытащить сентиментальных девок из постели, шлёпнуть их по заду раз-другой перед тем, как отправить их в концентрационный лагерь, исправительный дом или на стерилизацию!

Распад семейной жизни, деградация семьи до учреждения для массового размножения, перемещение центра жизни из семьи в организацию – в СА, СС, в партию, лигу обороны, в гитлерюгенд, или что бы там еще не было, удовлетворяет старые желания. Как же это поколение наслаждалось своей свободой от семьи во время войны, когда отцы были на полях сражений, а матери на своих работах!

Как же они ненавидели эти "буржуазные учреждения"! И война против "проповедников", на которую с удовольствием смотрели сквозь пальцы и за которую взялись с радостной готовностью; ни в коем случае не ради новой "германской веры" – это была естественно лишь болтовня; умный мальчик верил в Вотана [33] не более, чем в Иисуса – но только лишь для удовлетворения желания "показать им". Не говоря уже о евреях, которые казалось были созданы для битья, именно потому что они были крайне неспособны ответить ударом на удар. Они были жалкими плебеями, со своей духовностью, сентиментальностью, семейной жизнью, раздражающим индивидуализмом, тонкими чувствами, напоказ выставляемой культурой, любовью к искусству и – будь они прокляты! – со своими деньгами. Несомненно, у нацизма было в запасе множество чудесных маленьких удовольствий для поколения 1900-1910 гг. Замена мышления маршированием; служебные автомобили, в которых можно было мчаться по улицам ("революция" началась с того, что штурмовики мчались по улицам в автомобилях); ограничения в питании, которые в конце концов лишили "обывателей" масла на хлебе и отобрали у него его чашечку кофе после его дневной дрёмы; инфляция, заставившая самодовольных "буржуа" трястись за судьбу их денег; и концентрационные лагери, которые наконец-то научили его уважению…

Но нацизм принёс этой надеющейся молодёжи не только маленькие радости. Он принёс то, что больше всего нужно было для ощущения счастья и удовлетворенности: великую игру войны. Наконец-то снова был смысл в жизни, простое и ясное содержание жизни, доступное их сознанию: Германский Спортивный Клуб, к которому принадлежали для расширения своих границ, и каждый год приносит один-два триумфа. И как же великолепно, что принадлежишь к спортивному клубу просто по праву "расы", вследствие того факта, что у тебя было четыре крещёных предка во втором колене. Великолепная идея! Как глупо было бы, если бы допускались в силу некоей "буржуазной" прихоти, как например воплощение "духа нации" (что это значит, во всяком случае?), или настаивали бы на том, что следует "заслужить обладание" ("Фауст"). Вот тут я, Фриц Шульце, сын и внук исключительно германских и арийских Шульцев, шесть футов, блондин, голубые глаза, без телесных изъянов, без души, и соответственно принадлежащий к избранной расе, которой, благодарение богу, всё должно быть принесено в жертву – другими словами, для которой весь балласт должен быть выброшен за борт. Нельзя отрицать, что это простое замещение религии принесло счастье множеству нацистских Шульцев, дешёвое, массовое счастье, какого они не знали никогда раньше.

Нам следует немедленно исправить некоторые неверные представления, которые могли быть созданы этой картиной, как бы очерченной простыми контурами и без прорисовки деталей.

Во-первых, когда мы говорим о поколении 1900-1910 гг., мы естественно не подразумеваем, что каждый к нему принадлежащий является нацистом; равным образом это не означает, что нельзя найти нацистов в более старом поколении; но имеется в виду то, что склонность сознания и души к нацизму более широко распространена в нём, чем в предшествующих поколениях. И оно также отличается – мы вскоре увидим, как – от последующего поколения, которое выросло при Третьем Рейхе.

Мы попытались изобразить, как нацизм влиял на душу простого среднего человека этого периода. Естественно, среди них было много тех, кто были в своём роде также не лишены интеллекта. Они усложняют картину, которая в результате становится неподходящей для краткого рассмотрения. Главное усложнение состоит в том факте, что с этими умными нацистами жертвоприношение, или возможно более точно – искажение и извращение интеллекта – стали дополнительным стимулом для нацизма. Потому что интеллект принадлежал к ценностям, которые это поколение инстинктивно отвергало; и поскольку там, где он существует, его трудно разрушить, с ним следует по меньшей мере дурно обращаться. Несомненно, что глупость может использовать достаточно много интеллекта для оправдания самой себя; и роль "адвоката дьявола" не лишена привлекательности. Среди нацистов нередко можно найти людей, которые заняты этой типичной деятельностью.

Качества, неотъемлемо присущие нацизму – столь широко распространённые, увы, в одном поколении немцев – были влечение к активности, стремление к сенсационности, и страсть к приключениям, с одной стороны, соединённые с умственной ленью, недостатком воображения и желания склонности к жизни с другой стороны. Тяжело сказать, что тут является положительной и что отрицательной стороной. Потому что, насколько мы знаем, никогда прежде поколение не производило таких качеств из необходимости, и не получало такой силы из слабости; из пустоты, "динамизма" и "активизма"; от недостатка характера, подвижности; от недостатка мышления, энтузиазма; от недостатка чувства и знания; и из нигилизма и цинизма, из напора.

Психологи отдалённого будущего не будут отрицать странности этого феномена. Практическая опасность и сила нацистов варьируется с их духовной низостью; почти каждому "динамическому" активу противопоставлен моральный счёт. Не только в моральном смысле (то, что отказ от моральных норм может принести практические преимущества – это банальная истина, которая не заслуживает особенного подчёркивания) – но также в буквальном, и как это было, в медицинском смысле. Нацисты – это люди физически несовершенные, которые, поскольку они ленивы по жизни, являются несведущими в её основополагающих основах, таких как любовь, ответственность, и радость жизни. Физически недоразвитые, отсталые, ущербные, они способны переформировать сами свои недостатки в зловещую силу, которой полностью развитые люди могут противостоять с трудом. Это феномен нацизма.

Еще один поразительный пример для иллюстрации этого.

"Жестокость" нацистов. Каждый знает, что эти люди внутри и вне своих концентрационных лагерей годами ежедневно творили мерзости, которые не имеют аналогов в европейской истории по систематичности, масштабам и степени. Я избавлю читателя от деталей. Факты хорошо известны. Тем, кто не знает о них, следует обратиться к Белой Книге британского правительства, [34] будучи уверенным в том, что она содержит лишь бесконечно малую часть более мягких случаев из огромного числа установленных фактов, от которых стынет кровь в жилах.

Если кто-либо станет изучать индивидуальную сторону этих случаев, исполнителя деяний, то его ожидает сюрприз. Исполнитель не соответствует деяниям. Чудовищные преступления совершаются удивительно банальными, слабыми и незначительными людьми. У них психологически, не морально, полностью отсутствует положительное качество жестокости, в водянистых, без выражения глазах этих высоких эсэсовцев нет ничего от чувственной, осознанной жестокости. свойственной Востоку и, иным образом, Европе в Средние века. Они просто люди необычно бросающейся в глаза, безрадостной и тупой бесчувственности. Они увеличивают страдания своих жертв и ежедневно выдумывают свежие пытки для того, чтобы вытянуть из себя немного садистского удовлетворения, подобно тому, как импотентный человек стремится стимулировать себя всяческими извращениями. Не отличаются от них их бюрократические коллеги, которые сидят в офисах и пытают свои жертвы методами менее физическими и осязаемыми, но не менее эффективными. Повсеместно этот садизм педантичен и груб, и страдания их жертв в силу этого увеличиваются до невыносимой степени. Мучители должны причинить максимум боли, чтобы пробудить малейшую реакцию в своих слабо наделенных нервах.

И это, возрождение садизма, за предотвращение и подавление которого христианская Европа боролась в течение двух тысячелетий, является единственным вкладом нацистов в историю культуры, которым они оставляют свою метку в истории! И даже это проистекает от недостаточности, не от избытка. У них играет целый оркестр садизма, но они не могут подняться выше ноты жестокости. Тем не менее, это помогает им ощущать себя "отличными малыми", в огромной степени обманывая самих себя. Тут, как и во всех случаях, нацисты, по крайней мере из первого поколения, должны демонстрировать избыток активности, для того, чтобы заново убедить себя самих, "сходящих с ума от своей собственной ничтожности", что они имеют значение. На дне их лихорадочной динамичности лежит страх ничтожности. И нацизм, сведённый к своей кратчайшей формуле, вероятно может быть назван нигилизмом в действии, доминированием над миром из скуки – нечто новенькое в истории. Мало удивительного в том, что мир дрогнул перед лицом такого врага.

Если бы кто-нибудь взял на себя труд изучить нацистов, их психологию со всеми ее возможностями и во всех пределах, то он бы быстро понял одно: Гитлер должен был лгать, обещая мир, даже если он искренне хотел давать подобные обещания. С такими сторонниками, как у него, состояние мира невозможно – по той простой причине, что мир скучен им до смерти. Все, что может их хоть как-то развлечь – это подготовка к войне, война, разрушение, снова подготовка к войне. Многие говорят: немцы, вся немецкая нация, точно так же хотят только мира, они хотят работать, любить, растить детей и наслаждаться жизнью. Но нет, не вся нация. Это не касается тех немцев, кто во власти, на кого опирается фюрер. Мысль о мирной жизни, о её тяготах и радостях не вызывает ничего, кроме зевков отвращения у настоящих нацистов, кого Гитлер, буквально, соблазнил и склонил к продуманной политике изоляции всех остальных немцев – тех, кто, в результате, испытывают не меньшие притеснения, чем чехи и поляки. Он, который восторгается их постоянной жертвенностью во имя "Фюрера и нации", не замечает того факта, что всё, что означает жертву для нормального, полностью развившегося человека символизирует для них освобождение от дискомфорта и скуки. Они не находят удовольствия в частной жизни, в семье, в мирной работе, в собственных размышлениях или в досуге; напротив, всё это приводит их в ужас. И этот ужас они трансформируют в ненависть и в презрение, чтобы быть способными продолжать жить. Изолированный в мирном и счастливом сообществе, нацист совершенно естественно является несчастным существом, и Гитлер совершенно прав, когда он говорит, что помог многим несчастным людям найти счастье и уверенность в себе. Но что это за тип людей! Тут дело в том, что среди нацистов укоренилось чрезвычайно сильное чувство формирования "клана" или "сообщества". Только окружение полностью подобных существ, сходным образом неприспособленных к жизни, склонных к войне, беспорядку и разрушению как чистому воплощению жизни может спасти нациста от смутного ощущения его собственной ничтожности. Отсюда происходит маниакальное стремление к непрерывному нападению, потребность непрерывных сокрушительных побед, поскольку нацистам требуется постоянное зрелищное подтверждение их превосходства над презренной "буржуазией", то есть над людьми, которые научились жить, или же они не смогут полностью поверить в это. Прежде всего, им требуется постоянные и неизменно всё более интенсивные ощущения и приключения для бегства от скуки; и эти ощущения могут быть лишь воинственными и разрушительными, потому что мир для них равнозначен скуке.

Даже сегодня Бернард Шоу спрашивает, не умиротворится ли Гитлер после отмены Версальского Договора, подобно тому, как Бисмарк стал миролюбивым после основания Германского Рейха. В ответе на этот вопрос нет нужды использовать такие аргументы, что Гитлер зашел гораздо дальше разрушения Договора в своём завоевании таких стран, как Чехословакия и Польша, которые никогда не принадлежали к Германии. Существует гораздо более сильный и убедительный ответ: за Гитлером стоят нацисты. У Бисмарка не было нацистов, за ним стояли совершенно иные типы. За исключением некоторых амбициозных лейтенантов, в Пруссии и в Германии Бисмарка едва ли были люди, которые не предпочли бы благо мира вместо жизни в бесконечной войне. Не так в случае с нацистами. Что стали бы делать нацисты в мирное время? Сам Гитлер, возможно, проводил бы время за конструированием огромных величественных строений – но удовлетворились бы миллионы нацистов ролью каменщиков? Любой, кто знает их, посмеялся бы над этой идеей.

Уничтожение покорённых стран также не является длительным развлечением. Придёт день, когда они будут полностью и окончательно разрушены. Тогда должно будет быть разрушено нечто новое, нечто большее. Так же, как морфинисты должны постоянно увеличивать свою дозу, если хотят получить ощутимый эффект, так и нацисты должны расширять свои предприятия, что возможно отображается увеличением потенциальной возможности войны с каждым удачно разработанным мероприятием. В действительности нацисты сообразно складу своего характера неспособны к сохранению мира. Этот простой и ужасный факт следует признать. Все их предлоги для их войн – а они начали не в 1939 году – будь это внешне благовидные протесты по Версальскому Договору или провокационная ложь, предшествовавшая атакам на Австрию, Чехословакию и Польшу – это не более чем пыль в глаза "буржуа" как в Германии, так и за рубежом. "Буржуазия" Германии, которая осталась лояльной с определённой помощью со стороны гестапо, позволила ослепить себя. Пример Бернарда Шоу показывает, что и вне Германии есть люди, которые позволяют таким образом затуманить своё зрение.

***

Нацисты были человеческой и культурной диковиной, до того как они стали политическим феноменом. Даже сегодня они более точно определяются как группа людей, психологических типажей, нежели как политическая организация. Потому что, как мы уже сказали, не каждый член нацистской партии является нацистом. Создание "Ордена", которое обеспечило бы истинным нацистам политическую организацию безупречной и всеобъемлющей формы, не увенчалось успехом. Это предотвратили два мероприятия Гитлера. Одно он предпринял во время "периода борьбы" – периода до захвата власти, во время которого крайне важное событие произошло, когда нацисты, разбросанные по всей Германии, собрались вместе, чтобы образовать партию, политическое войско. Мы видели, что Гитлер всегда оформлял свои воззвания так, чтобы привлекать те натуры, которые ему были нужны более всего, то есть нацистов. Но одна из его политических слабостей, которая даже в те давние дни подводила его, это его постоянная потребность в дрянных эффектах, что снова и снова вело его к искажению, к приукрашиванию его политических концепций. Он не мог удержаться от того, чтобы поверх призыва к активному нигилизму не нанести сладкий соус притворного патриотизма, социализма и героизма, тем самым разбавляя и портя его. Большинство людей, это верно, чуяли мясо под соусом; но некоторые жадно поглощали соус. Таким образом, изолированные среди старейших членов находятся индивидуумы, которые являются в действительности не нацистами, но патриотами, либо социалистами, романтиками или запутавшимися идеалистами. Они, в отличие от истинных нацистов, серьёзно восприняли некоторые из "идей", изложенных демагогом Гитлером, такие как "Возвращение к почве" или "Общая выгода важнее личной выгоды". Многие из них отпали до захвата власти. Такая группа раскольников – это "Чёрный Фронт" [35], который и сегодня ещё является занозой для нацистов. Эти псевдо-нацисты, которые вступили в партию по ошибке, поставляют сегодня наиболее информированных критиков нацизма, подобно Штрассеру [36] и Раушнингу. У других этой возможности не было, потому что, вступив однажды в партию, выйти из неё нелегко, и их можно различить только когда вступаешь с ними в разговор, несмотря на их золотой партийный значок.

Существование этих не-нацистов числом в несколько тысяч в самом сердце партийной Старой Гвардии способствует алогичности и внутренней слабости в самом её сердце, которые эта внешне крепкая организация безошибочно выдаёт внимательному наблюдателю. Эти изъяны стали гораздо более заметными благодаря решению, исполненному в течение последних нескольких лет, разрешить и даже привлечь несколько миллионов новых членов в партию. Известно, что Гитлер и его советники долгое время колебались, прежде чем прийти к этому решению, и что их политикой в течение нескольких лет было напротив, сохранение партии как "Ордена", составленного из исконных истинных нацистов и усиливаемого из рядов гитлерюгенда. Это был единственно возможный курс, если они хотели сохранить настоящих нацистов в качестве исключительного отряда ударных войск и продолжать применять рецепт успеха Гитлера, взывая к "динамическим" натурам, в то же время исключая всех других и заставляя их подчиняться. Однако от этого отказались, и партия сегодня содержит больше членов, вступивших по собственному побуждению или по принуждению в 1937-1938 годы, чем истинных нацистов, имеющих стаж до 1933 года. Нет сомнения, что тем самым партия как инструмент силы, завоевания и доминирования серьёзно пострадала. Она теперь существенно увеличилась в размере, но её прочность уменьшилась. Ныне существующая гигантская партия менее неуязвима к расколу, чем старое, меньшее, но психологически более однородное сообщество "прирождённых" нацистов.

Однако нам остерегаться ошибки, общей для демократических стран, предполагая, что новые "товарищи по партии" могут изменить характер партии изнутри, весом своих мнений и своими голосами, и в конце концов ликвидировать истинных нацистов. Возможности для этого не существует. НСДАП является не "партией" в демократическом смысле, но организацией даже более авторитарной, чем Германский Рейх, которым она управляет. Обычный член партии имеет только обязанности внутри партии, никаких прав, хотя внешне он может обладать определёнными привилегиями и средствами устрашения. Он не должен делать ничего, кроме как "придерживать свой язык и повиноваться". Он даже более беспощадно управляется и более жёстко контролируется, чем обычный "гражданин". Он обязан посвящать большую часть своего свободного времени и денег партии, и проклятие настигает его более, чем кого либо иного, если он выказывает какие-либо признаки нелояльности или своих собственных идей. Совершенно не говоря о мотивах денег и престижа, стремление к большей власти над миллионами людей – многие из которых принадлежали к людям "высших" и более влиятельных профессий – возможно сыграло роль в этом намерении "открыть" Партию. И нет сомнения в том, что эти люди, которые желанием вступления в Партию уже доказали своё слабоумие, склонны, вступив в Партию, быстро терять свои прежние взгляды и приобретать нацистские убеждения. Потому что это возможно только для очень сильных натур – упорно продолжать думать и чувствовать отлично от того, что они выражают в словах и в поведении. Когда же слова и поведение недвусмысленно предписаны, мысли и чувства более слабых натур постепенно склоняются к совпадению с ними. И, как мы сказали, новые товарищи по партии как раз не обладают самыми сильными характерами.

Пока всё идет хорошо – по всей видимости. Но только по видимости. Потому что в конечном счете существует огромная разница между теми, кто из слабости, или из приспособленчества, или по размышлению принимает нацистские убеждения, и истинными нацистами. Это разница между людьми, которые воют с волками, и волками; или, ещё лучше, между тем, кто гудит вместе с генератором и самим генератором. Оригинальные нацисты – это люди, которые должны быть нацистами вследствие психической недостаточности, потому что они не могут быть ничем иным; и за их агрессивностью лежит вся энергия, созданная отчаянием и недостатком самореализации. Новые товарищи по партии – это буквально простые прихлебатели. Иррациональный призыв, которым Гитлер создал свои исходные войска из активных нигилистов, был гениальным ходом; метод комбинированного принуждения и убеждения, посредством которого он сегодня делает нацистов из наиболее слабых и наиболее податливых натур – это политическая авантюра. Он основан на глубоком просчёте, который может быть продемонстрирован, если подвергнуть Партию суровому давлению и напряжению. Если придёт момент для величайшей проверки беспринципности, для которой в самую последнюю очередь существует Партия; если, без какой-либо моральной поддержки, она должна будет править при помощи абсолютного террора непокорными людьми, мы увидим, насколько меньше она приспособлена к этому сегодня, чем даже три года назад. Мы уже знаем о множестве партийных товарищей, мелких функционерах и квартальных надзирателях, которые тайно слушают иностранные радиостанции в компании своих соседей, вместо того, чтобы выдавать их. Это не много означает само по себе, но это показывает ложь страны. В 1933 году это было бы невозможно.

В настоящий момент старые и истинные нацисты полностью удерживают в своих руках бразды власти, в то время как притворяющиеся ими и новые члены партии адаптируются внешне насколько это возможно, и тем самым складывается общее впечатление однородной, энергичной политической армии. Но не возникало чрезвычайной ситуации. Если она возникнет, то под чрезвычайным давлением и в неблагоприятных условиях, когда все нацисты подвергнутся испытанию, возможно обнаружится, что большая часть внутри самой партии, в частности те запоздалые её члены, которые не являются истинными нацистами, не выдержат её. Но при нынешних обстоятельствах такая ситуация не может быть создана пропагандой, но только лишь давлением.

Пропаганда должна проникать по другим направлениям и влиять на других людей. Что же касается новых партайгеноссе, то мы не можем влиять на них более энергично или заставлять их чувствовать себя более неуютно в их положении, чем считать их теми, кем они себя объявляют, обращаясь с ними как с нацистами, которыми они стараются казаться, и ведя с ними непрекращающуюся войну. Чем более открыто стремятся отрезать им пути к отступлению, тем больше они будут инстинктивно стараться прикрыть их. В отличие от нацистов, хотя быть может, они как типажи не менее отвратительны, они желают любой ценой быть "на стороне победителей", и позволяют страху и расчёту определять своё поведение. Они были привлечены успехом и силой; неудачи и слабость отпугнут их. И ничто иное! Было бы совершенно неверно принимать их за "порядочных немцев", с которыми "у нас нет разногласий" и которые лишь нуждаются в просвещении и освобождении. Они заняли своё место во вражеских рядах. Но они являются самым слабым звеном в этих рядах и против них должна быть совершена сильнейшая атака.

Похоже, что высшие круги нацистов осознают, что партия была разбавлена и более не представляет из себя эффективное ударное войско. И не только партия: все массовые организации, в которые ввалилось большое число рассматриваемых не-нацистов, такие как СА, Трудовой Фронт и Продовольственный фронт, в последние несколько лет стремились исчезнуть с линии политического фронта и стать своего рода резервной силой. С другой стороны, две организации стали более влиятельными – гитлерюгенд и гестапо. В последней, как и в первой, широко представлено второе поколение нацистов – молодых людей, выросших при Гитлере и практически не имевших знакомства с нормальной цивилизованной жизнью. Было два наиболее значительных событий в недавней истории Германии: во-первых, тот факт, что большой еврейский погром в ноябре 1938 года был большей частью доверен членам гитлерюгенда, то есть мальчикам в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет; во-вторых, что немедленно после начала нынешнего конфликта, в то время как ветераны Мировой Войны невзирая на членство в партии были посланы на фронт, гестапо набирало себе добровольцев в возрасте от семнадцати до двадцати трёх лет. Оба этих факта доказывают, что нацистский режим начинает всё более и более опираться на своё второе поколение.

Здесь Гитлер и его помощники снова показывают тот несомненный инстинкт, что редко отказывает им, когда дело доходит до сохранения их власти. Потому что в то время, как все их речи об объединении и нацификации германской нации в целом являются пустым бахвальством, нацификация подрастающего поколения была в большой степени реализована.

Рост нацизма в Германии простирается на три поколения. Он начинается с распутства и цинизма родившихся между 1870 и 1990 годами, первого поколения, выросшего в Германском Рейхе. В этом поколении начинается то, что можно назвать упадком немецкой духовности: великое отступничество от того гуманизма и преклонения перед духовными ценностями, которое в течение столетия между 1770 и 1870 гг. создало величие Германии и завоевало для неё столь высокое место в европейской цивилизации, хотя и без осуществления идеи "Рейха". Их место теперь занято преклонением перед преходящим успехом. Даже перед 1914 годом некоторые неотъемлемые элементы нацизма превалировали в Германии: скука от цивилизации, цинизм, нигилизм, который заставляет их раскраснеться и имитирует живость, пангерманистские устремления, утомление от мира и радостное предвкушение войны, которая, когда она наступает, приветствуется криками ликования и избавления. Затем пробел: "военное поколение", которое реально пережило войну и вынесло её тяготы, было сыто ею по горло и не желало её больше. Но ни у кого не было чего-либо иного, ни позитивных целей, ни духовных традиций; это всё просто исчезает.

Следующее поколение – первое нацистское поколение – завершает начавшийся отход от европейских ценностей, которые их отцы ещё признавали на словах, и утверждает свой искренний нацизм. Тем не менее, у них всё ещё есть ощущение своей "революционности", они всё ещё чувствуют, по крайней мере вначале, интоксикацию беспорядка, великого приключения, анархии. Среди них всё еще есть колоритные заговорщики и рыцари, такие фигуры, как Рем, Россбах, Эрхардт. У них все же есть последняя извращённая связь с великим европейским и германским духовным миром, даже если она состоит лишь из чувства обиды и ненависти. Сверкающее отражение того, что они разрушают, всё же проливает свой свет на них… Следующее же поколение вырастает в уже мёртвом, бесплодном механическом мире. Оно не знает ничего лучшего.

Второе поколение нацистов, грубо говоря, это те, кто родился после 1918 года. Большей частью оно никогда не вступало в контакт с ценностями, проблемами и идеями, которые создали европейскую цивилизацию, даже во враждебном противостоянии. Эти молодые люди знают обо всём этом только лишь в виде тёмного, устаревшего, лицемерного предрассудка прошедших времён и отсталых демократий. Они воспитывались в разрушенных школах, где ничему не научились. Многие из них происходят из нацистских семей, и все они были воспитаны в духе недоверия к своим семьям до такой степени, как если бы это были не нацисты. Все, начиная с десятилетних, маршировали и тренировались. Для всех, начиная с детства, нацизм предлагался как их единственная духовная пища, и во всех несмываемо впечаталась идея Германского Спортивного Клуба, в качестве членов которого они должны провести свои жизни.

Те среди них, кто из склонности молодости к противоречию и критике противостоят этим идеям, не нашли ещё чего-либо иного, во что они могут поверить и чему они могут посвятить свои жизни. Их единственный выбор – это цинизм и пожимание плечами. Те, чьи семьи сохраняют более цивилизованные традиции, с ранних лет живут в двух мирах и приучаются вести двойную жизнь и лицемерить, так что часто через некоторое время они сами больше не знают, когда искренни, а когда лицемерны. Однако обычные люди, массы, проводят дни в тренировках, битье барабанов, пении нацистских песен и, в виде подготовки к будущим войнам и победам, сжигании синагог (вскоре это будут католические соборы), в доносах на своих близких, в разграблении еврейских магазинов, в гонках на служебных автомобилях по улицам, а в возрасте семнадцати лет они предлагают себя добровольцами в гестапо или в СС.

Это поколение нацистов ничего не знает о сахариновой глазури патриотической сентиментальности, которую Гитлер всё ещё столь сильно любит. Разговаривая с этими молодыми людьми, сначала можно подумать, что они бесчувственные приверженцы оппозиции, столь цинично презрительны они по отношению к "официальному пустословию" на темы "Blubo", [37] "Фюрер и нация", "Сила через радость", "Зимняя помощь", "порабощенные судетские немцы" и всё остальное. В действительности они уже такие хорошие нацисты, что им больше не требуется всё это. С ними нацизм избавился от своих цветистых реликвий из храмов Вагнера и Макарта, где благоговеет Гитлер, и он стал рационализированным. Что воодушевляет и возбуждает их – это видение, уже совершенно отчётливое, огромного, однообразного учреждения для работы, размножения и развлечения, в который они превратят покоренный мир; мечта о tabula rasa.[38] Интеллектуалы среди них читают Юнгера и Никиша, [39] а высказывание советского маршала Тухачевского [40] о том, что "Мир должен снова стать голым" вызывает у них глубокий отклик.

У этих мальчиков нет судорожной манеры поведения, посредством которой старые нацисты имеют обыкновение одурманивать себя. Их манера поведения почти сухая. Для них убийство, пытка и разрушение не являются более чувственным беспорядком. Для них это "новый порядок". Жизнь в караульных помещениях концентрационных лагерей – это беззаботная жизнь в атмосфере товарищества. Апостолом этого поколения является не отчасти утомительный фюрер, которого они желают оставить на время в покое, однако склонны подшучивать над ним, как они бы это делали со слегка нелепым старым учителем. Их апостол скорее Гиммлер, человек педантичного методического уничтожения, никогда не возбуждающийся, узкогубый, улыбающийся, тихий вешатель с пенсне на носу. Раушнинг находит, что очевидные эстетические и личные недостатки, воплощённые в первом поколении нацистов, не столь заметны во втором. Что ж, это вопрос вкуса. Лично я, если уж выбирать, нахожу тех истеричных, несмотря на всё, не столь чрезвычайно отталкивающими, как этих отличников бесчеловечности.

Один поразительный факт не должен оставаться не упомянутым: чрезвычайное сходство второго поколения нацистов со вторым поколением большевиков в России. Невозможно отрицать, что два первых поколения сильно отличаются друг от друга. Но оба, что достаточно примечательно, служили одному делу – ликвидации свободы. Одни начинали с разрушения экономической свободы и частной собственности и позже перешли к обузданию свободы слова, совести и мысли; вторые последовали в обратном порядке. Те и другие несказанно оскорбляли друг друга и пытались убедить свою публику, что нет на Земле более глубокого и более неимоверного контраста, чем между их двумя различными методами одной и той же деятельности; это спектакль, в котором в ретроспективе нет недостатка в юморе. Как бы там ни было, но человеческая свобода во всех её проявлениях была разрушена как в России, так и в Германии. В обеих странах разделяющая идеологическая шелуха теперь отвалилась или источилась – даже если и в Германии Гитлер и Геринг пока ещё не были объявлены троцкистами и ликвидированы – и во всей своей голой чудовищности восстаёт Робот: человек, который потерял все связи с человечеством и живёт по плану, продукт племенного стада, мелкая сошка для промышленности и войны, духовно питаемый "силой через радость" или физкультурой, эмоционально удовлетворённый поездками в автомобиле или прыжками с парашютом, поднимающий руку и издающий нечленораздельные звуки как автомат, повторяющий фразы как попугай, и готовый сделать всё, что скомандует неизвестный центр – человек, у которого посредством операции были удалены совесть, сознание и душа.

В первом поколении это делалось с идеологическим предлогом; во втором предлог перестал существовать, и со всей серьёзностью возникает вопрос – следует ли всё ещё называть эти существа людьми. Физически, по всем внешним признакам, они всё ещё люди; духовно они более ими не являются. Но кто знает, через сколько поколений может возобладать физическая дегенерация.

Но в данный момент нас не заботят ни духовность, ни биология, но политика. И из наших наблюдений здесь возникает очень ясное политическое заключение.

Множество добровольных и невольных пропагандистов за Гитлера в настоящий момент пытаются напугать державы Запада представлением о том, что единственной альтернативой нацизму в Германии является большевизм, и что побежденная Германия назло всем станет большевистской. Правда в том, что это не альтернатива нацизму, но его неизбежное и предсказуемое последствие, и что бы ни могло случиться с покорённой Германией, победитель должен идти этим путём. Это следует не столько из нынешнего пакта Риббентропа-Молотова, который является тактическим манёвром и может оказаться эфемерным, но из внутренней эволюции в двух странах, которая всё более проходит параллельно. Россия сегодня во многих смыслах уже нацистская страна, а второе поколение нацистов уже большевики, за исключением, в обоих случаях, номенклатуры. Очень возможно, что в момент поражения второе поколение нацистов будет пытаться спасти себя рокировкой, как это делают в шахматах. Они поменяют свои ярлыки и назовут себя большевиками, ликвидируют своих прежних лидеров, как это делали русские в 1936-1937 гг. и станут продолжать править как прежде. Такая перемена наименования не должна слишком пугать кого-либо. "Большевистская Германия" означала бы, что наречённая заново, она была бы тем же, что прежде; те же люди стали бы бить и быть битыми, и Германия представляла бы всё ту же опасность для мира.

Но мы не говорим, что мир должен позволить этому произойти. Практический ответ на угрозу Советской Германии состоит в борьбе не только против нацизма и его разрушении, но и в борьбе с нацистами. Угроза большевистской Германии исчезнет вместе с этими людьми.

Теоретический ответ, однако, следующий: теперь, когда немцы бросили военный вызов превосходящей коалиции, у них нет более возможности угрожать нам Германией, сконструированной по их желанию. Сегодняшняя проблема, которой должны посвятить свои размышления патриоты среди них, это – может ли быть сохранена Германия в какой-либо форме. Достаточно поразительно, что Англия и Франция до сих пор не удосужились заверить немцев в том, что имеется возможность уничтожения Германии, и что только они сами могут устранить этот риск позитивными усилиями. Такое заявление стало бы динамитом для понятий международной политики, которых придерживаются лояльные и патриотичные немцы вне нацистской партии. Это, наконец, поставило бы их перед ответственностью, о которой в настоящее время они (хотите верьте, хотите нет) не знают ничего.

Глава 4. Лояльное население

Очень важно, чтобы мы поняли разницу между нацистами и лояльными немцами. Не из уважения к последним, но и не потому, что большой несправедливостью было бы поместить их в ту же категорию, что и нацистов, которых они поддерживают; а потому, что делать различие между отборными войсками и необученными обозниками столь же важно на моральном и психологическом поле боя, как и на военном и стратегическом. Несомненно, что для солдата в поле нет разницы, стреляет ли противник в него потому, что он нацист и ощущает прирождённую радость от стрельбы, или же потому, что он лояльный немец и рассматривает стрельбу как тяжкую, но патриотическую обязанность. Или, наконец, потому, что он принуждён взять в руки оружие против своей воли и не видит иного выхода, кроме как стиснуть зубы и стрелять, дабы самому не быть застреленным. Но для пропагандиста и политика, который возможно желает облегчить и когда возможно сократить солдатскую задачу, это имеет существенную разницу. С первыми из этих трёх категорий людей нельзя сделать ничего, кроме как физически вывести их из борьбы; против вторых и третьих однако, возможно существуют психологические и политические средства, которые, если их правильно применить, убедят его не стрелять, таким образом приводя к более существенному результату с военной, и возможно даже более с политической точки зрения, чем если бы он был застрелен, ранен или взят в плен. Но чтобы правильно применить эти средства, нужно точно знать, с каким человеком имеешь дело и как он смотрит на вещи. Нет смысла нетерпеливо произносить: "Коли пойман вместе с ними, то и повесить вместе". Лучше исследовать мотивы сомневающегося сторонника; тогда возможно найдётся противоположная мотивация, которая побудит его более не быть приверженцем и избавит от проблемы ловить и вешать его. Но это не означает, что противоположная мотивация должна состоять исключительно из похлопывания по спине и приятных слов.

Рассмотрим эти вопросы. Кто образует лояльное население в Германии? В чём они отличаются от нацистов? Почему они тем не менее терпят и поддерживают их?

Лояльные – то есть те, кто, не будучи нацистами, верно служат нацистскому режиму – даже сегодня составляют наибольшую единообразную политическую группу в Германии, всего около 40 процентов, и когда говорят в общих чертах о "немцах" или о "среднем немце", то инстинктивно думают об этих людях. В то же время это та группа в Германии, которая исторически наиболее отчётливо идёт на убыль. В кайзеровском Рейхе и во время [Первой] мировой войны она составляла почти всегда 90 процентов населения; в определённые пиковые моменты национального единства, как например август 1914 года, почти 100 процентов. Их фундаментальной политической доктриной было "Кайзер и Рейх", и посвящение "Кайзеру и Рейху" большей части своей жизни – в плане времени, денег, работы, а также ощущения того, что большинство людей имеют обыкновение жертвовать собой для Государства. В свою очередь они ожидали от "Кайзера и Рейха" проведения политики, которая должна была удовлетворять их весьма чувствительное самоуважение, создать у них чувство "гордость быть немцем", а в остальном обеспечить им частную зону, подчинённую всё той же лояльности, в которой они могли быть "просто людьми". В этих заповедниках они были по-своему обаятельными и чрезвычайно цивилизованными. В политической сфере, в своей роли подданных Кайзера и граждан Рейха, они даже тогда были несколько странными.

Какое-то время всё шло гладко. Но под поверхностью было много перемен. Кайзеровский Рейх, во-первых, рухнул примечательным образом – который для каждого честного наблюдателя выявлял глубинные недостатки конструкции. Хотя ущерб до некоторой степени был подштопан, и многие немцы так полностью и не осознали, что это в действительности означало, некоторым из них это дало пищу для размышлений. Во-вторых, из больших неразличимых масс лояльного населения под нацистскими лозунгами собрались разрушительные и садистские элементы, враги цивилизации. И в-третьих, однажды они захватили власть. Это не преминуло оказать воздействие на то, что осталось от оригинального лояльного населения. Потому что новые властелины, в отличие от прежних, нисколько не заботились обеспечением для своих подданных частных зон свободы, но откровенно и хладнокровно приказали им "полностью" отдать себя в распоряжение государства; и они проводят политику, которая вынуждает каждого порядочного немца прятаться от стыда. В действительности они вынудили большое количество приверженных Кайзеру подданных стать нелояльными.

Но довольно большое число из оставшихся слепо и неистово пытаются при полностью изменившихся условиях сохранить старые понятия, которые определяли их жизнь при Кайзере, с единственным отличием, что вместо "Кайзер и Рейх" ключевым лозунгом теперь является "Фюрер и Народ". Эти люди всё ещё верят, что они лишь приносят некоторые жертвы для того, чтобы ощущать "гордость быть немцами", и в частной жизни они всё ещё совершенно приятны и весьма цивилизованы. Коротко говоря, лояльное население в нацистской Германии сегодня всё ещё состоит из консерваторов и национал-либералов эры Кайзера, которые не признают того, что с тех пор произошли какие-то существенные изменения.

Это уже показывает, что несмотря на большое их число, они самая слабая и внутренне наиболее хрупкая часть населения. Это люди, которые живут в нереальном мире, которые усердно игнорируют фундаментальные факты своего существования и, поддержанные нескончаемой пропагандой, специально посвященной этой цели, питаются иллюзиями и ложью. Это также объясняет два больших резких ухода в нелояльность, в 1934 и в 1938 гг., которые произошли среди них.

И снова, как и в случае с нацистами, невозможно определить местонахождение лояльного населения в Германии, или назвать определённые организации, социальные слои, регионы или возрасты, в которых они собраны. Следует подчеркнуть еще раз, что они могут быть различимы только как психологический тип, не как организованное сообщество. В действительности их можно найти повсюду, в каждом классе, в каждом районе и на каждом уровне культуры. Можно дать лишь несколько подсказок. Оплотом лояльности является мелкая буржуазия и провинциальный верхний средний класс, в то время как верхний средний класс больших городов большей частью нелоялен. С другой стороны, лояльность по отношению к нацистам в особенности отсутствует среди высшей аристократии, среди ортодоксальных католиков, хотя не всегда среди ортодоксальных протестантов, и среди рабочих среднего и старшего возраста, которые были выучены прежними социалистическими профсоюзами. Едва ли что ещё можно добавить относительно степени лояльности в различных социальных кругах. Регионально Восточная Пруссия, Померания, Силезия и Саксония более лояльны, чем южная и западная части Германии. Но политическая сцена часто наиболее поразительным образом меняется от одного города к другому. Так например, Нюрнберг – это один из наиболее лояльных, Вюрцбург – один из наиболее нелояльных городов.

Лояльное население всё ещё удерживает определённые позиции во внутренней организации государства, которые оно могло бы, будь желание и не будь оно столь лояльным, превратить в ключевые. На государственной службе лоялисты всё ещё почти столь же многочисленны, как и нацисты; в профессии юристов они всё ещё в большинстве. Они хорошо представлены в университетах и в школах. И существует шутка, что в прессе работает гораздо больше лояльных, и даже нелояльных не-нацистов, чем нацистов. От одного из высших должностных лиц в департаменте прессы Рейха я услышал, что он точно знает – 75 процентов редакторов политически неблагонадёжны, но что он должен мириться с ними, так как никогда не было достаточного количества подходящих нацистских журналистов. И он мог с ними мириться, поскольку "ненадёжные" редакторы играли свою роль не хуже, чем лучшие нацисты. Наполненные ужасом, цинизмом и честолюбием, они создают печально известную нацистскую прессу, глумясь как над правдой, так и над своей совестью. Главным образом армия до недавнего времени служила безопасным прибежищем для консервативной лояльности Рейху, которая порой настаивала на том, чтобы её не отождествляли с нацизмом. Однако с 4 февраля 1938 [41] года армия стала всё больше нацифицироваться. Молодые офицеры, как правило, нацисты. Более старые всё ещё большей частью лоялисты, факт, на который не следует делать слишком большие ставки, но который тем не менее не следует полностью исключать из расчётов. Можно представить себе обстоятельства, в которых это может иметь некие следствия. В этой связи можно упомянуть любопытный факт, что существуют лоялисты в самом правительстве Рейха: министр финансов граф Шверин-Кросигк, министр труда Зелдте и министр железнодорожного транспорта Дорпмюллер. [42]

В чём же тогда состоит решающее различие между лоялистами и нацистами? Что даёт нам право провести черту между ними и обсуждать их в разных главах? Ведь обе эти группы полностью согласны в двух решающих пунктах – сохранение режима Гитлера и победа в войне, и на практике ведут себя столь сходно, что в данный момент мало значит, занимает ли должность нацист или лояльный немец.

Различие вот в чём: нацисты желают видеть гитлеровский режим сохранённым потому, что они процветают, преуспевают и счастливы; лояльные немцы – несмотря на то, что они страдают, стонут и несчастны. Нацисты полностью реализовали главные принципы и замыслы режима и поддерживают их на основании этих самых принципов и замыслов. Лояльные немцы сознательно обманывают себя в отношении принципов и замыслов, и поддерживают режим в силу этого ежедневного усердного самообмана. Отказ от личности, религии, частной жизни и цивилизации нацисты рассматривают как освобождение и раскрепощение, а лояльные немцы – как тяжелое патриотическое жертвование. Нацисты хотят победы в войне, потому что это их война. Лояльные немцы желают победы в ней, хотя война это не их, но потому, что это правильно и прилично желать победы в войнах отечества. Нацисты самоуверенны, последовательны, энергичны и спокойны, как это присуще множеству эффективных механизмов. Лояльные немцы внутренне противоречивы, неуверенны и находятся в болезненном конфликте с самими собой. Нацисты лгут богу и человеку, но чрезвычайно циничны и бесстыдно искренни с собой. Лояльные немцы лгут сами себе. Нацисты знают, чего они хотят. Лояльные немцы не ведают, что творят.

Вот в чем разница. Позвольте мне повторить, что на военных полях сражений это совершенно ничего не значит; но на моральном и психологическом поле битвы, где воля к борьбе противника усиливается или сламывается посредством давления, угроз, дискуссии, пропаганды, идей, слов, но также и деяний, это означает всё. Это означает разницу между тем врагом, чьё сознание неизменно, и тем, чьё сознание чрезвычайно изменяемо. Разница, как мне кажется, заслуживает некоторого размышления.

Но здесь нам следует опасаться пагубного умственного упрощения. Если лояльные немцы внутренне неуверенны, если их психологическая позиция крайне уязвима, это не означает, что они дружелюбные, разумные люди, которым следует лишь сделать честное предложение – как например, что если они уберут Гитлера и откажутся от Польши и Чехословакии, то взамен на это им будут даны сырьевые рынки и им помогут выбраться из ими самими созданного банкротства – для того, чтобы сразу переманить их на сторону, где явно находятся преимущества как для их частной жизни, так и для нации. Это не так просто. Эти люди вовсе не являются здравомыслящими – они самые неразумные в мире. Их разум не простой и ясный, но чрезвычайно сложный и спутанный; поразительная смесь возвышенного идеализма и низкой хитрости, неверия и невинности, алчности и готовности к жертвенности, жестокости и сентиментальности, умеренности и бесчестного поведения, проницательности и тупости, упрямства и непостоянства, чувствительности и бестактности, безобидности и злонамеренности, разносторонности и бестолковости – и всё это, возможно, распределено по различным участкам, аккуратно отделенным друг от друга. Нам не стоит скупиться на задачу распутывания узлов и крючков в этих мозгах, если мы хотим найти, как повлиять на них. Не будем уклоняться от этих усилий. У этого есть своё очарование, как решение сложной головоломки. И её решение имеет свою награду, которая стоит того.

Это и в самом деле загадка – одна из величайших, что современная Германия ставит перед миром. С одной стороны, есть несколько миллионов нормальных цивилизованных европейцев, в качестве частных индивидуумов часто порядочных и симпатичных, часто милых, иногда высокообразованных; с другой стороны, есть незабываемые злодеяния нашего века, взывающие к небесам, злодеяния, совершенные во имя этих нормальных и цивилизованных людей, часто с их молчаливого одобрения, в целом с их согласия, всегда без их выраженного неодобрения. Глядя то на одно, то на другое из этих явлений, невозможно понять, как они возникают. Это было бы смешно, не будь столь зловеще, что это изумление и недостаток понимания продолжаются годы и десятилетия. Я просматриваю колонки английской газеты и постоянно читаю по этой теме следующее:

"Германия, нация, во всех отношениях столь же цивилизованная, как и мы… Гитлер поднялся к власти на пустых желудках и разочаровании, которые явились результатом Версаля, оккупации Рурской области, репараций…" "Германия в корне хищническая страна… затеяла пять войн в течение семидесяти лет… стала бы продолжать чтить Гитлера, если бы он был способен, как обещал, дать ей имущество её соседей…"

Следовательно:

"… Когда эта ужасная война прекратится, мы будем способны помочь нашим противникам снова встать на ноги…" "…"Сокрушить Германию", полностью разрушить её – вот что должно быть на повестке дня…"

Так это продолжается изо дня в день. Что касается существенного числа лояльных немцев, то оба мнения не могут осознать, что они оба правы; что эти немцы ведут двойную жизнь, подобно доктору Джекилу и мистеру Хайду; что они в одно и то же время приятные, добрые, радушные, приятные люди, кого их английские и американские знакомые попросту не могут представить себе безнравственными, равно как и апологетами, если не виновниками преступлений в отношении бельгийцев в 1914 году, евреев в 1933-39, поляков и чехов в 1939-40, о которых эти самые англичане и американцы читают в газетах и содрогаются. Это трудно понять. Но это должно быть понято, если есть желание достичь успеха. Основанные на иллюзиях и половинчатых фактах, любые слова, обращённые к этим немцам, будут осечкой, как в войне, так и в мире.

Англичанам и американцам окажет помощь в понимании лояльных немцев, если они обратят свой взор на сторонников и друзей нацистов в их собственных странах. Политический образ таких людей часто неотличим от такового у лояльных немцев: неудивительно, что они часто изливают чувства взаимной симпатии за стаканом рейнвейна. С обеих сторон обнаруживается одна и та же трогательная невинность в отношении истинной сути и значения нацизма; одно и то же весьма убогое, слабое этическое суждение, которое объясняет беспредельные преступления и жестокости незначительными эксцессами и проступками; один и тот же дешёвый политический вкус; одно и то же пристрастие к безвкусным представлениям и фразам; один и тот же ложно понимаемый патриотизм; одна и та же ментальность национального спортивного клуба; одна и та же готовность быть обманутыми другими и самими собой; одно и то же невнятное чувство реальности. Даже пропаганда почти идентична с той, которой нацисты ловят в свои сети простаков дома и за границей.

Мы начнем наш анализ лояльного немецкого населения с обзора этой пропаганды; не потому, что мы думаем, что это единственно ответственно за всё – вовсе нет; но потому, что каждая хорошо продуманная пропаганда даёт подсказку о ментальности тех, для кого она предназначена.

У нацистской пропаганды есть своеобразное свойство: ей не верят, и тем не менее она работает. Тесное сотрудничество доктора Геббельса с ложью столь же хорошо известно внутри Германии, как и вне её. Только лишь наиболее тупые воспринимают дословно заявления и претензии министерства пропаганды. Но даже самые умные попадают под её влияние, как это происходит с ними в случае рекламных плакатов. Ни один, за исключением наиболее слабоумных, серьёзно не верит, что пользуясь определённой зубной пастой, он приобретёт зубы сверкающей белизны; что то или иное мыло приведёт к счастливому либо несчастному браку; и что стаканчик хмельного или какао на ночь – к увольнению за некомпетентность или к продвижению за эффективность в работе. Но хотя он не верит во всё это, он во многих случаях будет покупать зубную пасту, обещающую ослепительно белые зубы, мыло, которое обещает супружеское блаженство, и напиток, обещающий продвижение, просто потому, что их названия отпечатались в его памяти и они подсознательно связаны с приятными чувствами.

Подобным образом нацистская пропаганда нацелена не столько на то, чтобы ей верили, и не на убеждение, как на создание в нашем сознании прочных идей и фантазий. Только очень глупые немцы верили, например, кошмарным историям, которые рассказывались в 1938 году о чехах и в 1939 году о поляках. Большинство немцев со знающим выражением лица говорили: "Геббельс". Но хотя они могли в каждом утверждении распознать ложь, в конце концов в их головах сформировался образ, который каждый раз, когда упоминается "чех" или "поляк", вызывает в уме курносого, неприятного, полуобезьяну-бастарда, размахивающего револьвером, кнутом или резиновой дубинкой над толпой едва одетых женщин, детей и белокурых мужчин, привязанных к столбам. И этот образ не может быть исправлен размышлением или реальностью. Он формирует мнение и определяет поведение ровно так же, как это делают плакаты с жемчужными зубами и довольными супружескими парами.

Едва ли кто-либо серьёзно верил фантастической лжи о моральных преступлениях монахов и католического духовенства, которая не столь давно наполняла немецкие газеты. Но почти у каждого тогда и на протяжении некоторого времени после, когда он встречал католического священника, возникала подсознательная мысленная картина нравственного преступника. И это было темой для разговоров. И опять же, множество людей в Германии рассматривают нацистскую расовую теорию как абсурдную и питают отвращение к антисемитизму; но никто, встретившись с темноволосым человеком, не может удержаться от безмолвного вопроса самому себе: "Не еврей ли он?" Это и есть эффект, которого намеревалась достичь нацистская пропаганда. Я не знаю, сколь много немцев в тот момент серьёзно верили, что Уинстон Черчилль потопил "Атению":[43] немногие, осмелюсь сказать. Но я определённо знаю, что неминуемая мысленная связь между Черчиллем и "Атенией" была установлена в мыслях каждого. "Черчилль – это же с "Атенией" связано". Если они подумают серьёзно на эту тему, что редко происходит, то они, как правило, поймут, насколько невероятна эта история. Тем не менее Черчилль остаётся "человеком Атении".

Так же, как пропаганда создаёт воображаемые картины и мысленные ассоциации, которые замещают реальность, таким же образом она может заставить реальность исчезнуть – не отрицанием, но замалчиванием. В сущности каждый немец знает, и определяет своё поведение этим знанием, что существуют концентрационные лагеря, в которых с людьми скверно обращаются. Но поскольку концентрационные лагеря почти никогда не фигурируют в его газете, он часто забывает – в другом отделе своего мозга – что они существуют. Он не представляет их себе мысленным взором; самое большее – это смутная картинка небритых, убогих, неприятных фигур, с которыми он не хотел бы встретиться, за которыми надзирают шеренги белокурых молодцов. Эта картина доминирует над ним, когда он с бокалом рейнвейна в руке развлекает своих иностранных гостей, с улыбкой говоря о сказках про злодеяния в Германии. Только лишь когда он сам оказывается в опасности заточения, тогда его обдаёт холодным потом от осознания, что это действительно относится к нему. Строго говоря, каждый немец из наблюдений знает, что совершено в отношении евреев в Германии. Но тот факт, что он редко читает что-либо об этом, добавляет к смутному ощущению – нет ничего хорошего знать слишком много об этом, и часто заставляет его надолго сомневаться тому, что он видит своими собственными глазами. И когда Фюрер как раз в этот момент своевременно замечает: "Ни единого волоса на головах евреев не коснулись" – ну вот, я же знал! Таким способом множество событий, которые временно занимали немцев, были в последующем путем расчётливого умалчивания и отвлечения внимания превращены в никогда не происходившие. Был ли в самом деле пожар в рейхстаге? Тридцатое июня? Никто о них теперь не говорит. Возможно, они никогда и не происходили.

Вне пределов Германии люди часто изумляются ощутимому жульничеству нацистской пропаганды, тупым, невероятным преувеличениям, смехотворному замалчиванию общеизвестного. Кого это может убедить – спрашивают они. Ответ состоит в том, что это предназначено не убеждать, но впечатлять. Поверят в это или нет, но это не должно забываться. Нацистская пропаганда пренебрегает обращаться к убеждению: она адресуется к эмоциям и к фантазии. Её манипуляторы знают, что немцы глупы не от недостатка интеллекта, но от неумеренности эмоций. И они продолжают обращаться к этим эмоциям.

Очевидно, что такая пропаганда может быть успешной только среди людей с очень слабым чувством реальности. Таковы, несомненно, лояльные немцы. Это то, что следует знать о них в первую очередь. У них необычно ограниченные способности к восприятию и к различению, и мало здравого смысла – и это независимо от степени их образования и умственных способностей. Домашняя прислуга и университетский профессор равным образом склонны доверять утверждению с намёком, нежели своим пяти чувствам, и пылко игнорировать своё собственное здравое суждение. В случае домашней прислуги это называется бестолковостью, в случае с профессором – глубиной ума, но это одно и то же. Немцы – и в особенности те, с которыми мы здесь имеем дело – полностью обделены даром просто смотреть на простые вещи и верить своим глазам. Это широко распространённый талант, особенно среди романских наций, которых нельзя представить себе без него. Невозможно убедить итальянца или француза, что он пресыщен, когда он голоден, или что он совершает выгодную сделку, когда у него вытаскиваю кошелёк. Многих немцев можно ежедневно убеждать в этом. Энергично нарисованная картина, которая выглядит как нечто похожее на то, что они некогда где-то слышали, убеждает их гораздо более, чем их собственные ощущения. Это звучит как шутка, но это серьёзная истина.

Вот доказательство. Каждый второй немец, совершенно без злого умысла, расскажет любому, кто будет слушать, что в Германии во времена [Веймарской] Республики преобладали недоедание, недостаток жилья и нужда, в то время как теперь "всё сделало успехи" и "никто в Германии не голоден и не замерзает". Всё это в полной уверенности, что так и есть! Возможно, он даже добавит, что он по многим вопросам не согласен с Гитлером, но нам следует признать, что… Однако, факты, которые он не только видит своими глазами, но и чувствует своим животом, доказывают как раз обратное. Во времена Республики, что бы обратное ни говорили, еды было в достатке, цены низкие, зарплаты высокие, множество квартир и возможностей для отдыха. С тех пор стало еды меньше и она всё дороже, зарплаты снизились, жилья не хватает, и трудиться приходится сверхурочно. Но то, что лояльный немец ежедневно читает в газетах, слышит на митингах и видит в пропагандистских фильмах, впечатляет его гораздо больше, чем голод за ужином, ссоры со своей женой над домашним бюджетом, тщётные поиски жилища или любые подобные прозаические неприятности.

Немец всегда стоит в этом мире одной ногой; другой ногой ему нравится вставать в мире фантазий – и этот мир фантазий теперь обеспечивается нацистской пропагандой. Более того, где-то, в самом потайном уголке своего сознания он сознаёт это и обращает это себе на пользу. Его способность обманывать себя делает для него возможным вводить в заблуждение других в изумительно убедительной манере. Жалобные рассказы о стенаниях угнетённой и отверженной Германии передавались с наибольшим удовольствием и наибольшей выгодой не нацистами, но их честными, порядочными жертвами. Они были столь тронуты этими сказками, что закончили тем, что поверили в них, несмотря на своё лучшее знание дел. Как всё сложно! Как это по-немецки!

Если осведомиться, что нацистская пропаганда говорит лояльным немцам и что она от них скрывает, то видно, что она образует честную характеристику этическим стандартам своей аудитории. Нацисты поставляют две очень противоречивых типа пропаганды. Первая, предназначенная для завлечения большего числа в нацисты, находится главным образом в лагерях и центрах подготовки, в "ложах Ордена", и в подобных учреждениях. Это в основном устная пропаганда для узких кругов, но часто она проникает в партийную прессу и так достигает публики. Она наполнена жестокостью, беспощадностью, жесткостью, фанатизмом, откровенными планами покорения мира. Одним словом, она цинична и правдива.

Другая предназначена "для людей", если более точно – для лояльных людей. Нелояльные более или менее списаны со счетов. Она постоянно лжесвидетельствует, но лжесвидетельством она принижает зло и возвышает добродетель. Она исходит из министерства пропаганды. Её основной движущей силой является единообразная пресса. Её россказни полны праведного гнева и смирения. Покорение мира? Только болваны и клеветники верят в то, что мы, "мы, немцы" способны на такое дело. "Мы" любим мир с терпеливостью ягнят. Мы готовы заключить пакты о ненападении со всеми государствами. Разве Фюрер не говорил так в его повторяющихся мирных речах? Если мы ведём войну, то это только из возвышенных мотивов Лоэнгрина: ради спасения угнетенной невинности и подвергаемой гонениям беспомощности. Как охотно мы обошлись бы без Австрии, Чехословакии и Польши! Это только их неискоренимая безнравственность и жестокость побудили нас в конце концов аннексировать их. Террор? Массовые казни? Пытки в концентрационных лагерях? Разумеется, нет. Всё это сфабриковано еврейской прессой. Говоря о евреях, то ни единого волоса ни на единой еврейской голове мы никогда не коснулись. Самое большее – это мы защищаемся от печально известного всемирного еврейского заговора, направленного на разрушение немецкой нации. Мы ничего не хотим от Англии, у нас нет с Англией разногласий, хотя она враг человечества и должна быть уничтожена. Но мы ничего не имеем против неё. Мы ничего не хотим от Франции, ничего ни от кого, за исключением украденных у нас колоний. И жизненного пространства. И тех американских немцев, рождённых для нас. Мы угрожаем Америке? Это нелепо.

Почти что слишком глупо и отвратительно. Тем не менее, это показывает, что нацисты считают необходимым играть странную комедию перед своими лояльными сторонниками в Германии, и что они считают их довольно порядочными людьми, хотя возможно не слишком умными. В частности, пристрастие нацистов к жестокости, травле и подавлению похоже не разделяется этими лояльными немцами. Чтобы сделать это привлекательным, эсэсовцы всегда должны казаться жестоко преследуемыми и подавляемыми, причём опасные садисты – это те, кто находится за колючей проволокой в концентрационных лагерях. Прессе снова и снова даются указания не создавать картин или новостей, которые могут пробудить сострадание к какому-либо лицу или к группе. У нацистов есть откровенный ужас перед силой жалости лояльных немцев. Очевидно, что они считаются с некоторым чувством справедливости и с определённой мерой миролюбия. И если, с одной стороны, они время от времени осторожно оспаривают эти качества и пытаются отечески отговорить немцев от них, с другой стороны они чувствуют себя обязанными в настоящее время оказывать уважение этим чувствам в разработке своей пропаганды.

В глазах лояльных немцев нацисты являются не разрушителями и уничтожителями семьи, но её поборниками и защитниками. ("Кто сделал для семьи больше, чем мы? Ссуды на заключение брака. Поднятие рождаемости".) Не враги, а спасители христианства и церкви. ("Чего хотят эти сварливые священники? Им следует благодарить нас за то, что им позволяется молиться в безопасности; за то, что их церкви не сожжены. Мы никогда не вмешивались в совершенствование душ".) Не революционеры, но вооружённые защитники Государства. ("Германия – это остров мира. Основы порядка сотрясаются повсюду вокруг нас. Из страны в страну распространяется пламя революции. Уровень жизни падает. Безработица, войны, гражданские войны, правительственные кризисы. Мы избавлены от всего этого! Мы отмечаем праздник урожая с признательностью и в гармонии. Фюрер заботится о нас".) Таким образом нацисты должны убедить большинство своих сограждан поверить в обратное почти всему что они делают и желают делать в своей жизни, для того, чтобы завоевать и сохранять их лояльность. То, что они достигли успеха в этом в столь большой степени, говорит не в пользу умственных способностей и политической зрелости немцев, но то, что они обязаны делать эти попытки, говорит о внутренне присущих немецкому народу нравственности и порядочности.

Но есть важная оговорка. Нацисты не разделяют аккуратно два вида пропаганды и ни в коем случае не стараются обеспечить, чтобы "народ" не знал того, что происходит в действительности. Умышленно и с определённой искусностью они затрудняют веру в ложь, которую говорят им. В одно и то же время они заявляют, что никогда не пострадал ни один еврей и развешивают на каждом углу Der Sturmer. Они постоянно работают в двух направлениях. Они превозносят свой гуманизм и умеренность так же, как и свою безжалостность и жестокость. Почти что в одной и той же речи они говорят о безграничной любви Германии к миру и о "новом разделе мира". И они знают, что могут рассчитывать на аплодисменты в обоих случаях. Более того, у них есть приводящий в замешательство приём сбрасывания масок, когда дело сделано. Похоже, они знают, что могут позволить себе делать это, что нечто неотъемлемо присущее в их публике готово быть обмануто. В самом деле, что это возможно сначала желает быть введено в заблуждение и затем удивлено результатом. Таким образом Гитлер без перерыва с мая по сентябрь 1938 года провозглашал немецкому народу, который вступил в авантюру с Чехией чрезвычайно неохотно, что Германия от чехов ничего не хочет; что чехи должны лишь прекратить подавлять судетских немцев; что не желается ничего более, чем автономия для угнетаемого меньшинства. Но через десять дней после Мюнхена он провозгласил среди громких аплодисментов, что не позже чем в мае он отдал "команду вступить в Чехословакию самое позднее 2-го октября". Если бы немцы были бы лишь просто порядочными и бесхитростными людьми, они бы с яростью реагировали на это откровение, что их глупость была использована, а над их порядочностью надругались, что их использовали для совершения убийства с завязанными им глазами. Но их реакцией были восхищение и шумное одобрение. Так что возможно, что это было как раз то, чего они хотели: совершить убийство, но не знать этого; быть с повязкой на глазах во время деяния, но впоследствии получить золотые часы и бумажник жертвы; наслаждаться плодами преступления и избежать угрызений нечистой совести.

Здесь мы встречаемся с характерной чертой лояльных немцев, которую трудно, но необходимо понять; одна из тех сложностей, которые для немцев – и только для них – естественны и самоочевидны. Это двойственная, или если говорить точно, тройственная этика, которой они отдают дань уважения в сфере политики – и платили эту дань даже до пришествия нацистов.

В личной жизни немец не более аморален, чем другие европейцы. По его собственному мнению он даже более нравственен; но и в этом он также не отличается от других. Разумеется, иногда он ведёт себя аморально, но он платит за это обычным способом – нечистой совестью. То есть он распознаёт существование морального закона над собой даже когда он пренебрегает им. Возможно, что нравственность немцев имеет иной оттенок, чем у других наций. Например, англичане иногда замечали, что средний немец даже в частной жизни не полностью отвечает английским стандартам порядочности. Может быть. Честность, однако, является типично английской добродетелью; у немцев её место на этической шкале занимает более восточная, менее отчётливая, но не менее благородная добродетель великодушия. Мы не будем дальше раскрывать эту тему. Достаточно сказать, что несправедливо будет отказывать немцу в том, что как частный индивидуум и в мирное время он чувствует и поступает нравственно.

Но это факт, многократно отмеченный и которому удивлялись – что от этой нравственности и добропорядочности "немца" ничего не остаётся, когда на сцене появляются "немцы"; что как политическая масса они отличаются от других цивилизованных наций – и не только с приходом нацистов – на основании их необычного отсутствия сомнений, их ненадёжности, вероломства, лжи и жестокости.

Невероятно, комично то, что средний немец не осознаёт этого. Для него дело представляется не так, что он аморален в политике, но так, что политика аморальна. Политика представляется ему сферой, где всеобщим обычаем и правилом является быть беспринципными, вероломными, мошенническими варварами. Все другие нации, думает он, точно такие же; и притворяться, как это делают англичане, что в политике существует моральный закон, кажется немцу извращённой и отталкивающей фальшью, авторы которой заслуживают немедленного истребления.

Мы должны пока отложить вопрос о том, как немцы уверили сами себя в том, что политика – это игра, в которой правилами являются предательство, злой умысел и жестокость. Факт в том, что они это сделали. "Политика портит людей" – гласит немецкая пословица, и дипломат, по мнению среднего немца, это человек, который лжёт весь день напролёт; успешный же дипломат – тот, кто лжёт лучше своих противников. И попытка ввести законы порядочности и нравственности в сферу политики побуждает каждого немца к огромному искреннему возмущению от грубого и коварного нарушения провозглашённых правил игры. Потому что для среднего немца есть частная нравственность и политическая нравственность, причём политическая – это как раз обратное частной. Предательство, вымогательство, воровство, лжесвидетельство, убийство, ограбление – это для сознания немца не преступления и эксцессы в политической жизни, какими они являются в частной. Напротив, настаивает он, политика состоит как раз из этих вещей. Если же кто-либо проводит что-либо иное, то это только чтобы убаюкать глупых немцев, которые слишком хороши для этого мира, внушить им чувство безопасности, так, чтобы враги могли бы беспрепятственно плести заговоры по их политическому крушению.

Потому что немец совершенно не представляет, что его концепция политики – это чисто национальная особенность. Он полагает, что она ему навязана. Он стремится быть хорошим и мирным, но нечестивый мир вынуждает его принять невольную роль в гибельной игре. Лично ему вовсе безразлична эта игра политиков. По этой причине порядочный, нормальный, нравственный немец в основном избегает политических усилий. Никто по природе не является столь аполитичным – можно сказать антиполитичным – как немец. Против этого нечего сказать, в особенности когда вспоминаешь огромные музыкальные, поэтические и философские достижения – всем из них Германия обязана этому политическому желанию остаться в тени – при условии, что это честно исполнено. Даже сегодня нормальный индивидуальный немец предпочитает как можно меньше иметь дела с политикой. " Дрянь песня, политический куплет!", - говорит он. [44] Он предпочитает оставить политику тем, кто вызывается присматривать за ней по его поручению, кайзерам и фюрерам.

Но тут его моральное суждение снова принимает неверный оборот. Его лидеры, которые совершают преступления, от коих он в ужасе отшатывается, но которых он втайне полагает необходимыми и желательными, и кто в благодушном обмане отбирает у него даже чувство соучастия – этих людей он обожает, как никакая другая нация никогда не обожала своих государственных деятелей. И их успехи, завоёванные во имя него и частично зависимые от него, одурманивают его, хотя он передёрнулся бы от отвращения, приведись ему использовать средства достижения этих успехов. В этом заключается секрет, почему эти добродушные, беззаботные, порядочные люди всегда становятся на колени перед беспринципными, жестокими, садистскими фюрерами. Их отношение к избранным, к их принцам, вождям и героям подобно отношению примитивных людей к богам, защищающим их – отдать им победу и в то же самое время взять на себя их вину. У других наций наибольшее доверие к тем из их политиков, в ком они узнают самих себя, которые ведут дела государства (в крупном масштабе) таким же образом, как их соотечественники ведут свои личные дела. Но немцы желают тех правителей, чья политика нисколько не сходна с их частной жизнью; тех, кто совершенно отличны, кто "велик", "демоничен", "гениален", "вдохновлён". Немцы не желают честных депутатов и администраторов; они хотят идолов. Если их идол обманывает их ожидания, если он проигрывает войну, как Кайзер проиграл войну 1914-18 гг., его отправляют в пустыню, возложив на него всю вину, [45] и люди обращаются к миру с широко раскрытыми невинными глазами и чистой совестью, приходя в ярость, если их хоть сколько полагают ответственными за действия их идола или призывают делать добро. Если однако идол добывает победу, их низкопоклонство не знает границ. Подумайте над отношением немцев к Бисмарку. Это не то отношение, какое нация проявляет по отношению к успешному государственному деятелю и выдающемуся человеку, который вышел из их среды; его можно объяснить лишь в теологических терминах. Бисмарк стал вечным племенным богом немцев. Его высказывания имеют конечную, пророческую силу, подобную цитатам из библии в схоластической дискуссии в средние века. Популярные анекдоты о нём, отобранные, что достаточно примечательно, с некоторой предвзятостью и почти всегда изображающие его в видимых или невидимых ботфортах, имеют утешительную силу легенд о чудесном или полу-чудесном. Мысль о будущем Железном Канцлере, задирающего своего судью в качестве юного, не имеющего практики адвоката, или запугивающего делегацию побежденного врага на мирных переговорах, вызывает у большинства застенчивых немцев чувство экзальтации и силы, как если бы они сами только что завершили покорение мира. И тот же немецкий отец семейства, который рассудительно упрекает своего сына за драку с более слабым соучеником или за ложное обвинение кого-либо, говорит ему при торжественном случае с дрожью в голосе: "Насколько невероятно великий человек он был – взять на себя уникальную ответственность редактирования телеграммы из Эмса. [46] Он тем самым развязал смертельную войну, сверг императора и железом и кровью сплотил Германский Рейх!" Он побелел бы от ярости, узнай он, что его сын подделал диплом доктора, чтобы пропустить занятия; но перед лицом величайшей в истории фальсификации он немеет с религиозным благоговением, как перед распятием Иисуса.

Рассмотрев типажи чувств и умонастроений, к которым может взывать Гитлер, для нас не будет большого труда понять, что его ненадёжность, его ловкость в вероломстве, и его стремление к завоеваниям – эти качества, которые действительно в конце концов привели к потере миром терпения по отношению к нему – они образуют самые основы его власти в Германии, и это далеко за пределами внутренних кругов нацистов. Завоевания представляются немцу естественной целью политики, ненадёжность и вероломство – средствами их достижения; успешное вымогательство или мошенничество – это "дипломатическая победа", а негодование иностранных государственных деятелей в отношении методов Гитлера – это ревнивая завистливость и негодование, ощущаемые менее эффективными по отношению к их более одарённым соперникам. Если бы у Гитлера на совести не было ничего более, кроме его международной политики, нарушения своего слова, его завоеваний, и его ограбления других наций, у него не было бы нужды в лживой пропаганде, чтобы сделаться приемлемым для немцев. Слабыми звеньями его правления являются как раз те качества, которым мир, возможно не совсем правомерно, был (и до сих пор) склонен потакать и игнорировать как "внутренние дела Германии": война на уничтожение против частной жизни, частной свободы и частной нравственности; разрушение всех частных удовольствий, которые при Бисмарке и при Кайзере мирно цвели в тени нечестивой политики; нетерпимость и жестокость, которые превращают в ад жизнь в Германии; прогрессирующее порабощение всех немцев и пожирание всего частного "жизненного пространства"; ежедневное накопление жестокостей, которое привлекает нацистов почти столь же неизбежно, сколь оно отпугивает других немцев, и которое, следовательно, должно быть стёрто из сознания последних постоянной пропагандой. Всё это, гораздо более, чем международная политика Гитлера, подвигло столь многих немцев на нелояльность, а лояльных заставило подвергать сомнению своё мнение. Потому что лояльные и нелояльные – это не два различных немца, как любят представлять многие люди. Они по существу одного склада, сколь бы ни ненавидели они друг друга ныне. Главное различие между ними это то, что в случае нелояльных личная совесть и личная честь были достаточно сильны, чтобы перебороть патриотизм и лояльность, по крайней мере в их сердцах, в то время как другие лишь варятся на медленном огне бесплодного конфликта и самобичевания. У нацистов слишком много козырей против них. Некоторые из них уже были рассмотрены, но самый важный был намеренно оставлен под конец. Он требует точного исследования. Это призыв к патриотизму.

Когда лояльный немец наиболее колеблется в своей лояльности; когда некая грубая широта в его ближайшем окружении на какое-то время освобождается от всех занавесей пропаганды и делает любой самообман в отношении происходящего невозможным; когда одна из речей Гитлера "о культуре" и "культурные" деяния вызывают тошноту у образованного человека; когда маленький лавочник видит свой "национально-экономически непродуктивный" магазин закрытым по приказу властей и сам он отправляется на принудительный труд на оборонные объекты и на строительство автобанов; когда должна быть заполнена сто девяносто седьмая анкета; когда национал-социалистический фронт племенного животноводства или национал-социалистическая ассоциация игры в скат требует его участия, взносов и присутствия на районных сборах; когда ассоциация дантистов ставит его перед выбором – расстаться со своей неарийской женой или быть "вычеркнутым из списков"; когда горечь, отчаяние, стыд и пренебрежение угрожают овладеть самыми лояльными, то, что сдерживает его – это мысль, такая трогательная на первый взгляд, – что он терпит всё это "ради Германии".

Не станем обманывать сами себя. Относительно множества вещей лояльным немцам могут лгать нацисты, или они сами могут лгать себе; на многие вещи они могут закрыть свои глаза, о множестве вещей они могут искренне заблуждаться; много чего они неохотно терпят или тайно желают видеть измененным; но тут возникает вопрос, по которому они искренне соглашаются с нацистами, где нацизм точно совпадает с их стремлениями и идеями. Этот вопрос - решающий. Если бы не существовала где-то эта настоящая гармония, они бы столь не желали слепого жертвования и самообмана. Только лишь когда они изменят своё мнение по этому вопросу, возможна надежда на отделение этих лояльных немцев от нацистов.

Это странное неверное представление о патриотизме, которое доминировало над Германией с момента основания Рейха. Нацисты – это ужасное следствие мнений, которые задолго до них, в безобидные и цивилизованные времена, распространялись и насаждались в университетах и школах Германии. Они являются ужасным олицетворением идеалов помпезного культового оратора, каковой процветал с 1870 до 1918 г. и после этого. Лояльные культурные немцы, в глубине души пытающиеся отделиться от нацистов, ощущают себя обезоруженными своими же самыми священными идеалами. Разве нацисты не работают исключительно "ради Германии"? Разве они не сделали Германию более сильной, которую стали больше бояться, более победоносной, чем кто-либо до них? Разве всё, что они делают, сколь бы ужасающим это не выглядело, не служит для превращения Германии в более мощную, более устрашающую, более победоносную? И разве не следует ставить "Германию превыше всего"? Разве не должно, следовательно, принести любые жертвы, которых требуют нацисты? И разве каждая из этих жертв не ничтожный пустяк рядом с ослепительными триумфами, которых нацисты добились "для Германии"?

Ныне патриотизм и готовность к жертвованию определённо являются добродетелями. Но каждая добродетель, как мы знаем, может обратиться в зло, и немецкий патриотизм является примером этой трансформации, если таковая вообще когда-либо была. Он выродился давным-давно, задолго до нацистов. Он потерял всякую меру и значение. Он девальвирует "Отечество" до пустой формулы и в то же самое время возвышает его до абсолюта. Проанализированный до своей сердцевины, он обнаруживает ту же черту, что присуща нацизму: активный нигилизм, или, наоборот, деструктивную цельность. Это та точка наименьшего сопротивления в мышлении немца в до-нацистской Германии, через которую проникли токсины нацизма. И это всё ещё единственная точка реального единения между нацистами и множеством цивилизованных, не являющихся нацистами немцев.

Патриотизм – это эмоция, которая в здоровых условиях не должна проявляться. Это не более чем естественная реакция на действительную угрозу "Отечеству" – стране, языку, обычаям людей, независимости государства и правам самоопределения. Здоровый патриотизм – это то, что показали миру бельгийцы в 1914 году или финны в 1939. Патриот в мирное время представляется несколько комичной, хотя возможно и приятно комичной фигурой. Это нормально и естественно любить свою родину и своих соотечественников в мирное время, и втайне предпочитать их чужим странам и людям. Но чем более втайне, тем лучше. Патриоты мирного времени, даже наиболее простодушные и милые, напоминают немного мужей, которые целуют и гладят своих жён на публике.

Что сделали немцы за последние сто лет из этого здорового, застенчивого "патриотизма"?

Прежде всего, где бы они не были, они осознают свою "немецкость". Во время абсолютного мира они ведут себя так, как будто находятся в национальной артистической комнате, решительно настроенные по самому пустяковому поводу думать "по-немецки", чувствовать "по-немецки", любить "по-немецки" и вечно "помнить, что они немцы". Что точно эта "немецкость" из себя представляет, скоро уже едва различимо. "Германия", о которой эти несчастные научились беспокоиться с утра до ночи, это своего рода божество. Чем живёт это божество? Жертвами.

Каждая жертва должна делаться для "Германии" – это внушалось немецким детям в течение поколений до нацистов. И в действительности в течение последних тридцати лет немцы совершали жертвы "для Германии" с готовностью и терпением, которые были бы трогательны, будь они посвящены более правому делу. В эту настоящую эру они лишь единожды нормально питались при [Веймарской] Республике на протяжении шести лет. В последней войне, в первые годы после войны, при Брюнинге [47] и при Гитлере они охотно и терпеливо ели эрзац-продукты для победы в войне, для "спасения Германии от большевизма", для доказательства того, что они не могут больше платить репарации, для подготовки к следующей войне. К нынешнему времени немецкие патриоты способны извлечь своего рода духовное удовлетворение от питания скверными продуктами, подобно тому, как братья-флагелланты [48] в Средние Века получали его от своих рубцов и опухолей; правительство, которое дало бы им достаточно еды, даже возбудило бы в них подозрение, что это недостаточно патриотично и "не на пользу Германии". Немцы дважды позволили украсть свои сбережения "для Германии" с беспомощной, печальной покорностью, с которой пудель позволяет отобрать из своей пасти его косточку; и это не говоря уже о тысяче бессмысленных жертв досуга, денег, комфорта и малых удовольствий, которые ежедневно и систематически возлагает на них Гитлер. "Для Германии я охотно отдам ночь", - говорит немецкий патриот, когда СА отправляют его на ночной марш. Наилучшее выражение этой позиции я услышал от скромного книготорговца, когда в 1936 году резиновые ленты, которыми удобно было скреплять посылки с книгами, были изъяты из обращения (резина требовалась армии для шин). Он слегка вздохнул и сказал: "Но я охотно буду перевязывать каждую пачку бечевкой, если это помогает Фюреру сохранить мир".

До сей поры всё это довольно трогательно, даже если и слегка ненормально. Но "Германия" не только требует жертвовать комфортом, товарами и движимым имуществом, не говоря уже о человеческой жизни; она требует не только почетных жертв. "Германия" требует также жертв, повсеместно рассматриваемых как позорные: потеря характера, совести, способности проникновения в суть, нравственности. "Для Германии" следует расстаться со своей женой, если она не арийка; следует лгать, красть и убивать. Уже Кайзер, предвосхищая Гитлера, проинформировал своих солдат, что они должны стрелять по своим родственникам, если он прикажет им сделать это. И немецкий патриотизм проглотил это – с определённым восторгом. Здесь дело начинает становиться отвратительным. Деморализованный, деструктивный характер патриотической дегенерации, которая поразила немецкий народ, начинает проявляться. Но это ещё не кульминация. Она ещё должна наступить.

Жертвование для "Германии" также требует самой Германии. Национальная суть, культура, унаследованный характер, различные институции и традиции, которые создают истинную Германию, ландшафт, архитектура городов, благосостояние страны, доброе имя, честь – всё должно быть принесено в жертву "Германии". Эта "Германия", жертвы для которой не прекращаются, это не прекрасная, плодородная, добрая старая страна между Альпами и морем, со своими городами и полями, заводами и железными дорогами; со своими обитателями, обычаями, языком, поэзией и музыкой – всё это прекрасно существовало бы и без жертвований, но всё это – обречённые объекты жертвоприношения. "Германия", для которой следует приносить жертвы, это непостижимый фантом, призрак. Но он имеет земной символ: Рейх.

Патриотизм, которому научились немцы со времени образования Рейха, это не любовь к Отечеству, а навязчивая идея отечества. Это чувство, которое частично парализует моральные, умственные и эстетические обязательства. Это, так сказать, слепое пятно в душевном глазу.

Нацисты не создали эту одержимость отечеством. Напротив, можно сказать, что это она создала нацистов. По меньшей мере, нацисты нашли её готовой и были способны сотворить чудеса с её помощью.

Она не выросла из ничего. Она взращивалась и питалась исторической легендой Германского Рейха. И эта легенда – психологическая основа самого Германского Рейха; Рейх, земное воплощение той "Германии", которой немцы последние семьдесят пять лет слепо отдавали в жертву всё, свою личную и национальную индивидуальность, свою цивилизацию, свою национальную миссию. В Англии люди всегда были склонны расценивать очень невинно этот "Германский Рейх", с которым они во второй раз в течение двадцати пяти лет сошлись в борьбе не на жизнь, а на смерть, как естественное объединение сил, склонных к слиянию, как конечный результат здорового исторического процесса, как соединение политических сосудов немецкой цивилизации. Они поддерживали Германский Рейх при его рождении, помогали поставить его на ноги после его первой крупной катастрофы, и даже быть может ныне не желали бы ничего лучшего, чем снова жить в мире и согласии с Германским Рейхом, "пришедшим в сознание". Однако пришло время спросить – а может ли Рейх прийти в сознание; не может ли эта политическая организация, в традицию и легенду которой столь жутко вписывается нацизм; во имя которой они принуждают к конформизму с собой столь много сопротивляющихся, столь много лучших немцев; и из которой выросли почти все великие кризисы и войны последних семидесяти пяти лет – не может ли она быть чем-то чрезвычайно неестественным и опасным; не вершиной здоровой эволюции, но началом фатальной болезни, которая уничтожит Европу; не подходящим восприемником немецкой цивилизации, но её разрушителем; тем, чего Ницше с его ясным видением ужасался уже в 1873 году, когда говорил о "низвержении, более того – уничтожении германского духа ради Германского Рейха"? [49]Мы не можем здесь обсуждать этот обширный вопрос с тщательностью, которой он заслуживает. Но следует его огласить и обрисовать его главные моменты. Потому что иначе будет невозможно понять, что даёт нацистам их психологический шанс в Германии, где они нашли связь с немецкой традицией – даже более того, что сделало их возможными в Германии.

Германский Рейх 1871 года не был результатом долгого и последовательного процесса исторического роста, как это, например, было в случае великих держав Запада. Скорее это было неожиданное, поразительное отклонение истории, которая в течение пятнадцати сотен лет стремилась к совершенно иным формам и целям. С исторической точки зрения это представляется как нечто необычное и сомнительное, как попытка современных сионистов после двух тысяч лет уникальной истории в качестве цивилизации и сообщества без государства снова превратить евреев в маленькое государство на Ближнем Востоке. Было очень характерно то, что с приобретением цивилизации немцы, в отличие от своих западных соседей, никогда не стремились к национальному единству и сплочению, но всегда к всеобщности. И когда их попытка оживить Священную Римскую империю в практической форме провалилась, они – в значительной степени подобно евреям – положили центр тяжести своего национального существования в "сверхгосударство", в приобретение духовной всеобщности, которая, именно вследствие своей всемирной распространённости, подсознательно стала национальной характеристикой. Политический базис, на котором был воздвигнут духовный мир немцев, был кучкой неамбициозных малых государств. Некоторые из самых малых среди них были с точки зрения культуры величайшими; например, это Саксония-Веймар Карла Августа. И мы должны вспомнить исключительную безмятежность и внутреннюю отстранённость Гёте, когда он встретился с Наполеоном, как один суверен встречает другого, для того, чтобы понять достоинство и уверенность в себе, которые политическое отречение вместе с духовным всемирным владычеством дали немцам. Это были те беспомощные маленькие государства, что взрастили мощные достижения немецкого духа – и из которых сегодня варваризованный, бездуховный, не-немецкий, грабительский "Третий Рейх" выводит своё право попирать ногами все эти высоко цивилизованные малые страны.

"Томление по Рейху" в девятнадцатом веке было ничем иным, как упадком убеждённости в уникальности положения Германии и источника национального величия. Странно наблюдать эту неожиданную неуверенность и замешательство, этот неожиданный ложный шаг, эту нелепую потерю инстинкта, и это забвение истинных законов жизни! Снова и снова это происходит в истории великих наций. Иногда это преходящее головокружение, которое проходит без следа; иногда растущее сумасшествие, ведущее нацию в слепоту, потрясению и расстройство сознания. "Томление по Рейху" у немцев имеет в качестве своего невидимого девиза слово "тоже". Немцы "тоже" хотят иметь свой Рейх, потому что у французов и англичан есть их империи. Не потому, что они нуждаются в нём или они в любом смысле духовно готовы справляться и управлять великим национальным государством. Этот менталитет с ключевым словом "тоже" с тех пор сохранялся в истории Германского Рейха. Он формирует одно из его первичных побуждений. Соответственно, позже, Германия должна "тоже" иметь колонии, великий флот, и интересы на Дальнем Востоке, не потому, что они жизненно необходимы, но потому, что они есть у других держав. Таким образом, подавление Гитлером чехов и поляков оправдывается в глазах его патриотических приверженцев тем доводом, что Англия при Уоррене Гастингсе [50] "тоже" применяла методы жестокого принуждения. Так что даже его войны экспансии частично поддерживаются теорией "тоже". Разве Франция не "тоже" выросла путём аннексий и вытеснения своих соседей – триста или пятьсот лет тому назад?

Но психологический мотив этих войн иной. Как мы помним, "Рейх" в результате был создан не стремлением, а Пруссией, проглатывающей все германские государства – Пруссией, этим маленьким грабительским государством, вся история которого – это непрерывное поглощение, сначала малых, затем больших стран; его единственная слава, лишённая независимых цивилизованных достижений – это постоянное расширение, его государственный принцип – подчинение жизней его населения своей территориальной алчности. Эта политическая мораль Пруссии была завещана её наследнику – Германскому Рейху. Вместо неё покоренным малым немецким государствам, морально ослабленным предательством их духовной миссии и необузданной доктриной "тоже", предложить нечего. Пруссия была раковой опухолью Германии. Её закон был: расти, проглатывать, и уничтожать. Поскольку Германия забыла и отвергла свой собственный закон и приняла закон Пруссии, другими словами, с тех пор как она стала "Германским Рейхом", она стала раковой опухолью Европы.

Германский Рейх возник посредством трёх наиболее циничных и преступных войн из известных истории: жестокая победа над маленьким соседом Данией, молниеносная война против Германского Союза, в результате которой были поглощены малые северогерманские государства, и неоправданная война против Франции, искусственно спровоцированная фальсификацией документов. Рейх был "сплочён" совместной грабительской экспедицией от имени его будущих государств-членов. Теперь государства, как индивидуумы, если они хотят "процветать и преуспевать", должны "повиноваться закону, который дал им жизнь", как сказал Гёте.

Бисмарк, имевший острый, но не совершенный ум, возможно, не знал этого. Он мог быть совершенно искренен, когда он провозгласил, что Германия после 1871 года стала "насыщенным" государством, когда он расценивал основание Рейха в качестве завершения германской истории и стремился ввести новый Германский Рейх как можно более гладко в компанию старых европейских великих держав, как если бы её естественное место всегда было среди них. В его дни немцы были столь сбиты с толку и приведены в замешательство всем, что случилось между 1862 и 1871 годами, унижениями и страданиями, которые неожиданно превратились в счастье и в триумф, что на тот момент они были только "за". И действительно, на двадцать лет Германский Рейх был насыщенным и мирным государством. Однако примечательно то, что духовная традиция Германии казалось, неожиданно иссякла; что дешёвое хвастовство и самодовольство заняли место аскетизма и постоянной самокритики; и что Трейчке [51] начал сочинять новую германскую историческую легенду со своей университетской кафедры.

После низвержения Бисмарка гигантская игрушка, которую вложили в руки немцев, начала проявлять свой демонический дух. Теперь, когда они обладают огромной мощной машиной, не следует ли им что-то сделать с ней? Но что? Экспансия, разумеется! Пруссия стала великой путём роста, так что великий Германский Рейх, её наследник, должен расти даже ещё более решительно и более быстро. Разумеется, он должен иметь всё то, чем обладали другие. Но вскоре немцы, с нерешительностью выскочки, начали трепетать в своей новой роли. Куда делись величайшее чувство собственного достоинства и спокойная уверенность в себе, с которыми немцы восемнадцатого века наблюдали за мировыми склоками из своих беспечных малых государств, как с высоких холмов? Теперь они пренебрежительно говорили о немецком мелкогосударственном мировоззрении, и стыдились своего прошлого, как нувориш стыдится убогого жилища своих родителей. Они не знали, как носить свои новые одежды и, постоянно чувствуя себя не в своей тарелке, ощущали себя оклеветанными и прежде всего предметом зависти других.

С момента провозглашения Рейха немцы страдали манией преследования. Они убеждены, что все другие нации хотят забрать его у них, и лежат в засаде, чтобы окружить и напасть на них. Патологическое самосознание, чувство обиды, недоверие, бряцание оружием, и трусливое увиливание от ответственности – все эти полностью новые черты их характера являются невротическими следствиями предательства самой своей сути, то есть немцы были виновны в разрушении своего духовного прошлого и в попытке играть роль Великой Державы, не будучи нисколько подготовлены к этой роли историей. Позже пришла одержимость отечеством, судорожное поклонение единственному сомнительному идеалу, которому всё было принесено в жертву и следовательно, жертвование должно было продолжаться.

"Не останавливаясь, к процветанию и благоденствию.

Повинуйся закону, который дал тебе жизнь". [52]

Рейх мог проводить лишь политику войны-и-победы, политику "тоже". Частично из-за мании преследования, частично из-за стремления к экспансии, он должен был вооружаться, угрожать, нападать, нарушать существующий порядок, запугивать. Извращённый Германский Рейх должен был делать всё это, чтобы "немцы были способны высоко держать свои головы". Прежде они были способны высоко держать свои головы без всего этого, хотя они были лишь вюртембержцами или саксо-веймарцами. Но они были здоровыми людьми. Теперь они нуждались в нарциссизме, драматизации самих себя и самовосхвалении, чтобы поддерживать видимость в своих собственных глазах. Тем не менее, то были времена, когда разум ещё терпели как игрушку и времяпрепровождение в часы досуга, даже если его не воспринимали уже серьёзно, как во времена "мелкогосударственного мировоззрения". Пока ещё не было неприкрытого варварства, травли евреев, концентрационных лагерей. Существовала лишь, когда-нибудь, неминуемая грандиозная война.

Рейх был побеждён – но он выжил. Он должен был безоговорочно капитулировать, подтвердить свою собственную вину за развязывание войны и обещать репарации; он вынужден был отдать прежние трофеи и разоружиться. Но всё же он выжил. И снова его демон начал самоутверждаться, побуждаемый неотвратимым законом своего существования. Облачённые властью могли быть людьми доброй воли, они возможно действительно хотели проводить политику мирного отождествления с Европой. Но Рейх был сильнее их. Чрезвычайно мощное явление, выстроенное для войны и экспансии, требовало от своих правителей политики, для которой оно было сооружено. Для политики мирной адаптации не было нужды ни в каком Рейхе. Затем, как только было замечено, что гигантская игрушка осталась целой и в сущности невредимой, проигравший начал свои омерзительные причитания над "позорным миром": комедия страдания игралась в качестве первого акта Драмы Отмщения… Милые Веймарские Республиканцы с неохотой покорились; возможно, лишь для того, чтобы перехватить ветер в паруса националистов; но в конце они вынуждены были догонять их, всегда бегая немного нерешительнее и менее энергично тех, но в том же направлении. Они были побиты уже когда в своей конституции возобновили название "Германский Рейх". Затем социал-демократический рейхспрезидент Эберт в 1919 году начал заявлять о том, что национальным гимном должно быть Deutschland über Alles. [53] В конце концов, они нехотя были вынуждены принять немецкую легенду о Мировой Войне, и говорить о "лжи о виновности в войне", о "постыдном мире" и об "обязанности платить дань". Последние годы Республики были самоубийственными. Республиканцы по частям демонтировали свой собственный режим. Они не могли править против Германского Рейха. Этот всепожирающий монстр продолжал двигаться против их воли в том направлении, куда он желал, к новой войне и к мародёрству. Наконец республиканцы не могли более нести за это ответственность. Они освободили место правителя. И в него вскочили те, кто туда вписывался: нацисты.

Они действительно вписывались в него – это ужасный факт, который нельзя отрицать. Как чудесно нацисты подходили к идее Рейха. Они первыми серьёзно восприняли кровожадные церемониальные речи. Они служили Рейху "полностью"; его росту, его заглатыванию, его разрушению. У них не было уважения к цивилизации, гуманности или нравственности. Они больше не терпели зон частной жизни. Они последовательны. Они люди без компромиссов. И насколько хорошо они знают, как играть на уже настроенной ноте патриотизма! Как они домогаются немецкой нерешительности, потворствуют немецкой жалости к себе, культивируют немецкие мании окружения и преследования, взывают к жаждущему духу жертвования патриотов Deutschland über Alles, и предлагают немцам единственную вещь, которая всё ещё утешает из извращённые души: успех раковой опухоли, вгрызающейся в новый орган; хмельное удовольствие видеть Германию всё большим пятном на карте; хмельное удовольствие триумфального негодования и победного распространения своего собственного несчастья; рост, заглатывание, разрушение…

Мы подошли теперь к большому вопросу, который скрыто находится за всеми событиями недавних лет, и который десять тысяч раз бесплодно обсуждался в Германии в лояльных и патриотических кругах: может ли Германский Рейх всё же отделиться от нацистов, или он должен стоять или пасть вместе с ними?

У лояльных немцев нет ясного ответа. Очень многие из них, возможно, желают избавиться от нацистов и всё же сохранить Рейх. Но они смутно ощущают дьявольское противодействие, создаваемое Рейхом этому их желанию. Они чувствуют, что их патриотизм по отношению к Рейху не позволяет им упрекать нацистов в варварстве, жестокости и в злодеяниях, когда человечность, цивилизация и честь были прежде принесены в жертву Рейху. Германия превыше всего. Только лишь когда некая аморальная акция угрожает немедленным политическим ущербом, она, возможно, останется неосуществлённой. Что беспокоит – это не то, что концентрационные лагеря существуют, но то, что они "создают неприязнь"; не то, что чехов тиранизируют, но то, что опасно "принять в Рейх" так много чехов. Можно приводить доводы относительно политики – не то, что она преступна, но что она может оказаться неверной. Если она оказывается правильной, то эта точка зрения опровергается. И до сих пор она всегда оказывалась правильной. Дважды, когда преступление не окупалось или угрожало не окупиться, в 1934 и в 1938 гг., многие из лояльных патриотов превратились в предателей почти что с облегчением. Они снова осмелились выступить против преступления, потому что преступление угрожало нанести урон Рейху! Но в обоих случаях они просчитались. Так что теперь патриоты стали очень осторожными. Они страдают под нацистами, они стонут, они предпочли бы не видеть то, что они делают, они отчаиваются и прячут свои головы от стыда, но всё равно – они не хотят видеть падение нацистов. У них всепоглощающее чувство, что тем самым Рейх потеряет свой величайший шанс обретения славы и покорения мира. Они чувствуют, что у Рейха никогда не будет правительства, которое станет лучше соответствовать этому, что лучше быть способным получить из этого всё, что можно; у этого такой огромный успех. Возможно, думают они, в этот раз "выйдет". Возможно, в этот раз он выиграет Мировую Войну.

Но возможно и нет, соглашаются эти лоялисты. С 1918 года они не могут изгнать тайный ужас, что есть такая вещь, как победа-до-смерти; что лук, натянутый слишком сильно, однажды может лопнуть. Но даже относительно такой случайности они чувствуют определённую необоснованную гарантию безопасности. Версаль, думают они, доказал то, что Рейх неуничтожаем. "Если бы наши враги могли бы это сделать", - говорят они, - "они бы разрушили нас тогда". Наихудшее, чего они ожидают, это второй Версаль. И они видели, как цепи Версаля можно сбросить.

Быть может, как раз в этом они ошибаются. Возможно, что нацисты, в высшей степени подходящие Рейху, открыли миру глаза на безмерность заключающейся в нём опасности, так что на этот раз Рейху не будет дан ещё один шанс. Если лояльным немцам откровенно говорить, что их Рейх не выживёт, если они оставят его дольше как оружие в руках нацистов; и если, в то же самое время, им делами покажут, что победа чрезвычайно сомнительна, то тогда и только тогда они почувствуют, возможно, снова с некоторым облегчением, что патриотизм позволяет им поддаться сознанию и прогнать нацистов. Это был бы единственный способ повлиять на армию осуществить многократно обсуждаемый и долгожданный монархический coup d'etat.[54]

Но следует ли желать этого? Будет ли оправдано сохранить Рейх в порядке ещё на двадцать пять лет, чтобы развязать войну – не войну 1939 года, а войну 1914? Нет ли иной надежды? Кроме лояльных немцев, нет ли другого элемента в Германии, с которым мы могли бы объединиться, чтобы сбросить нацистов и достичь мира?

Подстегнув Рейх и патриотизм Рейха до высшей точки, нацисты превратили их в абсурд – даже в глазах большого числа немцев.

Кроме постыдно большого числа "нормальных" немцев, которые терпят нацистов, давайте не будем забывать тех, почти столь же многочисленных, кто страстно ждёт возможности доказать свою нелояльность.

Глава 5. Нелояльное население

Нелояльные немцы ныне находятся под угрозой забвения; и это стало бы трагедией для них и возможно несчастьем для тех, кто их забыл. Потому что наиболее естественным средством сократить войну и в то же самое время найти прочную основу и надежного партнера для будущего мира состоит сегодня, как и вчера, в получении поддержки и в мобилизации тех немцев, у которых тот же враг, что и у Франции и Англии, а именно – их нынешние правители. Насчитывающие миллионы, в действительности они едва ли менее многочисленны, чем лояльные немцы. И их преобладающее политическое стремление точно совпадает с целью цивилизованных держав, которая состоит в свержении и наказании Гитлера и нацистов почти любой ценой. Германия сегодня – это страна, расколотая сверху донизу, и расколотая тем самым вопросом, вокруг которого ведётся война. Это, как мне кажется, удачное стечение обстоятельств для Англии и Франции, не имеющее прецедента в истории, необычно удачное, даже хотя мы и допускаем, что нелояльная часть немецкого народа в настоящий момент не только беспомощна под пятой безжалостных угнетателей, но и дезорганизована, подавлена и часто в отчаянии. Тем не менее, есть смысл сделать некоторые мысленные усилия, чтобы обнаружить способы улучшения ситуации, что вероятно тем более возможно с тех пор, как союзники несут некоторую ответственность за её развитие. Потому что с 1933 по 1938 год мало что было сделано державами Запада, что не содействовало бы унынию анти-нацистски настроенных немцев. Хотя мы говорим без упрёков, было бы хорошо вспомнить это, прежде чем сбрасывать со счетов нетерпеливым пожиманием плеч огромную, временно парализованную часть немецкой нации. Эта опасность угрожает сегодня.

Это опасность, потому что каждая ошибочная оценка массово-психологических фактов относительно противника является опасностью. Точно такой же ошибкой было постоянное ожидание, особенно в левых кругах, стихийной революции и устранения Гитлера нелояльными немцами. Ничто не оправдало этой надежды. Было бы так же неверно, если сегодня в своём разочаровании стали бы утверждать, что нелояльных немцев вовсе не существует, и что было бы лучше действовать на основании предположения, что все немцы являются нацистами или по меньшей мере их лояльными сторонниками. Это может звучать как "здоровый пессимизм" и убедительно, но является полностью неверным. Есть немцы, которые искренне нелояльны и враждебны Гитлеру и нацистам – их огромные массы. Между двумя крайностями неотвратимого восстания и лояльной преданности лежит обширное поле. Было бы поучительно точно отметить положение – неудобное и в осаде, как в окопах – занимаемое нелояльными немцами общим числом где-то от пятнадцати до двадцати миллионами, которые являются потенциальными союзниками Англии и Франции.

Любой, кто дочитал размышления автора до этого места, не станет подозревать его в выдаче успокоительных лекарств. Он не из тех, кто представляет нацистов поверхностным явлением, не имеющим никакого влияния на немецкую нацию; также он не претендует на то, что "настоящая Германия" – это беспредельно мирное, гуманное, либеральное, анти-нацистское общество, которое никогда бы не вручило штурвал в руки Гитлера, если бы только Версальский Договор был мягче и от требования репараций отказались бы раньше; и также что это общество немедленно свергло бы его, если бы только получило приглашение сделать это в виде нескольких трогательных слов. Ни в коей мере я не минимизировал или не оставил без внимания размеры опасности нацистов и твёрдость их хватки народной души Германии. Поэтому я, возможно, могу ожидать некоторой веры, если я стану рисовать обратную сторону картины. Это соглашение предполагает наличие некоторого доверия со стороны читателя, потому что трудно представить доказательства. Естественно, что эта сторона картины не может публично обсуждаться в Германии. Приверженец нацистов может свободно и открыто заявлять о своих симпатиях; но его оппонент изо всех сил старается держать язык за зубами или выражает противное своим убеждениям. Следовательно, неудивительно, что туристы и даже официальные иностранные гости едва ли замечают существование нелояльных немцев.

Но любой, кто давно живёт в Германии Гитлера и знаком с народом, не может не заметить необъяснимого сумеречного качества, которое жизнь, как политическая, так и частная, приобрела вследствие существования – или скорее двойного существования – этих миллионов нелояльных людей, чьи жизни направлены против общего потока. Он должен был заметить кое-что из сотен тысяч маленьких сообществ, с тревогой поддерживаемых плотно закрытыми, из которых нацизм и нацисты исключены и в которые вступаешь, как в неизвестную землю, сначала, как правило, произнеся так называемый пароль. Он должен быть порой потрясён огромной раскалённой массой скорби и ненависти, которая беспокойно тлеет под поверхностью. Если он внимательный наблюдатель, он должен был заметить ту или иную из маленьких, но странно многочисленных трещин, которыми изобилует наводящая ужас машина: регулярные и заслуживающие доверия утечки секретной информации; удивительно частые анонимные предупреждения, получаемые людьми перед их арестом; бесчисленные тайные тропы по стране и из неё – для новостей, денег и людей. У него должен был быть один из этих крошечных, но непередаваемо проливающих свет опытов: как например, услышанное такое замечание от консервативного высокопоставленного офицера: "Единственная вещь, которая может нас спасти – это военное поражение". (Не следует думать, что все немецкие офицеры придерживаются этого мнения). Одним словом, он должен был заметить, что Германия в настоящее время ведёт двойную жизнь; что рядом с чересчур знакомой, грубо разрекламированной Германией флагов со свастикой, униформ и марширующих колонн, существует всё же другая, очень непохожая, тайная Германия, теневая Германия, неосязаемая, но вездесущая.

Германия сегодня подобна палимпсесту [55] или картине, написанной поверх прежней; если терпеливо и осторожно – прежде всего, осторожно – удалить видимую поверхность, то под ней появится совершенно другая картина, возможно повреждённая верхним слоем и также быть может его удалением, но сама по себе полная, вразумительная и органичная. Это очень новое явление, если думать об эпохе до 1914 года и вспомнить, сколь глубоко была запечатлена в сознании немцев лояльность к Рейху; как затем немцы почти полностью забыли, что они были некогда чем-то иным, чем хищнической и хвастливой Великой Державой-выскочкой. С другой стороны, то, что представляется ныне происходящим, восходит к древним, почти священным древним временам; становятся видимы черты Германии до Бисмарка и даже до Наполеона. Та Германия охотно позволила на горе себе стать поглощённой кайзеровским Рейхом. Сегодня эта старейшая и, я верю, наиболее жизненная Германия явно отмежёвывается от нацистов, которым кайзеровский Рейх в свою очередь позволил проглотить себя. Это образует огромный пласт сопротивления. Это историческое развитие первостепенного значения, хотя оно происходит как невидимое и производит столь же мало "новостей", как и незаметное обогащение и кристаллизация нацистского духа при Веймарской Республике, что само по себе также действовало на пользу Рейху нацистов. В самом деле, огорчительно то, что эти обширные процессы массовой психологии вовсе не признаются сегодня, пока не станет слишком поздно.

Однако, были те, кто осознал, что назревает. Гестапо. Не далее, как в 1937 году Гиммлер в конфиденциальном разговоре с высшими офицерами Рейхсвера объявил, что в случае войны он должен будет занять оборону на "внутреннем фронте", что будет столь же опасным, как и внешние фронты на суше, в воздухе и на море; и что Черная Гвардия СС должна будет обеспечивать этот внутренний фронт, так что они не смогут служить подкреплением на внешних фронтах. Число обученных солдат, которое Гиммлер в то время полагал необходимым для домашнего фронта, составляло 250 000 человек. (Чтобы поставить точки над "i" в этой примечательной истории, стенографический отчёт этих признаний, что были высказаны строжайше конфиденциально перед небольшой группой, три дня спустя был в руках эмигрантского немецкого комитета в Праге).

Это было осенью 1937 года, через четыре года после удаления последних остатков организованной политической оппозиции в Германии. С тех пор СС постоянно усиливались; концентрационных лагери увеличивались в числе и в размерах; обращение с заключёнными становилось существенно хуже; искусства шпионажа и доносов развивались и оттачивались; надзор над всеми "товарищами по нации" стал ещё теснее (например, введением с начала 1938 года надзирателей нацистской партии для присмотра за каждым отдельным домом); аресты неприметных частных лиц "по подозрению" стали более частыми; если кратко, то под поверхностью Германии бушует беззвучная и тайная война, война против чёрта из табакерки – противника, требующего каждый день всё более строгих мер подавления. В абсурдной и – даже для их собственных приверженцев – преувеличенной жестокости угроз смертной казни за смехотворно банальные проступки, в увеличении числа бьющих по нервам рейдов и арестов мы можем распознать определённую безысходность, отчаяние людей, которые вынуждены иметь дело с необычно неосязаемым, неуязвимым, невидимым противником – противником, который восстаёт снова и снова как раз когда думают, что он был повергнут.

Этот противник – не жалкие, загнанные остатки прежних коммунистических, социалистических или демократических партийных ячеек. Это должен быть новый, необъяснимо упорный противник, находящийся не на закате, но на подъёме. Это не дискредитированные, приведённые в замешательство политические группы вчерашнего дня. Но это и не определённая, отнесённая к какой-либо категории новая политическая доктрина или движение; потому что такой вещи нигде не увидеть. Это нелояльное население. Это дух, совершенно новый для Германии – дух безмолвной, опасной, злостной, раздражённой нелояльности по отношению к Государству и к Власти; глухота и полная индифферентность ко всем "национальным" лозунгам, зловещая, ждущая своего часа ненависть, существование которой отрицается перед лицом нацистского следователя и моментально возобновляется за его спиной; ненависть, основания которой пока ещё неясны для неё самой, которая ещё не ведает, куда она ведёт, но которая очень явно присутствует; которая заново рождается каждый день и усиливается и углубляется с каждым новым затягиванием винта тисков подавления. Эта нелояльность и эта ненависть до сих пор ещё не нашли облика ни в какой политической доктрине и организации. Это их слабость, но также и их сила. Это делает их пока неспособными на действия, но в то же время делает их замечательно неуязвимыми. Как можно осудить в политической неблагонадёжности человека, который только что начал замечать с чувством легкого головокружения и испуганного ужаса, что он втайне радуется при каждой военной неудаче фатерлянда и крайне расстраивается при каждой новости о победе. Таких людей миллионы. И, в отличие от сомнительной лояльности лояльных, которым нужен постоянный самообман и самоослепление, которые разодраны конфликтом и находятся в опасности неожиданно превратиться в нелояльных, нелояльность анти-нацистов стремится проясниться, углубиться и упрочниться. С достаточно здоровым пессимизмом мы полагаем, что масса лояльного населения сегодня всё ещё несколько численно превышает массу нелояльных; примерно 40 против 35 процентов. Но у нас нет сомнений, что увеличивается и что сокращается.

Дух измены распространяется через все чины и классы, подобно равномерно распределённому семени, концентрация которого тут и там не может быть определена с большой точностью. Однако очевидно, что эти семена посеяны более скудно среди мелкой буржуазии, чем где бы то ни было. Возможно, мы должны искать их главным образом среди тех людей, кто с самого начала были анти-нацистами и кто не далее как 5 марта 1933 года голосовал против нацистов; то есть главным образом среди прежде организованных рабочих, традиционных католиков и определённых кругов верхнего среднего класса в больших городах. Но нам следует сделать три важных оговорки, которые меняют всю картину.

Во-первых, нацисты собрали свой последний большой урожай – в 1933 году – среди тех людей, чьи уши до той поры были надёжно закрыты от нацистской пропаганды, при помощи определённой равно разрушительной анти-доктрины; в особенности среди молодых рабочих, которые прежде были коммунистами или крайними социалистами, и которые по темпераменту были похожи на нацистов. В действительности, никакая из анти-нацистских групп населения не была столь успешно нацифицирована в Третьем Рейхе, как бывшие коммунисты. Тут нечему удивляться, имея в виду глубокое сходство инстинктов, привлекаемых коммунизмом и нацизмом. Но Гитлер нашёл лояльных приверженцев, если не новых нацистов, также среди широких кругов патриотической и поклоняющейся успеху буржуазии, которые до последнего момента "не верили в нацистов", но были привлечены на их сторону за годы их доминирования и триумфа.

Во-вторых, в течение этих лет стало нелояльными много людей из тех, кто в марте 1933 года голосовал за нацистов либо как их верные прихлебатели, либо как симпатизирующие немецкой национальной идее. В их составе бесчисленное множество разочаровавшихся, сбитых с толку и ожесточённых людей, которые были такими же жертвами обмана, как позже многие государственные деятели и интеллектуалы по всему миру, чьё разочарование сделало их ненависть тем более сильной. Конечно, многие из этих людей с тех пор задали сами себе радикальные вопросы и, видя следствия своих прежних убеждений, пересмотрели их. Это та численно преобладающая группа людей, кто ясно выявил функцию нацизма как разрыхлителя общества. В кайзеровской империи они были патриотами и националистами Рейха. Позже они противостояли "разгильдяйской" Республике. Это была "не настоящая", едва ли достоверная инкарнация имперской идеи. Но теперь нацисты показали им, как выглядит "настоящее", что является логической кульминацией врождённой идеи и закона Германского Рейха. И сегодня эти люди, которые между 1870 и 1918 годами никогда бы не помыслили быть плохими патриотами или плохими гражданами, часто достигают той стадии, когда готовы послать к дьяволу весь Германский Рейх, Фюрера и народ, как если бы это может вернуть Германии немного приличия, человечности и культуры. Конечно же, есть также и другие, кто "несмотря ни на что" всё ещё лояльны и со вздохом полагают, что эти добродетели должны быть включены в перечень жертв для "Германии". Однако, число тех, кого Гитлер привёл к нелояльности, весьма значительно.

В-третьих – это наиболее важная оговорка – было бы весьма ошибочно полагать, что те, кто с самого начала был и никогда не переставал быть анти-нацистом, сохраняли свои политические взгляды и принципы неизменными в течение всех этих лет. В стране сегодня бесконечно мало коммунистов, социал-демократов, демократов, немецких националистов или членов католического центра. [56] Политические доктрины в Германии в течение последнего десятилетия обветшали как никогда прежде. Особенно те, кто доказали свою неколебимую ненависть нацистов, часто чувствовали необходимость выбросить за борт все свои взгляды, политические философии, лелеемые фразы и лозунги, если они не желали быть духовно обезоруженными нацистами. Многие обнаружили позже, что они противостояли нацистам не потому, что те были, например, "не истинными социалистами" или "чересчур крайними социалистами", но из-за инстинктивного стремления к приличиям, чести, цивилизации и истинным ценностям жизни.

Сегодня, когда вспоминаешь политические дебаты в Германии до 1933 года – возможно, читая передовые статьи старых газет – поражаешься поверхностности возражений, которыми довольствовались оппоненты нацистов. Нацисты между тем совершали действия, перед которыми пророческие высказывания марксистов, "реалистические" тонкости партий среднего класса и фразёрство националистов казались одинаково комичными и бессмысленными. Но это были эти деяния и ужас, который они вызвали, что произвели реакцию из более глубоких источников, чем те, что питали все логические и эмоциональные возражения нацизму в годы с 1930 до 1933. Можно с уверенностью сказать, что сегодня нелояльные немцы, несмотря на отсутствие у них программы, во многих отношениях более политически зрелы, чем они были семь лет назад, и чем их отцы и деды когда-либо были. Иностранцы часто удивляются тихому презрению, с которым такие немцы, при всех своих несчастьях и угнетении, смотрят на множество политических доктрин и мнений, что серьёзно и пылко обсуждаются умными людьми в свободных странах. Чувствуется, быть может, что такое презрение плохо им подходит. Тем не менее, это можно понять. Эти люди прошли через страдания. Они знают много вещей, неизвестных другим, более счастливым людям. Они знают, что уничтожается в чистилище и что выдерживает его огонь. Когда их неясные ощущения выкристаллизуются в политические убеждения, они будут проще, чем большинство нынешних модных политических доктрин; проще и гораздо более реальны.

Между тем, однако, я должен ответить читателю на вопрос, который всё это время, несомненно, был на кончике его языка: если существует столь много нелояльных немцев, почему же мы их не видим? Почему они молчат? Почему не чувствуется их присутствие? Как это получается, что террор идёт своим ходом беспрепятственно и бесконтрольно? Почему эти нелояльные немцы не предотвращают всё, что происходит, возможно против их воли, однако от их имени? Где акты саботажа? Где революция против нацистского режима?

Пока на этот вопрос не будет удовлетворительного ответа, будет оставаться непременное сомнение – а существуют ли нелояльные немцы; или, если они действительно существуют, можно ли что-то сделать с ними?

Без сомнения, вопрос справедливый. Нелояльные немцы ещё не положили свой вес на чашу политических весов. Режим встречает удивительно мало открытого противодействия; акты саботажа не имеют места в существенной степени. Когда немецкие эмигранты говорят о революции в Германии как о чём-то немедленно надвигающемся, они путают желанную мысль с реальностью. Продолжающиеся примеры индивидуального мученичества можно найти в Германии (некоторые, как дела Андре и Нимёллера [57] известны; множество других происходят почти ежедневно во тьме наиболее полной неизвестности); многочисленные, но незаметные индивидуальные акты мелкого саботажа; и примечательно упорное пассивное сопротивление в личной сфере, где люди, часто с большим риском, пытаются защитить и сохранить своё чувство приличия против тоталитарных притязаний нацистского государства. Так, например, во время великого погрома в ноябре 1938 года газеты сообщали о случаях спасения евреев их "арийскими" друзьями, которые прятали их в своих автомобилях и возили по улицам весь день, обнаруживая поразительный факт, что множество еврейско-"арийских" дружеских отношений сохранились в целости. Тем не менее правда, что в настоящий момент нет активной массовой революционной оппозиции нацистам.

Для этого есть три причины. Первая – это чистый случай политики силы: чрезвычайно сильное и по всей видимости неоспоримое положение режима. Вторая причина психологическая: не-революционный менталитет нелояльных немцев. Третья – это вопрос политических идей: прискорбная идеологическая неразбериха, которая царила в Европе в течение последних семи лет, и отсутствие новых, воодушевляющих политических лозунгов.

Каждая из этих причин требует тщательного рассмотрения, что поможет нам в то же самое время сформировать более ясную картину этих нелояльных немцев и скажет нам, что может и должно произойти, если они будут использованы в качестве активного политического фактора, чем по общему признанию они не являются в настоящий момент.

Те немногие, кто озаботились вопросом, почему широко распространённая оппозиция всё ещё не свершила революции в Германии, обычно с пессимистическим пожиманием плеч делают вывод, что анти-нацистские немцы, по-видимому, трусливы. Типичным для такой точки зрения является комментарий американского журналиста Вилларда,[58] который путешествовал по Германии в течение нескольких недель вскоре после начала войны. Когда полдюжины людей один за другим задали ему вопрос: "Что я могу сделать в качестве одного человека?" он начал, пишет он, задавать себе вопрос, не были ли личное мужество и способность к мученичеству в Германии более редкими качествами, чем где бы то ни было. Понятно, что можно задавать себе этот вопрос, но неправильно оставлять его без ответа. Было бы неплохо вспомнить – что бы ни могло быть сказано о немцах, но трусость не является одним из их выдающихся национальных пороков. В этой связи возникает другое соображение. Те же самые солдаты, которые ведут себя трусливо в скверно руководимой, побеждаемой, лишённой мужества армии, часто спустя короткое время сражаются как черти, если им дадут новых командиров, новые цели и новую уверенность в себе. До сих пор никто не обеспокоился нелояльными немцами: а они нуждаются в ободрении. У них за спиной ряд ужасных ударов. Более чем единожды они были покинуты своими вождями, которым верили. И перед ними стоит безмерно трудная и приводящая в уныние задача, которая часто недооценивается демократиями Запада.

Очень легко с высокой колокольни гарантированных гражданских прав упрекать этих немцев в трусости, когда они не кладут свои головы на плаху за свои политические убеждения с той же беззаботностью, с которой другие люди бросают лист бумаги в урну для голосования. Можно ответить, что вызов этим политическим убеждениям и всем человеческим и моральным инстинктам гораздо сильнее в Германии, чем в любой свободной стране. Но всегда и повсюду мученичества без реальной перспективы успеха, только лишь для успокоения чьей-то совести, можно ожидать лишь от немногих особенно героических личностей; и это мученичество происходит в Германии ежедневно за закрытыми дверями особых судов, во дворах для казней тюрем и в подвалах концлагерей. Для того, чтобы сопротивляться угнетателю с риском для своей жизни, можно получить поддержку масс лишь тогда, когда существуют план, метод и приемлемая перспектива успеха. Едва ли будет преувеличением сказать, что сотни тысяч в Германии ежедневно ломают свои головы в тщетном поиске такого плана. Вопрос "Что могу сделать Я?" мог во многих случаях иметь гораздо более настойчивое звучание, чем в нём услышал господин Виллард.

Те, кто удивляются задержке прихода революции против нацистов, очень часто не замечают того факта, что нацистский режим открыл новые средства подавления, для борьбы с которыми должны быть найдены новые революционные методы. Можно сказать, что нацистский режим в значительной степени является машиной, специально сконструированной для того, чтобы сделать революцию невозможной. Что касается обладания власти и её охранения, тут нацистские вожди сочетают инстинкт с точностью и наукой. Они тщательно изучили методы прошлых революций и отрезали все известные возможности для этой опасности.

Два вида государства в современной европейской истории доказали свою "склонность к революции": феодальные монархии без глубоко укоренившейся народной поддержки и демократии без надёжных армий. Против первых были организованы так называемые "классические" революции, восстание масс под лозунгом свободы; среди них это революции 1789, 1830, 1848, в России в марте 1917 года и в Испании в 1931 году. (Восстания угнетаемых наций против иностранного владычества с небольшими отклонениями следуют такому же плану действий, потому что угнетение также сходно). Против демократий без военной поддержки применяется либо прямой военный переворот – испанский и южноамериканский методы – или полувоенная политическая партия проникает в гражданскую партийную систему с последующим маршем на столицу, а армия при этом является благожелательным нейтральным зрителем. Это наиболее современный революционный метод. Его классический пример – марш Муссолини на Рим в 1922 году. Революция большевиков в ноябре 1917 и нацистская революция в марте 1933 года являются вариациями этого. Против политических систем, которые позже выросли из этих революций, не было ещё придумано успешной техники революционного переворота: ни в Германии, ни в России, ни в Италии.

Когда задают вопрос, каким образом нацистская система удерживает в подчинении сопротивляющуюся часть населения, в первую очередь думают о гестапо. Делать это, однако, значит не заметить решающего момента. Государства миропорядка, установленного Меттернихом,[59] и царская Россия имели первоклассные тайные полицейские системы, которые ничем не уступали гестапо. Тем не менее, революции 1848, 1905 и 1917 годов произошли и были в основном успешными. Не будет преувеличением сказать, что с одним лишь гестапо нацисты не протянули бы и четырёх недель – и не дольше без гестапо. Но гестапо является лишь последней линией обороны. Жизненно важной для режима является комбинация полицейского подавления, исполняемого до крайностей, с определёнными искаженными элементами демократии. Неверно будет считать нацистское государство чистой деспотией. Его сила заключается в смеси деспотизма и анархии. Меттерних плюс гимнастический папаша Ян;[60] тайная полиция плюс демагогия, террор плюс пропаганда; организация плюс предписанный хаос; не обязательное повиновение, но обязательное соучастие; не обязательная лояльность, но обязательный энтузиазм; это ядовитый рацион, против которого ещё не найдено никакое противоядие.

На передовые позиции перед гестапо и другими силовыми организациями заявляют претензии миллионы настоящих нацистов: добровольная армия полных энтузиазма шпионов и контролёров, которые, более того, способны в любой момент инсценировать показной спектакль популярности. Перед ними под прикрытием пропаганды окопы масс лояльного населения.

Нелояльные, уже не имеющие преимущества ощущением своего меньшинства, находят себя стоящими против этих трёх линий обороны. Вдобавок они дезорганизованы и лишены какой бы то ни было возможности сотрудничества друг с другом, и более того, включены в обязательные организации вместе с нацистами и лояльными немцами.

Организации принуждения и контроля – каждый немец в Германии, который желает зарабатывать себе на жизнь, или даже заниматься хобби, обязан принадлежать к двум или трём из них – можно это назвать самой передовой линией обороны системы. Но с 1938 года была установлена ещё одна линия даже за ней. Это система нацистских надзирателей за домами, назначенных наблюдать за каждым отдельным домом. Они периодически наносят неожиданные визиты всем жильцам, опрашивают их относительно политики и держат их под постоянным наблюдением.

Очевидно, что классический революционный рецепт не может быть полезным в такой ситуации, против окопавшегося таким образом противника. Это не будет штурмом Бастилии, борьбой на баррикадах или всеобщей забастовкой. Первая предпосылка революции масс – или, что почти равнозначно этому, организованного массового саботажа – это инициатива; то есть, возможность формирования любого вида организации. Каждый отдельный человек полностью изолирован и полностью под наблюдением. Единственный известный революционный метод, который не останавливается в своём начале – это испанский военный pronunciamento.[61] Миллионы немцев надеялись на это. Многие всё ещё надеются, несмотря ни на что. Но армия в настоящее время является невольником лозунга "Германия". Она в целом лояльна; несколько нелояльных групп в ней едва ли можно принимать в расчёт. Более того, у армии Германии отсутствует какая-либо традиция или опыт военных переворотов. По всей видимости, даже Испания ничему не научила.

Тягостный, тревожный, постоянно возвращающийся вопрос остаётся: "Что могу сделать я, одинокая личность?" Личность остаётся с возможностью преднамеренного мученичества, безудержных всплесков эмоций, мини-революций против квартального надзирателя, тюремного надзирателя или начальника по работе, что приводит к долгим годам тюремного заключения. Это происходит изо дня в день. Остаётся главным образом упрямое цепляние за то, что лишь ещё возможно, за последнюю линию сопротивления в частной жизни – маленький анти-нацистский закрытый круг друзей. Это, также, ни в коем случае не лишено опасности. Иностранцам очень трудно понять, что этот героизм, хотя и тихого и непритязательного вида, необходим для определённых банальных вещей, которые всё ещё происходят в Германии миллионы раз каждый день, таких, как увиливание от гитлеровского салюта; помощь еврейским друзьям; поддерживание отношений с местным священником; распространение "информации"; саботаж в крохотных количествах, в каких он может быть совершён индивидуально. Бессмысленно триумфально объявлять, как неисправимо имеют обыкновение делать это некоторые эмигранты, практические "результаты", достижимые в пределах этих ограниченных рамок, как предзнаменования бури приближающейся революции. Но таким же образом ошибочно проглядеть огромную готовность масс и накопленную энергию, что лежит за этими внешне несущественными симптомами. Это пассивная готовность; она требует высвобождения. Если высвобождение не приходит – а оно может прийти лишь извне – эта сила остаётся неиспользованной и без воздействия. Но если она приходит, это может послужить поводом для некоторых приятных сюрпризов.

Всё же существует иной фактор, который следует упомянуть, что выпал на долю нацистов, бесплатный дар для их чудовищно мощного механизма подавления: та степень, долгое время недостаточно понимавшаяся, до которой развитие современной техники благоприятствует правителю относительно управляемых. Чем более разрушительным и неотразимым становится оружие, тем больше превосходство вооружённых над невооружёнными. Бастилию нельзя было бы взять штурмом в век аэропланов и слезоточивого газа. Вооружённая ружьями милиция граждан больше не имеет никаких шансов против моторизованных полицейских формирований; строить баррикады против правительства, которое владеет танками – напрасный труд. И это не только развитие вооружений, что благоприятствует находящимся у власти против революции, государству против индивидуума; современное техническое развитие и детально разработанная организация, которая его порождает, работают в том же направлении. Транспорт сделал страны маленькими и легко надзираемыми. Как много сто лет назад было в них мест, куда можно было спрятаться! Как любая сила тогда доходила до своих естественных пределов! Сегодня нет ни норы, ни угла для мятежника. Даже дух, даже мысль, что проникает сквозь стены подобно ветру – с тех пор, как она стала связана с массовым распространением новостей, с радио, фильмами и прессой – стала "управляемой". Сколько времени пройдёт до того, когда каждый дом будет иметь свой встроенный микрофон, прежде чем каждое частное слово станет слышимым, как это происходит сегодня с каждым телефонным разговором? Государство муравьёв уже близко. Возможно, это не случайно, что страны, подобные Германии и России возносят технику до ранга государственной религии. И наоборот, как раз развитие современной техники делает сохранение политической свободы более важной потребностью для человечества, чем это когда-либо было. Но это уводит нас от нашей нынешней темы.

Достаточно было сказано для доказательства того, что политическая сила нацистов крепко защищена. Одно это объясняет задержку активного сопротивления масс, несмотря на широко распространённую враждебность; и любой, кто упрекает нелояльных немцев в трусости, должен сначала открыть революционный рецепт, который обещает успех при нынешних обстоятельствах. Представляется достаточно ясным, что часть нации, неприязненно относящаяся к нацистам, не видит возможности сбросить их власть изнутри, но довольствуется, насколько это возможно, сохранением для себя тех стандартов нравственности и цивилизации, которые Гитлер желает уничтожить; и что она более склонна к эмиграции, нежели к революции.

Однако моя задача – не написать оправдание по поручению анти-нацистских немцев, а представить их психологический портрет. Следовательно, точность и полнота обязывают допустить, что определённые особенности в ментальности нелояльных немцев вносят вклад в их пассивную позицию не менее, чем внешние обстоятельства. Существующий баланс власти – без внешнего вмешательства – определённо предотвратит успешную революцию, даже если внутренние немецкие противники нацистов воспламенятся революционным энтузиазмом. Но в действительности они не горят такой страстью. Революция возможно бы не произошла, даже если бы режим не предпринимал столь радикальных предосторожностей. Нет недостатка в ненависти к режиму, или желания увидеть его устранённым. Но, если я полностью не ошибаюсь, немцы скорее хотели бы видеть его сброшенным, чем самим сбросить его путём революции. Для того, чтобы замыслить её, им надо было бы немного перебороть свой врождённый темперамент и глубочайшие чувства; в конце концов, они очень плохие революционеры и саботажники, и это, по крайней мере в моих глазах, не только из постыдных мотивов.

Здесь я должен сразиться с теорией, которая, хотя и распространяется с совершенно добрыми намерениями сторонниками немецких оппозиционных партий и эмигрантов, тем не менее ошибочна: что существует "другая Германия" – демократическая и революционная; Германия "liberte fraternite egalite":[62] Германия, которая готова создать и вести демократическую Великую Державу. Долгие годы я искал эмбрионы этой Германии, и я осмеливаюсь утверждать, что такой не существует. Существует, разумеется, и "другая Германия", нежели Германия нацистов; Германия, отличающаяся человеческой разносторонностью, диким индивидуализмом, талантливостью в малых делах, непредвзятостью в больших вопросах, и глубоким, непреодолимым, недоверчивым отвращением к политике и политикам. Это та Германия, которая сегодня стала нелояльной и ненавидит нацистов. Это та, и по моему мнению, единственно та Германия, которая привносит в европейский концерт уникальный и достойный голос, и с которой можно жить в мире. Это та Германия, которой следует помочь вернуться к себе и к политической форме, к которой она приспособлена. Наряду с этой Германией существует "Рейх" Гогенцоллернов и нацистов; третьей Германии нет. Желать сделать из Германии демократическую Великую Державу – это искать яблоки на кустах розы. Их нет. Их никогда не будет.

Тот, кто сомневается, пусть поразмыслит над историей Веймарской Республики. Хотя у неё были поразительные успехи в течение краткого периода её существования, в целом это был провал. Хотя экономическая ситуация при Республике была гораздо лучше, чем можно было ожидать после проигранной войны, хотя немцы шаг за шагом улучшали свой международный статус; хотя они наслаждались свободами, как никогда прежде, они втайне чувствовали себя несчастными и плохо управляемыми. Оппозиция постоянно росла и сами республиканцы жаждали сложения полномочий и освобождения от обязанностей. Мы знаем сегодня, что два наиболее важных "защитника Республики", Штреземанн и Брюнинг, втайне направляли дело к реставрации монархии – чтобы предотвратить худшее. И конец Республики, отставка и исчезновение без борьбы и почти с облегчением легитимного правительства Пруссии перед государственным переворотом Папена несут на себе все приметы самоубийства. [63] Даже сегодня одной из козырных карт нацистов является идея, очень благоразумно сберегаемая и распространяемая, что после их падения и проигранной войны может быть новая версия Веймарской Республики.

Посмотрим теперь на так называемых сторонников немецкой демократии и республиканизма, то есть главным образом на рабочих и буржуазию больших городов. Каким был характер организаций, созданных ими, когда они могли это делать? Демократический? Революционный? Ни в коей мере. Старые профсоюзы и старая социал-демократическая партия – не говоря уже о коммунистической партии – были строго дисциплинированными, авторитарными, организациями почти что бюрократической природы. Что же касается тех "демократических" организаций левой буржуазии, от Радикального Союза до Немецкой Государственной Партии,[64] то они просто не функционировали. Их история – это череда непрерывных расколов, роспусков и реставраций, а также прогрессирующего снижения политического влияния. Те, кто верят в создание революционной демократии, должны бы представить свидетельство хотя бы одного демократического зародыша в Германии. И если они думают, что она может возникнуть без такого зародыша, им следует объяснить – как республика должна функционировать без республиканцев, демократия без демократов, особенно в стране, где нацистский дух может всё же выжить в подполье.

Здесь мы снова сталкиваемся с ситуацией, распознавание которой абсолютно необходимо для элементарного понимания действительности в Германии и возможностей. Нелояльные, анти-нацисты, "другие" немцы являются немцами не менее, чем лояльные. Они совместно разделяют всю немецкую историю и опыт, погружённый в подсознательное, который она после себя оставила. У них одна и та же кровь, тот же темперамент, те же духовные основы. Представлять их как угнетаемых англичан или французов в Германии – это абсурдно. Они представляют исключительные потенциальные возможности немецкого характера, но никакого иного, подчеркнём это, нежели немецкого характера. Как все прочие немцы, у них нет ни таланта, ни наклонности к революции, демократическому самоуправлению, или к политике в целом. Как все другие немцы, они склонны верить, что политика – это неминуемо скверное дело, и она делает людей плохими. Как все другие немцы, они желают свободы внутри государства, не свободы для противления государству. Как у всех немцев, их политический идеал – это не управлять самим, но быть хорошо управляемыми. Что отличает их от других немцев, это то, что этот идеал у них сохранился в чистоте – или же был очищен ужасным предостерегающим примером нацистов; они не смешивают (или более не смешивают) понятие "быть хорошо управляемыми" с понятием "быть безжалостно запуганными"; что когда политика и аморальность идут вместе, они скорее отвергнут политику, чем нравственность и, прежде всего, не готовы (или более не готовы) жертвовать в угоду имперским амбициям стоящими над политикой ценностями жизни, которые они разделяют вместе с другими европейцами.

Здесь пролегает широкая разделительная полоса между лояльными и нелояльными. Лояльные всё ещё ощущают обязанность жертвовать во имя Идеи Рейха и для миссии и духа Германии своим личным комфортом, своей личной благопристойностью; нелояльные помещают ту или иную из этих ценностей выше Имперской Идеи; и, несомненно, для огромного большинства из них это вторая из этих ценностей – благопристойность. Личные лишения и дискомфорт – такие, как скверная пища, высокие цены, скрытая инфляция или увеличение рабочего времени побуждают к нелояльности очень мало немцев. Если рабочие в разговоре упоминают об этих вещах, то это не потому, что они ни при каких обстоятельствах не будут лично готовы работать по десять или двенадцать часов в день; но скорее из-за определённого классового esprit de corps [65], которое считает делом чести восьмичасовой рабочий день и тому подобные принципиальные вещи. В самом деле, личная способность немцев к жертвованию, если они действительно решились на какую-то цель, почти безгранична. Если бы против режима нацистов нельзя было бы сказать ничего, кроме голода и лишений, то его бы поддерживали практически все немцы. С другой стороны, осознание истинной миссии Германии на сотню лет оказалось в тени "стремления к Рейху" и пропаганды Рейха, так что лишь немногие независимые и просвещённые умы в настоящее время являются анти-нацистами из патриотических побуждений. Большинство анти-нацистов ненавидит Гитлера из верности одной из неполитических ценностей, против которых он ведёт войну на уничтожение, будь это религия, правосудие, гуманность, свобода совести или культура; в то время как многие – и они не самые худшие – являются его врагами из лояльности к кому-либо из близких, преследуемых нацистами, или даже по причине прямой инстинктивной пристойности.

Но они не становятся тем самым революционерами. Напротив. Для большинства нелояльных немцев, осознают они это или же нет, идея свержения нацистов посредством революции, так сказать, снизу, слегка вызывает тревогу. Восстают ли против преступников? Становится ли это постановкой спектакля, в котором нацисты играют роль защитников порядка, а их судьи бунтовщиками и мятежниками? Нужны ли революционные трибуналы и сомнительные военно-полевые суды, чтобы наказать воров и убийц? Это глубоко укоренившееся чувство сдерживает большинство немецких врагов нацистов, равно как оно уводит их от идеи наказания нацистов путём уничтожения. Гитлер не должен быть убит; он должен быть приговорен и повешен по своим заслугам – таково ощущение. И так же со всеми остальными. Они не должны быть устранены тем или иным образом. Они должны понести свою кару. Это примечательный факт, что несмотря на все свои жестокости, нацисты во многих случаях не рассматриваются своими жертвами как угнетатели, которых следует сбросить, но как порочные мальчишки, вышедшие из-под контроля, которых следует призвать к порядку. Им не кажется достаточно легитимной кара, налагаемая революцией. Совсем уже не говоря о сомнительной законности захвата ими власти, они явно являются узурпаторами, явно незаконными властителями. С нетерпением ждут настоящей власти, чьей ролью будет возвращение и осуществление правосудия. Такая власть – не революционный суд – пожалует немцам чувство порядка. И тогда все смогут спокойно вернуться к своей жизни и работе…

Это другая причина, почему большинство нелояльных немцев отшатываются от революции. Они хотят, как только будут избавлены от нацистов, так быстро, как это возможно вернуться к своей жизни и работе, столь долго прерванных нацистами. Они ощущают, что им мешали достаточно долго. Они боятся того, что если у них будет революция, то им никогда не удастся восстановить прежний порядок. Вместо этого они будут должны – и при этой мысли у них возникает чувство дискомфорта – принять на себя Германский Рейх и ещё раз поиграть в республику. К этому они ни в малейшей степени не готовы. Этот путь привёл бы ещё глубже в ненавидимую область политики. Чего они хотят – это сохранить по возможности невредимыми своё сознание, свою душу и пригоршню духовных ценностей. За эти вещи, если они будут атакованы напрямую, они готовы сражаться с определённой решимостью. Они даже готовы покинуть страну нищими, если нельзя будет больше продолжать борьбу. Они готовы с энтузиазмом встать под флаги любой законной власти, которая обещает освободить их от нацистов. Но они чрезвычайно нерешительны, когда речь идёт об организации революции и взятии своей политической судьбы в свои собственные руки.

Если мы рассмотрим эту позицию – позицию без особенных достоинств, но определённо не трусливую и не постыдную – то мы обнаружим поразительную параллель. Перенесённая от индивидуума в сферу политики, она идентична поведению небольших нейтральных государств в этой войне. Они также чувствуют себя терроризируемыми и угрожаемыми со стороны нацистов. Они также с жаром молятся за их устранение и наказание. И всё же они так же не хотят брать на себя задачу устранения и наказания, и неохотно отправляются на войну, чтобы исполнить это. Они готовы только лишь защищать себя против прямого нападения. Они также желают сохранить на лучшие времена и по возможности нетронутыми славные достижения цивилизации, которую они поддерживают. В конфликте, в котором решается их собственная судьба, они так же хотят оставаться пассивными столь долго, насколько это возможно. И опять же, это не вызвано трусостью. Было бы несправедливо и нелепо упрекать такие государства, как Голландия и Бельгия, в трусости – столь же несправедливо и нелепо, как упрекать в трусости анти-нацистских немцев, которые подвергаются пыткам в концентрационных лагерях из-за своих убеждений. Общей для обоих случаев является "ментальность малого государства": ощущение в обоих случаях неспособности принять сверх своих ограниченных возможностей политическую ответственность большого масштаба. Независимо от того, знают они это или нет (в большинстве случаев они могут не знать), нелояльные немцы показывают, что являются щепками от колоды, из которой вытесаны высокоцивилизованные малые государства Европы.

Важно осознать это. В большой степени все в Германии, кто обладает чувством собственного достоинства, кто благопристоен и смел, кто смог противостоять нацистскому тяжкому испытанию, политически ориентированы, так сказать, на статус малого государства. И этот факт получает чёткую и полную значимость, если рассматривать по контрасту невероятно детскую безответственность, которая была и остаётся характерной чертой Великой Державы – Германского Рейха – в течение всех его восьмидесяти лет истории, вплоть до его зловещего, гротескного апогея в нацизме. Невозможно сказать, что немцы в течение всех этих восьмидесяти лет проявили способность вести себя как ответственная Великая Держава, как во время авторитарного кайзеровского Рейха, демократической Республики, так и при нынешнем анархическом деспотизме. Эта прискорбная искусственная конструкция не породила в Европе ничего, кроме беды, волнений и несчастий, и она ясно доказала, что её создатели не в силах с ней справиться; среди них ею же было свёрнуто немало голов. Что же касается Германии, Германский Рейх не принёс ей ничего, кроме духовной дегенерации и разложения. Вопрос о продолжении её существования теперь созрел для обсуждения. Возможно, существуют причины для того, чтобы дать ей ещё один шанс. Они должны быть весомыми.

Тем временем вернёмся к нелояльным. Отсутствие у них таланта и готовности к революционной инициативе определённо не означает, что они намерены сложить руки и сидеть смирно, пока история идёт своим чередом. В определённых обстоятельствах они будут сражаться храбро и ожесточённо за своё освобождение. Но, как все немцы в подобных случаях, они ждут лидера. Должен быть кто-то, кто примет на себя ответственность, кто "сможет сделать это", кто скомандует. В Германии само по себе ничего не происходит.

И здесь начинается трагедия этих немцев, настоящая трагедия, к которой мир не проявил ни интереса, ни понимания, хотя это касается его очень близко. Это трагедия блестящей группы людей, снова и снова остающихся без руководства или лидера. В решающий последний момент, когда для них всё ещё существовал шанс действенно противостоять нацистам, анти-нацистски настроенные немцы были преданы и покинуты своими избранными и проверенными вождями. С тех пор они хватаются за каждую соломинку, массами стремятся на каждое собрание, которое обещает что-нибудь в форме оппозиции нацистам, лишь для того, чтобы быть каждый раз разочарованными, удручёнными и в конце концов брошенными на произвол судьбы. Они обратили свои надежды к внешнему миру, стремясь снова и снова начать массовый исход, только лишь для того, чтобы обнаружить, как цивилизованные нации подают знаки устрашённого отказа. Они предпочли бы нацистов вместо беженцев. Эти немцы ждали какого-либо знака приближающегося облегчения извне, какого-либо нового объединяющего призыва, поворота прилива, который положил бы конец триумфам их угнетателей. Это был их жребий – не испытать ничего, кроме череды бесславных капитуляций и той политики умиротворения, которую они могут объяснить как тайный сговор с нацистами. Они не могли, и не могут себе представить, что столь глубокое неправильное понимание ментальности нацистов могло преобладать среди иностранных политиков, что в действительности сформировало основу этой исполненной благих намерений политики. Они всегда находили себя гонимыми обстоятельствами и побуждаемыми сочувствующими сделать то единственное, на что они были неспособны и что, более того, невозможно: спонтанную революцию снизу. История последних семи лет является для них непрерывной последовательностью поражений и разочарований; разочаровавшихся надежд и утраты доверия. Война увидела их измученными, удручёнными, и без веры – и всё ещё без цели и без лозунга.

Пусть история последних семи лет, немецкая и европейская, как она видится этим немцам, быстро пройдет перед Вашим мысленным взором. Это горестное представление.

В драматической выборной борьбе в 1932 году эти немцы избрали Гинденбурга с ясным пониманием того, что он должен быть диктатором, а не просто президентом, и с ясно выраженным наказом сопротивляться Гитлеру и держать его на дистанции. Старый предатель исполнил это обещание, приведя Гитлера к власти. Даже при Гитлере, на выборах 5 марта 1933 года 48 процентов немецких избирателей голосовали за кандидатов, чьим публичным лозунгом было "Война против Гитлера", а ещё 8 процентов за тех тактических союзников Гитлера, кто обещал держать его под контролем. Все они были преданы. Не далее как через три недели избранный таким образом Рейхстаг постановил передать высшую и неограниченную власть Гитлеру.

Но эти немцы не только были готовы сражаться с Гитлером при помощи урн для голосования. Сотни тысяч молодых натренированных немцев в то время принадлежали к таким организациям, как "Черно-красно-золотой стяг Рейха", "Железный фронт", "Баварский корпус обороны", приученные к военной дисциплине и готовые с оружием в руках противостоять нацистам. Им не представилось такой возможности. В решающий момент их лидеры уклонились от схватки. Не прозвучало никаких выстрелов. В феврале и в марте 1933 года все с уверенностью ожидали гражданской войны. Половина людей была готова пролить кровь, нежели покориться режиму, в отношении которого у них не было иллюзий. Вместо этого они обнаружили себя преданными, подвергшимися неожиданному нападению и обезоруженными. Это был такой же смертельный удар в спину на пике напряжения и готовности, какой в сентябре 1938 года потряс боевой дух чешского народа. События такого рода тысячекратно более деморализующие, чем поражение в открытом сражении. Чтобы оправиться от бездны такого капитулянтского разочарования, требуется долгое время.

Тем не менее, нелояльные немцы в последующие годы не пренебрегали ничем, где они видели шанс формирования новых комбинаций против нацистов. Они больше не были привередливы и не много осведомлялись о целях и идеологии. Весной и ранним летом 1933 года произошло неожиданное, подобное лавине увеличение численности "Боевых групп" Гугенберга и "Стального Шлема".[66] Нет нужды спрашивать, откуда появился этот неожиданный массовый прирост количества членов прежде не слишком популярной Немецкой Национальной Партии, последней из выживших при нацистах, как это случилось или почему. Не их виной было то, что их новые лидеры, как и старые, утратили смелость в решающий момент и без сопротивления приняли капитуляцию, роспуск и исчезновение.

Надежды обратились к армии. Было известно, что Рейхсвер не разделяет взгляды нацистов. Очарованные, люди видели оружие, блистающее в руках людей, которых они почитали обладающими честью, приличиями и культурой, и кто, как они верили, должны однажды потерять терпение в отношении нацистов. В годы тайного перевооружения в особенности противники нацистов стремились попасть в армию. Унылый исход этих ошибочных размышлений известен, хотя возможно пока ещё не во всех деталях. Общеизвестно презрительное замечание Гитлера: "Все те, кто хотели бы бороться с нами, теперь служат нам – в Рейхсвере". Возможно, что местами среди высшего руководства Рейхсвера была слабая, не совсем искренняя готовность к революции, склад ума, чем-то схожий с шиллеровским Валленштайном.[67] В конце концов это определённо не вело ни к чему. Лояльность к Рейху была слишком сильной. Ошибочная концепция патриотизма, на которой нацисты умели сыграть, была слишком глубоко укоренившейся. Сегодня всё ещё трудно сказать, что сыграло главную роль в неуспехе Рейхсвера во время внутреннего кризиса в Германии 1934 года – недостаток понимания, недостаток решимости, или то печально известное "профессиональное ремесло", которое Бломберг провозгласил главной добродетелью современного немецкого офицера. В любом случае Рейхсвер и дух Рейхсвера в конце концов оказались не более чем одним из средств, посредством которых анти-нацистские силы оказались в конце концов пойманы в ловушку служения нацистам.

Последней, уже безнадежной попыткой найти руководство где-то ещё был неожиданный массовый рост сопротивления в протестантской церкви в 1936-1937 гг. Сколь ни невинной и аполитичной ни была настоящая суть движения Конфессиональной Церкви,[68] сколь ни оборонительным в методах и религиозным в целях, нет сомнения, что массы в первые шесть месяцев 1937 года, на пике движения, неожиданно устремились в давно покинутые церкви и в места вокруг них, и пели гимн Лютера "Прочная крепость", потому что они почувствовали возможности борьбы и сопротивления нацистам, а не по какой-либо иной причине. Осознавая неправильное понимание, на основе которого они боролись, оно тем не менее более почётно, чем то, что было у Рейхсвера. Вожди Конфессиональной Церкви не хотели политической борьбы. Они желали спасения своих душ и венца мученика, которого им не пришлось долго ждать. Толпы, что устремились к ним, остались ждать на холоде, отвергнутые, как и прежде.

С тех пор ничего не произошло в Германии такого, что могло бы снова привести в движение эти безмолвные, ждущие массы. Но в любом случае это забытое воинство после великого предательства весной 1933 года вероятно не будет снова возлагать высокие надежды на новые политические и полуполитические организации внутри Германии. Почти с самого начала они искали спасения и освобождения за пределами границ Рейха, и сначала с определенным спокойным доверием. Что для этих немцев типично – им никогда не приходит в голову, что вспышка варварства в сердце Европы могло бы расцениваться европейскими державами как "внутреннее дело Германского Рейха". В их позиции мы видим цельное, неожиданно воскрешенное, коллективное европейское отношение к Германии до эпохи Рейха. Они считают само собой разумеющимся, что европейские великие державы будут присматривать за базовыми ценностями европейской культуры; они считают даже более чем само собой разумеющимся утверждение об инстинкте самосохранения в Англии и во Франции в отношении политики перевооружения и войны, которые едва ли маскировались с самого начала. В конце концов, они считают само собой разумеющейся – это их самая скромная надежда – готовность Европы дать им убежище от преследования, место для размышлений, учёбы и построения жизни заново.

Известно, сколь горько они были разочарованы в течение прошедших лет в каждой из этих надежд. Зачем повторять с подробностями ужасную историю этих лет, воскрешать в памяти подобострастные поклоны преступникам, пассивное принятие новых и возмутительных оскорбительных выходок? 13 октября 1933 года, 25 июля 1934 года, 16 марта 1935 года, 7 марта 1936 года, 30 мая 1937 года, 11 марта 1938 года – каждая эта дата является пощёчиной Европе.[69] Разве непонятно, что немецкие европейцы потеряли надежду и уверенность? Они начали подвергать сомнению свои ценности. Суеверный страх, околдованность и ощущение, что все правила жизни упразднены, охватили их. Западная цивилизация начала казаться дряхлой, старой и прогнившей, в то время как варварство Центральной и Восточной Европы, неотразимое и неминуемое, казалось, провозглашает будущее. И из сомнения росло отчаяние, когда осенью 1938 года, к полному недоумению всех немцев, наступил Мюнхен, и немного позже мир затворил свои двери перед лицом немецких евреев-беженцев. Гораздо большее должно произойти, чем то, что произошло до сих пор, если нужно будет нейтрализовать моральное воздействие этих двух событий на Германию.

Во все годы до 1939 не было активного противостояния нацизму со стороны Западной Европы. Но и духовного сопротивления тоже было недостаточно, попыток переоценки ценностей, поиска новой гармонизации целей, нового вдохновения. Мировые проблемы и темы для обсуждения диктовались, не встречая сопротивления, Гитлером. Он провозгласил антисемитизм, и послушный мир открыл для себя "еврейский вопрос". Он атаковал Австрию, и встал "Австрийский вопрос". Подобным образом возникали испанский, чешский, даже данцигский "вопросы". Сделать "вопросом" Гитлера, нацистов, Германский Рейх не пришло никому в голову. Оппозиция – неприемлемая, разумеется – пришла лишь с одной стороны, от большевиков. В те годы настроенные по-европейски немцы испытывали физическое и духовное ощущение того, что их полностью покинули и они потеряны, в такой степени, какую никто не может себе представить, если не испытал подобного.

Единственно в одном случае нечто вроде дуновения ветра пролетело по этой удушающей пустыне; в 1936 году, во время Народного Фронта, когда в течение испанской гражданской войны были сформированы интернациональные бригады. Это было необычным опытом – ощущать подземные отзвуки в немецких катакомбах; неожиданное возрождение дискуссий, надежды, даже активности и инициативы. В то время в Испании были не только немецкие легионеры, но и добровольцы, сражавшиеся на другой стороне. И врагом, с которым они желали схватиться, был не Франко, но Гитлер. Возможно, что это бы переросло в реальную борьбу против Гитлера, если бы не "невмешательство", которое всё удушило.

В самом деле, с определённой точки зрения политика невмешательства сегодня должна казаться оправданной; не с той, однако, точки зрения, представленной в то время как её основа, что это предотвратило войну в Европе, потому что каждый нелояльный немец уже знал – эта война была неминуема, и она являлась меньшим злом; но с той точки зрения, что она предотвратила ведение европейской войны под фальшивыми лозунгами и не на тех фронтах. Народный фронт и испанская гражданская война представляют собой то, что возможно является последней попыткой – её поражение исторически оправдано – решать проблемы двадцатого столетия по рецептам девятнадцатого, с формулировкой "правые против левых". Эта формула потеряла свое значение. Большинство проблем, которые разделяли правых и левых в девятнадцатом столетии, были решены или отрегулированы к всеобщему удовлетворению. В свою очередь правые и левые в последние двадцать лет произвели и задействовали новые анти-культурные и анти-гуманитарные силы, которые, всё ещё противостоя друг другу в Европе в испанском кризисе, в реальности подходят друг другу и сегодня их находят вместе. Задачей дня является, в свою очередь, собрать цивилизованные силы правых и левых не на основе временного компромисса, но выработав те общие базовые ценности цивилизации, которые одни лишь имеют сегодня значение. Фронт, который должен быть сформирован для защиты от новой опасности – это не Народный Фронт, но Фронт Цивилизации.

Но политическое мышление, требуемое для этого, всё ещё находится в своём младенческом возрасте. Во всех странах оно в опасности быть просмотренным в состоянии озабоченности войной, в то время как война сама по себе находится в опасности потери своего значения. Нигде это размышление не могло бы принести более радикальных результатов, чем в Германии. Внутренняя готовность к образованию новых фронтов возможно развилась дальше в течение лет страдания и раздумий среди анти-нацистской части немецкого народа, чем где-либо ещё в Европе. Но у неё нет там перспектив кристаллизации в политическое мнение, в убеждения или в программу.

Нелегальные остатки старых немецких партий и недозрелые слои новой оппозиции внутри Германии в настоящий момент являются скорее помехой, чем помощью в процессе кристаллизации. Могут ли они быть использованы каким-либо способом? Давайте рассмотрим их внимательно.

Глава 6. Оппозиция

Прежде всего нам следует исключить любую возможность неверного толкования терминов. Под определение "оппозиция" мы не включаем любую эмоциональную неприязнь и враждебность к нацистскому режиму, сколь бы сильными они не были. Разумеется, можно также использовать это слово в этом более широком смысле и определить как таковую всю ненависть и отвращение к нацистскому режиму, накопившиеся в Германии. В этом смысле у нацистского режима самая сильная, самая большая и наиболее непримиримая оппозиция, чем у любого правительства в Европе. Но когда мы говорим здесь об "оппозиции", мы имеем в виду только позитивные политические противодействующие силы с конкретной программой действий и с конкретной целью; политические группы, сколь бы малыми они не были, которые содержат, по крайней мере, в зародыше, позитивную альтернативу существующему режиму; людей, которые могут дать ясный и обоснованный ответ на вопрос – что они будут делать, когда нацисты будут свергнуты и как они предполагают свергнуть их; людей, у которых есть воля – не только желание – сбросить их. В этом смысле оппозиция в Германии вырождается, она мала и не готова. Нельзя сказать, что они сделали какое-либо видимое продвижение вперёд в течение семи лет нацистского режима. Насколько это возможно судить, никакого практического результата от оппозиции – ещё раз применяя это слово в его узком и точном смысле – в Германии нельзя ожидать в течение разумного отрезка времени.

Невозможно долгое время жить в стране, не замечая распространенной нелояльности к режиму, страданий, ненависти и гнева, индивидуального сопротивления миллионов. Но несомненно возможно жить там годами, нисколько не ощущая существования нелегальных коммунистов и социал-демократов, Немецкой Партии Свободы,[70] Чёрного Фронта, и других ещё более микроскопических нелегальных политических организаций. Всё, что время от времени сообщается вне Германии относительно тайных пропагандистских листовок этих обществ, организации ими локальных забастовок и актов саботажа – всё это чрезвычайно преувеличено. Такие вещи происходят, но их радиус влияния столь незначителен, что их практически можно игнорировать в общем обзоре. Нельзя предполагать, что эта подпольная деятельность играет действенную роль в обычной повседневной жизни. Кто желает найти их, тот должен искать их, так сказать, с фонарём; и даже тогда они могут ускользнуть от него.

Необходимо ясно представлять себе это двустороннее состояние дел. Нельзя из существования широко распространенной нелояльности, как это часто делается, делать вывод о существовании сильной политической оппозиции нацистам, или из её отсутствия делать заключение об отсутствии нелояльного массового мнения. Оба умозаключения неверны вплоть до рискованной грани. Факт состоит в том, что существующее немецкое правительство ослаблено, как никакое другое правительство. Вся ненависть, что аккумулировалась при нем, это взрывчатый материал, который может взорвать всё государство, как порох, в момент, когда искра политической идеи опустится на него. Но эта искра является желаемым. Искры в наличии столь слабы, что они немедленно погасают, попав на открытый воздух. И не будем забывать, что пока режим не слишком озабочен препятствовать накоплению новых взрывчатых веществ, или даже тем, чтобы убрать старые, он тем более ревностно стоит на страже предотвращения рождения искр; для этого он делает всё, чтобы политическая мысль стала невозможной, а политическая деятельность опасной.

С отчаянием, почти безнадёжно, режим борется с всеобщей, неорганизованной, можно почти что сказать – с аполитичной – нелояльностью. С другой стороны, борьба гестапо против уже существующей политической оппозиции была успешной, что неопровержимо. Остатки того, что существовало в 1933 году из организованных политических сил, кроме нацистов, находятся в обороне или были принуждены прятаться и стать безуспешными. В самом деле, можно сказать, как ни парадоксально это звучит, что те политические силы и идеи, что были лишены своих механизмов организации, возможно, не были столь полностью ослаблены, как те, что всё ещё выживают в теневых организациях – не делая ничего и не представляя собой ничего, кроме смертельных ловушек для своих членов.

Ни одна из прежних политических партий никоим образом не была готова к нелегальному существованию и к борьбе в условиях нелегальности; даже коммунисты, хотя они всегда хвастались готовностью к этому. Даже во времена легальности эти партии создавали гораздо меньше практических политических инструментов, чем это делают партии в странах Запада. Это были партии с "мировой концепцией"; их обыкновением было гораздо меньше быть вовлеченным в практическую политику, чем давать возможность выражения для политической философии, всеобщей и расплывчатой идее о том, "как должно быть". Едва ли кто-то из них, возможно за исключением Католического Центра, имел ясное представление и достижимые цели; ни одна – опять же с тем же исключением – не была школой для политиков, которые были бы готовы в любой момент при данных обстоятельствах принять бразды правления. Скорее каждая партия (и в этом нацисты являются истинными наследниками и охранителями старого немецкого партийного духа) была построена так, чтобы однажды взять власть в одиночестве, в государстве, управляемом согласно её собственным идеям и концепциям. Поскольку этот день не наступал (втайне они поняли, что он никогда не наступит), они занимались политикой со своего рода умственной оговоркой, не желая принять ответственность и всегда наготове как можно скорее возобновить "оппозиционный отпуск", как это сформулировало немецкое парламентское выражение. Они были в действительности менее партиями, а более храмами, в которых соответственно поклонялись Бисмарку, Руссо или Марксу.

Адаптированной к этому была странная немецкая выборная система, при которой не существовало прямой схватки между двумя или более кандидатами с конкретными лозунгами, но было, так сказать, собирание и подсчет по всей империи голосов, поданных за партии. Немецкий избиратель не избирает делегата, которого он знает, от которого он ожидает определённой политики и с которым он поддерживает контакт. Он избирает "партийный список", часто не зная имён кандидатов в нём. Его выбор не столько политический акт, сколько метафизическое подтверждение монархической, консервативной, католической, либеральной, социалистической или коммунистической доктрины. На следующих всеобщих выборах они ожидает от своей партии не столько отчёта о достижениях за предшествующие четыре года, но скорее подтверждения их приверженности своим политическим идеям и максимальным устремлениям. Политическая повестка дня была тем, что он предпочитал высокомерно не увидеть; а сами партии, подразумевая в уме слово "временно", принимались за эту тему с небрежностью, которая легко превращалась в скуку.

Такие организации, если их вынуждают к нелегальности, должны перестать быть действенными политическими факторами. Нелегальная политика – это серьёзный, жестокий, кровавый бизнес. История учит нас, что нелегальные политические партии, от Древней Греции до современной России, не знают иных политических методов, чем терроризм, постоянные внезапные политические убийства, саботаж, и партизанская гражданская война. Только таким способом они остаются действенными и опасными; только таким способом они вынуждают своих угнетателей ослабить гнёт и снова легализовать их (классическим примером этого является образование Российской Думы после политических убийств 1905-1906 гг.); и только таким способом они ухитряются выжить в глазах мира, уже теряющего интерес к ним, забывающего их и перестающего считаться с ними, равно как и в глазах своих собственных членов и потенциальных членов, которые, в качестве компенсации за постоянную каждодневную смертельную опасность должны по меньшей мере сознавать, что они сами также опасны и способны на ответный удар. Быть однажды казнённым единственно за преступление встреч вечером по средам в задней комнате для чтения Маркса и революционных стихов – это не соблазнительная перспектива. Это, однако, всё, что существующие нелегальные немецкие партии имеют предложить своим верным сторонникам.

Эти партии трудятся под иллюзорным представлением о том, что они могут в умеренном масштабе играть нелегально ту роль, что они прежде играли легально; что они могут стать сектами вместо религий. Они пытаются в своём нелегальном положении "влиять" на трогательно малое окружение теми же средствами, как и в добрые старые парламентские дни; проповедованием, просвещением и пропагандой. В то же самое время они должны использовать чрезвычайную осторожность, чтобы избежать обнаружения и последующей ликвидации; трудная задача в наши дни, поскольку распространять пропаганду – значит привлекать внимание, в то время как самосохранение требует невидимости. В течение семи лет своего существования ни одна из нелегальных политических группировок не дала признаков обнаружения выхода их этого порочного круга.

Положение нелегальных партий имеет примечательное сходство с положением сегодня германского вооруженного рейдера в открытом море, который, хотя и преследуемый превосходящим английским флотом, стремится причинить ущерб товарообороту Англии. С одной стороны, первое правило самосохранения для этих кораблей – держаться не на виду; с другой стороны, одна из тех задач, для которых они патрулируют океаны, это как раз такой признак жизни, выдающий их местонахождение и возможно отдающий их в руки превосходящим силам преследователей. Даже когда такое судно вступает в обычные военные действия, что соответствовало бы террористической партизанской операции в случае нелегальных партий, очень трудно найти золотую середину между необходимой осторожностью и необходимой дерзостью. Однако нелегальные партии не ведут такой войны. Они не любят действовать как корабли, которые по крайней мере ставят на кон своё существование тем, что они захватят или потопят неприятельские суда, что они могут нанести ущерб врагу. Они скорее ведут себя так, как если бы эти корабли удовлетворялись тем, что из своих маленьких радиостанций распространяли бы сообщения, которые возможно могли бы достичь пары сотен людей и произвести впечатление на двух или трёх, но которые, в свою очередь, вскрыли бы их позицию и предрешили бы их судьбу. Короче говоря, методы нелегальных группировок столь бессмысленны и нелепы, что даже проявляющиеся в них храбрость и мученичество могут пробудить сострадание, но не восхищение.

Эти события на заднем дворе внутренней политики Германии в последние семь лет – ужасная и душераздирающая трагедия, но определённо это не вдохновляющая и стимулирующая драма революции. Коммунисты, в частности, кровью заплатили ужасную цену в концентрационных лагерях, камерах смертников, и во дворах для казней; в меньшей мере – социал-демократы, члены Немецкой Партии Свободы и Чёрного Фронта. Сотнями, возможно уже тысячами исчисляется список безымянных жертв, о чьей жизни и смерти нет никаких упоминаний, за исключением того, что однажды на берлинских досках объявлений появится кроваво-красное объявление: "Такой-то, приговорённый к смерти такого-то числа за государственную измену Народным Судом, был казнён сегодня утром".

Что стоит за этими казнями? Политические убийства, тайные организации, мятеж? Ни в коем случае. Не более чем – это невозможно выразить иначе – немножко немецкой клубной жизни. Пара пишущих машинок в задней комнате, встреча мастеров, образование районной или заводской группы, формулировка политики для управляющих группами, собрания комитета с пивом и повесткой: "Товарищ Мюллер докладывает о ходе собрания Коминтерна в Москве"; "Собрание благодарит товарища за его ценную информацию, добытую с риском для его жизни"; возможно выпуск гектографических листовок, устаревших на четыре недели; время от времени большая "акция", как например распространение брошюр, призывающих людей "держаться" на заводе или в квартале домов, рассылка копий "Воззвания к немецкому народу" в адрес иностранных корреспондентов, ликвидация бюста Гитлера в одном месте и разбивание витрины магазина в другом – и затем однажды арест, пытки, тюремщики, "суд" за закрытыми дверями, приговор и казнь. Это ужасно, но это то, что составляет сегодня в Германии активную политическую оппозицию. Могут быть вариации, но публика мало о них знает. Образцом нелегальной политической борьбы является небольшой коротковолновый передатчик, который каждый вечер посылает сообщения от Немецкой Партии Свободы и до настоящего времени ухитрился остаться необнаруженным, хотя и не безмятежным.[71] Немногие немцы в действительности были в состоянии слушать этот передатчик, потому что "официальное" глушение в целом успешно. Но многие слышали о нём и почувствовали маленькое удовлетворение и надежду. Ничего более. Надежда, однако, по большей части съеживается, когда случайно передатчик действительно можно услышать: неопределённые воззвания, передовицы из иностранных газет, несколько "разоблачений" о частной жизни Геббельса или кого-либо ещё. Спрашивается, может ли это достичь чего-либо? Может это изменить положение? Стоит ли это жизней большого числа храбрых людей? Переключаются на Лондон или на Страсбург.

Удивляются, почему ни одна из нелегальных групп не решилась на другой, более эффективный метод борьбы. Является ли это недостатком воображения или инстинктом? Недостатком смелости это быть не может, поскольку их бесплодные предприятия требуют огромной безрассудной отваги; участие почти определённо означает смерть. Ответ состоит в том, что при деспотизме для запрещённых партий существует только один способ борьбы: терроризм. Но у всех у них отсутствует традиция ведения такой битвы. Догма марксистских партий исключает все формы терроризма. В определённых признанных комментариях к их священным книгам усердно доказано, что политические убийства – это ошибочный, буржуазно-анархический метод борьбы, который не приводит ни к чему; и что только объединение всех рабочих мира, и т.д. На самом деле, напрасно искать в истории последних тридцати лет какое-либо политическое убийство, совершённое марксистом. Против этого убеждения абсолютно ничего нельзя сделать. Коммунисты, несомненно, наиболее ортодоксальные и догматичные из всех политических фанатиков сегодняшней Европы, должны перестать быть коммунистами, прежде чем они смогут приступить к борьбе с угнетением посредством терроризма. (Террор сверху после захвата власти, разумеется, это дело другое. Он приходит под лозунгом "Диктатуры пролетариата" и относится к другой части священных комментариев).

Что касается социал-демократов, чья жёсткая догма может обсуждаться, то они предлагают активное сопротивление, что также делает безобидная буржуазная Немецкая Партия Свободы. Те люди в Германии, которые склоняются к социал-демократической или к либеральной вере, почти всегда таковы, что съёживаются в ужасе от политического убийства. А тех, кто склонен к такому преступлению, почти всегда находят среди нацистов. Другие должны быть сначала ввергнуты в глубокие неизмеримые пучины отчаяния, чтобы они нашли в себе способность к такому поведению; факт, который явно говорит в их пользу.

Это приводит нас к предмету, который мы уже обсуждали где-то в другом месте на этих страницах, что политическое убийство не является подходящим оружием для использования против нацистов, что не следует, так сказать, похищать их у их законных судей. В течение этих последних лет отчаяние стало настолько большим, что некоторые из их врагов могут уже планировать политические убийства. Но это те же самые последние годы, в которые события пошли таким курсом, что только лишь операция террора в большом масштабе – для которой нет ни организации, ни навыков – могла бы обещать успех. В 1934, или даже в 1935 году устранение Гитлера имело бы далеко идущие результаты: сегодня дело едва ли обстоит таким образом. Сегодня, возможно, оно даже может причинить вред, как мы объясняли в конце первой главы. Подобные соображения широко распространены и действуют как ограничение на такие элементы, как Чёрный Фронт, которые возможно по темпераменту склонны к террористическим методам. При этих условиях едва ли можно надеяться на террористическое сопротивление нацистам, во всяком случае, не в большом и организованном масштабе. И таким образом так называемая нелегальная борьба в Германии становится бессмысленной.

Но производство мучеников продолжается. Тем не менее мученичество только тогда является сильнодействующим политическим оружием, когда оно публичный и видимый акт; когда оно отпечатывается в умах людей и превращается в легенду и миф. Мученичество без публичности – мученичество напрасное, и нацисты следят за тем, чтобы оно не привлекало внимания. Одного Димитрова [72] для них было достаточно. В Германии больше нет показательных политических процессов. Существуют только двойные тщательно обитые двери в Народном Дворце Правосудия, через которые не проникает никакой звук. Горько говорить, но герои нелегальной борьбы в Германии умерли напрасно, так же, как напрасно они сражались.

Мы поступим верно, когда молча спишем со счетов реальную, энергичную политическую оппозицию внутри Германии на наступающие решающие годы. Ожидать свержения режима или даже лишь заметного нарушения его механизма – это поддаваться иллюзиям.

Однако это не означает, что оппозиция не имеет значения. Если она не нашла метода действенной борьбы с режимом или его смещения, она всё же может быть способна при определённых обстоятельствах выполнить другую, более скромную, и тем не менее в высшей степени важную функцию: сохранение и сплочение политических сил, которые будут в состоянии после свержения нацистов – что по необходимости должно быть осуществлено извне – принять немецкое государство или государства; продолжением и поддержанием живыми, тайно и наполовину подпольно, политических традиций, которые нацисты стремились разрушить; подготовкой в малых масштабах к будущему; и формированием зародышей будущих массовых политических армий. Возможно, что это настоящая цель коммунистов и социал-демократов, для которой они продолжают свою очень малообещающую нелегальную борьбу, и для которой они принесли в жертву своих самых смелых и наиболее верных последователей. Однако через некоторое время мы увидим, что они избрали весьма сомнительный путь к достижению такого исхода.

Нелегальные организации постоянно живут в условиях войны. Их постоянно преследуют, они всё время находятся в смертельной опасности. Они должны опасаться любого партнёра, который не до конца испытан и проверен, как бы тот не оказался полицейским шпионом. Внутренний кризис, недостаток единства, разделение на два лагеря могут привести дискутирующие фракции к взаимному истреблению. При таких условиях организация нелегальной партии должна быть такой же жёсткой, её кодекс столь же твёрдым и непогрешимым, как в армии. Политическое кредо, которому она присягнула, должно оставаться вечно священным. Не должно быть места для различия в мнениях. Самокритика и дебаты – это те вещи, которые ставшая нелегальной партия не может себе позволить.

Но самокритика и дебаты – это единственные средства, при помощи которых может приобрести новую форму и перевооружиться для битвы после серьёзного поражения – а все немецкие политические партии прошли через серьёзные поражения. Прежде чем можно будет надеяться с какой-то перспективой на успех снова бросить вызов оппоненту, который только что одолел тебя, следует усвоить уроки из проигранной схватки и избавиться от всех недостатков и слабостей, которые найдутся; даже если это ведёт к радикальной реформе, к отходу от наиболее важных статей веры, к изменению самой сущности партии. Без Тридентского Собора [73] нет контрреформации! Вот что мы имели в виду, когда говорили, что те немецкие партии, которые на данный момент отказались от своих видимых организаций, возможно не настолько полностью разгромлены, как те, что избрали путь нелегальности.

Организации могут, как только приходит их час, относительно быстро и легко восстановиться; что трудно восстановить – это утраченное доверие и потерянную репутацию. И нет сомнения, что все немецкие политические партии, вместе со всеми их доктринами, потеряли доверие своих прежних приверженцев и свою репутацию в глазах Германии. Это произошло в первую очередь вследствие их нелепой прострации весной 1933 года, но также в значительной степени из-за их предшествовавших политических ошибок, которые не были немедленно полностью исправлены, но внесли вклад в наступивший внутренний коллапс. Одна из козырных карт нацистов – это то, что все их прежние оппоненты и соперники дискредитированы в глазах нации – каким бы ни было её отношение к нацистам. Потому что каждый в Германии, кто раздумывает о возможных преемниках нацистов, инстинктивно начинает искать их среди самых доступных, среди прежних политических партий – Немецкой Национальной, Центра, Либералов, Социал-Демократов, или Коммунистов, и от каждой он отшатывается. У всех у них, без исключения, был свой шанс и они упустили его. Все они были ложными пророками и негодными игроками. Все их энергичные старания окончились громким триумфом нацистов. Тогда какой же смысл снова полагаться на кого бы то ни было из них?

Это чувство столь фундаментально сильно и универсально, что совершенно безнадёжно пытаться победить его посредством оправданий и контробвинений, при помощи всяческих "если" и "и", и привычной софистики пишущих мемуары государственных деятелей. Факты говорят своим суровым языком. Если кто-то думает, что на следующий день после устранения нацистов он сможет отвадить немцев от соблазнов посредством прежних немецких партийных лозунгов, то он ошибается. Старые партии не только подавлены и объявлены вне закона; они разрушились внутренне, были скомпрометированы и стали нелепыми. Сегодня для них это не вопрос того, чтобы "удержаться" и "продолжить борьбу", но вопрос смерти и воскрешения, или по меньшей мере такой фундаментальной "линьки", что то, что однажды возникнет из этого процесса как новые Консерваторы, Либералы или Социалисты, не будет больше иметь сходства с прежними представителями этих доктрин. Ничто, даже наиболее священные принципы прошлого, не может претендовать на постоянную состоятельность. Всё должно быть заново проверено, заново обдумано, опробовано и выправлено. Пришло время для новых синтезов и антитез, для новых фронтов. И, возможно, в целом не чересчур оптимистично утверждать, что такой мысленный процесс уже происходит, как внутри Рейха, так и за его пределами. Но его нет внутри тех запрещённых партийных организаций, которые неистово отрицают поражение и продолжают борьбу, или по меньшей мере делают вид, что продолжают бороться. Это правда, что они проливают свою кровь. Но кровь сегодня дёшева: в чём есть нужда, так это в мозгах. Храбрость мученичества не может заменить мудрость опыта, добродетель, заметно недостающую среди нелегальных партий.

Теперь мы в деталях исследуем, что следовало бы выучить немецким партиям, за исключением нацистской, и осторожно определим, что они возможно уже выучили. Если выразиться иначе, мы выясним – на какие политические силы в Германии можно будет рассчитывать, когда будут устранены нацисты. Было бы наивным рассчитывать на старые партии в той их силе, когда они были запрещены в начале лета 1933 года. Невозможно игнорировать внутренний коллапс, от которого все они пострадали в то время, милосердно скрытый объявлением их вне закона. Но тем не менее будет целесообразным методом использовать оценку на ту дату как точку отсчёта, поскольку это последняя возможность иметь твёрдую почву под ногами. Если отсюда проследовать для поиска причины их краха, то приходишь к точке, в которой пути начинают расходиться и в которой новый путь должен с этого момента измениться. Если осторожно проследовать часть этого пути, пока возможно не появятся очертания новой программы и нового фронта, то будет сделано всё, что возможно на этом месте. Потому что в настоящий момент единственно возможно лишь пытаться догадываться об альтернативных возможностях и невозможностях в Германии. Что может быть реализовано из нынешних возможностей, зависит от других факторов, чем организация, которая в настоящий момент находится весьма в зачаточном состоянии. Следовательно, было бы бесполезным подвергать это тщательному рассмотрению, не говоря уже о том факте, что было бы чрезвычайно неблагоразумно делать это в книге, которую без сомнений не проглядит гестапо.

Так что вернёмся в март 1933 года. Как за мгновение до опускания железного занавеса выглядела политическая сцена Германии?

Кроме нацистов, ещё у четырех партий были более или менее массовые приверженцы: слева направо – коммунисты, социал-демократы (которые примерно соответствовали британской лейбористской партии, но теоретически были значительно более радикальными и марксистскими), партия Центра (католическая партия, в области культуры консервативная, социально прогрессивная и в остальном более приспособленческая, чем остальные), и Немецкая Национальная Партия (наследники прусских консерваторов, приверженная Гогенцоллернам, монархистская, милитаристская и реакционная). Против наступающего прилива нацизма эти четыре партии применяли различные стратегии. Первые три были в активной оппозиции к нацистам, в то время как немецкие националисты были большей частью их тактическими союзниками – за исключением периода с августа 1932 по январь 1933 года. Их соответствующие силы могут быть оценены по результатам пяти больших выборных компаний в 1932-1933 гг. Результаты нацистов варьировались от 11 до 17 миллионов проголосовавших за них (11-13-14-12-17); коммунистов от 3,5 до 6 миллионов (5-3.5-5-6-4); социал-демократов от 7 до 8 миллионов (8-7-7); партия Центра (включая ее баварское отделение – Баварскую Народную партию) от 5 до 5,5 миллионов (5.5-5-5); и немецкие националисты от 2 до 3 миллионов (2-3-3). Следует отметить тот факт, что на выборах президента, когда социал-демократы и партия Центра вместе поддерживали Гинденбурга (против коммунистов, немецких националистов и нацистов), то Гинденбурга выбрали 18 миллионов избирателей в первом туре и 19 миллионов во втором, хотя партия Центра и социал-демократы вместе никогда не собирали более 13 миллионов голосов избирателей, а все вместе остальные буржуазные "осколочные" партии не более 1,5 миллионов голосов.

Наиболее заметна в этом обзоре пустота. Отсутствует партия, чьи взгляды были доминирующими повсюду в Европе, не говоря уже о Германии – либералы. Либерализм был представлен в Германии с 1932 по 1933 год двумя "осколочными" партиями – Немецкой Государственной партией и Немецкой Народной партией. Вместе они собирали между полумиллионом и миллионом голосов избирателей – это число постоянно падало. В марте 1933 года у них всё еще было два места в рейхстаге. Однако у обеих партий было великое прошлое. В эпоху Бисмарка национал-либералы, предшественники Немецкой Народной партии, в течение десяти лет были сильнейшей партией в рейхстаге, в то время как радикалы, прародители Немецкой Государственной партии, образовывали важную часть оппозиции. Даже в двадцатые годы этого века при Веймарской республике у обеих партий было значительное количество последователей, и на некоторое время они вместе занимали более ста мест в рейхстаге. В 1930 году начался их быстрый упадок, первый из упадков крупных партий, единственный произошедший даже ещё до прихода нацистов к власти и при ясном свете дня. Это в определенной мере образец разгрома, на котором могут быть изучены типичные характеристики всех остальных.

Что произошло – это то, что либералы перестали голосовать за либералов, не переставая быть либералами. Это важный момент. Пять или шесть миллионов человек, которые в течение двадцати лет голосовали за либералов, не стали неожиданно неверны своим фундаментальным убеждениям. Но они стали сомневаться – отстаивались ли адекватно эти убеждения партиями, которые начертали их на своих знамёнах; и также не обнаруживали ли партийные программы, в которых эти принципы до сей поры всегда находили должное выражение, некоторый тайный недостаток конструкции. Казалось, они неожиданно почувствовали, что в процессе преобразования их убеждений в реальную политику вкралась катастрофическая ошибка. Они не стали неверны своим идеалам, но перестали доверять – безусловно, по достаточным основаниям – почти всем умозаключениям и выводам, которые их партии создали из этих идеалов для своего практического руководства. Они стали смотреть на вещи, которые прежде считались обладающими определёнными качествами без проверки или испытания, как на более не очевидно таковые. И это именно то, что с тех пор произошло со всеми партиями. И случайностью не было то, что началось это с либералов, поскольку большей частью они были набраны из культурного верхнего среднего класса, были они естественным образом самыми быстрыми в осмыслении и наиболее чувствительными в реакции. Провал их партии в 1930-1933 гг. был лишь началом всеобщего политического кризиса, которого не могла избежать ни одна партия. То, что либералы были первыми, затронутыми этим кризисом, никоим образом не говорит о том, что они будут последними из преодолевших его.

Понятно, что в основе любой политической доктрины лежит не политика, а философия – это определённо верно в случае Германии. Что внутренне разделяет либералов, консерваторов и социалистов – это различное видение человечества. Различные концепции государства – это просто результат. Различия происходят из того факта, что каждая партия желает построить государство таким образом, который будет максимально приближаться к их концепции человечества, который будет поддерживать их идеал человека. На ещё более поздней стадии формируется конкретная политическая программа, в соответствии с которой должно создаваться и охраняться государство. На каждом из этих последовательных шагов ошибки возможны и, на самом деле, часты. Часто конкретная политическая программа в действительности не служит государству, для которого она предусмотрена, и, со своей стороны, государство не благоприятствует типу человека, для которого оно создано. Если случается первое, то имеет место партийный кризис, если второе – то кризис доктрины. Чем быстрее и тщательнее преодолеваются эти кризисы, тем скорее идея, лежащая в основе потерпевшей крах партии, и пошатнувшаяся доктрина восстанавливают свою политическую силу. Политическая философия прекращает своё существование только когда её надполитические человеческие ценности или синтез ценностей более не действительны. Этого определённо не произошло в настоящее время в Германии – ни с либералами, ни с консерваторами, ни с социалистами. Единственный вопрос – достиг ли в каждой из них кризис своего пика, и каким темпом он в действительности развивается.

Человеческий идеал в основе политического либерализма – это свободный и универсальный человек; его социальным выражением является покоряющий мир верхний средний класс; его средства и оружие – наука, торговля, техника, промышленность; его идеальное государство – это государство, основанное на законе, скрепленное законом, управляемое без обращения к мифу и, насколько это возможно, без применения силы; его политическая программа в сфере внутренней включает правительство представителей народа, толерантность, всеобщее образование, свободу прессы, свободы мысли и речи; в сфере внешней - установление добрых отношений между государствами, всемирное объединение и Лигу Наций.

Своеобразной причудой германского либерализма был его восторг перед идеей Рейха. "Страстное желание Рейха" было особенной чертой либерализма, даже если и попытка либералов основать Рейх в 1848-1849 гг. была расстроена. Это шло вместе с отвращением либералов к концепции исторически эволюционировавшего государства, корни которого в неразумности и мифе; и вместе с предпочтением либералов современной, "толерантной", рациональной, удобной формы государства. То, что мы определяем как тип мышления "тоже", которое было основой Германского Рейха, было по существу вкладом либералов. Патриотизм относительно Рейха однако не исключал того, что либералы благосклонно поглядывали на ещё более масштабные, более толерантные, более современные, более рациональные и более удобные формы организации государства. Штреземанн, который привёл Германию в Лигу Наций, был последним великим либеральным государственным деятелем Германии. И главным образом это среди либералов Лига Наций была популярна в Германии, и это они вынашивали паневропейский проект. Это также либералы инстинктивно приветствовали идею международной федерации – или приветствовали бы, если бы только…

Если бы только немецкие либералы не стали сомневаться в почти всех тех моментах, которые вне Германии всё ещё в целом рассматривались как неотъемлемая особенность либерализма. Не то, чтобы основная идея либерализма исчезла или потускнела. Образ свободного, мобильного, освобождённого от пут, покоряющего мир человека – это идеал, который сознательно или бессознательно всё еще волнует миллионы людей в Германии, как и повсюду. У миллионов всё еще есть вера в науку, технику и прогресс. Космополитический образ жизни верхнего среднего класса всё еще представляется миллионам как очевидно самый лучший и наиболее желанный. В действительности либерализм так же жив, как он был всегда. Заключать, что он мёртв, потому что его приверженцы и его доктрины в кризисе, как это делали столь многие бойкие нацистские журналисты-аристократы и псевдофилософы в последние семь лет – это в высшей степени поверхностный анализ. Кризис как доктрины, так и партии возник потому, что они не служили более действенно либеральному идеалу, а не потому, что идеал был отвергнут его приверженцами.

Недостатки в догмах либерализма проявились как раз в то время, когда началось нападение нацистов на Веймарскую республику. Веймарская республика была, можно сказать, образцовым либеральным государством: свободным, удобным, рациональным, без мистицизма, но слабым. Веймарская Конституция в сущности была творением двух либеральных умов, Пройсса и Науманна.[74] У республики было в высшей степени неограниченное в действиях парламентское правительство, самая честная в мире система выборов, самый длинный список основных прав, и самый сильный контроль над исполнительной властью среди всех стран. У государства не было никакого строго определённого содержания и значения, никакого неизменного мифа. Оно было едва ли большим, чем нейтральным экраном, на котором "воля людей" могла разыгрывать свою драму – каждый день новую. Каждая партия, каждая "концепция мира" имела одинаковые шансы; на свободном рынке обольщаешь своих приверженцев в то же самое время, когда другой приобретает входной билет в высшую власть в государстве. Либеральная программа выполнялась настолько тщательно, что либеральным партиям едва ли что оставалось делать. И вся невостребованная страсть к свободе прилагалась к нелепым целям, как например усердная защита "литературы мусорных куч и выгребных ям". (В 1926-1927 гг. либеральная пресса на полном серьёзе в течение шести месяцев проводила кампанию против законопроекта, защищающего молодых людей от непристойной литературы с таким рвением и старанием, как если бы это было по меньшей мере вопросом свержения нацистского режима).

Затем совершенно неожиданно дела стали серьёзными. Против этой модели государства была начата атака опасным, грозным врагом, о котором все знали, что в случае его победы он беспощадно уничтожит не только либеральное государство, но также и либеральные принципы жизни. И вскоре стало ясно, что слабое, отстранённое, свободное – короче говоря, либеральное – государство было беззащитным против такого нападения, и что высшие ценности либерализма, которому оно должно было служить, остались без защиты. Политическая доктрина либералов связывала им руки повсеместно. Догма свободы мнений вынуждала их мириться с агитацией в прессе и с трибун, которая умышленно и систематически взывала к преступным инстинктам, используя их как "динамичные" силы на службе провозглашаемых принципов. Догма пропорционального представительства вынудила их принять её последствия. Догма парламентаризма вынудила их склонить голову перед их собственными палачами и убийцами, как перед высшей властью. В то же время их концепция нейтральности государства принуждала их предоставлять государственный механизм для защиты нацистских собраний и организаций.

Либералы с ужасом увидели ошибки в конструкции своего государства, и ради спасения тех фундаментальных либеральных ценностей, которые больше не были в безопасности в их собственном государстве, они начали отрекаться от своих собственных партий и голосовать за консерваторов или социалистов – или возможно вовсе прекращать голосовать. Они неожиданно увидели, что им необходимо сильное государство, государство с мифом и значением, государство не с возвышенными, а с чисто формальными ценностями, возможно даже иррациональное и некомфортное государство; однако такое, что было бы способно до конца защищать себя и свои фундаментальные ценности; такое, которое не было бы обречено вручить меч в руки свои "законных" убийц. Возможно, что либерализм по своей природе более непринуждённо себя чувствует и более способен выразить свои самые лучшие черты в оппозиции, чем у власти. Возможно, чтобы править, ему требуется та малая доза здоровой и воодушевляющей непоследовательности, которая делает возможным долгое и блестящее правление для английских либералов, но которого никогда не приобретут их немецкие коллеги. Возможно, что у либерализма нет лучшей роли, чем роль умеренной, лояльной оппозиции в традиционном, сильном консервативном государстве с глубокими корнями. В любом случае это была та роль, которую либералы поверх голов своих покинутых, находящихся в упадке партий, пытались играть в опасные годы 1930-1933. Они даже стремились к государству, в котором позже они могли бы ещё раз действовать в качестве оппозиции, и которая будет достаточно мудрой, чтобы оппозицией оставаться. Они голосовали за центр, они голосовали за социал-демократов, они голосовали за немецких националистов. Если бы только эти партии в свою очередь были здоровее, чем либералы! Многие либералы, чувствуя упадок и этих доктрин, сдались и вовсе прекратили голосовать – как делали многие консерваторы. Только однажды они вышли из изоляции как единое целое и избрали Гинденбурга. То, что Гинденбург был предателем, они в то время не знали. Они думали, что в его лице они избирают консервативную монархию, толерантную к либеральным ценностям, и сурового врага нацистского анархизма.

Если коротко обобщить весь процесс, то можно сказать, что либерализм стал консервативным, что будет важным для далеко идущих выводов. Судьба Веймарской республики научила либералов тому, что их старые политические доктрины превратились в абсурд. Их новое кредо – это уже можно сказать – приблизит их к консервативному мировоззрению. Сегодня немецкие либералы могут представить себе политическую систему, в которой консервативная концепция государства будет частично включена в либеральную; иррациональность будет воспринята на основе здравомыслия, традиции и мифа ради индивидуума, а status quo будет определён в качестве основы прогресса – и всё это показалось бы фантастикой двенадцать лет назад.

За крахом конституционных догм либерализма последовал едва ли менее серьёзный кризис их теорий международной политики и сверхгосударства, хотя и не столь очевидный, поскольку он имел место большей частью в период нацистского режима и по этой причине проходил подпольно. Что касается государственного устройства, вплоть до последнего десятилетия либерализм верил в неромантичные, рациональные и удобные новые гигантские образования – такие как Германский Рейх, Пан-Европа, Лига Наций. Либералы любили такие системы по иррациональным причинам чувств и вкуса, из чистого восторга перед прогрессом, стилем и "широтой", и перед всем рационально сконструированным и научно обоснованным. Но превыше всего они восхищались величайшими и наиболее воздушными надгосударственными конструкциями потому, что были привлечены великой свободой перемещения, которую они предоставляли – безграничные пределы возможностей для сильной личности. Перед их глазами было видение выдающихся представителей духа, торговли и техники, благородных, отважных и самодостаточных, рождённых в мощных лифтах этих национальных и наднациональных небоскрёбов, покоряющих пространство и границы – викингов воодушевления. У них было неприятное ощущение узости и затхлости, когда они рассматривали малое исторически эволюционировавшее государство – этот убогий дом на одну семью, по ступеням которого вынуждены были топать вверх и вниз на своих ногах.

Но либералы обнаружили, что лифты имеют обыкновение порой останавливаться, и что лучше в конце концов иметь неудобную лестницу, чем лифт, который не работает. Последнее десятилетие доказало практически, что в современной Европе гигантского государства и наднационального государства индивидуум гораздо более ограничен и скован, чем когда он был в старой Европе почтенных, непрактичных малых и средних суверенных государств. Скрытый сатанизм Германского Рейха стал явным; Лига Наций потерпела крах; Международная Организация Труда оказалась неспособной предотвратить порабощение немецких рабочих, равно как и международная кооперация капитала не смогла предотвратить порабощение немецкого предпринимателя. Все системы, которые должны были внести вклад в большее благосостояние индивидуума, как по колдовству превратились в препоны, ловушки и инструменты пыток. Первый знак сопротивления рабству и тирании, старым заклятым врагам либерализма, пришел не из Лиги Наций, которая была основана как раз с этой целью, но от двух довольно консервативных и малых государств: Польши и Финляндии. И надежда на спасение Европы возлагается, как и в старые времена, на две традиционные великие державы Запада, которые не притворяются, что они разделяют паневропейские идеалы. Без сомнения, доверие к старому, естественно развившемуся, органичному государству снова растёт, в особенности среди либералов – политических индивидуалистов. Вера в синтетическое сверхгосударство стала слабее; и лозунги "Федеративного Союза" или "реформированной" Лиги Наций более не имеют в Германии притягательной силы, даже среди тех, кто симпатизирует таким взглядам, не говоря уже о тех, кого уже при запахе этого искусственного блюда начинает тошнить.

Представляется ясным, что для Германии, как и для Европы в целом, за нынешним кризисом "непременно должна последовать" консервативная эпоха, как это произошло после правления Наполеона; реабилитация старых и древнейших культурных ценностей, период консервации, реставрации и выздоровления. Немецкие либералы почувствовали это. Почувствовали ли консерваторы?

История немецких консерваторов – сложная история. Наиболее искренних консерваторов следует искать вне пределов политических партий вследствие того факта, что вся партийная система в Германии с её зарождения была неконсервативной и либеральной. "Консервативная партия" в Германии, совершенно не как в стране с выдержанными парламентскими традициями, например в Англии, является почти противоположностью в плане терминологии. Не будет преувеличением сказать, что это внутреннее противоречие всегда было ахиллесовой пятой всех немецких консервативных партий. По этой причине крах консервативных партий подрывает консервативные силы менее, чем крах либеральных партий разрушает либералов. Истинный консерватизм в Германии весьма защищён от кризиса. Это обнаруживается в церквях, чьё производящее впечатление сопротивление может быть подавлено, но никогда не может быть сломлено. Это можно найти в высшей аристократии, в особенности в прежних правящих династиях, которые безмолвно и неприметно сохраняли и ограждали свой капитал опыта и традиций правителей при всех перипетиях кайзеровского Рейха, Республики и Третьего Рейха. Они образуют один из немногих неповреждённых политических активов Германии, который быть может однажды будет призван спасти её. Это можно найти в высших эшелонах бюрократии, которая, также очень незаметно, в течение последних шестидесяти лет руководила ежедневной деятельностью государства очень упорядоченным образом и без существенных изменений. Тут, безусловно, нацисты многое разрушили, но то, что остаётся от административной традиции, может послужить ядром регенерации. Все они – это консервативные силы, которые будут способны функционировать снова, когда они найдут область применения своим функциям. Но консервативные партии – это совершенно иной случай. Кризис ударил по ним не менее сильно, чем по либералам.

Из существовавших весной 1933 года партий две могут быть названы консервативными, хотя в обоих случаях с оговорками. Партия Центра и Немецкая Национальная партия. Партия Центра осуществляла руководство наследием старых консерваторов Южной и Западной Германии, а Немецкая Национальная Партия – прусских консерваторов.

Партия Центра – это более простая история. Это была единственная партия, которая не приветствовала безоговорочно кайзеровский Рейх. Основанная вскоре после 1871 года, она привлекала все ведущие консервативные элементы в Западной и Южной Германии, которые находили себя отчасти неожиданно проглоченными новым Германским Рейхом. Её целью было отстаивание определённо наднациональных и сверхнациональных ценностей, и прежде всего, ценностей католической веры: это была единственная партия в то время, которая не рассматривала создание Бисмарка как безусловно идеальную политическую форму для Германии, хотя она решила принять это как факт. Однако повторяющееся обвинение Бисмарка в адрес Партии Центра, что за ней скрываются "враги Рейха" не соответствовало реальности. Центр был образован не как протест против Рейха, но в качестве компромисса. Он воспринял Рейх, хотя и с недоверием, и лояльно работал с ним, хотя только при определённых условиях. Эти условия лежали в сфере культуры; здесь Центр всегда был бескомпромиссен.

Во всех иных сферах он мог позволить себе занимать соглашательскую позицию. Само его название определяло это. Он мог, не предавая себя, работать как с правыми, так и с левыми. Он мог сотрудничать в управлении как кайзеровским Рейхом, так и Республикой, всегда оказывая смягчающее влияние и успешно защищая Церковь и христианские образование и культуру. Примечательной чертой было то, что любой вопрос, который рассматривался в качестве фундаментального другими партиями, приобретал второстепенное значение с точки зрения Центра. Это включало правых и левых политиков, социалистов и либералов, националистов и друзей Лиги Наций, шовинистических реваншистов и пацифистов. Канцлеры Рейха Папен и Вирт[75] оба были членами Партии Центра. Признаком её членов было безусловное принятие католических религиозных и культурных ценностей. Тем самым Центр возможно может служить в качестве прообраза будущих политических партий Германии, доказывая, как он это делал, как явно противоречивые принципы могут быть на практике объединены во имя священных общих ценностей. Это уже поставило политической мысли Германии задачу на будущее.

Возможно, будет верным сказать, что силы, стоящие за Центром, относительно сохранились. Без сомнения, они снова в очень короткое время развернут политическую организацию, когда придет время, но такая организация не будет новым Центром. В последний момент Центр погубил себя тем самым качеством, которое на протяжении шестидесяти лет образовывало его силу благодаря его оппортунизму. Он просто перешёл узкую грань, которая отмечает разницу между гибкостью и отсутствием принципов, между тактическим жертвованием и самоубийством. Заслуживает внимания то, что Центр, как при кайзере, так и при Республике, призывался вести и спасать страну в час кризиса. Оба раза он не спас, а ликвидировал режим, ни к которому из них, следует признать, он не был слишком тесно привязан. В первом случае он действовал превосходно и вскоре оказался играющим ту же самую роль при Республике, что была у него при монархии. Во второй раз он нанёс себе смертельную рану и что ещё хуже, навлёк насмешки.

Брюнинг и Папен[76], последние два канцлера от Центра, оба пытались играть в тактическую игру с нацистами, и тем самым показали свое отсутствие инстинкта. Потому что с людьми, которые не признают правил, невозможно вести игру, не делая из себя посмешище. Это ошибка, в которой многие международные государственные деятели продолжили копировать лидеров Центра. Мир мог бы избежать множества разочарований и кровопролитий, если бы он потрудился более близко изучить внутреннюю политику Германии в течение этих лет. Она следовала курсом почти идентичным европейской политике в течение последующих лет. Центр использовал против нацистов почти все методы, за исключением как раз грубой силы. Он пробовал все виды умиротворения, ковылял от ловушки одного нарушенного обещания к следующему, и в конце концов 30 января 1933 года доплёлся до коалиции Гитлера и Папена, что завершило его падение. Действительно самоубийственным актом, необъяснимой глупостью, которая также предопределила судьбу партийной морали, было дарование верховной власти Гитлеру 23 марта 1933 года, после пожара в Рейхстаге, после фальсификации выборов 5 марта, после учреждения концентрационных лагерей, после целой серии бесстыдных лжесвидетельств и очевидных нарушений Конституции и торжественных клятв – на основе пустых гарантий из уст Гитлера! Начиная с этого дня оппортунизм партии приобрёл тот бесхарактерный и пассивный облик, который разочаровал её наиболее верных приверженцев и вызвал их уход. Вероятно, это сделало невозможным возвращение к её прежнему статусу.

Кажется очевидным, что говоря относительно, кризис Центра не проник глубоко. Он повлиял только на партию, её методы и тактику, и – возможно более глубоко – на её концепцию "беспристрастной" внутренней политики; но вряд ли пока повлиял на доктрину католической политики с её центром тяжести на культурных ценностях, и определённо не на философию, на которой она была основана. Политическому католицизму в Германии относительно мало что следует выучить, и недвусмысленная позиция католической церкви внушает надежды на то, что в главном она уже выучила этот урок.

С консерваторами прусско-протестанского семейства дела обстоят гораздо хуже. Их запутанные отношения и связи с нацистами, прежде всего их внутреннее сходство, скомпрометировали их гораздо более, чем Центр. У них позади не только тактический неуспех, но и ужасное внутреннее вырождение и – тут нет места более мягкому выражению – вульгаризация, начавшаяся в их "Немецко-Национальный" период. Они никогда полностью не переросли этот период! Процесс поиска души идёт, но он продвигается с извилистой медлительностью. Они никогда не отрекались от нацистов в не допускающих ошибки выражениях, и раз за разом, как раз когда думали, что они собираются сделать это, всё повторялось. Они представляют чрезвычайно прославляемый класс, который производит знаменитого прусского офицера, а он весьма медлителен в политическом мышлении и едва ли он представляет собой то, что называют щедро одаренным и быстрым в восприятии. Пока он начнет решительно действовать, его старые либеральные оппоненты могут сами взять на себя труд по спасению их общего мира.

Этот мир – в его оригинальной неизвращённой форме – вполне заслуживал бы спасения. Было бы жаль рассматривать его как определённо декадентский. Среди всего зла, из него происшедшего, легко забывают, что он прошёл весьма замечательный период в своей истории; приблизительно это было в первой половине девятнадцатого века. С Берлином как приютом романтической литературы и выдающейся архитектуры Пруссия была в то время страной со своей собственной продуманной цивилизацией, представителем которой была консервативная прусская аристократия. Читая письма и мемуары тех прусских государственных деятелей и офицеров, созерцая портреты Шарнхорста и Гнайзенау, Герлаха, Мантойфеля и Радовица – видишь, сколь велика разница с надменными, холодными масками с бычьими шеями современных прусских офицеров и политиков: с Людендорфом и Браухичем, Зелдте и Хугенбергом! Для прусского консерватизма "падение человека" наступило с Бисмарком. Его последней благородной и праведной фигурой был Вильгельм I. Историк с интересом наблюдает за постоянной борьбой простых, благонравных инстинктов прусского консерватора старой школы с успешной неразборчивостью в средствах его министра. Не ясно ли, кто, в конечном счёте, показал себя более мудрым? Достаточно сказать, что Бисмарк победил в своё время, и вынудил прусских консерваторов после начального сопротивления следовать по его пути; пути, который, если быть точным, был также продолжением старой и опасно превозносимой прусской традиции: традиции Фридриха, жестокого, беспринципного, коварного расширения любой ценой.

Прусская Консервативная Партия при кайзерах, которая на протяжении сорока семи лет держала абсолютную контроль над Пруссией, деля свою власть в Рейхе с Национальными Либералами и Центром, обладала непостижимым, двуликим характером. У неё всё ещё были черты, которые были неподдельно консервативными, патриархальными, благовоспитанными, благочестивыми и комичными, те черты, которые Теодор Фонтане сохранил для нас в своих романах. Но она могла, даже в те дни, представить доказательство хитроумной, расчётливой, безжалостной природы, которая никоим образом не была консервативной, но уже, сознательно или бессознательно, нигилистической. Уже в консерваторе был спрятан немецкий националист; уже за охранителем и защитником священных ценностей чести, веры, служения и рыцарства прятался разрушитель и предатель всех этих ценностей во имя пустого идеала национального престижа и экспансии, подходящего лишь спортивному клубу. У прусского офицерского корпуса всё ещё был твёрдый и незапятнанный кодекс чести, но это прусский офицер Шлиффен [77] в мирное время, хладнокровно и без угрызений совести, разработал позорный план вторжения в Бельгию. Никто не содержал в себе эту природу Джекилла и Хайда столь совершенно, как канцлер фон Бетман Холльвег, который 4 августа создал печально известное выражение "клочок бумаги".[78] Лично он был благородным человеком, и его слова вышли из глубин разрушительного душевного конфликта. Но факт остаётся фактом – что он произнёс слова, которые являются нестираемым позором в анналах Германии.

Фаза глубочайшего морального упадка установилась в 1918 году. Партия отбросила все свои консервативные идеалы и провозгласила себя под названием "Немецкая Национальная Народная Партия". Она открыто провозгласила политику чисто реакционного отрицания: во внешней политике – признания поражения, во внутренней политике –демократической республики, из преимуществ которой она с готовностью извлекала пользу. Чрезвычайно демагогическая в методах, с обращением к чувствам обиды, жалости к себе и к жестокости, которые предвосхищали многие методы нацистов, под предводительством магнатов газет и киноиндустрии, и набранная главным образом из националистической мелкой буржуазии, Немецкая Национальная Партия едва ли предала какую-либо характерную черту своего аристократического и консервативного наследства. Хуже, чем её последующий тактический союз с нацистами, была её ранняя ассоциация с ними. В 1930 году это привело к дворцовому перевороту части более консервативно настроенного крыла. Оно откололось и на краткое время образовало "Группу молодых консерваторов", которая позже была поглощена водоворотом внутреннего политического кризиса. Тем временем немецкие националисты всё быстрее стремились в объятия нацистов. В глазах масс они были просто "несколько умеренными нацистами", и многие из их приверженцев после 1930 года перешли к нацистам на основании чувства, что зайдя столь далеко, они могут идти до конца. Но и пинок, полученный немецкими националистами от нацистов немедленно после их "общей" победы, был недостаточным. Потребовались всё неприкрытое, ужасное варварство и вандалистская ярость торжествующих нацистов, чтобы медленно заново пробудить консервативное сознание немецких националистов.

Несомненно, это пробуждение ныне имеет место. Но медленно, очень медленно. И в своей "смене кожи" консерваторы находятся далеко позади стадии, достигнутой либералами уже в 1933 году. Они едва переступили за лёгкие сомнения, неясные угрызения совести и поверхностное возмущение "эксцессами".

До настоящего времени их наиболее достойным упоминания примером самонаблюдения и самокритики является всемирно известная книга Раушнинга "Революция разрушения".[79] Было бы неверным расценивать Раушнинга вследствие его бывшего членства в партии как "новообращённого нациста". Он был и является типичным немецким консерватором, привлечённым как многие другие бог знает какой смесью расчётливости и недопонимания в нацистскую партию. Я далёк от того, чтобы преуменьшать большую ценность этого глубокого анализа нацизма или ставить под вопрос очевидную интеллектуальную и моральную честность её автора. И всё же, насколько невнятна критика консерватизма, насколько поверхностен поиск его сущности. Раушнинг очевидно всё ещё верит, что лёгкое смещение центра тяжести, с возвращением к монархии и к консерватизму при создавшемся положении всё исправит. Хотелось бы знать, почему он так думает. Где сегодня в Германии – вне определённых южно-германских кругов Центра и возможно ганноверской монархии Гвельфов – есть организованный консерватизм, незапятнанный нацистским нигилизмом или очистившийся от этих пятен? Какова будет природа монархии? Будет ли это просто нацистское государство с Гогенцоллернами вместо Гитлера? Или должны вернуться старые династии немецкого государства? В этом случае, что может оправдать прусское доминирование и нахождение Гогенцоллернов на троне кайзеров Германии? Все широко распространённые разговоры о "реставрации" монархии и восстановления консерватизма преждевременны и опасно поверхностны. На данный момент консерватизма не существует. Он ещё не очистился от нацизма, не говоря уже о немецко-национальном вырождении. Следует обратиться к великой задаче самокритики, прежде чем с консерватизмом можно будет считаться снова. И если эта работа будет идти с нынешним темпом, она займёт много лет.

Но что до настоящего времени в этом отношении исполнили консерваторы – это гигантское достижение в сравнении с тем, что сделали социал-демократы. Это настоящая трагедия – то, что немецкие социал-демократы, самые непосредственные жертвы и злейшие враги нацистов, внесли столь слабый вклад в создание тех новых фронтов, которые незаменимы для успеха борьбы против режима нацистов. Их упрямый отказ подвергнуть себя и свои догмы исследованию и критике, и рассмотреть причины своего провала – это одна из величайших слабостей немецкой оппозиции. И это тем более, поскольку социал-демократы со своей невозможной позиции стремятся продолжать свою безнадёжную борьбу, которая лишь служит тому, что немецкая оппозиция выглядит как сообщество безнадёжных отсталых сумасшедших. Всё у них плачевно; не только методы, о которых мы сказали всё, что надо было сказать в начале этой главы, но и интеллектуальный базис, отправная точка, лозунг и цель.

Для начала, они используют неверное наименование. Социал-демократы, сообщая о своём фронте против нацистов, называют себя "антифашисты". Нацисты, однако, это не фашисты. С большим или меньшим успехом они скопировали определённые внешние формы и методы итальянского фашизма: приветствие поднятой рукой, цветные рубахи, внедрение военных стилей в гражданскую политику, тенденцию к театрализации политических событий в оперной и подобных манерах; они могут также разделять определённые внутренние неотъемлемые черты с фашистами, но в других отношениях они явно различаются. Тщательный сравнительный анализ, который мы не можем произвести на этих страницах, был бы необходим, чтобы решить, можно ли описать два феномена как духовно родственные – даже до такой степени, что всё более очевидна в сравнении нацизма и большевизма. Но с первого взгляда ясно, что между ними не может быть идентичности. И атака на нацизм, которая концентрирует свои наиболее тяжёлые орудия против фашизма, надеясь таким образом схватиться с нацизмом где-то поблизости, должна с самого начала возбуждать мало надежд.

Но эти усилия должны произвести на нас впечатление совершенно безнадёжных, когда мы посмотрим, как немецкие "антифашисты" классифицируют и объясняют "германскую версию фашизма", и увидим образ, который они создали из врага и поля сражения. По их мнению "фашизм" является последней фазой классовой войны, попыткой умирающего капитализма (или умирающей буржуазии) предотвратить грубой силой полный триумф наступающего пролетариата, "попыткой", как они склонны риторически добавлять, "которая может задержать, но никогда, никогда не сможет предотвратить этот триумф". К несчастью, эта картина не имеет отношения к фактам. Ни нацизм не является "последним" усилием капитализма или буржуазии, ни его целью не является классовая война, ни пролетариат не был перед приходом к власти нацистов каким-либо образом приближающимся к победе или даже мечтающим о ней. Скорее нацизм является первой (оригинальной и новой) формой радикального нигилизма, который равно отвергает все ценности, капиталистические и буржуазные, а также и пролетарские. Он не служит никакому "классу" в марксистском смысле; напротив, он неопровержимо подходит ближе к национализации и к бесклассовому обществу, чем это когда-либо делали в своё время социал-демократы. А что касается неминуемого триумфа наступающего пролетариата, то печальная правда скорее такова, что когда нацисты пришли к власти, то пролетарские партии полностью прекратили борьбу, и марксистские доктрины были полностью выведены из игры на политической арене в Германии.

Наиболее насущная задача социал-демократов после их политического банкротства точно такая же, какая она у всех других партий: признать поражение и начать думать с чистого листа. Признание своего поражения достаточно парадоксально является сегодня наиболее ценным духовным владением всех немецких партий – гораздо более ценным, чем их прежние доктрины. Это обеспечивает шкалу, по которой они могут оценивать ошибки своих старых доктрин и методов. Если вместо этого социал-демократы игнорируют своё поражение и стремятся объяснить нацистов в соответствии с линией марксизма как предопределённый и до определённой степени необходимый случай, то это будет бесплодным предприятием; хуже того – это лживо.

В действительности феномену, подобному нацизму, нет места в марксистской системе, и он не может быть ни оценен, ни побеждён марксисткой диалектикой, если только этот феномен не будет сознательно неверно интерпретирован. Каждому, кто не закрывает сознательно свои глаза на факты, возвышение Гитлера и нацистов продемонстрировало с жесточайшей осязаемостью слабость того кредо, что игнорирует все те силы, которые привели их к триумфу; и которое изобретательно, но неестественно пытается возвеличить то, что было некогда, на секунду в мировой истории во время индустриальной революции срочной проблемой дня до уровня вечной проблемы мировой истории. Игры умозрительных размышлений, такие как марксизм; философии вселенной, искусственно балансирующие на основе односторонней истины; невероятно усердные и изнурительные попытки объяснить вселенную единственно с точки зрения выгоды – это любимые занятия немецкого духа. Каждый немец понимает соблазн чувствовать себя как дома в лабиринте таких концепций мира и никогда не покидать его. Также известен оторванный от жизни экстатический тип молодёжи в Германии, с видимыми очками и невидимыми шорами на глазах, каких производит каждая такая система: последователи Канта, Гегеля, Шопенгауэра и множества менее значительных философов, которые, добрые и удачливые люди, клянутся именем Учителя и наперёд знают ответ на все проблемы мира. Но это скверная перспектива для нас, когда такие люди обращаются к политике, что имеет место в случае с марксистами.

Ничто не смущает политическую дискуссию в Германии и в Европе, ничто не мешает классификации политических объединений так сильно, как академический спор вокруг терминов "капитализм" и "социализм", который неистовствовал в течение десятилетий и давно потерял свою актуальность. Капитализм или социализм – боже праведный, это столь же преходяще сегодня, как вопрос кринолинов или узкой длинной юбки с перехватом ниже колен. Кто отважится решать, может ли сложная экономическая система нашего времени с комбинацией частного предпринимательства, национальных и международных трестов, контролем профсоюзов, фабричной демократией и направляемой государством социальной политикой называться в языке 1840 года "капиталистической" или "социалистической"?

Кто сегодня, в свете развития последних ста лет, может без улыбки читать марксистские теории про исторический детерминизм, параллельный рост богатства и нищеты, диктатуру пролетариата, про экспроприацию экспроприаторов экспроприируемыми, про создание бесклассового общества! Кто сегодня может без улыбки представить администрирование средств производства рабочими? И кто, не закрывая глаз и не игнорируя главную причину, может объяснить любой из великих потрясающих мир кризисов нашего столетия в терминах экономики?

Например, нацисты? Представители немецких социал-демократов с трогательной благодарностью будут цепляться за тот тривиальный факт, что нацистская партия в течение короткого периода финансировалась среди прочих Тиссеном и некоторыми другими магнатами немецкой тяжелой промышленности. Из чего выводится заключение, что нацисты были "наёмниками капитализма". Очаровательным примером исторической иронии является то, что наиболее значимый из капиталистических финансистов нацистов, Фриц Тиссен,[80] сегодня скрывается от нацистской тирании. Если бы некоторые немецкие капиталисты желали использовать нацистов так, как это ожидалось от них марксистами – в качестве своих наёмных солдат, то простофилями были бы не нацисты, а финансисты; равно как и те марксисты, которые смотрели бы на это мелкое нацистское надувательство – одно из множества подобных – как на самую суть движения. Что это за категорическое желание слепоты, которое не видит того факта, что нацисты с тех пор поработили предпринимателя и отобрали у него его права так же, как это они сделали с рабочими, и что капитал и труд равным образом эксплуатировались нацистами? Может быть очень печально сказать, что традиционная идея об эксплуатирующем капиталисте и эксплуатируемом пролетариате не встраивается в нацистский мир, но тем не менее это правда. Капитал и труд сегодня в Германии находятся в одной лодке, и у этой лодки даже есть имя: "Немецкий трудовой фронт", гигантская государственная тюрьма, в которую нацисты не без садистского юмора заключили вместе прежних врагов.

Нет, современная Германия не может быть объяснена в соответствии с марксистской теорией. Тем более необходимо для социал-демократов, как и для всех других партий, сплотить силы и самим воссоздать сцену позади их последнего политическим кредо, марксизмом. Для них это труднее, чем для других, потому что они гораздо более ортодоксальны и гораздо более догматичны. Но это должно быть сделано. И это определенно возможно. Потому что социал-демократы, сознательно или бессознательно, служат человеческому идеалу не менее, чем либералы и консерваторы; вечно юной человеческой ценности, которая стыдливо спрятана позади их унылого материализма и одержимости экономикой; идеал справедливости и братства. Это была та страсть социальной справедливости, "один за всех и все за одного", и решительная честность, прямота и рассудительность, вырастающие из этого, которые сохранили старые профсоюзы и старая социал-демократическая партия сквозь годы и десятилетия преследования; гораздо больше, чем их невразумительная материалистическая доктрина, у которой мало силы сплочения.

Это вера в этот идеал, невразумительная, но всегда почитаемая и по которой жили, что сделала возможным великий труд образования масс, предпринятый этими организациями, труд, плоды которого всё ещё можно увидеть сегодня в относительной невосприимчивости старых рабочих к нацистской пропаганде. Этот идеал дал "классово сознательному рабочему" в Германии его прекрасную уверенность в себе и неброское чувство собственного достоинства, и сделало его таким приятным типажом, несмотря на лёгкую комичность его наполовину понятой и попугайски впитанной политической философии, которая была обречена становиться всё более и более нереальной. Это тот идеал, что даже сегодня обеспечивает социал-демократов крепким бастионом против нацистов, а не их марксизм, раскритикованный и уязвимый в сотне мест. И это тот идеал, который позволяет нам забыть не имеющие аналогов провалы социал-демократов как партии в течение последних двадцати пяти лет.

Эти провалы отмечены тремя датами: 4 августа 1914 года, 24 декабря 1918 года, 20 июля 1932 года. 4 августа – это был день, когда социал-демократы Германии дали согласие на войну и разом свели священный догмат международной солидарности пролетариата и пацифистскую силу этой солидарности к такому же "клочку бумаги", к какому в тот же самый день свёл обязательства Германии по международному праву канцлер Бетманн Хольвег. (Между прочим, вследствие этого акта социал-демократы позже утратили своё право рассматривать свою Республику как нечто отличное от кайзеровского Рейха, и не нести ответственность за его грехи). 24 декабря 1918 года – когда в первый раз "народные представители" социал-демократической партии послали Свободный Корпус против своего собственного народа – является датой, напоминающей о прискорбном банкротстве социал-демократической "революции" 1918 года; революции, которая вскоре устрашилась своей собственной отваги, призвала контрреволюционеров для сохранения "закона и порядка", и как можно быстрее отказалась от власти в пользу центра и либералов. А 20 июля 1932 года – это день, когда социал-демократическое прусское правительство, имевшее поддержку прусской полиции в количестве 120 000 человек, хорошо вооружённых и готовых сражаться, уступило без борьбы государственному перевороту рейхсканцлера фон Папена, которого поддерживал не более чем один-единственный полк рейхсвера. Тем самым оно сдало миллионы беззащитных рабочих, за которых несло ответственность, на волю прихотей политической игры между Папеном и Гитлером.

Это постыдные воспоминания, и у социал-демократов есть все причины очиститься от стыда и дискредитации решительной самокритикой. Им вовсе не годится продолжать действовать с непогрешимостью и болтать о неминуемом триумфе наступающего пролетариата. Однако когда они решатся покаяться в своих грехах и начать всё заново, то их шансы как оппозиционной партии не так уж плохи. Потому что миллионы старых рабочих всё ещё не желают ничего лучшего, чем снова идти за красным флагом, на который они всю жизнь возлагали свои надежды и веру, и вид которого заставит быстрее биться их сердца с гордостью и любовью, как у старого солдата при виде цветов его полка – если только рабочему будет дан шанс забыть бесчестье, которое совершилось с его флагом, и ещё раз научиться верить в него. Если социал-демократы в конце концов осознают, как они могут себя реабилитировать, то они снова будут иметь шансы на успех. Даже тогда они едва ли выиграют следующий раунд. Они слишком далеко позади – они всё еще в 1933 году.

В отношении коммунистов мы можем быть более краткими. Это спорный вопрос, правильно ли обсуждать их здесь среди оппозиционных партий Германии. Потому что сколь ни удивительно и невероятно это всё ещё может казаться за границей, любой, кто внимательно наблюдал события в Германии изнутри, знает, что в настоящее время наилучший шанс для коммунистов больше не состоит в оппонировании нацистам, а он в слиянии с ними. Как оппозиционная партия коммунисты упустили свой шанс. В конце главы о нацистах мы обсуждали единственное средство, посредством которого сегодня может возникнуть Советская Германия – смена ярлыков частью нацистов второго поколения, к чему они могут быть склонены, если дела пойдут наперекосяк. Они могут попытаться спасти нацистский режим от последствий поражения. Те из немецких коммунистов, которые ещё не были приняты в нацисты, поспешат присоединиться к ним, "правое" крыло нацистской партии будет ликвидировано, определённые лозунги и определённые заключённые концентрационных лагерей уступят место другим и – всё останется точно таким же.

Это, как мы сказали, возможность, если Запад пожелает быть одураченным. Но то, что народ Германии, в случае если он успешно избавится от нацистов, повернётся к коммунистам как альтернативе, исключено уже многие годы. Коммунизм и нацизм – не оппоненты, но скорее соперники. Их суровая вражда происходит (или происходила) от соперничества, не из идеологической ненависти; оба они желают одного и того же, никто не желает обратного от того, что есть у другого. Оба плывут по одному течению, оба поддерживаются одними волнами массовой психологии: усталостью от цивилизации, потускнением идеалов традиции, свободы и справедливости, и непреодолимым желанием радостной оргии разрушения, очарованием нового и иного. Безусловно, оба движения появились на параллельных линиях, оба нашли большинство своих приверженцев в одном и том же поколении, которые, более того, часто экспериментально переходили из одной партии в другую, большей частью к нацистам, с которыми, как сказано в характерном выражении, "было больше действия". Оба были антикультурными, антибуржуазными, антииндивидуальными. Они были соперничающими бандами искателей приключения и грабителей, которые устроили потасовку над беззащитной жертвой.

В 1932 году появилась книга Х.Р.Кникербокера[81] под названием "Германия – этим путём или тем?", на суперобложке которой были изображены сжатый кулак с молотом и серпом и вытянутая рука со свастикой. Вопрос и картинка были очень актуальны в то время. Люди со смирением чувствовали непреклонный напор соперничающих движений. Они чувствовали беззащитность и ненадёжность сил традиции. Они говорили себе: "Это определённо будет одно или другое".

За этим соперничеством страстно следили, как следят за гонкой. Нацисты явно лидировали, но казалось возможным, что коммунисты докажут, что они лучше на длинной дистанции. Они выглядели более твёрдыми. То, что нацисты делали напором, они совершали решимостью. Когда в 1933 году власть была втиснута в руки нацистов, все напряжённо стояли в позе "равнение налево" и ждали контрудара от коммунистов, которые всегда хвалились, что они "вооружены для нелегальной борьбы". И когда люди стали понимать, что это такое – жить под нацистами – они должно быть стали лелеять слабую беспричинную надежду на то, что быть может коммунисты были не совсем уж столь плохи…

Между тем коммунисты показали, что получилось из их "нелегальной борьбы". Гонка против нацистов, единожды столь решительно проигранная, не будет проводиться во второй раз. С 1933 года психологическая ситуация изменилась. Нацисты позаботились о том, чтобы свобода, традиции и цивилизация снова стали восхитительными идеалами, и что более нет потребности для товара, который предлагают конкурирующие нацисты и коммунисты. Германия подобна человеку, который, помещённый в определённую ситуацию, вынужден дать себя приковать за правую или за левую ногу. Он выбирает правую: но в тот же момент, когда он чувствует, как кандалы тяжко ложатся на его правую ногу, он думает, что оковы на его левой ноге не были бы столь тягостны. Но это тщетная мысль, и между тем человек доходит до мысли, что возможно лучше всего – совсем не быть закованным в кандалы. И если некая счастливая судьба освободит его правую ногу, то он определённо не станет требовать, чтобы заковали его левую ногу.

Конечно же, в Германии всё ещё есть коммунисты; но они больше не вызывают какого-либо отклика. Единственный вопрос сегодня, который может двинуть массы, это: с Гитлером или без Гитлера? Те, кто одобряют Гитлера, не видят причины менять его на Сталина. А те, кто против него, хотят, чтобы он был заменён на нечто весьма отличающееся от русского диктатора. Коммунисты уселись между двух стульев. Похоже, что они единственная немецкая оппозиционная партия, которая полностью вышла из игры. Их последняя надежда – это слияние с их превосходящими соперниками, нацистами. И последнее совершённое ими зло в том, что они дали агентам Гитлера в Западной Европе возможности снова и снова ссылаться на угрожающий образ Советской Германии после падения Гитлера.

Между тем медленно, очень медленно формируются интеллектуальные элементы нового фронта, оппозиции, у которой действительно есть шанс свергнуть нацистов. Он формируется с мучительной медлительностью, и продолжается кошмар, что он не сможет быть готовым вовремя, что его не будет здесь в решающий момент. Следует сказать в его защиту, что даже духовные процессы нелегко доводятся до завершения сегодня в Германии. Даже чистая мысль нуждается в минимуме "пространства для жизни", дискуссий, словесной кристаллизации и контакта с критическим мнением – всё это чрезвычайно опасно, если не невозможно. Прежде всего, однако, мысли препятствует ежедневный потоп пропаганды. Это как пытаться написать симфонию, в то время как всё то же попурри маршей гремит в ушах в непрерывном и вынужденном fortissimo.

Но большая часть немецкой политической мысли сегодня активна вне пределов Германии, в Париже, Лондоне, Цюрихе и Нью-Йорке, везде, где германский дух чувствует себя в настоящее время более комфортно, чем в Германском Рейхе. И наша картина будет неполной без Германии, которая возникла за пределами границ Рейха, без новой диаспоры, без немецких émigrés – политических эмигрантов.

Глава 7. Политические эмигранты

Немецких политических эмигрантов поняли неверно. Их почти повсеместно рассматривали как движение чистого бегства; как ничего более, чем всё возрастающий поток людей, преследуемых, ищущих прибежища, умоляющих о защите, и взывающих к христианской и гуманитарной симпатии, которых встречали с приветливостью, менявшейся в зависимости от их числа. Их проблема со вздохом виделась как новая проблема вдобавок ко всем прочим – "проблема беженцев". Эмигрантов не замечали среди беженцев.

Не было замечено, что немецкие эмигранты большей частью прибыли не с пустыми руками, хотя и с пустыми карманами; что они принесли с собой политическую возможность. Эта возможность была упущена. Не привлёк внимания тот факт, что эмиграция, по крайней мере, в первые годы гитлеровского режима, вовсе не будучи бегством от нацистов, представляла единственное реальное средство борьбы с ними. Воздействие на Германию было бы неизмеримым, если бы с самого начала массовый исход немецкой интеллигенции поощрялся, а не отвергался. (Или, быть может, в то время такого эффекта не желали?) Не придавалось значения тому факту, что многие годы вся Германия тревожно смотрела – добьются или нет эмигранты успеха, рассматривая это как пробный шар, по которому можно будет судить об отношении мира к нацистам и к одичанию Германии.

Авангарду оппозиции не было дано никакого шанса. Им не была предоставлена возможность основать антинацистскую цитадель, недоступную для гестапо, поднять знамя, которое даст понять всем сомневающимся, что Гитлер не настолько бесспорно олицетворяет Германию, как он это представляет. Не был основан ни один немецкий университет, ни одна академия, ни даже колония.

Эмигрантов с неохотой терпели в кафе, пока они могли – бог знает, каким образом – платить за свой кофе, и единственным вопросом было – как отправить их как можно скорее на край света. Их предупреждения – ценные и хорошо информированные предупреждения, как с тех пор стало очевидно – были с высокомерностью проигнорированы как истерическая болтовня беженцев. Короче говоря, люди не поняли, не желали понять. И в конце концов хлынул поток беженцев, как ошибочно называли эмигрантов, тех, кого хотели отпугнуть своим обращением с эмигрантами. С моральной точки зрения Германия рассматривает отторжение немецких эмигрантов цивилизованными державами Запада как поражение Франции и Англии, даже до объявления войны, а этого поражения можно было легко избежать.

Естественно, у правительств, которые не смогли понять исход немцев, были свои причины. Это было довольно сложное событие. Под одним названием, часто в одном случае, и ни в коем случае не бывшее аккуратно разложенным по полочкам, оно включало по меньшей мере четыре радикально различных процесса.

Во-первых, более или менее добровольное отпускание на волю части немецкого еврейства с сионистскими чувствами, практически выраженное в их миграции в Палестину. Это нас здесь вовсе не касается.

Во-вторых, совершенно вынужденное бегство беззащитных преследуемых лиц и семей, чьим единственным желанием было быть в состоянии жить "где-то" мирно и безвредно, в безопасности от нацистов, которые угрожали их жизням. Это большей частью относится к тем германским евреям, которые убежали до погромов, но также к множеству "арийских" немцев, к австрийским католикам и аристократам, к анти-нацистским немцам Чехии и к выдающимся чехам, которые, не будучи политиками или не выражая политических взглядов, были, по той или иной причине, внесены в чёрный список нацистов для пыток и убийств. Они впервые в большом количестве отправились в изгнание в 1938-1939 гг., и были единственной категорией эмигрантов, которых поняли – что, тем не менее, не означает, что они встретили благоприятный приём. Десятки тысяч частных лиц и частных организаций с чудесной щедростью протянули свои спасительные руки. Но они были в состоянии спасти лишь малую долю из сотен тысяч.

Чтобы спасти их всех, правительства, или по меньшей мере одно из них, должны были бы что-то сделать. Они не сделали ничего. Ни одно из них, даже зимой 1938-1939 гг., слыша крики невинных людей, доведённых пытками до смерти, не было способно открыть свои границы и принять несколько сотен тысяч прилежных, способных, благодарных новых граждан. Это было невозможным ожиданием и неразрешимой проблемой. Следует отметить, однако, что такие проблемы ни в коей мере не были неразрешимыми для абсолютистских правителей прошлого, в условиях неразвитой торговли и международной организации в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом веках. В те дни быстро и с успехом находилось место для изгнанных испанских евреев, французских гугенотов, фламандских протестантов и других, хотя в те дни не было непрерывных криков по поводу падения рождаемости и недостойных призывов к гражданам производить на свет больше детей для демографической статистики. Но то, повторим мы, были отсталые времена.

С нашей точки зрения эти беженцы, хотя возможно наиболее многочисленные, менее всего интересны. Для людей естественно спасаться бегством от ножа мясника. Это могло случиться где угодно при подобных обстоятельствах. Это не бесчестье и это не достоинство, и это мало что говорит нам о современной ментальности в Германии. Для нас есть только одно непрямое следствие – это прискорбное впечатление, произведённое в Германии отказом цивилизованных правительств дать убежище жертвам нацистов. Хорошо зная, что они делают, нацисты не преминули дать широчайшую огласку конференции в Эвиане,[82] и всему тому, что произошло после неё. Ораторы в Эвиане едва ли представляли, какое впечатление их вежливые сочувствия ("Несомненно, несомненно, но в настоящий момент, к несчастью, невозможно…) должны произвести на людей, у которых были родные или друзья в концентрационных лагерях в Бухенвальде и Дахау, или на тех, кого самих могли в любой день арестовать и отправить туда. Если у нацистов когда-либо и был пропагандистский успех в Германии даже среди их заклятых врагов, то это было их рекламирование этой позиции правительств Запада, которые не предлагали умоляющим их беженцам ничего, кроме смутных перспектив быть отправленными позже в Новую Гвинею – разумеется, не сразу – в то время как их пытали до смерти в концлагерях.

В Германии находят невозможным понять позицию, например американцев, которые в знак протеста против погромов озаботились отзывом своего посла из Берлина, но так и не подумали, например, утроить квоты на иммиграцию из Германии на текущий год за счёт трёх будущих лет, так что в Германии есть люди, которые по крайней мере умрут под ударами эсэсовцев в Бухенвальде с утешительной гарантией того, что у них есть право, должным образом подтверждённое документами, вступить на землю Свободы в 1942 или в 1943 году, если им удастся выжить.

Человеческая психология работает странно, не всегда логично. Соответственно было бы правильно в таких обстоятельствах предназначить по меньшей мере девяносто девять процентов гнева убийцам и самое большее один процент немилосердным жрецам, которые отворачиваются. Но гнев не ведает расчетов в процентах, и правительства западных держав своей позицией безразличного и выверенного бездействия в вопросе о беженцах в 1938-1939 гг. смогли в глазах немцев поместить себя на тот же уровень, что и кровавое нацистское правительство. Это может быть несправедливо, но это факт. Изрядная доля возмущения, вызванная даже в Германии ужасными событиями ноября 1938, была таким образом направлена на демократии Запада.[83] Нацисты с тех пор стали всё чаще и не менее легко представлять каждый взрыв гнева в отношении их злодеяний как лицемерие – выставляя напоказ видимую честность: "Ну что ж, мы, дикари, лучше их".

Кроме этого важного непрямого следствия, политическое значение этого массового исхода преследуемых беззащитных людей невелико. Оно гораздо больше в случае третьей и четвёртой категорий немецких эмигрантов, которыми прискорбно пренебрегали и которых неверно понимали: бесчисленные представители академической и культурной интеллигенции, отъезд которых был актом протеста и сознательного бунта, и членов бывших оппозиционных партий, которые образуют фокусные центры и сражающиеся силы изгнанников.

В случае первых мы имеем резкое отличие от бегства от преследования. Эти люди большей частью покинули Германию не потому, что их преследовали, но потому что они отказывались принимать участие в преследовании или даже лишь нести непрямую ответственность за это. Я рассмотрю два бросающихся в глаза примера, чтобы прояснить свою мысль. Один пример – это Герман Раушнинг. Состоятельный владелец земли, наслаждавшийся высоким авторитетом в нацистской партии, президент сената Данцига – он без сомнения мог бы иметь великолепную карьеру в гитлеровской Германии. Но он предпочёл пожертвовать материальными благами, рангом и почестями и уйти в изгнание, нежели по команде Гитлера инициировать преследование евреев и христиан в Данциге, фальсифицировать результаты выборов, объявить вне закона политических оппонентов и продолжать служить партии, которая проявила свой в основе деструктивный характер.

Другой пример даже ещё более высокого уровня. Томас Манн, величайший из живущих ныне немцев, который при первом акте варварства безмолвно повернулся спиной к стране своего рождения и своей славы. Льстивые приглашения вернуться, чтобы украсить собой "Немецкий Культурный Сенат" он оставлял без ответа. Шестидесятилетний, житель Олимпа, привыкший к славе, он избрал путь изгнания и бесприютности, нежели чем играть роль культурной вывески нацистского варварства.

Примеры Раушнинга и Томаса Манна были в центре внимания; люди обращались с ними с уважением, даже если и не с полным пониманием. Томасу Манну едва ли отказали бы в визе в страны Запада. Но мало кто понял, что это были два выдающихся примера широко распространённого явления; что в 1933 году и позже большая и лучшая часть немецкой литературы, видная часть немецкой науки и бесчисленные безымянные представители немецкой культуры отряхнули со своих ног пыль Германии; не потому, что их более не терпели, но потому, что они более не желали иметь ничего общего с этим; потому что они не желали казаться терпящими и поощряющими своим молчанием монстра нацизма; потому что они чувствовали, что в тоталитарной машине, в которую они были пойманы, всё, даже наиболее безвредная аполитичная акция, каким-то образом, возможно непрямым, будет поставлена на службу великому коллективному преступлению.

И наконец, среди эмигрантов также следует учесть всех тех скромных и неизвестных частных лиц всех классов, которые в течение тех лет, когда государственные деятели великих демократий мечтали об умиротворении, видели своими беспристрастными глазами, как Гитлер планировал новую мировую войну. Они отказались сражаться в войне Гитлера: скорее они отказались сражаться на стороне Гитлера. Поэтому они покинули Германию, пока ещё это было возможно, лишаясь положения, средств к существованию, безопасности, дружбы и нежных привязанностей. Они исчисляются, вне всякого сомнения, несколькими тысячами. И их было бы десятки, даже сотни тысяч, если бы страны, в которых они искали гостеприимства, не перекрыли бы им путь с жёстким упрямством. То, что эти люди однажды могут быть большим неудобством в качестве немецких солдат, чем в качестве немецких эмигрантов – они так далеко вперёд не думали.

На этих людей могут указать немцы, когда их спросят, где была "другая Германия" в течение этих семи лет, какие признаки жизни она подавала, и на чём основывается её требование признания; на этот нескончаемый поток людей, которые решились любой ценой бросить отечество и "отправиться в невзгоды", как называет эмиграцию немецкое выражение.

Тут и там слышны возражения, что отъезд из страны не особенно помогает; что эмигрантам было бы лучше остаться и сражаться против нацизма в Германии. Это поверхностный взгляд. Он без исключения идёт от людей, которые не потрудились изучить условия жизни и "борьбы" внутри Германии. В отношении внутренней ситуации в Германии мы прежде всего должны понять, что все возможности сопротивления, оппозиции, даже политической мысли отрезаны и предотвращены беспрерывной систематической работой, так что всё, чего эти бунтовщики против нацистов должны ожидать – это мученичество без публичности; и во-вторых, что даже наиболее безобидная частная активность через те или иные каналы идёт на пользу всей нацистской системе, так что нельзя выполнять какую-либо работу, распространять благотворительность, даже выращивать детей без того, чтобы попутно не служить замыслам нацистов; тогда как каждый акт саботажа будет саботажем против самого себя, сознательным разрушением чьей-то жизни и работы. Тот, кто живёт и работает сегодня в Германии, становится частью машины, которая с непреодолимой механической силой принуждает удовлетворять требованиям тех, кто управляет ею, а не его требованиям, и если он сопротивляется, просто рубит его на куски. Предположение, что он должен "сражаться против нацистов внутри Германии" звучит как насмешка. Единственная эффективная форма протеста и сопротивления, которая остаётся для него, это уйти, что, однако, не так легко, как это звучит.

Если иностранные правительства были слепы перед фактом, что эмигранты были опасностью для нацистов, то последние ни в коем случае слепы не были. Более того, они не полагались единственно на препятствия, устанавливаемые за границей на пути будущих изгнанников, но выстроили некоторые свои собственные. Они знали, что двойные решётки держат прочнее. Начиная с 1937 стало очень трудно получить паспорт, как еврею, так и "арийцу"; с 1938 это стало практически невозможным. Нацисты знают то, что не так хорошо известно за границей, что эмиграция – это старый и опасный немецкий метод политической войны.

В сущности, это их особенная форма национального сопротивления. Это у них в крови, как результат давнего исторического опыта – эмигрировать, когда мучают, как у французов в крови при подобных обстоятельствах – начинать революцию. В Германии всё ещё существует подсознательная память о массовой эмиграции во время контрреформации и религиозных войн; безмолвная, решительная миграция из католических германских стран в протестантские. И всё ещё помнятся не только моральные, но и поразительные материальные эффекты от эмиграции, когда государства такие, как например архиепископство Зальцбурга было доведено до состояния пустой скорлупы, лишённое богатств и ремёсел, равно как и своего населения.

Подобным образом это был бы удар по Германскому Рейху не только моральный, но и материальный, если бы вместо нескольких сотен тысяч эмигрировала пара миллионов его лучших, наиболее умных и наиболее образованных граждан. Это была бы не только наиболее эффективная контрпропаганда; это почувствовалось бы в военных терминах. Это вызвало бы наиболее опасные реакции среди оставшихся – знать, что они в любое время могут уйти, если дела станут слишком плохими. К ним надо было бы проявить немного больше уважения. С ними следовало проконсультироваться, прежде чем от них избавляться; была бы предоставлена одна-две привилегии – и нацисты обнаружили бы себя на пути вниз. Если бы была однажды ослаблена железная хватка, кто знает, что могло бы произойти! Нескончаемое подавление, разжижение, трансформация и роботизация немецкой нации были возможны лишь когда все выходы были заперты изнутри, и – с каким довольным потиранием рук нацистов, можно только догадываться – также и снаружи. Теперь, в первый раз, немцы были совершенно в их власти, и они могли делать с ними всё, что пожелают. Теперь впервые миру можно было безнаказанно говорить, что немецкая нация вся, как один человек, стоит за Адольфа Гитлера…

Возможно, спросят – где те миллионы, что готовы эмигрировать? Что же, я могу подтвердить, что они были, и это не их вина, если они всё ещё в Германии. Кроме эмигрантов, которым удалось убежать, несмотря на всяческие препоны на их пути, за обычными, непрекращающимися, малыми индивидуальными каплями и струйками, просачивающимися сквозь границу Германии, запертыми и прикованными внутри и снаружи, есть постоянно теснящиеся у этой стены те, кого можно назвать "внутренние эмигранты", бесчисленные люди, не ищущие ничего более ценного, чем щель в ней, через которую они могут прокрасться прочь; но они ничего не находят.

Возможно, примечательно то, что процент "известных" на международной арене фигур среди эмигрантов диспропорционально велик. Так, определённые профессии, как авторы, актёры, доктора и учёные представлены значительно, в то время как например музыканты, философы и архитекторы очень слабо, а обычные служащие и рабочие, говоря в общем, не представлены вовсе. Это не потому, что в Германии только выдающиеся люди, а также актёры и доктора являются антинацистами и хотят эмигрировать, в то время как музыканты, рабочие и простой народ – это восторженные нацисты и желают остаться дома. Это потому, что из всех, стремившихся убежать первыми, кто мог найти возможность, были знаменитости, и следующими счастливцами – те, у кого были профессии, которыми можно было продолжать заниматься и которые были востребованы повсюду; в то время как несчастливчики, которые не могли взять с собой немедленно пригодные навыки, должны были оставаться дома.

Здесь мы ещё раз находим ужасный недостаток понимания, который всё время мешал Западу рассматривать немецкую эмиграцию как большой политический шанс, каковым она была; который заставлял их смотреть на это как на вопрос культуры и филантропии мирного времени; благодаря которому они самонадеянно выковыряли бросающиеся в глаза изюминки из пирога, и самое большее приняли пару специалистов, от которых они могли получить ту или иную пользу. Они так и не осознали политические преимущества немцев, в огромных массах поворачивающихся спиной к гитлеровской Германии и попадающих в страны, которым угрожают нацисты, даже хотя эти эмигранты, боже мой, временно и "нагружали там рынок труда". В военное время радуются каждый раз, когда враг покидает территорию, и никто не говорит о том, что он "грузит рынок труда". Но осознание значения дезертирства en masse[84]– что возможно предотвратило бы войну – это было за пределами понимания европейских политиков. О чём можно вечно сожалеть.

Четвёртая группа, политические эмигранты, встретилась почти с таким же лишённым воображения откликом. Типичным для их целей было намерение Социал-демократической Партии Германии переместить свою штаб-квартиру в Прагу. Множество подобных мер было позже предпринято другими политическими партиями, более молчаливо и менее заметно; и сегодня почти во всех европейских столицах, не исключая Рима, имеются немецкие и австрийские политические центры, работающие для Германии и Австрии будущего.

Эти люди пришли как побеждённые; многие недавно пережили опасности и преследования. Не следовало ожидать, что они будут приняты как иностранные главы правительств и министры. Но то, что с ними станут обращаться пренебрежительно, как это случалось повсюду, нарочито игнорировать и давать почувствовать свою нежелательность – это было, по меньшей мере, близоруко. Побеждённые и изгнанные сегодня часто победители и правители завтра. То, что лидеры оппозиционных партий Германии и претенденты на власть после нацистов должны были прийти в Западную Европу и искать покровительства и поддержки – это не имеет исторического прецедента и открывает перспективы огромного значения. То, что люди были столь совершенно слепы в отношении этих возможностей; то, что они не могли видеть ничего в таких событиях, даже возможности установить тайные контакты и, с весьма умеренными затратами – немного протекции, немного помощи, немного уважения и учтивости – обеспечить большие выгоды в виде будущего сотрудничества – что же, это типично для поколения европейских политиков, которые за семь лет промотали все достижения мировой войны[85] и мира.

Эмиграция оппозиционных партий не стала успехом, которым она могла бы быть. Вина не на них. Само по себе решение уйти за границу было в основе правильным. Естественно, здесь также говорили сначала о трусливом бегстве и об отсутствии готовности принять ответственность, и были достаточно добры, чтобы просить немецких политиков вернуться в Германию и там "сражаться против Гитлера". Они не знали, о чем говорят. Нелегальная борьба в Германии, как я постарался показать, при существующих условиях обречена на полную ничтожность, и является ни чем иным, как формой самоубийства. В то время как усилия эмигрантских оппозиционных партий, даже в ограниченных пределах, предоставленных им их неотзывчивыми хозяевами, во всех отношениях были плодотворными и не без эффекта на Германию. Если бы эти немецкие политические эмигранты не произвели ничего больше, чем биографию Гитлера (автор Хайден), книгу "Революция разрушения" Раушнинга, и "Переписку с деканом университета в Бонне" Томаса Манна, то они оправдали бы своё существование.[86]

Будет также абсолютно неверно утверждать, что оппозиция своей эмиграцией обрезала свою связь с Германией. Оказалось, что за границей гораздо легче писать и печатать книги, брошюры, памфлеты и переправлять их контрабандой в Германию, чем писать и печатать их там. Более того, политическая мысль была возможна только за границей. Это было то, в чем больше всего нуждалась немецкая оппозиция после своего поражения в 1933 году. Всё такое обдумывание было сделано за границей в обстоятельствах ни в коей мере не идеальных, но определённо идеальных в сравнении с условиями в Германии. В этой связи было продемонстрировано, что по настоящему важные идеи всё ещё способны пересекать границы. О переписке Томаса Манна с университетом в Бонне, например, и о книге Хайдена про Гитлера, часто говорили шёпотом в Германии, хотя насколько я знаю, они не были в больших количествах переправлены контрабандой в Германию. Но даже немец, путешествующий за границей по делам или на отдыхе, покупал эти книги в первом же иностранном киоске и был способен по памяти пересказать что-то из их содержания дома. Гектографированные нелегальные памфлеты, порой подбрасываемые по ночам ему под дверь, давали ему несравненный материал для раздумий и обсуждения.

Основные цели эмигрантской немецкой оппозиции уже обрели очертания. Их две: во-первых, продумать заново, прежде чем это начнёт срабатывать ещё раз, до какого предела они должны искать обиталища, где мысль не подавлялась бы; и во-вторых, лишённые всей власти в Германии, они должны искать альянса с государством, которое всё ещё считается Великой Державой и вселяет уважение в глазах Германии. Поэтому они обратились к демократиям. Сколь бы много людей не улыбались бы при мысли об этой политике "угрозы большим братом", она, тем не менее, остаётся законной и практичной тактикой. Так, во время Французской революции королевский дом и аристократия Франции как само собой разумеющееся обратились к королевским домам и аристократии Англии, Германии и Австрии, как к более сильному второму фронту, и нашли там как само собой разумеющееся признание, защиту и альянс. И с этой основы, с сильной поддержкой, вели битву против революции во Франции, которая оставалась отчасти слегка презренной, испытывающей недостаток солидности и зачаточной до тех пор, пока эта "другая" Франция, непримиримая и прочно объединённая с сильными соседями Франции, стояла и пристально смотрела через границу.

Сколь близка эта параллель с лишенной власти демократией Германии! В самом деле, с каким ожиданием вся Германия в 1933 и даже ещё в 1934 году наблюдала за ходом миграции немецких демократов, и за тем, как их принимали демократические Великие Державы! Вся Германия – включая нацистов, у которых был такой безошибочный инстинкт на силу и которые вскоре бы поняли, что было бы лучше притормозить, если бы они увидели, что немецкая демократия получает помощь и поддержку от великих демократий. В той неистовой кампании, которую они развязали против эмигрантов в 1933-1934 гг., было определённое наличие страха; в том, что в своих первых декретах они известили о лишении прав гражданства; в том неистовстве, с которым они объявили эмигрантов трусами, банкротами, преступниками и предателями, спасающимися бегством от гнева народа. Нацисты стали снова дышать свободнее, когда они поняли, что демократические правительства разочаровали эмигрировавших демократов, обращаясь с ними как с нежелательными, презренными, бедными родственниками, которых надлежит отправить в кафе Праги и Парижа, но во всём остальном игнорировать. В то же самое время находившиеся в Германии оппоненты нацистов начали терять надежду, разочаровываясь в солидарности между Европой и европейски мыслящими немцами, равно как и всё более разочаровываясь в Западе – настроение, которое нацисты постарались стимулировать. Так, 26 сентября 1938 года Гитлер за три дня до Мюнхена сказал: "Эти великие демократии – мы стали испытывать глубочайшее презрение к ним"; настроение, которое державы Запада культивировали сами своей германской политикой в течение семи лет, и которое они тщетно старались изгнать за пару недель памфлетами и циркулярами.

Что толку жаловаться сегодня на упущенные шансы? Давайте вместо этого посмотрим, что ещё может быть спасено. Немецкие эмигранты, несмотря ни на что, всё ещё здесь; разрозненные, дезорганизованные, лишённые средств, потерявшие мужество, отчасти вытесненные потоком беженцев, который увеличил их число в 1938-1939 гг., не внося большого вклада интеллектуальной силы. И всё же они здесь, кусок Германии, спасённые от хватки Гитлера, чтобы сражаться за него; чистое и реальное олицетворение "другой" Германии, которой нельзя оправдаться; столь же символичные в своей несомненной идентичности, как и "с другой стороны" личность самого Адольфа Гитлера; и к тому же счастливо отличные от неразличимого содержимого плавильного котла "Германия", в который всё вовлечено, всё подавляется, всё неуместно и нераспознаваемо. И если этот кусочек Германии ограничен по количеству, хотя не по его вине, то он не ничтожен по качеству. Он содержит добрую долю наилучших и наиболее известных немецких умов. Разве они не могут быть использованы?

Если и было какое-либо общее основание для отношения, принятого державами в течение последних семи лет, лишавшего надежд немецких эмигрантов, то оно лежит в политике "умиротворения", которая осуществлялась в то же самое время. Пока думали, что Гитлера можно будет склонить к более мирным действиям посредством попыток примирения и компромиссов; пока полагали, несмотря ни на что, возможным прийти к условиям соседского сотрудничества с гитлеровской Германией; до тех пор было понятно, что следует отворачиваться от явления, сама природа которого представляла оскорбление для Гитлера, и простое присутствие которого представляло источник трений с ним. Когда здоровые, процветающие, высоко цивилизованные государства такие, как Австрия и Чехословакия были принесены в жертву "умиротворению", то было лишь естественным, что слабое немецкое анти-нацистское движение, нуждавшееся в защите и поддержке, также должно быть принесено в жертву. Но теперь, поскольку эта политика потерпела крах, поскольку все жертвы, принесённые Гитлеру, оказались напрасными, с тех пор как державы Запада вовлечены в смертельную борьбу с гитлеровской Германией, какие могут быть причины для отношения к немецким эмигрантам как к "помехе"? Не должно ли быть очевидным, что это немецкое анти-гитлеровское движение следует использовать в полной мере и предоставить ему каждую возможную помощь в борьбе против Гитлера, равно как и в необходимой реконструкции Германии – служба, которую никто другой более не стремится оказать более, чем сами эмигранты?

Эта служба всё ещё могла бы быть существенной. Конечно же, исход миллионов, которые два года назад лишь ждали приглашающего жеста, чтобы отправиться в поход, сегодня в значительной степени перекрыт линиями Зигфрида и Мажино. Тем не менее, в гитлеровской армии есть бесчисленное множество мыслящих призывников, которым нужен лишь стимул и шанс перейти на другую сторону; сторону, за которую они предпочли бы сражаться. Почему этот стимул и этот шанс не обеспечены с помощью немецких эмигрантов? Только в Англии и во Франции более сотни тысяч немецких эмигрантов и беженцев. Почему из них не был сформирован Немецкий Легион Свободы? Почему немецкие эмигранты из всех стран не были призваны вступить в этот легион? Чисто военное значение такого войска, рядом с массовыми армиями союзников может быть незначительным; но неужели люди слепы к его политическому и символическому значению? Неужели они забыли о польских и чешских легионах, которые во время Мировой войны сражались в странах, которые были очевидно враждебны к их собственным угнетаемым странам, и которые позже создали новую Польшу и новую Чехословакию? Разве они не заинтересованы предложить врагам Гитлера в германской армии другие побуждающие мотивы для дезертирства, чем лагерь для пленных и колючая проволока? Разве они не заинтересованы доказать то, что они не только теоретически не имеют "разногласий с народом Германии", но и что те из немецких людей, кто избежал тисков гестапо, сами сражаются на стороне Англии и Франции за свою собственную свободу и честь? Какой эффект такой жест создал бы по всему миру и прежде всего в Германии!

Такой эффект мог бы быть усилен. Можно было бы сделать большее, чем простое формирование военных сил, которые включили бы только более молодых людей и тех из эмигрантов, кто годен к военной службе. Но немецкие эмигранты содержат чрезвычайно высокую пропорцию мозгов. Было бы поистине расточительным делать солдат из лауреатов Нобелевской премии, из всемирно известных учёных и авторов. Но предположим, что сегодня, именно в этот день, пока ведётся война против Гитлера, эти люди были собраны где-либо в Англии – чтобы образовать Германскую Академию. Что за изумительное опровержение тезиса нацистской пропаганды, что Англия стремится уничтожить немецкую нацию и немецкую культуру! Какая это была бы "история" для мира, если в тот момент, когда Гитлер закрыл все университеты в Германии, кроме трёх, "враг", Англия, основала бы Германскую Академию, академию, более того, которая с её ослепительным списком имён, затмила бы всё, что существовало в Германском Рейхе даже до закрытия университетов. Основать такую академию, возможно, стоило бы как дюжина самолётов, но удар, который она нанесла бы престижу Гитлера, особенно в глазах немецкого народа, мог быть более значим в одержании победы и в подготовке мира, чем полная бомбовая нагрузка тысячи самолётов.

Наконец, немецкие эмигранты содержат большое количество политических умов и вероятно значимый процент немецких правителей завтрашнего дня, тех, кто должен занять место нацистов, если война докажет, что они достойны того. Нельзя сказать, следует ли искать среди них будущих глав правительства, хотя в случае Австрии это весьма вероятно; но, вне всякого сомнения, будущие министры, государственные секретари, лидеры партий и дипломаты представлены в большом числе. Почему их не используют, их опыт внутренней политики Германии, их знание немецкой политической психологии, и их всё ещё бесчисленные подпольные связи с Германией? Почему они нисколько не используются в пропагандистской кампании против Гитлера? Это правда, что не каждый немецкий беженец является мастером пропаганды; но определённо среди изгнанников должны быть десятки немецких политиков и политических мыслителей, которые могут разговаривать с немецкой нацией более эффективно, чем даже наиболее опытные английские и французские пропагандисты, которые, со всеми своими специализированными навыками и своим знанием Германии никогда не будут иметь знание немецкой психологии до кончиков ногтей, как урождённый немец. По техническим причинам возможно было бы неблагоразумно укомплектовать немецкий отдел Министерства информации немцами. Но не мог ли быть образован немецкий комитет с полуофициальными функциями? Политический орган, который обеспечивал бы анти-нацистскую пропаганду инициативами и советом, и в то же самое время осуществлял бы наблюдение над немецкими эмигрантами и их военными, культурными и политическими организациями, служа тем самым связующим звеном с правительствами союзников. Он мог бы делать много другой полезной работы: такой, как вырабатывание планов реконструкции Германии и будущей конституции, установление полу-дипломатических связей с оппозиционными группами внутри Германии через нейтральные страны. Немедленные практические политические услуги, которые такой комитет мог бы исполнять, были бы существенными. Символическое пропагандистское значение, присущее самому его существованию, было бы неоценимо.

Увы, все эти вещи, столь простые и очевидные, звучат как утопические мечты. Потому что факты безошибочно говорят, что даже крах политики умиротворения и начало войны не изменили отношения правительств союзников к немецким эмигрантам. Теперь, как и прежде, самое большее, чего можно ожидать, это приглашение тому или иному выдающемуся и имеющему весомые рекомендации отдельному эмигранту: как к явлению, к эмигрантам ныне, как и прежде, относятся с пренебрежением и опаской.

Более того, произошло гораздо худшее. Пока в Англии не было изменения в политике, Франция объявила войну немецким эмигрантам не меньшую, чем Гитлер. Немедленно после начала войны все взрослые немецкие эмигранты мужского пола, за немногими исключениями, были арестованы. Намеренно игнорировался тот факт, что они были беженцами и с ними обращались как с нацистскими агентами, вместе с которыми их заключили в тюрьму. Была уничтожена армия ценных союзников, чтобы малой ценой получить множество военнопленных. Было совершено нечто гораздо худшее, чем несправедливость; тяжелое, катастрофическое поражение на психологическом поле боя.

Это, к несчастью, одно из наиболее важных и влекущих серьёзные последствия событий войны. Хотя оно и не появилось в заголовках газет, нет никакого смысла тактично игнорировать или минимизировать его, потому что это событие, которое может изрядно опровергнуть базовую концепцию войны и перевести психологическую стратегию войны на наклонную плоскость. Бесполезно рассматривать это дело как пример бюрократической рутины, или оправдывать его необходимостью увеличения мер защиты государства в военное время, или аргументировать тем, что среди тысяч эмигрантов может прятаться пара шпионов. Безусловно можно полагаться на то, что французская контрразведка и полиция полностью информированы о чужеземцах, которые жили во Франции на протяжении многих лет, и что они способны отделить чёрную овцу от остальных. Более того, потенциальные шпионы в Германском Легионе при военной дисциплине имели бы мало возможностей для выполнения своих замыслов.

Нет, предмет обсуждения не может быть объяснен таким образом. Интернирование немецких эмигрантов – это не банальная бюрократическая ошибка, но намеренный политический жест. Он говорит более ясно, чем любая речь министра, что война ведётся против немецкого народа, включая тех, кто проявил себя анти-гитлеровски настроенными и дружественными к союзникам. Таким образом, ни его явно выраженное желание сражаться во французской армии, ни любая личная жертва в борьбе против Гитлера не защищает человека от ответственности за деяния Гитлера. С жестокой ясностью лишение свободы означает, что "бош это бош".[87] Оно поддерживает более, чем могут сделать любые слова, военную пропаганду нацистов в Германии. Оно приводит миллионы немцев, которых можно было уговорить и привлечь на свою сторону, в отчаяние и в руки Гитлера. Оно лишает французские пропагандистские радиопередачи на Германию всякого смысла и доверия. Оно даёт немцам ощущение, что для них нет выхода и путей отступления, и что они должны сражаться за свои жизни.

Эта мера показывает глубокое расхождение в концепции войны у союзников, в её направленности и её целях. Политика Франции, воплощённая во враждебном обращении с немецкими эмигрантами, может быть направлена только на войну на уничтожение немецкой нации, в то время как Англия всегда ясно отвергала такие намерения и провозглашала свою цель как возрождение немецкого народа в цивилизованном согласии европейских наций. В любом случае война на уничтожение народа Германии, безошибочным признаком которой является заключение под стражу немецких эмигрантов во Франции – в целом не имеет надежды на успех. Нет никаких причин ожидать истребления восьмидесяти миллионов человек, или даже просто надзирать над ними силами сорока миллионов. Единственный шанс в таком случае – это найти тех среди восьмидесяти миллионов, кто может сохранять мир, задача, в которой настоятельно заинтересованы сами союзники. Когда вместо этого авангард миролюбивой Германии, который эмигрировал, чтобы сражаться на стороне Франции, делается пленником войны, то положение становится безнадёжным. И таким образом утрачены все чудесные возможности этой войны, на алтарь которой бесчисленное количество французов готово пожертвовать свои жизни.

Я не говорю здесь о моральном аспекте вопроса. Из любви и уважения к Франции я оставляю это французам. Я ограничиваю себя строго его политическим значением, которое жизненно важно для всех нас, будь мы французы, англичане, анти-гитлеровски настроенные немцы или даже нейтральные европейцы. Это определённо не вопрос сотен тысяч немецких эмигрантов, которых заставили испытать ещё больше страданий и несправедливости в современной Европе, где страдания и несправедливость были хлебом насущным для миллионов невинных людей. Это вопрос политических последствий такого шага для войны, на успешный исход которой надеются бесчисленные миллионы. Когда делается такая тяжёлая и грубая политико-психологическая ошибка, это катастрофично не только для непосредственно имеющих отношение, но и для всех тех бесчисленных людей в Европе, чья судьба поставлена на карту войны. Я бы желал, чтобы мой голос был достаточно силён, чтобы проникнуть в глухие уши ответственных за эту ошибку и заставить их понять, что случившееся с немецкими эмигрантами важно; важно не только само по себе, но потому, что оно вышло на свет, и глаза Германии направлены на него, как они во всём остальном направлены на Гитлера; потому что это символ, а символы – заметьте это, вы, профессиональные политики – занимают самые первые ряды среди политических реальностей, более важных, чем армейские корпуса, равно как флаги более важны, чем пушки. Немецкие эмигранты – это рычаг, при помощи его лишь могут быть приведены в действие бесчисленные силы и огромные массы внутри Германии; рычаг, который был дан вам в руки, но который не следует ломать и отбрасывать. Судьба этих беженцев пробуждает в Германии более энергичное эхо, чем то, что вы говорите в микрофон в эфире (вы можете с таким же успехом не затруднять себя этим, если в то же самое время вы противоречите вашим речам своим поведением в отношении немецких эмигрантов); потому что большая стрелка мировых часов теперь ясно указывает точно на этих бедных, несчастных и презираемых "других" немцев, как некогда на группу подобным образом проклятых и преследуемых добровольных изгнанников в катакомбах!

Мы далеко отошли от нашего исследования немецких эмигрантов и оказались посреди большого круга возможностей (и невозможностей) этой войны. Более подходяще, чем любой другой немецкий вопрос, проблема немецких эмигрантов занимает центральное место этого круга; что, однако, не означает, что все другие немецкие проблемы, которые мы терпеливо исследовали, могут быть проигнорированы и оставлены без внимания.

Эта война – вторая германская война, вторая из великих войн, в которые Германия, прославленная в течение предшествующих столетий как великая, уважаемая и цивилизованная страна, но неожиданно в последние несколько десятилетий ставшая оборотнем Европы, втянула европейские нации. В отличие от первой из этих войн, большое число немецкого народа ведут её с нежеланием, в то время как есть небольшая часть немецкого народа, эмигранты, которые даже сражаются на другой стороне, насколько другая сторона позволяет им это делать. Задача этой войны – решить немецкую проблему – не более и не менее. Очевидно, что война против единственной страны не может повлечь за собой новый мировой порядок, поскольку многие нации, не принимающие участия в этой войне, должны будут иметь своё мнение о новом управлении. С другой стороны, не подлежит обсуждению, что результатом этой войны должно стать большее, чем после первой германской войны, более, чем временная посадка на цепь и ослабление оборотня. Первостепенной важностью в этой войне, разумеется, является освобождение Европы от германской опасности, нежели чем спасение Германии от неё самой. Однако в действительности эти две цели совпадают, и отсюда огромная идентичность интересов у Германии и её мнимых врагов. Европа может быть спасена от Германии не освобождением её от поверхностного ярма – это будет означать чрезмерное упрощение – но освобождением Германии от проклятия, под которым она в последнее время находится; или, в более современных терминах, её выздоровлением от опасной болезни бешенства. Обеспечивает ли эта война такие возможности? Что это за возможности?

Глава 8. Возможности

Большинство модных выражений глупы, но одно из глупейших, когда-либо приписываемых умным людям, это высказывание, распространённое в Англии и Америке в настоящее время: "Война ничего не решает". Что за вздор! Равным образом можно сказать, что операция ничего не решает, или судебное разбирательство. Наоборот, существуют политические условия, которые могут быть урегулированы только войной, подобно тому, как существуют болезни, которые могут быть излечены только операцией и судебные дела, которые могут быть урегулированы лишь судебным разбирательством. Как и операция, война дело неприятное, и так, где возможно, следует достигать урегулирования мирными средствами. Но иногда это невозможно и мирный метод оказывается причиной бед. Рак не может быть вылечен медикаментами и диетой, но только скальпелем, и при этом быстро. С лжесвидетельствующим мошенником нельзя вести переговоры: следует обратиться к закону. Режим, подобный нацистской Германии, не может быть умиротворён уступками и компромиссами, после того, как ему было позволено вырасти столь сильным: он должен быть обезврежен посредством войны.

Но тут в самом глупом присловье прячется искажённая и представленная в ложном свете мельчайшая частица правды. Правда внутри нелепицы заключается в том, что война сама по себе не может ничего уладить. Война, если положить конец сравнениям, это не точный и продуманный процесс, как операция или судебное разбирательство. Неминуемо при разрушении того, что должно быть разрушено, большое число вещей, которые должны были быть оставлены нетронутыми, уничтожаются: жизни людей, культурные ценности, материальные блага, эмоции. Помимо своего желаемого результата война сталкивает нас с множеством чрезвычайно нежелательных непрямых воздействий, потому что каждое нарушение порядка, которое оно подавляет, провоцирует неограниченное число новых возмущений, подавление которых требует новой войны.

Означает ли это, что ни при каких условиях нация не должна вести войн? Ни в коем случае. Когда диагностирован рак, он должен быть тотчас же вырезан из тела, даже с риском повредить важные органы. Но максимум усилий и усердия должны быть потрачены для того, чтобы во-первых удалить рак так, чтобы он не оставил за собой следа, так что страдания от операции не оказались бы в конце концов напрасными; и во-вторых, чтобы повредить здоровые органы как можно меньше, так, чтобы не возникли ненужные новые недуги. Таким образом, возвращаясь к войне, следует знать точно – а не приблизительно – против кого и чего она ведётся; следует знать точно – а не более или менее – что должно быть непосредственным результатом войны. "Победа" не является ответом на этот вопрос, равно как не является им "будущий лучший мир". Следует точно знать, против чего война не ведётся; и на чём может быть воздвигнуто будущее выздоровление и существование Европы. И всё это должно быть ясно выражено без намёка на неверное понимание, снова и снова. Потому что цели современной войны – это также её наиболее действенное оружие.

Военное значение современных войн не более чем вторично. Представлять себе их подобными – но в увеличенном масштабе – европейским войнам вплоть до последнего столетия – дело пагубное. Они совершенно другие. Прошлые войны большей частью велись над головами людей профессиональными солдатами, которые служили своим командирам в соответствии с железными принципами военного кодекса чести, при всех обстоятельствах и какой бы ни была цель ведения войны. Обращаться к ним, распространять среди них пропаганду или обсуждать с ними значение и цель войны было бы нелепо. Достижение военной победы было единственной целью. Искусство войны состояло из правил и искусности игры стратегии, подобной игре в шахматы, где каждая сторона стремилась достичь успеха на поле боя с минимальными материальными потерями для себя и с максимальными для противника. Цели войн прошлого начинали играть свою роль лишь когда одна сторона была разбита; или когда, предположим, обе стороны были истощены, объявлялось перемирие и начинались мирные переговоры. До тех пор первой и единственной заботой была победа в кампании.

Сегодня дело иное. Сегодня сражаются не профессиональные воинства, но народы. Они сражаются не потому, что они должны сражаться независимо от причины; у них нет врождённого военного кодекса поведения. Их следует понудить сражаться посредством самых разнообразных методов; эмоциональным обращением к желанию воевать, к страху и надежде, и рациональным обращением к их чувствам справедливости, перспектив и выгоды. Чистое воззвание с страстям и радости сражения (хотя и не совсем несущественным среди немцев) редко выживает в свете ужасности и омерзительности современной механической войны. В конце концов сражаются только те люди, которые сознают её причину, её выгоды, перспективы и справедливость.

Помимо военной стратегии существует ещё нечто, по меньшей мере столь же важное для исхода войны и более важное для подготовки мира. Это может быть обозначено как продолжительная дискуссия между нациями, поскольку "пропаганда" – это довольно слабое и убогое выражение для этого; духовная борьба, ведущаяся всеми видами оружия, в которой каждая сторона стремится убедить другую, что дело противника скверно и что они сражаются напрасно. Это верно, что в качестве аргументов используются не только слова, но также и военные удары, что служит цели подчеркнуть безнадёжность дела. Но столь же важно продемонстрировать его несправедливость и тщетность, а это должно делаться иным оружием, нежели военные средства. Главным образом наиболее важно указать, не смутно и туманно, но с сияющей ясностью альтернативу войне: поскольку даже наихудший исход более привлекателен, чем сдаться на милость или немилосердность противника, чьи намерения неизвестны. Когда немцы капитулировали в последней войне, они должны были чувствовать, кроме духовного и идеологического поражения, глубочайшие сомнения в правоте своего дела; растущее убеждение, что они сражались ни за что, и что противная сторона была за правое дело. Это полностью подорвало их волю к борьбе и сопротивлению, и в конечном счёте решило исход войны. Но это не в коем случае не подразумевает, что последняя война была чистой, логически последовательной моделью духовной и психологической стратегии. Способность склонить противника путем разговоров к поражению и разоружить его дух играет в современном военном деле точно такую же роль, как неожиданные передвижения войск и искусная стратегия в войнах вчерашних. Это искусство войны сегодняшнего дня, если под этим мы понимаем искусство победить в войне кратчайшим, наименее кровавым и наиболее эффективным способом. Старая стратегия, мы знаем, мертва. Механизация и формирование масс современных армий убили её. На современном поле боя инженер и организатор играет роль стратега прежних дней. То, что раньше было блистательной игрой в шахматы, полной движения и неожиданностей, сегодня это взаимная осада: гигантская, методичная и терпеливо спланированная. Интеллект ни в коем случае не был изгнан из современного ведения войны: была изменена сфера его применения. Все методы старой стратегии – неожиданность, окружение, обход флангов и более искусное маневрирование – все они применяются сегодня, перенесённые в термины психологического поля битвы, или могли бы найти применение, если бы психологическая стратегия была бы развита до наиболее полного уровня.

Но этого нет. Это можно увидеть из самого наименования, данного предмету разговора: "пропаганда". Пропаганда – это очень скромное слово для очень большого дела. Его значение здесь должно быть искусственно расширено, чтобы включить всё, что может повлечь за собой психологическое разоружение и подавление противника; и в этой задаче то, что обычно называется "пропаганда", выпуск радиопередач и памфлетов, играет лишь подчинённую роль. Скорее я назвал бы это "ведением психологической войны". На психологическом поле боя всё принимается во внимание, всё, что происходит на этом и на всех других полях сражений. Радиопередачи и памфлеты расцениваются здесь как самые мелкие орудия. Пропаганда – это тактика психологической войны. Её стратегия – это нечто совершенно иное. И никто не будет представлять, что новости радиовещания на немецком языке и сбрасывание памфлетов над немецкими городами играют большую роль в ведении психологической войны, чем перестрелки и артиллерийские дуэли, из которых до сих пор состояла война на западе, играют в военном деле. Как чисто технические средства доставки психологического оружия радиопередачи и памфлеты естественно являются важными и незаменимыми. Но для того, чтобы иметь решающее влияние, они должны передавать больше, чем просто "пропаганду". Гораздо более мощными, чем пропаганда, являются заявления министров, символические жесты, такие как интернирование немецких эмигрантов во Франции, и военные события. Может быть сказано попутно, что тактические решения, которые представляются совершенно здравыми с чисто военной точки зрения, могут действовать фатально на психологическом поле битвы; равно как с другой стороны, частичные и временные военные успехи при определённых условиях могут производить психологические реакции решающего свойства.

Козырной картой ведения психологической войны является политика целей войны; лозунги, под которыми ведётся война, угрозы противнику в случае его длительного сопротивления, надежды и обещания для него в случае капитуляции. Это интеллектуальные основы войны. Эти мысли циркулируют в сознании каждого отдельного человеческого существа, находящегося среди воюющих наций, воздействуют на него, заставляют его размышлять и тяготиться – совсем отлично от "пропаганды", которую он время от времени слышит в иностранных радиопередачах. То, что захватывает его воображение, убеждает его. Та сторона, что выражает себя энергично, дерзко и с убеждённостью, имеет неизмеримое преимущество над той, что заикается, звучит неуверенно и недостоверно. Если страна находит ясную и простую формулу для объяснения войны, объяснение столь правдоподобное, что оно даже впечатляет противника, то эта страна наполовину выиграла войну. И это также обеспечило наилучшую предварительную основу для мира.

Потому что это парадокс каждой войны – что она ведётся ради мира, который должен последовать. Результатом каждой войны, по крайней мере, каждой обоснованной и осмысленной войны, должен быть лучший и более устойчивый мир. Но необходимые военные меры по самой своей природе ведут не к миру, но от него. Они неминуемо способствуют ненависти, враждебности, чувству горечи и недоброжелательности, эмоции, которые заранее нагружают мир. Но эмоции, которые готовят дорогу для мира, могут быть вызваны психологическими средствами; и наиболее эффективно его величайшим оружием – целями войны. Если нация сможет успешно произвести свои собственные цели войны, приемлемые для большой части неприятельской нации, тогда вся ненависть и недоброжелательность, вызванные её страданиями, не будут более обращены на внешнего врага, но на своё собственное правительство, которое продлевает войну.

Чтобы достичь этого, необходимо сделать в начале войны существенные умственные усилия, которые повлияют на её окончание. Необходимо обнаружить точки, в которых их собственные цели войны совпадают с интересами и желаниями нации противника, или по меньшей мере его миролюбивой части, и на этой основе стремиться найти с ними соглашение, которое, пока длится война, будет союзом, а после того, как война будет выиграна, автоматически создаст мир. Если выразить это иначе, от начала должна быть сделана попытка сформировать союз с теми силами среди врага, с которыми позже будет заключён мир. Следует ясно представлять отличительные черты этих сил. Следует их отыскивать, вести переговоры и по возможности до того, как война начнётся по-настоящему, заключать с ними союз, который должен окончиться миром. Таким способом не только получают союзника за вражеской линией фронта, но и дружественного партнёра в последующем мире, который не был ожесточён войной, направленной против него. Более того, таким способом у врага перехватывается инициатива на психологическом поле боя. Тема, так сказать, предварительных переговоров, определена. Враг осознаёт точки зрения другой стороны. Перед ним ставится конкретное предложение: "У вас может быть это правительство и такой мир; если вы принимаете, война заканчивается сегодня. Что вы скажете?" Более интересный, более солидный, более сильный материал для размышлений, чем любая пропаганда.

Это предполагает полную ясность как в отношении желаемого мира, так и элементов в противоположном лагере, с которыми он может быть заключён.

Я бы хотел теперь обратить внимание на возможные заключения, которые следуют из обзора в предшествующих главах о психологических и политических условиях в сегодняшней Германии; возможности преобразования будущей Германии, будущий мир с Германией, и психологическая война против нацистов. Каждому, кто внимательно читал предшествующие страницы, не требуются дополнительные доказательства того, что эти вещи связаны друг с другом тесно и неотделимо. Однако не будут лишними следующие два замечания.

Во-первых, позиция, с которой я говорю, основывается единственно на тесном знакомстве с условиями в Германии и с немецкой психологией. Когда в этой главе я говорю о вещах, которые касаются чисто внутренних дел Германии, я делаю это с точки зрения их воздействия на Германию. В настоящий момент мне кажется важным рассматривать политику Англии и других наций с этого ракурса – и не без преимущества для самой Англии. Но я естественно знаю, что должна рассматриваться не только единственная точка зрения. И если, например, я должен буду критиковать недавнюю английскую политику целей войны с этой точки зрения, у меня нет намерения высказывать по ней окончательное суждение. Я знаю, что следует принять во внимание множество других точек зрения, отличных от той, с которой я исследую это, такие как её влияние на саму Англию, или их союзников, или на основные нейтральные державы, и что с этих точек зрения могут быть очень существенные причины в их пользу. Что я пытаюсь предложить, это не более чем аргументация, хотя, по моему мнению, существенная.

Во-вторых, то, на что я указываю – это только возможности; вероятности; а точнее говоря – шансы. Которые из них в конечном счёте примут материальную форму, зависит большей частью от того, каких из них добиваются, и с какой решимостью. Я постараюсь детально проработать каждую со всей ясностью и логикой, какими располагаю. Но я прекрасно понимаю, что история редко позволяет какой-либо отдельной из всех возможностей, присущих ситуации, быть полностью реализованной за счёт остальных. Я надеюсь, что не буду казаться доктринёром или пророком, если стану говорить о спорном будущем с налётом убеждённости. Я знаю, что эта война, вероятно, разделит судьбу всех человеческих планирований и устремлений – путаница хорошего, плохого и индифферентного. И всё же мне кажется полезным думать ясно и надеяться на лучшее.

Какие же возможности в таком случае предлагает Германия войне? Какие возможности война предлагает Германии?

***

Огромная психологическая возможность союзников заключается в том факте, что Германия входит в войну совершенно разобщённой нацией, и что большая часть её народа опасается победы больше, чем войны. Режим, который вверг Германию в войну, поддерживают только истинные нацисты – всего лишь меньшинство населения, чья безрассудная стойкая решимость, однако, не должна недооцениваться. Но сразу же за ними начинаются шатание, распад и потенциальная государственная измена. Тем лояльным немцам, которые в 1914 году в единогласном восторге кричали "ура!", весьма недостаёт энтузиазма для этой войны, она доставляет им неприятные ощущения, и они с удовольствием вышли бы из неё как можно скорее. Более того, большей частью они бы предпочли изыскать возможность установить более приличное правительство. Эта часть нации всё-таки поражению предпочитает победу, даже если бы это привело к скорому компромиссному миру. Но убеждённое меньшинство – те, кого мы называли "нелояльное население" – ничего так не боится, как войны, оканчивающейся победой, и хочет освободиться от своих нынешних правителей почти что любой ценой. Оно боится даже компромиссного мира, как бы он не позволил нацистскому режиму продолжить существование в той или иной форме. Хотя несомненно нельзя сказать, что существенная часть немцев, не желавшая войны, приветствовала бы поражение со вздохом облегчения – такое было бы преувеличением. Однако они примирились с проигранной войной как с единственной надеждой на освобождение и как с "концом ужаса", что определённо предпочтительнее "ужаса без конца".[88] Но естественно, что эти люди не хотят поражения ради поражения; ожидать такого от них было бы чрезмерным. У них есть свои собственные определённые "цели войны"; они хотят устранения и наказания нацистов; они ещё раз хотят иметь приличное правительство и быть в состоянии жить как приличные люди.

Это цели войны, которые могут быть легко объединены с целями союзников. Однако нельзя сказать, что союзники до сей поры воспользовались этой многообещающей позицией многочисленных немцев.

Тем временем природа дискуссии о целях войны, которая бушевала в Англии и во Франции, вызывает более глубокие опасения, чем предыдущее молчание их правительств в отношении этой темы. Более того, это произвело болезненное впечатление на немцев. Поразительно, как даже сегодня важные публичные дискуссии отзываются эхом за пределами страны, как будто бы сам воздух переносит мысли и речи из страны в страну, несмотря на границы и иные барьеры.

Предложения, которые были одобрены общественным мнением в Англии, отличаются от тех, что снискали благосклонность во Франции. В Англии фундаментальная ошибка дискуссий о целях войны в том, что она не придерживается твёрдо существа вопроса. До сих пор большинство людей в этой стране, которые писали и выступали с речами по этой теме, похоже, ожидают слишком многого от войны; они желают не более и не менее, как нового и лучшего мирового порядка. Часто слышишь, как говорят, что если война не осуществит этого, то она не будет стоить всех жертв. Но всё же самый глупый человек может видеть, что такой исход не может ожидаться от войны, ограниченной участием Англии, Франции, Польши и Норвегии с одной стороны и Германии с другой. Существуют различные нейтральные страны, которые едва ли допустят, чтобы их судьба зависела от исхода чужой войны. В действительности было бы мало смысла даже приглашать их принять участие в мирной конференции; сначала их следовало бы попросить принять участие в войне.

Нет – должен быть новый мировой порядок или нет, это определённо не предмет дискуссии, имеющий отношение к этой войне. Эта война имеет отношение к германскому вопросу, возможно – всё же более ограниченно – к вопросу о нацистах. В отношении этого большинство английских ораторов выражаются заметно неопределённо, так что часто возникает впечатление, что они посвятили мало раздумий этому вопросу и не полностью уяснили его весомость. "После войны Германия естественным образом станет членом европейской федерации", - говорят они. Да, если бы только это было так просто! Федерация между Англией и Францией сегодня это здоровый и многообещающий предмет. Дважды братья по оружию против того же врага, дважды в той же смертельной опасности, что обеспечивает их общей традицией, на которой может процветать длительное сотрудничество, несмотря на множество различий в национальном темпераменте. Но Германия? Тесное сотрудничество на основе смертельной борьбы в двух случаях, раны которой всё еще кровоточат? Вспоминается отчасти баллада Шиллера "Die Burgschaft."[89] Тронутый взаимной преданностью двух убийц тирана, Дамона и Пифиаса, которые намереваются лишить его жизни, тиран Дионисиус бесхитростно умоляет включить его в компанию.

Я буду - уважьте мою просьбу –

В вашем союзе третьим. [90]

Восхитительная община!

Более того, что за Германия это будет, связанная федерацией с Англией и Францией? Будет ли это нацифицированная Германия? На этот пункт мнения различаются. Некоторые с определённым легкомысленным идеализмом принимают как само собой разумеющееся устранение нацистов и замену их смутной благородной Германией из мечты. (Но, в самом деле, проблема как раз и состоит в том, как осуществить это, и где найти режим, что заменит нацистов). Есть другие, которые со всей серьёзностью всё ещё отстаивают мнение, что должно быть позволено Германии выбрать правительство по своему вкусу, и если случится так, что это будет нацистское правительство, нам следует подчиниться этому. В таком случае мы можем спросить, почему же тогда они ведут войну против нацистской Германии? Почему не принять открыто доминирование Гитлера?

Но превзойдена даже эта вершина политической непосредственности. Есть люди, которые серьёзно предлагают наградить после войны гитлеровскую Германию за её хищнические набеги. В соответствии с их точкой зрения Германия должна получить Австрию и приграничные провинции Богемии как "репарации за несправедливость Версальского мира", добавить к этому пару колоний и, если остатки стыда не ограничат их, то Данциг и соответствующий коридор также должны быть переданы Гитлеру. Таковы цели войны этих духовных и материальных "примитивных христиан", за которые молодёжь Англии, Франции и Польши должны принести в жертву свои жизни.

Предложения такого рода, несмотря на то, что они исходят из тревожно высоких сфер, не следует принимать серьёзно. Мало шансов на то, что они в действительности будут составлять английскую политику. Наихудшее в них то, что они вызывают чрезвычайно извращённую реакцию в Германии. Как ни странно это может показаться, они полностью разрушают доверие. Для немцев, которые не жили долго в Англии, невозможно поверить в искренность и честность таких излияний. На среднего немца они неминуемо и не по его вине производят впечатление непомерной демонстрации английского лицемерия и притворства, как творение политических шулеров. Они склонны заранее не доверять любому дружелюбному и великодушному предложению мира, которое может быть сделано Англией. Они невольно, но действенно играют на руку нацистской пропаганде, которая естественно старается изо всех сил посеять недоверие к каждому голосу, звучащему из Англии.

Тем не менее, обсуждение целей войны в Англии не всегда опускается до такого уровня. Но даже те предложения, которые могут быть восприняты серьёзно, проявляют важный просчёт в отношении немецкой политической психологии. Многие думают, что горечь поражения может и должна быть подслащена для немцев вдохновляющим идеалом, таким как Европейский Союз. Они не замечают тот факт, что эти цели вряд ли обладают сладким вкусом для немцев. Концепция мирового порядка, Лига Наций и идея Пан-Европы пробуждают определённый отклик в Англии, но вряд ли кого вдохновят в Германии, даже среди "хороших", гуманных и цивилизованных немцев. Они в них не верят. Даже немецкие либералы невысоко оценивают их, как мы уже объяснили довольно обстоятельно. Кроме того, подсластить поражение для немцев, одинаково для всех них, было бы очень трудно. Вероятно, следует удовольствоваться предложением чего-либо тем, с кем желают заключить мир и при чьей поддержке мир в конечном итоге будет воздвигнут. Но кто бы и что бы они не были, они не найдут очень аппетитной идею международного политического гигантского концерна.

Но отдельно от этой тенденции неверного понимания немецкой ментальности в основе всего множества целей войны, провозглашаемых немцами, лежит ещё и вторая ошибка – благожелательная, но опасная. (Для меня, как для немца, это странное ощущение – обращать на это внимание). Из рыцарского и в определённых пределах мудрого желания примириться с поверженным врагом и обращаться с ним справедливо почти все они пожалуй забывают серьёзность опасности, воплощённой в их противнике и необходимость обезопаситься в будущем от таких рисков. Они жаждут возложить вину на себя и оправдать противную сторону там, где немцы отвратительны. Таким образом, множество англичан приписывают подъём нацизма жестокости Версальского договора и склонны на этот раз экспериментировать с мягкостью. Это курс, преисполненный опасности. Версальский договор определённо не был шедевром – иначе война, с которой он должен был покончить, не стала бы снова бушевать двадцать лет спустя – но очень сомнительно, что его недостатки заключаются в его суровости. Многие французы напротив, полагают, что они состоят в его мягкости. Я бы предположил, что дело заключается в его колебаниях между жёсткостью и мягкостью. Как договор с Германией, которая напала на Бельгию, опустошила Северную Францию, совершила мерзости подводной войны, стремилась к доминированию в мире посредством грубой силы и высмеивала все предложения посредничества до тех пор, пока она оставалась непобеждённой на поле боя – он был чересчур мягким. Как договор с Германией, которая отказалась от всего этого, честно отреклась от милитаризма и империализма, вспомнила своё великое духовное прошлое и захотела стать соблюдающим приличия членом европейской семьи народов – он был слишком жёстким. Несчастье было в том, что Веймарская Германия не дала ясно понять, какую из двух Германий она в действительности представляла. Возможно, что она сама этого не знала. Это была демократическая республика, всё ещё называющая себя "Германская Империя"; склонная к умиротворению, но только после поражения; разгневанная в отношении своих милитаристских и империалистических совратителей, но отказывающаяся отказаться от них; полная раскаяния, но протестующая против "лжи о вине за развязывание войны", пацифистская и в то же время тайно перевооружающаяся. С таким запутанным государством было трудно заключить ясно очерченный мир. Но возможно задача как раз и была именно в том, чтобы создать чёткие условия в Германии. В любом случае, такой должны бы быть его задача на этот раз, когда люди, ставшие с опытом более мудрыми, противостоят тем же проблемам.

Задача стала легче, поскольку народ Германии, прежде компактное и неделимое образование, теперь разделён на чётко маркированные части. Теперь можно гораздо яснее определить, какая из них должна быть ликвидирована в Германии – ликвидирована, а не просто обуздана – и с какой может быть заключён настоящий мир. И важно использовать это знание. Более мягкий Версаль, как желают многие англичане, и более жёсткий, как этого хотят многие французы, оба они равно неосуществимы. Бесплодна любая концепция, которая рассматривает Германию и Германский Рейх как данные аксиомы, и рассматривает всех немцев одинаково. Желание удовлетворить нацистов неограниченной мягкостью было бы безумием. Лишать мужества их противников непримиримой жёсткостью было бы не меньшим сумасшествием. Хорошо судит тот, кто хорошо различает.

В нашем анализе немцев мы встретились с семью группами силы и мнений: Гитлер, нацистские лидеры, нацисты, лояльные, нелояльные, оппозиция, и политические эмигранты. С которой из них следует договариваться, ещё следует решить. Мир, когда он придёт, будет иметь различный вид в соответствии с выбранным партнёром. Так же, как и будущая Германия и нынешняя стратегия психологической войны. Давайте рассмотрим возможности.

Возможность мира с Гитлером, с его подчинёнными и его последователями настолько естественно будет исключаться любым, кто знает Германию и способен к политическому мышлению, что даже само упоминание этого звучит как низкопробная шутка. Увы, это не во всех случаях так. Несомненно, имеются определённые заявления правительства, которые, если рассматривать их поверхностно, казалось бы, исключают возможность мира с нацистами. Но при тщательном рассмотрении обнаруживается, что они оставляют открытыми все возможности этого. Определённо мистер Чемберлен в день объявления войны заявил, что он надеется дожить до того дня, когда увидит "гитлеризм" уничтоженным. Но это очень расплывчатое заявление. Гитлеризм это не Гитлер – и почему бы Гитлеру, легко отказывающемуся от своих прежних заявлений, однажды не отречься от гитлеризма? А надежда дожить до определённого события имеет гораздо меньшее значение, чем решимость и обещание осуществить его. Более точным было указание, неявно выраженное в непринятии "мирного наступления" Гитлера после завоевания Польши. После всех их обманутых надежд союзники, как было сказано, станут заключать мир только с тем правительством Германии, "слову которого можно доверять". Но если тщательно исследовать, это тоже очень осторожное заявление, и что очевидно – намеренно осторожное. Возможно, оно означает, что мир невозможен с правительством Гитлера-Риббентропа, которое оказалось столь чрезвычайно ненадёжным. Что не означает, что правительство Геринга-Нойрата не может быть позже признано надёжным.[91] А возможно, при определённых обстоятельствах, даже комбинация Гитлер-Риббентроп? Не можем ли мы представить себе обстоятельства, в которых их слово, возможно потому, что оно будет совпадать с их интересами, может показаться более заслуживающим доверия, чем сегодня? Разве мы чрезмерно критичны и подозрительны? Ни в коем случае. Пару недель спустя мистер Чемберлен сам ясно одобрил эту интерпретацию, когда по случаю попытки заступничества за Бельгию и Голландию он провозгласил свою готовность рассмотреть любое мирное предложение правительства Германии, которое обеспечивало основу для обсуждения. Правительство Германии – то есть нынешнее правительство Гитлера-Риббентропа! Не будем иметь иллюзий. Возможность заключения мира с нацистами всё ещё существует. Не было сказано ничего, что недвусмысленно исключает это. "Не может быть и речи о мире с нацистским правительством" – эти слова до сих пор ещё не были произнесены.

Ещё меньше было заявлений о том, что смещение нацистского правительства и наказание нацистов за их преступления – это первая и наиболее самоочевидная из целей, за которые ведётся война. И определённые английские лидеры-писатели почтительно обсуждают перспективу личного "выхода в отставку" Гитлера, которое расчистит таким образом дорогу для компромиссного мира. Что за компромиссный мир это будет, легко представить. Его образец мы знаем – Мюнхенское соглашение 1939 года. Канцлер Рейха Геринг от имени президента Рейха Гитлера отойдёт на линию Мюнхена, и за это Мюнхенское соглашение будет ратифицировано. Возможно, что Германии уступят одну-две колонии. Геринг пообещает разоружиться, а позже будет протестовать против этого. Союзники разоружатся.

После всего того, что я сказал о Гитлере, нацистских лидерах и нацистах, мне не требуется распространяться на тему, что мир с нацистами при каких бы то ни было обстоятельствах – это отвратительная и самоубийственная идея. Хотя делались очевидные попытки для того, чтобы оставлять открытой эту возможность. В действительности это невозможность, до тех пор, пока Англия и Франция не возымеют намерение подписать свой собственный смертный приговор. Заключить мир с Гитлером, с нацистскими лидерами и с нацистами совершенно безрассудно, потому что они неспособны думать в формулировках иных, чем военные; и потому что любое соглашение, которое предполагается союзниками как мирный договор, должно казаться нацистам, по причине их врождённого и неизменяемого умственного мировоззрения, тактическим средством войны. Любой договор с Гитлером и с нацистами должен разделить судьбу соглашения Гитлера с правительством Баварии в 1923 году и с Немецкой Национальной партией в 1933; Англо-Германского военно-морского договора, соглашения о невмешательстве, антикоминтерновского пакта и Мюнхенских соглашений – потому что подписание Гитлером и нацистами пактов и договоров значит не более, чем военные хитрости. Сам факт переговоров и заключения договора с Гитлером и нацистами означает попасть в их ловушку и заранее проиграть, не менее, чем садиться и играть с явным шулером. Это разъяснений не требует. Тому, кто не уяснил этого, не поможешь, несмотря на все свидетельства той роли, которую играли нацисты в немецкой политике с их возникновения до 1933 года и в европейской политике с 1933 до 1940 года.

И я хотел бы здесь указать на то, что, по моему мнению, давно заслужило всеобщего признания – огромную пропагандистскую и психологическую ценность заявления на этот счёт:

Во-первых, сделка с нацистским правительством, как бы она ни была сформулирована, невозможна ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, предварительным условием любых мирных переговоров или договора с другим правительством Германии является наказание, наложенное на самих преступников, за все преступления, совершённые нацистами.

Эти две меры – изгнание нацистского правительства и возмездие за нацистские преступления – должны фигурировать среди результатов этой войны, если она не будет вестись совершенно напрасно. Что касается первого, то после всего сказанного нет нужды что-либо добавлять. Но второе почти столь же важно; потому что пока нацисты на свободе, они представляют опасность – опасность для Германии. Многие умные дальновидные люди в Англии и Франции полностью понимают, что эта война будет вестись бесцельно, если она не приведёт к изменению того, что называется "немецким менталитетом". Но они напрасно напрягают свои умы, чтобы отыскать, как эта очевидно духовная трансформация может быть осуществлена внешними военными средствами. Несомненно, это не является трудной проблемой, и есть ключ к решению. Та часть "немецкой ментальности", которая должна быть истреблена, олицетворяется нацистами. А мы уже отметили, насколько удачно то стечение обстоятельств, что вся жестокость, бесчеловечность, безжалостность, беспринципность и агрессивность, прежде рассеянные по всей крови немецкого народа, теперь локализованы и образуют разрушительную раковую опухоль нацистского движения. Рак должен быть вырезан, и немедленно. Ещё одна удача, хотя и неминуемая по природе случая, состоит в том, что нацисты сами свили верёвку, на которой их можно будет повесить, избавляя своих палачей от бесчестья нетерпимости и идеологического преследования. Это так благодаря неисчислимому количеству преступлений, которые они совершили в течение последних семи лет. Не будет нужды наказывать кого бы то ни было просто "потому что он нацист". Будет необходимо только определить законное наказание за все преступления – убийства, нападения, противоправные задержания, грабежи, кражи, шантаж, вымогательства, поджоги, противоправное нарушение права владения, отрешение от должности, оскорбления, присвоение имущества, неверный курс правосудия и лжесвидетельство, которые совершались в Германии с 30 января 1933 года. После этого останется немного нацистов, и Германия претерпит поразительное изменение.

Подавление нацистского режима и наказание нацистов – это необходимые цели войны. Но между тем кажется, что совершенно игнорируется то, что их провозглашение в качестве таковых является одним из сильнейших психологических видов оружия в войне.

Очень многие в Англии и Франции разочарованы, что до настоящего времени не было видимых признаков протеста со стороны масс немцев, которые нелояльны и враждебны по отношению к нацистскому режиму. В свете их собственной политики целей войны это разочарование неожиданно. Если немцам следует учинять мятеж – гораздо более трудное и опасное предприятие, чем это похоже понимают люди на Западе – они должны по меньшей мере чувствовать себя уверенными в том, что Запад будет сопротивляться нацистам с железной решимостью, и что их очевидные союзники не подведут их в критический момент и не придут к компромиссу с нацистами за их спинами. Это определённо будет отсутствовать до тех пор, пока не будут совершенно недвусмысленно сожжены все мосты, ведущие к нацистам, а все задние двери, всё ещё открытые для контактов с ними, не будут заперты и забаррикадированы. Это, как мы знаем, отнюдь не произошло. И невозможно в целом винить немцев в том, что они взыскательны и желают совершенно ясного заявления в этом отношении, прежде чем поверят в это.

Потому что, во-первых, и это единственная отличительная особенность войны, которая интересует их, насколько они не нацисты или не поддерживающие нацистов: несправедливо ожидать от них чего-либо, до тех пор, пока подавление и наказание нацистов не обещаны официально и не гарантированы им, как союзнику обещается и гарантируется его доля привилегий в союзном договоре. Во-вторых: опыт последних семи лет сделал их пессимистами. Они не так уж уверены, что правительства, которые прибыли в Мюнхен в сентябре 1938 года, не могут вероятно окончить эту войну другим Мюнхеном. И они были научены своим опытом уделять столь же много внимания лазейкам в заявлениях этих правительств, как и самим заявлениям; придавать столь же много весомости, скажем, фразам с осторожными дипломатическими оговорками в трёх официальных заявлениях мистера Чемберлена, проанализированных выше, как и словам вызова, которые они также содержат. В 1933 или в 1934 году было бы достаточно намёка, чтобы развязать активное сопротивление нацистам в Германии. Сегодня, когда в течение последних семи лет давление постоянно увеличивалось, требуется более мощный генератор. До тех пор, пока два ранее упомянутых момента не будут провозглашены самым формальным образом в качестве целей войны союзников, мы не можем рассчитывать на восстание анти-нацистской Германии. Такое заявление является обязательным условием, если "другая" Германия должна восстановить свою веру и уверенность в себе. До тех пор, пока это не произнесено, в надежде быть способными в тот или иной момент времени вести переговоры с нацистами, до тех пор один из величайших шансов быстрой победы в войне будет приноситься в жертву несуществующей возможности заключения мира.

Заявление имело бы сильный и благотворный эффект, не только среди оппонентов нацистов, но также среди легковерной, и в то же время сомневающейся и легко впадающей в беспокойство аудитории нацистской пропаганды, среди тех, кого мы назвали "лояльными". Эти люди, как мы знаем, ежедневно информируются нацистами, что истинная цель войны у союзников – это уничтожение немецкой нации. До настоящего времени ответ пропаганды союзников на это был, по моему мнению, слабым и неэффективным. Он состоит из простого отрицания, из простого "Нет, мы не хотим уничтожать немецкий народ. У нас нет разногласий с народом Германии". Это не объясняет ничего и не обеспечивает пищей для размышлений и воображения. Это легко даёт возможность нацистам отвечать: "Смотрите! Какое лицемерие! Они ведут войну против Германии, и тем не менее продолжают заявлять, что у них нет разногласий с Германией. Это лишь доказывает, что у них должны быть чрезвычайно зловещие планы. Поверьте нам, их истинной целью войны является уничтожение немецкого народа".

Война насильственна и разрушительна. Если она требует оправдания и обоснования, то следует выделить учреждения или личности, которые должны быть уничтожены и которые заслуживают уничтожения. Следовательно, просто заявить, что не желают уничтожать – это заявить ни о чём, что пробуждает недоверие. На крики нацистской пропаганды, что союзники хотят уничтожить немецкий народ, должен быть дан гораздо более энергичный ответ, чем простое "Нет, мы вовсе не хотим делать этого". Следует сказать: "Нет, но мы определённо желаем уничтожить нацистов". Потому что это разъясняет позицию и заслуживает доверия; это позитивная идея, которую следует осмыслить; это не оставляет мысленной лазейки для врага, чтобы втиснуться с его безграничными пропагандистским фантазиями. Чтобы ответить на это, нацисты должны объяснить, во что выльется для немцев сражаться и умирать для того, чтобы спасти их от уничтожения. То есть нацистам придётся стать своими собственными защитниками – всегда очень уязвимая позиция в споре.

И она будет становиться всё слабее, потому что с этого момента нацисты будут вынуждены защищаться. Это заявление произвело бы эффект больший, чем просто опровержение подозрения в том, что за отсутствием другого объявленного врага в действительности хотят уничтожить немецкий народ (хотя это и держится в секрете). У нацистов была бы отнята сама сцена, с которой они обращаются к немецкому народу. Примечательно, насколько сильно дискредитируются люди, когда они подвергаются немедленной и конкретной опасности. Как только будет прояснено, что эта война – вопрос смертной казни для нацистов, что их шеи обречены, что если немцы не победят, то все нацистские убийцы и воры – возглавляемые Гитлером и Герингом – будут болтаться с петлёй на шее в длинном ряду виселиц, так что всё, что говорят нацисты, чтобы объединять немецкий народ для продолжения борьбы, будет нести исключительный и несомненный отпечаток неправдоподобия. С этого момента делом личного интереса для нацистов станет найти другие причины для продолжения войны, чем спасение своей собственной шкуры. И они будут говорить слишком очевидно в своих интересах, словами посылая людей на смерть.

Они сами чрезмерно станут предметом дискуссии, чтобы быть в состоянии принять в ней неограниченное участие. Это психологическая методика, которую сами нацисты применяли наиболее успешно более чем единожды; когда, например, они обнаружили "еврейский вопрос" и "чешский вопрос", и таким образом казалось аннулировали право евреев и чехов присоединиться к дискуссии о своей собственной судьбе на том основании, что они составляют суть вопроса. И более того, нацисты были вынуждены фабриковать всё, что бросало тень сомнения на право евреев и чехов жить, тогда как надо было всего лишь представить и назвать преступления нацистов, чтобы большинство лояльных немцев поняли, что существует "нацистский вопрос". С какой стати должны звучать странно и незнакомо разговоры о "нацистском вопросе", когда "еврейский вопрос" у всех на устах? Разве нет проблемы нацистов? И если есть, почему нет выражения для этого? Почему, даже сегодня, эта застенчивость по вопросу о нацистах? Почему этот отказ разработать единственную возможность, которую они предлагают: тот факт, что они такие отъявленные преступники и мерзавцы, что они представляются врагами, созданными для истребления? Как будущие партнёры по миру нацисты должны быть отвергнуты; но в качестве проводников молнии, для привлечения всего отвращения, порождённого повсюду войной, они чрезвычайно желанны. В качестве таковых они могут оказать величайшую службу для дела будущего мира, хотя и не тем образом, каким намереваются.

Вот и всё, что можно сказать о возможностях, предлагаемых нацистами для психологической войны и будущего мира. Перейдём теперь к следующим из "германцев", которых мы описали. Какие возможности предлагаются этой частью населения, до сего времени лояльной к нацистам? Можно ли их сделать нелояльными? Может ли быть заключён мир с ними?

Это вопросы чрезвычайной актуальности и важности. Потому что наверно эту часть населения союзные правительства в настоящий момент рассматривают как своих будущих партнёров в создании мира. Они вероятно не будут вести переговоры с нацистами, если только дело не дойдет до наихудшего – и это представляется достаточно скверным даже в этом случае; но они похоже будут весьма рады прийти к соглашению с теми порядочными и честными немцами, которые не являются ни преступниками, ни дикарями, хотя они патриоты и националисты. Существуют даже расплывчатые концепции, каким образом это может быть реализовано и как бы выглядел результирующий мир. Если только я совсем не ошибаюсь, вот кое-что в этом смысле:

Националисты, хотя не являющиеся нацистами, всё ещё образуют наибольшую часть нации. У них не только численный вес, но и политическая власть; им всё ещё остаются верны некоторые из высших бюрократов и, прежде всего, генералов. Чтобы привести их к власти, не потребуется никакой революции снизу, а только coup d'état[92] армии; смена верхушки с последующей реорганизацией Рейха на консервативно-монархической основе. Нелояльная часть населения с благодарностью примет такой решение, потому что это по меньшей мере будет означать их освобождение от нацистов; и возможно "умеренные" нацисты также будут согласны, так что это может обеспечить приемлемую степень стабильности. Для большой части армии это определённо представляет идеальное решение. Далее, генералы заинтересованы в предотвращении риска, которому армию в её нынешнем состоянии подвергает Гитлер, поскольку они знают, что она всё ещё "не готова" и неспособна вести продолжительную и непрекращающуюся борьбу. Таким образом, если будет угрожать опасность, у них будет искушение сбросить Гитлера при помощи армии и, имея её в целости за спиной, договариваться о мире, который позволит Германскому Рейху в целом выйти из всей этой ситуации неослабленным и возможно даже с небольшой прибавкой престижа.

Для такого исхода им должны быть обеспечены пути к почётному отступлению. Поэтому, например, нам не следует ожидать от них немедленной капитуляции или казни Гитлера, который некогда был их главнокомандующим. Равным образом нам не следует выдвигать жёсткие условия. Естественно, что они должны будут вывести войска из Польши и Чехословакии, или, по крайней мере, из того, что от них осталось после Мюнхена. Австрия – возможно, плебисцит? И когда в обмен на обещание разоружиться правительства, "слову которого можно доверять", им помогут выйти из краха, в который их завёл Гитлер, перспектива действительно будет достаточно заманчивой для того, чтобы их нынешнее, чрезвычайно непрезентабельное правительство посредством мягкой силы отправить на пенсию. Таким образом война окончилась бы к всеобщему удовлетворению; и укорачивание борьбы само по себе было бы достижением.

Всё это звучит очень обнадёживающе, но содержит, по моему мнению, определённые серьезные ошибки в суждении. Наиболее серьезная – это дважды ошибочная психологическая оценка генералов и немцев, лояльных нацистам и патриотичных по отношению к Рейху, которых они представляют.

Этот "план", как он здесь обрисован, требует от этих людей двух качеств, без которых он не может работать – спокойной выверенной мотивации и непоколебимой смелости, способной к независимому действию. Однако обе эти характеристики развиты в них чрезвычайно слабо. Политический темперамент патриота Рейха, будь он солдат или штатский, колеблется между вершинами убеждённости и глубинами отчаяния, то ликующий, то смертельно опечаленный. Они всегда склонны рисковать, играть по-крупному при незначительных шансах, и если игра идёт плохо, быстро её покидать. "Это будет не так уж плохо", - шепчут они и надеются. Прекратить сражаться "преждевременно" и за то, что в их глазах является недостаточной компенсацией, это не в их обычае, особенно пока существует довольно хороший шанс выиграть и покрыть себя славой. Для разговоров о примирении и компромиссах время настанет, когда нас разобьют, как в 1918 году, говорят они. А "малодушная" готовность к компромиссу противоположной стороны, вовсе не воодушевляя их заключить мир, укрепляет их в таком отношении. Не следует также забывать, что они полностью согласны с внешней политикой нацистов; что экспансия и "величие" Германского Рейха столь же являются их заботой, сколь и нацистов. Они отличаются от последних единственно в вопросах морали мирного времени, культуры и вкуса. Но в преследовании национального возвеличивания и доминирования в мире они ничем не отличаются от нацистов, поскольку, как мы прояснили в предшествующей главе, это традиционная, незаменимая идея Германского Рейха. До тех пор, пока они не видят немедленной опасности в расширяющемся Рейхе, они намерены раздувать его до бесконечности. У них отсутствует унылая мудрость предпочтения синицы в руках журавлю в небе.

Так же обстоит дело со смелостью совершить coup d'état, даже когда благоразумие советует такой путь. Этот вид смелости очень редок в Германии и никогда его нельзя обнаружить среди немецких солдат. Немецкие офицеры обладают храбростью только на поле боя; дома они малодушны. В истории Германии нет упоминаний о примерах, когда армия свергла бы государство, несмотря на наиболее заманчивые возможности. Немецкие офицеры часто играли с идеей творить историю, и не только военную историю. Но от Валленштайна [93] до Шляйхера [94] они никогда не переходил за грань неуверенной болтовни, и в конце эти могучие полководцы обычно позволяли вычеркнуть себя без сопротивления. Кроме профессиональной храбрости немецкий офицер знает только храбрость отчаяния. Под чрезвычайным давлением сознания в напряжённом конфликте лояльностей он в редких случаях находил смелость следовать своим убеждениям. Возможно, примером может быть Йорк, повернувший против Наполеона в Тауроггене в 1812 году, и некоторые генералы Рейнской Конфедерации во время кампании 1813 года.[95] Но прусского офицера, чтобы он дошёл до этого, следует обеспечить чем-то весьма отличным от привилегии почетного отступления.

Если бы coup d'état от лица армии Германии был бы желаемой целью – за которой последовала бы реставрация Гогенцоллернов, прекращение войны, заключение мира на основе приближенно границ 1938 года (по состоянию на январь, апрель или октябрь), общее согласие на разоружение и "что было, то прошло" – то жизнь для немецких офицеров должна была бы быть сделана настолько адски горячей, чтобы они приобрели гражданскую смелость исключительно от страха. Они должны быть проинформированы с чрезвычайной серьёзностью и ясностью, что возможность такого хода открыта для них только на короткий период времени, который автоматически закончится в тот момент, когда начнётся немецкое наступление. И если они отвергают предложение и предпочитают риск проигрыша в войне, то их следует поставить перед альтернативой, которая потрясёт их поверхностный оптимизм. Им следует сказать, что больше не существует ни вопроса о мире с ними и им подобными, ни вопроса о продолжении существования Рейха. Как неминуемое следствие возможного поражения, они не только столкнутся с перспективой нового и худшего Версальского договора, но и на территории Рейха, за счёт которого прилегающие государства будут надлежащим образом округлены и создано множество мандатов Лиги Наций, разрешены будут не более чем пневматические ружья и игрушечные шлемы, а маршировать будут единственно вооружённые силы постоянных международных полицейских сил. Тогда, да, тогда генералы возможно смогут почувствовать необходимость ещё раз точно оценить свои шансы, хотя сделают они это против желания; и даже необходимость организации coup d'état, хотя это и представляется тяжким долгом, для того, чтобы предотвратить опасное приключение. Но не до тех пор, пока нацисты обещают им Британскую Империю, а британцы создают для них возможности почетного отступления. До тех пор, пока возможность победы представляется огромной, а риск малым, армия Германии будет играть свою возложенную на неё Гитлером роль с рвением, и немцы-патриоты Рейха будут заодно с ней. Тот, кто ожидает чего-то иного, мало их знает.

Так что к армии Германии и к "Немецким националистам" следует обращаться в различной манере, если желаем мир, быстрый компромиссный мир.

Однако встаёт вопрос, настолько ли желателен такой мир, каким он кажется на первый взгляд. Он определённо имеет одно или два очевидных притягательных момента. Но он содержит по крайней мере столько же опасностей и слабостей. По моему мнению, если мне будет позволено предвосхитить, опасности настолько ужасны, а слабости настолько основательны, что реализация этого решения стала бы огромным бедствием для Европы и Германии.

Но тем не менее рассмотрим его преимущества, или кажущиеся преимущества, предполагая, что всё пойдёт в соответствии с планом. Первое и наиболее заметное – это то, что таким образом будет предотвращена настоящая война; что война закончится прежде, чем она начнётся. Это само по себе достаточно заманчиво. Но это теряет много из своей привлекательности, когда мы осознаём, что очень возможно война, уже начатая с великолепными перспективами победы, таким образом заменяется на более позднюю войну против того же самого противника, исход которой не может быть предсказан с уверенностью. Возможность избежать войны уже давно в прошлом, хотя она ещё не началась в полную силу. До тех пор, пока преобладает мир, до тех пор, пока есть возможность его сохранения, многое может быть сказано для выдвижения решений, которые скорее не совсем удовлетворительны, нежели чем позволяют сделать явный разрыв отношений.

Совсем другое дело, когда разрыв уже произошёл и всё подвергается коренным изменениям. Сколь бы ни было желаемо привести войну к быстрому завершению и сохранить человеческие жизни, это не должно делаться за счёт самой причины войны, находящейся на кону, потому что это будет неверным действием по отношению к тем, кто уже умер за эту причину. Современная война – это не нечто, что может быть повторено нациями по желанию. Однажды начавшись – даже хотя и не начавшись "реально" – когда произошла моральная и материальная мобилизация наций; когда частная и экономическая жизнь миллионов с была огромной решимостью поставлена на службу огромной национальной задаче, тогда уже слишком поздно удовлетворяться частичными решениями. Моральный эффект будет чересчур ужасен. Мобилизованные миллионы Британской и Французской империй не могут быть отосланы домой с чувством, что они добились не более, чем передышки. Потому что такой мир стал бы не более, чем передышкой.

Второе кажущееся преимущество заключается в том, что партнёр по этому миру, армия Германии, может объединить в нём подавляющее большинство немецкого народа; и что союзники скорее заключат мир с теми, у кого есть одобрение своих соотечественников, чем с теми, кто предлагает немного гарантий того, что они будут в состоянии дома проводить в жизнь условия мира, которые они принимают. Но и это преимущество сходит на нет при близком рассмотрении. Сторонников, которых сможет собрать армия, будет много, но они не будут особенно стойкими или верными. Они будут состоять из слишком многих различающихся элементов и олицетворять слишком много различающихся мотивов примыкания, чтобы быть как стабильными, так и постоянными. Более того, среди них, вероятно, будет обнаружено немало нацистов, которые таким образом избегнут последствий своих деяний. Они будут стремиться возродиться при первой возможности и ещё раз начать свою старую игру. И если армия Германии должна будет гарантировать, что через четырнадцать лет "народ Германии" или кто бы ни стал править ими тогда, не провозгласит мир "постыдным миром", и не разорвёт его как "клочок бумаги", то кто станет гарантировать, что армия сама не сделает это при удобном случае – даже менее чем через четырнадцать лет?

Третье преимущество наиболее иллюзорное. Это идея, неотступно преследующая множество умов, что "сильный Германский Рейх" должен быть сохранён в качестве "бастиона против большевизма", или быть может даже как союзник против большевизма. Я самый неподходящий человек, чтобы игнорировать тяжесть большевистского зла и необходимость бастионов против него. Но искать такой бастион в "сильном Германском Рейхе", который традиционно предрасположен вступать в союз с Россией против Запада; который сам помог установить большевизм в России; который на всём протяжении периода секретного перевооружения сотрудничал с ней; который сегодня в критический момент снова получает от неё помощь; и внутренняя эволюция которого логически продвигается к большевизму – это значит не менее, чем поставить волка присматривать за овцами. Возможно более слабая, но здоровая и цивилизованная Германия, без Рейха и без мощной армии, может образовать гораздо лучший бастион против большевизма, чем в высочайшей степени милитаризованный, антикультурный Германский Рейх, жаждущий расширения. Даже на Западе сила оружия в наши дни оценивается слишком высоко, сила же духа недооценивается. Армии безусловно не должны презираться, но полагаться можно только на свою собственную. Армии других наций имеют свойство, недавно продемонстрированное ещё раз, делать неожиданное и непредсказуемое появление рядом с теми, против кого они должны образовывать бастион. Всесторонне европейская Германия, столь же гордая своим духом, культурой и традициями, является гораздо лучшим бастионом против большевизма, как, скажем, и Финляндия, несмотря на свои слабые армии, чем буйный могущественный Германский Рейх Людендорфа и Кейтеля [96] со всеми их разглагольствованиями о красной угрозе.

Тогда очевидно, что все преимущества, достигаемые миром с армией Германии и с Германским Рейхом, который она воплощает, имеют либо мелкое, тактическое, временное значение или же полностью иллюзорны. И тем больше и ужаснее опасности, которые таятся в таком мире.

Ситуация, которую он восстановил бы, стала бы, если кратко, status quo, каким оно было перед 1914 годом. Эта простая и бесспорная истина требует лишь выражения, поскольку значение такого мира становится тотчас же ясно. Это стало бы означать, во-первых, что две великих войны велись понапрасну; и во-вторых, что неминуемо угрожает третья большая война. Потому что невозможно представить, что Рейх и его армия извлекут из этого результата ту мораль, что они должны изменить своё поведение и стать миролюбивыми. С какой стати? Результат стал бы представлять полный успех и чистое оправдание для их политики агрессии. После двух войн против всего "завистливого мира" они бы ещё более осознали свою мощь, утвердились бы в присущих им догмах и убеждениях, и стали бы более, чем когда-либо угрозой для своих меньших соседей. Запад стал бы вести войну в 1939 году для того, чтобы восстановить то, против чего он выступил в 1914 году! У Германского Рейха не могло бы быть более ясного доказательства того, что это не было серьёзной угрозой.

Не то, чтобы он станет излечен от своих обид, своего отсутствия доверия и своей неуживчивости, происходящей от мании величия. Если бы только государственные деятели Запада могли бы всего лишь на мгновение исследовать ментальность этого Рейха и его приверженцев. Я сам уже могу слышать их, речи и разговоры, в которых "подлый" и "половинчатый мир" стал бы оправдан; что нацисты "были в страшном гневе от него", что "следует знать, как остановиться в правильный момент". И далее я слышу ещё утихомиривающие голоса: "Подождём и посмотрим!"

Генералы могут быть лично более симпатичными, более изысканными и более умными, чем нацисты. Это не мешает им служить тому же делу. И это не случайность, но историческая необходимость, что несмотря на личные антипатии и постоянные трения они до сих пор крепко держались за нацистов. И те, и другие служат Deutschland über Alles.[97] И те, и другие служат делу экспансии любой ценой – это то, что Германский Рейх унаследовал от Пруссии Фридриха Великого; это уникальная цель, которой ни один правитель не может долго препятствовать и при этом сохранять бразды правления. В сравнении с этим всё, что разделяет нацистов и военачальников, имеет вторичное значение.

Принять Рейх генералов – это значит принять новые угрозы, кризисы и войны. Возможно, что они будут проводить свои кампании завоевания более благопристойно и гуманно, чем нацисты. Возможно; но возможно и нет. Вторжение в Бельгию в 1914 году едва ли было образцом благопристойности и гуманности. И, как представляется из скудных новостей из Польши, это была армия, а не – как в Австрии и Чехословакии – гестапо, для которого она играла роль старательной прислуги, что отличилась в грабеже и в расстрелах заложников. Если это так, то что отличает Третий Рейх от Германского Рейха – это нюансы. Для мира в целом они идентичны: дух агрессии, расширения и мирового доминирования, что составляет средство, душу и злого духа этого государства. И мне хотелось бы добавить более приглушённо, что для Германии они также представляются такими же: чрезвычайное неуважение, пренебрежение и разрушение немецкого духа и немецкой миссии, что делает Рейх – Третий или иной – недугом Германии.

То, что этот недуг стал более опасным в нацистском государстве, чем когда-либо прежде; то, что он принял формы, которые всегда полагались немыслимыми; то, что он ввёл большую часть немецкого народа в явное безумие, но столь же большей части и вернул обратно здравомыслие – это шанс и надежда, что на этот раз болезнь может быть излечена. Просто восстановить это к его прежней пассивному и латентному состоянию было бы жалким возмещением для такой массы борьбы и бедствий.

Существует ещё одна возможность: мир, опирающийся на тех немцев, кто смотрит на нацистов как на своих врагов. Это не так легко исполнить, как с правильной психологической тактикой заключить временный мир с Армией. С другой стороны, это того стоит, в то время как другое нет.

Трудность этой задачи очевидна. Она состоит в том факте, что сегодня огромные массы нелояльных антинацистски настроенных немцев совершенно не имеют политического представительства и программы. Партнёр, с которым мы могли бы договориться, отсутствует. Армия мира существует, но это армия без лидера. Сколь ни распространена и глубоко ни укоренена неорганизованная враждебность по отношению к нацистам, фактическая политическая оппозиция им слаба, разобщена, неподготовлена и непредставительна. Это безусловно не радужная перспектива – воздвигать здание мира на оппозиции, какая существует сегодня. Несомненно, основание будущего мира с Германией не может опираться на оппозицию, но только на нелояльную часть населения. Но для того, чтобы трансформировать нелояльных, немых и недвижимых, каковы они в настоящее время, в политический фактор, их следует обеспечить политическим представительством. И это требует новой идеи, ясного видения цели – и дороги, ведущей к ней.

Во время последней войны ситуация была обратной. С одной стороны, шансы на неподдельный, фундаментальный бунт были гораздо меньше, чем они существуют сегодня. Даже в последние годы войны кайзеровский Рейх никогда не сталкивался со столь концентрированной массой непреклонной нелояльности, мотивированного отрицания и смертельной враждебности, с какими встречается сегодня нацистский режим. Была увеличивающаяся усталость от войны, ропот и сомнения в отношении перспектив, и постепенно в отношении истинной ценности дела Германии; но даже в самих рядах социалистов-рабочих не было настоящего желания радикальной трансформации Германии или нового политического предназначения, и определённо не было широко распространённого тайного желания поражения, какое существует сегодня, что может представить такое изменение возможным. С другой стороны в то время существовала активная политическая оппозиция. Существовала парламентская коалиция социалистов, радикальных либералов и Центр, которая с лета 1917 года начала вести курс к компромиссному миру, боролась за власть и в конце концов в октябре 1918 года – перед революцией – стала правящей. Исторически парламентская оппозиция в Германии в 1917-1918 гг. была гораздо более поверхностной и гораздо менее обещающей силой, чем образуется сегодня пылкой нелояльностью огромной части немецкого народа; однако же, в отличие от последней, это была ощутимая политическая реальность. Технически было не более трудно заключить мир с ней, чем с генералами из немецких националистов сегодня. Но как показала история последующих лет, это было не очень плодотворно.

Сегодня, более того, это стало бы не более плодотворным; но сегодня это было бы также и нереалистичным, чего тогда не было. В исследовании возможностей реального мира с реальной "другой" Германией – мира, который бы не был ни капитуляцией перед нацистами, ни простым перемирием с милитаристскими экспансионистами – рекомендуется заранее исключить мысль о повторении неудачного эксперимента 1919 года,[98] план "улучшенного" Версальского договора с "улучшенной" Веймарской республикой.

Оставим в стороне чрезвычайно противоречивый вопрос о природе предполагаемых улучшений. Это было бы пустым делом, потому что концепция, на которой базировался мир 1919 года, была полностью и основательно опровергнута историей. В соответствии с этой концепцией было возможно превратить Германский Рейх в мирную демократию по западному образцу без полного переворота его исторических традиций, географической и политической структуры, с его врождённой идеей, его неизгладимой легендой, и его неискоренимым характером; и заключить с ним условия здорового сосуществования и сотрудничества, несмотря на дискриминационные военные и экономические меры предосторожности, которые были необходимы, поскольку его историческая традиция и политико-географическая структура были сохранены. История Веймарской республики показала, что это было невозможно. Она показала, что внутри структуры Германского Рейха – Германского Рейха, сошедшего с ума до кипящей обиды от "оков Версаля" – Веймарская коалиция социалистов, либералов и расположенных к политике католиков, даже с наиболее многочисленными приверженцами не имеет шансов против традиции этого государства в духе Фридриха [Великого] и Бисмарка; что она могла сохранять власть лишь пока длился ошеломляющий эффект поражения; и что как только были сделаны уступки в пользу так называемого демократического Рейха, снова были призваны силы, которые подходили старой традиции и легенде Рейха лучше, чем "демократы". Это выявило нечто гораздо худшее: что неожиданное внедрение готовых демократических форм "массового пошива" в стране, привычной к послушанию и дисциплине в конечном счёте благоприятствует не демократам, но нацистам; и что свержение господ не ведёт к свободе, равенству и братству, но увы – к неимоверному ужасу диктатуры лакеев.

Если партии Веймарской коалиции были неспособны препятствовать таким результатам тогда, когда они образовывали существенные политические силы с мощными организациями, когда у них в парусах всё ещё был ветер истории, вдохновлявший надежду, веру и энтузиазм миллионов лояльных приверженцев – то насколько же это более верно сегодня после всех их разочарований, обманутых надежд и провалов! Те из групп немецкой оппозиции, которым нечего предложить, кроме повторения Веймарского эксперимента (с "улучшениями") не могут больше претендовать на политическое доверие. Они обманывают себя и других, если верят и претендуют на то, что они могут ещё раз завоевать массы, как в 1919 году, со старыми митинговыми лозунгами "Республика рабочих, крестьян и солдат", "Свобода, работа, хлеб" или "Единство, порядок и свобода". Даже когда они могли бы сделать это, их усилия были бы совершенно тщетны. Тем временем однако массы стали глухи и перестали верить этим лозунгам. Пыль и плесень покрывают сверкающие надежды 1919 года. Обещания того года превратились в предмет насмешек. Самый пылкий демократ в Германии инстинктивно понял, что до тех пор, пока Германский Рейх остаётся тем, что он есть, свободолюбивые, мирные и толерантные должны уступить место тиранам и воителям. Хотя они осознают этот факт, мало кто может объяснить его, что немцы чувствуют неотвратимый рок, висящий над ними, магическое заклятие. Действительно, нет ли тут магии – в демонической непреклонности, с которой историческая традиция Германского Рейха защищает себя от своих врагов? Тем не менее, если реальный мир возможен, то заклятие должно быть сброшено. Что означает: Германский Рейх должен исчезнуть, а последние семьдесят пять лет немецкой истории должны быть стёрты. Немцы должны вернуться в точку, где они избрали неверный путь – в год 1866.[99] Немыслим никакой мир с Прусским Рейхом, который был рождён в это время, и чьим последним логическим выражением является не что иное, как нацистская Германия. И нигде нельзя найти никакой "другой" жизнеспособной Германии, кроме той, что в тот год была по капризу войны побеждена – даже без полной гибели.

Нельзя сказать, что показанные здесь возможности были до настоящего времени признаны, или что они играли свою должную роль в публичных дискуссиях о войне и целях войны. Но никоим образом они не должны быть перепутаны с "делением" и "расчленением" Германии, угрозы которых часто появляются в колонках корреспонденции газет и в речах некоторых политиков крайне правого толка. "Деление" и "расчленение" звучат более как боевой клич страстного драчуна, чем обдуманная и обоснованная политическая программа. Представляется, что сторонники этой политики планируют полное уничтожение организма, четвертование живого тела, побоище, которое лишит немцев всех форм политического существования в будущем; в действительности, не только никакой "другой" Германии, но совсем никакой Германии – это судьба, какую нацисты планировали для Польши.

Допустим, что люди могут временно брать в расчёт такие идеи в пылу и ярости битвы. Но трезво и серьёзно возвышать их до политических целей было бы ужасной трагедией не только для немцев, но и для французов и англичан. Потому что это значило бы для последних, во-первых, что в конечном счёте они должны похоронить все надежды на настоящий мир, на реставрацию "европейской гармонии"; что они увековечат немецкую обиду и немецкую опасность, так что их единственный шанс на безопасность будет состоять в постоянном, бессонном, вооружённом надзоре и подавлении врага, бесконечно планирующего освобождение и месть (и мы видели, как быстро они устают от несения такой вооружённой стражи!); и, во-вторых, в краткосрочной перспективе, они были бы обязаны отказаться от любого шанса ведения психологической войны, сбросить со счетов любую возможность привлечь на свою сторону большие части немецкого народа и полагаться на победу только лишь силой оружия; потому что несомненная перспектива пожизненного политического заключения после проигранной войны было бы самым мощным психологическим средством направить даже самых непокорных соотечественников в объятия Гитлера. Тем самым союзники довели бы до конца ловкий трюк, который до сей поры оставался прерогативой Гитлера: объединить всех немцев в железной решимости победить в войне – с Гитлером или без него – любой ценой! Не будем иметь иллюзий. Война, грубо и просто, война людей – французов и англичан против немцев – должна окончиться доминированием победителей и неволей побеждённых: таковы сама концепция и объяснение войны, которые Гитлер с самого начала стремился вколотить в головы немцев (и мира) – но до сей поры без полного успеха. В тот момент, когда союзники примут и санкционируют эту точку зрения и тем самым подчинятся тезису и основе дискуссии, они проиграют психологическую и идеологическую войну, каким бы ни был её военный исход (который с того момента становится гораздо более сомнительным, потому что психологические поражения имеют военный результат усиления единства противника и боевого духа). С этого момента "предмет" войны настолько же определяется Гитлером, как это было с "предметом" предшествующих европейских кризисов мирного времени – "вопросы" Австрии, Чехии и Данцига. Противоположно этому концепция и объяснение союзников – совершенно благоразумное и здравое, которое, благодарение Господу, не было пока ещё официально дезавуировано – состояло скорее в том, что эта война является мировой полицейской акцией против нацистов, в которой даже немцы имеют всяческий интерес принимать участие. Для того, чтобы иметь свой полный, неодолимый эффект, эта идея должна быть проработана гораздо более конкретно, энергично и точно; она должна, так сказать, отрастить зубы. Если вместо этого отвергнуть её, имея целью искусное тактическое отступление и уступить всё психологическое поле сражения врагу, это означало бы политический Трондхайм [100] гигантского масштаба, и одно это означало бы не только проигранную кампанию, но проигранную войну. Да сохранят нас небеса от такого бесповоротного бедствия!

Нет, то, что мы здесь предлагаем, это не расчленение и уничтожение Германии с целью её подавления и порабощения, но высоко конструктивное и органическое решение, которое не нарушает её исторических традиций, но продолжает их путь; который не может быть достигнут против немцев, но лишь с ними и ими; и который обещает не только её соседям, но и самой Германии более здоровое и более счастливое политическое будущее, чем может предложить существующий прусско-германский Рейх. То, что такая возможность существует, отдельно от Рейха, похоже никому не пришло в голову. В самом деле, это предполагает осознание того, что Рейх не является естественной и должной политической формой Германии, но есть нечто отличное; и то, что "другая" Германия, когда она ещё раз становится эффективной политической реальностью, должна восстановить и развить свои естественные и жизненные политические формы. Этот факт был не замечен Европой. В Германии, полагаю я, после ужасных событий последних десятилетий и в ответной реакции на нацизм это будет легче осознать, чем на Западе, где смотрят на вещи снаружи и редко вынуждены посвящать им много размышлений. Такие мысли, однако, столь же жизненно необходимы для западных держав, которым угрожает нацистская Германия, как и для самой Германии, порабощённой и уничтожаемой нацистами.

В настоящее время существует весьма непостижимая склонность рассматривать все нации одинаково, все вписывающиеся в одну и ту же политическую форму – унифицированное национальное государство. Эта фундаментально ошибочная концепция настолько полно овладела умами людей, что часто трудно даже заставить себя осознать, что это по меньшей мере проблема и предмет для дебатов. И всё же это едва ли предмет для дискуссии, поскольку сама противоположность этого универсального мнения является истиной. Как и люди, различные нации предпочитают различные условия существования. Некоторым предопределено существование больших или малых национальных государств: другим – наднациональные государства; иным города-государства – древние Афины, например, и современный Гамбург; иным малые и среднего размера аграрные государства; и опять же, другие, как евреи, похоже находят свой идеал в полной безгосударственности. Если нация воспринимает неподходящую политическую форму, что либо было ей навязано извне, либо которая из-за нехватки инстинкта попросту подражает форме другого государства (Германский Рейх является смесью двух случаев), то последствия для нации могут быть различным. Она может полностью потерпеть неудачу; она может приспособиться за счёт своего национального характера; или, если ей не удаётся приспособиться, она может пасть жертвой патологического невроза. Последнее было участью Германского Рейха.

Современная мода на большие национальные государства делает для многих трудным постичь тот факт, что может существовать нечто лучшее и более здоровое. Развитие от большого до малого при определённых условиях может представлять прогресс и процесс выздоровления; обратное – упадок и симптом нездоровья. По этой причине я проиллюстрирую случай Германии исторической параллелью: судьбой древней Эллады.

Классические греки, хотя и несомненно бывшие одной нацией и весьма осознававшие своё национальное единство, нашли свою идеальную политическую форму в виде малых суверенных государств размером с провинцию. Пока они жили при этих благоприятных политических условиях, их культура процветала, даже их политическая культура. Но как только они были наполовину "объединены" и наполовину покорены Македонией – воинственным и полуцивилизованным греческим пограничным государством – и стали Великой Державой, их политическая культура быстро пришла в упадок, за которой последовала их культура духовная. Македония-Греция завоевала огромную империю, но не смогла переварить её. Но что она дала миру, было самое большее отражением угасающей славы Афин, Коринфа, Спарты и Фив.

Параллель с современной Германией бросается в глаза. Германия была до некоторой степени Элладой Европы, до тех пор, пока она состояла – несмотря на всё здоровое не преувеличенное национальное самосознание того времени – из множества малых и среднего размера государств. С тех пор, как она была "объединена" Пруссией, современной Македонией, она перестала быть Германией, как Греция в четвёртом и третьем веках до Р.Х. перестала быть Элладой. Можно сказать, что культура Германии выдержала процесс объединения даже меньше, чем культура Греции. Есть лишь одно отличие. Пруссия-Германия до настоящего времени не добилась успеха в роли Александра – завоевателя мира. После каждой новой безуспешной попытки старая Германия нетерпеливо заявляет о себе и беспокойно ищет нечто, что она потеряла и что называется свободой, культурой – красотой жизни на возвышенном языке, и тишиной, благопристойностью, успокоением на простом. Но она восстанавливает всё это вместе со своей старой политической формой, одной-единственной, какую она усвоила. Что является решающим – это проявит ли себя на сей раз осознание этой истины, что оставалась скрытой после последней войны. Те, кому концепции "Германия" и "Германский Рейх" представляются синонимичными – и следовательно, в соответствии с темпераментом либо покорно принимают увековечивание немецкой опасности или могут лишь предположить расчленение и разрушение Германии как средство её конца – они не замечают того факта, что существуют скованные Рейхом структуры, энергичные, издавна существующие, имеющие глубокие корни в истории, которые, если их освободить, сыграют свою роль в полной мере. Они игнорируют тот факт, что государства Германии, которые должны заменить Рейх как политическую форму жизни немцев, существуют, являются реальностью, и требуется лишь воля, чтобы снова сделать их действительностью. И наконец, они не учитывают того факта, что среди традиций и государственных мифов этих государств содержатся все те заповеди цивилизации, какие немецкая история может предложить в качестве альтернативы и противодействия существующему в настоящее время всесильному идеалу национального возвеличивания от Фридриха, Бисмарка и Гитлера. Рейх никогда не добивался успеха в отречении от этого, в основе своей нацистского, идеала и в нахождении для себя другого государственного мифа; его единственная попытка в этом направлении, называвшаяся Веймарской республикой, была неудачной. Почему, можем мы спросить, Рейх должен искать иного идеала и предназначения, чем того, с которыми он был рождён и преуспел? Однако у немецких государств были другие идеалы и предназначения, и в соответствии с ними они жили и процветали веками. Всё, что сегодня в Германии противостоит нацизму, питается, осознанно или неосознанно, традицией этих веков – великолепных веков немецкой духовности, ныне ставшей почти легендарной. Она снова обретёт силу с возрождением своей естественной политической формы.

Рассмотрим эти государства. Некоторые всё еще почти не перестали быть политическими реальностями; они, так сказать, под рукой, и требуется не более чем законодательный акт для их полной реставрации. Другие погрузились боле глубоко и требуют фундаментального восстановления для обретения заново их политической миссии, их объединяющей идеи. Но они всё ещё различимы как самостоятельные образования, со своими почти поразительно ясными географическими, этническими и часто политическими метками.

Ни одно из них не является синтетическим академическим продуктом. У всех есть реальность исторически развёртывавшегося естественного создания. Это следующие государства:

1. Австрия

С точки зрения практической политики Австрия представляет самый чистый пример. Она никогда не образовывала часть Германского Рейха Бисмарка. Её грубая аннексия, что едва лишь стала историей и почти что всё ещё составляет предмет актуальной политики, едва ли может означать более, чем оккупацию армией во время войны. Есть австрийские эмигранты, организованная группа. Существует то, что составляет австрийское правительство в изгнании. И есть претендент на трон, который символизирует историческое право Австрии на независимое политическое существование. В самой Австрии национальная независимость сегодня практически стала лозунгом всех антинацистов – и её притягательность, в отличие от где-либо ещё в Германии, убедительна даже в самих кругах австрийских нацистов. Инстинктивное знание, что Австрия не принадлежит к Рейху, ни на один момент не забывалось австрийцами; даже в разгар ликования во время аншлюса ни один австриец никогда не забывал о явном различии между самом собой и "немцами Рейха". Сегодня Австрия – это наиболее полная и осязаемая политическая реальность, чем любое другое немецкое государство. Её политическое восстановление едва ли ныне предмет политической манипуляции и психологической подготовки, но почти исключительно вопрос военного и конституционного действия.

Тем не менее, предмет Австрии ни в коем случае не наименее сложный среди немецких государств. Всё, что просто и легко объяснимо, находится на отрицательной стороне – отсутствие какой-либо исторической связи с пруссифицированным Германским Рейхом. Позитивная миссия Австрии, роль, которую ей предстоит играть в будущем, голос, который она должна сделать слышимым в дискуссиях о перестройке Европы, менее ясно определены, чем таковые других немецких государств. Мы не должны забывать, что историческое прошлое Австрии – в отличие от почти всех прочих немецких государств – это не прошлое малого государства и оно не создало соответствующего менталитета. Её прошлое – прошлое великой державы и имперской традиции. Её трансформация в малое государство в 1919 году сразу же создала комплекс проблем. Потому что в тот год Австрия оказалась в положении, в которое Пруссия будет поставлена после проигранной войны. Она была истинным проигравшим в войне, государством, у которого была трудная задача найти совершенно новые основы для своей политической жизни; в то время как государства, образовавшиеся после её распада ("государства-наследники"), прежде принадлежавшие ей, проиграли не свою войну, а её, и вышли из борьбы скорее освобождёнными, чем побеждёнными (преимущество, которое, с верной психологической подготовкой, может быть разделено всеми немецкими государствами, не исключая Пруссию). Австрия не могла решить это затруднение; отсутствие такого решения, отсутствие замены "черно-желтого" идеала "красно-бело-красным" было тем, что придало неестественному решению аншлюса возможность его произвести и популярность в Австрии. Ужасный нацистский эпизод должен по крайней мере произвести один хороший результат – излечить от мании аншлюса раз и навсегда. И всё же это не избавит австрийцев от даже более трудных будущих проблем, которые они должны решить для того, чтобы их страна была внутренне столь же консолидирована, стабильна и удовлетворённа, как множество других немецких государств, что политически менее зрелы и менее реальны.

Идеологически и психологически проблемы, представляемые каждым государством, сразу же становятся более простыми, когда мы продвигаемся на север от Австрии.

2. Бавария

Как реальная политическая единица, Бавария видится лишь немного менее отчётливо, нежели Австрия. В самом деле, она принадлежала к Рейху не с 1938, а с 1871 года, однако с каким множеством умственных оговорок, с насколько малым энтузиазмом, и сколь ревностно в настаивании на её собственные права как государства. Ни кайзеровский Рейх, ни Республика так и не достигли успеха в полной интеграции суровых и своенравных баварцев, которые так и не научились произносить название "Пруссия" без добавления определённого непарламентского префикса.[101] Баварская Народная партия, которая является националистической, обособленческой и потенциально сепаратистской, всегда была сильнее, чем любая другая партия в стране, включая нацистов на пике их силы. Весной 1933 года Бавария была на волосок от отделения от Рейха – ходят исторические слухи, что это было предотвращено только неудачей согласования величины ежегодного содержания Баварского короля; во всяком случае, нацистам потребовалось произвести военный coup d'état, чтобы принудить Баварию подчиниться требованиям – процедура, напоминающая вооружённую оккупацию Австрии. Желание независимости едва ли менее сильно и менее распространено в Баварии, чем в Австрии; но её недостаток в сравнении с Австрией состоит в том факте, что политические лидеры, в отличие от австрийских претендентов, не готовы ещё к действию и к вступлению в контакт с союзниками вне Баварии, но готовы внутри её. Это та ситуация, в которой неудобства далеко перевешивают преимущества, и такая, пока железная хватка Гитлером Германии непоколебима, приводит их в состояние неспособности к нападению. Эта ситуация однако может быть исправлена.

Несмотря на это, нет сомнений в том, что Бавария не менее чем Австрия – это полное и невредимое политическое самостоятельное образование, которое готово восстановить своё политическое существование в тот момент, когда позволят обстоятельства. И в выгодном контрасте по сравнению с Австрией Бавария не обременена выдохшейся имперской традицией, равно как она не образует обрубок империи прошлого. Как политическая структура она установила свои границы и свою форму уже давно, и лишь желает заново начать свою прежнюю жизнь. Компактное в национальном и географическом отношениях, не обременённое обидами на наличие "своих" земель, находящихся под контролем иных государств и историческими мечтаниями государство, которое чувствует себя столь же здоровым, как любое другое в мире, и в котором, кстати, "стремление в Рейх" всегда было слабее и имело меньше шансов на возрождение, чем где бы то ни было; государство со взором на юг, через Альпы и за ними, постоянно и выгодно связанное с культурой Рима, немецкий истолкователь духа Возрождения, с древних времён центр всех пластических и графических искусств, и воплощающее лишь здесь возможный синтез грубой ограниченности и чувственной, артистичной утончённости, католического пыла и языческой радости жизни, забавной северной непреклонности и южного классического шарма. Нам не следует беспокоиться ни на мгновение, будет ли Бавария в состоянии произвести духовную и умственную пищу, когда она стряхнёт с себя оковы Рейха!

Менее выделяющиеся в своих национальных чертах, но не менее сознающие свою индивидуальность – два малых юго-западных государства, которые также желают сохранить политические формы, в которых они существовали независимо до 1871 года и с тех пор находятся в подневольном положении:

3. и 4. Вюртемберг и Баден

Преобладающая точка зрения гигантских государств будет неодобрительно относиться к идее реставрации этих двух государств; потому что в то время как Австрия, Бавария и другие германские государства, образующие независимые политические единицы в составе Рейха – это государства среднего размера, или, так сказать, нормального европейского размера с числом жителей от семи до шестнадцати миллионов, эти два безошибочно малых государства имеют соответственно не более трёх миллионов и двух с половиной миллионов обитателей. Однако было бы глупо, пока отсутствует естественное решение, объединять их или "присоединить" их к другому государству, потому что история сформировала их как индивидуальные структуры, каждая со своим специфическим этническим характером и социально-политической формой. Швабы Вюртемберга – они в действительности "поэты и философы" среди немцев – сильно отличаются от своих соседей баварцев, равно как и их энергичные, прямолинейные, вестернизированные и изысканные соседи из Бадена. Кроме того, фактор, способствующий стабильности этих двух государств – это их непоколебимая приверженность своим династиям, каждая из которых олицетворяет здоровую и успешную, глубоко укоренившуюся традицию правления. Эта традиция особенно примечательна в случае Бадена, потому что эта маленькая страна, "образцовое маленькое независимое государство" прежней Германской конфедерации является родным домом немецкого либерализма. Либеральная конституционная жизнь развилась здесь не как почти повсеместно в Германии в битве с местной династией, но в союзе с ней. Во время создания Рейха великий герцог Бадена был одним из главных приверженцев анти-бисмаркского, либерального Рейха; и когда в 1918 году кайзеровский Рейх надеялся отвратить угрозу катастрофы посредством либерально-демократической реформы конституции, то человеком, предпринявшим эту попытку, был принц Бадена Макс, последний имперский канцлер при кайзере. То, что канцлером кайзеровского Рейха был принц Бадена – это само по себе было революцией! Баден – это единственное государство в Германии, которое долго и успешно управлялось в соответствии с принципами парламентаризма и демократии; единственное государство, чьи жители по происхождению и по духу отчасти сродни швейцарцам. Со своими старыми и знаменитыми университетами Гейдельберга и Фрайбурга это традиционный центр немецкой академической культуры; и он чрезвычайно хорошо подходит на роль духовного центра не только своим характером, историей и ландшафтами, но также и своим расположением на перекрёстке дорог: Франция рядом, Бавария рядом, Швейцария через границу, а Рейн обеспечивает естественную связь с бургундскими государствами к северу. Это маленькое великое герцогство имеет все шансы стать "образцовым маленьким независимым государством" не только Германии, но и Европы.

***

Понятно, что Южная Германия не представляет больших трудностей. Её политические формы существуют почти нетронутыми, скорее присвоенные, чем разрушенные Рейхом, и их легко будет вернуть к жизни. На севере, отдельно от Пруссии, дела обстоят не так просто. Потому что здесь быстрому решению 1866 года предшествовал извечный процесс проникновения Бранденбурга-Пруссии и распада, прерванный в начале девятнадцатого века великодушными, но механическими и оказавшимися эфемерными попытками Наполеона решить проблему. Малые государства, которые даже сегодня находятся разбросанными как анклавы среди больших провинций Рейнланда, Вестфалии и Ганновера – это ни в коем случае не структуры с прочными историческими основами, стабильные и здоровые, как южно-немецкие государства. И границы этих "провинций" нисколько не совпадают с границами государств, которые погребены в них. Здесь, в отличие от юга, нельзя удовольствоваться одобрением и установлением вновь решений, открытых историей. Акт истории здесь ещё должен быть совершён. Что не означает, что это земля, которая должна быть механически поделена. Будет необходимо определить цели, к которым эти регионы стремились исторически до аннексии Пруссией. Эти самые цели сегодня образуют альтернативу их нынешнему забвению внутри Рейха.

Северная Германия разделена на четыре политических региона, каждый из которых имеет несходный характер, различные традиции, различную судьбу и, так сказать, различные направления взгляда: Рейнланд, Нижняя Саксония, Саксония-Тюрингия и Пруссия. Последние две уже обладают политическим сознанием и обликом, и всё, что им требуется, это корректирование границ, безусловно радикальное в случае Пруссии. С другой стороны, у первых двух есть более или менее чувство национального единства и сильно отличающийся характер. Нижняя Саксония также имеет остатки политической точки зрения, хотя более локальной, нежели национальной. Задача строительства государства, однако, всё ещё остаётся на будущее в обоих случаях. В этой задаче ничего тягостного нет, но есть нечто чрезвычайно вдохновляющее, если исследовать будущие культурные и политические перспективы этих двух государств.

5. Рейнланд

Государство с примерно шестнадцатью миллионами жителей включает в себя так называемую Саарскую область, нынешнюю прусскую "Рейнскую провинцию", Вестфалию, Гессен, Гессен-Нассау и Вальдек (следует ли включать в этот перечень Палатинат, который географически принадлежит к нему, но традиционно – к Баварии, это специальный вопрос, который мы не будем рассматривать на этих страницах). Если назвать его крупные города, то это вероятно дало бы наиболее ясную картину этого региона, потому что это наиболее урбанизированное из всех немецких государств, высоко индустриализированная, коммерциализированная и интеллектуальная страна, как Голландия и Бельгия. В его границах находятся Дюссельдорф, Кёльн, Бонн, Аахен, Кобленц, Висбаден, Майнц, Дармштадт, Маннхайм, Франкфурт, Кассель, Эссен, Дортмунд, Вупперталь и Мюнстер. Это страна больших городов, тяжёлой промышленности, большой коммерческой концентрации; и в то же время страна виноделия, соборов и имперских гробниц, самое сердце Священной Римской империи Германской нации, которое сегодня выродилось в "провинцию" своей бывшей колонии Пруссии.

Европа стала бы неполной без независимого и национально-осознанного Рейнланда. Обнаружить на его месте прусскую провинцию означает печальную пустоту в целом континенте. Потому что Рейнланд занимает особое место, древнее предопределённое место встречи латинского и тевтонского духа, тысячи раз освящённое великим искусством и великой историей. К ней не принадлежит никакая прусская провинция (ни французская, что касается этого вопроса), но страна сама по себе, со своей собственной политической индивидуальностью и миссией, страна, призванная служить шлюзом между Францией и Германией, примирить обоих и в роли посредника приобрести достоинства обеих. Потому что сейчас утрачена связь между Голландией и Бельгией на севере и Швейцарией на юге, цепь рейнских государств разъединяется – тех ярких, благородных, изысканных государств, которые могли быть наиболее богатыми, разносторонними и процветающими в Европе. Эта благодатная страна между западом и востоком, которая более чем какая-либо ещё орошается светом со всех сторон, неизменно появляется на сцене европейской истории как Королевство Лотар, как Верхняя Бургундия – и постоянно исчезает; и при каждом случае вместе с ней исчезает блестящая эпоха. Европа станет беднее без Рейнланда.

Ни один регион в Германии не представляет столь много надежд – и столь много проблем. Найти душу этой страны будущего нетрудно. Но сперва должно быть создано тело. У Рейнланда, в отличие от южно-немецких государств, нет живой исторической формы, которая должна быть просто реанимирована. Его нынешний печальный удел – результат долгого процесса исторического распада. У него мало точек опоры для создания государства. Нет ядра, такого как династия или давних политических институтов. И таковые не могут быть трансплантированы извне, менее всего силой оружия. Наполеоновское "Королевство Вестфалия" и "Рейнская республика" Пуанкаре обе были фиаско, и это несмотря на существование и тогда, и теперь сепаратистского движения. Они были неудачами, однако из этого нам требуется выводить мораль не смирения, но благоразумия. Из всех государств в Германии это не может быть создано импровизацией. Оно должно быть тщательно спланировано.

Центры управления и администрирования, созданные в ходе истории Рейнланда – это епархии епископов и города. Мы должны исходить из них, чтобы найти естественную политическую структуру страны; своего рода аристократическую республику, в которой церковные, академические, а равно и городские и промышленные элементы могут играть свою роль. Мы, вероятно, можем рассматривать одного из трёх архиепископов (Кёльна, Майнца и Триера по очереди) в качестве символического главы государства, нижнюю палату, представляющую города, и верхнюю палату из представителей духовенства и учёных как законодательные органы; основа могла бы быть сформирована профессиональными союзами рабочих, ассоциациями горняков и профессиональными гильдиями с одной стороны, а с другой администрациями церквей и университетов. Страна должна создать синтез из рационализированной практической организации индустриального общества и иерархических институтов государства, чья основная миссия не политическая, но духовная – великая задача для немецкого либерализма, ныне становящегося консервативным. Кстати, более важно, чем это может казаться, то, что подготовительные действия строительства государства в этом случае должны быть произведены скорее из Парижа, чем из Лондона. Однако, в случае другого крупного северо-германского государства, которое должно быть сконструировано заново, они несомненно должны быть выполнены в Лондоне. Я говорю о государстве:

6. Нижняя Саксония

Так же, как Рейнланд направляет свой взор к Франции и о нём можно сказать, что он интерпретирует французскую культуру для немцев, так Нижняя Саксония смотрит на Англию. Историческая связь Ганновера с Англией – это не случайность: она поддерживается этническим и социальным родством. "Англо-германские родственники" – это фраза для торжественных речей; родство англичан и нижнесаксонцев – это факт.

Нижняя Саксония явно отличается от своих западных и восточных немецких соседей. По контрасту с католическим, индустриальным, урбанизированным и континентальным Рейнландом она протестантская, аграрная, страна коммерции и мореплавания. По контрасту с милитаристской, бюрократической, неугомонной Пруссией с её культом эффективности она мирная, индивидуалистская, статичная и сонная (даже активность Гамбурга беззаботна в сравнении с лихорадочным напряжением Берлина). По характеру и темпераменту она столь же принадлежит к англо-скандинавской культурной сфере, как и к немецкой (и это как раз и есть та самая миссия немецких государств – каждое, действуя с различных направлений, усваивает и культивирует каждое европейской культурное влияние, и таким образом делает возможным наслаждаться всеми различными особенностями континента на немецких условиях). Это нордическая страна с глубоким инстинктом личной независимости, несуетным, устойчивым консерватизмом, миролюбивым достоинством, с таким пониманием цивилизации, чей символ не бутылка вина, а кусок мыла, чьи люди сдержаны, скупы на слова, а их взор безмолвно отвращён от континента в сторону океана. Их глубочайшие особенности происходят от крови викингов. Нижняя Саксония – это единственный регион, где популярность колониальной и военно-морской политики кайзера была не следствием ментальности "мы тоже имеем право", но природы и инстинкта региона. Немецкие мореплаватели и колониальные первопроходцы всегда происходили почти исключительно из числа нижнесаксонцев; и вероятно страна будет продолжать поставлять моряков и колонизаторов. Вероятно, не было бы невозможным дать Нижней Саксонии шанс колонизации, который здравое благоразумие не позволяет нам предложить Рейху; потому что Нижняя Саксония естественным образом одарена в этом отношении, тогда как колониальная политика Рейха была бы простой политикой по принципу "мы тоже имеем право" со скрытыми мотивами войны и доминирования.

Нижняя Саксония состоит из ганзейских городов-республик Бремена, Гамбурга и Любека, королевства Ганновер и великих герцогств Ольденбург, Липе, Брауншвейг, Мекленбург и Шлезвиг-Гольштейн – огромный регион с населением около десяти миллионов человек. Возможно, самым мудрым будет сохранить его историческую структуру и объединить государства в свободный союз. Потому что эта крайне консервативная и крайне аполитичная страна – не место для новомодных концепций и экспериментов. Это страна, где дела двигаются медленно и долго длятся. Тут семьдесят лет истории Рейха едва ли тянут более чем на эпизод, прохождение которого саксонец отметит спокойным кивком. Он переживёт всё, что существует ныне. Чувство политической отделённости столь же универсально и самоочевидно в трёх ганзейских городах, как только может быть ещё в Баварии. Рейх достаточно хорош для экскурсий, но мало для чего ещё. Когда нацистский "правитель Рейха" исчезнет, сенат и городской совет продолжат управлять страной с несколько меньшими помехами – и это всё. Системы взглядов, почти безупречные с точки зрения истории, идиллические аграрные великие герцогства – в которых политика мило ведётся за сценой, и имеет значение в жизни обитателей не более, чем погода – представляют унаследованные и традиционные выражения их этнических и языковых разновидностей. Мекленбуржец сделан из другого теста и говорит на нижненемецком диалекте весьма отлично от жителя Шлезвиг-Гольштейна; нет причины здесь изменять границы и политические институты. Их прежние светлейшие князья могут снова въехать в свои замки, как знак того, что политический карнавал окончен и следует возобновить нормальную жизнь.

Более серьёзная политическая проблема заключается в Ганновере, одном из крупнейших и наиболее важном из государств региона. В отличие от южно-немецких государств, ганзейских городов и даже Мекленбурга и Брауншвейга, Ганноверу не было мягко и тактично позволено сохранить свою идентичность как государства, равно как его не упрашивали льстивыми речами войти в Рейх; вместо этого его король был согнан со своего трона, а его территория была беспощадно аннексирована и обращена в ранг колонии Пруссией в 1866 году, подобно тому, как Австрия была подчинена Рейху в 1938. Ганновер никогда не простил этого. Во время двух поколений кайзеров он избирал своих собственных депутатов от Ганновера в рейхстаг, которые, почти не заинтересованные в имперской политике, толстокожие и нечувствительные к насмешкам над их безнадежно устаревшим понятиям, продолжали рефреном свою монотонную песню: они желают обратно своё государство и своего короля! Они заседали в рейхстаге рядом с "меньшинствами" кайзеровского Рейха – ганноверцы с эльзасцами, поляками и датчанами! И в душе это ещё не мертво в третьем поколении. Даже в парламентских выборах 1932 года, когда вопрос о реставрации Ганновера или его династии казался нелепо неуместным, когда Германия была расколота по вопросу "Гитлер или нет", 75 000 избирателей в Ганновере объявили о своём безразличии к нему, и в действительности заявили: пусть Рейхом правит тот, кто хочет; они хотят назад свой Ганновер и своего Ганноверского монарха и, соответственно, избирают своего одного ганноверского депутата. Можно улыбаться, но глубокая, всё переносящая, упорная природа этой государственной традиции очевидна. Она должны быть использована. Между прочим, претендент на трон Ганновера является также английским герцогом – историческое совпадение, которое счастливо символизирует большую близость к Англии не только Ганновера, но всей Нижней Саксонии.

7. Саксония-Тюрингия.

Здесь мы снова находим уже развитую, национально единую землю с цельным чувством сплоченности: государство Саксония. Расширенное до включения Саксонии, своевольно похищенное, чтобы создать прусскую провинцию, вместе с родственным маленьким государством Анхальт оно образует промышленную страну с примерно девятью миллионами обитателей. Его люди, несмотря на сходство названий, настолько фундаментально отличаются от людей Нижней Саксонии по природе, темпераменту и талантам, что почти что можно говорить о двух народах. По темпераменту нижнесаксонцы – самые консервативные из немцев, саксонцы же наиболее гибкие и предприимчивые; нижнесаксонцы наиболее необычные и отстранённые, саксонцы самые общительные и любящие поспорить; нижнесаксонцы самые замкнутые и спокойные, саксонцы самые большие любители путешествий и любители побуянить. Под поверхностью нынешней кажущейся унификации Германии граница между двумя Саксониями не менее заметна, чем любая другая граница наций; язык, нравы, архитектура, пища, напитки, стиль жизни – всё отличается. Но Саксония не менее отличается от всех других немецких этнических групп. Это отчетливо различимая, закрытая группа.

Трудно предсказать, какую духовную роль будет играть Саксония в будущей Европе; но наиболее вероятно, что она очень скоро найдёт её, ту, что будет приспособлена к основной концепции нового континента с почти неимоверным совершенством. Потому что характерная черта этих странных людей – то, что они понимают ситуацию и приспосабливаются к ней очень быстро; не от отсутствия характера, но от избытка умственной живости и из любви к экспериментам. Саксония в этом почти что карикатура на Германию; постичь идею здесь означает присвоить её и исполнить с чрезвычайной тщательностью; а "сметливые" саксонцы постигают очень быстро. Они были наиболее преданными и убеждёнными приверженцами Наполеона в Германии – и первыми, кто покинул его, когда он ошибся в своих расчетах. Они неистово сражались против Пруссии в 1866 году, а в последующие годы были первыми, кто принял и праздновал основание прусского Рейха. В дни республики они образовывали "самый красный" регион Германии – а сегодня самый лояльный к нацистам. Они "постигли" нацизм быстрее остальных немцев, и они также быстрее постигнут превосходящую концепцию, противостоящую нацизму. Они не являются прирождёнными предателями, как это можно подумать. Их преданность делу в каждый момент времени полностью искренняя и пылкая. Но они меняют свои привязанности каждый раз. Они жертвы своей избыточной "сметливости", своего сверхпредприимчивого ума. Они подобны флюгерам, которых крутит ветер каждой энергичной исторической идеи. Нет сомнений, что саксонцы вошли в Рейх более охотно, чем любые другие не-прусские люди. Но это не должно вводить нас в заблуждение. Если исторической модой вновь станет сепаратизм, саксонцы превзойдут всех остальных в своём всеобщем стремлении к нему. Не стоит говорить, что они презренный народ; сообразительные умы, каковы бы не были их теневые особенности, имеют свои преимущества. Они обеспечили саксонцев в прошлом – и сделают так же в будущем – чтобы превратить в успех почти все из их воплощений.

Прилегающая и похожая Тюрингия политически стоит рядом с Саксонией и похоже, что предназначена образовать с ней – если вообще с каким-либо государством – более крупную политическую единицу. Как государство, она имеет свои собственные индивидуальные и уникальные потенциальные возможности и традиции, которые заслуживают того, чтобы осуществиться ещё раз: её малые и великие герцогские дворы, выдающиеся и непревзойдённые в Германии покровители благороднейшей немецкой культуры. Эти герцоги и великие герцоги, слишком малые, чтобы заниматься политикой, издавна преследовали иную цель – цивилизацию. Таким образом Саксония-Веймар опекает великую традицию поэзии и интеллекта, а Саксония-Майнинген – театра. Разрушить эти мелкие, но чрезвычайно культурные государства с их врождёнными традициями и ценностями ради образования более крупных и более "практичных" административных единиц, было бы примитивно глупо, в чём были виновны не только нацисты, но также и их республиканские предшественники. Достаточно странно, что республика, избравшая Веймар местом рождения своей конституции, одновременно упразднила его ради той более крупной, но бессмысленной структуры, Тюрингии! Тюрингия в микроскопическом масштабе символизирует проблему Рейха: то, что унификация и централизация становится часто бессмысленным актом разрушения; что у созданного таким образом нового и более крупного организма крайне мало характера, чувства и души, чем у меньших, которые он поглотил. Веймар и Гера, Гота и Майнинген были интересны до тех пор, пока они были местом пребывания своих малых патриархальных дворов, управляемых музами; они потеряли всё значение в тот момент, когда стали провинциальными городами Тюрингии с налоговыми или административными офисами вместо дворцов правителей. Я твёрдо убеждён в том, что "миниатюрные дворы" Тюрингии должны быть восстановлены, просто потому, что они являются "конституционными курьёзами", просто потому, что они представляют нечто, что нельзя найти где-либо ещё: дворы муз, культурные центры, патриархальные идиллии, направляемые государством и обеспечиваемые его правителями.

Конечно, едва ли разумно было бы для каждого двора иметь своё собственное министерство иностранных дел, своих собственных послов за границей и свои собственные таможенные организации. Во всех таких делах герцоги и великие герцоги Тюрингии должны быть связаны с королевством Саксонии, хотя не за счёт своей независимости. Скоординировавшись таким образом во внешних делах, более крупное образование Саксония-Тюрингия включило бы в себя около одиннадцати миллионов душ.

8. Пруссия

Истинная Пруссия, исключая её германские завоевания, которые "должны быть прусскими", состоит из Берлина и прилегающих четырёх аграрных провинций: Бранденбург, Померания, Восточная Пруссия и Силезия. Это страна с примерно шестнадцатью миллионами обитателей, из которых более четверти живут в столице.

Если немецкие государства будут восстановлены, то Пруссия встанет перед проблемой, схожей с той, что столкнулась Австрия в 1919 году: когда имперское прошлое оканчивается трагедией и крахом, следует решиться перевернуть страницу и сформулировать новые принципы жизни. Это явно более тяжкая задача, чем те, что занимают внимание других государств, которые должны просто снова отправиться за своим исходным предназначением. Таким образом, следует ожидать, что в Пруссии – после ликвидации нацистов, что здесь, как и везде, должно быть неприятной, но непреложной немедленной обязанностью нового государства – стремление возобновить политику Фридриха и Бисмарка будет умирать тяжелее, чем где бы то ни было. Однако, это не оправдывает того, чтобы преднамеренно делать после войны из Пруссии козла отпущения и через санкции изображать её политическое будущее более сомнительным, чем у других государств. Скорее, это мешает. Австрийская трагедия ясно выявила последствия такой политики. Политическая мудрость требует, чтобы новое и более скромное существование таких усохших государств было сделано настолько сносным и привлекательным, насколько возможно, и что им будут помогать врачевать их раны. Обратное было бы глупо, а также и неправильно. Как политическая идея, "Пруссия" исторически могла быть существенной причиной нынешней катастрофы. Как государство, Пруссия виновна не более, чем любое другое. Равно как и пруссаки, нынешние обитатели страны, виновны не более, чем любые другие немцы (Берлин, в действительности, это один из городов с высочайшей долей нелояльных и антинацистски настроенных немцев). Виновные – это нацисты, а они сегодня немецкий, а не специфически прусский феномен. Для умиротворения совести мира и восстановления международной морали это они должны заплатить суровый штраф, будь то баварцы, пруссаки или саксонцы, а не люди любого отдельно выбранного немецкого государства.

Проблема не в том, как Пруссия может быть эффективно наказана, но в том, как ей можно помочь в новых обязательствах и концепциях как государства. Но такие фундаментальные свойства не могут быть навязаны извне. Они должны иметь свои корни в истории и в духе страны. Возможно, что жребий Пруссии в этом отношении не столь безнадёжен, как это может показаться с первого взгляда.

В нашем анализе прусского консерватизма мы кратко коснулись того факта, что помимо экспансионизма Фридриха, есть вторая, весьма отличная прусская традиция, которая на протяжении половины столетия между Наполеоном и Бисмарком казалась верховенствующей. Кратко выражаясь, она была основана на попытке повернуться внутрь, прочь от военной экспансии – по направлению к культурной интенсификации. На долгие пятьдесят лет врожденные и неискоренимые прусские добродетели прилежания и эффективности служили мирным идеалам цивилизации, и Пруссия стремилась не к распространению своего отсутствия стиля, а к выработке стиля собственного; и следует признать, не без некоторого успеха. Это не совсем пустое размышление, что три основных прусских качества – энергия, точность и бережливость – обладают эстетической ценностью. Они морально бесцветны и, приспособленные к аморальной политике, могут создать опустошение. Но они добродетели художника и могут принести плоды, если они вместо стремления к власти помогают продвигать культурный идеал, специфически прусский идеал, который мирно соперничает с идеалами других немецких и европейских стран. Так это было некогда на протяжении половины столетия, и эти полвека оставили за собой бессмертный продукт – Берлин.

Каждый путешественник отметит тот странный факт, что этот космополитичный, миролюбивый и интеллектуальный город не имеет никакого сходства с серым, с военной выправкой, стоическим прусским государством, чьей духовной столицей является Потсдам. Берлин всегда ощущался весьма отстранённым и по существу не интересующимся Пруссией с духом Потсдама. Только однажды Берлин стал сердцем страны, когда с 1810 до 1860 года Пруссия умудрилась "берлинизироваться" сама, чтобы стать мирной, интеллектуальной, литературной и либеральной. Берлин не был прусским, как Вена является австрийской, Мюнхен – баварским, а Кёльн – рейнским городом; он не был даже немецким, как Париж город французский, а Лондон английский. Берлин был "берлинизированным" – по-другому сказать нельзя – и космополитичным. Он был, скажем с прусской точностью, самой сутью международной столицы. Корни его были, так сказать, в воздухе. Он извлекал свои жизненные силы не из родной почвы окружающей страны (из обитателей которой он всё же был способен сделать хороших берлинцев с поразительной скоростью), но из всех великих городов мира. Это величайший в Европе культурный рынок. Он не обрабатывал прусский сырой материал, но он ассимилировал, критиковал и обменивал произведенные продукты культур Лондона и Парижа, Вены и Праги, Нью-Йорка и Рима. Не будучи сам музыкально продуктивным, он десятилетиями был непревзойдённой музыкальной столицей; и он всегда стремился быть мировым литературным и театральным центром. В Берлине странное, непродуктивное, но универсальное и неутомимое прилежание Пруссии превратилось в духовную энергию, и посредством этого потеряло свой опасно варварский характер. Потсдам инстинктивно жаждет сделать из мира военное завоевание; Берлин – завоевать его интеллектуально: познавать, сравнивать, критиковать, экспериментировать. Инициативный импульс один и тот же, но, в то время как прусское начало разрушает, берлинское представляет интеллект, развлечение и выгоду. Будущая Пруссия должна быть названа – Берлин.

Этот краткий и схематичный обзор не претендует на завершённость; он не пытается обеспечить полную и детализированную программу, но лишь отображает тему и основу для плодотворных дискуссий в будущем. Однако он должен быть достаточным, чтобы доказать одну вещь: деление Германии на государства может быть естественным и органическим процессом и способствовать безопасности Европы, равно как и особенным дарованиям и миссии Германии. Немец теряет лучшую часть своего характера, когда он концентрируется на своём "германизме" и становится националистом: потому что быть немцем означает, совсем наоборот, быть глобальным и быть широко мыслящим. Германия, насильно замурованная внутри Рейха, теряет значение и душу; она прекращает быть немецкой; она заболевает, падает духом и заканчивает нацизмом – политическим оборотнем. То, что сегодня делает Германский Рейх бедствием Европы, не менее причиняет страдания, как бедствие, жизни каждого немца. Это суть нынешней трагедии; её признание будет зародышем будущего мира. То самое "Никогда снова!", что ежедневно звучит всё громче, как зов трубы во Франции и в Англии, может и должно стать лозунгом Германии. Реконструкция немецких государств как столпов истинного предназначения Германии может стать общей целью в войне и мире как союзников, так и антинацистских немцев. И таким образом это не только определит исход войны, но и обеспечит основу длительного мира, не обременённого ненавистью и желанием мести.

***

Однако следует чётко понять три вещи:

1. Мир с этими государствами должен быть настоящим миром; то есть, он должен быть началом сотрудничества и дружбы, а не мерой наказания и репрессий.

Мы должны целиком и полностью понять, что мы не можем одновременно избавиться от Германского Рейха и в то же время, устанавливая тождественность с побеждённым Рейхом "государств-наследников", наказывать их за его грехи. Должно быть либо одно, либо другое! Если мы будем обращаться с "государствами-наследниками" так, как это будем делать с побеждённым Рейхом, то естественным результатом будет то, что они станут продолжать чувствовать себя Рейхом побеждённым – и стремиться снова к Рейху при первой благоприятной возможности, чтобы искать отмщения. Если мы хотим, чтобы новые государства укоренились и выжили, а ментальность Рейха умерла – для чего есть все возможности после гибели нацизма – нам следует дать им благоприятный шанс. Иностранные оккупационные армии, репарации, моральная дискриминация и односторонние ограничения суверенных прав не образуют такого шанса. Версальский договор допустил ошибку в том, что он "наказывал" Рейх и в то же время давал ему возможность выжить. Правильным курсом было бы положить конец Рейху; и тем самым не возникла бы необходимость политического "наказания". Давайте поймём, что идея наказания государства бессмысленна. Людей наказать можно; и несомненно, наказание нацистов за их преступления в мирное и военное время – это существенное условие длительного мира. Что же до государств, они могут быть упразднены и заменены другими – и это то, что следует сделать с Германским Рейхом. Таким образом, и грех будет искуплён, и мир обеспечен. Признать государства для того, чтобы они могли жить и процветать, а затем подвергнуть опасности их существование штрафными санкциями означало бы разрушить всю концепцию, на которой должен основываться будущий мир Европы.

2. Германия может быть перестроена только в рамках экономически и политически реконструированной Европы. Следует ясно понять, что ни одно из немецких государств не является независимой, самодостаточной единицей. С одной стороны это преимущество, поскольку это предотвращает любые попытки неестественной политики экономической автаркии. С другой стороны, эффективная международная экономика требуется для того, чтобы найти работу и обеспечить средства существования. За проблему её организации следует взяться сегодня; грандиозные международные проекты для предотвращения экономической дезорганизации к концу войны следует разработать сейчас: импровизировать их в момент кризиса было бы слишком поздно. Они должны составить часть мирного договора. И роли будущих немецких государств в экономическом воскрешении Европы должны быть по отдельности обозначены заранее, каждому в соответствии с его экономическими способностями и возможностями. У каждого должна быть своя назначенная задача. Немцы – это один из наиболее деловых и предприимчивых народов. Нет ничего более опасного, чем безработные немцы. Нет ничего более ужасающего для немцев, чем перспектива незанятых рук и отсутствие работы.

Второе соображение: семьдесят лет совместной экономики не могут быть окончены росчерком пера. Множество экономических уз существует между немецкими государствами, что не может быть оборвано без нанесения серьёзного ущерба. С другой стороны, было бы опасно продолжать использовать их для соединения "государств-наследников" Рейха в изоляции от остального мира, потому что они легко могут стать зародышами нового Рейха. Правильной политикой было бы распространить эти экономические связи за пределы Германии. Таким образом, например, было бы неразумно разделить железные дороги Германии на железнодорожные системы восьми государств; но нельзя ли их включить в европейскую систему? И опять же, Германия сегодня представляет собой единую таможенную единицу. Восемь таможенных организаций вместо одной едва ли образуют экономический прогресс. Но не будет ли конец войны сигнализировать долгожданный момент для создания европейского или, по меньшей мере, центральноевропейского таможенного союза?

Эти вопросы сами по себе требуют отдельной книги. Мы не намереваемся здесь сделать большее, чем отметить их существование, их неотложность, и вчерне наметить меры, необходимые для их решения.

Схожие проблемы существуют в сфере международной политической организации. Само устранение зловещего Германского Рейха и зла, которое он воплощает, расчищает путь для восстановления "европейского согласия", то есть устойчивого, безопасного и организованного сосуществования европейских народов. И этой дорогой в действительности следует идти. Опыт прошедших двадцати лет показал, что такие вопросы не следует оставлять на будущее. Новые формы организации международной безопасности и сотрудничества должны быть созданы тогда, когда вещи ещё изменчивы, что означает – немедленно после войны, а не по прошествии долгого времени после, когда они снова кристаллизуются.

Состав нового "европейского согласия" будет отличаться от такового в девятнадцатом веке. Прежний был квартетом или секстетом великих держав. Новый будет оркестром малых и среднего размера государств. Оркестр требует различных и более дисциплинированных методов работы и организации, чем группа камерных музыкантов. Малые государства более нуждаются в безопасности, чем великие державы. Следовательно, будет насущно необходимо сразу же изобрести и проработать международные и наднациональные организации, которые образуют основу новой европейской политической организации. Лишь в рамках такой европейской системы может быть реализован новый план для Германии.

3. Успех всей операции сильно зависит от того, как и кем она совершается. Государство никогда не освобождает себя от хватки закона, который определяет его рождение; история Германского Рейха доказывает это. Было бы непоправимой бедой, если немецкие государства могли бы лишь хвастаться рождением заново из расчленения Германского Рейха.

Тогда они стали бы по всей вероятности не более, чем частями тела Германского Рейха, который, живой, но невидимый на заднем плане, в один подходящий день вновь появился бы во всей свое осязаемой реальности. Если немецкие государства, с которыми нам в будущем жить в длительном мире, должны быть жизнеспособны, они должны быть воскрешены естественным образом; то есть их будущие правители и администраторы должны быть их основателями. И было бы хорошо, если бы для столь многих из них, насколько это возможно, их рождение не было бы следствием поражения. Если им можно помочь внести вклад в их новую историю, в начала их государственного мифа – во что-то, как например, в историю чешских и польских легионов во время Мировой войны. Это может быть сделано, и за это следует немедленно взяться – с помощью немецких эмигрантов.

Первый практический шаг в позитивной и конструктивной политике по отношению к Германии должен состоять в позитивной и конструктивной политике по отношению к немецким политическим эмигрантам. Следует наконец уловить огромную возможность, представляемую предложением сотрудничества большого числа немецкой политической интеллигенции, ныне живущей вне пределов Германии и больших масс людей, смертельных врагов нацистов, которые достаточно многочисленны, чтобы сформировать по крайней мере символическое ядро немецкой армии для сражений на стороне союзников. Недостаточно лишь гуманно обращаться с эмигрантами: их следует политически использовать. Недостаточно оставить их на свободе: их следует запрячь для общего дела. Недостаточно вздыхать и смиряться с присутствием семидесяти-восьмидесяти тысяч "враждебных чужестранцев" в Англии, не говоря уже о кампании намёков против них.

Прежде всего нам следует сегодня основать организации и выполнять предварительную работу для того, чтобы завтра основывать и управлять новыми немецкими государствами. Они могут начать скромно, в форме комитетов по исследованию для Австрии, Баварии, Рейнланда и других, для целей сбора и упорядочения фактов, обсуждения вопросов пропаганды, и выработки планов для будущих конституционных и административных систем. Чем скорее они станут фактическими организациями, тем лучше они найдут средства для налаживания контактов с внутренней оппозицией внутри своих собственных государств, тем больше они автоматически примут на себя грозный авторитет правительств в изгнании. Решающий час, для которого они должны работать, пробьёт для них, когда война будет перенесена на землю Германии. Новое правительство государства должно быть готово взять власть в любом из таких регионов, заключить сепаратный мир, учредить суды для наказания нацистов за их преступления, ликвидировать нацистскую администрацию, заменить её новыми учреждениями и мобилизовать страну для задачи освобождения Германии. Такая акция в любом регионе может иметь непредставимые последствия по всей Германии, весьма отличные от воздействия военной оккупации немецкого приграничного района. Это будет первым моментом, когда можно будет рассчитывать на внутреннее восстание против железной мощи нацистского режима. Но этот момент должен быть тщательно спланирован.

Кажется, настало время планировать это, хотя это требует быстрого и усердного обдумывания и опыта в новых политических формулировках. Когда от обычного человека требуется пожертвовать своей жизнью на поле битвы, то не будет слишком многим спрашивать с политиков, будь они англичане, французы или немецкие эмигранты, что они не должны беречь свои силы. Воображение, решительность, храбрость – во время войны это незаменимые добродетели политика не менее, чем у офицера на фронте. Государственные деятели и лидеры Германии в изгнании должны проявить своё рвение.

Роль немецких оппозиционных партий – понять, что любая попытка спасти Германию от саморазрушения с сохранением при этом Германского Рейха разумна не более, чем пытаться умыться, не замочившись. Из этого знания они должны вывести свои заключения.

Роль держав Запада – понять, что мир с восстановленными немецкими государствами послужит им лучше, чем временное подчинение Германии. И они должны соответственно действовать.

Роль обоих – понять, что они союзники, и повести на битву свои объединённые силы.

Обе стороны далеки от такого понимания. Судьба Европы зависит от постижения его со скоростью молнии. Потому что одно это обеспечивает великую и вдохновляющую возможность этой войны: единственную возможность духовного завоевания, равно как и военной победы; единственную возможность развязать германский узел, не рубя его; единственную возможность спасти Европу от Германии, равно как и Германию от неё самой.

Одно невозможно без другого.

Примечания

1

Переведена Оливером Претцелем [сын Хаффнера], издана Phoenix в мягкой обложке, Лондон, 2004 год (здесь и далее примечания издательства, если не указано иначе).

2

"Заметки о Гитлере": в немецком издании название "Anmerkungen zu Hitler"; английское издание вышло под названием "The Meaning of Hitler" ["Значение Гитлера"]; – перевод Эвальда Озерса, Phoenix paperback, London, 1997. (Примечание переводчика).

3

В английском издании название книги "The Meaning of Hitler" ("Значение Гитлера"); примечание переводчика.

4

Примечание переводчика: здесь и далее я использую в переводе (не только этой книги) название "Германский Рейх", а не "Германская империя", как это часто делается в переводах на русский язык. Название "das Reich" переводится с немецкого как "государство, империя; рейх, царство…", но дело в том, что существовавшие даже одновременно (конец 19 – начало 20 века) государственные образования Британской империи, Российской империи и "Германской империи" существенно отличались как по форме, так и по содержанию. Британская Британская – империя колониальная, в которой народы метрополии и колоний имели совершенно разные права, причем метрополия и колонии территориально были разделены. Российская – территориально единая, многонациональная – но в принципе с одним правом для всех. Германская же "империя" объединяла одну нацию в пределах цельной территории (за исключением некоторых колоний) и кайзер в ней (до 1918 г.) номинально был выборным лицом. Так что всё по-разному…

5

С середины двадцатых годов Гитлер поддерживал отказ от притязаний Германии на Южный Тироль за счет его немецкоязычного меньшинства - в пользу альянса с Италией.

6

"Папаша" Пауль Крюгер (1825-1904), анти-британский бурский президент Трансвааля, Южная Африка.

7

Acheron: 1) Ахерон (река в царстве мертвых) 2) подземное царство, ад (примечание переводчика)

8

Герострат из Эфеса настолько жаждал славы, что он поджёг храм Артемиды в 356 г. до РХ.

9

Ганс Макарт (1840-1884), австрийский художник, автор преимущественно грандиозных исторических сцен.

10

Lebensraum: жизненное пространство (нем.язык, примечание переводчика)

11

Курт фон Шушниг (1897-1977), австрийский канцлер до аншлюса; Эмиль Гаха (1872-1945), последний президент Чехословакии до аннексии.

12

Грегор Штрассер (1892-1934) нацистский лидер левого крыла, последовательно бывший шефом пропаганды и организации нацистской партии. В декабре 1932 года канцлер Германии генерал фон Шляйхер предложил ему пост вице-канцлера. Это привело к спору с Гитлером по вопросам политической тактики и к уходу в отставку Штрассера со всех постов в партии вскоре после этого. Это шокировало и рассердило Гитлера, по приказу которого Штрассер был убит во время Ночи Длинных Ножей 30 июня 1934 года.

13

Бернхард Фёрстер (1843-1889), шурин Ницше и экстремальный антисемит, основал "Новую Германию", "арийскую" колонию в Парагвае в 1886 году.

14

"Первый среди равных", лат. язык – примечание переводчика.

15

Рудольф Гесс (1894-1987), заместитель фюрера нацистской партии; Роберт Лей (1890-1945), вождь Трудового фронта Германии и движения 'Kraft durch Freude' ("Сила через радость"); Йозеф Бюркель (1895-1944), нацистский губернатор Вены, 1939-40.

16

sans pareil – "не имеющий себе равных", фр. язык (примечание переводчика)

17

Р.Уолтер Дарре (1895-1943); Ганс Франк (1900-46); Ганс Керрл (1887-1941).

18

Вильгельм Кубе (1887-1943), гауляйтер Белоруссии, был обвинён в шантаже и в хищениях; Эрих Кох (1896-1986), гауляйтер Восточной Пруссии и рейхскомиссар Украины.

19

Герман Раушнинг (1887-1982), нацистский политик, который выступил против нацистов и покинул Германию; авто книг Germany's Revolution of Destruction [Германская революция разрушения] и Hitler Speaks [Говорит Гитлер]. Обе книги переведены и опубликованы на английском языке в 1939 году.

20

Рудольф Бринкманн (1893-1955), бывший генеральный управляющий банка Варбург в Гамбурге, назначенный директором Максом Варбургом, когда он был "арианизирован". Бринкманн был одним из нескольких банкиров не из нацистской партии, назначенных в совет директоров Рейхсбанка его президентом, Яльмаром Шахтом, в 1937 году; Бринкманн был объявлен сумасшедшим за то, что он раздавал банкноты публике в Берлине в апреле 1938 года и его поместили в психиатрическую лечебницу.

21

Густав Штреземанн (1878-1929), канцлер Рейха в 1923 году, министр иностранных дел 1924-1929.

22

Организация социальной помощи, руководимая нацистами, включающая "добровольную" работу и назойливые сборы пожертвований, и т.д.

23

В 1906 году в письме к другу (3 мая 1907 года) Рильке написал, что русский народ так же подходит для революции, "как например, батистовый платок очень хорош для вытирания чернил с пера".

24

Банат (Banat) - плодородная равнина, простирающаяся через Венгрию, Румынию и Сербию (прим. переводчика)

25

Конрад Хайден в книге "Гитлер: биография" (Лондон, 1936 год); "Кайзерхоф" был фешенебельным отелем в Берлине, в котором у Гитлера была его штаб-квартира до января 1933 года.

26

30 июня 1934 года – Ночь Длинных Ножей; 25 июля 1934 года – убийство австрийского канцлера Энгельберта Дольфуса австрийским национал-социалистом.

27

Луи Барту (Louis Barthou, 1862-1934) – французский министр иностранных дел, который проводил антигерманскую политику и был убит в октябре 1934 года.

28

СА, по-немецки SA = Sturmabteilungen, нацистские штурмовые отряды, отряды штурмовиков в Германии

29

СС, по-немецки SS = Schutzstaffeln; «охранные отряды» в нацистской Германии.

30

Изначально известный как "Союз революционных национал-социалистов", впоследствии известный как "Черный Фронт", основанный Отто Штрассером.

31

10 мая 1933 года нацисты организовали в Берлине и в других университетских городах Германии сожжение книг, которые они считали "ненемецкими". Они включали работы Маркса, Гейне, Золя, Фрейда, Барбюса, Брехта, а также Томаса и Генриха Манна.

32

15 сентября 1935 года Герингом были обнародованы Нюрнбергские законы. Третий закон – закон о защите германской крови и чести – запрещал браки и внебрачные отношения между евреями и гражданами, считавшимися арийцами.

33

Вотан (Wotan) или Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии (примечание переводчика)

34

Британское правительство в октябре 1939 года опубликовало Белую Книгу о жестокостях в Германии под названием "Papers Concerning the Treatment of German Nationals in Germany, 1938-39" ("Документы касательно обращения с немецкими гражданами в Германии в 1938-39 гг.")

35

Чёрный фро́нт (нем. Schwarze Front) — движение, основанное Отто Штрассером и его сторонниками, после их выхода из НСДАП в 1930 году (прим. переводчика)

36

Отто Штрассер (1897-1974), младший брат Грегора Штрассера (см. примечание выше), бывший как и он в левом крыле партии нацистов. Он порвал с Гитлером в 1930 году и стал его злейшим врагом в эмиграции в Праге и позже в Швейцарии.

37

Blubo – сокращение от словосочетания "Blut und Boden" ("Кровь и Почва"), фраза, в которой выражается нацистская сельскохозяйственная политика.

38

Tabula rasa (лат. язык): 1) чистая доска 2) нечто чистое, нетронутое, не испорченное посторонним влиянием (примечание переводчика).

39

Эрнст Юнгер (1895-1998), автор книги Storm of Steel, писатель, вначале симпатизировавший нацизму; Эрнст Никиш (1889-1967), писатель, некогда близкий к национал-социализму с позиции т.н. национал-большевизма.

40

Михаил Тухачевский (1893-1937), советский маршал, больше всех призывавший к союзу с Германией. Казнён по приказу Сталина.

41

В этот день Гитлер объявил принудительную отставку по сфабрикованным обвинениям антинацистского генерала Вернера фон Фрича (1880-1939) и фельдмаршала Вернера фон Бломберга (1878-1946), что ознаменовало переход вооружённых сил под полный контроль Гитлера.

42

Лутц граф Шверин фон Кросигк (1887-1952); Франц Зелдте (1882-1947); Юлиус Дорпмюллер (1896-1945).

43

"Атения" ("Athenia") была пассажирским лайнером и первым британским судном, потопленным по время войны, торпедированным к западу от побережья Шотландии 3-го сентября 1939 года. Из 128 погибших пассажиров 28 были американцы. Германская пресса обвинила Черчилля, который вернулся в Адмиралтейство в качестве начальника Главного морского штаба Великобритании, в том, что это он устроил инцидент для подрыва отношений Германии и США. Позже было выявлено, что немецкая подводная лодка по ошибке приняла лайнер за корабль-ловушку.

44

Из "Фауста" Гёте, часть первая.

45

Здесь намёк на "козла отпущения" – древние евреи символически возлагали на несчастное животное все свои грехи и изгоняли его в пустыню (прим. переводчика).

46

13-го июля 1870 года чиновник прусского министерства иностранных дел в телеграмме из Бад Эмса (ныне Реде, Rehde) на реке Эмс во Фризланде, сообщил о разговоре между прусским королем Вильгельмом I и французским послом Винцентом Бенедетти. Сокращенная, обострённая и опубликованная Бисмарком, она стала поводом к войне (casus belli), что привело к объявлению Францией 19 июля 1870 года войны Пруссии.

47

Хайнрих Брюнинг (1885-1970), канцлер Германии (1930-1932).

48

Флагеллант - член секты религиозных фанатиков, существовавшей в 13-15 вв. в Западной Европе и проповедовавшей публичное самобичевание ради искупления грехов (прим. переводчика)

49

Ницше в "Немодных наблюдениях"; четыре эссе в книге были опубликованы между 1873 и 1876 гг., и выражали насмешку Ницше над настроением национального празднования в Германии после его недавней победы над Францией.

50

Уоррен Гастингс (англ. Warren Hastings; 6 декабря 1732 — 22 августа 1818) — первый английский генерал-губернатор Индии (в 1773—1785 годах). Вошёл в историю как один из основателей колонии Британская Индия.

51

Консервативный историк Генрих фон Трейчке (нем. Heinrich von Treitschke; 1834-1896) является автором фразы "Евреи – это наше национальное несчастье". В свои лекции с 1870 года привнес ультра-националистический настрой, прославляя войну как предназначение Германии и призывая к уничтожению морского могущества Британии.

52

Из поэмы Гёте "Изначальные, мистические слова".

53

'Deutschland, Deutschland über Alles' ("Германия, Германия превыше всего"), первая строка "Немецкой песни" Хоффмана фон Фаллерслебена, прославление национального порыва, написанная в 1841 году и положенная на музыку Йозефом Гайдном. Бывшая в забвении к концу 19 века, она была принята в качестве национального гимна социал-демократами после Первой мировой войны, чтобы угодить правым партиям.

54

coup d'etat (фр.язык) - государственный переворот (прим. переводчика)

55

Палимпсест: пергаментная рукопись, с которой стёрт первоначальный текст и на его месте написан новый (прим. переводчика)

56

Немецкая Национальная Народная партия – монархическая партия, основанная в ноябре 1918 года и возглавлявшаяся с 1928 года газетным магнатом Альфредом Гугенбергом. Она объединила силы с нацистами, чтобы свергнуть правительство Брюнинга в 1932 году и продолжала сотрудничать с ними, пока не была распущена в июне 1933 года. Католическая Партия Центра (названная так по занимаемому месту в Рейхстаге) была основана в 1870 году и оставалась одной из сильнейших партий в парламенте, пока в 1933 году не самораспустилась.

57

Эткар Андре (1894-1936) – немецкий коммунистический лидер в Гамбурге, арестован в 1933, подвергся пыткам, приговорён к смерти и казнён в 1936 году; Мартин Нимёллер (1892-1984) – ведущий член протестантской оппозиции, исповедальной церкви. Он был в концентрационных лагерях Заксенхаузен и Дахау с 1937 до 1945 года.

58

Освальд Гаррисон Виллард, автор книги "Внутри Германии" (Inside Germany), Лондон, 1939 год, основанной на сери статей, напечатанных незадолго до этого в Daily Telegraph.

59

Меттерних (1773-1859), князь, австрийский государственный деятель и дипломат, один из главных организаторов Священного союза (прим. переводчика)

60

Фридрих Людвиг Ян (1778-1852), крайний немецкий националист времён войн против французов за освобождение. Он был известен как "Гимнастический папаша Ян" ('Turnvater Jahn') из-за своей веры в возрождение немецкой молодёжи через организацию "Гимнастическое Общество". Специально построенное здание 'Turnhalle' ("Гимнастический Зал") всё еще существует на Кингс Кросс в Лондоне.

61

"Пронунсиаменто", государственный военный переворот в Испании и странах Латинской Америки; (прим. переводчика)

62

"Свобода, братство, равенство" (фр.язык, прим. переводчика)

63

Франц фон Папен (1879-1969) от католической партии центра (см. примечание к стр.139), стао канцлером Германии в июне 1932 года. Он 20 июля антиконституционно сверг социал-демократическое правительство Пруссии и назначил себя рейхскомиссаром Пруссии.

64

Немецкая Государственная Партия, основанная в 1930 году, была неудачливым наследником провалившейся либеральной Немецкой Демократической Партии. Радикальный Союз был крайне пацифистской партией, также основанный в 1930 году, который не играл никакой существенной роли.

65

esprit de corps - чувство солидарности (фр.язык, примечание переводчика)

66

"Стальной Шлем" (Stahlhelm) – милитаризованная ассоциация ветеранов войны, настроенная чрезвычайно против Веймарской Республики.

67

Альбрехт фон Валленштайн, герцог Фридланда – сложный персонаж, крайне индивидуалистический католический генерал, описанный в трилогии пьес Фридриха Шиллера ("Лагерь Валленштайна", "Пикколомини" и "Смерть Валленштайна"), завершенной в 1799 году. Действие происходит во время Тридцатилетней войны.

68

Анти-нацистская оппозиция внутри протестантской церкви, движение Конфессиональной Церкви, призывавшая к роспуску гестапо и упразднению концентрационных лагерей в 1935 году, но не организовавшая решающего массового протеста.

69

1933: Германия покидает Лигу Наций и Конференцию по разоружению; 1934: убийство канцлера Австрии Энгельберта Дольфуса; 1935: введение всеобщей воинской повинности в Германии; 1936: Германия отказывается от выполнения договора в Локарно и немецкие войска вступают в Рейнскую область; 1937: военные корабли Германии обстреливают порт Альмерия в Испанской Республике; 1938: Германия оккупирует Австрию.

70

Немецкая Партия Свобода (1937-1941) была рыхлым объединением консерваторов, либералов и католиков в эмиграции.

71

Немецкая Партия Свободы рассылала "Немецкие письма свободы" по определенным адресам в Германии и вещала через британские правительственные радиостанции.

72

Георгий Димитров (1882-1949) – вождь болгарских коммунистов, успешно защищавшийся на процессе по делу о поджоге Рейхстага в 1933 году.

73

Тридентский Собор, Триентский собор, вселенский собор католической церкви, заседавший в 1545-47, 1551‑52, 1562-63 в г. Триент [нем. Trient, лат. Tridentum, совр. Тренто (итал. Trento)]. Отметил официальное основание контрреформации.

74

Гуго Пройсс (Hugo Preuss), 1860-1925 – адвокат и политик; Фридрих Науманн (Friedrich Naumann), 1860-1919 – католический теолог и политик.

75

Йозеф Вирт (1879-1956), рейхсканцлер в 1921-1922 гг.

76

Хайнрих фон Брюнинг (1885-1970) рейхсканцлер в 1930-32 гг.; Франц фон Папен (1879-1969) рейхсканцлер с июня по декабрь 1932 г

77

Альфред фон Шлиффен (1833-1913), глава имперского Генерального штаба с 1891 по 1906 год.

78

Теобальд фон Бетман Хольвег (1856-1921), рейхсканцлер (1908-1917), был против агрессивной войны и не имел твердого мнения о войне в 1914 году. Тем не менее это он сказал британскому послу сэру Эдуарду Гошену, что – в контексте войны между Германией и Англией – гарантии нейтралитета Бельгии были простым клочком бумаги.

79

Книга Раушнинга была опубликована на английском языке под названием Germany's Revolution of Destruction (London, 1939).

80

Фриц Тиссен (1873-1951), немецкий промышленник, который поддерживал Гитлера на протяжении пятнадцати лет, был шокирован жестокостью нацистов и провёл войну в немецкой тюрьме.

81

H. R. Knickerbocker (примечание переводчика)

82

Конференция в Эвиане в июле 1938 года, созванная по инициативе президента Рузвельта, была международной встречей представителей 31 страны для обсуждения вопроса эмиграции евреев из Германии. Она закончилась без заключения соглашения.

83

Погром евреев в Германии, включая смерть 91 человека, заключение в концентрационные лагери примерно 10 000 человек, поджоги синагог и присвоение имущества евреев, последовавшие за убийством немецкого дипломата в Париже молодым евреем польского происхождения.

84

En masse - во множестве (фр. язык, примечание переводчика)

85

Первой мировой войны (примечание переводчика)

86

"Переписка…" Томаса Манна, с предисловием Дж.Б.Пристли, была опубликована в Лондоне "Друзьями Европы" в 1937 году. Она содержит высокомерное письмо от декана философского факультета Боннского университета, датированное 19 декабря 1936 года, информирующее Томаса Манна о том, что он был вычеркнут из списков университета, и обстоятельный ответ Манна.

87

Бош (Boche) – обобщённое наименование немцев, особенно немецких солдат, рассматриваемых как враги (прим. переводчика)

88

В разгар освободительной войны против Франции прусский патриот Фердинанд фон Шилль провозгласил в речи в мае 1809 года: "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца".

89

Die Burgschaft – поручительство, гарантия, ручательство… (нем.язык, примечание переводчика)

90

В переводе Бульвера Литтона на английский язык: 'Can the bond that unites you not be / Stretched wider? - Oh, room, there for three!'

91

Барон Константин фон Нойрат (1873-1956), немецкий министр иностранных дел с 1932 по 1938 год, более профессиональный дипломат, чем нацист.

92

Coup d'état – государственный переворот (фр. язык, примечание переводчика)

93

Валленштайн (Wallenstein, 1583-1634) полководец, имперский главнокомандующий вТридцатилетней войне 1618-48 гг. (примечание переводчика)

94

Курт фон Шляйхер (1882-1934), ещё один нерешительный солдат, убитый по приказу Гитлера в июне 1934 года.

95

Прусский генерал Йорк независимо подписал мирный договор с русским генералом 30 декабря 1812 года под Тауроггеном (ныне город Таураге, в Литве), тем самым разрывая союз с Наполеоном и провоцируя национальное восстание в Германии в 1813 году. Рейнская Конфедерация (1806 год) была объединением государств, приблизительно граничащих с Рейном, собранная вместе Наполеоном в качестве противовеса Австрии и Пруссии.

96

Эрих Людендорф (1865-1937), фельдмаршал Первой мировой войны, который принял участие в мюнхенском путче Гитлера; Вильгельм Кейтель (1882-1946) – фельдмаршал, командующий армией Германии (1938-1945).

97

Deutschland über Alles – "Германия превыше всего" (нем.язык, примечание переводчика)

98

"1919" – демократические и социалистические надежды на конец германской монархии.

99

Год прусской победы над Австрией в сражении под Садова, известном также как битва при Кёнигграц.

100

Трондхайм, третий по величине город Норвегии, был оккупирован немецкими войсками 9 апреля 1940 года, англо-французские экспедиционные силы покинули город в мае, и в июне Норвегия капитулировала.

101

'Saupreussen' – "свинская Пруссия".

Content

Хаффнер Себастьян Германия: Джекилл и Хайд

Себастьян ХАФФНЕР Германия: Джекилл и Хайд

Введение

Примечания издателя (1940 г.)

Предисловие

Германия: Джекилл и Хайд

Глава 1. Гитлер

Глава 2. Нацистские вожди

Глава 3. Нацисты

Глава 4. Лояльное население

Глава 5. Нелояльное население

Глава 6. Оппозиция

Глава 7. Политические эмигранты

Глава 8. Возможности

Примечания