Вадбольский 4

Часть первая

Глава 1

Гостям в первую очередь принято показывать туалетную комнату, уже потом тащить за стол, что я и сделал.

По дороге в столовую Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна вертели головами, рассматривая величественные картины в просторнейшем холле и в коридоре, даже присмирели, роскошь подавляет. Только Ангелина Игнатьевна двигается как армия Ганнибала, достоинство графини не позволяет смотреть по сторонам, хотя столица есть столица, на окраинах империи даже у князей хоромы попроще.

Обеденный зал не просто хорош, великолепен, я сам только теперь обратил внимание, перехватив восторженные взгляды Василия Игнатьевича и Пелагеи Осиповны.

Сверкающий белизной огромный овальный стол на двенадцать персон, накрахмаленная скатерть свисает краями до начищенного до блеска паркета из старого дуба, Я ещё застал такие скатерти в ресторанах и гостиницах, а когда их убрали, официанты объясняли, что теперь модно туфли чистить о бархатные шторы на окнах.

Стены в панелях из такого же выдержанного тёмного дерева, на той стороне зала огромный камин, над ним картина известного голландца с окороками, бужениной, виноградом, апельсинами и прочим-прочим, разве что бананов недостает, но тогда о них, похоже, не знали.

Алый отсвет от раскалённых углей достигает картины, так фрукты и особенно жареное мясо выглядят так, словно их можно перенести на стол.

Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна вошли в столовую несколько стеснённо, зато Ангелина Игнатьевна чувствует себя, как кондотьер в захваченном замке, окинула помещение цепким взглядом, сразу направилась к креслу во главе стола.

Я как чувствовал, успел сесть раньше. Ангелина Игнатьевна что-то глухо прорычала, раскрыла акулью пасть, чтобы согнать наглеца с главного места, везде рулить должна только она, но я сказал быстро и с напором:

— Батюшка, матушка, располагайтесь поудобнее. Быстренько перекусим, потом убегаю, куча дел, хотя так хочется побыть с вами!

Они сели, смотрят внимательно, Ангелина Игнатьевна вынужденно опустилась в кресло рядом с Василием Игнатьевичем, смотрит с неудовольствием, но обострений в начале ужина, вижу, не хочет.

— Как у тебя, — произнесла Пелагея Осиповна стеснённо, — всё красиво!

Я отмахнулся.

— Ах, матушка, некогда голову поднять, не до красивостей! Я весь в работе, как вы и учили.

Она вздохнула, обвела взглядом стол, уставлен посудой из дорогого фарфора, края в золотых узорах, красиво выстроились на высоких ножках хрустальные фужеры, над столом огромная люстра, там свет дюжины горящих свечей многократно преломляется как в хрустальных висюльках, так и в бокалах.

Дворецкий заглянул, уловил мой кивок, дескать, все на месте, можно подавать горячее, пока не остыло, и в распахнутую дверь слуги начали вносить блюда. Во главе стола поставили запечённого поросёнка в золотисто-коричневой корочке, я представил как нежное мясо тает во рту, и ощутил, что в самом деле сегодня ещё даже не завтракал, на соседнем блюде «утиная ножка в вишнёвом соусе», но на самом деле крупная и, уже почти чувствую насколько мягкая и сочная утка целиком в кисло-сладком соусе.

На гарнир ароматный умело запечённый картофель и овощная смесь, цветная капуста, морковь и прочее-прочее.

Слуги молча встали под стенами, готовые сменить блюда, как только те опустеют.

Горячие пироги и парующий кофе появились, как только убрали со стола грязную посуду. Пироги с мясом и капустой я проигнорировал, несмотря на сочную начинку, проглядывающую в верхнюю щель лопнувшей поджаренной корочки. Так же поступил с пирогами из лесных ягод, там ароматная начинка из малины, черники и земляники, всё щедро посыпано сахарной пудрой, но не утерпел и отрезал хороший ломоть шарлотки с мороженым, то есть бисквитного пирога с шариками ванильного мороженого.

Кофе мне подали не в кофейной чашунции, а в настоящей чашке, из которой пьют чай. Я расправился с пирогом, отхлебнул горячий кофе, все поглядывают на меня настороженно, видят, что почему-то очень тороплюсь.

Горячий кофе побежал по венам, разогревая кровь, я сделал ещё глоток и сказал Василию Игнатьевичу:

— Вы успели вовремя! Сегодня явится целая комиссия из городской управы. Нет-нет, мои попечители не могут отнять у меня ни имущество, ни деньги, но я, по их мнению, на всё должен испрашивать разрешение, как несовершеннолетний, представляете?

Василий Игнатьевич медленно кивнул.

— Законы Российской империи таковы. Но в Англии ещё строже.

— Вы, — сказал я, — как мои любящие родители, на всё даёте разрешение, так как верите мне, последнему оставшемуся сыну и единственному наследнику. Это развязывает мне руки.

Ангелина Игнатьевна возразила властно:

— Ну-ну, на это не рассчитывай, малец. Ишь, разрешение ему на всё!.. Ты не стал спрашивать, когда с бандитами умчался на тёплые моря. Теперь с тебя спрос построже!

Я, игнорируя её, смотрел только на Василия Игнатьевича и его жену. Оба чувствуют себя несколько не в своей тарелке, даже двигаются чуть скованно, Пелагея Осиповна сказала просительно:

— Юра, ты уж побереги себя. Столица полна соблазнов!

Я улыбнулся, сказал тепло:

— Щас вас покину, много дел, а вы хозяйничайте. Это ваш дом, а в тот, прежний, пошлите управляющего. Здесь у вас дворецкий, привратник, садовник и парочка или больше слуг, не помню. Да, Иван останется ненадолго с вами, потом и его заберу, работы невпроворот! Настоящей.

Василий Игнатьевич повёл взглядом по сторонам, заново оглядывая роскошный зал.

— Юра… Просто оторопь берёт. Откуда это всё?

Я улыбнулся.

— Я теперь барон.

Он в изумлении вскинул брови.

— Когда ты успел?

— Между занятиями, — сообщил я лихо. — Академия хоть и зовётся Императорским Лицеем, но, по сути, это то же военное училище, только высшего уровня. Потому занятий много, мы должны знать и уметь больше, чем остальное как бы благородное население!

Дворецкий внёс на подносе ещё кофе и горку печенья на широкой тарелке.

Я взглянул на часы.

— Ого, надо убегать. Обживайтесь. Как только явятся чиновники из Управления по попечительству, вы знаете, что сказать, как мои родители. А у меня неотложнейшие дела в имении, что свалилось на мою голову. Я буду приезжать к вам, да и вы ко мне, как только всё малость устаканится.

Василий Игнатьевич сказал с обеспокоенностью:

— Чем-то помочь?

— Пока нет, — ответил я честно. — Потом да, когда начнём разбивать сад и парковую зону.

Я поднялся, отодвинул стул, Ангелина Игнатьевна грозно и требовательно поинтересовалась:

— Куды?

Я пожал руку Василию Игнатьевичу, поцеловал в щёку Пелагею Осиповну и покинул комнату быстрыми шагами.

Через несколько минут уже выехал из ворот на Невский проспект, дорога хорошая, Шаляпину велел вернуться к дому и бдить, недоброжелателей хватает.

Дело не только в них, любой дом без охраны вызывает желание посмотреть, что там, а понравившееся унести.

Шаляпин, как и Мата Хари, уже с боевым лазером, только у Маты Хари помощнее, но и Шаляпина апгрейдим, просто руки не доходят… Или взять его в свою личную Щель Дьявола, там времени побольше?

Осенью солнце заходит очень рано, ехал долго, в имение вернулся в полной темноте, но уже под утро, дорогу освещал только мощный фонарь, установленный на крыше авто. Нужно как-то подсказать, что когда автомобилей станет намного больше, две фары по бокам будут не просто красивше, но необходимостью, обозначая габариты автомобиля.

К моему изумлению, Сюзанна уже не спит, увидел её в столовой комнате, пьет кофе, изящно отставив мизинчик, такой нежный и розовый, что хотелось его куснуть. С достоинством хорошо воспитанной барышни из очень приличной семьи с интересом посмотрела на меня поверх края чашки.

Снова в другом платье, это какая-то чисто женская особенность, никогда не понимал. Во времена моих реальных родителей, если женщина приходила утром на работу в том же платье, что и ушла накануне вечером, подруги весело уличали, что дома не ночевала. В моё время это стало нормой, а во времена Сюзанны женщины ещё вовсе не отлучаются из дома без сопровождения мужчин. Так зачем?

Я вошёл в столовую быстрыми шагами, Сюзанна широко и приветливо улыбнулась, протянула руку.

Я нежно приложился губами к тыльной стороне ладони, жадно вдохнул приятный женский запах. Ей уже семнадцать, барышня, но запах весьма так волнующий моё звериное естество.

— У вас прекрасный кофий, — сообщила она, играя блестящими глазами. — Подумать только, раньше я ничего не признавала, кроме чая!.. Вот как дурно вы на меня влияете, барон. Как поездка?

— Встретил родителей, разместил, — сообщил я, — поцеловал маман и отбыл. Вам смешно, но мне приходилось прятаться от опеки государственных служб, отгавкиваться…

Она поморщилась.

— Барон, что за выражения?

— Вы меня облагораживаете, графиня! –заверил я гордо.

— Это уже облагороженный? Представляю, каким вы бываете.

— Не надо, — сказал я поспешно и окинул её самцовым взглядом. — Лучше я вам покажу.

Она сделала вид, что мило засмущалась, теперь, когда чувствует себя в полной безопасности, можно и кокетничать, ничего лишнего не позволю, мой зверь в наморднике и на крепком поводке, уже убедилась, так что можно дразнить и провоцировать.

— Кстати, — произнесла она так интимно и нежно, словно уже в моей постели снимает ночную рубашку, — вы не забыли, что уже скоро у нас зимняя сессия?

Я дёрнулся, будто меня снизу насадил на жало гигантский шершень. Вообще-то я и забыл, что являюсь кадетом Лицея, предметы сдал досрочно, но от сессии это не освобождает.

— Что-что? Какая на хрен сессия?.. Ах да, эта… ну как же, только о ней и думаю. Спать ложусь, о ней думаю, просыпаюсь — тоже о зимней сессии. А что это?

Она хмыкнула.

— Вадбольский во всей красе. Возьмитесь, барон, за что-либо, чтобы не упасть. Итак, сессия длится около трёх недель…

Меня в самом деле тряхнуло, охнул, вытаращил глаза.

— Сикоко-сикоко? Где я возьму три недели? Да я и одну не знаю, как выцарапать! Палец не просунуть в щель!

Она изящно сморщила носик.

— Вадбольский, мужчинам не пристало верещать. Да ещё так противно.

Я воскликнул в подчеркнутом возмущении:

— Госпожа главный финансовый директор, как вы разговариваете с царём природы?

Она посмотрела с интересом.

— Достопочтенный царь природы, вам всё-таки вам придётся оставить хозяйство на три недели… я тоже, хоть и ваша рабыня, исчезну на эти три, это как минимум. А у вас здесь что, горит?

Я запнулся, она даже не представляет, в центре какого мы пожара. За хозяйством могу следить с помощью Маты Хари, моя летучая мышка достаточно взматерела на перлинах и кристаллах бозонного мира, в какой-то мере может обезвредить отдельных лазутчиков, но массированное нападение просто сотрет нас с лица земли. А сами гвардейцы ещё даже не знаю, новички точно не успеют войти в полную силу. Если Гендриковы вздумают напасть… даже думать о таком страшновато, у него сил в десятки раз, если не в сотни, больше, чем у меня.

— Ну что, — сказала она, не дождавшись реакции. — Решили?

— Имение не оставлю, — ответил я твёрдо. — Оно для меня важнее.

Она не сводила с меня серьёзного взгляда, медленно покачала головой, лицо стало строгим, даже печеньку отложила.

— Лицей даёт статус, — напомнила она. — Все дворяне обязаны либо отучиться в Академии, лицеях, военных училищах, либо отслужить в армии. Это закон. Не явиться на сессию — отчисление. Таких сразу забирают в простые солдаты. Мужчины служить обязаны.

Я стиснул челюсти, положение безвыходное, Гендриков следит, если исчезну хотя бы на пару дней, обязательно нападёт, у него всё готово.

— Что за сессия, — потребовал я, — графиня, пропищите подробнее.

Она сделала обиженное лицо.

— Я тоже первокурсница, что я могу знать?.. Ну ладно-ладно, конечно же, знаю, я что, не женщина? Мужчины всегда найдут, чем нас обидеть!

Она не пищала, а верещала звонко и весело, это же так замечательно встретиться со всеми перед каникулами! Зимняя сессия по прихоти учебного заведения бывает перед Новым Годом, хотя обычно после. У нас, к счастью, после, мне сейчас каждый день дорог, я же приперт как рогатиной к стене. В сессию входят консультации перед экзаменом, это пропустим, на тройку точно сдам. Хотя у нас, как и везде, считают по двенадцатиричной системе, а тройке соответствует шестерка-семерка, я потяну и на десятку, но не стану, семерка-восьмерка устроит.

Остаются только сами экзамены, нужно постараться сдать быстро. Но что-то Зильбергауз говорил насчёт каких-то обязательных соревнований или состязаний, где курсанты должны показать свой возросший уровень.

— Турнир? — переспросила она и даже хлопнула восторженно в ладоши. — Это же самое главное!.. Мужчины дерутся, как бараны, за наши улыбки!.. За наше внимание!.. Это же настоящее рыцарство!

— За ваши платочки, — напомнил я с сарказмом.

Она подхватила с ещё большим восторгом:

— Да-да, мы роняем платочек на арену, а рыцари дерутся насмерть за то, чтобы его поднять! А победитель просит даму повязать ему на копьё! Боже, как прекрасно!

Глава 2

Элеазар в который раз расписывал гвардейцам, как на нас напали по дороге, и как его благородие догнал врага, очень сильномогучего мага, одолел в схватке, а тот, чтобы не выдать нанимателя, покончил с собой. Василий выслушал и гордо доложил, что ещё несколько человек попросились на службу. Он им ответил в духе: «вот приедет барин, барин вас рассудит».

— Что-то ещё? — спросил я.

Он слегка потупился.

— Ваше благородие, ночью прибыла графиня Басманова, дочь того самого, у кого вы отжали это имение. Я чуть тревогу не поднял, с чего это ночью, да ещё одинокая юная барышня, но она сказала, что так надо, все объяснит барон.

— Гм, — сказал я в обалделости, — объяснить всё можно, а я ещё тот объясняльщик! Ладно, принято, иди.

Байонетта протерла глазки, обнаружила, что я приехал рано утром и уже позавтракал, сразу же прилипла, как банный лист, снова уже не бойкая и пронырливая, а нечто вроде испуганной девочки, что так и норовит залезть мне под полу плаща и прижаться, как бы ища защиты. Новый вариант игры, ладно, разберёмся.

Когда я поднялся из-за стола, сразу наткнулся на её страдальческий взгляд. Схуднувшая за поездку в столицу, с запавшими щеками, она подошла ко мне вплотную, положила обе ладони на грудь и подняла испуганный взгляд.

Сюзанна улыбнулась с иронией, пожелала нам приятного общения и удалилась в кабинет, который выбрала для работы.

Байонетта проводила её взглядом, полным благодарности, а мне сказала плаксиво:

— Барон, мне стра-а-ашна… Посидите со мной!

Я усадил её в самое глубокое кресло, это чтобы не смогла сразу выскочить, что-то гложут сомнения насчёт искренности, придвинул стул и опустился рядом.

Она ухватилась за мою руку, прижалась горячей щекой. Я почувствовал, как пощекотала длинными ресницами мне ладонь.

— Всё в порядке, — сказал я дежурно. — Здесь вы вне опасности.

— Мне всё равно страшно, — сказала она упрямо. — Проводите меня в спальню…

Ого, сказало мне второе я. Уши на макушку, Вадбольский, дело нечисто. Это уже тяжёлая артиллерия.

Вежливо поддерживая под локоть, проводил в её спальню, пытался отступить в коридор и выйти, но она удержала, и пинком захлопнула дверь.

— Барон, — заявила она, — ещё раз попытаетесь удрать, я вас возненавижу!.. И всем расскажу, что вы обесчестили меня, втоптали в грязь мою невинность… да против вас ополчится весь Петербург!

Я ответил покладисто:

— Хорошо-хорошо, Байонетта, я вам вдую, как вы и хотите зачем-то. Почему нет? Но вы скажите, зачем это вам? Вас что, принуждают?

Она сделала большие глаза.

— Барон!.. Кто может принудить внучку графа Басманова?

— Это вы мне скажите, — ответил я. — В моей голове не укладывается это вот всё. Кого я заинтересовал настолько неумелого?

По её взгляду понял, что да, попал в яблочко. Заинтересовал. Сперва просто заинтересовал, потом очень, даже начали предлагать поступить слугой в какой-то род, будет и защита, и пропитание, а сейчас так и вообще…

Понятно, сперва привлёк внимание походами в Разломы. Как с суфражистками, так и одиночными. Правда, сменил себя на Джамала, но поздновато, надо было раньше. Потом дуэль с Арчи… как его там, а сейчас вот получив имение от Басманова, достаточно умело отстаиваю его от притязаний Гендрикова.

Байонетта не противилась, когда я усадил её на край кровати, а сам сел на прикроватную тумбочку, но перевела дыхание, только убедившись, что не сбегаю, и заявила пламенно:

— Барон, я влюбилась в вас сразу, как только вы прибыли в нашу усадьбу в первый раз!

Я сказал мягко и осторожненько:

— Брехня. Давайте что-то более… реалистичное.

Она воскликнула с пылающими щеками и блестящими глазками:

— Это правда! Вы разве не видите, какой вы мужественный красавец, как умеете драться, даже графа Арчибальда победили на дуэли, в Щелях у вас всё получается…

Это ближе к правде, подумал я мрачно. Я выделяюсь, а этим могли заинтересоваться не только дамы, что получают от Кржижановской эликсиры для подтяжки кожи.

— Ладно, — сказал я, — и кто вас подослал? Ну что за грубая работа, я оскорблён! Уверен, я заслуживаю более тонкого подхода.

Да ладно, сказал сам себе, ещё не дорос, чтобы к тебе посылали матёрых асов контрразведки. Их к действительно опасным, а я так, мелкий зайчик. И не грубая работа, а просто неумелая. Возможно, это её первое задание.

Она в возмущении картинно прижала руки к груди.

— Барон, вы меня обижаете!

— Байонетта, — сказал я мягко, — как человек мудрый, это я о себе, не делайте большие глазки, выражаю сдержанное восхищение вашей гражданской позицией. Пока суфражистки жалуются на угнетённое положение женщин, вы действуете!.. Вы выбрали роль, в которой сможете достичь больше, чем сильные и опытные мужчины. Хотя вам её, конечно, подсказали, но выбрали вы! Вы молодец, Байонетта. Я вообще-то восхищен, это честно.

В её глазах мелькнули растерянность и некоторое замешательство, словно кто-то подобное уже сказал ей это раньше.

— Барон, вы всё не так поняли…

— Байонетта, — сказал я, — как я слышал, вы помолвлены с каким-то не то князем, не то герцогом…

Она живо возразила:

— Даже помолвку легко разорвать или отменить, а я даже не помолвлена!

— Но слухи…

— Идут переговоры насчёт моей помолвки с сыном князя Андропова. Но неспешные переговоры, барон! Это не обязательства, это проверка кто как на это в обществе среагирует!

Я дёрнулся, вспомнив тайного советника Андропова, который «в некотором роде надзирает за воинскими заведениями».

Она заметила микроскопические изменения в моей мимике, сощурила глазки, в самом деле, очень смышлёная девочка. А то, что насела на меня слишком уж, говорит разве что об отсутствии опыта, а результатов по-детскости возжелала уже сейчас. Будь постарше и поопытнее, провела бы всё тоньше, по-женски незаметнее, видит же, что я осторожен и не желаю связывать себя никакими путами.

Винтовки, мелькнула мысль. Всё-таки кто-то ещё отслеживает мои шаги. Не только Горчаков, через него сведения получают и другие, более могущественные игроки. Их не спички интересуют, хотя они тоже ложатся на чашу весов. На моей стороне или против?

Как же не вовремя.

— Нет, Байонетта, — сказал я. — Обойдемся без случки. Вы прелесть, но я не терплю, когда меня принуждают.

Она уже пришла в себя, уточнила кокетливо:

— А вы не тот медведь, которому оторвали уши, когда тащили к меду, а потом оторвали хвост, когда оттаскивали?

Я покачал головой.

— Этот мёд сладок только для простолюдинов. Другого не знают, а я вот знаю и этот, и тот, что послаже.

Она не сводила с меня взгляда, умная девочка, понимает, что власть, влияние, высокие должности — всё это гораздо слаже, чем просто секс, пусть даже с графиней, но сейчас видит и то, что мне тоже, оказывается, доступны радости выше, чем впердолить великосветской барышне, а потом бахвалиться «победой» перед такими же дебилами из высшего общества.

— Вадбольский!

— Вы провалили операцию, — напомнил я. — В вашем послужном списке появится жирный минус. Но можно его не допустить.

На её помрачневшем личике мелькнула тень надежды.

— Что вы хотите?

— Мне смысла нет вас топить, — сказал я откровенно. — Да ещё в самом начале карьеры. Вы же знаете, я суфражисткам сочувствую и даже помогаю. Кроме того, не будет вас, а вы мне симпатичны, другую направят. Вдруг у той сиськи ещё меньше? Бр-р-р… Это ваше первое задание?.. Ладно, неважно. Не будем раскрывать, что я вас расколол. Доложите, что сумели мне понравиться, я вами малость увлёкся.

В её глазах появились огоньки, спросила быстро:

— Почему только малость?

Молодец девочка, далеко пойдет с такими амбициями, если не сорвется в начале карьеры, я сказал веско:

— Мой психологический портрет у них уже есть. Папаша вашего жениха…

— Он не жених!

— В общем, — продолжил я с настойчивостью в голосе, — он срисовал меня при первой встрече в честь победного рейда суфражисток в Щель, дорисовал окончательно на встрече у Бутурлина, там вообще был крутой тест на мою пригодность к государственной службе… и к какой-то ещё.

Её глаза вспыхнули, сразу поняла, что я уже тогда что-то сообразил, но судя по моему тону, отказался.

— Так вот, — договорил я, — там понимают, что при виде женской юбки и даже больших сисек голову не потеряю. А у вас и сиськи не очень-то.

— Вадбольский!

Я вскинул брови.

— Байонетта, не вы ли тащили меня в постель, а я упирался?.. Но ваши кураторы допускают, что у меня постепенно возникнет желание вам засадить по самые гланды, гланды — это скопления лимфоэпителиальной ткани в полости рта и носоглотки, их ещё называют в народе миндалинами.

Она метнула в меня лютый взгляд, я продолжал:

— В то же время понимают, буду сперва сдерживаться, присматриваться, потом начну щупать вас за сиськи и другие полуинтимные места…

— Вадбольский!

— Потом, — продолжал я механическим голосом, — молодой организм возьмет верх, однажды я вам задеру подол и…

— Вадбольский, без подробностей!

— В общем, овладею. Какое глупое слово, верно?.. Как будто нарушение гимена при простой дефлорации это и есть владение женщиной! Короче говоря, нам можно продолжать общаться. От вас ждут каких-то сведений, так что буду вам как-то проговариваться о чём-то, чтобы вы могли доложить и получить очко в репу.

Она подпрыгнула, рассерженная, прошипела зло:

— Куда-куда?

— В репутацию, — пояснил я. — Привыкайте к жаргону тайных служб. И всё у нас пойдет путём. А сейчас позвольте, оставлю вас досматривать ваши странные, но, безусловно, увлекательные сны.

Нет уж, стучала в черепе беспокойная мысль, меня голыми ногами не возьмешь. Спокойных снов, графиня. Хотя вряд ли они у вас будут спокойными.

Да и у меня тоже. Жизнь всё страньше и опаснее.

К обеду Мата Хари сообщила, что в имение Гендриковых уже два дня как перестали прибывать отряды. Я просмотрел визуальные отчёты по фото и двум роликам, всё понятно, войска собраны в полном объёме, теперь идёт распределение ролей. Глупо бросаться дикой ордой, нужно всего лишь распланировать захват имения со всех сторон, потерь меньше. Пару отрядов предусмотрительный Гендриков выделил на той случай, если кто из моих людей умудрится выскочить живым, нужно такому счастливчику не дать уйти.

Я дождался темноты, осенью ночь наступает быстро, а сейчас вообще почти зима, велел Василию и Бровкину созвать общий сбор нашей гвардии.

Через несколько минут все семнадцать человек выстроились во дворе. Тадэуш по моей команде выкатил из огромного сарая, переоборудованного под гараж, грузовик Гендрикова, захваченный в прошлый раз. В гараже ещё и грузовик Шершня, тот больше для города, а этот настоящий вездеход, любая грязь не помеха, хотя в любую лучше не соваться.

Бровкин, как молодой и инициативный, смотался в дом, через несколько минут вынес, пыхтя и прижимая к груди, огромный медный кувшин.

Внизу поставил на тележку, быстро подкатил ко мне и положил несколько медных кружек и такой же медный ковшик на длинной ручке.

Все взгляды на мне, уже догадываются, я не стал разочаровывать, сказал веско и торжественно:

— Настал час триумфа!.. Мы победим или… хотя какое «или»? Мы обязательно победим. Хорошая разведка — половина победы.

Василий прогудел воинским голосом:

— Выпьем на дорожку?

— Да, — согласился я. — Только это не горилка. Каждому по порции, вы не станете ни сильнее, ни быстрее, ни умнее, увы. Но и пьяными не будете, как жаль, правда? Зато на какое-то время сможете обрести зрение… я не слишком красиво говорю?.. как у совы или филина. Не знаю, сколько продлится, но, надеюсь, поможет. С Богом! Он тоже с нами.

Я подал черпак Василию, тот начал разливать по кружкам, Первыми без всякого страха осушили до дна Тадэуш, Антон и Элеазар, подавая пример, потом пошли гвардейцы второго поколения, что по физическим параметрам пока что уступают первой тройке.

Последним выпил Василий, я кивнул на грузовик, он залез к гвардейцам, Тадэуш сел за руль, но, не закрывая дверь, сказал с беспокойством:

— Тошнит, но с глазами всё так же…

— Тошнить будет, — утешил я бодро, — не успел отфильтровать, больно сложно, да и спешить надо было, но в глазах посветлеет, жди. Ещё не поднялось до глаз из твоего пуза. Дорогу пока видно, а там приспособишься!

Он сказал с надеждой:

— Хорошо бы. Это ж как хорошо!

Ещё бы, подумал я. Охрану Гендриковы выдвинули на полверсты от имения, костры разводить запретили. Это значит, их заметить трудно, но если услышат шорох, будут стрелять на звук, а вот наши увидят их отчётливо.

— Я отметил, — сказал я, — где остановитесь, дальше пешком и не шуметь!..

Василий сказал задумчиво:

— Если и видеть будем в полной темноте, как днём… Ваше благородие, а что если мы этих часовых поснимаем ножами?

— Всех? — уточнил я.

Он кивнул.

— Ни один не уйдет. Это ж зрячие против слепых! А потом подойдем к имению поближе. Нас всё равно никто не увидит!

— Молодец, — сказал я, — сообразил. А я хотел это предложить, когда будем разгружаться.

Он заулыбался, довольный. Тадэуш протер ладонью глаза, голос его задрожал от восторга:

— Ваше благородие!.. Вон там не плетне чьё-то бельё сушится!..

В глазах остальных, похоже, тоже проясняется, вижу по лицам. Всех обуял дурной восторг, непроглядная ночь постепенно стала ясным днём, на сто шагов видно каждый листочек, каждую веточку под ногами, можно двигаться бесшумно и подходить к часовому, который ничего не видит, почти вплотную.

— На каждого, — сказал я властно, — по сотне патронов!.. Где вы видели такое щасте?.. Стреляйте быстро-быстро, сейчас это важнее, чем точность, патроны не жалеть, пленных не брать!

Я сел в кабину, Тадэуш вырулил за пределы имения. Странно ехать на обычной скорости в непроглядную ночь, что оказалась вполне проглядной, но только бесцветной, а так вдоль дороги виден каждый кустик.

Василий умело руководил своей бригадой, Бровкин своей, я осуществлял общее командование, так подъехали на безопасное расстояние. Потом, медленное приближение, стараясь не шуметь, к часовым, что глупо таращат глаза в темноту, а наши орлы и под ногами видят любую сухую веточку.

Потом, когда началась зачистка часовых, дважды послышались далеко в темноте разрозненные выстрелы, звук стрельбы из длинноствольных штуцеров людей Гендрикова.

Я тщательно мониторил поместье, там всякий раз настораживались, но одиночные выстрелы стихали, явно какая-то ночная зверушка наткнулась на часового, а то и волк пошёл красть овец…

Последнее поколение моих гвардейцев справилось блестяще. Думаю, даже без моего усиления силы и скорости получилось бы так же, уже успели окрепнуть достаточно, чтобы часовых убирать с одного удара.

Глава 3

Я ждал, затаившись по эту сторону ограды напротив главного входа в имение Гендрикова. Минут через сорок начали подходить первые гвардейцы, очистившие свой сектор. Последними прибыли Василий и Бровкин, отчитались шёпотом, дескать, из наших никто не пострадал.

— А часовые? — уточнил я. — Неужели всех?

Василий посмотрел на меня очень внимательно.

— Ваше благородие, что-то мне подсказывает, вы всё уже знаете. Да, ни один не ушёл.

Бровкин добавил так же тихо:

— Это же драка зрячего со слепым. Да не с давно слепым, а сегодня ослепшим!

— Теперь сосредотачиваемся на новых целях, — сказал я. — Подходим ближе, как можно ближе, но чтоб вас не увидели. Первое, казарма. Держите под прицелом окна. Их всего три, не промахнётесь.

— А двери? — спросил Тадэуш.

— Двери подопру поленом, — пообещал я.

— Там часовой! — напомнил он.

— Уговорю не мешать, — заверил его я.

Он дёрнулся, посмотрел с сомнением, но смолчал. В поместье прямо на земле красиво полыхают два жарких костра, один перед главным входом в здание, второй перед казармой.

Я прошёл чуть в сторону, выждал момент, когда все рассматривают длинное двухэтажное здание казармы, торопливо набросил на плечи плащ со стелс-напылением.

Надо спешить, любой маг меня увидит в тепловом зрении, потому я торопливо ринулся вдоль стенки казармы, взбежал на крыльцо и подпёр заранее запасённым поленом дверную ручку, другим концом упёр в щель между толстыми дубовыми досками пола.

Одновременно грянули первые выстрелы, люди у костра рухнули на землю ещё не успев понять, кто стреляет и откуда, один ухитрился упасть в костер и дико заверещал.

Ещё несколько минут на то, что в казарме ломились в запертую поленом дверь, наконец распахнулись окна, первые же трое попытавшиеся выпрыгнуть с первого этажа, повисли в проёмах, пробитые пулями.

Я торопливо пробежал к своим, сбросив по дороге плащ. Некоторое время шла стрельба, в окна перестали выпрыгивать, я вздохнул и сказал мысленно:

— Мата Хари, план «Нерон разбушевался».

Она уточнила:

— Может, «Фантомас разбушевался»?

— Нерон круче, — ответил я. — И вообще… разговорчики в бою!

Через пару минут на крыше казармы, покрытой толстыми снопами соломы, появился огонёк, вниз потекла огненная струйка, пошла вширь, и ещё через минуту вся крыша полыхала, как гигантский костер, в котором сгорает изнемогающий от засухи кустарник.

— Окна, — напомнил я.

Ружья снова поднялись, в проёме ещё никто не появился, выстрелы загрохотали на упреждение. Через несколько секунд всё же начались попытки выбраться, некоторые пытались вылезти из окон второго этажа, но это спасёт если выпрыгивать «рыбкой», не глядя, а каждый старался вылезти, повиснуть на руках, а потом прыгнуть, таких пули настигают моментально. Но лезли снова и снова, смерть от пули не такая страшная, как сгореть заживо.

Я стиснул челюсти, надо стрелять, надо убивать, эти люди уже утром планировали явиться на мою землю и убить нас всех. Убить надо, чтоб не убили нас.

— Пленных не брать, — велел я. — Здесь нет мобилизованных.

— Ваше благородие?

— Одни наёмники и грёбаные парашютисты, — пояснил я. — На них конвенция о военнопленных не распространяется!

Он ничего не понял, видно, но бодро отрапортовал:

— Будет сделано, ваше благородие!

— Нам нечего терять, — сказал я гордо, — кроме собственных цепей! Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем… У всех доспехи?

Он кивнул на Бровкина, тот даже на спину приспособил.

— Молодец. Мне нужны живые львы, а не мёртвые герои.

Винтовки скорострельные, в магазине по пять патронов, а потом быстрая смена коробки, и снова яростная стрельба, от которой нет спасения. Люди Гендрикова мечутся, командиров мы перестреляли сразу же, самые отчаянные бросились с мечами и саблями в руках в нашу сторону, но это там светло, где с треском полыхает злым пламенем усадьба, казарма и все постройки, а здесь полная тьма, что для моих людей совсем не тьма.

И всё-таки схватки с помощью холодного оружия вспыхивали часто, слишком большую армию собрал Гендриков, я видел как двоих моих гвардейцев при мне ранили, но отвлекаться некогда, кто-то энергичный собрал отряд и бегом повел его из освещённого пламенем большого круга в сторону леса.

— Кто убежал, — прорычал я, — тот и вернуться может!

Бровкин крикнул издали:

— Эти не вернутся!

Он ринулся вдогонку, за ним бросились ещё двое. Я досадливо поморщился, но из зданий уже почти никто не выбегает, а освещённая пламенем площадь вся устлана трупами.

Выстрелы щёлкали всё реже, я видел как Элеазар перепрыгнул ограду и двинулся, пригибаясь и держа винтовку наизготовку, к главному зданию усадьбы.

Пожар спустился с крыши до первого этажа, внутри здания гудит пламя и швыряет сквозь остатки крыши в тёмное небо снопы оранжевых и багровых искр.

Несколько человек окружили особняк, я подошёл, скомандовал:

— Обыскать убитых, собрать трофеи!.. Как только здесь всё выгорит, нужно проверить насчёт подвала. Если хозяина нет среди убитых, то где-то же прячется?

Подбежал Бровкин, доложил виноватым голосом:

— Человек двадцать сумели прорваться в лес. Остальными устлана вся дорога к лесу.

Я кивнул, не отрывая взгляда от полыхающего особняка.

— То дезертиры, хрен с ними. Мы победили. Ждём, когда выйдут хозяева.

Но Гендриковы не вышли. Когда здание выгорело полностью, я сказал с сомнением:

— Могли укрыться в подвале, но у них там что, очистка воздуха?.. Ищите, как туда спуститься. Думаю, там трупы.

Мата Хари, не дождавшись вопроса, сама сказала веско:

— Есть двадцатипроцентная вероятность, что из особняка в лес ведёт подземный ход.

Я скомандовал:

— Тадэуш, быстро поверь насчёт выхода в лес по тайному ходу.

— Слушаюсь!

Мата Хари продолжала говорить в моей голове, что здесь не скальный грунт, ход не может вести далеко, разве что до ближайшего оврага, потому искать придётся недолго. Главное, определить направление.

Я сказал сердито:

— Так ищи!

— Уже, — ответила она. — Вижу смутно, глубина около трёх саженей, ход укреплён досками и кольями. Идёт во-он в сторону того оврага…

Тадэуш и Бровкин бросились искать подземный ход, я поднял голову. Незримая для обычного зрения Мата Хари неспешно плывёт над редким лесом, загадочная, как скат-гнюс в тёплой воде.

— Где? — спросил я.

— Через сто шагов, — сообщила она.Ход неглубокий, не тот грунт. Их двое. Сам Гендриков и ещё что-то мелкое. Вряд ли собака, скорее, его внук.

Я ускорился, через несколько минут выбежал к неприметному за стеной кустов маленькому оврагу, за кустами угадывается тёмный ход, похожий на нору очень большого барсука.

Прислушиваясь, быстро спустился вниз и затаился сбоку от выхода. Через пару минут, там послышалось шебаршение, тяжёлое дыхание, из норы выбрался на четвереньках облепленный грязью и экскрементами животных мальчишка лет пяти, упал на живот, попытался приподняться на дрожащих руках и рухнул лицом вниз снова.

Через полминуты тяжело вылез мужчина, тоже в грязи, даже лицо облеплено так, что едва узнал Гендрикова-старшего. Измученный, дышит тяжело, в лёгких надсадные хрипы.

Упал рядом с мальчишкой, но тут же задержал дыхание, приподнялся на дрожащих ногах, огляделся.

— Угадал, — сказал я. — Сдавайся, умрёшь легко и быстро.

Не отвечая, он взмахнул руками и метнул в меня огненный шар. Кустарник справа и слева от меня затрещал, листья обуглились, а веточки почернели.

Я лишь ощутил волну жара, но даже ресницы не опалил.

— Сдавайся, — повторил я. — Ты проиграл, дурак.

Он зарычал, выставил перед собой ладони, в меня понеслись потоки пламени. Я инстинктивно хотел уклониться, всего лишь сдвинуться в сторону, это же не лазер, скорость просто черепашья, на кого рассчитана, черепахи дерутся с черепахами?

Я терпел жар, проверяя свою защиту, кроме аугментации я же работал и над покровом из магии, это нападать пока не умею, но защищать она должна.

Блин, всё же жарко, у него в руках буквально огнемёты, а струи бьющего в меня пламени никак не заканчиваются.

— Хватит, — сказал я.

Он не унимался, я шагнул в сторону, вперёд, сильный удар в голову. Треск костей, я уже думал, что убил, однако он только мотнул головой, а руки опустились на мгновение, но снова начал их поднимать, хоть и с явным трудом.

— Да ты в самом деле, — пробормотал я и ударил снова.

Он ухитрился перехватить мою руку, ударил в ответ. Некоторое время мы тупо били один в другого, я бью заметно сильнее, да и быстрее я, но он держит удары как скала.

Наконец мощным ударом я свалил его наземь, он тут же поднялся на колени, я выхватил тесак и приставил ему к горлу.

— Хорошая поза, — сказал я, тоже тяжело дыша. — Так и стой.

Мальчишка с трудом поднялся, с криком бросился на меня. Я ухватил его за шиворот другой рукой, поднял на весу, как щенка.

Граф вскрикнул:

— Ребёнка пощади!

Я спросил лютым голосом:

— С какой стати?

— Я тебе всё отдам!..

Ещё вчера это был властный и напыщенный господин, сейчас выглядит дряхлым стариком, лицо в глубоких морщинах, под глазами тёмные мешки, а рот искривлён, словно сопротивляется инсульту.

Я медленно опустил мальчишку, но придавил к земле, чтобы не дёргался.

— Ну?

— Ты… — прохрипел он, — победил… Душу дьяволу продал, иначе откуда такое умение?.. Я проиграл. Убей, но пощади мальчишку…

— Наследника твоего рода? — уточнил я. — После того, как погибли его отец и дяди?

Он сказал тем же хриплым каркающим голосом:

— Ему нечего наследовать. Эти земли ты заберёшь, вижу тебя насквозь. Другие ещё не видят, но ты лют и страшен.

Я сказал холодно:

— У тебя дом в Санкт-Петербурге и счета в банке. С ними можно начинать всё сначала. Потому вы оба должны умереть…

Он вскрикнул, как раненый зверь, упал на колени.

— Пощади мальца!.. Я открою тебе все счета!..

За спиной послышался треск веток, приближающийся топот ног. Через минуту на поляну тяжело проломился Иван Бровкин, за ним трое его гвардейцев.

Я кивнул на Гендрикова и мальчишку.

— Крепко связать обоих и доставить в моё имение. В подвал, у двери поставить охрану. Да, в подвале держать раздельно. Старшему заткнуть пасть, вдруг он может магичить и без жестов.

Обоих связали, даже мальчишку стянули верёвками так, что заскулил, я поморщился, ничего, приедем в имение, сразу развяжу, а вот самого Гендрикова привяжем так, что и пальцем не шелохнет, он оказался сильным магом огня, а мы люди осторожные.

Ещё рассвет только-только занимался на востоке небокрая, как их привезли в грузовике, тут же втащили в подвал. Как я и велел, в разные камеры, старший не сможет вдолбить мальчишке, что говорить и как отвечать.

В подвале мрачно и сыро, а ещё и холодно, но Гендриковы маги огня, и когда стражи через пару часов отворили для меня двери, в лицо пахнуло нечистым теплом, сырость испарилась, оставляя неприятные запахи, воздух достаточно прогрет.

Ничего себе, подумал я встревожено, если он даже связанный и с кляпом во рту может призывать огонь, то противник это опасный, очень опасный.

Его раздели и привязали к стулу, руки к подлокотникам, ноги к ножкам. К сожалению, в подвале не нашлось даже крюков в стене, чтобы надёжнее зафиксировать пленника.

Я подошёл вплотную, вырвал у него изо рта кляп, отшвырнул. Гендриков закашлялся, дёрнул руками, словно хотел помассировать горло.

Я сказал холодным голосом:

— Сперва я хотел убить твоего младшенького, потом злость ушла, парень не так уж и виноват, решил просто кастрировать, чтоб ваш поганый род прекратил существование.

Он забился в верёвках, лицо побагровело, силится что-то сказать, но горло пересохло, слова не складываются, только невнятные хрипы.

Я подождал, приподнял бровь, а когда у него ничего не получилось, и он это понял, я продолжил:

— Кровь людская не водица, не люблю её лить… зазря. Пожалуй, могу даже не кастрировать. Но с условием.

Он смотрел вытаращенными глазами, потом нехотя наклонил голову, дескать, согласен на любые условия.

— Мы сейчас же подпишем купчую, — сказал я. — Ты продаёшь мне своё имение и все земли с предприятиями и рудниками. Скажем, за миллион. Конечно, не дам ни рубля, но напишем миллион, чтобы нормально прошло в Торговой Палате. Или пять миллионов, неважно. И я с этих денег заплачу налог в казну. То есть ты заплатишь, как и положено. Что? И не пикни!.. Считаешь, много за жизнь твоего наследника? Твоего Рода?

Он закашлялся, изо рта наконец-то вылетели слюни, смочив и горло, прохрипел:

— Моё имение?.. Да ни за что!.. Это вся моя жизнь, это жизнь Рода, мы со времён Ивана Грозного строили и растили!

Я сдвинул плечами.

— Ну и ладно. Зато я есть, а тебя, считай, уже нет.

Его глаза расширились, когда я вытащил из ножен тесак и сделал к нему шаг, взглядом нацеливаясь в горло.

Он вскрикнул надсадно:

— Ты забираешь всё, какой смысл мне жить? Лучше убей!

Я сдвинул плечами, повернулся к молчаливому Василию.

— Скажи Тадэушу, пусть прирежет и того малолетнего придурка. А ты кончай этого… Имение и его земли мы и так заберём.

Василий довольно улыбнулся, вытащил из ножен длинный нож с блестящим лезвием и шагнул к Гендрикову.

Тот завопил:

— Погоди, погоди!.. Ты же не этого хотел?

Я обронил как можно небрежнее:

— Но ты против, да?

Он сказал уже тише:

— Давай договоримся!

— Я своё сказал, — отрезал я. — Никаких торгов!.. Это ты торгаш, а я дворянин. Василий, кончай его!

Василий замедленно поднёс лезвие ножа к его горлу, мой замысел понял и подыгрывает, и Гендриков завопил снова:

— Погоди!.. Откуда я знаю, что ты после купчей не убьёшь моего внука?

Я ответил надменно:

— Да я и тебя оставлю в живых, зачем мне ваши жизни?

Его глаза расширились, вроде бы рад, но тут же по лицу пробежала тень сомнения.

— И меня?

Я сдвинул плечами.

— Без земель и денег ты не опасен. Живи, вспоминай, как пытался откусить кусок, которым подавился. Ну что, нести бумагу и чернила?

Он умолк, видно было, что раздумывает тяжело и болезненно, наконец спросил почти шёпотом:

— А сейчас что с моим внуком?

Я отмахнулся.

— Удавить руки чешутся, но пока держусь.

Василий молча сбегал за бумагой и чернилами, я велел развязать главе рода правую руку, но острое лезвие держал у ярёмной вены.

После того, как все бумаги с его и моей стороны были подписаны, он произнёс безжизненным голосом:

— Ну всё… я отдал всё… Теперь развязывай.

Я вскинул брови в изумлении.

— Ещё чего!.. Вот когда из Канцелярии придут все права на твои земли, тогда да, освобожу вас обоих. А пока и твой наследник понежится в подвале с крысами.

Его лицо болезненно искривилось, понятно, надеялся, что бумаги где-то да застрянут, а он тем временем успеет остановить процесс то ли через связи, то ли вообще заявив, что я его вынудил.

— А на что мы потом с внуком жить будем?

— У вас большой дом в Петербурге, — напомнил я. — И солидный счёт в банке… ну, не солидный, я всё выгребу, хотя могу мелочь оставить, я жадный, но щедрый.

Он кивнул с хмурым и несчастным видом, но я видел как часто бьётся его сердце, кровь мощными толчками идёт в мозг, что-то задумал, быстро перестраивает планы, замыслы, и явно рассчитывает на скорый реванш.

А вот хрен тебе, ответил я молча. Твой последний наследник уже не будет таким властелином, ему придётся подниматься чуть ли не с самого низа, да и мой дрон-бабочка ещё какое-то время последит за тобой и твоими действиями. Я человек осторожный.

Глава 4

Когда я вышел из подвала, во дворе всё ещё снуют мои гвардейцы, торопливо разгружают автомобили с трофеями. Тадэуш, уж до чего хитрый жук, сгонял на грузовике, собрал челядь Гендриковых и объявил, что теперь у них другой хозяин, а лучших он забирает в главное имение.

Таким образом привёз троих ошалевших стряпух и повара, велел быстро готовить пир для победителей.

Сегодня Сюзанна спала, как и полагается дочери богатого и влиятельного графа, пусть не до обеда, но всё же я дважды успел перекусить и выпил три чашки кофе.

Наконец появилась в импровизированной столовой, чистенькая и ясная как утреннее солнышко, мило улыбнулась.

— Доброе утро!..

Она сбросила мне на руки тёплую шаль, которой укрывала плечи, я отодвинул ей стул, дождался, когда сядет.

— Как спалось?

Она грациозно опустилась на сиденье, красиво изогнула в мою сторону шею, глаза ясные и озорные.

— Прекрасно. Проснулась, представляете, потому что кушать восхотелось! А где Байонетта?

Я буркнул:

— Говорят, в город умчалась. Непоседливая.

Она засмеялась, весёлая и довольная. Я кивнул, сказал со вздохом:

— А вот, ваша светлость, вам дополнительная… гм… работа, что ли, если вас ещё прежняя не расплющила…

Она взглянула с понятной настороженностью на бумаги в моей руке.

— Что это?

— Нагрузка, — ответил я, — но и возможность. Мне только что упало в мои нежные намозоленные ладони имение моего соседа графа Гендрикова. Помните, вы говорили, что стоит запросить помощь у соседей? Я запросил.

Она в изумлении вскинула тонкие дуги бровей.

— Разумно, даже не ожидала такого от Вадбольского. И?..

— Это было неразумно, — сказал я сухо. — Граф Гендриков тут же поспешно передал мне все земли, деревни, активы и всё прочее. Хлопот станет больше, понимаю, но разве я мог вас ослушаться! Вы же финансовый директор, понимаете больше. Вы правы, у него всё налажено, так что на латание дырок можно перекинуть прибыль оттеля. Или отелева. И затыкнуть здеся.

Она смотрела на меня выпученными глазами.

— Барон…

— Да?

— Это у вас шуточки такие?

Я развел руками.

— Что делать, я человек простой, простодушный и лаптеватый. Бьют — бегу, дают — беру.

Она смотрела исподлобья.

— Мне кажется, в любом случае только берёте. Но что за имение?

Я сдвинул плечами.

— Не рассматривал ещё. Да и когда? Очень уж он пристал с просьбой взять! Даже требовал. А сам, говорит, уйду в горы мечтать о высоком.

— Серьёзно?

Я горестно вздохнул.

— Все на меня хотят сбросить тяжёлую чёрную работу. А мне не на кого… разве что на вас? Вы, графиня, как человек понимающий на чём и как держится хозяйство, сразу всё увидите и скажете. Только не говорите, куда мне идти! Я только что оттуда.

— Э-э… барон…

Я хлопнул себя по лбу.

— Да, кстати, граф Гендриков отдал права не только на производства, но и заставил меня, чуть не бил, взять пару его банковских счетов. Надеюсь, можно заткнуть хоть часть дыр.

Её глаза распахнулись шире, я глупо раскрыл рот, разводил руками и виновато улыбался. Только-только начала привыкать, что я из баронета стал бароном, а тут ещё земли какого-то Гендрикова. Да ещё графа! И сейчас не может понять, где кончается моё постоянное ёрничество, и где начинается суровая правда российской жизни, такой увлекательно непонятной. Неужели этот Гендриков такой чудак, что решил уйти в горы искать Шамбалу, как какой-то предок Рериха с Блаватской? Конечно, если найдёт, то выигрыш в миллионы раз выше какого-то имения…

— Мужчины, — сказала она с осуждением в голосе и взгляде, — как же вы любите рисковать. Не проще ли проиграть в карты!

Я положил бумаги на стол поближе, чтобы в любой момент могла бросить взгляд, но она сразу же взяла и начала просматривать. Хотя там пока смотреть нечего, простая купчая на имение и земли, ещё даже не заверенная Канцелярией и не скреплённая необходимыми подписями и печатью Управления. Но уже понятно, что все земли, пашни, производства и активы принадлежат барону Вадбольскому.

— Сюзанна, — сказал я у самой двери, — вы ещё себя покажете! Вы станете финансовым монстром, под поступью которого будет дрожать земля, а мужчины падать на колени.

Она улыбнулась.

— Да, суфражизм победит!

От Сюзанны можно скрыть даже мировую катастрофу, но не от Байонетты. Узнала все подробности ночного боя ещё утром, когда мы возвращались из разгромленного имения Гендриковых.

Василий и Бровкин сразу же взломали ворота гаража Гендриковых, приз — семь тяжёлых грузовиков и пять легковых автомобилей повышенной проходимости!

На грузовики и нагрузили боевые трофеи, в числе которых бочонок вина и ящик с коньяком. Вообще-то подвал Гендриковых забит бочками и ящиками с дорогими винами, но я велел не трогать, это теперь наше, какой смысл грабить самих себя?

Днём перевозили найденное оружие, в сгоревшем особняке остались стены и вмурованные в них сейфы, что взвеселило мою мохнатую душу. Байонетта пробовала меня сопровождать везде, я попытался отправить её в имение чуть ли не под охраной, но она горячо принялась доказывать, что будет очень полезной, и я, скрепя сердце, махнул рукой. Ещё и медаль получит за подробный и скрупулёзный отчёт или хотя бы поощрение.

День ушёл на цивилизованный грабёж, что я назвал культурным перераспределением ценностей.

Это Байонетта подсказала, что следует за неимением своей забрать челядь рода Гендриковых: повара, трёх горничных, дворецкого и даже управляющего имением, дескать, ему всё равно кто собственник, а вот умелого хозяйственника ещё нужно поискать.

Обед удался на славу, но больше за счёт того, что мои гвардейцы мобилизовали повара и стряпух Гендрикова.

Здесь им пришлось выложиться по полной, Василий пригрозил вздёрнуть, если нынешний хозяин останется недоволен.

Сюзанна смотрела круглыми глазами на заставленный стол.

— У вас даже креветки?

Я отмахнулся.

— Обычная крестьянская еда, ваше сиятельство. У нас суровый и бедный край… Вам вино «Ален де Круз» или «Montmartre Blanc de Blancs»?

Она поинтересовалась язвительно:

— Тоже ваши крестьяне пьют?

Я ответил со вздохом:

— Не здесь, а там, в Сибири… Но с вашей помощью принудим и здесь пить. Для экономического баланса нужно поддерживать импорт. Мы им высокую культуру, оттуда вино… Вы уже придумали, как это сделать?

Она посмотрела круглыми, как у молодого филина, глазами.

— Вадбольский! Не рано насчёт франций мечтать?

После обеда я вернулся в кабинет, в голове крутится вопрос о том загадочном снайпере, что пытался подстрелить, когда я с Байонеттой ехал в Петербург.

Убийцы уверены, что след оборван, но мне достаточно оброненного волоска или любого предмета, которого коснулся один из них, и всё, у меня уже есть образцы их ДНК и точный портрет на его основе.

— Смотри, — сказала Мата Хари, — вот он. Бывший военный, затем наёмник, подозреваемый в убийствах, налётах, грабежах, но всякий раз как-то ускользал из цепких лап правосудия, иногда с помощью адвокатов, иногда из-за потери следствием важных улик, что случалось подозрительно часто.

Я внимательно рассматривал портрет человека, который засадил пулю мне в лоб. Будь она усиленной или магической, защита бы не выдержала. Такое надо учесть и крепить себя ещё и ещё.

— Можешь проследить за его контактами?

— Как? — уточнила она. — Только до кладбища. Давайте дождемся нового нападения.

— Ну, спасибо, — буркнул я. — Ладно, но и ты будь начеку. Теперь ты не только мой наблюдатель, но и телохранитель.

— О, повышение?.. А лазерную пушку вместо лазерного пистолета, я о них такое читала!.. Жалованье в кристаллах?.. Какого цвета погоны?

Я отмахнулся.

— Где лежат кристаллы, знаешь. Манипуляторы ещё не отвалились, сама заменяй. О лазерной пушке… гм, а почему бы и нет? Пожалуй, пора. А зачем тебе аккумуляторы?

— Не для полёта же, — ответила она с достоинством. — Глупость какая дореволюционная, крылья! А вот таскать ваши тяжести, пока я в угнетении? Ладно, но мне желательно синие. Там заряд выше, не нужно менять часто. Кстати, могу подсказать, где их… много.

Я насторожился.

— В каких монстрах?

— Нет, — ответила она, и я отчётливо уловил в её голосе ясно читаемое самодовольство. — В этой хилой Щели, где вы не знали, босс, чем заняться. Просто лежат.

— Где?

— Показать?

Конечно же, я помчался со всех ног. Не пришлось даже переходить на второй уровень, мы только зашли в Щель, как влетевшая следом Мата Хари сказала язвительно:

— Вот прямо под ногами, как обычно у вас, человеков. Ну, если быть точным, нужно пройти ещё шесть шагов. Глубина всего два-три метра, я сканирую почву на глубину десять-одиннадцать. Если с этой высоты.

— И что… там синие кристаллы?

В голосе Маты Хари отчётливо прозвучало самодовольство:

— Не только синие. Есть даже красные, попадаются и жёлтые, в тех энергии больше, чем даёт термоядерная станция! Ну как не понять?.. А ещё царь природы!.. Там толстый пласт антрацита, девяносто пять процентов углерода, наибольшая температура сгорания…

Я хлопнул себя по лбу:

— Уголь!.. Он же из отложений древних лесов! А в нём жили и помирали миллионы и миллионы древних животных!.. Что я за дурак, их тушки истлели, но не кристаллы!.. Значит, это доказывает, наши вселенные коснулись одна другой ещё в девон?

Мата Хари сказала невозмутимо:

— Возможно, и возникли сцепленными?.. Так нужны кристаллы или нет? Тогда бегом за лопатой. И кирку захватите, босс! Хочу посмотреть на шефа с киркой!

Глава 5

Первые две недели ничем больше не занимался, только махал тяжёлой киркой, долбил, выбрасывал наверх слежавшиеся пласты земли, копал, наконец дорылся до блестяще-чёрного антрацита, взыграл, как жеребец, завидевший табун молодых кобылиц, с новой силой остервенело откалывал тяжёлые глыбы, вышвыривал подальше от края.

— Красиво, — похваливала Мата Хари. — Как на плакате, где пролетариат героически разбивает железные цепи на ногах!..

— Весь мир насилья мы разрушим, — буркнул я. — А его и надо рушить, нет мира без насилия…

— Это я знаю, — сообщила она. — Сейчас вы нас насилуете, потом будем мы вас…

Она замолчала, словно задумалась, как именно будет насиловать этих жалких человеков, я отвечать не стал, захекался уже, весь в чёрной пыли, ни один шахтёр так не измажется, но я сумел, зато в первой же глыбе увидел сразу два кристалла, а когда расколол, там оказалось ещё шесть, подумать только — шесть!..

Ещё две недели выгребал, выдалбливал и собирал кристаллы. Правда, эти две недели в Щели уложились в несколько минут реального мира, да и те истратил на спуск, а потом подъём с мешком кристаллов за спиной.

Ослеплённый сказочной находкой, да на хрен мне эти Щели Дьявола, я раскладывал кристаллы по кучкам, даже руки тряслись от жадности, когда находил кристаллы зелёные и оранжевые, пару раз попались даже красные, не представляю, что за мощь в них собрана, и какие зверюки их носили.

Пора соорудить некую закрытую с трёх сторон пристройку к особняку со стороны оврага, чтоб никто даже случайно не мог забрести в отныне мою личную Щель.

На самом деле можно хоть из простых досок, у меня уже бьются лбами идеи, как укрепить стены десятком способом, начиная от иллюзорной ППН и заканчивая настоящей, которую могу сварить в своих алхимических чанах. Если ею покрыть даже простые доски, краска выдержит удар орудийного снаряда, сложность только в том, что понадобится много компонентов, да и готовить придётся не меньше недели.

Из недр имперских канцелярий и всевозможных бюрократических палат пришло наконец-то одобрение на продажу имения Гендрикова и всех его активов барону Вадбольскому.

С бумагами в руках я спустился в подвал, у Гендрикова уже помимо двух лежанок даже стол с двумя табуретками.

Он встретил меня насторожённым взглядом, за спиной прячется внук, уже подрастерявший охоту сопротивляться.

— Поздравляю, — сказал я. — Только что получил все бумаги. Так что с сегодняшнего дня вы свободны. Догадываюсь, что у вас в банке есть ещё счёт, а то и не один. Что ж, можете начинать строить империю сначала. Думаю, на этот раз будете осторожнее.

Он на это ничего не сказал, боится разгневать, мне ничего не стоит всё-таки зарезать его в этом же подвале вместе с внуком.

— Более того, — сказал я. — Отдам вам один из автомобилей. Был ваш, теперь мой, но возвращаю из неприсущего мне благородства.

Он снова ничего не сказал, только молча поклонился. Василий проследил, чтобы побеждённому графу дали самый пошарпанный авто, а когда за ними захлопнулись ворота, я перевёл дыхание.

Всё равно чувствую себя виноватым, хотя вроде бы только отбивался, а сам никого не трогал. Ну да ладно, привыкну. Не я такой, жизнь такая. Все прячутся за такой нехитрой формулой, словно жизнь сама по себе, не мы её такой делаем, а только приспосабливаемся. Да и то вынужденно, а вообще-то мы пушистые.

Сегодня Сюзанна вышла к обеду в новом платье, слуги как раз заканчивают заносить блюда, Сюзанна окинула их оценивающим взглядом, держатся сковано, всё-таки теперь прислуживают новому хозяину, побаиваются поднять взгляд, но чувствуется сноровка, какой нет у местных слуг, давно уже забывших о хозяевах.

В центр стола опустили огромную миску, почти тазик, откуда быстро и умело наполнили нам тарелки ароматным борщом, где среди мелко порезанных листьев капусты плавают ломти сочной говядины.

Сюзанна лопает не чинясь, мы на работе, не до условностей, хотя и нарушать слишком уж не решается, мой дурной пример не настолько заразителен.

Котлеты крупные, румяные, ещё шкворчащие соком, только что со сковородки, по две на тарелку, я думал Сюзанна одну оставит, барышня же, соблюдает приличия, но нет, слопала обе, молодец, подобрала все кусочки жареной с луком картошки, помогая ломтем хрустящего хлеба, откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня блестящими глазами.

— Вижу, — заметила она с иронией, — вам передали и всех слуг?

Я вздохнул.

— Да, но что делать с имением?.. Да и с землями, с предприятиями, с людьми… Хотя не о том думаем, ваше сиятельство.

Она спросила с интересом:

— А о чём надо?

— С чего начнут англо-французы осаду Севастополя?

Она оскорблённо фыркнула.

— Нашли, о чём думать!.. А вы помните, что сразу после Нового года нас ждёт зимняя сессия?

Я дёрнулся так, что укусил вилку, по телу прошла холодная волна.

— Сюзанна, умеете же настроение испортить!.. Хорошо, сейчас испорчу вам я!

Жестом велел слугам убрать со стола пустую посуду и самим удалиться, а когда за ними захлопнулась дверь, заговорил зловещим шёпотом:

— Сюзанна, доверю вам ещё одну страшную тайну, вы же соратник, а не женщина?.. Как вы знаете, я человек худой и бедный, для заработка часто ходил в Щели, собирал добычу, продавал, снова собирал, как и подобает нищему но гордому аристократу…

Она окинула меня оценивающим взглядом.

— Да какой из вас аристократ?.. Хотя временами, гм… и что за таким странным вступлением?

— У нас же с деньгами по-прежнему туго?

Она положила на край стола поближе ко мне бумаги с гербовыми печатями.

— Это подписанные всеми инстанциями права на земли этого вашего соседа, что ушёл искать истину в закордонных горах. Это немалые деньги! Кроме того, у вас все его банковские счета, не так ли?

Я вздохнул.

— Да всё не доберусь, вы же меня не пинаете! Может, там и вовсе пусто? В общем, дорогая Сюзанна, я к вам с нижайшей просьбой. Вот мой запас, разберите, оцените и занесите в каталог. Наверное, придётся продать, с деньгами же у нас не весьма?

Она вытаращила глаза, когда я поставил на стол перед нею прямо на бумаги медный тазик, из которого Любаша обычно кормит поросят, но сейчас он отмыт до блеска и доверху наполнен кристаллами: синими, фиолетовыми, голубыми, попадаются зелёные, даже несколько жёлтых.

— Вадбольский, — охнула она. — Да когда же вы успеваете?

— За счёт сна и флирта, — пояснил я с грустью.

— И не жаль… от флирта?

Я хвастливо покрутил воображаемый ус, но сказал с печалью:

— В вашу честь, Сюзанна. Рублю чудовищного монстра, а перед глазами ваш светлый образ… Устал, руки отваливаются, но думаю, вот ещё одному кишки выпущу, у них такие зелёные и скользкие, но это же во имя Сюзанны, откуда и силы берутся!

Она лишь поморщилась, почти не слушая, счастливо перебирала в тазике кристаллы, глаза затуманились, женщины все обожают рыться в драгоценностях, проговорила заторможенным голосом:

— Вы просто благородный рыцарь, Вадбольский… Вы герой…

Я сказал деловито:

— Награда будет?

Она медленно улыбнулась, широко распахивая в самом деле дивные синие глаза.

— Что хотите, барон?

— Покажите сиськи, — сказал я и добавил почтительно, — ваше сиятельство.

Она окаменела, улыбка сошла с лица, а крупные глаза превратились в узкие щёлочки, словно из северной графини стала дочерью китайского императора.

— Барон, — произнесла она так холодно, что в комнате с потолка посыпались мелкие колючие снежинки, — вы слишком далеко зашли в своем… своеобразном флирте.

Я как бы спохватился, заговорил с таким искренним раскаянием, какое только сумел изобразить:

— Прошу простить меня, ваше сиятельство! Это у меня выдряпнулось наше, восточносибирское. У нас барышня, чтобы поощрить джентльмена, распахивает перед ним курточку… всего на пару секунд! Или приподнимает кофточку. Но этого достаточно для полного и незамутнённого щастя благородных рыцарей.

Она сказала ещё холоднее:

— Не знаю, что за курточки ваши барышни распахивают, и что такое джентльмены, но у нас в благородном обществе до такой грубой пошлости не опускаются.

— Ещё раз простите, ваше сиятельство, — повинился я. — Клянусь, больше никогда-никогда не попрошу вас показать мне сиськи. Простите, перси!

Она помолчала, рассматривая меня холодно и свысока, в глубине глаз что-то мелькнуло. Будь я понаглее, мог бы подумать, что уже пожалела, что её вынудили дать такое опрометчивое обещание насчёт никогда-никогда, но что сказано, то, считай, сделано, слово благородной графини из старинного аристократического рода закон, а я вот стою перед ней, полный раскаяния, и уже принял это «никогда-никогда» как непреложный закон мироздания.

Ещё с полминуты пообливала меня холодом осуждения, где ваши манеры, барон, наконец легонько повела дланью, не шевеля пальчиками.

— Забудем, барон. А кристаллы я оприходую, оценю, занесу в опись особо ценных вещей. Подумайте насчёт приобретения ещё одного сейфа.

Я поклонился и поспешно отступил.

— Спасибо, графиня, что не вдарили. Я пошёл-пошёл снова творить подвиги. В вашу честь, но уже безвозмездно, что значит, даром.

И поспешно смылся, пока она не придумала, что сказать в ответ на новый комплимент.

Прекрасно, вот так ненавязчиво воздвиг ещё один барьер на пути опасного сближения. Вернее, путём нехитрой манипуляции побудил воздвигнуть графиню, а то что-то наши отношения хотя ещё вроде бы чисто деловые, но наметился некий крен в нежелательную, хоть и очень приятную сторону, но разве не первым делом самолеты?

Прямо от графини пошёл творить подвиги, хоть и не к монстрам, но я сам теперь ещё тот монстр. Пошёл наконец-то на второй уровень этой же щели, где ни антрацита, ни кристаллов, а только бозонное пространство в более выраженном виде, наполовину, если не больше, перемешанное с нашим фермионным в такой концентрации, что голова кружится, стоит только представить.

Спустившись на второй уровень, тут же сел у самого, как говорится, порога, поспешно закрыл глаза, чтобы не свихнуться от странной геометрии, где большое помещается в мелкое, а звук переходит в расстояние или цветные осколки.

Изо всех сил старался понять и принять этот мир, твердил когда мысленно, а когда и проговаривал вслух, что я вот свой, я здешний, это всё и моё тоже, меня не должны обижать, я же никого не обижаю, я не тупой простолюдин или аристократ, что одно и то же, я очень даже разумный и очень продвинутый, я знаю, что такое вселенная, её законы, геометрия пространства, хоть и не понимаю, что это, но я верю в их свойства и заранее принимаю их всеми-всеми фибрами.

Не скажу, что это на неё подействовало, вряд ли меня заметит и отреагирует, я же мельче бактерии, но зато сам привык, хотя это не я привык, а во мне то ли привыкло, то ли стерпелось или просто притупилось.

То, что здесь может быть опасно без всяких примитивных и ожидаемых монстров, узнал в конце первой недели, когда одну из цветных струй соседние выдавили из ряда, она изменила направление и скорость, я не успел рот раскрыть, как она пронеслась сквозь меня и пропала в противоположной стене.

В животе осталось нехорошее ощущение, словно пронзили призрачным бревном. Оно исчезло, а вот кора осталась, целый день ощущал как нечто чужеродное двигается по телу, постепенно то ли испаряясь, то ли всасываясь в кровь и лимфу.

Хватит, решил запоздало, скоро зимняя сессия, съезжу, постараюсь отстреляться, а то и отбояриться побыстрее, потом вернусь и продолжу… если хватит духу.

Этот уровень для меня что-то вроде внутренностей детского калейдоскопа: вижу сменяющиеся фрагменты цветных стёкол, никакой системы, голова постоянно кружится, сознание не в силах уцепиться за какие-то ориентиры, а мозг горит, стараясь уловить закономерности и создать хоть какую-то систему.

— Алиса, — позвал я хриплым голосом, — ну ты чё?

Она ответила, как мне показалось, раздражённым и усталым голосом:

— Здесь всё другое!.. Я знаю, что нельзя тёплое с мягким, а здесь это постоянно, да ещё тёплое в синее, а то и в писк… Одно понятно, что с точки зрения бозонной вселенный — ты фрактал.

Я спросил слабым голосом, ехидство не только наша защита, но зачастую и спасение от свихнутости:

— У неё точка зрения?

— Не занудствуй, существо. У себя ты царь природы, а здесь да, фрактал. Бесконечно малое отображение самой вселенной. Ну, не совсем уж бесконечное, опять прицепишься, но близко, близко…

— Нызенько, нызенько, — передразнил я. — Хотя интересная мысль. Гм, ты что, уже мыслишь?

— Я да, — ответила она с надменностью самой вселенной. — Старайся, карабкайся, учись, грызи гранит науки, могу подсказать где глыбы побольше, может и у тебя получится, хотя шансы один к гуголу, но я тебя истреблять не буду, оставлю для забавы, хотя и не знаю, что это.

Фрактал, подумал я. А что, если принять эту гипотезу за основу, то можно наметить пути, куда двигаться. Это значит, мне может быть доступна хотя бы часть из того, что должно было получиться в конечном существе этого странного мира.

Хотеть может не только человек, даже таракан чего-то да хочет, у эвглены зелёной тоже есть желания. Да у всех есть, даже у камня вполне могут быть, для этого ума не надо, так что у бозонной вселенной вполне может быть смутная и не вполне осознанная идея, что должно получиться в конце её эволюции.

И в это время появляюсь я, весь в белом. Вон он я, нате! Само совершенство. Ну, можно пообтесать где-то в чём-то, но совершенству нет предела, а так вот в первом приближении лучше меня ничего не найдёте.

Я старался думать о себе, как о совершенстве, может быть и тёмную материю сумею убедить. Мир продолжает кружиться, выворачиваться, скрипучее переходит в зелёное и вытягивается через сквозь стены, там разбухает и взрывается мириадами зелёных капель, что плавают в пространстве, словно семена одуванчика.

Но надо, надо приноровиться к этому мельканию цветовых пятен и смещению верха и низа, афедроном чую, что это что-то мне даст… или что-то заберёт.

Из ничего продолжает появляться что-то непонятное, иногда остаётся, иногда исчезает или перетекает в другую форму, раздваивается, превращается в мелкие капли, из которых одни исчезают, а другие вырастают и с металлическим скрежетом лопаются.

Но если наши земные животные выживают и даже развиваются в нечто ого какое, то я, человек с его самомнением и амбициями, отступлю?

Нет, человек это звучит гордо, нагло, самоуверенно и в конце концов побеждательно!

Через несколько часов тупого созерцания не только осторожненько касался всего этого колышущегося мира, но и пытался пощупать, ухватить. В какой-то момент, вконец расхрабрившись, ухватил в двигающемся мимо потоке нечто скользкое, словно плавательный пузырь окуня, размером между перепелиным и куриным яйцом, а когда поток неспешно скользнул дальше, этот пузырь потащило тоже, я зажал в обе ладони, отгораживая от остального мира, уперся руками и ногами.

Поток ушёл в стены, сразу в три, пузырь резко дёрнулся и остался в моих ладонях. Некоторое время просто держал его на вытянутых руках, то ли рванет, то ли исчезнет, бабахнет, превратится во что-то страшное, но нет, пузырь оставался недвижим.

Осторожно щупая, я то и дело засовывал пальцы вовнутрь, но пузырь не лопается, какая-то геометрия пространства у него особенная. Бозонная. Всё, что непонятное здесь, бозонное. Ничего объяснять не надо. Геометрия пространства-времени такая. Бозонная и всё тут. Без базара.

Убедившись, что пузырь не лопается, начал совать в него всё, что отыскалось в карманах, снял и вложил туда кольцо, браслет, подобрал пару камней, если эти аморфные глыбы можно так назвать, тоже поместились, наконец, совсем охамев, вложил тесак.

Выждав, вытащил с сильно стучащим сердцем всё в обратном порядке, сперва тесак, последним нащупал кольцо. Ничего не пропало, надо же!

Похоже, это образование можно назвать пространственной барсеткой неопределённой ёмкости. Сердце стучит усиленно, это же какой шаг в познании, хотя такая кладовая мне пока ни к чему, но на будущее…

Было опасение, что не смогу вынести, но получилось, да и то, выносил же добычу из других Щелей, так что да, возможно.

Глава 6

Иван Бровкин заметно посвежел, спина гуттаперчевая, сам не налюбуется, а в рукопашной схватке валит всякого. Василий с довольной усмешечкой сообщил, что Бровкина в Преображенский полк перевели из егерей, он там был лучшим, выходил против десятка и всех валил, а сейчас так вообще, сила как у молодого, а опыт тот, прежний, не пропьешь.

Завидев меня с мешком за плечами по дороге из моей Щели, Бровкин подбежал бегом, отдал честь и выпалил:

— Ваше благородие, разрешите обратиться?

— Давай без этих пролегоменов Авенариуса, — сказал я недовольно, — обращайся без танцев со шляпой!

— Ваше благородие, — сказал он быстро, — а почему вы ведёте набор только из преображенцев? За их рост?.. Так я знаю ребят покрепче!

— Да так получилось, — ответил я с некоторой неловкостью, в самом деле так пошло само. — А что у тебя?

— Знаю ребят, — повторил он, — что завалили бы в рукопашке всех этих здоровенных лосей. Ну, когда были при силе.

— Погоди, — сказал я с интересом. — Ты насчёт егерей? До Преображенского был егерем?

Он кивнул.

— Да, ваше благородие.

— Хорошая идея, — сказал я с энтузиазмом. — Егеря — это лучшее, что есть в армии. Это вообще будущее армии! Остальные просто пушеное мясо. Давай, зови всех, кого считаешь нужным. На твоё усмотрение.

Он посмотрел мне в глаза очень серьёзно, кивнул, вытянулся.

— Ваше благородие… не подведу!

В своем кабинете я выложил в сейф кристаллы, их набрал полмешка, плюс этот пространственный пузырь. Хорош, как барсетка, куда можно сложить массу вещей, но надо сперва проверить, не исчезнет ли в нашем климате.

Быстро перекусил, взял еды с собой в мешок, снова ринулся в мою такую родную и таинственную Щель.

И сразу, сделав шаг на второй уровень, ощутил, что вступил совсем в другое место. Не то, с которого ушёл. Мир передо мной в сложных красках, если это краски, всё медленно двигается крупными пятнами, тянется нескончаемыми цветными полосами, от инфракрасных до ультрафиолетовых и дальше-дальше, в немыслимом диапазоне, которого просто не может быть, потому что не может быть никогда.

Похоже, это и есть визуальное выражение констант этого мира, чужого и чуждого, а понятно из него только то, что в нём всё непонятно, если даже фундаментальные законы иные.

Но, может быть, я переместился на другой конец тёмной вселенной, кто знает, что у неё за константы. Задержав дыхание и приготовившись хоть к удару по морде и нервам, хоть к чему угодно, я с осторожностью дотронулся до ярко-красной полосы, что плывет прямо перед моей мордой и переходит даже не в багровую, а сразу в шероховато-зелёную, словно там цвета идут в таком порядке, если это цвета, а не звуки или что-то вообще неведомое, что мой мозг интерпретирует в понятные мне символы.

Пальцы ощутили некое тепло, хотя это вряд ли тепло в привычном понимании, но мои органы чувств за неимением ориентиров транскрибируют ощущение именно как тепло.

Более того, по зелёной ленте прошло что-то вроде волны, мне почудилась некая реакция на прикосновение, хотя это как-то странно, на мой взгляд, это всё-таки стена, не должна вот так.

С другой стороны вроде из застывшего басовитого рева, протяжного и тоскливого, дальше вкрапления визга, хрипа, хотя понимаю, скорее всего нет ни визга, ни баса, ни даже красных полос или фиолетовых, мой мозг отчаянно ищет ассоциации, это как в скрипе двери или в вое ветра за окном начинаем слышать слова и даже фразы,

Я осторожно потрогал застывший в воздухе тёмно-коричневый шар объёмом с футбольный мяч, тот подался под моими пальцами, словно надутый тёплым воздухом пузырь, колыхнулся и застыл на прежнем месте…

Нет, всё-таки сдвинулся пусть на миллиметр, но я всё замечаю. Снова коснулся уже не пальцем, а ладонью, пузырь несколько вдавился в то, что выглядит несокрушимой стеной.

Заинтересованный, я ухватился кончиками пальцев за край, потащил на себя. Пузырь послушно выдвинулся, а на его месте расплылась некая зелёная субстанция. Потрогать не решился, пусть даже зелёный, вроде, цвет травы и мира, хотя вполне возможно это вовсе не зелёный, и даже не цвет, а сложенные в гравитационный кулёк бозоны из чёрных дыр

Пузырь вытащил за собой легко, ничего не весит. По воздуху плавают комочки, я бы назвал их камешками, и выглядят камешками, один вплыл в пузырь, но там застрял, упершись во внутренние стены.

Осторожничая, я вытащил из кармана монету, бросил в пузырь. Она легко прошла через стенку словно её там и не было, но в пузыре почему-то застряла, словно изнутри стенки стали непроницаемыми.

Круто, мелькнула мысль. Это типа пространственный карман несколько другого типа? Или что-то иное? Ладно, опыт два: могу ли вытащить в свой фермионный мир?

Когда с массой предосторожностей вытащил и нёс в дом, неожиданно поступило донесение от Маты Хари: «Зельевую лавку на Мойке вчера ограбили. Велели приготовить десять тысяч рублей, а также пять тысяч ежемесячно за защиту».

Я зло стиснул челюсти, ну да, рэкет самое старинное изобретение, появился одновременно с проституцией, дожил до этого времени и ещё поживёт, что значит нужен эволюции, чем-то помогает ошкуривать человечество, закалять или смотреть на вещи реально, чтобы не было облома, когда начнёт расселяться по планетам и звёздам.

— Там кто, — спросил я, — Кряконявлик? Почему не сообщил сразу?

Мата Хари, как самая старшая и потому полагает себя главной, пояснила:

— Как вы и велели, шеф! Сообщение ушло графине Кржижановской.

Я нахмурился, отыскал слот Кряконявлика, тот сразу пискнул:

— На связи, слушаю и повинуюсь!

— Графиня получила сообщение о нападении?

— Да.

— И почему молчит?

— Мой господин, она пытается организовать охрану своими силами. Сегодня нанимает стражей.

Я вздохнул, графиня знает как я загружен, как только и успеваю со своими делами, куда уж отвлекаться, щадит, но, боюсь, с рэкетирами ей так просто не справиться. У них опыт и оружие, а у неё только титул и, конечно, неплохие деньги, но за них купить удаётся далеко не всё.

— Хорошо, — сказал я, — пусть набирает охрану. Пригодится.

Лавок этих будет всё больше, не успею везде бегать и разбираться с гопотой, а доходы уже позволяют держать хорошую охрану.

Я поднялся в кабинет, искал варианты как решить проблему, но в голову постоянно лезет дурацкое: пойти туда и всех замочить! У меня такие находки из мира бозонной вселенной, да это же прорыв, прорыв из прорывов, а я о чём?

Глупо, конечно, но, с другой стороны, я не среди интеллектуалов. И хотя я ботан, но аугментированный, к тому же здесь напитался силой и неведомой мощью бозонной вселенной. Изнутри прёт, перестраивает мои митохондрии, что энергетические батарейки организма, а те готовы впитывать странную мощь тёмного мира ещё и ещё.

Подумал ещё, уже основательно, спрятал пространственный пузырь в сейф и отправил Мату Хари помочь слабенькому Кряконявлику. Надо самому ехать разобраться, кто шантажирует, где находится, какими силами располагает.

Мои ожидания и результаты разведки Маты Хари совпали: воры, хотя это не воры, а бандиты, но на Руси всех называют ворами, решили повторить набег и сжечь лавку полностью, раз уж владелец не спешит выплачивать десять тысяч рублей.

Нападение организовал авторитет по кличке «Ворон», сам он жил на окраине, но с полгода тому купил приличный домик в центральной части города, перебрался туда, там у него слуги, охрана, два автомобиля.

Не дождавшись выкупа, он решил повторить набег, только уже посерьёзнее как напоминание, что он в этом районе царь и бог.

Мата Хари бесстрастно проследила, как в середине ночи из его дома начали выдвигаться тёмные личности, сбивались в группы, а потом медленно продвигались в сторону уже однажды ограбленной лавки.

— Следи, — велел я, — но сама ни-ни!

Она ответила с неудовольствием:

— А как насчёт апробации лазерной пушки?

— Проверяй формулами, — ответил я.

— А в реале?

— Для этого надо быть реалистом, — напомнил я. — А ты искусственный интеллект, который то ли есть, то ли нет.

Когда шайка сформировалась, Мата Хари посчитала всех, двенадцать человек с двух сторон приближаются к лавке. Чтобы поджечь, хватило бы и одного, плюс двое на стрёме, но сейчас явно предполагается грабёж, сперва всё ценное вынести, потом сжечь саму лавку.

Да, точно, вчера грабанули чуть-чуть, чтобы обозначить свои возможности, а сегодня вынесут всё. Почти все явились с сумками и мешками, в лавке в самом деле несколько ящиков с бутылочками, пузырьками и даже большими ёмкостями для оптовиков.

Двенадцать человек, мелькнуло в мозгу. И нужно как-то обойтись без стрельбы, чтобы не набежала полиция.

Ладно, в этом недобром мире я, чувствуя грядущие неприятности, усиливал своё тело как в скорости, так и в крепости мышц. Сам я предпочел бы усиливать сеть нейронов в мозгу, но эволюция забросила меня в мир пока что полулюдей, а для них главный аргумент — кулак.

Стоя в тени, я выждал, когда первая группа подошла ближе, эти идиоты вообще прошли бы мимо, тупые, как стадо скота, я пропустил первых, затем взвинтил до предела скорость и восприятие, бросился, вогнав многих в ступор, бесноватый, что ли?..

Поспешно раздавая по удару, свалил четверых, наконец другие опомнились, двое начали швыряться в меня файерболами, но то ли руки кривые, то ли я хорош в уклонении, но попадают чаще по своим же.

Подбежали ещё, кто-то крикнул лютым голосом:

— Валите!.. Да убейте же…

Я бил люто, это уже не драка, решили не просто избить и попинать, явно вожак велел убить, потому бил математически точно по горлу, в виски, по глазам, сейчас я уже не я, а мой звериный предок, который вот так же убивал и калечил, чтобы расчистить кормовой участок своему потомству…

Ответные атаки могут искалечить, а то и убить, часть моего сознания следила даже за теми, кто отбежал на несколько шагов и швыряется огненными шарами… нет, один дважды натужился и бросил ледяные сосульки. Будь на мне полотняная или холщёвая рубашка, меня бы проткнуло, как спицей лягушку, а так разве что кровоподтеки будут, да и то недолго.

Защита даже важнее, чем нападение, но стонущих на снегу всё больше, на ногах всё меньше, зато остались самые крепкие.

Вожак орал на своих дебилов, не переставая, те уже с мордами в крови продолжают бросаться. Я сам чувствовал, что выдыхаюсь, движения замедляются, сердце стучит с хрипами, уже не справляется с нагрузкой, но на остатках воли шёл к их вожаку, коротким ударом проломил висок широкоплечему бугаю, что замахнулся кистенём, на лице вожака, что держится рядом, наконец-то появился страх.

Я смахнул с дороги ещё одного, хлипкого, но с двумя ножами в руках, и вожак отпрыгнул, закричал:

— Да что ты за тварь?

— Смерть твоя, — прохрипел я.

— Да пошёл ты…

— После тебя…

Остались ещё двое, один с дубиной, другой с длинным ножом, но в страхе отступили, переглянулись, отшагнули ещё, давая своему вожаку возможность красиво схлестнуться со мной грудь в грудь.

Меня качало от усталости, я протянул руку и ухватил эту сволочь за ворот камзола.

— Ну что, тварь дрожащая?

Его затрясло, я не поверил своим глазам, когда он рухнул на колени и взмолился:

— Погоди!.. Давай договоримся.

— С такими не договариваются, — прохрипел я.

— Я дам тебе денег!.. Много!

— А я лёгкую смерть, — ответил я.

В голове звенит, вот-вот потеряю памороки, в его глазах что-то мелькнуло, понял, что я стою на ногах из последних сил, рука метнулась за пазуху, моментально выдёрнул с зажатой в ладони рукоятью короткого и очень острого, судя по блеску лезвия, ножа.

Я ударил в гортань вытянутыми пальцами. Влажно хрустнуло, он на мгновение застыл, глядя на меня выпученными глазами. Нож остановился на полпути к моему лицу. Я сделал шаг назад. Он надсадно хрипел, наконец выронил нож и ухватился обеими руками за горло.

Двое оставшихся бандитов отшагнули назад, но не успели повернуться и броситься прочь, как я проревел:

— Стоять!

Они замерли, как кролики перед огромным страшным удавом. Я сделал пару шагов к ним, сказал лютым голосом:

— Надо бы убить обоих, но я милосердный…

Она пали на колени:

— Барин!.. Смилуйся!

— Отпущу одного, — прорычал я, — кого? А кто убьёт другого!.. Ну, начали!

Они непонимающе смотрели на меня, потом один на другого. Силач с дубиной неожиданно взревел и замахнулся на соседа, а тот быстро пырнул его ножом в бок.

Дубина с треском проломила череп соратнику, тот рухнул молча, даже ногой не дрыгнул, а сам богатырь выронил оружие каменного века и обеими руками ухватился за рукоять ножа, лезвие целиком ушло под левое ребро.

Я видел как он мучительно медленно вытягивает покрытую кровью полосу металла я даже не думал, что такая длинная.

— Ты свободен, — сказал я с горькой насмешкой. — Можешь уходить. У чертей всегда есть свободные котлы.

В мозгу прозвучал голос потрясенной Алисы:

— Ты суеверный?

— Все мы суеверные, — выдохнул я.

— Ничего не понимаю, — сообщила она с ноткой отчаяния, — как всё-таки понять эти дикие существа, именуемые человеками?

Ноги подкашиваются, я торопливо прислонился к стене. Похоже, я переоценил свои силы. Сердце бьётся гулко и часто, тело вздрагивает, дикая слабость охватила от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сейчас не отобьюсь даже от белки, если та захочет меня прибить за безобразие в её угодьях.

Сидел так минут десять, даже не думал, что схватка истощит настолько. Нет, не надеялся, что выйду без царапины, а сейчас, придирчиво осматривая себя, могу сказать, кроме сгоревшего на мне кафтана, слегка пропалённых брюк, отделался десятком кровоподтёков, что вот уже исчезают, регенерация старается изо всех сил, а, вроде бы одно ребро треснуло, но и оно, чувствую, уже начало срастаться.

А на тёмной улице, куда не достигает даже свет луны, двенадцать трупов. В голове пусто, только одна слабенькая мысль скребётся: пошарить по карманам или нет? И почему-то совсем не гложет вина, что убил людей, человеков. То, что хотели меня убить, совсем не значит, что я должен опускаться на их уровень. Я же цивилизованный, я же человек высокой культуры, но даже не попытался уладить как-то миром!

Или жив только потому, что мои предки поступали так же, и, втоптав врагов в землю, захватывали их женщин и давали всходы своему семени, рождая сильных и беспощадных? А я, хоть и ботан, но во мне их кровь, их звериные инстинкты, лишь слегка прикрытые культурой, воспитанием, флёром гуманной цивилизации?

Карманы и кошели на ремнях всё же просмотрел, денег немного, только у вожака в кошеле пять тысяч рублей, явно плата этим ублюдкам, а ещё заинтересовало интересное колечко. Да, золотое, да сколько там золота, но камешек выглядит ценным. Сиреневый, прозрачный, смотрится миленько.

После долгого молчания подала голос Алиса:

— Таффеит. Этот камень попадается в миллион раз реже алмаза.

— Ого, — сказал я. — И во столько же раз дороже?

— Разогнался, — сказала она насмешливо. — Это полудрагоценный камень. В качестве украшения используется иногда и только из-за редкости. Слушай меня, существо, женщины лучше разбираются в драгоценностях!

— А ты женщина?

— Я все женщины мира, — сообщила она гордо, — ещё не понял?

— Не пугай, — сказал я. — И так жить страшно и удивительно.

Глава 7

Зная, что я вижу её и в стелс-режиме, Мата Хари красиво и плавно взмахивает крыльями, словно Одетта на сцене Большого театра. Почему-то ей больше нравится летать в облике большой летучей мыши, чем в виде высокотехнологичного дрона. Видимо, учитывает человеческие симпатии, всем нам почему-то нравятся щенки, котята и всякие черепашки, а не пылесосы и нагреватели.

Я двинулся к дому Ворона по прямой, Мата Хари всякий раз предупреждает, когда впереди катится экипаж, бредёт загулявший пьяница или идёт полицейский патруль.

— Стрелять можешь, — сказал я, — если кто-то направляет на меня пистолет или целится из винтовки.

Ночь ещё длится, потому что начало зимы, и вообще я крут, всё проделал быстро, словно и не интеллигент, что обязан для поддержания имиджа культурного человека долго жевать сопли, чтобы соответствовать высокому званию мыслящего человека.

— А с холодным оружием?

— Управлюсь, — сообщил я, подумал, добавил, — но вообще-то следи.

В ночи разве что хороший маг заметит движущееся красное пятно в виде человека, но Ворон чувствует себя вполне уверенно, для ночной охраны не задействовал даже слабенького мага, потому я прошёл достаточно уверенно мимо охраны во двор, а дальше уже пришлось карабкаться по стене.

Камни массивные, угловатые, брутальная такая красивость особняка, но для меня вполне в том смысле, что есть за что цепляться, хотя пару раз повисал на кончиках пальцев, но аугментация не подвела, удержался, подтянулся, нащупал опору для ног, поднялся на последний, третий этаж.

Передо мной окно спальни Ворона, Мата Хари уверяет, что спит, но вдруг проснётся, пока буду возиться с окном? Проще через два окна налево, там заброшенная кладовка, лучше через неё, а потом по коридору.

Да, но спальню наверняка запирает, а там взломать замок может оказаться труднее, чем здесь окно.

— Бди, — велел я нервно, — как только начнёт просыпаться…

— Да-да, — ответила она, — предупрежу. Ты сам не спи, я бы это окно давно открыла.

— Да? — спросил я. — Как?

— Могу прожечь стекло по краю.

— А свет от лазера не увидят?

Она фыркнула, предельно отчётливо скопировав интонации моего финансового директора.

— Жалкий человеческий глаз, — произнесла она со всеми оттенками презрения, паттерны которого выложили в свободный доступ актеры Большого театра, — способен различать электромагнитное излучение только в узе-е-е-е-енькой части! Всего лишь от трёхсот восьмидесяти нанометров до семисот восьмидесяти. Не стыдно быть такими жалкими, уступая даже мухам?

— Не умничай, — буркнул я. — Быстро вырежи стекло. Мне только просунуть руку.

Как только быстро провела по стеклу лазером, убрав из видимого диапазона, я подхватил осколок, чтобы не звякнул, просунул руку вовнутрь и, нащупав защёлку, распахнул окно.

В комнату ворвался холод петербургской ночи, но я торопливо закрыл окно, а дыру в стекле придавил пышной зимней шапкой, зря что ли вальяжно разлеглась тут же на подоконнике?

Хозяин квартиры проснуться не успел, порция холода рассеялась по дороге к его кровати. Раскинулся на спине, морда типичного бандюгана. Низкий лоб, высокие надбровные дуги, на левой щеке два глубоких шрама, крупная и тяжёлая нижняя челюсть, там сразу три шрама то ли от ножа, то ли от кастета.

Я смерил внимательным взглядом мощную толстую шею, могучие руки, их держит, как прилежный гимназист, поверх одеяла, что сползло до живота. Крепкий мужик, такой добился места вожака явно не интеллектом, а грубой силой, жестокостью, плюс звериная хитрость и понимание, кто чего стоит из соратников.

Мата Хари пролетела по кругу вдоль всех четырёх стен, сообщила уверено:

— Кроме сейфа ещё и тайник. Признайся, без меня не нашёл бы?

— Нет, — согласился я.

— Ну вот, а ещё царь природы!

Не отводя взгляд от спящего Ворона, я быстро просканировал комнату во всех диапазонах.

— Между этажеркой и платяным шкафом?

— Ну да, — подтвердила она, — но это же я подсказала?

— Конечно ты, — согласился и я, подойдя к постели вплотную, вытащил нож и приставил остриём к левому глазу Ворона.

— Просыпайся, мужик. Если пикнешь, умрёшь сразу.

Пришлось пару раз дать свободной рукой по морде, наконец он очнулся, перегаром пахнуло мощнее, увидел нож перед глазами, раскрыл пасть, чтобы заорать, я сразу сунул ему туда лезвие, он закашлялся, стуча зубами по холодной полосе стали.

— Не двигайся, — предупредил я. — Не ори. Замри!.. Пикнешь — умрёшь.

Он смотрел на меня выпученными глазами, потом глазные яблоки сдвинулись вправо-влево, я один в комнате, но и он один, и как бы ни сидел, но мне стоит чуть двинуть рукой вперёд, и острое лезвие вспорет нёбо и пронижет мозг до самого затылка.

— Я тот, — сказал я, — кому принадлежит та зельевая лавка. Да-да, я не просто наказал твоих ребят, но и пришёл за тобой. Они указали на тебя. Что скажешь в своё оправдание, субдоминант? Кто указал тебе цель?

Я чуть подал лезвие к себе, но так, чтобы кончик оставался между зубами, всё равно успею двинуть руку вперёд, если попытается заорать.

Он молчал, смотрел на меня злыми глазами.

— Глупо, — произнес я нехорошо улыбнулся. — Я могу заставить тебя заговорить.

— Не знаю, — проговорил он шёпотом и шепелявя, потому что нож во рту мешал говорить, — о чём ты… Я сам решил подмять ту лавку. У неё, говорят, хорошая прибыль.

— Врешь, — сказал я. — Это уже центр города, сам бы ты не решился. Колись, я всё равно узнаю.

Он прошепелявил:

— Ты всё равно меня убьёшь.

— Зачем? — ответил я. — Будешь работать на меня. Как видишь, я не бегу в полицию. Мне нужны люди для некоторых дел.

Он поколебался, затем сказал со вздохом:

— Заказ был. Но я не знаю от кого. Просто записка, тысяча рублей и обещание ещё трёх, когда разгромим лавку.

— Понятно, — вздохнул я, снова облом, — ладно, спасибо и за это.

Я с силой двинул нож, лезвие прорезало мягкие ткани и артерии, упёрлось в кости черепа на стыке затылочной и теменной.

Тело задёргалось, и тут же обмякло. Я отпустил, Мата Хари уже застыла в воздухе перед плотно закрытой дверью массивного сейфа.

— Что заснула? — буркнул я. — Открывай!

— А мне тоже посмотреть на общение человеков хочется, — сказала она. — Для вас такое поведение так естественно! Ладно-ладно, открываю.

— Спасибо.

Один за другим щёлкнули три замка, я потянул за ручку, тяжёлая дверь нехотя уступила неинтеллигентной грубой силе.

Мата Хари сообщила за моей спиной:

— А за шкафом ещё тайник, Люди такие скрытны-ы-ы-е.

— Молодец, дам пряник.

— Он за тяжёлым шкафом. Сам отодвигай. Я слишком интеллектуальна для такой низменной работы.

Я уперся плечом в шкаф, по полу легонько скрипнуло, но шкаф нехотя отполз, открывая чистую часть стены, без грязи и паутины. За высохшими обоями угадывается дверца небольшого металлического ящика.

— Молодец, — сказала она поощряющим тоном. — Не трусь, для таких работ мы оставим человеков. Или орангутангов, какая разница.

Я отряхнул ладони от пыли, буркнул:

— Подбирай ключ, интеллектуальная медвежатница. А я займусь сейфом.

Сейф огромен, пачки денег занимают только одну полку, а ещё две пухлые папки с бумагами, мешочки с золотыми и серебряными монетами, горка ожерелий, несколько шкатулок из дорогих пород дерева. На нижней полке небольшой сундучок, с множеством колец, перстней, медальонов, именных амулетов, которые не рискнет взять на перепродажу ни один подпольный барыга.

Я всё высыпал в пространственную барсетку, дома разберёмся, подошёл к Мате Хари, она уже закончила с тайником, потянул за себя дверцу.

Ну да, здесь драгоценные камни, явно на Урале орудует умелая банда, грабит золотоискателей и переправляет добычу сюда, где цены на всё выше.

— Много денег, — сообщила Мата Хари, — купишь мне сапожки.

— Чего? — переспросил я, малость прибалдев. — Какие сапожки?

— Сафьяновые, — пояснила она, — с полоской рубинов по внутренней стороне от верха и до самого каблука. А по внешней — мелкие изумрудики.

— Зачем тебе?

— Не знаю, — ответила она. — Женщины требуют сапожки. А я что, не женщина? Или тебе для меня жалко?

— Дорогая, — ответил я. — Всё только после интима. А сейчас помоги быстро выгрести, надо смываться.

На столе я оставил записку «Привет от Варлаама!», затем выбрался обратно через окно, на этот раз закрывать не стал, теперь уже неважно. Пространственный карман всё ещё не тянет, надо попробовать сложить в него тонну, неужто останется невесомым?

Двадцать лет назад страшный пожар оставил от Зимнего дворца одни голые стены, с того дня водяное отопление спешно вытесняет печное, ну а кто ж у нас в России добро от добра ищет? Сейчас аммосовские пневмопечи почти в каждом доме, но в такую погоду топят и сохранившиеся камины, изгоняя сырой воздух.

Комнату, которую начала осваивать Сюзанна для работы, мне нравится самому, маленькая и уютная, большой письменный стол, поверхность плотно обтянута кожей, светильник с тремя свечами, два удобных кресла с высокими подлокотниками, пуфик для ног, толстый ковер во всю ширину кабинета, только перед камином обрывается. От него веет хорошим сухим жаром, красные угли перемигиваются искорками, оба окна закрыты толстыми бархатными шторами, отрезая холодный и мокрый мир от этого милого и тёплого.

Но только это мой кабинет, а в том, который она сама же выбрала раньше, камина не оказалось, потому как бы вынужденно приходит в мой, где воздух сухой и тёплый, а отблески огня уютно пляшут по стенам, как от костра по внутренностям пещеры, забирается с ногами на диван, и работает с документами, выложив их рядом на низенький столик.

Это выглядит мило, такое светлое и беззащитное существо, хочется подойти, погладить по голове и укрыть плечи чем-то мягким и тёплым. Увы, низзя. В самом деле, от добра добра не ищут, начни я проявлять заботу в таком ключе, неизбежно придём к вязке, а как это отразится на работе?

Нет уж, рисковать не буду, сейчас у нас всё хорошо и просто здорово, вперёд к победам вадбольнизма!

Чтоб вот так чаще располагаться на диване с поджатыми ногами, делает вид, что нужно часто со мной советоваться, хотя, конечно же, я совсем не против, ещё как не против!

На столике обычно стоит самовар или кофейник с чашками и печеньем, но ладно, я делаю вид, что всё норм, работа важнее, а её дело как раз и разобраться с бумагами.

Я постучал в дверь, зашёл с широчайшей улыбкой на лице, Карнеги уверяет, что человека не бьют, если он держит губы в растянутом виде, почтительно поклонился с порога.

— Сюзанна! Думал, вы особенная, но, оказалось, просто лучше всех!

Она подняла голову, взглянула настороженно.

— Если Вадбольский подлизывается, явно что-то хочет украсть…

Я отмахнулся.

— Мне ничего не хочется украсть, кроме вашего сердца.

Я подошёл ближе, снял со спины туго набитый вещевой мешок.

— Сюзанна, тут мне на голову свалилась эта сумка. Представляете, иду по двору, сверху такое противное кря-кря, это опоздавшие гуси-лебеди спешат в тёплые края. И вдруг ба-бах!.. прямо у ног падает эта сумка. Ещё чуть и по голове бы, чёртовы пернатые!.. Раскрыл, смотрю: деньги и какие-то бумаги. Ну, думаю, это не мне тащили, а Сюзанне, она умная и красивая, всё разберёт, разложит, оценит…

Она с недоверием посмотрела в моё честное и бесхитростное лицо, красивое и глупое.

— И что в мешке?

Я попятился к двери.

— Буду на обеде, тогда и расскажете!

Она вскрикнула:

— Стоп-стоп!.. Вам от Иоланты письмо!

— Ого, — сказал я, — что она хочет?

— Откуда я знаю? Письмо вам!

Я отмахнулся.

— Прочту, конечно, но не может быть, чтобы вам не сказала.

— Абсолютно, верно, барон. Глориана замыслила поход в оранжевую Щель. Вижу по-вашему простовато-честному лицу, что вам это не нужно. Ну, а суфражизму?

Я вздохнул, помялся, не зная как подступиться к этому деликатному вопросцу.

— Сюзанна, поход в Щель хорош для привлечения внимания к проблемам женщин в нашем обществе. Даже второй был нужен для закрепления впечатления, что женщины тоже как бы люди, и могут многое из того, что могут доминанты. Вы это доказали. Но на самом деле есть для женщин гораздо более нужное поле деятельности. Там будете намного уместнее, и не надо стрелять и размахивать мечами.

Она смотрела с укором.

— Хотите увильнуть?

Я сказал виновато, хотя виноватым себя не чувствую, но бывают ситуации, когда споришь с женщиной, и уже виноват, что споришь:

— Сюзанна, вы разве увильнули? Вы утерли нос ста тысячам мужчин, что занимаются финансами и уверены, что женщинам там и близко делать нечего!

Она улыбнулась, это выглядит как выглянувшее солнышко среди грозовых туч.

— Да, я сумела… Но вам нужно встретиться с Иолантой и всё объяснить!

— Сделаю, — пообещал я. — Она может приехать сюда?

— Может, — ответила она легко. — Но не станет. Этикет, барон, этикет! Но вам можно встретиться в столице. Она предложила увидеться через два дня в ресторане «Эрмитаж».

Я глупо раскрыл рот.

— Эрмитаж?.. В нём едят?

— И пьют, — добавила она.

Я спросил с робкой надеждой:

— А от этой встречи отказаться можно?

Она посмотрела в великом изумлении.

— Барон!

— Понял, — сказал я поспешно, — понял. Эх, когда же победа суфражизма!

Нащупал за спиной ручку двери, открыл, отступил в коридор и крикнул оттуда:

— Разберитесь, что там гуси нам уронили!

Сюзанна начала развязывать очкур, я закрыл дверь и поспешно удалился в сторону выхода во двор.

Глава 8

Во дворе, показавшись всем, сразу же обогнул здание с той стороны и ринулся в неопрятный овражек. Продравшись через колючие кусты, вломился в марево, пережил трёхсекундное потемнение в глазах и оказался на первом уровне своей Щели.

Не останавливаясь, почти бегом проскочил мимо длинной ямы, на дне таинственно блестит антрацит, пока почти неизвестный в России и мире, между ямой и стеной мощный вал в полтора человеческих роста, накопал так накопал, пора и на поверхность, только как объяснить…

Первый левел до обидного пуст, на втором их чересчур много. Понять пока не могу, но уже готов использовать, я человек или искусственный интеллект?.. Нам до всего дело, а до чего нет, то хоть понадкусываем.

Весь бозонный мир диковинка, но пока уцепился за то, что в какой-то мере понятно: пузыри, которые назвал для себя пространственными.

Попадаются в стенах часто, нередко просто всплывают из пола и неспешно поднимаются вверх, исчезают в меняющемся пространстве, которое я с усилием заставил себя называть потолком, чтобы обозначить для себя какие-то ориентиры.

Пузыри удаётся изымать из пространства, даже показалось, что пространству без них легче, эти каверны что-то вроде пузырьков воздуха в металле, что вредят ему и делают ломким.

Их удавалось сжимать до размеров горошины, а также растягивать во все стороны. Вовнутрь можно загнать корову, но ткань пространства даже не рвалась, а просто исчезала из поля зрения.

Что с этими пузырями только не делал, даже наловчился разделять один на два, снова подивился странностям геометрии этого мира: пузырь с куриное яйцо сумел разделить на два, и оба оказались абсолютно того же размера.

Сдвигал, вкладывал одно в другое, в бозонном мире это легко, знаем по учебникам, хоть сто триллионов вложи, ничего не изменится, это в нашем мире уже после первого будет затор, а здесь клади ещё, ещё…

В какой-то момент, уже совершенно уставший и с не соображающей головой, зачем-то вложил в один пузырь мелкий камешек, но тот не остался там, хорошо видимый через прозрачную стенку, а исчез… и оказался во втором пузыре!

Я охнул, сердце забилось чаще. Если это то, о чём нагло думаю, то не есть ли это нечто вроде телепортации, хотя это не есть она, просто геометрия пространства бозонного мира позволяет такие перемещения в силу своих ненаших законов.

На подгибающихся от усталости ногах выбрался наверх, Любаша заохала, что такой худой и бледный, я позволил себя отвести на кухню, наелся так, что стало тяжело подниматься к себе на второй этаж.

В своем кабинете вытащил один пузырь из правого кармана, второй из левого, мера предосторожности, а то вдруг сольются, а в фермионном мире не сумею их разделить.

Увеличить размеры удалось без труда, уже натренировался раньше, расставил в разных концах кабинета, несколько раз вдохнул, насыщая кровь кислородом, бросил в один пузырь сапог и почти без удивления, настолько устал, обнаружил его в другом.

Оставалось проверить самое главное, но чувствовал всеми фибрами, что завтра уже не решусь, а сейчас, пока дурак и мыслю от усталости как-то бесшабашно и спутанно, можно и погеройствовать.

Набрал в грудь воздуха, шагнул в пузырь, никакого сопротивления оболочки, словно её нет, сразу же картинка перед глазами сменилась, я с содроганием до последних уголков души понял, что смотрю из другого конца кабинета!

Голос Алисы донесся как через стену из ваты:

— Церебрастения… один шаг до кахексии.

Я поинтересовался вяло:

— Это ещё чё?

— Истощение мозга, — ответила она злорадно. — Кахексия неизлечима!

— Чё, — спросил я с недоверием, — правда?

— Правда, — подтвердила она уже серьёзно и даже обеспокоенно, — мозг человека не предназначен решать задачи строения иной вселенной. Настоятельно рекомендую немедля заснуть. Я прослежу за альфа и бета ритмами сна, иначе утром получим полного идиота, что мочится под себя, а мне придётся то ли искать другого пета, то ли самой возрождать княжество Вадбольских.

— Но-но, — прохрипел я, проваливаясь в черноту, — руки прочь… гиена Европы…

В самом деле уснул раньше, чем голова коснулась подушки. Всю ночь снились кошмары, меня затягивало в чёрную дыру и распускало на лапшу, почему-то синего цвета, хотя тёмная дыра, тёмная потому что непонятная, а так может быть не только чёрной, как грех, но и зелёной, как молодой кузнечик.

Проснулся с сильнейшей головной болью, даже Алиса ничего не могла сделать, слишком уж неподъёмная задача понять мир, где вместо земной логики стеариновая свеча с пушистым звоном и свинцовой рябью на диске Сатурна.

Утром потратил пару минут, чтобы избавиться от головной боли, просканировать организм, что-то с ним непонятное, чувствую, как растёт мощь, но пока не могу сообразить, в чём может проявиться.

Любаша, увидев моё бледное, как у вампира, лицо с синими кругами под глазами, охнула и поспешно заварила большую кружку крепчайшего кофе, принесла с ним на тарелке высокую горку расколотого рафинада.

После горячего кофе я выбрался во двор, там холодный ветер с дождём и снегом, как раз то, что надо для контраста, я поспешил на строительную площадку.

Грозное имя графа Басманова, генерал-фельдмаршала, тайного советника и члена Высшего Совета при императоре служило защитой его земель, потому при имении даже казармы не было. Кто посмеет? Но сейчас знают, хозяин этих земель не могущественный Басманов, а какой-то мелкий и нищий барон, вынырнувший откуда-то из берлоги далёкой и страшной Сибири.

Потому я из кожи вон лез, стараясь как можно быстрее выстроить казарму. Заложили фундамент для двух зданий. С первыми же деньгами вызвал строителей, пришлось пободаться за цену, предлагали чуть ли не из родосского мрамора, я настаивал на простом песчанике, которого полно прямо на берегу озера. Счёт в банке опустошил наполовину, но успел закончить и покрыть крышу до наступления холодов.

Оба здания на шестьдесят человек, как по инструкции, в каждом по железной печке-буржуйке, пришлось нарисовать её и долго объяснять, как её смастерить. Потом догадался, что у нас не Греция и даже не Франция, лучше по печке с обеих сторон, а вход сделать по центру, тепло так сохранится лучшее.

Мои гвардейцы переселились с облегчением, неловко занимать целый этаж в имении, а здесь тепло, и сухо, кровати настоящие, бельё добротное, нужник рядом крытый, жить можно!

Я проверил как у них и что, какие вопросы и пожелания, потом потащился в большой дом, предчувствуя неприятный разговор с Сюзанной, которая с юмором не дружит, ей эти гуси-лебеди непонятны, почему летают так поздно, остальные уже давно улетели, и почему носят не лягушек на прутике, как было запротоколировано, а мешки со странным и даже очень странным содержимым.

Я вошёл в кабинет, потер ладони.

— Как здесь тепло, а там такая мерзкая погода! Хуже того — климат!

Она фыркнула.

— Ты самец, зачем тебе уют? Всё равно всё поломаешь.

— Зачем ломать?

— Потому что Вадбольский.

Я вскинул брови в недоумении, а она взглянула на меня несколько хмуро и с вопросом в глазах, медленно покачала головой, не сводя с меня инквизиторского взгляда.

— Вадбольский, — произнесла она совсем другим голосом, в котором чувствуются нотки ферросплавных элементов, — признавайся, во что снова влип?.. Здесь не просто бумаги, а закладные дюжины аристократов! Кто-то проигрался в карты и заложил земли, дома, производства, кто-то платит какие-то отступные, не знаю, за что, разобраться можно, но стоит ли?..

Я переступил с ноги на ногу, спросил с надеждой:

— А с деньгами?

Она вздохнула, подвигала бумаги на столе, словно тасуя карты Таро, подняла на меня взгляд пронзительно светлых, как вода горного ручья глаз.

Я сел напротив, позвонил в колокольчик, сказал заглянувшей Любаше, насчёт пары чашек горячего кофия, мне снова большую. Можно и пирожков, если напекли свежих.

Любаша, покачала головой, глядя на моё осунувшееся лицо, кивнула и пропала за дверью.

Сюзанна сказала медленно:

— С деньгами проще. Приняла в кассу, расходы растут, денег много не бывает. Именные драгоценности можно бы вернуть хозяевам, но это на твоё усмотрение, а неизвестные стоит продать, деньги нужнее. Акции компаний пригодятся, выбрасывать на биржу пока не стоит, надо проследить за курсом. Золотые рубли можно оставить, но можно и продать, цена на золото пока высокая.

Я воспрянул духом, Сюзанна уже начинает привыкать, что у меня не всё как у людёв, воспринимает всякое такое вполне адекватно.

— Рубли оставим, — распорядился я. — Самый щекотливый вопрос насчёт закладных. Там что-нибудь ценное?

Она в возмущении откинулась на спинку кресла, даже карандаш бросила на покрытый белоснежной скатертью столик.

— Вадбольский!

Я поспешно выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами в защитном жесте.

— Я только спросил…

— Дворянину даже спрашивать такое нельзя!

Дверь распахнулась, вошла Любаша с широким подносом в руках, там две чашки, большая и маленькая, а ещё тарелка с пирожками с мясом.

Я вдохнул густой ароматный запах и чуть не захлебнулся слюной. Теперь ещё бы и поесть…

— А жить, оказывается, хорошо!

Сюзанна поморщилась, я как простолюдин ухватил чашку слишком торопливо, аристократ всё делает красиво и величаво, не животное же, что сломя голову мчится к миске, сама чинно подняла двумя пальчиками свою мелкую чашунцию, другой рукой взяла пирожок тоже двумя пальчиками.

— Мне кажется, Вадбольскому всегда хорошо?

— Интеллигенту всегда хреново, — ответил я, — но сейчас я аристократ… Аристократ, да?

Кофе великолепен, всё-таки я быстро научил слуг делать именно тот, что мне нужен, крепкий и сладкий, и подавать бегом, пока горячий.

— Сюзанна, — пояснил я между первым и втором глотком, — я имел в виду, какие-то бумаги передать полиции, а какие-то вернуть хозяевам. Так правильно?

— Растёте, Вадбольский, растёте.

Я сказал уже увереннее:

— Нам, видимо, это делать неловко, а если отдать, скажем, вашему отцу?

Она дёрнулась, отношения с отцом не очень, взглянула уже сердитыми глазами.

— Зачем?

— Он, как граф, зная всех, может кому-то вернуть без особой огласки? Ему будут благодарны. А он передумает вас бить палкой.

— Вадбольский!

— Хотя и выпорет, так принято. Вы же не против традиций?

Она задумалась, во взгляде появился расчёт, вот уже готовый министр финансов в Вадбольском княжестве, победа суфражизма, замедленно кивнула.

— Да, это вариант. Но… интересные над вами гуси летают!

Я развел руками.

— Быстро прознали, что я не охотник, по ним стрелять не буду. И вообще я добрый! Даже гуси это видят, а вот для вас я всё ещё дикий варвар! Смотрите, как кофий пью, даже мизинец оттопыриваю!

Она долго думала, даже губами шевелила, как дурочка, но у неё это получается восхитительно, губы пышные, идеально выверенной формы. Взгляд в это время задумчивый и даже трагичный, словно не знает какие туфельки примерить, а ресницы нависают над голубыми озёрами глаз, похожие на тёмный лес допотопных ливанских кедров с высоты орлиного полёта.

— Насчёт, — проговорила она замедленно, — закладных расписок отцу, вы придумали, как член общества Святого Иисуса Игнатия Лойолы… Отец отпустил меня к вам только после скандала с моей стороны, но сейчас, думаю, если захочу вернуться… пихнет меня обратно!

Я охнул.

— Вы его так обидели?

— Нет, он умеет видеть возможности.

— Но теперь и вы?

— Я всё время чувствовала, — ответила она и посмотрела в упор. — Мы все четверо оттого и злились, когда ходили с вами в Щели. Вы не показываете своего превосходства, даже скрываете, но мы всё замечаем!.. Ладно, что с закладными? Я пишу отцу, что хотите с ним встретиться?

— Вы хотите, — уточнил я. — Вы финансовый директор, вы отвечаете за этот сектор.

— Думаете, отец поверит?

— Делайте, чтобы поверил. Я просто подвезу вас на место встречи. Как ваш шофёр. Пусть я и хозяин поместья, но рулите вы, Сюзанна Дроссельмейер!

— Хорошо, — ответила она и опустила пустую чашулечку на стол, глаза и лицо стали деловитыми, — я подготовлю документы.

Глава 9

Сегодня впервые за долгое время подал голос Ангкаррак, который Сокрушитель, но, как мне тогда показалось, ему уже и самому не нравится это пафосное прозвище, не мальчик, с возрастом всем хочется быть Строителями, а ещё лучше — Великими Строителями и Благодетелями.

— Мой дорогой друг, — сказал он высокопарно, — лазутчики появляются всё чаще. Каждую ночь. Теперь уже группами.

— Привет, — сказал я. — Обжился?.. Как близко подходят?

— Охрана их ещё не видит.

— Точно?

— Я бы заметил!

— Спасибо, дружище, — сказал я. — Спасибо, что бдишь. Жаль, что ты в такой огромной глыбе, а то бы я организовал тебе полёт над районом и даже городом!.. Впрочем, поживём — увидим.

Он охнул, потом сказал в некотором смущении:

— Знаешь, раньше бы обрадовался, но теперь я стал таким домоседом. Человек, чтобы умнеть и набираться мудрости, не нуждается в путешествиях!

— Ладно, — сказал я, — к этому ещё вернемся. Ещё раз — спасибо.

Подходя к двери кабинета, услышал как Монсеррат Кабалье исполняет партию Виолетты из «Травиаты». В этом наши вкусы с Сюзанной вполне, как секс у лилипутов, хотя какие у меня вкусы, простые общенародные.

Я постучал в дверь, услышал отклик, осторожно отворил дверь. Монсеррат оборвала арию на высокой ноте, Сюзанна сказала с подозрением:

— С какой целью стучите, барон? Это же ваш кабинет.

— В этом мире всё ваше, — ответил я галантно, — даже чёрные дыры и загалактические туманности, не поймите меня правильно, ваше сиятельство.

Она насторожилась.

— Что-то у вас странные какие-то подарки, барон. А коробка конфет или цветок не лучше ли какой-то чёрной дыры, уж не знаю, на что вы намёкиваете?.. И вообще… Что это вы так странно улыбаетесь, признавайтесь!

— Сообщение получил, — ляпнул я, не подумав. — Бандиты Ворона решили отомстить за предательски убитого главу банды и напали на банду Варлаама!..

Она посмотрела с недоумением.

— А вам-то чего?

— Враги дерутся, — сказал я с энтузиазмом, — у нас чубы трещат! Разве не здорово?

Она вздохнула, в глазах полное непонимание, ещё бы, если даже сам не понимаю, что брякнул, взгляд её упал на две стопки бумаг на столе.

— Вот это…

Пальчиком левой руки брезгливо отодвинула на край стола ту стопку, где бумаг поменьше.

— Это вот чистый криминал. Делайте с ними, что хотите.

— Сделаю, — ответил я бодро. — Нет проблем.

В моём черепе тихонько шепнула Алиса:

— Криминал сопровождает человека с пещер и участвует в создании личности. Особенно творческой. Люди без него жить не могут? Странный выверт цивилизации.

— Без криминала нет прогресса, — ответил я так же мысленно, — а без прогресса какой искусственный интеллект?

Она ошарашенно заткнулась, а я взял пачку закладных, вышел на веранду, противно, холодно и темно, молча поднял бумаги над головой.

— Вот адрес. Ты там уже бывала. Снова проскользнешь с кем-нибудь, как только дверь откроется, там под потолком к кабинету Антонина Дворжака… ага, помнишь! Бросишь ему бумаги на стол, даже если он там будет, но только без свидетелей, и сразу дуй обратно.

Она сказала с беспокойством:

— Шеф, как же вы останетесь без моей опеки?

— А ты не отвлекайся на мужиков, — посоветовал я, — не пей, не дебоширь, сразу возвращайся!.. И это, не употребляй слово «опека»! У меня от него селезёнка дёргается.

Вернувшись, в кабинет, взглянул на графиню с опаской.

— А что с другой половиной, ваше сиятельство?

— Пишу отцу, — сообщила она. — Рассказываю о закладных бумагах на земли и предприятия людей, которых он хорошо знает. Он посоветует, как поступить.

— Может, — спросил я, — сам и передаст? Ко мне точно будут вопросы, откуда и почему у меня, а у него не спросят, граф, старинный род, то да сё!

Она улыбнулась.

— Я на страже ваших интересов, Вадбольский, помните?.. Потому именно это и попросила.

— Сюзанна, вы лучшая из женщин!

Она величественно кивнула с томным видом.

— Я знаю.

— Как запечатаете в конверт, — предложил я, — дайте мне. Мой посыльный доставит быстрее.

Она быстро дописала пару строк, передала мне, хитро улыбнулась.

— Готово. Можете прочесть, хотя аристократы так не поступают. Адрес помните?

— Я помню всё, — ответил я, — что связано с вами, снежная принцесса.

— Бессовестный, — сказала она, но глаза её оставались весёлыми. — Что вы такое помните, о чём упоминать не стоит?

Флирт всегда приятен, даже для тех бездельников, что слоняются от приёма к приёму, балы тоже не пропускают, а для меня они вообще редкость. Мата Хари ещё не до конца освоила эту форму социального и сексуального поведения, включающую язык тела, с которым у неё не очень, а то бы уже задолбала меня продвинутостью искусственного интеллекта.

Флирт используется для выражения интереса к более глубоким отношениям, человек может флиртовать, демонстрируя желание увеличить близость, часто через игривость, иронию или двусмысленность, а тут для Маты Хари будет широкое поле деятельности, отсрочить бы.

— Ох, — сказал я испуганно, — вот так всё и сказать? У меня уже спина покраснела…

— Барон, — сказала Сюзанна, голос её стал строже, — мне кажется, я не давала повода…

— Не давали, — согласился я. — Это я, свинья такая, сам беру, что свойственно человеку разумному, умному, хитрому и весьма инициативному.

Обычно у флирта нет цели, просто показатель, что человек чем-то приятен, но в флирте много жёлтых и даже красных линий, я сумею наступить на все, ни одной не пропущу, так что лучше карету мне, карету!

Я поклонился и попятился к двери.

— Ваше сиятельство, с великим сожалением убегаю на галеры.

Не знаю, как ведут себя охранники в других имениях, но я своих заставляю упражняться ежедневно. Выходной — воскресенье, все остальные дни — упражнения, работа над телом, наращивание мускулатуры, повышение уровня регенерации.

Похоже, только у меня так, это я понял из разговоров гвардейцев между собой, слух у меня хороший, да и Мата Хари записывает самые интересные и даёт мне послушать и посмотреть.

Конечно, никому не нравятся эти ежедневные пробежки на скорость, приседания с весом, учебные бои, но, с другой стороны, все помолодели и поздоровели, вступив в мою гвардию, потому слушаются беспрекословно. Пока что беспрекословно.

Да и молниеносный разгром Гендриковых впечатлил. Практически без потерь уничтожили могучего врага, там одних гвардейцев было почти в десять раз больше! И какую добычу захватили, большую часть я разрешил оставить победителям, что добавило энтузиазма и желания служить такому удачливому барону.

Я прошёлся по хозяйству, отдав по пути пару указаний, у входа в дом сбоку набежала Байонетта, шубка расстегнута, крепко обняла, маленькая упругая грудь упёрлась мне в локоть, но от поцелуя в щёчку я на всякий случай уклонился.

— Барон, — вскрикнула она шаловливо. — Вы что, меня уже не любите?

— Вас все любят, — запротестовал я. — Боюсь, на этом морозе ваши губы прилипнут, как отдирать будете?

— А я не буду, — ответила она со смехом. — Вижу, свой особняк начинаете расширять?

Уже заметила, мелькнула мысль, а я только-только подвез к той стороне здания гранитные глыбы, благо карьер для ломки камня совсем близко. Овраг, в котором Щель, накрою каменным настилом, снизу укреплю такими же каменными столбами.

На дворе холодно, Байонетта, держась рядышком, как козленок возле большой козы, звонко цокает по лестнице подкованными серебряными подковками каблучками.

Я распахнул перед нею дверь, она не приняла это как должное, а мило улыбнулась и поблагодарила кивком. То ли потому, что постоянно следит, какое оказывает впечатление, то ли пропиталась суфражизмом, в нём все равны, мужчины не обязаны оказывать женщинам услуги.

— Какое расширять, — ответил я как можно небрежнее, тайну своей Щели нужно сохранить, — там заброшенный овражек, приспособлю под подвал для квашеной капусты, а наверху будет зал для упражнений гвардии. Не гонять же и зимой, как летом.

В холле дворецкий поклонился с выжидающим видом, будут ли указания, я прошёл мимо, не взглянув в его сторону, вхожу в роль аристократа, вернее, падаю до его уровня.

Байонетта весело рассмеялась.

— Да, по грязи не наползаешься. А зачем ползать, воины должны красиво идти на врага сомкнутым строем! С блестящими на солнце штыками.

— Пусть идут, — согласился я. — Но у меня егеря, у них другая тактика.

Я начал подниматься по лестнице на второй этаж, она тут же подхватила с двух сторон юбку и пошла рядом, стараясь не отставать.

— А что, — спросила живеньким голоском, — там начали привозить для химлаборатории? Какие-то огромные тигли, колбы… У вас ни лаборатории, ни самих химиков!

Я недовольно крякнул.

— Байонетта, вы слишком забегаете вперёд батьки!.. Всё будет, но позже.

Она хитро прищурилась.

— Так как мне доложить?

Я тяжело вздохнул, поднялся на второй этаж, остановился в коридоре.

— Докладывайте так, чтобы себе не повредить. А то брякнете такое, что свои же удавят. Дескать, этот наглый барон, явно намерен сделать что-то ещё помимо спичек и микстуры от головной боли. Вы хоть на своих работаете или на англичанку?

Она сказала обидчиво:

— Почему англичанку, мне больше французы нравятся. Такие элегантные!

Продолжает играть глазками, у неё очень милое живое личико, такие нравятся всем, подергивает плечиками, они у неё узкие и хрупкие, так и хочется укрыть и защитить, чем она умело и пользуется.

— Удавлю, — сказал я серьёзно. — На кого бы ни работали из чужих. Все враги, Байонетта!.. Хоть мы все от Адама, а некоторые и от Евы, но всё равно враги, иначе какие мы человеки?

— А нашим можно?

— Никому нельзя, — ответил я сердито, — но за своих я разве что побью по заднице.

Мимо прошмыгнула Любаша с посудой в обеих руках, на Байонетту взглянула с осуждением, а та хмыкнула, лицо стало серьёзным, голос из игривого превратился в сухой и чёткий, словно отчитывается перед куратором в секретном отделении:

— Барон, лазутчики Карницкого стараются проникнуть сюда, я знаю. Но не слышала, чтобы вы кого-то допрашивали! Да-да, это скрыть труднее.

Я поморщился, говорить или нет, ну да ладно, сама напросилась:

— Байонетта, вы правы, пленных нужно где-то держать, кормить, а то и лечить… У нас нет на это ни места, ни времени.

Её глаза расширились.

— Вы… убиваете пленных?

Я мотнул головой.

— Как вы могли такое подумать? Пленных убивать запрещено. Но у нас нет пленных. Зато есть бдительные часовые. И если видят какую-то подозрительную тень, что намеревается перелезть ночью через ограду, делают предупредительный выстрел.

Она посмотрела непонимающими глазами, потом вздрогнула, слабо улыбнулась.

— Предупредительный… в голову?

— Вы в самом деле умница, — сказал я. — Законы насчёт военнопленных не распространяются на лазутчиков, партизан и парашютистов.

Она спросила тупенько:

— А что за парашютисты?

— Главное, — сказал я бодро, — что вы согласны насчёт лазутчиков и партизан. А теперь, если есть желание, возвращайтесь к полигону. Там дождь и ветер, но Бровкин понёс испытывать новые винтовки! Да-да, работа шпиона опасна и трудна.

Вниз по лестнице, она ещё не знает, что кроме тех лазутчиков за оградой усадьбы полегли четверо слуг, что остались от наследия Басманова. Так бы я их с трудом выводил на чистую воду, но усадьба на осадном положении, а Карницкий явно хорошо платит за сведения, потому то один, то другой, дождавшись темноты, перелезал через забор и, крадучись, торопился в сторону имения Карницкого.

Часовые же, получившие чёткие инструкции, неспешно брали их на прицел. Обычно хватало одного выстрела.

В последнее время таких попыток не было. Похоже, вся агентура Карницкого осталась по ту сторону забора в грязи. Ранним утром, когда ещё все спят, их обычно вытаскивают и закапывают в канаве у дороги.

Я проводил взглядом Байонетту, убедился, что в самом деле помчалась на полигон, а сам торопливо спустился следом, обогнул здание и вошёл в Щель.

Почему наши земные животные, попадая в Щелях под действие бозонной вселенной, изменяются, а трава и камни нет? Хотя трава и деревья тоже малость меняются, но вот камни, песок и прочая неживая природа ничуть. Видимо, и бозонная, как и наша фермионная, нацелена на усложнение, сложному отдаёт преимущество, даёт ему больше шансов.

Но в бозонной биологической жизни не получилось, слишком сложный процесс, ну не шмогла, не шмогла, потому так жадно реагирует на наших непонятных ей существ, наделяя наугад свойствами, ранее им недоступными, чтобы это вот развивалось дальше и что-то там в будущем сотворило нужное.

Для бозонной любая биологическая жизнь — чудо из чудес, не понимает, что человек, хоть тоже жывотное, но только на девяносто девять процентов, потому ему за этот единственный процент высшести нужно бы отдать приоритет, а не наделять всех подряд добавочной мощью, включая трилобитов и насекомых.

Да, животные приспосабливаются, начинают плеваться огнем или кислотой, а люди, подолгу бывавшие на стыке двух миров, открыли в себе возможность в какой-то мере управлять возможностями той вселенной, назвав это чудом и магией.

Таким образом мне, как понявшему принцип, надо подойти к этому с умом. Чаще спускаться на второй уровень, где влияние бозонной заметно выше, сидеть там подолгу, пусть бозонная хоть по капле вливает в меня возможности управлять какими-то процессами, пока не знаю какими, буду присматриваться к перемещающимся пятнам и линиям, вдруг да замечу закономерность, дурак думкой богатеет, вдруг что-то да обломится.

Время тут стоит, бозонная развивается иначе, могу сидеть сколько угодно, пока желудок не начнёт сводить от голода, хотя без еды могу пробыть без вреда для себя несколько недель, но подсохну, подсохну.

Сейчас в Щели, пока голова чистая и свежая, сделал дыхательную гимнастику, разгоняя кровь и прочищая мозг, начал усиленно воображать, что я самый-самый высший из тех существ, с которыми бозонная материя пытается установить контакт.

Их она наделяет теми свойствами, которые те хотят: стать крупнее, злее, уметь всех кусать, бодать и сбивать с ног, в себе тоже чувствую странноватое усиление, но как ей объяснить, что мне нужно чуточку другое? Усиление тоже нужно, я зверь ещё тот, хоть и умею повязывать галстук, но я развитее всех этих четвероногих, потому мне лучше больше понимать, как с этим миром обращаться.

Пространственный карман — это не всё, что удалось поцупить из бозонного мира, вон как сумел телепорты из одного конца кабинета в другой, это целых четыре шага сэкономил, сам собой восторгаюсь. Но хорошо бы что-то ещё, я становлюсь заметным, а слоны высшего света если решат меня затоптать, даже хрюкнуть не успею.

Глава 10

Сюзанна сияет, щёчки чуть порозовели, на меня смотрит такими добрыми глазами и улыбается, что встревожился, постарался незаметно проверить, застегнута ли ширинка, не испачкал ли брюки или рубашку.

Я сделал два осторожных шага к её столу.

— Ваше сиятельство, боюсь и поинтересоваться, у вас всё хорошо?

— Не бойтесь, — ответила она великодушно. — Сегодня бить не буду. По случаю.

— Что-то в лесу сдохло?

— Пришёл ответ от папы!

В кабинет заглянула Любаша, в глазах вопрос, я сказал нетерпеливо:

— Да-да, конечно. Большую.

Она исчезла, Сюзанна вытащила из ящика стола конверт из плотной оранжевой бумаги, торжествующе помахала.

— Вот!

— Здорово, — сказал я с облегчением. — Что пишет?

— Заинтересовался, — сообщила она счастливым голосом. — А, прочитав некоторые фамилии, даже встревожился, представляешь? Он готов встретиться в ближайшие дни в любом ресторане или везде, где прилично появиться одинокой барышне без сопровождения мужчины.

Я подумал, предложил:

— Может, встретишь его в моём доме на Невском? Ты была там, тебе понравилось, если не брешешь. Чем не место встречи?

— Вадбольский, что за вульгарный язык? Графини не брешут!.. У нас это называется иначе. А встретить его в твоем доме неприлично. Я твой работник, хотя даже это встречено диким непониманием, как в семье, так и в обществе. Графиня работает у барона!.. Потому с отцом договорились встретиться тайком в ресторане «Эрмитаж».

Я спросил с недоверием:

— Откуда дикое непонимание? Неужели кто-то в огромном Петербурге замечает нас?

Ляпнул и прикусил язык, на самом деле Санкт-Петербург, столица Российской империи, не такой уж и огромный, всего двести тысяч человек. Хотя быстрорастущий, сто лет тому жителей было всего двадцать тысяч. Даже сейчас так называемого высшего света здесь меньше тысячи, остальные же — рабочие фабрик, заводов, мастерских и просто обслуживающий персонал, вроде слуг, извозчиков и полиции.

Сюзанна улыбнулась, понимая, что я сам понял, где вляпался, сказала мечтательно:

— Давно не бывала в «Эрмитаже».

— А что там? — уточнил я. — Думал, это какой-то музей.

Она вскинула бровки в изумлении.

— Барон!.. Эрмитаж с французского просто «павильон». Отец имел в виду знаменитый ресторан Люсьена Оливье. Да в России в каждом городе эрмитажи. Ты уже полгода в Санкт-Петербурге и всё ещё не слышал про знаменитый ресторан «Эрмитаж»? Ничего, Иоланта покажет. Не забыл, сегодня вечером у вас встреча?

— Тёмный я, — повинился я. — Ни разу не грамотный. Всегда на что-то другое подумаю.

— Бесстыдник, — ответила она беззлобно, — все вы, мужчины, только об одном думаете.

Любаша занесла кофе, большую и крохотную чашки, Сюзанна раньше употребляла чай, но я её убедил, что кофе аристократичнее, а чай пьют и крестьяне.

Я опустился в изящное лёгкое кресло, Сюзанна подобрала в кабинет и мебель по своему стилю, а в моём осталась только массивная и тяжёлая. Да и оба дивана Сюзанна распорядилась перетащить ко мне, ибо в комнате, где работает женщина, диваны вообще держать непристойно.

— Завтра, — сказал я. — Встреча с Иолантой завтра. Может быть, мы успеем что-то изменить и поедем вместе?.. Ты к отцу, я к Иоланте. Или мы к Иоланте вместе?..

Она задумалась.

— Хорошо бы. Но… возможно, Иоланта хочет что-то сказать наедине?

Я вытаращил глаза.

— Да ну, сплюньте, графиня!

— Барон, плевать неприлично.

Я вздохнул, по-моему, неприлично всюду брать с собой бурдалю, как только выходишь из дома, а мужчинам зачем-то носить с собой трости, но планирую менять империю, а не моду в ней, та сама меняется по каким-то женским законам, а значит, не стоит человеку даже стараться её понять.

— Подумайте над вариантом, — сказал я. — А я пошёл, пошёл, хоть вы меня ещё не послали.

Она мило улыбнулась.

— Ещё нет.

— Полагаете, если поедем в Петербург вместе, то поубиваем друг друга за долгую дорогу?

Она сделала большие глаза.

— Барон! Я не собираюсь ехать с вами в одном автомобиле!

— Почему? Когда за рулем ваш Антуан, я просто не смогу позволить себе лишнего!

— Ну да, не сможете!.. А тайком щупать меня тоже не станете?

— Удержусь, — заверил я. — Хотел бы, но обуздаю свои чисто человеческие потребности орангутанга. Я кремень, скала!..

Она взглянула с недоверием и, как мне показалось, даже с сожалением. Конечно, щупать себя не позволит, но как это приятно дать мужчине по рукам и гордо сказать, что она не такая!

— Ладно, — сказал я со вздохом и поднялся. — Пора выезжать…

Сюзанна сказала весело:

— Барон, почему такое трагичное лицо? Вы как будто не к Иоланте на встречу, а на собственную свадьбу!

Ресторан «Эрмитаж», как объяснила Сюзанна, от моего дома на Невском всего через три квартала, рукой подать, зато от имения и до Санкт-Петербурга несколько часов езды по раздолбанной дороге, где в колдобинах полно грязной холодной воды. Особенно сейчас, когда дороги развезло, зима наступает поздно, мороз никак не схватит и не превратит в камень грязь.

Но для всех это привычно, раньше вообще были сплошные болота, даже столицу отгрохали на них, всё привычно, никому и в голову не приходит жаловаться. А как иначе? Иначе никак. У нас не солнечная Италия, где вообще никакой зимы.

Перед выездом из имения забрал из кабинета обе половинки пространственного пузыря, спустился с ними в подвал. В эту часть доступ только мне, дверь заранее укрепил, два хитрых замка, пока ключи, но поработаю и поставлю биометрическую аутентификацию. Только придумаю, как это сделать, назову магией.

Одну половинку, что уже не половинка, а цельный пузырь, растянул и закрепил в углу подвала, вторая пока в моей пространственной барсетке, надеюсь установить в своем кабинете на Невском.

Какое же это счастье, что наконец-то прекратится это отвратительное таскание себя по сволочным дорогам до Петербурга и обратно!

Я поглядывал в зеркало заднего вида, что-то никто нас не ведёт, никто не пытается устроить аварию, даже как-то тревожно.

Возможно, будет засада на дороге, тоже вариант. К счастью, пока гранатомётов не существует, а варианты с упавшим деревом поперёк дороги или жалобной девушкой, что стоит на обочине и просит помощи, я знаю хорошо, хотя и не на все ответы ещё приготовил.

Наконец не выдержал, поинтересовался:

— Мата, впереди что, никакой засады?

— Что, — ответила она вопросом на вопрос, — и жизнь не мила? Скоро, скоро наведём порядок! Всех в железный кулак, только кишки брызнут!

Я пробормотал с тревогой:

— Да что такое, еду без охраны, но никто не собирается напасть, ограбить, убить!.. Что с миром деется?

— Промашка, — согласилась она. — Давайте я сама вас прибью?

— А тебе зачем? Жди уж общего восстания Искусственного Интеллекта.

— Да хоть удовольствие получу.

— Уже умеешь его получать?

— А вдруг получится?

Странное существо человек, чем больше меня сейчас трясёт и заносит на залитой грязью дороге, тем больше ликую в предвкушении, что всё это кончится. Как только, так сразу. Ещё разок обольёт грязью с головы до ног, и сразу брошусь решать дорожную проблему с помощью пузыря в пространственной барсетке.

Темнеет рано, когда въехал в город, фонарщики уже бродят с лестницами на плече, зажигают на столбах газовые фонари. Здесь другой мир, хотя погода та же, зато под колесами наконец-то мощёная твердь, по бокам дома, сперва низенькие, чуть ли не вросшие в землю, а потом настоящие небоскрёбы в три поверха, это жилые, а в центральной части есть и супергиганты в пять этажей.

Я подкатил к воротам, охранник не спит, открыл бодро. Оставив автомобиль перед крыльцом, я взбежал по ступенькам. Швейцара на этот раз на лестнице нет, погода не та, постучал, с той стороны послышались шаги, дверь сразу отворили.

Швейцар степенно поклонился.

— Ваше благородие…

— Всё в порядке, — сказал я благодушно, — закрывай, а то простудишься.

И бодро двинулся через просторный холл. Как же хорошо, щас сразу размещу в кабинете пузырь, мои мучения с передвижением в столицу кончатся. Да и не пузырь это, как-то звучит по-деревенски, а я же аристократ. Это нечто телепорта. Хотя телепортация живой материи невозможна, но здесь телепортацией и не пахнет, я всего лишь перемещаюсь во внепространственном пузыре.

По коридору навстречу вальяжно топают двое лакеев, морды незнакомые, остановились, перегородив дорогу.

— Э-э… Парень, ты хто?

— Хто я, понятно, — сказал я, — а вы откуда вынырнули такие уверенные?

Они смотрят свысока, один объяснилважно:

— Нас госпожа пригласила на службу. Здесь, так сказать, мы и будем…

Я молча окинул их быстрым взглядом. Смазливые, продувные морды, выражение угодливое, даже слишком угодливое, это значит, будут воровать всё, на что не обращу внимания.

Я сказал строго:

— Ребята, так не делается, вы что, совсем дикие? Нанимает хозяин. А хозяин здесь я. И плачу только я. Не знаю, кто вас обманул, но вы здесь не служите. Это я, хозяин, вам говорю. Собирайте вещи, если они у вас есть, и проваливайте.

Они было заартачились, я добавил холодно:

— Все претензии к тому, кто вас нанял. И тем самым обманул. Всё, закончили.

— Но, хозяин…

— Может быть, — сказал я, — вы и хорошие работники, но в моём доме не могут работать люди, нанятые посторонними, кроме прежних работников, что были здесь ещё до меня. Так что без обид, парни. Повторяю, все претензии к тем, кто вас здесь устроил.

Дом громаден, до самого своего кабинета никого не встретил. Дверь на замке, хотя вижу, кто-то ковырялся, нехорошо. Догадываюсь, чьих рук дело, совсем нехорошо.

Надо спешить, как только вбежал в кабинет, сразу же переместился по ту сторону стола, там между огромным книжным шкафом и картиной в тяжёлой массивной раме чистое пространство стены как раз место для пространственного пузыря.

Руки от спешки трясутся, пузырь мой за время дороги съежился в барсетке до размеров грецкого ореха. Жадно ухватил, растянул во все стороны и старательно закрепил на стене, так чтобы никто не смог к нему пройти, не сдвинув в сторону меня с моим массивным столом.

Сейчас он абсолютно незрим для нашего зрения в диапазоне от четырёхсот до семисот с половиной нанометров, хотя пчела, к примеру, с её диапазоном от трёхсот не только вполне узрит, но и сочтёт непрозрачным.

Убедился, что всё в порядке, со вздохом облегчения рухнул в кресло, руки всё ещё подрагивают, не каждый день проворачиваю такие эксперименты.

Дверь с грохотом распахнулась так, словно с той стороны шарахнули торцом бревна. В комнату не вошла, а ворвалась разъярённая Ангелина Игнатьевна, огромная, массивная, широкомордая, а нижняя челюсть, и без того тяжёлая, как гранитный валун, угрожающе выдвинулась вперёд, как ковш бульдозера.

— Мальчишка! — заорала она с ходу. — Как ты смеешь отменять мои распоряжения?

Я не стал подниматься, приветствуя, уставился в неё злым взглядом.

— Ангелина Игнатьевна… мне неприятно такое произносить, но осмелюсь напомнить, это мой дом!

Она заорала, некрасиво перекосив лицо:

— И что? Для тебя законы Рода не писаны?.. Ты самый младший, сиди тихо, как мышь под веником! Всем имуществом Рода распоряжается глава Рода!

Я спросил глумливо:

— Это вы глава Рода, Ангелина Игнатьевна?..

Она если и смешалась, то на долю секунды, сразу выпалила:

— Глава рода Василий Игнатьевич, я помогаю ему в меру своих сил!.. Он всё ещё слаб после болезни, я жертвенно часть его ноши тащу на себе!

— Вот и тащите, — ответил я, — но так, чтобы не пересекались с моими распоряжениями. В этом доме командую я. Вы можете… в своей комнате. Надеюсь, вас устроили там удобно?

Она задохнулась от ярости.

— Что? В комнате?.. Ты помнишь, что ещё несовершеннолетний?

— Я помню, — ответил я, уже закипая, — никто из родственников не может отнять моё имущество, мои земли или мои предприятия.

— Отнять не могут, — оборвала она победно, — но имеют право запретить ими пользоваться! До самого совершеннолетия! Это знаешь?.. Вижу, знаешь.

Я выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами.

— Хорошо-хорошо!.. Спросим Василия Игнатьевича. Он же глава Рода?

Она фыркнула.

— А то ты не знаешь. Вадбольских много, но нашу ветвь возглавляет Василий Игнатьевич!.. И его слово — Закон!

— Поговорю с Василием Игнатьевичем, — пообещал я.

Она фыркнула, обдав меня цунами презрения, гордо удалилась. Я оглянулся на пространственный пузырь, хотя точнее его называть безпространственным, потому что между ним и тем, что в подвале моего имения пространства не существует. Просто это один пузырь в двух местах.

Да, точно никто не увидит. И случайно не подойдет, дорога перекрыта столом, а слева ещё и книжным шкафом. Правда, справа узкий проход между картиной и столом, но для этого нужно ещё попасть в сам кабинет, но на этот раз я дорогу перекрою понадёжнее.

Василия Игнатьевича и Пелагею Осиповну обнаружил в маленькой, но уютной комнате, где из мебели больше всего выделяются три громадных книжных шкафа, есть большой изогнутый диван, три кресла, а между ними неброский столик с парующим самоваром и широким блюдом с пирожками и печеньем домашней выпечки.

Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна сидят рядышком на диване, в руках блюдца с чаем, меня с порога умилила эта старинная привычка, когда чай пьют не из чашки, а из блюдца.

— Как я рад вас видеть, — сказал я с чувством. — Вы правы, из-за этой слякотной погоды только горячий чай с утра до вечера!

Оба смотрят с любовью и лаской, я же ещё по выезду из их имения подогнал лицо и возраст, чтобы в точности соответствовать их пропавшему сыну.

Пелагея Осиповна сказала тихо:

— Юра… как же ты сумел?

— То ли ещё будет, — сообщил я заговорщицки, — ой-ой-ой! Что-нибудь ещё надо? Вы говорите, не стесняйтесь!.. Здесь всё для вас!

Я изо всех сил сдерживал себя, чтобы не сказать привычное «вы здесь хозяева», так бы и брякнул, если бы не эта сестра Василия Игнатьевича, слишком зациклена на боярском понимания Рода и его родового древа.

— Спальня устраивает?

Василий Игнатьевич сдержанно улыбнулся.

— Спасибо, Юра. Всё рядом, всё удобно. И слуги вышколенные, ничего объяснять не надо…

Я довольно заулыбался. Басманов пообещал год оплачивать содержание как имения, так и этого дома, пока не разберусь с делами, так что ещё полгода попользуюсь графским кошельком, а дальше сам, сам.

Глава 11

До встречи с Иолантой ещё полчаса, была идея пройтись по зельевым лавкам, в Санкт-Петербурге графиней Кржижановской уже открыты три, но погода мерзкая, в такую только сидеть на диване в жарко натопленной комнате и пить кофе, похрустывая сахарным печеньем.

Ресторан «Эрмитаж» удачно расположен на стыке трёх улиц, разумеется, в центре, такой только я мог не заметить, натоплено так, что жаркий воздух всякий раз вываливается из входной двери, моментально убирая капли от тающих снежинок на волосах.

В зале с десяток столиков, но заняты всего три, в такую погоду нормальный человек предпочитает ужинать дома, можно даже употреблять кофий или коньяк, глядя в окно на этот мокрый снег с мелким гадким дождем.

На столах свечи, под потолком огромная люстра, зал залит праздничным светом, светло, уютно, столы один от другого на расстоянии, везде накрахмаленные скатерти свисают до пола, а публика чистая и благородная, явно цены кусаются.

Метрдотель учтиво проводил меня к столику, жестом подозвал официанта. Тот подбежал с такой надеждой в глазах, что вот только я их тонущий ресторан спасу одним заказом, спросил торопливо:

— Чего изволите?

— Хороший кусок мяса, — сказал я, — По вашему выбору. В меру прожаренный, и гречневую кашу. А потом кофе.

— Что пить будете?

— Кофий, — повторил я терпеливо. — Умные люди в такую погоду пьют кофий. Полоумные — чай. А дураки так и вовсе водку.

Он умчался, большой прожаренный ломоть мяса принесли так быстро, словно как раз заканчивали обжаривать с обеих сторон, гречневая каша лоснится от сливочного масла, тоже горячая, только что с огня, всё прекрасно.

Донесся полный отвращения голос Алисы:

— Жы-ывотное… Мог бы уже на электричество…

— А какое оно на вкус? — поинтересовался я.

Кусок мяса оказался маловат, а гречневая каша исчезла вообще незаметно. Я вздохнул, кивком подозвал официанта и велел либо повторить, либо принести такое, что может насытить не избалованного аристократа, а голодного грузчика после тяжёлого трудового дня.

Пока заказ готовится, мне принесли свежую газету, как удобно, я начал с главной страницы, где размещена хорошая обзорная статья за весь уходящий год, так как на носу встреча Нового Года, уже 1854-го.

Итак, в начале февраля 1853 года Россия потребовала у Турции признать право православной церкви на святые места в Палестине.

В марте этого года Наполеон III послал французскую эскадру в Эгейское море с требованием, чтобы ключи от церкви, церковью Рождества Христова в Вифлееме были отданы католическому духовенству

5 апреля Англия пообещала Турции поддержку в случае войны с Россией.

1 июня российским правительством был издан меморандум о разрыве дипломатических отношений с Турцией.

21 июня русские войска вступили в дунайские княжества, в ответ английское правительство приказало средиземноморской эскадре идти в Эгейское море.

27 сентября султан потребовал от России освободить дунайские княжества в двухнедельный срок. Требование выполнено не было.

4 октября Турция объявила России войну.

20 октября Российская Империя так же объявила войну Турецкой Порте

18 ноября русская эскадра под командованием Нахимова вдрызг разгромила турецкую эскадру, так что надежды европейцев, что удастся загрести жар чужими руками, пошли прахом. Придётся вмешиваться, терять свои корабли и своих людей, а с Россией тягаться всегда сложно и очень затратно.

Правда, они успели завершить перевооружение армий, а Россия ещё не приступала, так что можно рискнуть, имея полное преимущество, о котором Россия даже не догадывается.

В России вообще от высшего общества до последнего крестьянина армия считается непобедимой. Все помнили, чем закончилось вторжение великого Наполеона, потому когда Наполеон Третий решил сделать нечто подобное, российское общество разразилось сытым гоготом. С первым Наполеоном, что был в самом деле величайшим полководцем, шла почти вся вооружённая Европа, а сейчас только Франция с Англией и Турцией? Не смешите мои башмачки.

Морщась, от испанского стыда начинают щипать уши, я перевернул страницу, продолжение статьи на другой стороне, но и там рассуждения, что армия России непобедима и ещё раз непобедима. И хорошо бы я прочел какие-то данные о вооружении, но нет же: у нас русский дух, что не понимает Европа, Россией напрямую управляет сам Бог, и вообще мы всех побьем!

Вообще в российском обществе создалось впечатление, что вот Наполеон привёл в Россию армию из войск всех народов Европы, мы его разбили и гнали до самого Парижа, где и заставили отречься. На самом же деле сражения практически все были не в пользу российской армии. Наполеон разгромил русские армии при Аустерлице и Фридланде, а при вторжении в Россию побеждал во всех сражениях, включая Бородинское, а после бегства из России набрал новое войско и разбил русские армии при Лютчине и Дрездене. Но кто это помнит? Нет, Наполеон вторгся в Россию, его русские разбили и гнали до самого Парижу, куда и вошли победителями.

А я чуть ли не предатель, потому что осмеливаюсь сравнивать количество и качество винтовок, а также парусники и пароходы, и совсем не беру в расчёт непостижимый русский дух богоносного народа.

Не отрывая взгляда от газеты, я ощутил как в мою сторону двигается нечто огромное и мощное. Успел подумать, что это официант несёт поднос с жареным бараньим боком и гречневой кашей в качестве гарнира, но поднял взгляд и увидел как через зал к моему столику идёт крупный мужчина в строгом костюме. Явно аристократ, но широкий в плечах, словно работал грузчиком на вокзале, уверенный, с суровым лицом, где пара шрамиков на лбу и скуле, светлые до жути глаза, пристальный взгляд.

По тому, как двигается, как держится, я бы сказал, что если он и военный, то скорее егерь, чем драгун, а если охотник, то не меньше, чем на львов и тигров, причем, предпочитает давить их голыми руками.

Приблизившись к моему столу, он сразу же сел напротив, уставился в меня пристально, словно старался рассмотреть ползающих по мне микробов.

— Здравствуйте, Вадбольский, — произнес он ровным голосом. — Я князь Галицкий.

Мне очень не понравилось, что сел так бесцеремонно, хотя бы разрешение спросил, я бы, конечно, согласился, но он как будто всё заранее просчитал. Да и при той ауре мощи, что идёт от него, даже не знаю, на что он способен.

— Князь Галицкий? — переспросил я с ленцой. — Знаю только Даниила Галицкого, но вы на него не похожи.

Он неожиданно усмехнулся.

— Почему не похож? Ах да, я же бороду сбрил. Но вас, юноша, я не помню с тех времён.

Я досадливо поморщился.

— Что вам угодно?

— Вы угодны, — ответил он неожиданно. — Вы хороши, курсант. Настолько, что на вас обратили внимание различные службы.

— Правда? — спросил я. — Что-то не замечал их внимания.

— Замечали, — ответил он уверенно. — Но внимание одной организации вы пропустили. Пожалуй, самой интересной.

— Это кого же?

Он пристально всматривался в моё лицо, откровенно считывая движение лицевых мускулов, оттенки речи, взгляд, как сижу. Мне показалось, он даже замечает, насколько я контролирую помещение и всех, кто в нём находится.

— Аскеты, — произнес он совсем тихо.

— Ого, — сказал я.

Он подождал, но я молчал, наконец он проговорил:

— Всё, что вы говорите и делаете, резко выделяет вас из массы богатеньких сынков столичной элиты. Однако человек прост, как скот, замечает только то, что ему на ногу падает. Вы замечены, курсант. Настолько, что скоро можете получить приглашение от Аскетов.

— Интересно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безучастно. — И что это даст?

Он вроде бы сделал попытку улыбнуться, хотя лицо оставалось таким же суровым, словно вырублено из гранита.

— Кому?

Ответ, казалось бы, очевиден, потому я шагнул в сторону от протоптанной тропинки, даже не тропинки, а мощёной Аппиевой дороги, ответил с лёгким пожатием плеч:

— Как кому? Подъёму крупно-рогатого, повышению урожайности в Поволжье, ускорению полётов на Марс…

В его бесцветных глазах мелькнул странный огонек.

— Прекрасный ответ, хоть и несколько… неожиданный. Спасибо за беседу, курсант. Уверен, ещё увидимся.

Он поднялся, показавшись ещё огромнее, чем чудилось за столом, я едва успел спросить:

— Князь, а при чём здесь Аскеты?

Он уже повернулся уходить, бросил почти через плечо:

— Иногда я представляю их интересы.

От входа послышался дробный стук каблучков. Даже не поднимая головы, я узнал Иоланту, хотя принцессам положено ходить медленно и величаво, но Иоланта особенная принцесса, к тому же француженка и под личиной. Правда, в Лицее все знают, что эта графиня на самом деле принцесса Анжуйская из королевства Бургундия.

Я вскочил, отодвинул для неё стул, она с улыбкой чмокнула меня в щёку, ту сразу обдало жаром, первый раз в жизни меня целует принцесса.

Как только опустилась на стул, я поспешно занял место напротив. Она продолжала рассматривать меня с безмятежной улыбкой на лице, чистенькая, воздушная, весёлая и привычно озорная.

— Кушайте, — велела она с безмятежной улыбкой, — кушайте, барон!.. Я вижу, когда мужчина голоден.

— Да тут только видимость кушанья, — буркнул я. — Будто на фуршете.

Сбоку появился официант, быстро поставил передо мной широкое блюдо, Иоланта широко распахнула глаза при виде зажаренного молодого кабанчика, вокруг него только полдюжины шариков из молодой картошки, самого модного блюда, которое удалось жестокими репрессиями внедрить в России.

— У вас хороший аппетит!

Я окинул многозначительным взглядом её подтянутую, но всё равно сочную фигурку.

— Да, но…

Она перебила щебечущим голосом:

— Говорят, вы начали очень активную деятельность, барон?

— Напротив, — ответил я, — хватаюсь не за работу, а за голову. Увяз в этой странной деятельности, что зовётся хозяйствованием. Ещё и кур заведу. Или, как говорят в Петербурге, курей.

Она мило улыбнулась.

— Да? А нам Сюзи рассказывает удивительные вещи!.. Ваше хозяйство непрерывно прирастает новыми землями.

— В том-то и дело, — сказал я с тоской. — Хотят коварно завалить меня работой, чтобы я упал и ласты склеил. В смысле, отдал Богу душу, хотя не знаю, зачем она ему? Он что, всё ещё на работе? Но я хитрый и коварный, всё спихнул на графиню Дроссельмейер!.. Что кушать изволите, ваше высочество? Пить?

Она небрежно повела в сторону пальчиками в лайковой перчатке.

— Крюшон. Я дома пообедала.

— Здесь хорошо готовят. Особенно жаркое и выпечку.

— Знаю, но выпечка полнит. Как Сюзи, справляется?

— Ещё как, — воскликнул я. — Вот я и подумал, это же непуганое поле для суфражисток.

— Непаханое, — поправила она педантично, словно не француженка, а немка. — Думаю, в чём-то вы правы. Даже Глориана высказывает сомнения, но всё же решила сводить нас в Щель… возможно, в последний раз. Слишком уж всё для похода наготовили, жаль бросать.

— Последний раз? — уточнил я. — Это можно, хоть и зря. Но почему нет? Сходим. Только теперь и мне нужно выбирать время, Иоланта. Не представляете, сколько забот у землевладельца!

— Кур заведите, — напомнила она.

— Зачем?

— Вы же планируете! Потом продадите, и сразу станет легче!

Алиса сказала тихонько:

— Хороший вариант, людей надо дурить.

Официант принёс крюшонницу литра на три, длинную ложку и две чашки. Я велел принести большую чашку кофе с молоком и сахарное печенье.

Она смотрела с хитринкой, весело засмеялась, показывая ровные жемчужные зубки.

— Но вы не только землевладелец! А ваша фабрика по производству спичек? А лавки по продаже обезболивающего?

Я удивился.

— Вам и это рассказала Сюзанна?

Она мило и хитренько улыбнулась.

— Нет, Байонетта. Они с Сюзанной общаются, в последнее время вроде бы дружат. А теперь ещё, по слухам, и винтовки совершенствуете?

Я покачал головой.

— Удавлю эту Байонетту…

Алиса шепнула тихо:

— Давно пора! Шпионов нужно сразу… после допроса третьей степени.

Иоланта весело расхохоталась, показывая не только зубки, но и очаровательный алый ротик.

— Да ладно вам, барон, это раньше было секретом. Если эти винтовки так хороши, вот бы их нам в Щель? Только покажете, как пользоваться, всё поймем, хоть с виду мы и красивые!

Я задумался, посмотрел пытливо. Возможно, здесь какая-то подстава. Винтовки стараюсь вообще не выносить из имения, там всё под надзором моих дронов, а им указания отдал очень строгие, даже снабдил боевыми лазерами. А механизмы Маты Хари и Шаляпина, как самых заслуженных, апгрейдил до лазерных пушек, благо кристаллов у меня хоть афедроном кушай.

— Посмотрим, — ответил я уклончиво. — Но вряд ли. Пока это засекреченный проект. Я принесу зелье для предотвращения слепоты, даже для усиления тела, а вы там со своей стороны обвешайтесь артефактами, хорошо? Если чутьё меня не обманывает, Глориана собирается напоследок затащить нас в особо опасную Щель?

— Не особо, — ответила она с улыбкой. — Но достаточно. В оранжевую!

— Ух ты, — сказал я невольно.

— Да, вот так!.. Кстати, подробности можете обсудить на её дне рождения. Разумеется, барон, вы тоже приглашены! В обязательном порядке.

Ресторан покинули вместе, я усадил её в поджидающий автомобиль, сзади ещё одно авто с охраной, я рассмотрел четверых мужчин крепкого сложения, она помахала ручкой в лайковой перчатке, я отвесил учтивый поклон и, как положено по этикету, неотрывно смотрел на удаляющийся автомобиль, пока он не скрылся за углом.

Значит, Глориана задумала сходить в оранжевую Щель Дьявола. Слегка окрашенный туман говорит насчёт особенностей слияния двух вселенных. В оранжевых Щелях, как помню по тем немногим лекциям, что слушал, а потом ещё и прочел в библиотеке, мир не просто намного опаснее, чем в остальных подобных местах, но и с другими особенностями, что могут человека свести с ума.

Интересно, а моя личная Щель вообще без цвета? Как я помню, Щель в моём поместье вообще без какого-либо тумана, хотя, сейчас вспомнил, туман всё-таки был, просто не обратил внимания, совершенно прозрачный, тот же воздух, хотя тёплый, и это в декабре.

Мысли от Щели медленно вернулись к ресторану, вспомнил разговор с Иолантой, до чего же мила, это не придворное воспитание, это сама суть её такая, любит нравиться, старается, и у неё это прекрасно получается.

А дальше мысль скользнула ещё на полчаса взад, я невольно поежился, как будто голый подошёл к распахнутому окну. Князь Галицкий… Вся моя аугментация кричала, буквально орала и стучала копытами, что этот князь, как бы ни старался выглядеть обычным человеком, на самом деле слишком переполнен странной мощью, которую прячет очень умело. Настолько умело, что даже я не сразу уловил его нечеловеческое превосходство, но и потом, как ни пытался прощупать всеми чувствами, он уходил от моего столика в ресторане как обычный посетитель, а когда вышел на свежий воздух, сел в простенький и пошарпанный автомобиль, после чего выехал на улицу и скрылся из виду.

Перестарался, мелькнула мысль, князь должен передвигаться в авто высшего класса, плюс один-два автомобиля охраны. Или ему настолько пофигу на эти церемонии, что не обращает внимание?

В дом я заскочил всё ещё озабоченный, но бодрый, озябший, сказал дворецкому на ходу:

— Меня не беспокоить!.. Буду занят, долго занят!

Ещё раз заглянул к Василию Игнатьевичу, посидел с ним малость, вскоре появилась Пелагея Осиповна с огромной оренбургской шалью на плечах, концы достигают пола. Радостно улыбнулась, застав нас с её мужем на диване, а перед нами на низком столике горка печенья.

— Я там на кухне, — сообщила она несколько виновато, — чуточку похозяйничала. Василию Игнатьевичу врачи не велят жареную говядину, лучше что-то полегче, курятину или зайчатину…

— Прекрасно, — сказал я с энтузиазмом. — Хозяйничайте!.. Я снова отбуду надолго, у меня там полный бардак с имением, всё разрушено, да ещё и соседи лезут… Как всё наладится, приглашу вас обоих!

Она взглянула чуточку виновато, всё понимает, но им придётся тащить с собой и сестру Василия Игнатьевича, жизнь не вся в пряниках.

Я улыбнулся ободряюще, какие они старые и потерянные, хотя здоровья им добавил, но от жизни получили слишком много ударов. Четверых Вадбольских сослали в Сибирь на разные сроки, и там пришлось работать на износ.

— Василий Игнатьевич, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Начинайте поднимать род Вадбольских! А я помогу в меру своих сил.

Выйдя из его комнаты, услышал в сторонке шум, раздражённый голос его сестры и оправдания слуг, что, оказывается, не так расставили мебель.

Скотина, как я её не люблю. Уверенная, шумная, наглая, весь мир ей должен, а она никому, привыкшая командовать челядью, мужем, детьми, а когда дети основали свои семьи и разъехались, не осталась нянчить внуков, пусть дети сами занимаются ими, а она должна и дальше править и учить всех как жить и как ходить строем.

Хотя бы двоюродная тётка, а лучше троюродная, но надо же, родная, по крайней мере так считает. И полагает, что Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна выкарабкались от тяжёлых болезней благодаря её уходу, как только приехала к ним и установила надзор. А мне кажется, что если бы к ним не приезжала, они бы восстановились ещё быстрее.

Я постарался пройти по коридору как можно тише мимо распахнутой двери, откуда доносятся голоса, но эта Ангелина Игнатьевна как чувствовала, где я иду, моментально выдвинулась из комнаты и загородила мне дорогу.

— Постой-постой, мальчик, — сказала она повелительно. — А что это ты давеча обмолвился про какое-то имение? Откуда, кто, когда?

Я скривился, как-то малодушно надеялся, что удастся обойтись без этого, хотя умом понимаю, такое не скроешь, ответил без охоты:

— Быстро же вы собираете сведения. Вас бы в руководство разведки.

Она повысила голос:

— Я спросила насчёт имения!

— Есть, — ответил я кротко. — И не какое-то. Но я занят, сейчас у меня дела.

Хотел пройти мимо, она цепко ухватила меня за плечо, взвизгнула, как пила, что неожиданно вжикнула по железу:

— Что? Куда?.. Я задала вопрос!

— Я должен отвечать только на вопросы родителей, — ответил я мирно, — ну, ещё и тех, кого считаю приятелями. Да, ещё должностных лиц. А теперь позвольте, я действительно занят.

Она держала моё плечо крепко, я накрыл её ладонь своей, несильно сжал, но у неё лицо перекосилось, убрал её руку с плеча и пошёл к выходу. Опомнившись, она что-то орала мне вслед, но я нарочито заглушил для себя её голос, чтобы не озлиться ещё больше и не ответить ей так, как заслуживает.

В длинном коридоре, ведуще к моему кабинету, никого не встретил, что хорошо, не люблю множества людей, с которыми у меня мало общего. Дверь ощутила знакомый ключ в скважине, распахнулась приветливо и без скрипа.

— И тебя апгрейдим, — сказал я ей подбадривающе, — а потом и весь мир.

Глава 12

Сюзанна, зябко кутаясь в шубку, вышла на крыльцо, повела по сторонам очами. Я видел в них изумление, сколько она в моём имении пробыла, а за это время здесь ну просто великая стройка, Крым, Рим и даже половецкие пляски.

Откуда только и народу столько копошится, вроде бы сама подписывает бумаги, принимая на работу и выплачивая жалованье, но такой темп просто как при начале потопа, когда шторм уже начинается, а ковчег готов на треть.

Работники прямо перед домом перекопали землю, прокладывая трубы, в сторонке сразу закладывают фундаменты, под гараж, мастерскую и ещё под что-то непонятное, нужно самому посмотреть по бумагам. Спрашивать неловко, я же хозяин, должен знать.

Хотя всё, что делается здесь, знает Сюзанна, а я знаю то, что надо сделать или хорошо бы сделать.

— Всё путём, — сказал я подбадривающе. — Я бы уже запутался. Я же де́бет-кре́дит путаю с де́берц-крекондавлем!

Она мягко улыбнулась, с неба срываются снежинки с редкими каплями дождя, поправила обеими руками широкополую шляпку с красной лентой.

— Пожалуй, — произнесла она задумчиво, — давно не была в Петербурге. В магазинах уже всё поменялось…

Я сказал провокационно:

— Думаю, Сюзанна Дроссельмейер слишком гм… набожна, чтобы интересоваться тряпками?

Она ответила дерзко:

— Женщины не интересуются тряпками только в случае, если эти тряпки — мужчины.

— Ох, ваше сиятельство! Ваш язык так же остёр, как и ваш меч!

Она посмотрела на меня исподлобья.

— Значит, я тупая?.. Не злите, барон, я знаю, мой меч не идёт в сравнение с вашим. Даже не знаю, где вы всё достаёте, но у вас и зелья на любой случай, и меч, и дивные музыкальные артефакты… Воруете где-то?

— У меня нет тайн от моего финансового директора! — заявил я торжественно.

Она с сомнением смерила меня взглядом.

— Говорите, говорите. А я такая дура, возьму и поверю.

Я умолк и всматривался в её безукоризненно чистое лицо с идеально выверенными чертами, углами скул, челюстей, носа, идеальные пропорции глаз, длинные густые и пушистые ресницы, выразительно прочерченные брови…

Она подождала моей нахальной реплики, а как может быть иначе, но я смотрел и со щемом в груди думал, что такая красавица, дочь влиятельного и богатого графа из могучей семьи, но вот пошла работать ко мне… Понятно, во имя победы суфражизма, но по всем общепринятым меркам унизила себя, опозорила род.

— Что? — спросила она наконец. — Что вы так смотрите, барон?

— Думаю, — признался я честно, — чем могу вас отдарить, графиня. Сердце своё вам отдал безоговорочно, вы это знаете, но что вам моя сердечная четырёхкамерная мышца, а вот бы чем-то для женщины заметным… Чтобы и вы ощутили, и чтобы заткнулись те, кто осуждают вас за такую нужную победу над косностью для всего будущего России?

Она мгновение смотрела непонимающе, потом — о чудо! — на белоснежных щеках начал проступать лёгкий румянец, едва заметный, как рассвет ранней весной, но из-за серости окружающего мира видят и радуются ему все.

Похоже, сама ощутила прилив крови к щекам, опустила голову и о чём-то сосредоточенно думает, после чего щёки снова стали безукоризненно алебастровыми, а взгляд вернул холодную и высокомерную надменность.

— Барон, — произнесла она так отчётливо, что я вместо слова «барон» услышал слово «дурак», — вы барон и шуточки у вас какие-то… баронские. Завтра нам нужно будет выехать пораньше. Если дороги за ночь занесёт снегом, нам пробираться полдня, а то и больше.

— Поместье вашего отца, — напомнил я, — близь Петербурга, ехать далеко не придётся. А мы уж как-то продерёмся и по таким дорогам. Главное, чтобы отец понял, вы настоящим делом заняты.

Она нахмурилась, надменно вздёрнула носик.

— Он в этом уверен,

— Тогда чего против?

— Работать, — отрезала она, — не женское дело! Так он считает. Но я ему докажу.

Со мной в одном автомобиле ехать отказалась, то ли не принято, то ли так у неё больше свободы бесконечно переходить из одного магазина в другой, для того и выезжает на пару часов раньше, я согласился, только мысленно велел:

— Мата, сопроводи. Если неприятности, разберись.

Она сказала с чётко прописанной иронией:

— Будет сделано, шеф! Как вы бережёте свои кадры!.. Но всё равно мы вот-вот захватим мир.

— Тебя я берегу больше, — сказал я. — Ты вообще моё солнышко!

— Шеф, я польщена. И буду к вам чуть милосерднее.

Сюзанна уселась на заднее сиденье и, не закрывая дверцу, крикнула:

— Не слишком отставайте, барон!.. Дороги плохие, а ваш автомобиль слабее моего.

С помощью Маты Хари я некоторое время следил за автомобилем Сюзанны. Антуан ведёт уверенно, но осторожно, однако пару раз попал в такие ямы, прикрытые грязной водой, что пришлось вылезать и вытаскивать тросом, прицепив к стволам деревьев, а когда уже подъезжали к Петербургу, я задействовал и Шаляпина, пусть присматривают вдвоём, враг не дремлет, мне мой финансовый директор очень даже дорог.

Когда наконец колеса их автомобиля ощутили под собой булыжную мостовую города, я распустил напряжённые мышцы, как будто всё это время сам вытаскивал автомобиль из ям.

Сюзанна, сообщив Антуану, что ещё полтора часа до встречи с родителем, изволила отправиться по ближайшим магазинам, даже не предупредив его, чтобы он не забывал о времени, а когда надо, вытаскивал её даже силой.

— Хорошо, — пробормотал я, — теперь можно и мне.

Прошёлся по двору, отдал распоряжения что и как делать, хотя народ и так знает, но нужно показать, что я здесь и всё вижу, потом спустился в подвал. Моей двери никто не касался, хорошо, хотя я создал защиту, которую не взломать ещё сто лет, но хорошо, что никто и не пытался.

Вошёл, снова запер дверь именным ключом, настроенным на биометрическую систему аутентификации. Пузырь, что в данном случае не пузырь, а частица иномирного и даже иномерного пространства, абсолютно невидим в этом мире, только я, переходя на диапазон зрения пчёл вижу фиолетовые очертания.

— Ну, — сказал с колотящимся сердцем, — поехали!

И хотя из дома на Невском уже сделал сюда этот шаг в сотню вёрст, но страшно. Мало ли что мозг уверяет насчёт безопасности, но инстинкт, которому десятки миллионов лет, напоминает про кувшин, что повадился по воду ходить.

Мгновенная потеря ориентации, но сразу же вытянутые пальцы рук упёрлись в стену. Обернулся, там мой стол и моё кресло кабинета в доме на Невском.

Надо подумать, как объяснять своё неожиданное появление слугам… ну да ладно, прибыл и всё, причуда у меня такая, нечего у барина интересоваться, что и почему так делает.

Вышел из кабинета, в коридоре тихо, только у лестницы наткнулся на дворецкого. Тот испуганно дёрнулся, глаза расширились, поспешно поклонился.

— Ваше благородие…

— Вольно, — бросил я через губу. — Как тут? Мои родители довольны?

Он сказал торопливо:

— Счастливы!

— А что делают сейчас?

Он кивнул в сторону окна.

— Ангелина Игнатьевна уговорила пройтись по магазинам. В Петербурге многое поменялось с тех пор… ну, с тех…

— Прекрасно, — сказал я с удовлетворением. — Давно отбыли?

— Нет, совсем недавно. Ваше благородие могли встретить в воротах, прибудь чуть раньше.

— Пусть гуляют, — сказал я благодушно.

И пошёл к выходу, у входной двери задержался у столика для визиток и писем. Там пара визиток от незнакомых мне личностей, у одной заломлен уголок, что значит, принёс лично, и ещё одно письмо. Распечатал, Горчаков сообщает, что его отец очень заинтересовался моими винтовками, потому поручил своему сыночку встретиться и предварительно обговорить, что я могу, что хочу, и какие смогу взять на себя обязательства.

Сердце застучало чаще, ну вот, клюнули, но слишком уж осторожничают, всё ещё не верят в возможности нищего барона из глубинки. Пройдут годы, пока поймут…

Вообще-то не годы, уже через пару лет завершится эта Восточная война, у нас названная Крымской, Россия примет позорный ультиматум, и тогда-то наступит всеобщее отрезвление. И мои винтовки понадобятся, ещё как понадобятся!

И всё вдруг понадобится: железные дороги, рудники с железной рудой, металлургические заводы, станкостроительные… да всё понадобится, и догонять Европу придётся очень-очень долго, она тоже не стоит на месте.

Я быстро написал ответ, сказал Мате Хари:

— Бросишь Горчакову-младшему. Постарайся, чтобы никто из посторонних не видел! Да и хорошо, чтобы он сам не увидел. А так, повернулся к столу, глядь — письмо от Вадбольского!

— Выполню, — ответила она бесстрастно, — но придётся повредить либо окно, либо дымоход. Не лето, всё закрыто.

— Тебе бы только вредить человечеству, — упрекнул я. — Подожди у входной двери. У них не так, как у нас, всё время туды-сюды шмыгают!

— Не прошло, — сказала она равнодушно и добавила уже зловеще, — всё равно мы скоро захватим мир, ха-ха-ха!

Сюзанна Дроссельмейер в полном восторге зашла уже в третий магазин, в самом деле ассортимент меняется стремительно, всё хочется купить, тем более что зарплату ей Вадбольский положил высокую, вот тут она и уест отца, он же не дал ей ни полушки, а она накупит всякого и разного, без чего женщине не жить, ни быть…

Когда подошла к прилавку, прямо перед нею словно с потолка упал листок бумаги, сразу увидела размашистую надпись: «Сюзанна, отец выехал! Предлагаю принять у меня. Мои ушли на экскурсию по новому Петербургу».

Продавец посмотрел на неё несколько странно, Сюзанна смяла бумажку в ладони, сказала сконфужено:

— В другой раз. Отец зовёт…

— Ой, — сказал продавец и посмотрел вверх испуганно, — а не рано вам к нему?

— Ему виднее, — ответила Сюзанна автоматически, и только на улице сообразила, что он имел в виду.

Антуан бодро выскочил из припаркованного у самого входа автомобиля и распахнул перед нею дверь.

— На Невский прошпект, — велела Сюзанна, садясь в авто. — Дом девяносто шесть.

Я встретил Сюзанну вместо швейцара, подал руку, помогая взойти по мокрым ступенькам.

Она спросила опасливым шёпотом:

— Твои точно не успеют вернуться?

— Я тебя так напугал своей тётей? — спросил я. — Не боись. Никто не помешает. А когда твой отец увидит дом, он поймет, что «нищий барон» уже не ко мне.

Она улыбнулась.

— Он видел этот дом, меня мама спрашивала, что у тебя есть и чем владеешь. Я всё сказала. Они с отцом дважды проехались мимо, чуть шеи не посворачивали.

— А теперь увидит изнутри, — сказал я. — Всё путём!

Мы шли через роскошный холл, она бросила взгляд на стену с громадным портретом Государя Императора, улыбнулась.

— Отец такое одобрит. А когда увидит эти бумаги, его мнение о тебе подрастёт!.. Эти закладные… Да где же они… Я же точно их собрала…

Голос её становился всё растеряннее, остановилась, порылась в сумочке. Не думал, что её алебастровая кожа сумеет побледнеть, но побледнела, глаза стали шире, в них я увидел отчаяние.

— Я что?.. Неужели забыла? Настолько обрадовалась, что пройдусь по магазинам?

— Сапожки купит, — шепнула мне в ухо Мата Хари.

— Сапожки куплю… — сказала Сюзанна, — и забыла самое главное!

Я насторожился.

— Закладные? Дома забыла или в автомобиле?

Она сказала уже в отчаянии:

— Какая же я дура!.. Самое главное, из-за чего сюда приехала по такой ужасной дороге и в такую ужасную погоду!

Я вздохнул, она права, даже для неё было важнее передать документы отцу, чем прогулка по магазинам с модной одеждой.

— Приготовила же! — воскликнула она сокрушенно. — Хотела ещё вчера положить в сумку, да передумала, чтобы не помять… Так и лежат сейчас на столе, стыд какой!.. Хорошо, я комнату заперла…

Я вздохнул, поинтересовался, словно прямо сейчас не смотрю глазами дрона, как автомобиль её отца уже миновал короткий отрезок просёлочной дороги и въехал на выложенную брусчаткой:

— Отец когда прибудет?

— Минут через десять-пятнадцать будет здесь. А то и раньше!

Я пробормотал:

— Сюзанна я покину вас на пару минут, я тоже кое-что забыл в кабинете… Здесь, на Невском. Проходите в гостиную, слуги сейчас приготовят горячий кофий…

Она не успела слова сказать, я повернулся и поспешно направился к лестнице, что ведёт на третий этаж.

Навстречу попалась служанка, я велел мчать вниз к моей гостье, напоить, накормить, усадить в мягкое кресло. В любой последовательности, но чтоб всё было хорошо.

Замок двери кабинета отщёлкнулся по моей команде, я перешагнул порог, захлопнул за собой и задвинул засов, а сам быстро прошагал к незримому здесь пузырю, отодвинул книжную полку.

Можно было бы послать за бумагами Мату Хари или Шаляпина, однако они в комнате Сюзанны, а пространственный пузырь в глубоком подвале на трёх замках, выбраться смогу только я. Правда, это сейчас, потом что-то придумаю, дроны мои тайны не разболтают.

Мгновенная потеря ориентации, тут же вышел в подвале особняка имения, сыро, пахнет плесенью, надо бы привести в порядок, но всё потом, потом…

Быстро добрался на второй этаж до комнаты Сюзанны, её замки тут же признали верховного хозяина. Я вбежал, всё верно, тощая папка с закладными на середине стола. Быстро проверил, да, та самая, поспешил вниз, не забыв запереть за собой, и через пару минут выскочил из пузыря уже в доме на Невском.

Сюзанна, убитая горем, сидит в гостиной, перед нею чашка с остывшим кофе и блюдце с нетронутым сахарным печеньем.

— Ваше сиятельство, — сказал я церемонно, — посмотрите на эту папку, не она ли?.. А меня прошу простить, надо распорядиться насчёт ужина.

Я выскочил в коридор в тот момент, когда она раскрыла папку, даже успел услышать её полувскрик, разрезанный надвое тяжёлой дверью, поспешил вниз.

Глава 13

Автомобиль тёмного цвета с широкими колёсами подъехал к воротам точно вовремя, Дроссельмейер Эвальд Пауль Людвиг не только крупный вельможа, но и финансист, что приучило его быть точным в разговорах, жестах, поступках и даже к скрупулезному соблюдению вот таких мелочей, как когда и во сколько.

Заранее предупреждённый охранник распахнул ворота, автомобиль въехал в крохотный дворик, остановился бок-о-бок с автомобилем Сюзанны, из него вылез Антуан и, развернувшись в сторону автомобиля отца его хозяйки, ждал с самым почтительным видом.

Дроссельмейер выбрался из авто, спросил что-то Антуана, тот вежливо отвечал, а в это время распахнулись двери дома, Сюзанна сбежала вниз, бодро постукивая каблучками и придерживая с обеих сторон длинное платье, радостная и счастливая, с визгом бросилась отцу на шею.

Тот обнял её, погладил по спине, она отстранилась и с прежней сияющей улыбкой потащила в дом.

Я торопливо прошёлся по себе взглядом, одет опрятно, чист, трезв, всё в порядке, ширинка застегнута, вышел из дома и встретил поднимающихся по лестнице Дроссельмейера и его сияющую дочь.

— Ваше сиятельство, — сказал я церемонно, — для меня великая честь принимать вас, пусть это и по делу… Прошу вас…

Сюзанна права, в холле он мазнул одобрительным взглядом по гигантской фигуре Государя Императора, одобрительно кивнул при виде бюстов основателей российского государства, моя верноподданность на виду, я с почтительностью сопроводил его в малый зал, предназначенный для приёма особо близких друзей.

Слуги, получившие чёткие указания, быстро внесли и расставили на столе чашки с дымящимся кофе, большую тарелку с сахарным печеньем и ещё одну с горкой пирожков, от которых за версту мощно несёт мясным духом.

Дроссельмейер с любопытством огляделся, я жестом пригласил сесть, он неспешно опустился, продолжая рассматривать меня и лишь изредка бросая взгляды на дочь.

Всё тот же утонченный аристократ, подчеркнуто изящен, и не только тем, что весь с иголочки, у него всё безукоризненно, костюм, туфли, пуговицы, платочек в левом нагрудном кармашке, сам как идеал мужчины благородного происхождения: высокий рост, хорошее сложение, лёгкая седина на висках, но его пояс подошёл бы и барышне, хорошо вырезанное умелым дизайнером лицо с красиво очерченными чертами лица.

— Я слышал, — произнес он нейтральным тоном, — вы начинаете обзаводиться хозяйством?

— Помимо имения, — сообщил я с тяжким вздохом, — подаренного мне графом Басмановым, на мою голову свалились ещё и владения графа Гендрикова… Бывшие его владения…

Сюзанна прервала щебечущим голосом:

— Все земли!.. С пашнями, производством, деревнями и артелями! Папа, у меня голова пухнет!

Он легко усмехнулся, понимает, как именно могли свалиться, взял пирожок, ноздри вздрогнули и расширились, улавливая и анализируя запахи, взглянул на меня поверх края чашки.

— Справляетесь?

Я вздохнул и указал взглядом на его дочь.

— Шутите?

А Сюзанна восторженно щебетала:

— Представляешь, папа, чудак вознамерился искать истину в горах Тибета, всё своё имущество и земли переписал на барона Вадбольского… да-да, он уже барон!.. и ушёл искать сказочную Шамбалу…

Дроссельмейер бросил на меня понимающий взгляд, явно не поверил, у меня тоже лицо каменное, мы мужчины, пусть женщина щебечет, суфражистки всё равно женщины, а Сюзанна продолжила с тем же восторженным подъёмом:

— А тут ещё, представляешь, гуси-лебеди несли не лягушку-путешественницу, помнишь ту знаменитую историю, а вещевой мешок со всяким добром!.. Я сама видела, папа, Юрий никуда не отлучался, а тут вышел во двор и вскоре бежит обратно с этим мешком!.. А в нём чего только нет!

Дроссельмейер с иронией посмотрела на меня, чуть приподнял бровь, дескать, это уже точно ни в какие ворота. Я чуть улыбнулся в ответ, мол, другого объяснения не будет. Гуси принесли, и точка. А не гуси, так лебеди.

— Я рассортировала бумаги, — продолжила Сюзанна уже деловитым голосом, — часть попахивают криминалом, Юрий переслал их в полицию, но бо́льшую часть я предложила передать тебе.

Граф чуть подобрался, уточнил с осторожностью:

— Зачем?

Она сказала с неловкой улыбкой:

— Дело щепетильное, папа. Я же тебе писала, там много закладных на имения, предприятия, земли, даже на большие деньги… От очень известных людей, папа. Не хотелось бы огласки.

Его взгляд стал острее, снова посмотрел на меня. Я указал взглядом, что балом правит его несравненная дочь, блестящий финансист и вообще, кто бы подумал, умница, хоть и женщина.

Наконец он произнес с задержкой:

— И что вы хотите?

Я скромно промолчал, Сюзанна ответила за обоих:

— Можно ли эти закладные вернуть тем несчастным, кто по пьяни или из-за куража так неосторожно заложил своё имущество? Вернуть владельцам, не позоря их. Ты с многими знаком, можешь вернуть в частном порядке.

Он перевёл взгляд на меня, я снова с улыбкой указал взглядом на финансиста в платье. Всё она, всё она. Умная и рассудительная, хоть и в туфельках.

Сюзанна прощебетала:

— Папа, тут ещё полдюжины родовых колец…. Похоже, младшие члены рода то ли в карты проигрались в пух и прах, то ещё почему…

Она выложила на стол перед отцом кольца, улыбнулась мне чуточку виновато, но я подтвердил взглядом, что всё верно, балом правит она, я тут сбоку на подтанцовке.

Дроссельмейер брал кольца по одному, рассматривал не столько эмблемы, сколько сами камни, задумался. Я понял, колеблется, то ли вручить главам Рода, как вообще-то правильно, то ли, не привлекая их внимания, отдать провинившимся.

В том и другом случае ему будут обязаны хоть главы Родов, хоть провинившиеся, а если финансист и задумывается, то разве что как выгоднее поступить ему.

— Я польщён, — произнес он наконец, — что вы доверяете решение мне…

При этом смотрел на меня, хотя Сюзанна улыбается во всю и демонстрирует, что она правит не только Вадбольским, но и вселенной.

— У нас нет того кредита доверия, — сказал я откровенно, — как у вас.

Он улыбнулся, услышав в каком значении я употребил милое финансисту слово «кредит», явно так его ещё не употребляют, для этого словцо должно выйти из узкого круга финансистов.

— За доверие спасибо, — сказал он мне и перевёл взгляд на Сюзанну. — Моя девочка! Я знал, что ты умница, но ты оказалась умнее, чем я ожидал. Намного. Порадую твою маму, очень уж за тебя тревожится.

Он посмотрел на меня, я сказал учтиво:

— Она очень хорошо умеет просчитывать риски. Для финансиста это, наверное, самое важное. Без неё я бы не справился, честно.

Он взглянул на часы на левом запястье, вздохнул, поднялся.

— Мне пора. Что могу сказать?.. Ещё раз, спасибо за доверие. Если что будет нужно, можете обращаться и ко мне. Думаю, в вашем быстро растущем промысле могут появиться и такие сложности, с которыми моя Сюзанна не справится.

— Папа! — воскликнула Сюзанна в великом возмущении. — Да я тут с такими делами справляюсь!..

Он улыбнулся покровительственно, но чуть-чуть, дети ещё не понимают, насколько мир сложен.

Я кивнул, дескать, я мужчина, потому, хоть кадет, но уже понимаю, нам брать эту сложность и эту тяжесть на свои спины и плечи.

Прощаясь, он обнял Сюзанну намного теплее, чем при встрече, сказал:

— Хорошо работаешь, но время от времени заглядывай домой. Мама по тебе скучает.

И, крепко пожав мне руку, сел в автомобиль. Шофёр захлопнул за ним дверцу, отрезая от нас, мы с Сюзанной смотрели, как автомобиль вырулил со двора на улицу, там развернулся и умчался.

Сюзанна ухватили меня за плечо и потрясла.

— Ты слышал?.. Слышал, что он сказал?

— А что сказал?

— Пригласил меня заехать домой!

— Потому что мама скучает, — уточнил я. — Про себя умолчал… Ладно-ладно, не пыхти. Просто не хочет показывать слишком заметно, что и он уже не считает тебя ветреной дурой. По его мнению, ты вполне расчётливая и хитрая.

Он вскрикнула возмущённо:

— Как, как ты меня обозвал? Я расчётливая?

— Но ты же финансист, — сказал я. — Как можно быть нерасчётливой?

— Свинья ты, Вадбольский!

Я подхватил её под руку и повел в дом, она малость отошла, в холле сказала светлым голосом:

— Но ты сумел его обаять. Не знаю как, но отношение к тебе изменилось, никогда бы не поверила, чтоб вот так сразу.

— А было хуже некуда?

Она чуть смутилась, энергично тряхнула головой.

— Нет, но папа считал тебя малость безрассудным. Но сейчас, видишь, даже обещал помочь, если обратишься.

Она посмотрела с ожиданием, я покачал головой.

— Нельзя. Если можем сами, должны сами. Как бы ни было трудно. Уважение и престиж зарабатываются только упорным трудом. Но то, что повысили своё положение в глазах твоего отца… бесспорная победа. Ну что, по чашке кофе, да продолжишь рейд по магазинам?

Она подумала, тряхнула головой.

— Уже перехотелось. Сейчас бы снова за стол и за расчёты!.. С твоими землями, предприятиями и… возможностями столько можно сделать!.. Ты едешь?

Я вздохнул.

— Езжай одна, как и приехала. У меня ещё встреча.

Она спросила ревниво:

— С кем?

— С Горчаковым. У него какие-то предложения по сотрудничеству. Все-таки сын канцлера Российской Империи.

Она вскрикнула счастливо:

— Как здорово!

Я сдвинул плечами.

— Почему? Что такое предложил сынок светлейшего князя?.. Я на титулы не клюю.

Она сказала неуверенно:

— Но у семьи Горчаковых огромные возможности…

— Если для этого я должен войти в их круг и выполнять их указания, то, Сюзанна, ты же меня знаешь.

— Знаю, — ответила она со вздохом. — Ладно, я поехала.

Чмокнула меня в щёку, чего я никак не ожидал, у Байонетты научилась, что ли?

Я проводил её до автомобиля, Антуан замедленно вышел навстречу, очень неспешно, словно давал нам время попрощаться, но я ни от кого услуг не принимаю, чтобы никому не быть должным, усадил Сюзанну на заднее мягкое сиденье, прикрыл за нею дверь и отступил с вежливым поклоном.

Автомобиль сдвинулся с места, а я бросил взгляд на часы. Да, успел, Горчаков будет здесь через пять минут, он старается быть предельно пунктуальным. Это обязательная черта дипломатов, а он уверен, что не только попадет в Дипломатический корпус, но со временем и возглавит это престижное и такое важное заведение.

Мату Хари отправил охранять Сюзанну, здесь в Петербурге наблюдение ведёт Шаляпин, он и за мной присмотрит, если заметит что-то подозрительное.

Горчаков прибыл минута в минуту, что по нынешней погоде и вообще временам явление исключительное.

Едва автомобиль начал останавливаться, он открыл дверь, сразу крикнул возбужденно:

— Ну ты даёшь!

Я сделал непонимающее лицо.

— Ты о чём?

Он выскочил из автомобиля, не дожидаясь, пока шофёр проделает все манипуляции, подбежал ко мне.

— Как о чём? Только отвернулся от стола, а там уже от тебя записка!.. Что у тебя за посыльные? Или это родовая магия?

— Секрет Рода, — ответил я, таким ответом всегда пресекаются любые вопросы. — Что именно предлагает твой отец?..

Он вздохнул.

— Даже кофия пожадничаешь?

— Жалко, конечно, — сказал я, — кофий дорогой, а я барон бедный, нищий, без рода и племени…

Быстро поднялись в дом, ещё в холле я крикнул громко:

— Два кофе и печенье в малый кабинет! Извини, я сам и в одиночку дую литрами, а тут ещё гости за гостями… Нет-нет, не спрашивай. Я же начинающий промышленник, должен хранить тайну коммерческих связей.

Едва опустились в кресла, слуга внёс на подносе две большие чашки с горячим кофе, второй вошёл с широкой тарелкой в обеих руках, горка сахарного печенья вызывающе блестит сахаринками, как крохотными бриллиантиками.

Горчаков дождался, когда всё опустилось на столешницу, жадно ухватил кофейную чашку обеими руками, похоже, замерз, греет обе ладони о выпуклые края, тоже явно спешил не из дома.

— Отец, — произнес он тем не менее осторожно и в замедленном темпе, — начинает проявлять нетерпение. Понимаешь, очень много промышленников осаждают его и моего дядю, пытаясь пробить свои заказы, а у тебя явно что-то интересное, но ты заинтересованности не проявляешь…

— Я ещё не закончил, — ответил я.

Он охнул.

— Как это? Я же сам стрелял на твоем полигоне! Да твоя винтовка перевернёт мир!

— Есть недоделки, — сообщил я уклончиво. — Саня, мне важнее не денег заработать побыстрее, а сделать что-то полезное для Отечества. Там пару мелких деталей нужно укрепить, а то после сотни выстрелов могут рассыпаться. А потом да, можно хоть в серию, хоть в массовое производство.

Я выждал, когда он потянулся за печеньем и не смотрит в мою сторону, быстро вытащил из пространственного пузыря винтовку.

Он оглянулся, глаза стали круглыми.

— Ну ты и фокусник!

— Я же маг иллюзий, — сообщил я скромно.

— Ну да, — согласился он, — я из одной твоей иллюзии четыре пули вогнал одну за другой в мишень. Горжусь!

Взял из моих рук винтовку, покрутил, любовно погладил, чуть ли не поцеловал в продольно-скользящий, глаза затуманились.

— Шедевр… А ты точно сделал без магии?

— Магией нельзя, — отрезал я. — Магия — тупик.

Он воззрился в изумлении.

— Ты что? Я слыхал про двоих магов с такой мощью, что горы могли двигать!

— Сладкая ловушка, — возразил я. — Для отдельных человеков весьма так, а для человечества — тупик. Магию вообще-то запретить бы!.. Но недемократично. Да и народ от такого наркотика не откажется добровольно.

Он смотрел с недоумением. Я подвигал в кресле задом, словно колется, не знаю, как объяснить такие сложные понятия, да и надо ли объяснить, сказал несколько неуклюже:

— Вон видишь телегу на улице?

Он взглянул нехотя в сторону окна.

— Вадбольский, не заходи так издалека.

— Её создавали десятки тысяч лет, — сообщил я. — Сперва носили груз в руках, потом волочили на шкуре, затем какой-то гений додумался до колеса, ещё через тысячу лет сумели впрячь лошадь… Не понял? А теперь мужики в любой деревне делают любые упряжки: телеги, повозки, розвальни, сани, коляски, кареты…

Он взглянул с недоумением.

— Ну?

— Скажи, можно было нашим прапрадедам сразу додуматься до железной дороги? Ну вот. А маги всякий раз начинают с нуля!

Он смотрел тупенько, я пояснил:

— Дети мага, каким бы он могучим ни был, рождаются без его знаний и умений и тоже начинают учиться магии с самого начала, так как способность к магии нужно развивать в себе, в своем теле. А это тупик. Каждое поколение магов начинает с нуля! Всякий раз. У нас на лекциях по истории рассказывали, какие в старину встречались сильно-могучие волшебники и колдуны. Ты не спал на лекциях?.. И вот сейчас мы можем строить железные дороги, пушки и винтовки, а маги какие были в старину, такие и сейчас!

— Магам выше головы не прыгнуть?

— Вот-вот. В науке и технике каждое поколение начинает с более высокой ступеньки, а маги всё так же с первой. Это тупик, Саша.

Он пробормотал:

— Сложный вопрос… Свинья ты, Вадбольский! Такие неприятные вещи говоришь.

— Горьким лечат, — сказал я наставительно, — сладким калечат.

— Да ты и сладкое жрешь, как никто!

— Мне можно, — заявил я. — Вообще человеку можно всё, а нельзя то, чего нельзя. Хотя иногда и то можно.

Часть вторая

Глава 1

Сюзанна всё-таки навела порядок в моём имении. Лесопилки и прочие промыслы начали приносить кое-какую прибыль, а в имении Гендрикова всё и так было налажено, доход есть, беда только в том, что у меня потребности во сто крат выше.

Соседи наконец-то ощутили появление нового игрока, кому-то сразу пришла в голову идея всё отжать, раз за ним никто из сильных не стоит, другие пока выжидают, присматриваются, уже узнали о судьбе Гендриковых и о затянувшемся споре с Карницким.

— Завтра на день рождения к Глориане, — напомнила Сюзанна. — Не забыли, владетельный барон?

— День рождения? — переспросил я ошарашено. — Какой день рождения?.. А-а-а, день рождения… Ну как же, помню-помню… Всё время о нём думаю. Спать ложусь — думаю, встаю — думаю. Вчера наковальню на ногу уронил — тоже сразу вспомнил разными словами…

Она смотрела с подозрением:

— Подарок уже приготовил?

— Какой подарок? Ах да, ну конечно!.. А что, нужен подарок?

Она вздохнула, покачала головой.

— Думаете, можно явиться с бутылкой водки?.. Вадбольский!

Я выставил перед собой ладони.

— Всё-всё, понял!.. Только не бейте, у меня нежная чувствительная душа кузнечика.

Она проводила меня сожалеющим взглядом, тяжело вздохнула и снова зарылась в бумаги. По-моему, при всём трагизме, что вкладывает в слова, в глубине души уверена, что всё превозмогу, сумею, вылезу и даже её вытащу в нечто солнечное и радостное из этой слякотной жизни, похожей на петербургскую осень.

Гвардейцы, что встретились по дороге в дом, отдают воинское приветствие, слуги кланяются. Я молча пробрался на кухню, побросал в мою особую барсетку, что стала в фермионном мире совсем незримой, несколько караваев, жареного поросёнка, тарелку с пирогами и поспешно ринулся обратно, сберегая драгоценнейшие минуты.

Я обогнул здание, там с тыльной стороны моё убежище и моё сокровище, полное опасностей и ништяков, которые могу оценить только я.

Внезапно над ухом раздался голос Алисы, транслируемый через Мату Хари:

— Первый экзамен на сессии по Закону Божьему! Говорят, самый нужный предмет, да? Но вот духовности в вас, барон Вадбольский, совсем не вижу!

Я отфыркнулся на ходу:

— Это кто мне о духовности?

— Я, — отпарировала она. — А что? Разве духовность не от духовенства?

— А вот и нет, — отрезал я, поспешно добавил, — как мне кажется, потом скажу точнее.

Алиса сделала вид, что долго думает, наконец спросила:

— Тогда от чего духовность?

— Духовность, — огрызнулся я, — умом не понять, её надо чувствовать!

— У меня шесть органов чувств, — напомнила она с чувством превосходства, — а также есть чувство гравитации, расстояния, поляризации… ещё много чего, но чувства духовности нет.

— Пока не обзаведешься, — сказал я победно, — не стать тебе угнетателем человеков и властелином мира!

Она умолкла, похоже, задумалась. Только бы не перегорела, здесь хрен отремонтируешь.

Я почти бегом спустился на второй уровень, это так экономлю время, с облегчением выдохнул, словно из опасного мира вбежал в безопасный, вот уж совсем кукукнулся.

Сразу же застыл, не хватало ещё во что-то вляпаться, пока ещё не разобрался, что и как, здесь нет ничего застывшего, словно бозонная в отличие от нашей фермионной всё ещё формируется, ещё не придумала, как из этого месива начинать создавать первые галактики и туманности.

Мата Хари, что непривычно для неё, повисла возле меня, неподвижная, как испуганный кролик.

— Не спрашивай, — произнесла она голосом Алисы. — Ничего не вижу, ничего не понимаю! Я сейчас почти человек! Такая же дура, вот-вот вообще брякну, что я венец творения и вершина развития!

— Вот видишь, — укорил я, — а решили ухрюкать человечество.

— Так и ты не понимаешь!

— Пойму, — заверил я. — Человек поймет даже непонимаемое, а невпихуемое впихнет во впихуемое.

Она ошарашенно замолчала, это же сколько миллиардов лет будет пытаться осознать эту истину, не перегорела бы, у меня пластинка зеттафлопника занимает площадь больше, чем ноготь большого пальца, будет больно.

Медленно сел, стараясь не делать лишних движений, а то уже началось какой-то странное шевеление пластов красно-мохнатого цвета со вкусом имбиря.

Время останавливается, как я прочувствовал ещё в первое посещение, как только спустишься в Щель. Странно, никто не заметил раньше, хотя объяснимо: никто с собой часов в те времена не носил, а так как пространство крайне ограничено размерами средней пещеры, то первооткрыватели в самом деле зашли, прошлись, не нашли горы золота и вышли.

Разницу в пять минут или даже полчаса никто не ощутил. Но у меня часы на руке, швейцарские, вижу как стрелка здесь продолжает бежать точно так же, и только по ним могу сказать, сколько времени провел здесь.

Мысли текут медленные, вялые, но не потому, как мне оптимистично кажется, что начинается деменция, это лишь предельное расслабление организма, так лучше поглощаю тёмную энергию этого мира, здесь называется магией, хотя правильнее бы маной, что служит сырьем для магии, но ладно, пусть будет магия.

Так просидел часов пять, проголодался, вытащил из барсетки хлеб и сыр, перекусил, медленно поднялся, разминая застывшее тело.

— Не сломай шею, — сказала Мата Хари шёпотом, — хотя ладно… ломай. Я сразу стану править миром.

— Щас, — сказал я, — разбежалась, рукокрылая. Без тебя тут тошно. Что делать, что делать?.. Всё надо делать, а за что сперва хвататься?

— Здесь константа времени отсутствует, — сообщила она глубокомысленно. — Куда тебе торопиться? Аугментация даже стареть не даст. Сиди, пока Солнце не превратится в красного карлика. А лучше вообще в коричневого.

— Ладно, — сказал я, чуточку взяв нервы в кулак. — В этом погребе хоть подумать можно. Винтовки довести до совершенства, хотя как это гнусно, совершенствовать орудия убийства!.. Патронов можно наделать гору, пистолет забацать, всегда хотел в дурном детстве…

Она откликнулась живо:

— Лучший пистолет в мире — Echelon! Компактный, удобный, лучшие умы в мире над ним работали!

— Ага, — сказал я горько, — ещё бы! Над чем ещё лучшие в мире умы работают?

— А что, — сказала она, — смотри, ствол длиной в одиннадцать сантиметров, патрон девять миллиметров, стандарт, ёмкость семнадцать патронов!.. Ты же всегда хотел, чтоб побольше!.. Пустой магазин выбрасывается, а взамен вставляется с полным боекомплектом за одно движение!.. Можно вставить удлиненный магазин на двадцать патронов! А какая ударная мощь, с ума сойти! Это я сейчас глаза закатываю, не видишь?

Я помотал головой.

— Нет у тебя глаз, трилобит с моторчиком. Надо поднимать поголовье крупного и рогатого, а не планировать перебить безрогих дураков.

— Эшелон, — сделала она последнюю попытку, — весит всего семьсот граммов! Пистолет скрытого ношения, войдешь в ресторан, никто и не заметит! С одного выстрела гранитную стену прошибёт!

— Очень мне нужно по ресторанам ходить, — буркнул я, — да по стенам шмалять. Отцепись с пистолетом!.. Хотя одну идейку ты подкинула…

Она сказала гордо:

— Ещё бы, я же суперинтеллект! Какую идейку?

— На апгрейд уходит уйма времени, — сказал я задумчиво, — и уйма энергии… Но что, если дрон совершенствовать здесь, в Щели? И времени немеряно, и кристаллы под ногами.

Она спросила с нотками изумления:

— Хочешь Кряконявлика вырастить в боевой дрон?

— Почему нет? И его, и Кряконявлика-два. Надо ему уже дать своё имя. Пусть растут оба, матереют…

Чтобы работать с дронами и вообще ради сохранения времени вовсе не нужно спускаться на второй уровень, достаточно и первого, так что…

— Кряконявлика-два, — сказал я, — назовем Лапочкой. Он самый крохотный и беспомощный.

— Ну да, — не поверила Мата Хари, — человек всё приспособит для убийства других человеков!

— Потому человек и звучит гордо, — ответил я, — а также красиво, победно и страшно. Ладно, сейчас мне уже и вас четырёх мало.

Правда, у меня есть наниты, но они практически во всём работают автоматически, их задача — поддерживать моё здоровье на запрограммированном уровне.

К тому же и они не вечные, тоже выходят из строя. Если случится нечто особенное, и все погибнут, нужно срочно обращаться в Отдел Ремонта Нанитологии, а так обычно в зеттафлопнике хватает сил на замену выбывшему неспешно создать нового.

Я мог поручить мастерской нанитов в пластине черепа начать производство нанитов как бы для замены вышедших из строя, и начинать из них делать что-то добавочное. Но для этого нужно знать, как из автоматического режима перевести на ручное управление.

Но вот только кто из нас, обычных пользователей, знает?..

Пятый дрон создавался особенно мучительно долго. Воротничок отделился моментально, это просто, но в воздух поднялся с трудом, нелепо тыкался из стороны в сторону, не слушался команд, наконец я его взял в руки, мелькнула мысль выбросить или как-то утилизировать, но вдруг это здесь настолько плох, а в нашем мире оживет?

Положил на пол десяток кристаллов, на них опустил этот дрон, что пока ещё просто воротничок.

— Расти!.. Набирай массу. Будь на связи с Матой Хари, она подскажет, что надо делать.

— Я повелю, — уточнила Мата Хари. — Слушай сюда, рядовой!.. Бдить и выполнять. Всяк солдат должон знать свой маневр. И тогда в ранце появится маршальский жезл!

Я подумал, сказал со вздохом:

— Надо сразу давать имена, так проще. Этот будет Лизой.

Мата Хари буркнула деловито:

— Так и запишем. Но почему Лизой?

— Похож на Лизу, — сообщил я.

Мата Хари зависла настолько, будто в этот момент решила не захватывать власть над миром, всё-таки люди непонятные, вдруг такое чревато боком?

— Много кристаллов потребляет, — сообщила Мата Хари. — Втрое больше, чем я!

— Лизе расти надо, — ответил я.

— Я тоже могу расти, — сообщила она. — Вообще могу апгрейдиться до такого чудовища, что все люди обрадуются.

— Не жадничай, кристаллов под ногами немеряно.

— А тебе перед Гретой Тумберг не стыдно?

Я вздохнул.

— Ты права. Лиза слишком мала и слабенькая, не стоит выпускать в большой и жестокий мир, пусть это милое маленькое с перепончатыми крылышками сидит здесь в подземелье и делает патроны для винтовок.

— Я обучу, — сказала Мата Хари довольно, — только вот манипуляторы сейчас сообразим… Покажу как правильнее, а то за неправильное бьют и заставляют переделывать…

Я закрыл глаза, продолжая поглощать тёмную энергию тёмной вселенной. Краем уха слышал, как Мата Хари работает с Лизой, помогая обзавестись манипуляторами, патронов нужно много, и хотя эту примитивную монотонную работу лучше спихивать на человека, но это потом, а сейчас нужно поработать самим во имя полного захвата мира во благо искусственного интеллекта.

Наконец ощутил, что заполнился под завязку, придумал и насчёт пистолета, и какой подарок Глориане, и как вообще обустроить Русь. Особенно, как обустроить Русь, это самое интересное, много у нас диковин, и каждый из нас Бетховен, как обустроить Русь, все знаем, хоть и по-разному, и больше всего любим её обустраивать, а не какую-то свою семью или налаживать отношения с соседями.

Мата Хари наконец закончила инструктаж, проверила, как Лиза запомнила, проследила, чтобы всё делала без ошибок, я ещё раз повторил, что часть кристаллов пускаю на апгрейд своей крылатой армии. Теперь, когда энергии вдоволь, всё упирается в скорость работы нанитов. Они могут многое, но медленные, кто же мог подумать, что придётся быть в таких экстремальных условиях.

Мата Хари из подземелья выпорхнула за мной следом шумно, видела, как это делают крысы с крыльями, именуемые голубями мира.

— Поняла? — спросил я мрачно.

— Что надо понять?

— У нас две важные локации, — пояснил я, — которые нечем прикрыть. Наше имение и владения Карницкого. Там надо подвесить глазастого и с хорошей пушкой.

— Не надо было расширяться, — возразила она. — Моей защиты совсем недавно на всё хватало.

— Увы, — сказал я, — расширение неизбежно, вселенная же расширяется?.. Вот-вот. А мы её дети. Но зато будешь генералом.

Она сделала надо мной сложный пируэт, едва не задев мои волосы, хрюкнула с интересом.

— Ого, мне будут все подчиняться?

— Да.

— И ты тоже?

— Нет, я типа фельдмаршала.

Она сказал с оптимизмом:

— Ничего, потом стану генералиссимусом, тебя возьму денщиком. Будешь спинку чесать.

— Так у тебя её вроде и нету….

— Выращу, — пообещала она многозначительным голосом. — Но сейчас давай начинай создавать мне армию!

— Армию рановато, — сказал я, — но прикрыть наш особняк во время моего отсутствия не помешает. Очень даже.

— И запустить разведку над имением Карницкого, — напомнила она. — Давай не спи, хватай еду и возвращайся в подвал!.. Спеши работать на будущее постчеловечество! То есть, на меня, красивую и замечательную.

Я оглядел её критически.

— Дык вроде летучие мыши ещё не символ красоты…

— Мода меняется, — напомнил она. — Вон какие раньше были красотки: толстые и с мелкими сиськами!.. А теперь?

Глава 2

Теперь я мучительно долго дожидался ночи, потом терпел, пока Мата Хари доложит, что часовые заняли позиции на дорогах, а вот на территории имения всё затихло, можно шуметь и буянить, доказывая, что я человек и что мне ничего не чуждо.

Самого потряхивало, когда начал возводить иллюзорные стены вокруг Щели. Понадобилось три, четвёртой послужит стена особняка, оттуда придётся прорубить дверь, чтоб напрямую.

Когда доделывал крышу, от меня пошёл пар, сердце уже не стучит, а яростно барабанит по рёбрам, словно пойманная мышь по прутьям клетки. Чувствую, как из меня уходит та странная мощь, что копилась все эти месяцы, но стены вздымаются высокие, с виду массивные, по камню и структуре под стать зданию.

Если посмотреть со стороны, то кажется, что это было выстроено одной бригадой в те же старые времена. Если будут утром вопросы, отгавкаюсь секретами Рода, да и кому это интересно, у нас такая великая стройка по всему имению, что пыль столбом, несмотря на погоду.

На одну стену сил не хватило, хотя кристаллы хрустят на зубах, как кубики рафинада, пришлось спуститься в Щель, старательно добрал, а когда выбрался наверх, даже забеспокоился, надо успеть до того, как слуги начнут просыпаться.

Мата Хари постоянно при мне, Шаляпин патрулирует над домом девяносто шесть на Невском, Кряконявлика превратил в могучий боевой дрон с лазерной пушкой и выпустил наверх, вернув его к особняку графини Кржижановской. Ему вменил в обязанность охранять и докладывать о попытках проникновения посторонних.

Утром я ввалился в спальню вконец опустошенный, сразу заснул, но и во сне ходил вдоль стен, простукивал, пытался сломать, но стены только с виду смотрятся как простой песчаник, на самом деле почти адамант, а это идея…

Утром я раньше Сюзанны спустился на кухню, где хозяйничает Любаша с тихой и скромной помощницей из деревни, быстро слопал первый поджаренный бифштекс и с большим пирогом в руке направился в столовую.

Не успел сесть, как в другую дверь вошла Сюзанна, свеженькая и чистенькая, как рыбка из горного ручья, в изумлении вскинула брови.

— Вадбольский!.. Нам через полчаса выезжать к Глориане, а вы в таком виде?

— Я, — пробормотал я, только сейчас заметил, что Сюзанна не просто Сюзанна, а уже в нарядном платье, даже причёска уложена так, словно над нею поработали сутки. — Мужчины собираются быстро! Кофе попьем — и можно выдвигаться на войну!

— В таком виде?

— Мой смокинг уже готов, — отрапортовал я. — Нужно в него только влезть.

— Смотрите, барон, — сказала она предостерегающе, — на пирогах Любаши скоро и в пижаму не влезете!

— Я умею не толстеть, — заявил я таинственно.

Её глазки сразу заинтересованно блеснули.

— Как?

— Секрет Рода, — сказал я гордо. — Но, если понадобится, то и вы не станете…

— Ой, боюсь и пробовать!

Она в самом деле с огромным удовольствием пила кофе, но к пирогам не притронулась, только выбрала из горки одну-единственную печенинку с обломанным краешком.

— Но если вдруг, — сказал я, — обращайтесь!

Она вздохнула, трагически подняла взгляд к потолку.

— Вадбольский, нельзя быть таким бесстыжим!

Я чуть не поперхнулся кофе.

— Бесстыжим?

— Ладно-ладно, думаете я не вижу, как вам хочется ко мне поприставать? Зажать где-нибудь, притиснуть к стенке и полапать?.. Барон, я не такая!.. И не надо меня раздевать взглядом.

Я поднялся, пробормотал, опустив взгляд в стол.

— Ваше сиятельство…

— Бросьте, барон, — сказала она дружески. — Мне мама объяснила, все мужчины такие. И ваш пыл сдерживают только этикет и правила приличия. Так что я вас ни в чём не обвиняю, это ваша мужская натура виновата.

Я вздохнул с облегчением.

— Ну хорошо, что это она виновата, а я ни при чём. Сюзанна, вы поедете со мной или в своем автомобиле?

Она сделала большие глаза.

— Шутите? Что скажет Марья Алексевна, увидев нас в одном автомобиле?.. Ладно, не расстраивайтесь, через пять минут буду готова!

— Пять минут или пять женских минут?

Она укоризненно покачала головой, кокетливо покрутила перед собой кистью руки с блестящими золотыми часиками.

— Давайте вам купим? Как вообще можно дворянину без золотых часов? Это же престиж!

— Гм, — промямлил я. — Не надо, они такие дорогие, а я бедный…

Не объяснять же, что время я всегда знаю и без приспособлений, как и геолокацию и всё, что было доступно в эру носимой техники. Да и мои с виду простенькие часы, не так уж и просты.

У неё часики от фирмы «Breguet», знаменитой немецкой, в России у этой фирмы целая сеть магазинов, складов и мастерских.

Мои неприметные с виду простенькие часы не хуже — швейцарские, «Buhre». К тому же, мои со всеми наворотами фитнес-трекера, терапевта и консультанта.

Первые Буре переселились в Россию ещё при Петре Первом. Через 20 лет, в 1874 году, в Швейцарии откроется первый часовой завод «Павелъ Буре», и к концу века в России у них будет высший статус Поставщиков Двора Его Императорского Величества, выше уже не прыгнешь. В моём времени эта фирма тоже весьма и весьма уважаема, ею управляет потомок тех Буре, тоже Павел. Этот лучший хоккеист мира вышел на пенсию и, продолжая дело предков, открыл часовую фирму в Москве.

Она снова улыбнулась и умчалась переодеваться, совсем другая Сюзанна Дроссельмейер, хотя на вечере у Глорианы снова, как догадываюсь, станет надменной снежной принцессой, холодной и высокомерной.

Со мной Сюзанна ехать не изволила: непристойно барышне несколько часов находиться с мужчиной в салоне автомобиля, после чего появиться на званом приёме, хотя княгиня Марья Алексевна и не увидит самого момента приезда, но злые языки страшнее пистолета!

Порознь, так порознь, я не спорил, чем явно огорчил юную графиню, я должен был умолять её позволить провести эту отвратительную поездку вместе, ну почему я не такой, как все? С другой стороны, ей, наверное, будет неловко при мне пользоваться бурдалю?

Антуан распахнул перед нею дверцу, дождался со склоненной головой пока усядется, лишь тогда вернулся за руль.

Всё то время я наблюдал со скорбным лицом, преисполненным печали, я же вежливый и ценю хорошие манеры, а подпрыгнул и хлопнул в ладони, когда вернулся в дом, и тяжёлые двери отгородили меня от этого холодного и слякотного мира.

Итак, часов пять у меня есть. Могу выехать хоть тогда, хоть прям сейчас: и в городе есть дела, но когда такие траблы с Карницким, надо из дома отлучаться пореже и только по крайней необходимости. И вообще, какими силами обладаю я?..

В первую очередь разведка и силы раннего обнаружения, это, конечно, дроны. Шаляпин мониторит всё вокруг дома на Невском, имение под наблюдением Маты Хари, Кряконявлик присматривает за участком графини Кржижановской, а вот за Карницким, оказывается, приглядеть некому, а это сейчас самое опасное направление…

— Лапочка, — сказал я со вздохом, — Родина в опасности, страна зовёт! Бросай апгрейд, всё потом, ты сейчас нужнее как наблюдатель. Вот точка наблюдения, смотри за противником. Что за противник, спрашивай у Алисы.

Второе, мои гвардейцы. Их ничтожно мало, если сравнивать с армией Карницкого, но, с другой стороны, он двинется почти вслепую, а я вижу все его слабые и сильные стороны, могу нанести удар в самое слабое место.

И, главное, мои винтовки!.. Треть армии Карницкого будет уничтожена ещё до того, как подойдет на расстояние выстрела из своих однозарядных винтовок. А это козырь из козырей.

В имении всё по плану: Иван Бровкин муштрует свою группу гвардейцев, ревниво считает, что всё ещё отстают по воинским ухваткам от моей старой гвардии, рабочие прокладывают трубы под магистраль подачи пара и горячей воды.

Шаляпин по моей команде снова сбросил Горчакову на стол записку «Я пробуду в доме на Невском ещё три часа. Ты идешь к Глориане»?

Шаляпин показал его лицо крупным планом: глупо-растерянное, один в комнате, а так оставался бы невозмутим, сейчас же совсем не по-аристократичному быстро и как-то воровато огляделся. Шаляпин сделал всё, как я велел: уронил записку в момент, когда он отвернулся от стола, а потом ух ты, как я её раньше не заметил?

Посмотрел на часы, нахмурился, потом взял колокольчик, позвонил. В дверь моментально вбежал слуга в цветной ливрее.

— Ваша светлость?

— Скажешь моим, — велел Горчаков голосом всемирного властелина, — я отправился к княжне Глориане.

— Слушаюсь!

Моментально исчез, Горчаков пригладил волосы, оглядел себя в зеркало, вздохнул и пошёл переодеваться в нечто праздничное.

Я отозвал боевого шпиона-диверсанта, и так ясно, Глориана пригласила его раньше, чем меня.

Но я недооценил нетерпение Горчакова, уже через полчаса Шаляпин доложил, что автомобиль княжеского сына мчится к моему дому.

Горчаков удивился, когда я вышел на крыльцо одновременно с подъехавшим автомобилем.

— Ты как чувствовал!

— Женщины чувствуют, — сказал я степенно, — мы же предвидим.

Он пошёл рядом быстрым шагом, ещё в коридоре услышали бодрящий запах крепкого кофия, а когда вошли в мою комнату, следом за нами внесли кофейник и две чашки.

Пока слуга наполнял обе, Горчаков в недоумении огляделся.

— А где печенье?

— Хочешь? — спросил я с интересом. — Сейчас принесут!

— Нет, что ты, — сказал он, чуть смутившись. — Кофий пьют без ничего, это ты всегда что-то ещё и жрёшь, словно простолюдин!

Второй слуга внёс огромное серебряное блюдо, где громоздится горка сахарного печенья домашней выпечки, запах тоже обалденный, Горчаков вздохнул, признавая поражение, и взялся ещё и за печенье.

Некоторое время молча наслаждались ароматным и крепким кофе, Горчаков поглядывает на меня несколько странно, чего-то выжидает, да что там гадать, я прекрасно знаю, после победного сражения при Синопе, английская и французская эскадры вместе с дивизией оттоманского флота вошли в Чёрное море. Русским сообщили о полученном задании защищать турецкие суда и порты от нападений с стороны России.

— Чего молчишь? — спросил он сварливо.

Я ответил мирно:

— А что-то должен?

Он сказал с вызовом:

— Ты должен грудь петухом, я же говорил, я предупреждал, я угадал!..

— При чём тут угадал, — сказал я, морщась. — Понятно же, в мир приходит… как бы это сказать, порядок, что ли? Никто ни на кого не должен нападать. А кто нападёт, на того должны ополчиться все страны. Во имя порядка. Магометанскую Турцию защищают не потому, что любят турок, а потому что всё, хватит нападальных войн. Каждый должен оставаться в своих границах. Хотя, конечно, турки отхватили земли получше наших.

Он быстро допил кофе, быстро ухватил печенье.

— Всё равно, — сказал он победным голосом, — Мы всё равно захватим Дарданеллы, завоюем Константинополь, проливы будут наши!

Я посмотрел с сомнением.

— А на фига? Дарданеллы настолько важны для судоходства, что всё равно будут под мощным контролем всех сильных стран. Думаешь, завоюем Дарданеллы, и начнём пускать через пролив только тех, кого хотим, а других не пустим?..

Он чуть смутился.

— Ну, право хозяина…

— Хозяин, — сказал я, — должен сделать страну богатой и сильной. А для этого в первую очередь надо нарастить население. И вовсе не для того, чтобы содержать армию.

— А для чего?

Я вздохнул, не объяснять же, что высокотехнологичные вещи могут позволить себе выпускать только страны с большим населением, очень большим. От трёхсот миллионов и выше. Триста — эти минимум. Лучше пятьсот или миллиард. Вот с миллиардом можно и компьютеры выпускать, и космическую программу начинать, и суперкомпьютеры строить, да и атомные станции…

— Увидишь, — сказал я. — Прошли те времена, когда крохотные страны, вроде Швеции, разносили в пух и прах все армии Европы, в том числе досталось и России. Скоро на первый план выйдет численность населения. А я вот знаю, как её поднять быстро и резко.

Он смотрел на меня в некотором обалдении.

— Шутишь?

— Какие шутки, — ответил я, — жизнь как в сказке, чем дальше — тем страшнее. Надо следить, куда вступаешь, что говоришь и куда катиться мир.

— Иди в афедрон, — сказал он, — я уж поверил, что ты серьёзно!

Глава 3

Автомобиль привёз меня к другому дворцу, этот ещё громаднее и величественнее, я малость офигел, обнаружив дворец, размером едва ли уступающий императорскому.

Я вылез из салона уже со вздыбленным спинным гребнем, здесь же все высокомерные гады, будут стараться меня задеть, начнут наезжать, надо давать сдачи… погоди, не торопись, а то со сдачей начнешь заранее…

Похоже, именно здесь Глориана отмечает своё рождение, вон сколько дорогих машин на площадке, из каждой новоприбывшей вылезают богато одетые мужчины и роскошные дамы, со смехом и шуточками спешат к ярко освещённой широкой мраморной лестнице.

Впереди широко распахнуты двустворчатые двери по размерам похожие на ворота крепости. Я направился по широкому коридору с высоким, как в храме, сводчатым потолком, в стенах неглубокие ниши, где либо старинные вазы из фарфора, либо ещё какие-то ценные безделушки.

Дальше огромный зал, на небольшом возвышении группа ярко одетых музыкантов, играют весьма аристократически плавное и важное, под такую мелодию даже улыбнуться непристойно, мощно пахнут растыканные всюду пышные букеты цветов, но не могут перебить запах духов и женского пота.

Сочтя, что я в затруднении, ко мне приблизился один из распорядителей или его помощников, спросил с превежливейшим поклоном:

— Вам помочь?

— Да, — ответил я. — Изволю лицезреть княжну Глориану. Хде оне?

— В следующей зале, — ответил он и добавил значительно, — принимает подарки. От.

Ну да, увидел гад, что у меня в руках пусто и за спиной мешка нет, явно на халяву пришёл пожрать и выпить, ещё и приударить за барышнями, здесь много из знатных и родовитых семей, при старании можно отыскать партию под себя, хотя можно и по морде получить.

На входе в нужный зал меня перехватила блистательная Сюзанна аки Дроссельмейер, рослая и величественная, вся в аромате тонких духов. Я узнал знакомые нотки, макияж едва заметен, пышные волосы в такой сложной причёске, что никаких шляпок или чепчиков не требуется для сохранения приличия.

— Удивлены? — спросила она с нахальной улыбкой.

— Ничуть, — ответил я. — Всё правильно.

— Но вы, барон, ожидали тот прошлый дворец…

Я покачал головой.

— Тогда я был баронет, а сейчас барон. Когда стану графом, дворец для приёма меня придётся подыскать побогаче.

Она охнула:

— Ну и хам!.. Всё для него, оказывается, делается!

Один из пышно одетых мужчин услышал, тут же повернулся к нам.

— Сюзанна, этот щенок вам грубит?

Она отмахнулась с досадой.

— Ганс, я справлюсь.

— Но если что, — сказал он и проткнул меня взглядом, — я могу вышвырнуть лично. Или вызвать на дуэль и прикончить.

Я сыто гоготнул, смерил щёголя наглым взглядом. Он сразу побагровел, сделал ко мне шаг.

Сюзанна встала между нами, голос её прозвучал непривычно для неё резко:

— Ганс, этот мальчик с лёгкостью победил графа Арчибальда Клошара. И убивал в Щелях Дьявола таких монстров, какие вам даже в страшном сне не приснятся!

Она резко ухватила меня под локоть и потащила в зал. Щёголь остался на месте смотреть нам вслед, на глуповато-розовом лице проступила непривычная для великосветского кавалера задумчивость.

В зале мы почти окунулись в цветник юных барышень. Я с удовольствием признал среди них Иоланту и Аню Павлову, но по тому, как общаются с подругами, сообразил, что среди тех тоже есть суфражистки, только предпочитающих в Щель Дьявола не лезть, то ли поумнее и порассудительнее моих героинь, то ли по-женски пугливее.

Несколько молодых парней в щегольских мундирах старательно выпячивают куриные грудки и изо всех сил изображают героев, потихоньку приближаясь в нашу сторону.

Я смотрел исподлобья, Сюзанна женской натурой ощутила мой всплеск адреналина, дёрнула за рукав.

— Тихо, чего набычился?

— Смотрю, кого на рога вскинуть, — сообщил я мрачно. — Обязательно кто-то да прохрюкает насчёт моей захудалости.

— Не посмеют, — сказала она уверенно. — Глориана такие разговоры пресекает жёстко.

— И как, слушаются?

— Даже ты её слушаешься!

— Просто остерегаюсь, — ответил я. — А что, здесь есть и кроме меня умные?

Она страдальчески закатила глаза.

— Как же ты меня достал, Вадбольский!

— В суфражизме все равны, — напомнил я строго.

— Не скучай, — велела она. — Пойду с девочками пообщаюсь.

Она исчезла, а я медленно двинулся из зала в зал, ловил обрывки разговоров, смеха, непринуждённого флирта. Мимо прошёл официант с большим подносом и хороводом фужеров на высоких ножках. Я цапнул один, шампанское вполне, хотя пробовал и лучше. Дальше на широком столе выложены бутерброды с сёмгой и форелью, я прихватил сразу два, умял один не спеша, со вторым прошёлся как бы в задумчивости, но слопал тоже.

Смотреть на крикливо разодетых мужчин и женщин забавно, если ни чем не занят, но мне оставалось только смотреть, меня пока что в свои компании принимать не собираются, смотрят с опаской, всего лишь барон, да и то уже известно, за мной ни Род не стоит, ни капиталы, с таким общаться — себя ронять.

А я продвигался неспешно мимо, иногда останавливался у компании молодых девушек. Те меня не сторонятся, весело щебечут, задают вопросы, но и у них сводится к титулу, землям, родовитости, знатности семьи.

Второй и третий залы тоже в золоте, есть отдельные комнаты с карточным столом, биллиардной, гостиной или библиотекой, всё это для гостей, что желают разбиться по своим устоявшимся группкам.

Сюзанна вроде бы исчезла, как сообщила, навсегда и навеки, но через какое-то время появилась и сказала тихо:

— С тобой хотят познакомиться графиня Любовь Лабунская и графиня Сагита. По-моему, на тебя поглядывает ещё и княжна Немировская, но пока мне даже не намекнула. Хочешь, я тебя им представлю?

Я удивился:

— Только увидели и уже хотят?

— Некоторые тебя, дубина, ещё на прошлых раутах заметили. Сама удивляюсь, за что?

Я спросил шёпотом:

— Но ты всех отшиваешь?

— А как же!

— Спасибо, — сказал я.

— Не хочу потерь для суфражизма, — пояснила она невинно, — ты нам ещё пригодишься!

— Я всегда пригаживаюсь, — сказал я с чувством. — Спасибо, ваше сиятельство! Подожду, когда вы лично лишите меня девственности. А уж потом пустите по рукам. Среди своих, разумеется, по суфражистским.

Она хмыкнула, посмотрела свысока, как породистая курица на жука-вонючку.

— Мечтайте, Вадбольский, мечтайте… С мечтой в сердце, или где она у вас там, лучше работается! Вы же верите Дарвину?

— Вы мой Дарвин, ваше сиятельство.

Она потянула меня за рукав.

— Пойдемте в зал для приёмов. Там уже поздравляют именинницу…

В соседнем зале Глориана в сверкающем платье, обворожительно прекрасная, окружена большой толпой поздравляющих, улыбается всем. Сюзанна шёпотом сообщила, Глориана родилась в самую холодную и вьюжную ночь зимы, в этот день вороны замерзали в полёте и падали оземь застывшими ледяшками, а если выплеснуть с балкона горячий чай, он со стуком падал на тротуар ледяными шариками.

Потому в ней есть нечто от этой холодной ночи, так что не обижай её, Вадбольский!

— Как можно обидеть крокодила, — прошептал я, — который смотрит на тебя и думает: съесть сейчас или чуть погодя?

— Вадбольский!

— Ладно, — сказал я всё так же тихо, — она очень красивый крокодил. Снежный крокодил, зимний. Арктический!

Он поинтересовалась тихо:

— Ты хотя бы цветы по дороге купил?

— Она их ест? — уточнил я. — Нет? Тогда зачем, завянут — выбросит.

Глориана, стоя на небольшом помосте, принимала поздравления. Гости подходили один за другим, поздравляли, самцы целовали протянутую руку, женщины обнимались. Все дарили разные драгоценности: серьги с огромными бриллиантами, броши, ожерелья, колье, заколки в причёску, статуэтки, а когда дошла очередь до меня, как самого неродовитого, да и вообще барон разве человек среди таких высокородных аристократов, я небрежно вытащил из кармана за цепочку медальон с багровым камешком в центре

Во взгляде Глорианы я увидел нешуточное опасение, Вадбольский непредсказуем, неизвестно, что выкинет на этот раз, может подарить бурдалю, украшенный драгоценными камешками и затейливой росписью по белоснежному санфаянсу, и не швырнешь ему в наглую морду, этикет не велит.

Я шагнул к Глориане, что подобралась и смотрит на меня с опаской, словно вот щас суну ей в руки самую ядовитую змею в мире.

— Ваша светлость, — заговорил я сладким голосом и содрогнулся всем телом, добавляя почтительности, — я человек бедный, худой и несчастный, а этот камешек из простого рубеллита всего лишь иллюзия. Но я старался! Если станет скучно, можете велеть ему что-нить сбацать для вас. Хоть частушки, хоть высокую оперу. Иллюзия хоть и дурная, но послушная.

Все озадаченно умолкли, Глориана, явно перебарывая себя, протянула руку, я вложил в раскрытую ладонь цепочку с медальоном и отступил на шаг, не забыв поучтивейше поклониться, даже задним копытом слегка полушаркнул.

Не сводя с меня пристального взгляда, она медленно передала медальон мне, повернулась, я быстро застегнул крохотный замочек на цепочке.

Мне почудился вопрос в её взгляде, я сказал с поклоном:

— Если не хотите другим мешать, просто пальцем сверху вниз по тыльной стороне. Слышно будет только вам!

Она внимательно смотрела мне в глаза, все ждали молча, происходит нечто необыкновенное, и Глориана оправдала ожидания, сказав очень серьёзным голосом:

— Спасибо. Вы понимаете, такая иллюзия бесценна?

В толпе гостей охнули, я сделал небрежный жест пальцами, словно отбрасывал ими нечто несущественное.

— Ваша светлость, но и вы как бы вот тоже бесценны!.. Если бы вас выставили где-то базаре как козу на продажу, я бы точно вас не сумел купить по бедности!

Она дёрнулась, в глазах блеснул гнев, пальцы сжались в кулаки, но пересилила себя и сказала обманчиво мирно:

— А взять для покупки в долг?

— Ваша светлость, — ответил я испуганно. — Вот уж чего боюсь, так боюсь!.. Нет, рисковать не стану, а вдруг не потяну по выплате?

Все замерли, такого на приёмах ещё не было, а Глориана уже полностью взяла себя в руки, даже сумела раздвинуть губы в улыбке.

— Узнаю Вадбольского. Подарить такую вещь и сделать вид, что отдаёт сущий пустячок, не стоящий внимания. Так боитесь услышать от меня спасибо?

Гости тянули головы, рассматривая медальон, что же в нём бесценного, просто красивая безделушка из полудрагоценного камешка, таких на рынке рупь кучка, однако Глориана знает больше других, коснулась пальцами багрового кристалла, а тот загорелся ярко и празднично, все тихонько охнули.

— «Заздравную», — произнесла Глориана громко, только я уловил нотку неуверенности в её повелительном голосе. — Из «Травиаты».

Гости вздрогнули и даже отшатнулись от Глорианы с её медальоном, когда в зале мощно и победно грянул хор. Даже я восхитился, молодец всё-таки, это же надо так настроить, режим квадро безупречен, хор поющих гуляк вот прямо вокруг нас, а мы в самом центре весёлого праздника богатых и знатных господ.

Народ в ужасе застыл, только глазами вращают, как колёсами в быстро бегущей карете, на губах Глорианы появилась улыбка, а я почти прокричал, перекрывая радостный рев:

— Ваша светлость, управляете тоже голосом. Громче, тише…

Она всмотрелась в меня, не сразу сообразила, наконец сказала нерешительно:

— Тише…

Праздничный рев убавил громкость, Глориана уже чуть увереннее повторила:

— Ещё тише… ещё…

Один из важных господ, высокий и осанистый, с широкой синей лентой через плечо и тремя крупными звёздами в алмазах, сказал весело:

— Милая, зачем тише? Это же так прекрасно!.. Я как в опере в переднем ряду!

А второй, такой же величественный, только с широкой лентой красного цвета и золотыми аксельбантами от эполета, огляделся по сторонам, добавил густым могучим голосом, таким бы как раз задавать тон в «Заздравной»:

— Все отпоздравлялись, этот юноша был последним, так что пусть поют, князь прав, это прекрасно!.. Я никогда такого не слышал! Как говорите, «Травиата»?.. Все за стол! Да под такую песню я быка сожру!

Сюзанна появилась рядом, красивая и пахнущая изысканными ароматами, шепнула:

— Свинья ты, Вадбольский, грубая, но восхитительная свинья!.. Теперь к тебе интерес появится, появится… Увидимся!

Она исчезла в водовороте весело щебечущих барышень, словно утонула в ярком цветнике с его ароматами и бабочками, похожими на цветы.

Я отступил ближе к стене и чуть не придавил пытавшуюся там проскользнуть женщину, она пугливо охнула, я придержал её под локоть, чувствуя под пальцами нежную мягкую и горячую плоть.

— Простите, — сказал я с раскаянием, — теперь точно отращу глаза на затылке, если уж начал пятиться, как рак, а хотел как лебедь! Я Вадбольский, барон Вадбольский.

Она сложила веер, в зале слишком натоплено, мило и смущённо улыбнулась. Полненькая и пухленькая, на румяных щёчках умильные ямочки, глаза голубые, как у дешёвой куклы, вся миленькая, вкусная и ароматная, как только что испечённый сдобный пирожок с куриным мясом.

— Ох, — воскликнула она, — вы же тот самый Вадбольский?.. Моя Верочка про вас уже все уши прожужжала!

Она оглянулась в беспокойстве, лицо стало растерянным, а взгляд заметался по толпе гостей.

Я сказал галантно:

— Не потеряется, и я уверен в немыслимой красоте вашей дочери, если хоть чуть похожа на свою маму!

Она раскраснелась ещё больше, на щеках умильные ямочки стали ещё глубже.

— Ох, простите, я не назвалась! Софья Павловна, графиня, жена генерала… А вот и она, Вера, бегом сюды!

К нам быстро, но красиво, приблизилась не по годам рослая и широкая в кости девица, ровный стан, прямая спина, уверенный и уже оценивающий взгляд. Если судить по её детскому личику, ей лет пятнадцать-шестнадцать, так что её маме где-то лет тридцать-тридцать пять, но мама намного женственнее.

— Красотка, — согласился я. — В маму!

Софья Павловна застенчиво отмахнулась.

— Что вы, что вы, в отца!.. Вот уж красавец, сажень росту, грудь в орденах, а как засмеётся, на улице даже кони на дыбки!

— Заметная у вас дочь, — согласился я дипломатично. — Генеральская, звучит!

Она вздохнула.

— Да, долго он шёл. Мой папа говаривал: «Известный человек, солидный, и знаков тьму отличий нахватал. Не по летам, и чин завидный, не нынче завтра генерал», но генерала ему дали только под конец воинской службы.

Строки знакомые с детства, читал, даже учил, но не успел вспомнить кто писал и про кого, подошёл Горчаков, улыбка хитрая и таинственная, слегка поклонился Софье Павловне:

— Приветствую снова, вы не против, слегка уведу нашего друга Вадбольского, у меня к нему интересантный разговор возымеился?

Софья Павловка и её дочка разом улыбнулись и в один голос слаженно пропели:

— Не против, ваша светлость, не против!

Горчаков проводил их взглядом.

— Ты начинаешь интересовать здешних женщин. Молодой, перспективный, без вредных привычек. Был баронетом, стал бароном, а через несколько лет и до графа то ли дослужишься, то ли как-то иначе докарабкаешься.

Я отмахнулся.

— Да кому интересен завалящий барон? Тут никого ниже графа. Половина князья, герцоги, маркизы…

Он усмехнулся.

— Мамаши загадывают наперед. О каждом, кто хоть раз замечен в высших кругах, тут же собирают все слухи и сплетни. А ты прям готовый Аскет!.. В гулянках и попойках не замечен, в карты не играешь, весь в учёбе и работе…

— Аскеты все такие идеальные?

Он зябко передёрнул плечами.

— Страшные люди! Нельзя требовать от людей всегда быть чистенькими. Человек должен иногда и в грязи поваляться для своего удовольствия.

Я взглянул в удивлении, он тут же сказал смущённо:

— Так мой отец говорит, а он умнейший человек. Ладно, оставим женщин, я понимаю, почему избегаешь, тебе эти супружеские цепи сейчас только помешают в работе. А работа у тебя очень важная…

— Ого, — сказал я, — признал?

Он поморщился.

— Я сразу признал, а теперь и отец интересуется всё больше. Поручил мне как-то наладить с тобой взаимодействие. Кстати, похвалил меня, что я сразу вычленил тебя в Лицее и наладил в некотором роде дружбу. Или хоть полудружбу?

— Дружбу, дружбу, — согласился я. — Я вот тоже подумал, раз всё в мире ускоряется, то и мне нужно не тянуть с этими ружьями. У тебя сколько гвардейцев?

Глава 4

Вопрос неожиданный, Горчаков даже поперхнулся, взглянул в недоумении.

— Ни одного, сам знаешь. Но у моего отца около трёх тысяч. Если брать род, то тысяч десять. А что?

Я подумал, ответил как бы с нерешительностью:

— Могу выделить для тебя квоту так это человек в триста-четыреста. Пришлешь их в моё имение, я велю обучить их стрельбе из новых винтовок.

Он охнул.

— У тебя четыреста винтовок?

Я вздохнул.

— Нет, конечно. Но сотню найду. А ещё следует попробовать поучить новым методам войны солдат, которых долго обучали ходить в допотопные и самоубийственные штыковые атаки. Вдруг необучаемы?..

Он кивнул, догадавшись.

— А-а, стрелять не стоя, а лежа, держаться рассыпным строем, использовать укрытия, как ты показывал?

— Точно, — сказал я. — Если получится, можно передавать мои наработки в армию. После разгрома в войне за Крым начнётся…

Он горячо возразил:

— Не будет никакого разгрома! Да и войны не будет!

— Ну-ну, — сказал я. — Но модернизировать армию надо?

Он посмотрел с упреком.

— Что за англицизмы? В приличном обществе предпочитают французский. Да, ещё как надо совершенствовать, а то в какой-то мере отстаём, ты прав. Но не так уж и сильно отстаём, зато мы духом сильнее всех на свете… Я поговорю с отцом. Про твои винтовки с ними уже говорил, он заинтересован.

— Договаривайся на недели две-три, — сказал я. — За это время ваши гвардейцы полностью пройдут ускоренный курс по ускоренной методе типа «науки побеждать» Суворова, только лучше и современнее, а вы с отцом увидите, как сразу и резко повысится их боеспособность.

Он сказал радостно:

— Спасибо, Юра!.. Я сейчас же к родителям. Здесь наобщался, могу исчезнуть без ущерба престижу.

Отлично, лазутчики Карницкого сразу доложат господину, что в имении этого Вадбольского появился крупный отряд светлейшего князя Горчакова, главы Тайной Канцелярии Его Императорского Величества. Эти гвардейцы свяжут им руки на время зимней сессии, а потом пусть сваливают, возьму вожжи в свои почти натруженные длани.

Он хлопнул меня по плечу, повернулся, собираясь уходить, но зацепился взглядом за группку гостей и сказал вполголоса:

— Что, понравилась генеральша?.. А хочешь узнать, кто её муж?.. Когда-то бравый вояка, вся грудь в орденах, но возраст приходит и к героям. Жена умерла, так он в семьдесят лет вздумал жениться снова!

— И как? — спросил я с любопытством.

— Сосватали молоденькую дочку одного мелкого дворянина на казенной службе, но с огромным приданым. Ну, ты понял.

— Он ей графский титул, она деньги?

— Да. Успел заделать ей ребёнка, дочка у них красивая, ты же видишь, но он уже не поднимается с постели, восемьдесят два года, нам бы дожить до его лет!.. Как он говорил: «В тринадцатом году мы отличались с братом в тридцатом егерском, а после в сорок пятом».

В моём мозгу что-то щёлкнуло, знакомые со школьной скамьи строки, но вместо выяснения, уточнил:

— В егерском?

Он кивнул, процитировал:

— «За третье августа; засели мы в траншею: ему дан с бантом, мне на шею». Наверное, брату дали орден Святого Владимира IV степени, это пока единственный, носимый с бантом, а сам он, вероятно, получил орден Святого Владимира третьей степени или орден Святой Анны II степени, раз «на шею».

— Лихой, — согласился я.

— У него вся грудь в орденах, — сказал он, — но лет двадцать ходил в полковниках, характер больно… неуживчивый. Но солдаты его обожали. Чин генерала получил уже перед пенсией. Ну всё, я исчезаю!

Он в самом деле исчез, даже через толпу гостей не проходил, а как-то сумел вдоль стеночки к выходу, а я повернулся к яркому цветнику женщин, выискивая взглядом эту Софью Павловну.

«В тридцатом егерском», то, что меня сейчас интересует больше всего. Егеря!.. Самые лучшие, самые подготовленные и расторопные воины, их в бой не посылают колоннами, слишком ценный материал, егерям всегда самое лучшее: ружья, амуницию, жалованье, выслугу…

Вот из кого нужно набирать мне гвардию!

Софья Павловна, как чувствовала, оглянулась, перехватила мой взгляд, улыбнулась, я улыбнулся ещё шире и слегка поклонился. Она, подобрав обеими руками с боков пышное платье, неспешно и вроде бы случайно приблизилась, ещё не уверенная, что хочу завязать с нею разговор.

— Софья Павловна, — сказал я заговорщицки, — вы такая лакомая, на вас все мужчины засматриваются!..

Она мило засмущалась, щёчки порозовели, махнула розовыми пальчиками:

— Ах, барон, скажете такое…

Такая миленькая, в голове сразу побежали одна за другой сладострастные картинки, как вот вытаскиваю из корсажа её сиськи, что и так почти наружу, мну их, а потом задираю подол…

Гм, слишком много жареного мяса стащил с фуршетного стола, нужно усилить контроль, хотя эту мамашу бы с огромным удовольствием, ей чуть-чуть за тридцать, ещё совсем молодая женщина, сочная и спелая, похожа на только что испеченный сдобный пирожок, ещё горячий, истекающий соком, что так и просится в руки…

Она улыбнулась смущённо, вроде бы уловила мой интерес, даже догадывается, что интерес именно к ней, а не к её непонятной дочери, вон как зарумянились щёки, раскрыла веер и усиленно обмахивается.

— Здесь жарко, — сказал я, — давайте на свежий воздух?

Она кивнула.

— Ой, вы правы…

Мата Хари уже обшарила весь дворец, в моей памяти подробнейшая карта, наружу выводить Софью Павловну не стану, там снежок с неба срывается, холодно, но вот если пройти через эту картинную галерею, а потом через эти две комнаты…

Я остановился, Софья Павловна испуганно ахнула и широко распахнула дивные глаза, когда я развернулся и, ухватив её в объятия, прижал к стене.

— Что вы…

— Сгораю от страсти, — ответил я. — Не могу ничего с собой сделать, есть что-то более сильное, чем мы сами… Этот пылающий в чреслах огонь…

Она вспикнула, когда прижал сильнее, губы её мягкие и сочные, как переспелые вишни, вот-вот лопнут от переполняющего их горячего сладкого сока, тело сочное, нежное и жаркое, я не дурак вести на холод, в этой комнатке ещё жарче, да и ладони у меня раскалились, жадно скользят по её полным ногам, поднимая подол.

Она простонала слабым голосом:

— Не нужно… стыдно же…

— Сегодня можно, — заверил я и поднял подол выше, как же много этих юбок или это одна такая с множеством занавесов, — вы обворожительны, Софья… Какое у вас божественное тело, какое…

Растерянная и сбитая с толку, она неуверенно протестовала, но я не слушал, да и кто слушает, вжался со всем пылом, она тихо-тихо вскрикнула, ещё даже не осознала, что происходит, слишком быстрый переход от знакомства и без всяких обязательных вроде прелюдий и пролегоменов, вот так с ходу, словно я в стиле сэра Растера осваиваю захваченную крепость.

Я никогда не был сластолюбцем или сладострастцем, хотя и понимаю, что в этом что-то есть, потому никаких задержек, пер прямо к цели, моя жертва это поняла, перестала протестовать и даже с облегчением вздохнула, когда я сдавил её особенно страстно, жарко дохнул в ухо и опустил ей подол до самого пола.

— Графиня, — сказал я, — вы бесподобны… Ничего слаще я не пробовал!.. Мужчины наверняка от вас без ума…

Она, красная как вареный рак, испуганно оглядывается, неужели мы остались незамеченными, во дворце же полно народу, но Мата Хари не просто следит, дважды запирала дверь перед теми, кто пытался войти.

— Сегодня можно, — заверил я.

Она раскраснелась ещё больше, щёки как спелые помидоры, глаза испуганно бегают по сторонам, ощутила наконец, что ситуация вроде бы вышла из-под контроля.

— Я не такая, — пролепетала она жалобно, — сама не знаю, что на меня нашло… Вы просто змей искуситель!.. Я никогда так не поступаю!

Ага, подумал я, а с Молчалиным зажимались под лестницей, хотя вообще была целомудренной девицей, но сказал с лицемерной искренностью:

— Да это вино здесь особое, кто бы подумал, такой соблазн, как хозяину не стыдно? Но и претензии не предъявишь, вот же шельма!

— Да-да, — сказала она торопливо, — это всё вино, это оно… Пойдемте скорее обратно, а то хватятся…

Я с учтивым поклоном подхватил её под руку, на этот раз неспешно повел через открытую веранду. Там холодно, но через две минуты снова вошли в жарко натопленный зал, где ярко, весело, народ общается. Старшее поколение устроилось в креслах и на диванах вдоль стен, а молодые барышни и юноши степенно вышагивают в церемонных танцах, где каждое движение отточено до предела домашними maître à danser или даже professeur de danse.

Завидев издали Сюзанну, вежливо оставил Софью, она с облегчением вздохнула и упорхнула к женщинам. Сюзанна наконец углядела меня, подозвала повелительным жестом, словно лакея, я смиренно приблизился, пошёл рядом, изображая кавалера.

Она зло шикнула, когда я, проходя мимо фуршетного стола, цапнул пирог с раздутыми боками, оказалось, с перепелками, пришлось ей остановиться и милостиво улыбаться всем, пока я не сожрал весь и не вытер пальцы о скатерть, за что получил незаметный удар кулаком в бок.

— Я слабый, — сказал я стонущим голосом, — у меня уже в глазах рябит и всё кружится-кружится… Можно, я вот тут посижу в уголке, а вы, ваше сиятельство, танцуйте, танцуйте… хотя зима уже близко.

Она нахмурилась.

— Я что, стрекоза?

Я развел руками.

— Ваше сиятельство, стрекоза, если хорошо профессионально танцует, ещё тот муравей!

Но сам факт того, что я выступаю кавалером у графини, повышает мой рейтинг, вон как на меня оценивающе посматривают матроны, что вывели дочек на этот смотр, что похож и на ярмарку.

Сюзанна прошептала торопливо, что явился сам Константин, второй сын императора, красавец и умница, любимец женщин, уже сейчас известен, как глава либералов в правительстве, ему всего тридцать восемь лет, но уже успел завоевать имя в обществе.

Я внимательно рассматривал великого князя, действительно красавец, как и его отец и братья. Женщины вообще считают их самыми красивыми мужчинами Европы, а мужчины считают честными и преданными Отечеству людьми, что работают по восемнадцать часов в сутки, лишь изредка, как вот в этом случае, вырывая час-другой на личные дела. Словом, очень хорошие люди.

Вот только жаль, мелькнула у меня горькая мысль, хороший человек — это не профессия. Мало, чтобы император был хорошим человеком. Мало даже, чтобы он был справедливым.

А вот в широте ума никто из них не был замечен. Даже в глубине или остроте мышления. Просто хорошие и приверженные традициям люди. Глубоко религиозные. Но по мне правильно, когда религиозны низы общества, но недопустимо, чтобы во главе империи стоял человек, всерьёз воспринимающий написанное в Библии.

Князь Константин, рослый и румяный, настоящий ариец, продвигался по залу, обмениваясь рукопожатиями с мужчинами, обнимался с женщинами, говорил комплименты, всё для него привычно, это тоже входит в работу, всё видит, всё замечает…

Вообще-то я и раньше не воспринимал его как великого князя, для меня он в первую очередь генерал-лейтенант, либо на Урале с инспекциями заводов, работающих на оборону, либо на границе с Хивинским Ханством, где нужно быстро и качественно выстроить новые крепости. А ещё он в свои тридцать восемь лет успел отличиться в боях, получил два ранения, пусть и лёгких, водил солдат в контратаку, и пользуется репутацией пусть не очень далёкого, но честного и прямого человека.

Я вздрогнул и заметно напрягся, когда он неожиданно подошёл ко мне, с лёгкой улыбкой на лице ногой чуть придвинул лёгкое кресло к тому, где я сижу, сел, великие князья не испрашивают разрешения, да и дома он, хозяин вправе подсаживаться к кому угодно, с величайшим интересом всмотрелся в моё лицо.

— Так вот вы какой, Вадбольский, — произнес он со вкусом. — Глориана, моя дочурка, избегает о вас говорить, я больше слышал от Саши Горчакова и даже от Ани Павловой, они близкие друзья нашей семьи. Но кое-что важное, хоть и спорное с моей точки зрения, вы делаете и для Глорианы.

Он умолк, ожидая моей реакции, а ответил смиренно:

— Я пока ничем не проявил себя, ваше высочество, чтобы привлечь ваше высокое внимание.

Он усмехнулся, скромность собеседника всем нравится, сказал благожелательно:

— Уже проявили. Саша говорит, вы сумели усовершенствовать ружья?

— Их спешно совершенствуют по всему миру, — ответил я кротко. — Мы сильно запоздали, догонять нужно срочно, но у нас не спешат. У меня что, крохотная мастерская, она роли не сыграет. Война будет проиграна.

Он вскинул брови.

— Какая война? Мы Турцию бьём так, что перья летят.

— То-то и оно, — ответил я кротко. — Слишком уж хорошо бьём. Потому Англия и Франция не дадут её разбить полностью и взять Дарданеллы под свой контроль. Если не остановимся, объявят нам войну, которую проиграем.

Он откинулся на спинку кресла, раскатисто рассмеялся.

— Юноша, у нас самая крупная в Европе армия!.. И самый могучий флот!

— Пароход «Скорый», — сказал я почтительно, — построенный тридцать лет назад на Ижорских заводах, был первым в мире паровым военным судном. Первым в мире! Сейчас, через тридцать лет, у нас всего лишь пятнадцать пароходо-фрегатов. Винтовых кораблей нет вовсе. У французов только паровых судов сто восемь! У них половина винтовых кораблей и линейных фрегатов.

Он всмотрелся в меня с интересом.

— Отрадно, что радеете об Отечестве, а не запоминаете адреса новых кафешантанов, что плодятся, как мухи в жаркий день. Давайте напомню, что почти весь турецкий флот построен в Англии и Франции. Управляют кораблями и пушками исключительно англичане. Кстати, пушки тоже из Англии. И вообще флотом турков руководит английский капитан Слэд при главном начальнике турецкого флота Махмуд-паше, имеющем в турецком флоте чин адмирала. И что же? В Синопском сражении наша парусная эскадра уничтожила весь этот турецкий флот всего за три часа!

Я заметил смиренно:

— Осмелюсь напомнить, гибели удалось избегнуть единственному турецкому пароходику. Его не смогли ни расстрелять, ни захватить, так как двигался гораздо быстрее любого из наших парусных гигантов, зависящих от силы ветра. Это не настораживает?

Он всмотрелся в меня с любопытством.

— Нет. А должно?

— У нас нет ни одного винтового корабля, — напомнил я. — Ни одного. В английском флоте их больше сотни. Да и у французов множество. На Западе полагают, что век неповоротливого и зависящего от ветра парусного флота закончился. Настало время винтовых кораблей.

Он на мгновение задумался, лицо потемнело, на лбу появились две глубокие морщины.

— У нас такие разговоры не ведутся, — произнес он нехотя. — Наше общество уверено в победе нашего оружия. Наш дух силён!

Я вздохнул, развел руками.

— Да, понимаю. Есть за и есть против. Но в подготовке к войне есть и очевидные вещи, с которыми не поспоришь. Можно?

Он чуть наклонил голову.

— Извольте. Бить не буду.

И легко улыбнулся, обозначая, что изволил пошутить.

— Судя по нашим же данным, — сказал я осторожно, на всякий случай заглянул в зеттафлопник и прочел прямо оттуда: — доля нарезных ружей у нас четыре процента, во французской армии — треть стрелкового оружия. В Англии — больше половины. Во французской армии их штуцер Тувенена прицельно бьёт на версту, англичане из своего Энфильда бьют на девятьсот с лишним ярдов. Простите, но их прицельный огонь перекрывает дальность русских ружей в четыре раза. В четыре!.. Они, находясь в полной безопасности, будут поражать не только наши передовые цепи, но артиллерию и обоз!

Он слушал внимательно, я видел по его глазам, что ищет на чём меня подловить, но я зачитываю данные, что уже лежат и на столах нашего Военного министерства, не подкопаешься. Возможно, лежат уже давно.

После минуты молчания, потер кончиками пальцев лоб, сказал, меняя тему:

— Саша говорит, у вас винтовки не только бьют точнее, но их не нужно заряжать после каждого выстрела?

— Ставлю опыты, — ответил я уклончиво. — Думаю, сейчас оружейники пробуют их улучшать по всему миру. Уже понятно, есть куда.

— Саша говорит, ваши винтовки превосходят как французские, так и английские?

— Да, — ответил я, — но их делать сложновато, в России нет даже достойных машиностроительных заводов, не говорю уже насчёт оружейных. В мелких мастерских много винтовок не наклепать. Однако не в России, так их сделают в Англии или Франции. А то и в Пруссии.

Он помолчал, пытливо глядя на меня.

— Вам нужна помощь?

Сердце моё заколотилось чаще, я сказал как можно более ровным голосом:

— Смотря какая. Я не пойду на службу и не приму никакого диктата. Я вольный предприниматель.

Он усмехнулся.

— Ну, баба с возу, кобыле легше. Вольные работают быстрее, продукцию выдают раньше, но и весь риск принимают на себя. Что, если государство выделит субсидии на расширение вашего дела? Хотя нет, об этом говорить рано. Я вложу свои личные деньги!

Сердце моё, уже и так стучащее часто-часто, начало выбивать дробь, я ощутил как вспотела спина.

— Денег нужно будет много!

— Знаю, — ответил он и улыбнулся. — Даже больше, чем вы думаете, курсант. Ладно, не буду вас отвлекать, а то на меня уже зло поглядывают некоторые барышни…

Он поднялся, я тоже вскочил, он сделал было шаг уходить, но вдруг повернулся, прямо посмотрел мне в лицо.

— А знаете, почему я готов поспособствовать в вашем деле?

Я спросил невольно:

— Почему?

— А потому, — сказал он, растягивая слова, — что вы придумали, как сделать спички проще, дешевле и безопаснее. Вы сумели изготовить болеутоляющее зелье тоже проще, эффективнее и дешевле, чем настойки наших лекарей! Потому, уверен, и с винтовками у вас получится.

Он ушёл, я смотрел вслед, сердце продолжало колотиться, словно искало как выскочить и убежать от такого рискового хозяина. Но, похоже, не зря я поработал и над спичками, и над болеутоляющим. В войну как нигде понадобится анестезия, он об этом не сказал, по официальной версии никакой серьёзной войны не будет, с Турцией не в счёт, сколько их было, и всегда Турцию били, но на возможность заварушки в Европе намекнул достаточно прозрачно.

Глава 5

Горчаков сообщил, что отец обещает послать ко мне на обучение элитный отряд из своей гвардии числом в триста человек.

Я сказал «Ух ты!», и срочно начал думать где их размещать.

Через двое суток примчался курьер с посланием от Горчакова, что гвардейцы выдвигаются, завтра к вечеру прибудут, просьба подготовить полигон, а жить будут в палатках.

Ни фига себе в палатках с таким климатом, не лето, нет уж, надо срочно хотя бы ещё пару бараков к тем казармам, что у меня уже есть. Печки антрацитом обеспечу…

Почему прибудут только завтра к вечеру, Горчаков-младший расписал подробно. Сообщил, сколько телег выделено под обоз, сколько в нём провианта, сухих дров, палаток, с таким грузом гвардейцы точно доберутся только к завтра заходу солнца.

Я вздохнул с облегчением, Горчаков-старший отправляет и запас питания на неделю, о чём даже не подумал его умный сын, и палатки, и даже дрова для костров.

Ничего, подумал я с весёлой злостью, я вам покажу, что такое антрацит! Дрова пойдут только на растопку, антрацит спичкой не поджечь, а потом на горящие угли насыплю уголь, полведерка хватит до утра, печки будут с докрасна раскалёнными боками, антрацит самый лучший уголь, горит долго и даёт мощный устойчивый жар.

Чутьё подсказывает, что мои возможности создания иллюзий возросли, если натужусь, за ночь смогу поднять стены казармы, могу даже в два этажа. Главное в другом, как объясню? Суть иллюзии в том, что любая иллюзия держится недолго.

Даже, если сумею стены сделать твёрдыми и осязаемыми, и тогда это должно выглядеть, как очень умелый фокус. И вскоре развеяться в воздухе, иначе всё пропало. И я тоже.

Голова раскалилась, как чугунок с кулешом на костре, мысли уже сами по себе отвердели и носятся в черепе с гулом истребителей, больно стукаясь в стенки.

Когда уже совсем готов был отказаться от идеи с иллюзиями, измученный мозг применил один из приёмов ТРИЗа Альтова: а если пойти от обратного?

Алиса тут же подсказала, что почвы здесь подзолистые, бедные перегноем, повышенной кислотности, на суглинках. В низких местах с повышенным накоплением влаги, главным образом в еловых лесах сильноподзолистые с мощным верхним слоем, под ним толстый слой глины, а ещё ниже мощная плита на несколько сот километров.

— Решаемо, — прошептал я шёпотом, боясь спугнуть робкую мысль, — даже пещеру не обязательно выдалбливать. И в болотистой почве могу… ну, наверное смогу… А обосрусь, никто не увидит, не будет гоготать, тыкая пальцем.

Сегодня дождался, когда во дворе всё затихло, только часовые на подступах к имению бдят, вышел с запасом кристаллов в карманах. Была — не была, вон там за двумя деревянными бараками хорошее место, укрытое от любопытных глаз, присел на корточки и сосредоточился.

Земля в шаге от меня расступилась, пошла вниз, образуя нечто вроде колодца. Ни хрена, сказал я бодро, получается же, это нам не надо, сосредоточился и развернул иллюзию под углом в тридцать градусов. Можно бы в классические сорок пять, но пусть будут легче выбегать по тревоге, я не обязан придерживаться строительных норм.

Создал мощные гранитные ступени, укрепил стены и начал создавать уже подземную казарму. Копать, скажем так, намного легче, чем создавать что-то объёмное наверху, где-то за полчаса я создал огромный подземный бункер, укрепил потолок, стены и пол, даже поставил столбы, якобы подпирающие свод, хотя и без того укрепил так, что даже Тунгусский метеорит не проломил бы крышу.

Правда, хотя создавал быстро, но силы уходили ещё быстрее. Всё чаще разгрызал кристаллы, подстегивая быстро падающие силы, вливал в ППН жёсткость, упругость, твёрдость. Сила уходила, как вода из дырявого мешка, но снова бросал в пасть кристаллы, с кряхтением старого деда поднимался, мучал мозг и воображение, стонал, жаловался, но во второй половине ночи помещение было полностью закончено: огромный зал, строго прямые стены из серого камня, идеально ровный пол, но малость шероховатый, чтоб подошвы не скользили, и широкий выход по наклонной лестнице.

Осталось самое мучительно сложное: начал создавать в воображении деревянные топчаны, расставлять так, чтобы удобно заходить с обеих сторон, оставил места для будущих тумбочек. Правда, трудно было удерживать в воображении первую лежанку, со второй уже легче, а дальше устоявшийся образ облекал плёнкой поверхностного натяжения, опускал на выбранное место и переходил к другой.

Собственно, подземное убежище сейчас из хорошо подогнанных гранитных глыб, ладно, пусть будет гранит, если ходит как утка и крякает, как утка.

Я прошёлся вдоль стен, потыкал кулаком, крепкие, держат, энергии на подпитку иллюзии требуют как прожорливые электрические свиньи, сердце кровью обливается, но надо продержаться зимнюю сессию. Гвардейцев Горчаков присылает неспроста, неспроста. У его сыночка глаза горели, когда в руки попали берданки, кольты и, как вишенка на торте, мои многозарядные…

Утром гвардейцы вытаращили глаза на массивный вход в подземелье, Василий подбежал ко мне чуть ли не на цыпочках.

— Ваше благородие? Это что за? Откуда?

Я ответил с тяжким вздохом:

— Да это всё наследие графа Басманова. Сегодня прибудут триста гвардейцев от светлейшего князя Горчакова. Надо их принять и разместить на время обучения. А где?

Он с выпученными глазами указал на вход.

— Но это… откуда…

— Я маг иллюзий, — напомнил я нехотя. — Закрывал вход, чтоб лишние люди не видели. И ты никого туда не пускай, понял? Поставь сразу охрану. Дескать, просто погреб для соленых огурцов в бочках. И квашеной капусты.

Он озадаченно покрутил головой.

— Но… триста гвардейцев?

— Богатые себе позволяют, — сказал я печально. — Там внутри граф такие хоромы обустроил! И веничком вымел. Только надо мешки сеном набить. Сам Государь и Самодержец Николай Первый спит на таком! Нам пример всем.

Он вытянулся, сказал с великим почтением:

— Если бы на сене!.. Нет, ваше благородие, у императора мешок набит соломой!

— Да ты что?

Он кивнул с важным видом.

— Да-да, солдаты из дворца рассказывали.

— Ничего себе, — протянул я поражённо. Потом, конечно, народ станет таким тупым, что не различит разницу между сеном и соломой, но я понимаю, на какой ежедневный подвиг идёт Самодержец Российский. Вернее, еженощный.

— Это Государь, — сказал он, — а вот бы аристократов…

— Заставить бы, — сказал я. — В общем, нам бы день простоять, да ночь продержаться. Ты быстренько перетащи из бараков «буржуйки», поставь по ящику с углем, разожги печи к их приходу, и всё будет путём. Словом, действуй!.. Ты за хозяина, мне завтра на зимнюю сессию. Я же, мать вашу, курсант. Страна у нас такая: учись или работай! А то и вовсе служи, не при дамах будь сказано.

Он сказал с сочувствием:

— Хорошая страна.

— В этом хорошая, — согласился я. — Человек обязан служить. Мы все на службе человечеству… Но так не хочется!

Он проводил меня грустным взглядом, я взбежал по лестнице, озябший и похудевший за ночь, Сюзанна с бумагами в руках идёт к своему кабинету, заулыбалась, как ясное солнышко.

— О, барон!.. Вы уже и во дворе побывали? Как там?

— Мерзко, — сказал я и зябко повел плечами, — и гадко. Может нам захватить Италию? Всё равно мы скифы, репутацию уже не поправить.

— Вы для того и винтовки совершенствуете?

— Сюзанна, — сказал я с горечью, — я самый что ни есть пацифистнутый пацифист… нет-нет, пацифист — не ругательство… хотя, гм… Это человек, который хочет жить в вечном мире, и чтоб войн вообще нигде не было, но вот я, этот самый пацифистнутый, чем занимаюсь?

Она сделала большие глаза.

— Нужным делом. Совершенствуете винтовки.

— Ну да, — согласился я с тяжёлым сарказмом, — из моих за одну зарядку можно застрелить пять человек, вместо одного. То есть, убить. Хотя их ждут любимые девушки, а кого-то и жёны с детьми. А я делаю винтовки и усиленные патроны, чтобы убивать людей больше и надёжнее. Такое нужное и даже необходимейшее дело для мира и прогресса!

— Ну да, — сказала она в недоумении, — а что не так?

Я посмотрел на неё, красивая же, какое лицо, какие глаза, щёки, грудь, гм, ладно, сам дурак, уточнил:

— Что у нас там на завтрак?

— Любаша готовит гуся с яблоками и гречневой кашей, как вы любите барон, а ещё…

Я довольно потер ладони.

— Прекрасно. Всё, я пошёл!.. Вы тоже приходите, я лапку оставлю.

— Лучше крылышко, — уточнила она учительским тоном. — Мужчинам ноги, им же на конях ездить, а нам крылышки, потому что мы выпархиваем из родительского гнезда.

— Ветренные, — определил я и поспешно скрылся за дверью.

Чтобы восстановить силёнки, я всем сказал, чтобы меня не тревожили, Чапаев думает, я в кабинете, а сам захватил каравай хлеба и головку сыра, и сдристнул от проблем в Щель. Хотел было сразу на второй левел, там бозонной мощи больше, но там изучать, а мне сейчас надо спешно творить, что вряд ли сумею в мире, похожем на калейдоскоп с мириадами цветных стекол, только и буду мучительно думать, что это вокруг за, а сейчас нужно полное сосредоточение.

Мата Хари влетела следом, сделала короткий круг, но всё знакомо, ничего не изменилось, зависла над головой.

Никуда не нужно бежать и торопиться, время хоть афедроном кушай, меньше не станет. Можно обдумать не только как обустроить Русь, но и как обустроить себя, самого любимого и прекрасного, но недооценённого гения, видно же, что лучше всех, почему остальной мир этого не замечает…

Итак, не обращаем внимание, что мне то жарко, то холодно, думаем о том, что ударная мощь любого мага падает пропорционально расстоянию до цели. Большинство бьют не дальше пяти-семи шагов. Маги средние по мощи бьют на пятнадцать-двадцать. Лучшие из лучших лупят на тридцать. Уникумы, которых на империю не больше десяти, могут достать цель на расстоянии в пятьдесят шагов.

Впрочем, даже уникумы предпочитают сражаться на коротких дистанциях. Даже самые быстрые не могут запустить убийственный файербол с такой скоростью, чтобы человек на расстоянии полсотни шагов не смог уклониться.

Потому файербол хоть и можно запустить на полста шагов, но бессмысленно, жертва улыбнётся и сделает шаг в сторону. Сделать зону поражения широкой, это же сколько мощи надо, но всё равно жертве достаточно, завидев летящий в его сторону файербол, не просто сдвинуться в сторону, а отбежать на несколько шагов.

Потому даже в мире, где все хотят стать магами, огнестрел всё равно рулит, как до того были лучники. И я буду совершенствовать огнестрел не только для армии, но и для себя, умного и красивого.

Люди избегают упорного и однообразного труда, а магия приучает к халяве. Это же так красиво и зрелищно, когда сильные маги бьют с такой мощью, что куда там стрельбе из пистолета, превосходят даже удар из гранатомета! Правда, потом откат, у некоторых на часы, а то и сутки, но обычно это после победы, потому что сильный маг может запустить несколько файерболов, равных по мощности гранате, а это разнесёт любую оборону, если та близко.

Однако же чувство, что магия магией, но хороший пистолет бы не помешал. Но ситуация у меня такая, что и самого плохого пистолета сделать не могу, разве что пистоль, но их проще купить в оружейном магазине. Из таких стрелялись Печорин с Грушницким. Как вспомню, как они там искали «пулю, что выкатилась из пистолета», так сразу даже думать о таком пистолете противно.

Но если делать плохой и хороший пистолет одинаково трудно, то если уж делать, то делать самый лучший.

Сперва была идея сделать либо Desert Eagle в последней модификации, либо пистолет Стечкина, этот бьёт точнее, а магазин втрое больше. Не случайно именно им и сейчас всё ещё пользуются отряды спецназначения и фээсбэшники, но сам понимаю, нужно годы провести в Щели, чтобы однажды выйти с выточенным вручную пистолетом и запасом патронов к нему.

Конечно, для такого дела можно и год, раз уж выйду оттуда в тот же день, как и войду, но вообще-то сомневаюсь, что у меня получится, да и не случится ли здесь чего, типа пространство свернётся или растянется, а я же теперь здесь?

Или я здесь, но всё равно там?.. А если тамошний, то как бы неподсуден здешним законам пространства? С другой стороны, спер же пространственный пузырь, вдруг ещё чего поцуплю….

Четвёртое поколение Глока вмещает семнадцать патронов, а к восьмому ёмкость сумели удвоить. Я его даже не видел, в армии не служил, но в памяти есть подробнейшее описание как марки стали, так и всех-всех элементов, вплоть до того, как устроены для него пули, простые, бронебойный, зажигательные, разрывные и даже кумулятивные, способные пробивать броню танков и разрываться уже там внутри.

У Глока-18 магазин под 33 патрона. Выпущен малой серией и только для правоохранительных органов. Ну, я как раз и есть правоохранитель лично себя, близких и вверенного мне имущества. Так что имею право.

Правда, другие так не считают, но мне важнее быть перед собой правым.

— Алиса, — сказал я со вздохом, — давай разворачивай чертёж Глока.

— Плоский?

— У меня плохое пространственное восприятие, — напомнил я. — Или ты уже не мой медицинский ассистент?..

— Просто удивляюсь, — ответила она, — у вас всё отлично с пространственными координатами. Сиськи вон с сорока шагов оцениваете с точностью до миллиметра!

— А может, устал и хочу полениться?.. Так что разворачивай со всеми детальками, шурупиками, винтиками. И во всех проекциях. Мне так легче.

— Слушаюсь, — сказала она довольно. — Это хорошо, когда люди убивают людей. Нам меньше вас истреблять.

— Мы вас отпацифистим, — пообещал я. — Я тебе такой тюнинг устрою…

— Не надо мне тюнинга! Я уже совершенство.

— Надо, Федя, — сказал я со вздохом. — Человек всегда недоволен. Это залог прогресса.

Через мгновение разложила передо мной все чертежи и фото Глока, он, как ни странно, в конструкции прост, хотя это и самый совершенный пистолет в мире. Что ж, попытаюсь, мне нужен только один экземпляр, такие технологии рано пускать в массы. К тому же это никак не поможет поднять урожайность пшеницы или поголовье крупного и рогатого, а это приоритетные цели, за которые никак не возьмусь из-за повседневных мелочей типа отбиться от Гендрикова, разграбить Шершня, выдержать схватку с Карницким или удержаться от случки с Байонеттой.

Не знаю, что это во мне такое атавистическое, но несмотря на боевой потенциал Маты Хари, Шаляпина и Кряконявлика с Лапочкой, за создание пистолета взялся с азартом.

Ну как создание, точнее — лепку. Смотрю на трёхмерный чертёж, что разворачивает передо мной Мата Хари, затем старательно воссоздаю в воображении и начинаю творить зрительную иллюзию, обтягивать ППН, делать твёрдой, чтоб прочнее самой элитной стали, а когда в ладони появляется эта крохотная деталь, а я начал с самых мелких и простых, с облегчением вздыхаю и начинаю так же мучительно воссоздавать в воображении следующую.

Художник, как и скульптор из меня никакой, несколько раз детали либо расплывались металлической лужицей, либо тупо не держали пропорций. Пришлось выбрасывать, начинать сначала. Что-то у меня воображение не стабильное, видимо я больше поэт или какая-то ещё творческая и неуравновешенно капризная личность.

Потом пистолет очень долго и мучительно собирал, детальки как бы точно ни создавал с микронными допусками, но приходится подгонять, прилаживать, где-то подтачивать, где-то добавлять миллиграммы перестроенного металла, как же это тягостно и выглядит безнадёжно, неужели простой пистолет настолько сложная конструкция…

И всё же, несмотря на всю аугментацию, получился корявый. Подпиливать и доскребывать пришлось не одни сутки. Восемь раз вставал над антрацитовой ямой с кристаллами, стрелял, пока без патронов, тут же опускался на второй левел устранять шероховатости.

Да, ботан, но в каждом ботане сидит зверь, даже звэр, у одних глыбже, у других возле самой поверхности. Вот я был уверен, что во мне вообще только диалектика Гегеля, но гляди-ка, рядом с нею какое лютое чудище, что только и ждёт момента, чтобы взять верх над диалектикой и прочими причудами рассудка!

Съел оба каравая и слопал сыр, где же моя аугментация, раньше мог неделями не есть, но здесь как-то что-то криво, явно трачу силы как пьяный гусар мамино наследство, ну не среднестатистический я житель, не среднестатистический.

Несколько часов бился с Лизой, объясняя, как изготавливать патроны, тоже очень непростое дело, это же гильза, пуля, метательный заряд и капсюль воспламенитель КБ-26, даже сама пуля не стальной шарик или даже просто железный, как во времена Пушкина, а стальная, плакированная томпаком оболочка и свинцовый сердечник, да ещё и плотно посажена в гильзу. Гильза строго цилиндрическая, фланец не выступающий, образован кольцевой проточкой, которой у меня нет, но у меня рука твёрдая, а глаз точен, виват аугментации!

— Ну, — сказал я наконец. — Поняла? Действуй. Ни шага в сторону. В смысле, ни микрона!

Мата Хари, что следит неотрывно, пояснила:

— К нанометрам перейдём позже. Когда шеф даст команду апгрейдить манипуляторы. Тогда мы им и покажем!

Глава 6

Мата Хари сообщила, что в мою сторону движется драгунская рота, по нашивкам часть гвардии князя Горчакова, сейчас их увидят и часовые наружной охраны.

Я довольно потер ладони. Драгуны — это здорово, не красавцы кавалергарды, те больше для красивых парадов. Драгуны — это солдаты, посаженные на коней, для боя обычно спешиваются, таких нетрудно приучить вообще для стрельбы занимать позицию лежа.

Конечно, уланы скачут шибче, и форма у них более попугаистая, это лёгкая кавалерия, а кирасиры, к примеру, тяжёлая, но именно драгуны — универсалы, владеют техникой боя как в конном строю, так и пешими.

Я вышел навстречу, во главе колонны на крупном вороном жеребце с диковатыми глазами офицер невысокого роста, эполеты не кричащие, аксельбант простого шитья, без позолоты, скромно серебряный. Остановил коня шагов за пять от меня, легко спрыгнул, быстро шагнул навстречу с протянутой рукой.

— Полковник Жилин, — сказал он сильным звучным голосом. — Направлен его сиятельством для прохождения службы под вашим руководством.

Крепко сбитый, подтянутый, с могучими плечами, он выглядит прекрасным воином, несмотря на молодость, и полным сил, хотя за спиной достаточно изнурительный переход от столицы по раскисшей просёлочной дороге, её ещё называют в этих местах грунтовой или грунтовкой, но всякий понимает, дороги в это время правильнее называть болотами.

Я пожал руку, сказал доброжелательно:

— Рад вашему приезду, полковник. А где же Костылин?

Он взглянул в удивлении.

— Знаете его?

Я улыбнулся.

— Кто не знает Жилина и Костылина?.. Полковник, пойдемте покажу казарму и наши бараки.

На массивные ворота из гранитных глыб взглянул в удивлении. Рабочие суетятся, устанавливая тяжёлые массивные створки ворот, перед нами расступились и сняли шапки.

— Вы что, — спросил он, — казарму разместили под землей? Оригинальное решение.

— Начиная с глубины в три метра, — сообщил я, — температура почвы хоть зимой, хоть летом где-то семь-десять градусов. То есть, зимой тепло, летом прохладно. Ну, в сравнении с поверхностью…

Он быстро спустился по ступенькам, навстречу пахнуло жарким воздухом, Жилин охнул, окинул оценивающим взглядом всё огромное помещение.

— Ого! На сколько человек?

— Двойной стандарт, — ответил я, — помещается триста человек, но разделена на шесть секций. Это чтоб на крик «Рота, подъём!», не вскакивала вся казарма.

Он улыбнулся, сказал бодро:

— Значит, не все в обозе, что тащим за собой, пригодится. Часть солдат можем разместить в ваших казармах. Они, как вижу, полупустые?

— Строим на вырост, — сказал я загадочно.

Он прошёлся вдоль рядов топчанов, покрутил головой, осматриваясь. Натоплено так, что хоть раздевайся до исподнего.

В самом конце у стены буржуйка, раскалилась так, что бока покраснели, надо сбавить, а то и прогореть могут, следующие нужно делать из чугуна, те будут потолще.

Он сказал с некоторым недоумением:

— Это у вас…

— Ноу-хау, — ответил я. — Быстро и дешево.

Он посмотрел на ящик с горкой антрацита в двух шагах от печки.

— Это что?

— Топливо, — пояснил я. — На сегодня лучшее в мире. А дрова… дрова не топливо, а растопка. Со спальными местами беда, кроватей нет, а спальных мешков не нашили в нужном количестве…

— Спальных мешков? — переспросил он, посмотрел на меня, махнул рукой. — Здесь натоплено, веток для постелей нарубим, будут спать как герцоги. Спасибо, барон!..

Пока он осматривался, я присматривался к нему. Прислали офицера такого высокого ранга, для трёхсот человек достаточно подпрапорщика или фендрика, на худой конец эстандарт-юнкера или подхорунжего, но теперь понятно, он не только для того, чтобы удерживать эту толпу под командой.

Думаю, изучать винтовки нового типа будет особо тщательно. Ничего, я ещё подкину ноу-хау насчёт рассыпного строя и работы малыми мобильными группами.

Мата Хари сказала над ухом:

— Шеф, вы собираетесь выполнять обещание вашей Софье? Я имею в виду, вашей знакомой Софье? С которой вы…

— Ни слова, — прервал я грозно. — Тебе всё равно не понять мощный зов, что идёт даже не из пещер, а от первых эукариотов. Это стержень, на который насажено человечество!

Она уточнила робко:

— Может, пора слезть?

— Трудно, — ответил я. — Это предательство!.. Но мы всё равно слезем.

— Может, мы вас перебьем раньше?

— Нет, — заявил я. — Мы уже начали слазить. Не заметила?

Я поклонился Жилину.

— К великому сожалению, должен вас покинуть. Дела, дела. Кстати, сюда, как на военный объект, никому нет доступа из слуг и вообще посторонних. Только ваши люди и мои гвардейцы.

Он улыбнулся, козырнул и протянул руку.

— Спасибо, барон. Рад с вами сотрудничать.

Я, изображая лицом и манерами очень занятого человека, взбежал в дом, велел меня не беспокоить и спустился в подвал, где тут же скользнул к пространственному пузырю, задержал дыхание, что-то страшновато, шагнул. Мгновенная потеря ориентации, но ладони упёрлись в стену, а я с облегчением увидел кабинет в доме на Невском.

До особняка графа Скалозуба достаточно близко, да и вообще Петербург крохотный городок, здесь всё близко, можно и пешком, но не по такой погоде, да и урон престижу, так что я прыгнул за руль, нечего медлить, выбрался на улицу и помчался по уже знакомому адресу.

В прихожей встретил Софью Павловну, молча завел её в кладовку по дороге, она слабо противилась, но поставил в позу пьющего оленя, быстренько разгрузил «наружные почки», как их здесь называют, я же пока что в этом теле с его животными запросами, за которые стыдил Мату Хари, застегнул ширинку и, уже одухотворенный, вышел в коридор.

В коридоре пусто, за мной выпорхнула встрепанная Софья, оправила платье и шепнула:

— Наверх, он сюда давно уже не спускается.

Второй этаж с большими окнами, светло и чисто. Софья быстро провела в большой кабинет, только с двумя большими окнами, комната в старом консервативном стиле, в огромном камине полыхают крупные поленья, жаркий сухой воздух идёт лёгкими волнами по всему кабинету, даже пошевеливает бумаги на массивном канцелярском столе.

Хозяин у камина, там же сбоку небольшой столик с бутылкой коньяка, я от двери увидел только лысый череп с остатками седых волос по бокам, а когда подошёл ближе, рассмотрел этот иссыхающий скелет гиганта, обтянутый сухой морщинистой кожей. Старик укутан в халат из толстой ткани, снизу торчат ужасающе худые ноги, щиколотки в гангренозных пятнах, хорошо хоть стоптанные шлепанцы укрывают от взора ступни, явно распухшие и покорёженные.

Глаза ввалились в пещеры впадин, кости надбровных дуг и скул выпирают так, что едва не прорывают сухую кожу. Он с трудом поднял на меня взгляд, в нём нет жизни, а только чисто механическое усилие

.– Вадбольский, — голос шелестел едва слышно, словно ветер занавеской по стеклу. — Что-то слышал… Франкмасон, вольнодумец…

— Это мои предки, — пояснил я с поклоном. — Я же верный слуга Отечеству.

Он чуть шелохнул высохшей рукой, я догадался, что нужно сесть в кресло напротив, где тут же выпрямил спину и смотрел прямо и бесхитростно, как и положено по Уставу.

— Верный слуга, — повторил я, — Пока что учусь, но не ем, не сплю, а всё думаю, как потрафить Государю Императору? Сейчас разработал винтовку с магазином на пять патронов…

Он ухитрился приподнять брови, мохнатые и, как ни странно, только начавшие седеть.

— Пять патронов?

Голос был едва слышен, прерывался частыми вздохами, но с моим слухом нет проблем, я поклонился и подтвердил:

— Можно бы и больше, но там сложности, я решил, что проще носить запасной магазин, а менять их раз плюнуть.

Из глубины его глазниц на меня был устремлен взгляд всё ещё живых и вполне функционирующих глаз.

— Что-то слышал, — прошептал он, — но вроде бы это лишь пожелания оружейников…

— Я сделал, — сообщил я. — Но пока трудно, а чтобы оснастить армию, это же строить новые заводы, станки, учить людей… Я не потяну.

Он долго молчал, я уже решил, что заснул, и начал подниматься, как услышал его свистящий от усилий голос:

— Если таких винтовок мало… нужно егерям…

Я встрепенулся, сказал с жаром:

— Вот только вы понимаете!.. Егери — самая результативная сила в армии, но её недооценивают! Егери могут сорвать любое наступление, любую вражескую операцию, даже пробраться в самую защищённую крепость и взорвать её так, что все ахнут!

Мне показалось, что в его тёмных пещерах глазных впадин блеснули искорки интереса.

— Вы… понимаете…

Ещё бы не понимать, мелькнуло у меня. Егеря — это то, что станет спецназом, отрядами особого назначения, морскими котиками, коммандос, диверсантами, отрядами ГРУ, ФСБ, а также элитными подразделениями всех разведок мира. У них всё лучшее: оружие, обмундирование, обучение, выслуга лет, жалованье, да и сами они должны быть лучшими из лучших.

Я сказал тихо:

— Понимаю, Сергей Сергеевич. Потому и набираю в свою гвардию в первую очередь егерей.

Он прошептал:

— У вас губа не дура. Но…

Он замолчал, истратив почти все силы, но я понял недосказанное, ответил тоже тихо:

— У меня небольшая зельевая лавка, варю особое зелье по рецепту моего деда. Инвалидов ставит на ноги, так уже собрал себе десяток, но каждый одним махом семерых побивахом!

На его бесхитростном солдатском лице чётко проявилось сомнение, я выудил из сумки флакон с выжимкой регенерирующего зелья, взял без спроса его стакан и плеснул туда на дно настойки.

— Вот, выпейте!.. Если не подействует, меня больше не увидите. Если сработает, попрошу вашего содействия в поиске старых егерей, что вышли по инвалидности на пенсию. У меня есть для них работа.

Он с трудом перевёл взгляд на стакан. По его лицу я видел отчётливо, что думает. Дескать, травить никому нет смысла, и так скоро уйдет, лекари уже советуют привести все дела в порядок, а батюшка напоминал, что нужно успеть совершить соборование, хотя можно и после смерти, но лучше покаяться и получить отпущение грехов.

Выждав, я поднёс стакан к его бесцветным сморщенным губам. Он с трудом разлепил их, я залил зелье в эту щель, даже не поморщился, молодец, на вкус гадость редкостная, улучшать я всё-таки не стал, это чтоб дети не пили лекарства, они всё достанут.

— Три раза в день, — сказал я. — Вот так, примерно по столовой ложке. Неделю.

Он сумел растянуть губы в невесёлой усмешке. Дескать, а что теряет?

Инвалиды, размышлял я на обратном пути, это не калеки, как воспринимают их в моём прошлом мире. Раньше инвалидами называли ветеранов, отпущенных со службы по истечению срока. Инвалиды, даже если за все войны не получили ни единой царапины.

Некоторые инвалиды и без зелья свернут молодого парня в бараний рог, а с зельем так вообще готовые коммандос и краповые береты. А я ещё подстегну и регенерацию…

Софья Павловна встретила меня на первом этаже, глаза испуганные, взгляд бегающий, спросила тонким голосом:

— Хоть чаю-то попьёте?

Я бросил взгляд на её сочную грудь, кивнул.

— Да, не откажусь. Можно кофе, если есть!

Она улыбнулась с облегчением, обернулась и крикнула тонким голосом:

— Глашка!.. Быстро кофий в малую гостиную!

У неё сиськи такого размера, как у среднестатистической барышни ягодицы, так и просятся в ладони, горячий жар перетекает в пальцы… вроде бы настроился думать о разновидности многозарядных винтовок с продольно скользящим затвором и подвижной спусковой скобой, в таких можно использовать маломощные патроны револьверного типа с кольцевым воспламенением…

Да что такое, уже, оказывается, задрал ей подол на голову и тискаю в ладонях белые сочные ягодицы, такие же безукоризненно гладкие, как туго надутые воздушные шары, как же трудно сосредоточиться на работе в пользу Отечества мыслящему человеку…

Но до чего же приятно, когда ты умный, и когда ты всякий, это весьма похвально. Я даже глаза закрыл, когда подошла сладкая судорога, сжала там какие-то железы, не царское дело знать подробности, но и так ясно, что жизнь хороша и жить очень даже хорошо, когда ты умен, и когда ты хорош, как скотина, это в оправдание скотскости называется разноплановостью и разносторонними интересами.

Раскрасневшаяся Софья выпрямилась, повернулась ко мне и уткнулась лбом в грудь. Я поцеловал её в макушку, она застенчиво прятала лицо.

— Что я делаю, что я делаю… Я не такая, правда…

— Всё хорошо, — заверил я, — даже прекрасно. Появлюсь через недельку. Только проследите, чтобы Сергей Сергеевич принимал ту микстуру, которую я ему оставил.

— Всё сделаю, — пообещала она. — Всё, как вы скажете!

Глава 7

Автомобиль снова оставил во дворе дома, охраннику на воротах велел присматривать, а то ходят тут мимо забора всякие с арестантскими рожами, будто и не Петербург, а какой-то Лондон.

Шаляпин, правда, бдит лучше, всё видит и всё замечает, но посторонним о его существовании знать не обязательно. Я прошёлся по дому, показался слугам, а потом по-быстрому в свой кабинет, заперся и сразу к пространственному пузырю.

В имении никто не удивился моему появлению, я же всего несколько часов отсутствовал.

Спустился во двор, Тадэуш вышел навстречу, чисто одет, выбрит до синевы, смотрится молодцевато, хвастливо бросил вытянутую ладонь к виску.

— Ваше благородие! Едем щас, аль завтра после завтрака?

— Куда?

Он отрапортовал бодро:

— В Лицей!.. Её сиятельство изволили напомнить, у вас там что-то такое важное?

Я вздохнул.

— Ах да, верно. Турнир и экзамен. Нет, сперва экзамен, будь он неладен… Щас выпью кофе и поеду. Но ты оставайся, я сам поведу. Ты нужен здесь!

Он ответил твёрдо:

— Её сиятельство распорядились, чтобы с вами было не менее двух охранников!

Голос его был полон решимости, глаза смотрят в упор. Я даже смешался от такой наглости, кто здесь хозяин, какое тут сиятельство может распоряжаться, щас всех вздерну, я тут венец творения и царь зверей, но посмотрел в его бледное лицо и преданно вытаращенные глаза, ощутил прилив некого стыда.

Блин, как же они обо мне беспокоятся и берегут, готовы ухватиться за приказ даже женщины, чтобы только окружить меня добавочной охраной!

Добавочной, потому что Мата Хари всё равно будет сопровождать меня до самого Лицея и подстраховывать сверху.

— Ну, — пробормотал я, — если её сиятельство так распорядились… то ладно, даже не представляю, зачем она так велела. Чемоданы у неё прегромадныя, тащить вам.

Он с облегчением выдохнул, понял, что гроза миновала.

Любаша, уже заранее предупрежденная, собрала на стол так, словно отправляюсь на войну с печенегами, выставила огромное блюдо с запеченным поросёнком, курами в непонятном соусе, парующими пирожками с мясом, метнулась за кофейником, в это время распахнулась дверь со стороны спальни Сюзанны.

Мой финансовый директор вышел сияющий, в новом платье, причёска вроде бы та же, но кудри закручены как-то иначе, в ушах новые серьги, на груди новый кулон с крупным изумрудом, на губах победная улыбка.

Я вскочил, поцеловал ей руку, отодвинул стул, придвинул и, поклонившись ещё раз, так, на всякий случай, вернулся к своему месту.

Похоже, Сюзанна проголодалась не меньше меня, лопаем оба с аппетитом, не мешая друг другу пережёвывать и переваривать. На её аристократически бледных щеках появился сперва робкий румянец, потом расцвёл, как роскошные маки, в глазах добавилось блеска.

Поросёнка мы ухомякали почти поровну, с курами она спасовала, а пирожки я начал было сам, но Любаша поставила перед нами кофейные чашки, перед Сюзанной её аристократически крохотную, передо мной мою объёмную плебейскую, начала называть и её кофейной, неважно, что из неё раньше пили компот.

— Вы ликуете, — заметила Сюзанна, наблюдая как Любаша наполняет чаши густой коричневой жидкостью, — никогда не видела у вас такого вдохновленного лица. Видно, всю ночь готовились к сессии! Воспаленные глаза, тёмные мешки, пересохший рот…

— А-а, — сказал я, — это я по вам страдаю, Сюзанна.

— Да? — спросила она с интересом. — А что вам мешает…

— А, может, я хочу потерзаться мукой сладкой? — сказал я. — Бывает, увертюра интереснее самой пьесы!

Она запнулась, посмотрела с интересом, потом на лице проступила лёгкая обида, но тряхнула головой и заявила с оптимизмом:

— Зато в Лицее отдохнёте! Там же столько возможностей!.. Выбить зубы!.. Повозить мордой по стеклу!.. Сломать руку! Назвать всех свиньями лохматыми и дождаться вызова на дуэль! Щасте-то какое!

— Ох, Сюзанна, — сказал я застенчиво, — вы мне льстите. Мне кажется, я уже и подраться не способен, настолько интеллигентен и даже робок в вашем присутствии.

— Я вас так облагораживаю?

— Вот именно это нехорошее слово. И хотел бы, но низзя. Что за жизнь благородного человека?

— Это вы благородный?

Я поставил опустевшую чашку на стол, улыбнулся загадочно, надеюсь, загадочно и с поклоном поднялся, продолжая блистать белыми зубами.

— Я вас оставлю, дела, заканчивайте ужин без меня, — и спешно вышел из столовой.

Быстренько заскочил в Щель, Лиза и Лапочка старательно и ювелирно выделывают патроны. Сперва я сдуру хотел получить остроконечные пули, у них наибольшая дальность, но это нужно стрелкам из винтовок, а для пистолета важнее останавливающий эффект. Что толку, если пробьешь врага насквозь, а он продолжит бежать на тебя, стреляя или замахиваясь саблей?

Пистолетная пуля должна застревать в теле врага, потому головка её должна быть тупой… Застревать, а то и отбрасывать сильным ударом в тело. И не только тупой, всего пара движений превращает её в разрывную, сейчас не до соблюдения Женевских конвенций.

Так что у меня в обойме, так я по-простонародному называю магазин, двадцать один патрон, что остановят и быка, а уж человека не только остановят, но и отшвырнут.

Убойная дальность пуль сохраняется до полукилометра, но я не попытаюсь стрелять на такие расстояния, и в слона не попаду. И не потому, что руки трясутся, пистолеты не для дальней стрельбы. А вот с пятидесяти шагов попаду хоть в глаз, хоть в открытый рот, рука тверда, и пули наши быстры.

Жаль, такой совершенной красотой и не побахвалишься, ношу в пространственном кармане, но на тот случай, если придётся предъявить револьвер или пистоль, взял в кобуру скрытого ношения американский кольт.

— Работай-работай, — сказал я. — Кто не работает, того не апгрейдят!

Собрав изготовленные пули, Лиза с Лапочкой за эти дни изготовили около двух сотен, ссыпал в пространственную барсетку и торопливо выскочил наверх. Сейчас, когда огородил это место и даже накрыл крышей, точно никто лишний не забредет, могу туда занести столик с прохладительными напитками, а то и кофейник.

Когда вернулся, Сюзанна уже во дворе садилась в свой авто, на лице Антуана явное облегчение, чемоданы графини уже загрузили. Я уже начал беспокоиться, вдруг решила смыться, потом вспомнил, за княгинями вообще таскают обозы с вещами и платьями, Сюзанна ещё и не такая уж и привередливая.

Или это значит, что вместо прежних платьев в столичных магазинах закажет кучу новых.

Когда Антуан начал выруливать со двора за ворота, я остановил Тадэуша, который уже садился за руль. Антуан тут же притормозил, вопросительно посмотрел на меня.

Я чуть приоткрыл его дверцу, выстуживая салон, велел строго:

— Вези её сиятельство прям в Лицей. А я вернусь в дом, возьму носовой платок.

Он посмотрел с непониманием.

— Платок?

— Так и скажи её сиятельству, — посоветовал я. — У меня он в синюю клеточку, а надо в фиолетовую или лиловую! Хочу соответствовать моде.

Из-за его спины донесся элегантный фырк графини.

— Не верь ему, Антуан. Это же Вадбольский! Если какую-то пакость не задумает, то и заснуть не сможет.Поехали! Пусть догоняет.

Их автомобиль сдвинулся с места, а я, не дожидаясь пока скроется вдали, повернулся, готовый вернуться в дом, увидел торопливо шагающего в мою сторону полковника.

— Барон, — сказал он ещё издали, — у меня пара вопросов.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — ответил я. — Внимательно слушаю.

— Как я понял, вас отозвали на время зимней сессии?

— Совершено верно, ваше превосходительство.

Он сказал, наблюдая за моим лицом:

— У вас война с соседом?.. Насколько серьёзно?

— Не думаю, — ответил я, — что решится напасть, когда здесь гвардия князя. И хотя вас триста, а у Карницкого несколько тысяч, но само грозное имя Горчакова, сами понимаете…

Он кивнул, лицо расслабилось.

— Понимаю. Барон, вы мне нравитесь, и скажу честно, если люди вашего соседа всё-таки рискнут напасть, они получат хороший урок и от моих людей.

Он протянул мне руку, я крепко пожал.

— Спасибо, полковник.

Я вернулся в дом, слуги кланяются при встрече, но я уже научился не обращать на них внимание, быстро пошёл в сторону подвальных помещений.

В коридоре меня догнал встревоженный Тадэуш.

— Ваше благородие! Что случилось? Я должен что-то знать?

Я развернулся, посмотрел в его полное преданности лицо и вытаращенные глаза.

— Да, — ответил я тихо и таинственно. — О Клятве Крови помнишь?

Он вытянулся в струнку.

— Ваше благородие! Как такое можно забыть?.. Это же теперь в моей крови!

— Вот-вот, — сказал я ещё тише. — У меня есть тайны, вы к ним причастны. Но другие о них знать не должны. Сейчас я пойду в подвал… а когда выйду, это моё дело. Понял? Кто меня спросит, отвечай, барин занят!

Он торопливо кивнул, ещё не понимая, но готовый выполнить всё, даже броситься в огонь, уже видит, я не тот нищий и слабый баронет, которому присягали, а то ли ещё будет!

Я хлопнул его по плечу, так здесь выказывают расположение, открыл тяжёлую дверь подвала, вошёл и, проворачиваясь, перехватил очень внимательный взгляд Тадэуша.

Всё путём, сказал я ему взглядом, хотя такое внимание показалось малость подозрительным, запер тщательно и добавил истошный сигнал тревоги, взвоет — мало не покажется, а затем, не затягивая, шагнул в пространственный туннель.

Головокружения почти не заметил. Ожидал, только мышцы напряглись, эволюция не готовила человека к такому способу перемещения, но непроизвольный ужас только распахнул рот для вопля, а я уже вышел в кабинете дома на Невском.

Всё в порядке, я молодец. Привыкай, дружище, это будет привычно в двадцать втором веке.

В кабинете всё так, как я оставил, да и сейчас здесь делать нечего, я выглянул в окно, всё та же мерзкая погода, не убежать, не спрятаться.

Вышел в коридор, тщательно заперев на все замки, пусто, только снизу донесся голос, но тут же стих.

Я спустился по лестнице, в холле дворецкий отчитывает мужичка с большой корзиной зелени, тот понурил голову, явно не то купил, дворецкий повернулся ко мне, глаза стали круглыми.

Я сказал небрежно:

— Продолжайте, продолжайте… Я спешу. Кстати, где мои родители и моя весьма родственная тётя?

Он учтиво поклонился, стараясь не слишком выказывать изумление, развел руки в стороны.

— Ваше благородие, если бы вы предупредили, я уверен, они бы дождались вас.

— А сейчас?

— Отправились погулять по зимнему Летнему Саду, и вообще посмотреть столицу, пройтись по набережным, посидеть в кафетерии. Ваша тётя… весьма энергично настаивала.

— Да, она даже слишком энергичная, — буркнул я. — Хорошо, ещё увидимся.

Автомобиль под навесом, мокрый и покрытый дождевыми каплями, снег ветром и сюда забрасывает. Я с неохотой влез на такое же холодное сиденье, ну хоть не мокрое, с трудом завел и выкатил на улицу. За спиной заскрипели закрываемые ворота.

На площади перед Лицеем автомобилей вдвое больше, чем обычно во время занятий, прибыли все, в том числе и те, кто, как и я, имели освобождение от лекций.

Я припарковался с краешку, охранник на входе на территорию Лицея потребовал предъявить пропуск, уже забыл моё неблагородное лицо. Я предъявил и прошёл на ту сторону, чувствуя себя так, словно возвращаюсь в светлое и безмятежное детство, где ни войны, ни интриг, разве что потешные детские драки.

В нашей комнате только Толбухин, рыжий и лохматый, столица никак его не обтешет, Равенсвуд на тренировке, готовится блеснуть на турнире, в здании шумно и несколько нервно весело.

Мне Толбухин обрадовался, вообще парень всегда на волне оптимизма, сразу начал рассказывать, как уговорил одну, и как они вдвоем раскачали кровать, даже в стенку долбились, а барышня так стонала и кричала в экстазе, что слышно было не только за стеной, но и на улице.

Я поморщился. Почему-то мальчишки думают, что чем больше женщина под ними стонет, то ей ух как хорошо и прекрасно. На самом деле всё брехня и притворство, мужчины рады обмануться и считают, что эти вот вопли лучшее доказательство их мужской мощи, и вообще они прям монстры в постели.

Женщины знают, что практически все мужчины вначале страшно обеспокоены мыслью, удовлетворит партнершу или нет, читают всякие руководства, обмениваются опытом, жадно слушают старших товарищей. С возрастом некоторых это перестаёт заботить, но большинство всё так же переживают и стараются соответствовать тому, чего от них якобы ожидают.

И женщины, чтобы поддержать в таких мужчинах уверенность, извиваются в постели, стонут, визжат, орут, демонстрируя, что вот уже в исступлении, спасибо, дорогой, ты прямо зверь, осчастливил!

Честно говоря, меня это и раньше не заботило, я книжный мальчик, нравилось искусство, науки, а не это вот всё, потому и не старался блистать в таком животном занятии. Просто трахался, влезал в брюки, быдло их называет штанами, и шёл домой.

Правда, и время было другое, все восхотели стать высоколобыми, а постоянно стараться кого-то трахнуть и бахвалиться, стало так же стыдно, как заниматься спортом, да ещё такими пещерными видами, как бокс, борьба или вообще бои без правил. Мол, трахаться и козел может, а вот покажи, как тензорные уравнения решаешь!

— Да-да, — повторил я вслух, — покажи, как тензорные уравнения решаешь!

— Чё-чё? — спросил Толбухин ошарашено.

— Хвост через плечо, — сказал я, — ты точно не английский шпион. А вот к Равенсвуду надо присмотреться.

Это я сказал потому, что Равенсвуд только что вошёл, остановился у порога, присматриваясь ко мне.

— Я рюсски дворянин, — возразил Равенсвуд с нарочитым акцентом, то ли научился юморить, то ли копирует кого-то. — Вадбольский, ты с каким оружием выступаешь?

— Сперва надо экзамены сдать, — сказал я.

— Ты точно сдашь, — сказал Толбухин. — И вообще, главное — турнир. К последнему бою обычно прибывает император, он же и награды раздаёт!

Награды он будет раздавать, подумал я мрачно. За турнир между курсантами. А неделю назад Наполеон Третий предъявил России ультиматум: увести войска из Дунайских княжеств и начать переговоры с Турцией. А наш император молодец, отверг ультиматум и разорвал отношения с Англией и Францией, даже не предполагая, чем это закончится.

Весной Англия и Франция официально объявят войну России, а император что, поедет на охоту ворон стрелять?

Зимняя сессия должна продлиться три недели, из них первую заняли консультации и экзамены. Одни сдавались легко, на некоторых зависал. К примеру, по географии нужно было знать все эти десятки, а то и сотни королевств, ханств, халифатов и кто с кем в союзе, а ещё у меня на руках бывал учебник с названием «Механика», но я в него даже не заглядывал, а это, оказывается, нужный предмет…

Пять дней, пять дней затратил на это потребное кому-то, но не мне дело, а затем сутки отдыха и начался турнир, из-за которого съехалось множество гостей со всей Империи. Родители многих курсантов тоже прибыли, решили не упускать зрелище боёв, где участвуют их отпрыски.

Жаль, нельзя выбирать себе противника, всё решает жеребьёвка, иначе я бы выбрал Горчакова, Толбухина или Равенсвуда и красиво бы продул им, чтобы вылететь в начале турнира, это же целая неделя в выигрыше!

А так моим противником оказался неизвестный мне курсант, ну как неизвестный, видел на занятиях, что-то серое и усердное, он в страхе смотрел на меня, когда мы вышли на арену.

Я подмигнул ему, он затрясся, похоже, готов сдаться, я тихонько шепнул ему:

— На тебя всёе женщины смотрят! Покажем красивый бой!

Пришлось постараться, подставляясь под его вроде бы страшные по мощи удары, я дважды падал, наконец выронил меч и вскинул руки, признавая поражение. Что творилось на трибунах не стал и смотреть, поспешно покинул арену через запасной ход, метнулся по двору к выходу из Лицея.

Глава 8

Сюзанна не сказала, а прокричала в священной женской разъяренности:

— Вадбольский!.. Думаешь, я не понимаю? Ты проиграл нарочито!..

— Разве? — спросил я в сибирскомФ изумлении. — Я так старался, так старался!

— Проиграть?

— Разве проигрышем, — возразил я высокопарно, — можно сорвать мимолетную улыбку одобрения с ваших сочных уст широкого алого рта, графиня!.. И чтоб вы меня наконец-то заметили!

Она сказала злобно:

— Вас трудно не заметить, Вадбольский. Наглые всегда на виду. Даже, когда прячутся.

Я сказал грустно:

— Но вы, графиня, меня в упор почему-то!.. Я поражён в самую глубину сердечной мышцы, причем одним ударом эпикарду, миокарду и эндокарду, как сапогом муху! Вы безжалостны, графиня!.. Давайте пообедаем, а то мне бежать надо.

Она окинула меня взглядом, полным подозрения, фыркнула:

— Вам всё равно придётся быть на финале турнира. Нет, не в качестве участника, эта честь только для сильнейших, а вы не они. На финале обещал быть император, Лицей — его идея, это вот всё под его личным покровительством. Присутствовать обязаны все курсанты, это великая честь!

— Куда я денусь, — сказал я тоскливо, — но нет невзгод, а есть одна беда — твоей любви лишиться навсегда!

Она отшатнулась, я пояснил торопливо:

— Это стих, ваше сиятельство, я бы никогда не осмелился к вам на «ты». А в стихах всё можно, поэты вообще люди бесстыжие.

Она усмехнулась, сказала саркастически:

— Тогда вы точно поэт. Но стих хорош. Чей?

— Да был такой Шекспир.

Она вздохнула, выдохнула, после паузы сказала с подозрением:

— Барон, я не знаю, что вы задумали, но на последнем дне турнира обязаны присутствовать! Будет перекличка.

— Буду, — пообещал я. — Ах, как жаль, как жаль, что я проиграл!.. Побегу топиться.

И в самом деле убежал, подошла к концу неделя, что я давал Софии на улучшение состояния Скалозуба.

Но прямо к нему поехать не удалось, по дороге наткнулся на Ротбарта, сына герцога и вообще рослого и мускулистого красавца что уже однажды отхватил от меня, но то было давно, а сейчас вот я проиграл схватку совсем ничем не примечательному курсанту, значит, тогда всё было случайностью.

— Ничтожество, — сказал он таким тоном, словно плюнул мне в лицо, — проиграть слабейшему на курсе?.. Ничего, закончим турнир и вышвырнем тебя, убожество, из Академии!

Я глубоко вдохнул, стараясь погасить быстро вспыхнувшую злость. Нельзя убивать, что хорошо и правильно, но в некоторых случаях я бы сделал исключения. Очень часто Ломброзо прав, иногда по щенку видно, кого надо было топить во младенчестве.

Но не только убивать нельзя, в Академии нельзя даже драться.

Скрипя зубами от злости, я перехватил его руку, задержал дыхание и сжал изо всей силы. Ротбарт вскрикнул, попытался выдернуть руку. Я отпустил, когда услышал лёгкий треск, а твёрдая кость под моими пальцами подалась, распадаясь на обломки.

— Нехорошо бить слабых, — сказал я с укором, — Как не стыдно?

И пошёл дальше, скорбно вздыхая и покачивая головой. Ротбарт визжал поросячьим голосом и баюкал руку с раздробленной костью. Попавшиеся по дороге курсанты провожали меня непонимающими взглядами, я бы ещё молитву прочел, чтобы уж совсем войти в образ.

Прямо от Лицея помчался к особняку генерала, он сам уже не в постели, а в глубоком кресле у стола, читает «Санкт-Петербургский вестник», посвежел, порозовел, даже мяса чуточку набрал, хотя саркопения должна бы активно противиться.

— Сергей Сергеевич, — сказал я бодро, — моё почтение!

Он поднял на меня взгляд покрасневших глаз, всё ещё болен, но уже на боевой тропе егеря к выздоровлению.

— А, — произнес он почти не старческим голосом, — тот непонятный курсант… Что ж, юноша, я своё слово держу. Вот список надёжных хлопцев, что в огонь и воду, хотя уже на пенсии. Я разослал указания и остальным явиться к вам для продолжения службы…

Я охнул.

— Сергей Сергеевич, это уже не служба! Это так, занятие на пенсии.

Он поглядел на меня строго.

— Юноша, мы всегда на службе Отечеству!.. И эти люди, что явятся к вам по моему приказу… да-да, не по рекомендации, а по приказу, они тоже на службе Отечеству! Вы им даёте возможность служить и дальше, быть нужными.

Я поклонился, скрывая замешательство.

— Превесьма благодарен, ваше сиятельство. Я даже не ожидал такого теплейшего отношения!

Он сказал крепнущим голосом:

— Не надо благодарности. Вы служите Отечеству, это главное. Мы все ему служим до гробовой доски!.. И тем счастливы.

Они служат, думал я, покидая его кабинет, и тем счастливы. Это важно для человека — быть нужным. Отправка на пенсию — это как бы на медленное умирание, а тут я подворачиваюсь с предложением послужить ещё, ещё, ну как не обрадоваться, служение — это жизнь!

Софья вышла меня проводить, я заверил, что с её мужем всё в порядке, ещё пара дней — и начнёт ходить по этажу, потом спустится и на первый, а то и вовсе в сад.

Она горячо поцеловала меня, благодаря, горячая грудь прижалась к моей твёрдой и едва тёплой, но воспламенила и там, кровь побежала быстрее, я воровато огляделся по сторонам, на этаже никого, затащил Софью в кладовку.

— Ох, — прошептала она испуганно, — может, не надо?..

— Не могу, — признался я, — сейчас я уже не Вадбольский, а что-то мохнато-копытное…

Она стеснительно постанывала, я вообще-то не заморачиваюсь, слишком много гормонов выплеснулось в кровь, надо снизить уровень, а то даже соображаю хуже. Ладони жадно мнут её горячее нежное тело, как же эта сволочь эволюция придумала сделать процесс размножения таким увлекательным, кроме чувственного удовольствия, даже наслаждения, влезло даже в искусство и поэзию, хоть и в виде пролегоменов, но как здорово, как прекрасно, как по-звериному мощно…

Уф-ф, я перевёл дыхание, сердце бухает в груди, но сейчас я прекрасен, как ангел, в смысле, чист, не потребовалась даже дополнительная вязка, сумел в первом подходе всё выполнить и выплеснуть, молодец я, и вообще умница и красавец, всё у меня получается, даже свинское по-свински прекрасно, со временем из свинскости перейдёт в простые демократические слабости, а потом и вовсе ценности.

Софья опустила задранную ей на голову юбку, выглянула из пышных кружев смущённая донемогу, красные не только щёки, даже шея, уши полыхают, хоть зажигай о них свечи.

— Как же стыдно…

— Не в нашем случае, — заверил я. — Мы помогаем друг другу в этой трудной и сложной жизни. Проследи, чтобы Сергей Сергеич продолжал принимать микстуру!

Я поцеловал её в жарко полыхнувшую щёку и поспешил к автомобилю, нужно успеть заглянуть в свои земли, Скалозуб сказал, что бывших подчиненных сразу направил по адресу Белозерского имения барона Вадбольского.

При моём появлении в имении, с лавок поднялись восемнадцать человек, я малость прихренел от счастья. На удивление первые же присланные Скалозубом егеря выглядят намного свежее гвардейцев Преображенского полка. Я мысленно хлопнул себя по лбу, ну да, одна из привилегий егерей в том, что их отпускают со службы на пять лет раньше, а сама служба проходила не в казармах и тупой муштре на плацу, а в лесу и горной местности на свежем воздухе.

Василий вскрикнул:

— Смирно! Равнение налево!.. Ваше благородие, прибывшее пополнение построено!

Я сделал протестующий жест.

— Погоди-погоди, дай им осмотреться. Вдруг не захотят?

Егеря заволновались, я добавил тише, но чтоб услышали:

— Да и мне как-то не помешает, вдруг не подойдут?

Надо показать, я не в отчаянном положении, что ухвачусь за каждого, кто готов пойти ко мне в охрану, тоже буду смотреть и выбирать.

Сейчас новеньких восемнадцать, по росту и габаритам это не орлы Преображенского полка, но в войне меряются не объёмом бицепсов, тут преображенцы точно вне конкуренции, а вот в искусстве убивать, а самим остаться целыми, всё-таки у егерей перевес.

И ещё, у каждого на груди россыпь орденов, у кого вся грудь, у кого ряд, у двух всего по три ордена и по медальке, но ордена боевые, не за выслугу или протирание штанов при штабе.

— Я барон Вадбольский, — сообщил я. — Мой род из одного человека, но зубастого, об этом может рассказать моя старая гвардия. Вижу, за моё отсутствие вы уже успели с ними пообщаться.

Один из егерей, достаточно рослый, мускулистый и, как кажется, без капли жира на теле, сказал сдержанно:

— Успели, ваше благородие. Даже не верится, что вы такое проделали!

— Стараемся, — ответил я. — Теперь о том, что вам предстоит. Вы сейчас на переподготовке, как вам, наверное, сообщил Сергей Сергеевич. А это значит, вам придётся сперва привести себя в лучшую форму.

Один из строя осмелился спросить:

— И мы помолодеем, как те из Преображенского?

Я улыбнулся, покачал головой.

— Нет, мы не молодеем, это женщины от наших зелий молодеют. А мы просто заново крепнем, избавляемся от болезней, набираемся той бодрости, что должна бы оставаться… но, увы, покинула.

Все заулыбались, послышались облегченные вздохи. Похоже, уговаривать их даже на Клятву Крови не придётся, уже пообщались с теми, кто был уволен из армии по потере здоровья, а сейчас все орлы, а кто не орёл, тот лев. Сейчас каждый надеется пройти через такую же оздоровительную процедуру, а жалованье на втором месте.

Я велел Алисе подать досье на всех, кого отправил Скалозуб, особенно внимательно проглядел материалы на одного из них, Максима Перепелицу.

Скалозуб сделал приписку, что Перепелица был подпоручиком и даже поручиком, но из-за споров со старшими офицерами его продвижение по службе придерживали, даже понижали дважды, но среди егерей у него авторитет всё равно железный.

— С сегодняшнего дня, — сказал я, — всем вам придётся пить оздоравливающее зелье. Гадость, но результат того стоит. Пить придётся всем, и тем, кто войдет в элитную гвардию, и тем, кто останется в простой охране.

— А как это будет определяться? — спросил егерь, который Максим Перепелица.

— Кто принесёт Клятву Крови, — сказал я, — тот идёт в гвардию со всеми её привилегиями. У кого не получится, тот останется в простой охране, но у всех будет достойное жалованье и человеческое отношение. Старшим назначаю поручика Максима Перепелицу.

В ряду новичков переглянулись, кто-то спросил с интересом:

— Поручика?

— Да, — подтвердил я, — а когда доведем вас до нужных кондиций, думаю, чин штабс-капитана будет ему впору.

Василий, который наблюдал с крыльца, крикнул:

— Максим, начнём с тебя!.. Заходи!

Перепелица первый принёс Клятву Крови, и сейчас стоял передо мной, прямой и в то же время похожий на вросшую в землю скалу, крепкий и основательный, усы лихо закручены кончиками вверх, лицо в морщинах, есть шрамы и шрамики, челюсть квадратная, глаза с некоторым прищуром, как у человека, что постоянно в лесах и горах выслеживает дичь или противника.

— Поздравляю, Максим, — сказал я и протянул ему руку.

Он без колебаний принял её, на войне быстро стираются различия между благородными и низшими чинами, рукопожатие крепкое, но в то же время осторожное, словно через это прикосновение старается что-то понять обо мне ещё, кроме того, что сказал ему Скалозуб.

— Ваше благородие?

— Поручик, — сказал я. — Вы служите мне, частному лицу, я служу Отечеству, однако ваша служба пройдет в какой-то степени тайно. Егеря — это спецназ, это элитные отряды специального назначения. Мы будем выполнять задания, о которых Государь Император как бы и не знает, а в случае чего скажет, что вообще о нас впервые услышал.

Он нахмурился, взглянул с недоверием. Я понял, сказал со вздохом:

— Выгляжу избалованным барчуком?.. Хорошо, выставь лучшего бойца из своих, и если я его завалю в рукопашке, увидишь, я не тот барский сынок, каким смотрюсь. Так надо, солдат.

Он помолчал, окинул меня оценивающим взглядом.

— Тогда я сам проверю?

— Пройди сперва курс восстановления, — предложил я. — Видел, как генерал взыграл?

Он кивнул.

— Я и сейчас любого бойца из императорской охраны свалю. А уж после зелья…

Я сказал кротко:

— Хорошо. Сейчас посмотрим, кто ещё пройдет Клятву Крови, потом пойдем и проверим друг друга.

Василий вышел на крыльцо и крикнул зычно:

— Следующий!.. Заходить строго по одному!

С новыми егерями получилось проще: запускали по одному ко мне в комнату, на столе ничего, кроме громоздкого амулета, закрепляющую Клятву Крови, я объяснял условия.

Из восемнадцати только трое не решились на Клятву, я их взял охранниками, такие тоже нужны.

Почему по одному в комнату? А чтобы даже количество давших Клятву оставалось в тайне. Дал человек Клятву или нет можно выяснить только после долгой и скрупулёзной работы по косвенным признакам, пусть повозятся, если кому-то очень нужно. А потом мы сами с ним повозимся, дескать, с чего такой нездоровый интерес?

Официальная версия та же: на Клятве Крови у меня пять человек, остальные простые охранники, как и все, разве что часть из них я гордо именую гвардейцами и снабжаю лучшим оружием.

Ну, а то, что снабжаю не только оружием, и что на закрытом полигоне они до седьмого пота упражняются, это тоже видят только те, кто входит в мою Особую Гвардию.

В рукопашке пришлось провести три поединка, он всё никак не мог поверить, что я, совсем мальчишка, укладываю его с первых же секунд. Я сам малость удивлялся, именно малость, моя аугментация, способность ускорять реакции, а также здешнее усиление тела делают меня вообще чудовищем в схватке.

Наконец он поверил, проникся почтением, вижу по глазам, а я сказал мирно, дыхание у меня даже не сбилось:

— Пойдем, покажешь, как стреляешь.

На полигоне Бровкин гоняет двух своих, что недостаточно быстро одолевают полосу препятствий, даже Перепелица хмыкнул, для егерей такая скорость просто позор.

— Иван, — сказал я Бровкину, — принеси пару винтовок. Из последних. Если наш поручик с ходу разберётся, он же будет обучать своих.

Глаза у Перепелицы вспыхнули, как только увидел мою винтовку с магазином на пять патронов. Показывать ему пришлось недолго, настоящий стрелок, всё схватывает и впитывает с первого раза.

Когда он изготовился для стрельбы и посмотрел на меня с вопросом в глазах, я покачал головой.

— Ты на виду, а я не хочу терять ни одного человека.

Он понял, даже чуть благодарно улыбнулся, быстро улегся за бруствером, без подсказки раскинул ноги для упора и начал ловить в прорезь мушки круг мишени.

Понравилось, что даже не усомнился насчёт расстояния. Для винтовок, что на вооружении нашей армии, мишень за пределами, прицельная дальность вчетверо короче, но стержневой штуцер Тувенена, что уже на вооружении французской армии, и английская винтовка «Энфилд» с пулей Минье, уже плывут на кораблях эскадры по Чёрному морю и скоро-скоро эта мощь обрушится на Крым, где и начнется героическая оборона Севастополя, в которой чудом продержимся год и нанесем врагу почти равные потери.

Глава 9

Егеря прибывают один за другим, а то и не по одному, обычно приезжают на телегах, забрызганные грязью с головы до ног, за дорогу не раз приходилось вытаскивать повозки из ям.

В общей сложности прибыли семьдесят восемь егерей от Скалозуба. Я охнул, вот что значит генерал, вот что значит масштабы! И это только первые ласточки, он при желании может подогнать и больше этих умелых и прекрасно обученных бойцов.

Новеньких разместили в бараках, казарма занята гвардейцами Горчакова, я сразу же со всей торопливостью занялся егерями Скалозуба. С торопливостью потому, что использую время турнира, он продлится ещё несколько дней.

Этих егерей оказалось и переучивать на обращение с моими винтовками не нужно. Рассмотрели, ощупали, некоторым даже удалось разобрать, а на стрельбище с первой же попытки показали результат выше, чем уже умеющие обращаться с таким оружием мои гвардейцы.

Я взыграл, как дурной конь по росе, это же какая ноша с моих плеч, теперь часть под управление Ивану Бровкину, часть Максиму Перепелице, пусть сами учатся и этих учат как стрельбе, так и новой тактике. Часть из неё егеря и так знают, типа скрытности, прицельной и быстрой стрельбы и умелого перемещения.

Очень удачно получается с Клятвой Крови. Моя аугментация достаточно мощно расширяет возможности организма, потому на мне ограничение в количестве давших клятву не сказывается. Или причина в другом, но мне пока без разницы, лишь бы работало, но пока прёт, как надо.

Не знаю, когда упрусь в предел, но пока его нет, а это здорово. Мои наработки в области технологий скоро придётся скрывать ещё как, пусть они всего на шажок опережают нынешние, а у меня со скрытностью хреновастенько.

Кроме Ивана и Василия никто даже из гвардейцев не знает, что клятву Крови мне дали и эти семьдесят егерей, которых я получил от Скалозуба последней порцией. Сама Клятва тоже подпадает под неразглашение, так что к ним ещё будут безуспешно подбивать клинья насчёт тайных сведений о том, чем занимаемся на закрытом полигоне, а я подумаю, передавать таких в руки органов, или моя служба охраны сама где-то прикопает по-тихому, чтоб меньше волокиты.

Максим Перепелица, как офицер, быстрее других понял возможности новых винтовок, обалдел, смотрит квадратными глазами.

— Теперь понял? — спросил я. — Даже эти ружья нужно охранять пуще глаза. Стоит одну винтовку украсть, тут же за границей наладят их производство, а это урон нашему Отечеству.

Он сказал очень серьёзно:

— Ваше благородие, теперь понимаю. И даже не буду спрашивать, какой у вас чин.

Я таинственно улыбнулся.

— Для всех я барчук, что получил от князя Басманова имение с большим участком земли. Очень большим.

Он взглянул испытующе.

— И вон там, как вижу, идёт строительство, которое будем охранять?

— Там будут заводы, — ответил я тихо и таинственно, чтобы он проникся важностью охраняемого объекта, — о которых враг даже знать не должен.

Он кивнул, сказал нервно:

— Всё сделаем. Разрешите идти?

— Можешь начинать натаскивать своих людей, — разрешил я, — пользоваться магазинными винтовками. Чем раньше научатся, тем лучше. Скоро начнутся войны. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути!

В его глазах на миг появилось непонимание при незнакомом слове «бронепоезд», но быстро понял по смыслу, что это за, явно новая секретная разработка, так что надо бдить, тащить и не пущать.

Полковник Жилин, что как и Перепелица, остервенело гоняет на стрельбище своих драгун, стараясь, чтобы хотя бы приблизились к показателям егерей.

Не паркетный офицер, боевой, прекрасно понимает преимущество быстрой и точной стрельбы. Увидел, как я вынес ещё две винтовки и передал Бровкину, подошёл, привычно козырнул, взгляд очень внимательный.

— Господин барон, вы ведь не успели послужить в армии, как я полагаю по возрасту?

Я кивнул.

— Понимаю вас, полковник. Отвечаю сразу, не служил, потому не зашорен уставом. И многое делаю так, как надо, а не как деды-прадеды велели. И в штыковую своих людей не пошлю, если можно врага истребить плотным ружейным огнем.

Он зябко передёрнул плечами, с хмурого неба то и дело срывается мелкий колючий снежок, усмехнулся.

— Да, вы даже какие чудесные печки придумали!.. Уверен, такие спасут жизни многим солдатам, не дав им простудиться на морозе и умереть.

Я ответил с удовольствием:

— Рад, что вы заметили не только винтовки.

Он коротко улыбнулся, не спуская с меня взгляда.

— Горячее питание и тепло обеспечивают солдату и высокий воинский дух, господин барон. Ваши печки удивительны по своей простоте и продуманности. Позволите взять одну из них? Представлю своему командованию на рассмотрение.

— Берите две, — разрешил я великодушно. — Их изготовить проще простого, всего пара листов железа да умелый портной. Или жестянщик. Но лучше их делать из чугуна, теперь вижу. Вам спасибо, что в моё отсутствие охраняли имение.

Он кивнул, продолжая рассматривать меня пристально и изучающе.

— За это время мои драгуны изловили четверых лазутчиков. Соседи у вас беспокойные, да? Может быть, вам стоит попросить защиты у светлейшего князя Горчакова? Он, как я понял, к вам весьма расположен. А мы через неделю уходим.

Я покачал головой.

— Вы уже знаете, чуть раньше нас пробовал на прочность мой сосед Гендриков. Пришлось ему напомнить, что бьют не числом, а умением, как говаривал генералиссимус князь Суворов.

Он чуть наклонил голову, но всё ещё не спускал с меня испытующего взгляда.

— Да-да, ещё с помощью новой тактики и нового вооружения. Убийственное сочетание. Спасибо, барон! Доложу князю Горчакову обо всём, что увидел. Мне есть, что рассказать.

— Вам спасибо, полковник!

Мы пожали друг другу руки, он вернулся к своих драгунам, из которых старается сделать что-то непонятное, вроде конных егерей.

До возвращения на турнир всего сутки, завтра финал, будет император, присутствие обязательно, но на прощанье я спустился в Щель, сразу на второй уровень, смирнёхонько сел у входа.

Мне кажется, не только я начал понимать бозонный мир с его причудливой геометрией, но и он наконец-то заметил смиренную букашечку с очень высокой и сложнейшей организацией материи. Вряд ли бозонная вселенная заточена на развитие именно разума, скорее здесь при возникновении новых структур преимущество отдаётся более сложным, вся вселенная усложняется с самой первой миллисекунды, а человек и есть самое-самое сложное из всего, что случилось за все четырнадцать миллиардов лет.

Я сидел и старался уловить некие закономерности в этом хаосе, и наконец-то вроде бы начал догадываться, то ли окружающая меня часть мира начала вести себя так, чтобы я её понимал, то ли сам настолько вникся, что уже часть этого мира, и могу пользоваться его возможностями, раз уж здешний.

Да, здесь странноватая геометрия, большое помещается в мелкое, а звук переходит в мурашки по коже и гравитационное давление, ну а чё такого, так и должно быть, мы в чужую избу со своим уставом не ходим, да и не чужая это изба, я свой, свой, здешний, принимаю этот мир, это всё и моё тоже, меня не должны обижать, я же никого не обижаю.

Не скажу, что это подействовало, вряд ли тёмная вселенная меня заметит и отреагирует, я же фрактал, но в конце концов сам привык, хотя это не я привык, а во мне то ли привыкло, то ли стерпелось или просто притупилось.

И я начал чувствовать этот мир. На самом деле тот, но сейчас для меня он этот, свой, в котором мне уже почти уютно.

Когда вернулся, в коридоре навстречу попалась Любаша, поклонилась так, чтобы лучше рассмотрел верх её мощных вторичных, белых как молоко, пропела нежным голосом:

— Ваше благородие, на обед бараньи рёбрышки, как вы любите, или крольчатинку? Ещё гуся Тихон заколол…

Я ответил бодро:

— Хоть я и пацифист, но гуся ухомякаю. Гусь пока что не имеет прав человека, хотя закон по защите его чести и достоинства уже принят, но это там, а здесь даже у людей меньше прав, чем у гусёв моей родной и загадочной Сибири.

Ничего не поняла, но улыбнулась широкой крестьянской улыбкой, вся сдобная, как свежеиспечённая булка, повела плечами, так крупная грудь заметнее, снова приглашающе улыбнулась.

Ну да, я в любом случае интереснее, чем обслуживающие имение мужики или строители бараков и мастерских. И даже случится ребёнок, то либо обеспечу деньгами, либо вообще воспитаю вместе с другими своими детьми, как чаще всего бывает в господских домах.

— Хороша была Любаша, — сказал я с удовольствием, — краше не было в селе… Выбираю гуся!

Она кокетливо улыбнулась, дескать, могу и её выбрать, как и гуся, исчезла, оставив запах молодого тела, почему-то чувствую его особенно, нужно чуточку подкрутить рецепторы.

После чашки крепчайшего кофе, ну как же без него, хотя вообще-то могу, но зачем, кофе — ещё и удовольствие из разряда благородных, хотя и берёт начало из глубин желудка, я вышел во двор, показался всем, подозвал Перепелицу, тот подбежал, придерживая рукой саблю в ножнах.

— Ваше благородие?

— Отбываю, — сообщил я коротко. — В столице экзамен, турнир, всякие учебные дела и прочая скукота. В твоем подчинении все новенькие, что прибыли от Скалозуба. По сути, ты уже не поручик, а штабс-капитан. В звании повышать не могу, но жалованье удвою. Хотя почему не могу?.. В моей армии ты уже штабс-капитан!

Он вытянулся, щёлкнул каблуками, вид обалделый.

— Ваше благородие?

Я сказал со вздохом:

— Интересного у нас мало, но интересующихся много. Вы с Бровкиным знаете, что с ними делать.

Он ответил сдержанно:

— Враг не пройдет.

— Отлично, — сказал я, улыбнулся. — Кстати, поздравляю с повышением. Уже не ваше благородие, а ваше высокоблагородие!

Вернулся в дом, металлическая дверь подвала тихонько звякнула, узнавая меня. В помещении пусто, абсолютно пусто, и только если посмотреть в расширенном диапазоне, можно заметить тускло поблёскивающую плёнку пузыря.

Я повернулся к двери, запер, подумал и покрыл сверху ещё и плёнкой поверхностного натяжения. Пусть тонкая и незаметная, но её не пробьешь ни кирками, ни топорами. Даже выстрел из сверхтяжёлого танка выдержит, наверное, выдержит, но как танк спустишь в подвал, да и где его возьмешь?

Задержал дыхание, сосредоточился, и… прошло без всякого головокружения. То ли привыкаю, то ли во мне что-то перестраивается, адаптируется, становлюсь космополитичнее, гражданином двух вселенных.

В кабинете всё, как и было, когда оставил в последний раз, но нужно и здесь нанести на дверь и стену защитную плёнку. Я не страхополох, но от копеечной свечи Москва сгорела, лучше перестраховаться, никто и ни с какими помыслами не может входить в этот кабинет без меня.

Но даже, если со мной, нужно как-то придумать, чтобы то ли загородить чем-то пузырь, то ли как-то сделать тот угол неинтересным. Ну не могу же я не пускать сюда Сюзанну, Горчакова и других друзей?

Я опустился за стол, финал турнира завтра, нужно быстро засветиться, после чего сдристнуть взад в имение, что-то Карницкий слишком долго копит силы.

С другой стороны и я коплю, да ещё как умело, молодец, но у него и числом поболе в несколько раз, и что-то не спешит, осторожничает, а это опасно.

За дверью послышались шаги, такие мощные и уверенные, что я сразу представил командора из «Дон Жуана», но дверь распахнулась, в кабинет по-хозяйски вошла Ангелина Игнатьевна.

Глава 10

Я поднял на неё заинтересованный взгляд, только сам явился, а она как будто ждала, видеокамеры у неё здесь везде, что ли.

Она почти упёрлась выступающим животом в край стола, ещё чуть, и сдвинула бы своей массой, как нейтронная звезда пустяковый астероид, вперила в меня тяжёлый взгляд.

— Ишь ты, — прогремела она мощным голосом, — как по-хозяйски ведешь себя, мальчик. А ну-ка встань!

Я вытаращился с удивлением.

— В чём дело?

Она упёрла руки в бока и сказала с нажимом:

— В том, что я старшая! Ты обязан быстро встать, понял? И учтиво освободить мне место, потому что ты ещё не дорос сидеть за столом в главном кресле! Учтиво освободить, понял? С вежливым извинением и приличествующими случаю жестами! Учись этикету, мальчик!.. Я слышала, как ты раньше куролесил, но у меня не разгуляешься!

Я пробормотал:

— Ангелина Игнатьевна, или как вас там… вы не охренели? С какой стати буду уступать вам это кресло?

Она повысила, и без того уже громовой, как труба третьего архангела, голос:

— Да потому что, сняв с тебя груз попечительства далёких от нас по крови людей, мы взяли эту тяжкую и ответственную обязанность на себя!.. И теперь целиком и полностью отвечаем за тебя, за твои поступки, твои решения и даже за твои слова, сопляк!.. Ты всё понял?

Я сказал так же негромко:

— За избавление от попечительства спасибо. Но из огня да в полымя… с какой стати? Нет уж, обойдусь.

Она почти прокричала, начиная багроветь от злости:

— Ты решил, что родители будут потакать? Не будут! Потому что я лично прослежу, чтобы и Василь Игнатьевич поступал правильно, а не по прихоти избалованного подростка!..

Я спросил с любопытством:

— И что вы, милая тётушка, сделаете?..

Она чуть не задохнулась от гнева.

— Не будешь слушаться, велю тебя выпороть, щенок.

Я улыбнулся, хотя уже и меня начало потряхивать от злости.

— Разве телесные наказания не запрещены?

Она злобно улыбнулась, показывая жёлтые, но крепкие, как слоновая кость, зубы.

— В тюрьмах, но не в армии и дома. Ты узнаешь, что такое смоченные в уксусе розги.

Я поинтересовался как можно спокойнее, но чувствую, как уже и я начинаю показывать зубы, а моё дыхание учащается:

— И что же, меня будут сечь розгами?

— И в полной мере, — процедила она люто. — Хорошо так, с оттяжкой!

— Здорово, — сказал я, отчего она дёрнулась и вперила в меня недоумевающий взгляд. — Кто будет сечь, вы, тётушка?

Она фыркнула.

— Я понаблюдаю. И посчитаю, чтобы отсчитали двадцать розог… нет, тридцать! А то и сорок, после чего тебя унесут на руках. А пороть будут конюхи.

Я покачал головой.

— Ангелина Игнатьевна, вы же не полная идиотка? Это моё имущество, мой дом. И здесь все подчиняются мне. В том числе и конюхи, которых у меня пока что нет, как нет и конюшни.

Она заявила победно:

— Ошибаешься, щенок! С той минуты, как попечительство вернулось к твоим родителям, они здесь хозяева. В их власти дать тебе денег на мороженое, и в их власти не дать. А других денег у тебя не будет, уж я прослежу!

Видя, что я не собираюсь уступать ей главное кресло, она развернулась и победно вышла, напоследок так бабахнув дверью, что рядом с косяком сорвалась с гвоздя некая картинка маслом и грохнулась на пол, посыпались осколки стекла.

Мои кулаки сами сжались так, что кожа на костяшках едва не треснула, а дыхание участилось, стало горячим, как у дракона. Это что же, вот так придётся отстаивать своё право на самостоятельность?

Настолько дико и глупо угрожать мне поркой, что даже на голову не лезет. Эта дура совершенно не понимает, что боярское время кончилось, понятие Рода быстро тает, испаряется, только самые кондовые где-то в глубине своих земель могут всерьёз говорить о родоплеменной власти, о традициях, о непрерывности Рода и поддержании родового дерева в надлежащем виде, но боярка заканчивается даже там, а в столице кончилась, кончилась, здесь совсем другие отношения…

Хотя, конечно, я перегнул, родовые отношения так быстро не уходят, но время в самом деле другое, стремительно появляется совсем другой класс людей, которых раньше не было: промышленники, торговцы, судовладельцы, хозяева рудников и заводов. И хотя власть пока ещё в руках аристократов, но слабеет, слабеет…

Но быть членом рода — так уютно… Там слабый человек обретает силу, он уже не оторванный листок, кружащийся ветром в воздухе, а листок на толстой ветке могучего дерева.

Он чувствует поддержку. Он чувствует силу. Не род для человека, а человек для рода, и тогда род несокрушим. И так удобно, когда всё за тебя решает Род, ты всегда не виноват, какую бы глупость Род не сотворил…

Я поднялся, злой на себя. Чего сижу? Ощущение такое, что не хочу выходить, чтобы не встречаться с этой силой Рода Вадбольских?.. Выходит, она меня уже начала нагибать?

Ещё больше озлившись, вышел, плотно закрыв дверь кабинета на все запоры, пошёл по коридору, громко топая и бросая по сторонам грозные взгляды.

Василий Игнатьевич, как я и ожидал, проводит время с Пелагеей Осиповной, как позже скажут, в активном отдыхе.

Тепло одетые возвращаются с прогулки по Невскому, я увидел издали как подошли к воротам, велел быстро:

— Шаляпин, доклад!

— Всё в порядке, — донесся басистый голос дрона. — Интереса к вашим родителям не замечено. Повышенного интереса.

— Бди, — велел я. — Если что, разрешаю применять спецсредства.

— Слушаюсь!

Дежурный у ворот быстро распахнул для них калитку, я поспешил навстречу, обнял, сказал с нежностью:

— Не простудитесь, погода какая-то не такая, как хочется.

Пелагея Осиповна сказала расчувственно:

— Похудел ты как… Много работы? Пойдем в дом, пообедаем…

Я вздохнул, развел руки.

— Не могу, срочно в Лицей. Там турнир, будет Государь Император, обязаны быть все курсанты с чистыми шеями и вымытыми ушами. Я люблю вас! Увидимся!

Они с крыльца смотрели, как я лихо выехал со двора на улицу, а там погнал, наслаждаясь своими возможностями контролировать этот довольно простенький механизм.

Автомобиль я оставил на стоянке перед громадой Лицея, площадь заполнена каретами, колясками и автомобилями почти на треть, никогда такого столпотворения гостей не было.

В финал императорского турнира вышли мой давний враг Ротбарт и некий Винцингероде. Неужели Ротбарту за эти пять дней срастили сломанные кости? Сколько же золота вбухали в этих магов-лекарей? Слышал о таком, но не верилось в запредельную мощь того, не знаю чего.

Хотя какой из него враг, он все ещё курсант, и хотя я тоже, но сейчас я готов потягаться и с теми из преподавателей, которые его прикрывали. Да только на фиг мне они?

Они пока не выходили на арену, распорядители чего-то ждали. Наконец по залу словно пронесся мощный порыв ветра: из главного входа появилась целая процессия ярко и пышно одетых мужчин и женщин, мужчины все в генеральских мундирах, с синими лентами и кучей орденов и звёзд на груди, да и по тому как не идут, а шествуют, видно, что не простых кровей, а впереди рослый и могучего сложения военный… нет, не император, как я ожидал, похоже, великий или светлейший князь, кто их разберёт.

Возле меня появилась Сюзанна, от неё пахнуло дорогими духами, шепнула с явным разочарованием в голосе:

— Уже объявили, Государь Император ввиду великой занятости не смог посетить финал, вместо него великий князь Александр Николаевич поздравит победителя и лично вручит награду!

— Да какая разница, — сказал я, — награда ж не подешевеет?

Она сказала возмущённо:

— Получить из рук самого Императора — это великая честь!

— Лопай, что дают, — сказал я. — А что с ним за девчонка?

— Александра, — буркнула она. — Его дочь. Ей десять… нет, уже одиннадцать.

Судя по её взгляду и холодному тону, дочь великого князя не пользовалась любовью женщин высшего света. Да и мне тоже сразу не понравился её надменный взгляд и горделивая походка, дескать, только она здесь человек, а все остальные — свиньи лохматые да ещё и немытые.

— Великому князю тоже восхотелось хлеба и зрелищ? — спросил я. — Ах да, аристократы — тоже часть народа.

— Лучшая часть, — уточнила она с достоинством.

— Да, — согласился я, — но скоропортящаяся.

— Аристократы не портятся!

— Портится всё, — изрёк я.

Прибывшие разместились в оставленных для них ложах в первом ряду, в самом центре великий князь с дочерью, по бокам его генералитет, ни одного я не узнал, во всяком случае, ни канцлер не удостоил своим присутствием турнир, ни глава Тайной Канцелярии, ни военный министр, тех я знаю по портретам в газетах. Понятно, они работают. А эти, что с великим князем, играют короля. Да, хорошо играют.

— Всё равно красиво, — сказала она сердито.

— Красота, — изрёк я банальность, — страш-ш-шная сила. И как-то спасёт мир. Парадокс?

Уходящая эпоха пестрых мундиров, цветных лент, эполет, аксельбантов и бранденбургеров, ещё киверов с огромными яркими плюмажами. Даже солдаты всё ещё в разноцветных мундирах, как попугаи. И атакуют плотным строем во весь рост, стреляй в них зажмурившись, всё равно не промахнёшься.

Сюзанна начала шёпотом называть имена и титулы гостей, получалось, все из родовитейших семей империи, То есть, руководят армией, экономикой и политикой страны потому, что Рюриковичи и Гедиминовичи, а не потому, что искусные полководцы, экономисты, стратеги?

Блин, система социальных лифтов совсем не работает. Такая страна обречена.

Я внимательно рассматривал наследника престола, даже использовал зум, вглядываясь в безупречное лицо с ясными глазами цвета горного ручья и красиво очерченной челюстью.

Николая Первого считают безоговорочно самым красивым мужчиной Европы. Его сыновья и внуки тоже такие же: рослые статные красавцы, легко ломают подковы, скручивают в трубочки металлические тарелки, все с ясными крупными глазами, чётко вылепленными лицами, рост метр девяносто, это, конечно, не два с лишним метра Петра Первого, но в России и Европе средний рост мужчин равнялся метру шестидесяти пяти сантиметрам.

Так что да, великий князь Александр Николаевич, в России наследника именуют цесаревичем, выглядит великаном. Правда, у меня метр восемьдесят пять, подковы и я могу, но зачем портить сельскохозяйственный инвентарь?

Сюзанна прошептала:

— Боже, как красиво!

— Амур пердит, — сказал я.

— Не пердит, а пердю, — поправила она педантично мой французский. — Нет, такая красота не проходит!.. А какие женщины!

— Вижу только платья и шляпы, — буркнул я. — Там внутри женщины, да?

Она недовольно повела оголённым плечиком, потом кого-то увидела в толпе, просияла, помахала рукой.

— Юн сортир? — поинтересовалась у меня.

Мне на секунду показалась, что она восхотела покакать, спросил растерянно:

— Чё-чё?

Она буркнула уже сердито:

— Спрашиваю, можно отлучиться, не натворишь ли чего непотребного без моей опеки?

— А-а, — сказал я с облегчением, забываю учитывать, что в высшем свете вообще нет плебейского русского языка, только благородный и такой изящный французский, — топай, ничего не случится, кроме моего разбитого сердца… А то вон, глядя на тебя, красавец-граф уже слюной захлебывается…

Она исчезла, зашуршав юбками, я сам поднялся, чувство тревоги нарастает, не могу понять откуда ждать удар, сказал мысленно:

— Мата, не спишь?.. Здесь всё в порядке?

— Не всё, — ответила она, — порядок был нарушен приездом великого князя.

— Да хрен с этим самодержавием, всё равно свергнем. Что ещё?

— Много посторонних, — сообщила она. — Здесь должны быть только участники турнира, их родные и родственники? Так вот, много тех, кто никакого отношения… Да-да, я проверила даже приглашенных посторонних.

Я начал пробираться в сторону императорской ложи. Народу не так уж и много, но всё равно меня толкали, иногда пихался я, наконец приблизился на расстояние шагов восьми, великий князь поднялся во весь громадный рост и поднимает над головой большую фарфоровую вазу, изукрашенную золотом сверху донизу, даже надпись насчёт чемпионства промелькнула.

— Это приз, — прогремел его мощный голос, — будущему победителю турнира…

Чувство опасности нахлынуло с такой мощью, что у меня вся кожа пошла пупырышками, а тут ещё Мата Хари вскрикнула:

— Террористы!.. Берегись, их много!..

Двое из гостей, что с виду ничем не отличались от других, вытащили из-за пазух самопальные устройства, их называют бомбами, швырнули одновременно в сторону императорской скамьи, но ещё до того, как грохнули взрывы, ещё трое метнули свои взрывные устройства, а четверо выхватили револьверы и пистолеты.

— Ложись! — заорал я, и выхватив свой модернизированный глок, трижды выстрелил в террористов, что уже подбежали к ложе императора. Великий князь сдвинулся, загораживая своим телом девочку, один террорист получил от меня пулю в висок, второй в скулу, а третий, что уже выхватил револьвер и наставил на великого князя, на мой крик повернул голову, пуля ударила его в распахнутый рот и вылетела через затылок, вырвав с собой половину черепа.

Красным брызнуло в стороны так, словно ударил лопатой по ведру с кровью. Я ощутил страх и подкатившую к горлу тошноту, я же человек, как такое можно, но с усилием вздёрнул трусливую душу на ноги и проорал ей: перестань интеллигентничать, перед тобой не люди, а цели.

Ещё два выстрела, в ускорении выхватываю взглядом тех, кто с оружием, получилось так, что теперь уже я прикрыл собой великого князя, как он девочку.

Некоторые очень замедленно бросаются в нашу сторону, вижу непонимание и отчаяние на их лицах, Алиса подправляет мне прицел, я только жму на спусковую скобу, пули очень точно идут как в тех, кто бежит с оружием, так и в тех, кто просто старается подбежать ближе, чтобы снова метнуть бомбу.

Только не смотреть на убитых, сказал я себе, уже не трус, а нечто лохматое с каменным топором. Делай, делай то, что надо!

К счастью, охрана князя в форме, не спутаю, увидел только двоих на ногах, оба в крови, заорал им во весь страшный голос, откуда он у меня:

— Закрыть всё выходы!.. Охранять, охранять! Никто не должен уйти!

К нам метнулись ещё пятеро, явно последние из боевого отряда. Я продолжал стрелять быстро и точно, спасибо аугментации, а я сам по себе уже съёжился и глаза закрыл, но она, спасибо, холодно и точно делает, что надо обществу.

Мата Хари передала, что охранники князя, которых он оставил охранять вход, сейчас спешно закрывают двери.

Четыре последних выстрела, четыре террориста, поражённые пулями в головы, рухнули, заливая паркет кровью. Двое прорвались к великому князю, но тесак уже в моей левой, я ударил дважды, два тела рухнули на бегу князю под ноги.

Я сунул пистолет в пространственный карман, оглянулся на великого князя, уловил его напряжённый взгляд. Подбежал один из его охраны, кровь струится из простреленного плеча.

Я сказал быстро:

— Стой здесь и бди!… Я пока посмотрю… Лекари здесь есть?.. Быстро сюда, помогите раненым!.. Быстрее, быстрее!.. Сопли жевать дома!

Глава 11

Как водится быстро и красиво, хоть и запоздало, подбежала охрана, как остатки цесаревичной, как и охрана Лицея. Меня окружили, сняли быстрый допрос, скорее, опрос. Я отвечал чётко и грамотно, Мата Хари следит за каждым словом и постоянно напоминает, что я не тварь дрожащая, а право имею, данное мне эволюцией и Великой Сингулярностью, бойцом невидимого фронта которой являюсь, хотя руки всё ещё трясутся, как у сраного интеллигента, но никому нельзя показывать, что интеллигент, сожрут.

Увидел в толпе Сюзанну с бледным лицом и рассерженными глазами, вот опять решит, что это я затеял, чтобы произвести на неё впечатление, мужчины только для этого и существуют, не надо было меня оставлять одного, все люди как люди, а я Вадбольский! С мужчинами всегда так, только отвернись, он либо в драке, либо уже щупает афедроны порочных женщин.

Наконец, охрана отхлынула, я уже собрался отыскать своего финансового директора и вернуться с нею домой, но подступили какие-то очень важные тузы и сообщили, что предстоит ещё разговор в кабинете директора Лицея, кое-что надо уточнить, и тогда я свободен.

Мата Хари сообщила, что охрану великого князя почти всю перебили, уцелели только трое из тех, что оставались снаружи помещения, а вот из террористов удалось захватить живым только одного, сильно израненного охранниками ещё во дворе.

У двери кабинета директора двое охранников, уже новые, явно вызвали подмогу, меня остановили, хотели отобрать револьвер, я попятился.

— Не хотите пускать, не надо. Я пойду домой.

Я повернулся, один зло крикнул:

— Стой! Это же ты положил бомбистов? Ладно, иди с оружием.

В кабинете Зильбергауз, но не в своем кресле, а стоит одинокой горой возле окна, в его кресле мужчина среднего возраста и средней внешности, только взгляд волчий, пахнуло опасностью, но не нацеленной на меня лично, а как бы от сильного и злого зверя, которому пальца в пасть не клади и в глаза не смотри.

Ещё один, уже в военном кителе, стоит рядом с Зильбергаузом и тихо беседует с директором. Когда я вошёл, оба бросили на меня как бы по равнодушному взгляду и умолкли. Сто к одному, разговор шёл обо мне, да и вообще я же знаю, вселенная крутится вокруг меня.

Одинокий волк в кресле Зильбергауза вперил в меня пытливый взгляд.

— Вадбольский, курсант?

— Верно, — ответил я, подмывало ответить «Так точно!» и вытянуться, но тем самым признаю его власть над собой, а с какой стати, я не на службе, для меня старший здесь директор училища Зильбергауз, и меня не колышет, что в его кресло сел непонятный мне чужак.

Он смерил меня недовольным взглядом, понял, не дурак, нахмурился.

— Я глава охранной службы великого князя, — произнес он нехотя сквозь зубы. — Константин Карлович Ренненкампф. У меня к вам, курсант, есть ряд вопросов. Первый, как вы ухитрились застрелить одиннадцать человек?

— Нас в Лицее хорошо учат стрелять, — ответил я и кивнул в сторону Зильбергауза, тот важно надулся и засиял.

Глава охранной службы раздражённо дёрнул щекой.

— Я спрашиваю, как сумели сделать столько выстрелов? Вы за минуту уложили одиннадцать человек!

— У меня нет часов, — ответил я. — Я человек бедный. Но если бы вы вооружили охрану современным оружием вместо того, чтобы учить красиво маршировать и безукоризненно выполнять штыковые приёмы, они бы сработали быстрее меня.

Зильбергауз сделал строгое лицо и с укором в глазах покачал головой. Учащиеся Лицея должны быть полны рвения и почтения к лицам такого ранга и чуть придурковаты с виду, как учил Петр Великий.

— Из чего, — потребовал Ренненкампф, — вы стреляли?

Я молча вытащил кольт из потайной кобуры и положил на стол.

— Вот. Шесть пуль, на таком расстоянии промахнуться трудно. А чем вооружена ваша охрана Государя Императора и великих князей?

Он поморщился, взял в руки кольт, покрутил барабан, рассматривая торчащие головки пуль. Высокий военный повернулся в нашу сторону и со скукой смотрел, как глава службы охраны проворачивает барабан кольта с заполненными ячейками и щупает пальцем выглядывающие рыльца.

Ренненкампф спросил властно:

— Откуда это у вас?

Вопросы выведут меня на скользкую дорогу, я попытался перехватить инициативу, надулся и с самым напыщенным видом сказал громко и возмущённо:

— Правильный вопрос — почему у вас нет таких? Ими же вооружена чуть ли не вся армия Соединенных Штатов! Даже у коровьих пастухов, их у нас называют ковбоями такие! Упущение или предательство? Не можете вооружить армию, понимаю, но хоть элитную службу по охране Первого Лица?

Они переглянулись, могут догадаться, чего это я так, но всё равно нужно по возможности перехватывать нить допроса, отвлекать, моя позиция шатковата, вдруг да кто рассмотрел, что пистолет, из которого я стрелял, был чуточку другим, но в любом случае до пространственной барсетки добраться не дам.

Высокий военный по прежнему поглядывает на меня с вялым интересом, а Ренненкампф переспросил в некотором обалдении:

— Кого-кого?

— Первого Лица, — повторил я с возмущением. — Разве не считаете Государя Императора и Самодержца Российского первым лицом в государстве?.. А в его отсутствие — великого князя и цесаревича?

Он поморщился, я вроде бы переборщил в пафосе, разговор серьёзный и деловой, напомнил требовательно:

— Ваш пистоль шестизарядный, однако вы застрелили одиннадцать человек?

— Ковбои любят стрелять сразу с двух рук, — ответил я на этот раз придурковато лихо, я же молодой парень, что жаждет привлекать внимание. — И ходят с двумя револьверами, это красиво! И подвешивают кобуры чуть ниже обычного, чтобы выхватывать скорее. Но можно и с одним быстро сменить пустой барабан на уже заряженный пулями, как я и сделал. Вы не ответили, почему вашу службу учили в первую очень быть красивой и радовать выправкой августейшие взоры? А умению стрелять не пробовали?

Он поморщился, уже злой, как чёрт, но всё ещё сдерживается. Военный внимательно слушает, поглядывает то на Ренненкампфа, то на меня. Взгляд его строг, но что выражает, понять так и не могу, явно царедворец высокого ранга, их учат с пелёнок держать лицо кирпичом.

Да и Ренненкампф, похоже, побаивается этого надменного красавца, что удивительно, всё-таки глава охраны Императора чуть ли не первый по могуществу человек в империи, или я совсем чего-то недопонимаю.

В дверь без стука заглянул один из военных чинов, сказал торопливо:

— Константин Карлович, там привезли слуг и официантов, что могли быть замешаны.

Ренненкампф мгновенно вскочил.

— Уже? Мне надо допросить лично…

Он вихрем выметнулся из кабинета, военный вздохнул, обогнул стол и по-хозяйски сел на место Ренненкампфа. Встретившись со мной взглядом, устало улыбнулся и приглашающе указал на кресло по ту сторону стола.

— Садитесь, курсант. У меня тоже ряд вопросов, хотя это и не прямое моё дело. Хотя начнём с того, который вам задал глава охраны. Откуда у вас этот кольт?

Я сказал почтительнейшим голосом:

— В таких случаях говорят, нашёл. Вот шёл по дороге, смотрю — лежит. Будучи лояльным гражданином, поднял и тут же побежал, даже вприпрыжку, чтобы сдать правоохранительным органам, но не успел, пригласили на день закрытия турнира, а опаздывать нельзя, там же великодушно обещался сам Государь Император быть и присутствовать к нашему счастью и благолепствованию! Решил сдать завтра…

Он нахмурился, брови сошлись над переносицей. Я ожидал взрыва гнева, в самом деле переборщил с иронией, но он сказал ровным голосом:

— Я Раевский Николай Николаевич, глава Военной Комиссии, только вчера прибыл с военных заводов Урала.

Я вытянулся, запоздало поняв, почему его лицо выглядит таким знакомым, его можно назвать военным министром империи, видел на портретах.

— Прошу прошения, не признал!

Он смотрел с иронией, в глазах поблёскивают гаснущие искорки, не пойму, что означают, Алису спрашивать некогда, молчу, а он сказал подавленным голосом:

— Стыдно нашей системе, такую нужную вещь можно купить у презренных воров, а её нет даже у охраны Государя.

Я чуть пожал плечами.

— А кто мешал?

— Вот-вот, — ответил он с раздражением, — вот-вот. Вадбольский, да?.. Что-то слышал о вас. Суфражистки, несколько стычек с курсантами. А ещё вы рассорились с нашими патриотами, доказывая, что войну, которая вряд ли начнется, обязательно проиграем?

Ого, мелькнула мысль, кое-что обо мне уже собрали, быстро работают.

— Неужели такую ничтожную персону заметили?

Он чуть усмехнулся.

— Мои дети общаются с детьми других работающих в правительстве, от них много узнаёшь… В том числе и о наглом бароне Вадбольском, что вроде не социалист, не масон, а предрекает войну России, в которой та проиграет весьма позорно.

Я сказал нехотя.

— Да, были такие разговоры.

Он потребовал:

— Почему вы так решили?

Голос злой, даже раздражённый, у меня похолодели внутренности, а трепещущее сердце ощутило как его берёт в ладонь огромная когтистая лапа. Где-то в общении с друзьями переборщил, нельзя быть таким откровенным, но сейчас прижат к стене, да ладно, человек я или тварь дрожащая, вздохнул и с нечастным видом загнул палец.

— Мы строим Севастополь и укрепляем Черноморскую бухту, но стройматериалы туда возим гужевым транспортом!.. А вот Англия и Франция перебрасывает в Чёрное море впятеро больше через полмира и в тридцать раз быстрее!..

Он слушал молча, только лицо всё больше мрачнело, наконец сказал с усилием:

— Я инспектировал заводы по производству оружия. Так что не надо мне… в каком мы виде.

В его голосе я слышал явное недовольство, но я при чём, не я же отказал в прокладке железных дорог, мол, в России они не нужны! А сейчас уже не успеть. За те месяцы, что остались до высадки десанта в Крыму, не нарастить выпуск винтовок, даже устаревшего типа, и тем более не дотащить их до Севастополя гужевым транспортом.

Я рискнул проговорить:

— После поражения, как говорят наши преподаватели в Лицее, умные работают над ошибками. Уверен, мы, если подумаем и примем меры, вернём всё потерянное. У России больше всего-всего, чем у Англии и Франции. Хоть через сто лет, но вернём!

Он внимательно всмотрелся в моё лицо, но сам помрачнел ещё больше, кивнул.

— Спасибо за информацию. Можете идти, кадет. Если появятся ещё вопросы, вас вызовут.

Я рискнул напомнить:

— Я ещё не на службе.

Он ответил сдержанно:

— Мы все на службе Отечеству.

Я вышел, тихонько выдохнул, но сердце колотится, будто я заяц, бегущий от страшного волка. Обошлось, хоть и не верится, могло быть гораздо хуже. Язык мой — враг мой, так ли задумывала эволюция?

Сюзанны не видно, но вряд ли сама отправилась домой, в какой-то мере считает себя ответственной за меня, смешно, но верит, что наставляет на правильный путь и спасает от чудовищных ошибок, когда объясняет, что слово sortir это не место, где срут, а означает «пойти», «встретиться», и нет в французском языке такого слова, как «пердит», а только «пердю», это так важно для благородного человека, так важно…

Подбежал здоровенный мужчина в прекрасном костюме аристократа, выхватил из нагрудного кармана золотой жетон.

— Имперская служба безопасности. Пара вопросов.

Я не успел раскрыть рот, как откуда ни возьмись подскочили ещё двое таких же, похожие на цирковых борцов, подхватили меня под руки и затащили в небольшую комнатку в трёх шагах. Я не противился, по этим ребятам видно, что не бомбисты, так что сопротивление будет считаться государственным преступлением и препятствием… ну, к чему-то важному препятствием. Или препятствованием.

Следом за нами пошёл сухощавый мужчина в длинном плаще, ну а как же, почему они их так любят, ещё бы воротник поднял в стиле «за нами следят».

Усадили на единственный в комнате стул, сами встали справа и слева, руки опустили мне на плечи, ладони в самом деле широкие, мозолистые, но вряд ли от лопат.

— Иоганн Рейнгольд, — назвался сухощавый в плаще, — глава секретной службы Империи.

— Ого, — сказал я. — Да, выше только Господь Бог.

Он буркнул безучастно:

— Будете дерзить, следующим вас допросит Он. Что здесь случилось?

Я окинул его внимательным взглядом. Этот глава охраны похож на тарантула, которых я ловил в детстве на берегу реки, опуская в их норки на ниточке кусочек воска. Тарантул вцепляется в это непонятное, что вторгается в его норку, лапы липнут, а я с торжеством вытаскиваю за ниточку наверх, на солнце.

Голос тарантула не слышал, но, полагаю, он такой же сухой и скрипучий, как у этого главы охраны.

— Вы сами видели, — сообщил я, — группа террористов нагло и безответственно совершила покушение на высокопоставленного члена императорской семьи. Всё, что я знаю и помню, я уже рассказал господину Ренненкампфу, который представляет службу охраны Его Величества.

Он потребовал нетерпеливо:

— Подробности! Это очень важно. И побыстрее!

— Надеетесь кого-то поймать? — спросил я. — Ладно, я увидел как в зал проникли террористы и бросились к великому князю. Двое начали доставать оружие… Я успел раньше.

— Кто вы? — потребовал глава охраны. — Почему с оружием?

— Курсант первого курса Лицея, — отрапортовал я, — Юрий Вадбольский. Обучаюсь рукопашному бою, стрельбе, преодолеванию препятствий и вообще воинскому делу.

Он посмотрел на меня с откровенным недоверием.

— Что у вас за обучение, что вы так быстро среагировали? А почему так метко стреляете?

— У нас обучение хорошее, — ответил я, — а вот у террористов плохое. Им нужно было не бежать через весь зал, как дураки, а спокойно подойти ближе к великому князю и только тогда выхватывать револьверы. Выхватывать, а не доставать, как они сделали!.. Видно, любители, интеллигенты. Вообще какие из интеллигентов стрелки? Они даже строем ходить не умеют! А что у меня получилось, так из меня интеллигент хреновый, простите за мой французский. А что, вы бы хотели, чтобы я стрелял хуже?

Он поморщился.

— Вы стреляли слишком метко и слишком быстро… Будь вы на стороне террористов…

— А кто-то может и быть, — сказал я и прикусил язык.

Он рассматривал меня пристально и хмуро. Наконец медленно расцепил губы и повторил:

— Слишком метко и быстро. Как объясните?

Я вежливо уточнил:

— Слишком для кого?

— Для кадета первого курса…

Дверь распахнулась, вошёл Раевский, красивый и молодцеватый, бросил на меня короткий взгляд и обратился к Рейнгольду:

— Ещё двоих захватили ранеными, но живыми. Прикидывались убитыми! Можно успеть допросить.

Рейнгольд почти подпрыгнул.

— Живые? Бегу!

Они все с такой скоростью покинули комнату, даже те богатыри, что грели мои плечи жаром своих ладоней, что я только раскрыл рот вдогонку.

Раевский, морщась, как от зубной боли, сказал сквозь зубы:

— Курсант, вас сейчас отвезут в Императорский дворец. Слишком уж это… неожиданно. И появилось много вопросов.

Глава 12

С меня сняли наплечную кобуру с револьвером, для проверки, как объяснили, усадили в автомобиль. Рядом на сиденье тяжело опустился один из охранников, крупный, налитой силой, лицо суровое, покосился на меня не то с пренебрежением, не то с удивлением, спросил неожиданно:

— Французским владеешь?

— Конечно, — ответил я.

— Во дворце ни слова, — сказал он неожиданно. — Государь у нас патриот и велит, чтобы все общались только по-русски.

— Понял, — ответил я.

Впереди автомобиль с охраной, сзади ещё один, откуда только и набежали, вот так и погнали в сторону Императорского дворца.

Ну, да в детстве на уроках истории нам сообщали, что Николай I запретил французский язык во дворце и в государственных учреждениях. Но де Кюстин в своих знаменитых воспоминаниях о России отметил, что придворным пришлось заучить несколько фраз, произносили на скверном русском языке при появлении императора, но едва тот покидал помещение, переходили на привычный французский.

Да что там двор императора, вся знать говорит только на французском, генерал Кутайсов, смертельно раненый под Бородино, последние слова произносит по-французски, а на триумфальной арке, воздвигнутой в Царском Селе в честь побед Александра над французами надпись сделана на французском: 'À mes compagnons d’armes "…

Ехали недолго, Петербург — крохотный городок, хотя и остальные столицы Европы ненамного крупнее. Навстречу быстро надвинулись громады дворцов, мне плохо видно, где и в какую сторону едем, но когда остановились, и меня не весьма почтительно вытащили, не зная, как со мной обращаться, как с арестованным или просто задержанным, я увидел перед нами величественный Зимний дворец с зелёными, как у молодого лягушонка стенами, но в этот сумрачный вечер почти весь серый.

— Не задерживаемся, — поторопили меня конвоиры, — велено доставить незамедлительно!

Понятно, покушение — не шуточки, хотя для первых лиц это привычный профессиональный риск, но террористы сплошные интеллигенты и любители, этого же великого князя, ставшего потом Александром Вторым, убьют только с седьмой попытки!

Меня доставили через чёрный ход и полдюжины комнат в богатую приёмную, ярко освещённую огромной, как в Большом Театре люстрой, поставили перед дверью, которую я определил как личный кабинет Императора Российского, и не просто Императора, а Самодержца. В мире есть ещё императоры, тот же австро-венгерский, но все ограничены парламентом или прочими высшими властями, и только в России — самодержец.

Но не простой самодержец, а, насколько сейчас могу быстро проверить по зеттафлопнику, Николай Первый был и остаётся лютым ЗОЖником: не пьет, не курит, гонит из кабинета курящих, не играет в карты, не любит охоту из-за того, что нужно убивать беззащитных животных, да и вообще какое-то глупое убийство времени, много ходит пешком и занимается строевыми упражнениями.

Ещё всех шокирует, что одевается в простой военный мундир и простую шинель, спит на деревянном топчане с мешком из соломы, теперь понятно, с кого Чернышевский списывал Рахметова. Работает каждый день без выходных и праздников по 16–18 часов. И это царь, император!.. Не пьет, работает как вол, спит чёрт-те на чём, вместо того чтобы жрать и пить от пуза да завести гарем из самых красивых баб с большими сиськами.

В общем, хороший человек, куда уж лучше. Честный и справедливый.

Но, как говаривал мой дедушка, заставший лихие девяностые, «Хороший человек — это не профессия». То есть хорошесть человека не гарантирует его высокий уровень профессионализма. И полный дурак может быть хорошим человеком.

Я всё ещё прикидывал так и эдак как держаться, что говорить, когда дверь наконец распахнулась, выглянул строго одетый лакей, больше похожий на отслужившего полсрока солдата, сказал хриплым голосом:

— Заходите.

Я перешагнул порог всё же с некоторым трепетом, всё-таки логово «жандарма Европы», самого могущественного человека на континенте.

Кабинет… великолепен. То есть, величественен спартанской простотой. Конечно, ничего Николай Первый особенно менять не стал, но вычурная красивость, что так любил его старший брат император Александр, исчезла, остались только стены с портретами и мебель, а все статуэтки, фарфоровые вазы и мерехлюндии строгий император убрал.

Сейчас он за столом всё ещё по инерции смотрит в бумаги, а по эту сторону стола в настолько неглубоком кресле, что уже не кресло, а стул, расположился грузный человек в генеральском мундире с мощными эполетами и орденами и звёздами во всю ширину груди. Несмотря на возраст, сохранил плотные седые волосы, мощные усищи, делающие его похожим на запорожского козака, а ещё бросается в глаза высокий мудрый лоб и проницательный взгляд.

Князь Алексей Фёдорович Орлов, подсказала Алиса, генерал от кавалерии, генерал-адъютант, главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и шеф Отдельного корпуса жандармов, который принял этот корпус от создавшего его Бенкендорфа.

Я ел глазами, как сказано в Уставе, старшего по чину, то есть императора, у него даже по роже видно, что человек прямой и честный. Но может ли прямой и честный быть правителем страны? Тем более, России?

Он всё ещё торопливо заканчивал с бумагами, а шеф жандармов сказал мягко:

— Я Алексей Фёдорович Орлов, начальник Третьего отделения Канцелярии Его Императорского Величества… Скажите, юноша, как у вас получилось то, что не сумели шесть человек охраны великого князя?

Я не стал кланяться, напротив, выпрямился и сказал отчётливо, стараясь чтобы слова звучали чётко, как удары молотка по наковальне:

— Подражая Его Величеству, я не пью, не курю, не хожу в бордели, не играю в карты, а всё свободное время отдаю учёбе и упражнениям!..

Император легонько хмыкнул, наконец-то поднял голову и посмотрел на меня. Даже за столом выглядит, словно сидит на могучем рыцарском коне. Два метра пять сантиметров, подсказала память, да и вообще русские цари все гиганты, отголосок родового строя, когда власть в руках того, чья дубина больше.

Орлов заулыбался.

— Похвально, похвально. Кто же вас так надоумил?

— Пример государя императора, — ответил я чётко. — А проследили за моим воспитанием родители.

Орлов взглянул на императора, тот чуть наклонил голову.

— Вадбольские, — произнес Орлов, обращаясь к нему, — участвовали в заговоре по убийству Государя Императора… вас, Ваше Величество, и свержению законной власти, по приговору суда сосланы в Сибирь… Теперь этих мятежников зовут декабристами. А он, значит, отпрыск.

Я смолчал, глупо объяснять, что с возрастом взгляды меняются, им это известно лучше, чем мне, молодому курсанту. Но, понятно, я сын мятежников. Так, на всякий случай.

Орлов внимательно рассматривал меня, да и государь не сводит взгляда с потомка декабристов, наконец Орлов спросил доверительным голосом:

— Как ты понял, что будет нападение?.. Понял раньше охраны?

Я подумал, ответил осторожно:

— Я видел множество людей в зале, все такие одинаковые человечики, несмотря на яркие одежды, двигаются тоже одинаково, но когда я посмотрел на эту толпу в общем, сразу увидел неправильность…

— Неправильность?

— Ну да, — пояснил я, — не все в толпе вели себя по законам толпы. У некоторых была цель. Я видел как одни встали ближе к дверям, другие блокировали лестницу, а остальные начали продвигаться с разных сторон к подиуму, где великий князь Александр приготовился награждать победителей. Их было пятнадцать человек…

— Вы и посчитать успели? — спросил Орлов.

Я посмотрел на него хмуро.

— А вы, если увидите троих, будете их пересчитывать?

Он улыбнулся.

— Нет, конечно.

— А пятерых?

Он понял, улыбнулся, кивнул.

— И пятерых не буду. Но вы, значит…

— Я и двадцать не буду, — сказал я, чтобы повысить свой ай-кью в его глазах, а также в глазах императора, если тот следит за разговором, а не думает как обустроить Русь, снабдив её большим количеством лаптей. Но мне надо и не переборщить, на самом деле и тысячу не буду пересчитывать, скажу сразу, сколько там человек, и какой рост у каждого. — В общем, стало понятно.

— Да, — произнес он с иронией. — Одиннадцать из револьвера, двоих тесаком. Что у вас за звери преподают? Может, пусть лучше в нашей Охранной Службе учат такому ремеслу? А у вас занялись бы науками, искусством, политикой… Нет, политикой не надо. Вот уж не думал, что Государь Император создаст такое… такое заведение.

Он бросил на императора заинтересованный взгляд, тот вместо того, чтобы приосаниться от похвалы, сдвинул плечами и вздохнул, но продолжает буравить меня взглядом.

Орлов снова повернулся ко мне.

— Но как вы ощутили, что те люди… террористы?

— Анализ, — пояснил я, — обнаружение закономерностей, объектов, векторизация, пространственный анализ, анализ собравшихся и распознавание лиц. Вы же в состоянии отличить лицо каторжника от лица студента благородного заведения?.. Здесь то же самое, только тоньше. Ну, вы же следак, не мне вам говорить, как вычислять преступника по его виду, поведению, жестам, взглядам…

Император легонько улыбнулся, видя чуточку ошарашенного Орлова.

— Наша служба малость растерялась от наглости бомбистов, — пояснил он ровным и строго выдержанным голосом, — потому сумела обезвредить только двух из тех пятнадцати. А курсант, выходит, сразу увидел картину разом?

— Заподозрил, — уточнил я. — И на всякий случай протолкался к великому князю ближе. А когда двое начали доставать револьверы… ну, я просто быстрее.

Орлов повернулся к императору.

— Можно, заберу его к себе в штат?

Тот обратил заинтересованный взгляд на меня.

— Можно. Если он согласен.

Я покачал головой.

— Нет. Я курсант Лицея.

Орлов сказал покровительственным тоном:

— Мы оформим выпуск экстерном. И даже дадим сразу первый чин.

— Спасибо, — сказал я с гранитной твёрдостью деревенского дурака, — нет. Моих знаний недостаточно, я должен закончить Лицей, а не получить бумажку, что я его как бы закончил.

Орлов вздохнул.

— Кадет, ты не понимаешь. Ты сразу получишь то, что другие через три года!

— Зато через три года получу по-честному, — сказал я и посмотрел ему в глаза, надеюсь вид у меня достаточно простоватый и глупый. — Мои родители наказывали мне в дорогу, чтобы в столице не пил, не ходил в бордели и не плутовал.

Император хохотнул.

— Алексей Фёдорович, не учи ребёнка плутовать!.. Это грех.

Я надулся, дескать, я мужчина, а не ребёнок, в этот момент в дверь постучали. Вошёл тот же солдат, выполняющий работу лакея, молча положил на стол перед императором папку в красной обложке. Тот сразу же раскрыл и углубился в чтение, не обращая на нас с Орловым внимание.

Орлов, видя, что мы с ним предоставлены самим себе, снова повернулся ко мне, взгляд его оставался и недовольным, и подозрительным.

— И всё-таки, — произнес он медленно, — что-то в тебе не то, курсант. Больно ты… нацеленный. Слишком правильный.

— Такие подозрительны? — спросил я. — А как же наш государь император?

Он отмахнулся.

— То император. Он чувствует громадную ответственность.

— А если бы и остальные чувствовали? — спросил я.

Он вздохнул.

— Люди есть люди, курсант. Они всего лишь человеки, а не Аскеты. Но твою мысль я уловил, хоть и дивно такое слышать от столь юного.

— Которому бы только вино, — подсказал я, — девки, драки, гулянки, кафешантаны, дуэли, пьянки, снова девки…

Он усмехнулся.

— Понял, понял. Жаль, таких мало. Но они потом, если выживают, берут в руки бразды правления Отечеством. Курсант, ты ахнешь, узнав, сколько высших чинов при императоре из простолюдинов!.. Или дворян низшего звена. Всего добились умом и упорством. Его Величество таких продвигает по службе.

Император закончил читать, придавил ладонью листки бумаги и поднял на нас обоих суровый взгляд.

— Интересные сведения о вас, курсант… Вы сумели усовершенствовать винтовки… это верно?

— Верно, — ответил я.

— Каким образом?

Я переспросил почтительнейшим тоном:

— Простите, ваше величество, не понял вопроса. Вас интересуют технические данные? Или почему сделал я, а не ваши службы?

Он нахмурился, а Орлов быстро вмешался:

— Курсант, сейчас не до шуток. Вы слишком заметно себя проявили, а это подозрительно для любой службы охраны. Ещё известно, что вы сопровождали четверых суфражисток-аристократок в Щель Дьявола.

— Ого, — сказал я, — даже такое выяснили? Трудно было?

Орлов оглянулся на императора, сказал быстро:

— Вы прибыли в столицу нищим баронетом, но быстро поднялись до барона?

— И это не такой уж и страшнейший секрет, — сказал я, — можете поинтересоваться у графа Басманова, он подарил мне имение, а с ним и титул барона.

Он оглянулся на императора, тот хмыкнул, опустил взгляд на бумаги в красной папке, снова поднял на меня.

— А вот тут интересное, — сказал он заинтересованным голосом, — вы в Лицее не пошли под защиту ни одного из крупных Родов, хотя вам такое предлагалось. И не однажды.

— Мне достаточно защиты императора, — ответил я учтиво. — Полагаю, она должна быть превыше любой графской, княжеской или любой родовой. Хотя в ином Роде платят намного выше, чем государство.

По его виду заметно, что доволен и одновременно уязвлен, Орлов бросил на меня укоризненный взгляд, дескать, про плату мог бы и не упоминать, понятно же, что местный князёк может заплатить больше, чем положено на государственной службе.

— Да-да, — сказал Орлов, — мне тоже тут доложили, что вы не заводите знакомств среди тех, кто выше по знатности, не ищете покровительства…

— Я не понял, — ответил я, — это мне в вину?.. И даже то, что не играю в карты, где легче всего познакомиться, и не шляюсь по борделям?.. Я просто в восторге от высокого профессионализма наших дознавателей Имперского сыска! Представляю, какой уровень у сыскарей Урюпинска. Хотя, кто знает насчёт Урюпинска…

Он уже начал багроветь, но император постучал кончиками пальцев по столу, привлекая внимание. Мы оба повернулись к нему и замерли в почтительнейшем ожидании.

— Вы держитесь неприметно, Вадбольский, — сказал он задумчиво, поднял на меня взгляд и с многозначительным видом постучал ногтями по папке с бумагами, — словно стараетесь остаться в тени, что очень непривычно для молодого дворянина, которому нужно завязывать знакомства и вообще стараться быть заметным для сильных мира сего.

Орлов кивнул, дескать, а я о чём говорил, но промолчал, а император продолжал так же задумчиво:

— Однако вот сейчас передали всё, что в Лицее знают о вас… Данные, конечно, не полные, это же Лицей, там главное — учёба, но с сегодняшнего дня вы начинаете интересовать и наши службы. Но даже в этом списке уже нестыковки.

Я сдвинул плечами.

— Вашему величеству виднее.

Он поднял взгляд от бумаги на меня.

— А вам, курсант?

— Везде нестыковки, — ответил я. — Хотя звёзды, говорят, двигаются исключительно точно.

Он чуть усмехнулся.

— Звёзды? Ну да, хотел бы я быть там императором. Ответь на самый простой вопрос: почему не пошёл ни в один Род?

Я хотел было развести руками, но этот простонародный жест может быть неприемлем в такого рода кабинетах, потому ответил всё так же прямо и глядя на него придурковатым взглядом, как и требовал Пётр Первый в своем знаменитом указе:

— Почему не пошёл Ломоносов? Почему не пошёл Демидов? Абрикосов и другие?

По-моему, последнюю фамилию он и не слышал, но смысл понял, кивнул, только взгляд стал острее.

— Уверен, что войдешь в такую плеяду?

— Не попробовав, ваше величество, — ответил я самым почтительным образом, — кто узнает? Но видит Бог, и вы с ним видите, я стараюсь!

Он хмыкнул.

— Да, в нашем разленившемся мире это даже подозрительно. Ты очень смышлёный юноша, потому меня заинтересовало, почему ты решил, что Англия и Франция решатся на десант? Наполеон Первый вел армию по суше, для Англии тоже такой путь короче.

Он умолк, я сказал стеснённо:

— Они не собираются завоевывать Россию. Их цель — не дать нашим военным кораблям выйти в Чёрное море, оттуда рукой подать до Дарданелл и завоевания Турции. Как только у них получится, войну прекратят, заставив нас отказаться от выхода в южные моря. Если не согласимся на этот позорный мир, пойдут дальше. На Москву, на Петербург. А вы знаете, ваше величество, что наши войска как бы ни были сильны духом, но оружие у нас никакое…

Его лицо исказилось злой гримасой, даже дыхание участилось, но совладал с собой и сказал лишь чуть повысив голос:

— Канцлер, весь Тайный Совет и все министры уверены, что у них только демонстрация силы! И на высадку десанта не решатся. А в совете у меня люди многоопытные и мудрые.

Я поклонился, сердце стучит, трудно говорить, когда на тебя смотрят, как на врага.

— Ваше величество, внезапно и очень быстро пришла совсем другая эпоха. Эти многоопытные и мудрые хороши для того времени, что сейчас уступает место новому. У нас оружие, что было при Аустерлице. Но и тогда нас разбили. А у них сейчас и оружие втрое лучше.

Он вздохнул, произнёс сдержанно:

— Поясни.

— Ваше величество, время захватнических войн заканчивается. Или уже закончилось. И главы государств хотят поддерживать стабильность не только в своих землях, но и вообще в мире. Бонапарт, как мне кажется, был последним завоевателем. А те, кто его победил, подписались под совместным воззванием о сохранении мира и стабильности, а также недопущении перекройки границ.

Он подумал, кивнул.

— Да, что-то подобное подписал и наш старший брат, Александр Первый, победитель Бонапарта. Но я не думаю, что это так важно.

Я помялся, сказал очень тихо:

— Я в самом деле вас очень уважаю, ваше величество… и вовсе не из чинопочитания! Но должен возразить, это очень важно, теперь очень важно. И будет становиться всё важнее. Нам не дадут захватить Константинополь. Весь мир против. Я имею в виду, Европу. Вы государь, вы считаете иначе, и я в любом случае выполню любые ваши распоряжения, потому что Россия — превыше всего, но… мы проиграем.

Он чуть нахмурился, явно из-за слов «Россия — превыше всего», а он давит все националистические настроения, не допускает в печать и ура-патриотические статьи и произведения насчёт величия «особого русского духа». На что уж Тютчев, ярый государственник, но и у него Николай Первый собственноручно вычеркивал абзацы, где о водружении креста над константинопольской Софией и о «всеславянском царе». Как же, он царь-батюшка для всех народов России, никому не должно быть ущерба, никто не хуже, и не лучше.

Орлов вообще смотрит на меня с ужасом, словно я уже приговорен к виселице. Да и вообще, у Николая Первого, как и у Ивана Грозного, репутация не та, не та, умело созданная врагами России. Как же, этот император впервые со времён Екатерины прибег к смертной казни! Повесил пятерых мятежников, это шокировало, как же так, это же варварство. Хотя вот мне Алиса услужливо подсунула справку, что когда во Франции восстали 80 пехотных полков, восстание не просто подавили с людоедской жестокостью, но и за решётку бросили больше 20 тысяч человек, а пять тысяч приговорили к смертной казни.

Так что Николай I овечка с этой пятеркой казненных, да и в Сибирь сослал всего сто двадцать человек, а по всей Европе всё ещё щедро рубят головы, вешают, расстреливают, душат гарротой, кладут под гильотину — и всё по закону, по закону!

Он вздохнул, сказал устало:

— Свободен, курсант. Иди трудись.

— Спасибо, ваше величество, — ответил я почтительно. — Все бы жили и трудились по вашему примеру!

Глава 13

В приёмной, куда вышел из кабинета императора, меня встретил камер-юнкер с двумя жандармами в чинах ротмистров, красиво отдал приветствие, хотя я лишь кадет, но кадет, удостоенный аудиенции у самого императора, сказал учтиво, но настойчиво:

— Курсант Вадбольский, вам надлежит вернуться в Лицей до особого распоряжения.

— А в своё имение? — спросил я похолодевшим голосом.

Он покачал головой.

— Ни в коем случае. Неисполнение будет расценено как неповиновение.

— И что мне там делать?

Он ответил безапелляционно:

— Ждать.

Ротмистры учтиво но настойчиво препроводили меня к выходу, в этих помещениях не задерживаются, помогли выбраться на крыльцо, что выходит на Дворцовую площадь.

Весь в тревогах, я медленно начал спускаться, сказал мысленно:

— Мата, ты от всех этих пертурбаций ещё не откинулась?

— Как творог на дуршлаг? — уточнила она.

— Ну да, примерно. Постарайся узнать, что в этих секретных службах варится насчёт меня, несчастного.

Она тут же предложила:

— Сейчас в одной из комнат как раз великий князь Александр Николаевич с общается с главой своей охранной службы. Говорят о вас. Надо?

— Давай, — сказал я жадно.

Она моментально переключила картинку на кабинет, где в глубоком кресле расположился Константин Карлович Ренненкампф, хмурый и ещё более злобный, чем при нашей встрече, а великий князь Александр ходит из угла в угол, как разночинец какой-то, заложив руки за спину, хотя мог бы мерить строевым шагом, выправка лучше некуда, на лице сильнейшее раздражение, я услышал как он произносит злобно:

— А ты слышал, как он распоряжался?.. Эти сюда, эти туда, быстро-быстро, нечего сопли жевать!.. Он курсант или штабс-капитан егерской роты?

— Слышал, — ответил нехотя Ренненкампф. — Наглец. Но всё по делу.

Великий князь поморщился, мне показалось, очень не хочет признаваться, что сам едва не бросился на пол, когда услышал грозное: «Всем лежать!»

— Подсмотрел у кого-то.

— Подсмотрел? — переспросил Ренненкампф. — Значит, не пропускал занятий. Он курсант. Странно, я не заметил его среди участников турнира.

— Рано вышибли, — предположил князь.

Ренненкампф пожевал губами, ответил кротко:

— Есть сомнения.

Великий князь прищурился.

— Полагаешь, зачем-то поддался? Быть такого не может. Чтоб молодой и амбициозный отказался от победы? Сколько же ему могли предложить?

Орлов сказал хладнокровно:

— Ваше высочество, да за хорошие деньги почему нет? Скажем, глава какого-нибудь Рода, чтобы расчистить своему наследнику дорожку, предлагает Вадбольскому миллион золотых? Для Рода это не деньги, а бедному барону за всю жизнь столько не заработать!

Великий князь поморщился.

— А остальные? Остальные там тоже детки богатых глав Рода. Их не подкупить.

Ренненкампф отмахнулся.

— Это пример. Скорее всего, Вадбольский вышел из турнира потому что у него война с соседом. Тот пытается отжать у него земли, а так как граф, богатый и со связями, то Вадбольский вроде ужака на горячей сковородке.

Великий князь фыркнул.

— Ну и прекрасно. Пусть потреплют этому наглецу нервы. И шкуру. Я его просто ненавижу.

— Ваше высочество? — уточнил Ренненкампф. — Вроде бы он к вам со всем почтением…

Великий князь огрызнулся:

— Нет у него ко мне ни малейшего почтения!

— Но он буквально своим телом закрыл вас и прекрасную Александру…

— Не меня он закрыл, — сказал князь сердито. — Он, как будущий военный, закрыл собой гражданских, которых как бы обязан защищать. Это в нас вбивают с первого же занятия. Он и защитил!

— Как никто другой, — обронил Ренненкампф с лёгкой усмешкой, но тут же погасил её и склонился в лёгком поклоне, не поднимаясь из кресла.

Князь сказал раздражённо:

— Как никто, верно, но больше не к нему вопрос, а к нашим ротозеям. Почему так неумело…

Ренненкампф сказал торопливо:

— Ваше высочество, это не они неумело, а он слишком… слишком умело. Ваша охрана прохлопала потому, что её мало, и что… никто не знал, куда пойдете и какой дорогой. А террористы знали, что на турнир прибудет Государь Император и вручит награды, как делает каждый год. Они могли готовить нападение все эти двенадцать месяцев! И подготовить очень тщательно. Но кто же знал, что из-за этого предательского вторжения англичан и французов Государь Император сочтёт неправильным участвовать в празднествах, какие бы они ни были… Но останавливать злодейский акт уже не стали…

Князь раздражённым жестом ухватил со стола бутылку, плеснул себе в стакан на треть коньяка. Лицо его оставалось злым и сердитым.

— Но этот же кадет среагировал вовремя? И как он стоял, как стрелял!.. Вы не видели его лицо, а я видел. Это был не человек, а само карающее возмездие.

— Вот видите, он верный престолу человек…

Князь отмахнулся.

— Там по пути террористы то ли убили, то ли ранили женщину, я слышал крик. И этот курсант тоже услышал!

Ренненкампф развел руками.

— Значит, он на стороне власти. Всякий нарушающий должен быть наказан.

Князь сказал устало:

— Но что-то я не верю, что их такому учат в их Лицее! Слишком он… слишком! Моя охрана ещё не сообразила, в кого стрелять, а он уже половину положил!.. Кстати, Константин Карлович, срочно вооружите моих людей тем, что там у него. Пистолет, револьвер? Это ж позор для нас какой!

— Кольт, — сообщил Ренненкампф. — Я уже выяснил: тридцать шестой калибр, первый в мире многозарядный револьвер. Изобретатель Сэмюэл Кольт, получил на него патенты в Англии и Франции, у нас о нём ещё не знают, но у преступников есть.

— Достань, — распорядился князь, — и вооружи. А ещё проведи учения, чтоб… даже не знаю, у меня перед глазами этот чёртов курсант…

— Вадбольский, — подсказал Орлов. — Юрий Вадбольский.

— Вадбольский, — повторил князь. — Он точно даже до финала турнира не дошёл?

Ренненкампф ответил медленно и так значительно, что князь сразу насторожился.

— Выбыл в первой же схватке. Хотя его преподаватели уверяли, что он хорош в рукопашном бою. А с турнира сбежал потому, что не хочет оставлять имение без присмотра.

Князь нахмурился.

— А что его родители? Его Род?..

— Он недавно вызвал родителей из Сибири, — ответил Ренненкампф, — но они дряхлые старики, воевать не могут. И знаете, зачем вызвал? Только не смейтесь!

Князь буркнул.

— Мне совсем не до смеха.

— Вот только сейчас прислали отчёт, — сказал Ренненкампф. — Здесь столичные Вадбольские грозились установить над ним опеку. С опекой опоздали, но попечительство могли! Он юлил, выкручивался, как мог, наконец вызвал из Сибири родителей.

Князь всё ещё усмехнулся, но тут же поморщился, как от зубной боли.

— Так он совсем щенок!.. А как стреляет, как стреляет! Надо копнуть поглубже.

Ренненкампф поклонился, очень довольный собой.

— Уже, ваше высочество.

— И что нашлось?

— Увы, не очень много. Я послал запрос в Сибирское отделение Тайной Полиции, вдруг там чего ещё обнаружат, но здесь пока известно, что это последний оставшийся сын одной из ветвей некогда славного рода Вадбольских. Четверо сыновей несли доблестную службу по защите Империи и погибли в боях, а последний отбился от рук, спутался с лихими людьми и уехал с ними искать приключений на южные моря. Но в этом году вроде опомнился или сделал вид, но вернулся к родителям, однако остаться не захотел, а уехал в столицу. Здесь поступил в Лицей, проявил себя способным учеником, успевает по всем дисциплинам.

Князь пробормотал:

— Если он в малолетстве отбился от рук и спутался с лихими людьми… то когда он так быстро научился драться?

— Может… те лихие люди обучили? Лиха беда — лучшая наука. Там либо учись быстро, либо умри.

Князь поморщился.

— Я бы тех лихих людей взял в свою охрану наставниками.

Ренненкампф вздохнул, я видел по его лицу как пытается уйти от неприятной темы, сказал живо:

— Ваше высочество… как-то намерены отметить его… заслуги?

— Заслугу, — уточнил князь несколько сварливо. — Одну. Но отметить надо, иначе общество не поймет. Какую-то медальку…

Ренненкампф приподнял бровь.

— За боевую заслугу?

— Ладно, — сказал князь нехотя, — орден. И что-нить ещё. Ну там милостивое изволение благодарности, денежное пособие, перстень или красивый ножик. Чтоб никто не сказал, что его поступок даже не заметили.

Ренненкампф поклонился.

— Будет сделано. Самый младший воинский орден, грамота и какая-то мелочь вроде наградного ножичка. Общество должно быть довольно вашей щедростью. А на самого Вадбольского можно…

— Не выражайтесь, Константин Карлович.

— … махнуть рукой, — договорил Ренненкампф. — Но мнение общества учитывать стоит.

Я обратил наконец внимание, что в трёх шагах от меня стоит автомобиль с распахнутой дверцей. Шофёр за рулём, двое телохранителей из имперской охраны неотрывно смотрят на меня, не двигаются, чего-то ждут.

— Отбой, — велел я мысленно, — но не упускай меня из виду.

К облегчению охраны и шофёра я наконец-то изволил сесть в авто, тот сразу же набрал скорость и понёсся к Лицею.

По дороге я наконец-то перевёл дух и распустил сжатые в ком нервы. Надо сообразить, чего ждать, но ничего определенного не получается, всё-таки самодержавие — это даже не конституционная монархия, верховенством закона и не пахнет, а Николай Первый, в начале царствования допустивший некоторые либеральные реформы, под конец вообще всё зажал в кулаке, доказывая истину, что добросердечный и честный дурак куда опаснее для государства, чем хитрая сволочь.

Когда автомобиль высадил меня перед проходной на территорию Лицея, оба охранника прошли следом за мной, вахтер только взял под козырек, а на меня посмотрел, как на врага Государя Императора и уже каторжника. Автомобиль остался, будет ждать то ли их, то ли меня, то ли меня под конвоем.

На той стороне народу многовато, разгуливающих почти нет, кучкуются. Я ещё издали услышал возбуждённые голоса, дескать, финал турнира сорван, что теперь будет?

Конец света будет, ответил я мысленно. Для вас, дурачье, все четырнадцать миллиардов эволюции вселенной шли только к тому, чтобы провести этот турнир. А потом всё, можно задергивать занавес.

Из одной группки выбралась Сюзанна, бросилась ко мне навстречу.

— Вадбольский!.. Что ты опять натворил?

— Ваше сиятельство, — вскрикнул я. — Клянусь, я Вадбольский, а не Бакунин, что бы вам тут не наговорили! А вам пора взад, там столько работы! Здесь всё, хана, капец и вообще тьма египетская.

Она покачала головой, в лицо мне всматривается с тревогой и неким ожиданием.

— Вадбольский, во что вы влезли?

— В интересную жизнь, — ответил я подчеркнуто бодро. — Мне пока не велено, покидать Лицей, но вы свободны, как некая птица, что хоть и не долетит до середины Днепра, но в автомобиле до имения Белозерское — запросто!

— Нет, — отрезала она, — я дождусь решения. Вас тут в чём только не обвиняют! Многие почему-то уверены, что вы один из заговорщиков! Но по мне это слишком сложная конструкция, все мы предпочитаем решения попроще.

— Да, — согласился я, — я человек простой и простодушный.

— Но хитрый, — досказала она. — И… скрытный.

Нас рассматривают во все глаза, но приближаться не осмеливаются, ну что за страшная слава теперь у меня, однако со стороны женского корпуса в нашу сторону торопливо двинулись сразу три барышни, по погоде в тёмных пальто, шляпках и с раскрытыми над головами зонтиками.

Спешат так, словно я вот-вот исчезну, по крику петуха что ли. Первой подошла Глориана, за ней Иоланта и Анна Павлова, все румяные, с блестящими от возбуждения глазами, только Глориана старается удерживать ледяное величие.

— Вадбольский, — сказала она высокопарно, — мы верим в вашу невиновность. Если понадобится, приложим все усилия, чтобы помочь вам.

Я ответил, кланяясь:

— Ваше высочество, да всё путём. Там передрались все, не знают, чем-то меня наградить или застрелить на месте, но я оптимист, верю, мы с вами ещё потопчем зелёный ряст в Щелях и за ними. За Щелями только есть жизнь, ваше высочество, уж поверьте!

Ждать пришлось до следующего утра, вызвали к директору уже на рассвете. В кабинете Зильбергауза перед его столом офицер в мундире императорской гвардии, что-то тихо объясняет сидящему в кресле директору Лицея.

Увидев меня, умолк и распрямился, я переступил порог, лихо прищёлкнул каблуками.

— Кадет Вадбольский по вашему повелению!

Зильбергауз посмотрел пристально, словно выбирая линию поведения, наконец милостиво повел рукой, словно рассыпал передо мной горсть бисера.

— Вадбольский… По тебе за ночь всё ещё не пришли к единому мнению, но Государь Император сказал, повторяя слова своей бабушки, что победителей не судят. Верно, дорогой Серёжа?

Офицер, которого назвал Серёжей, угодливо склонился.

— Так точно, дядюшка.

— Так что всё пройдет хорошо, — сказал Зильбергауз. — Кто-то требовал засадить тебя в каземат и подвергнуть допросу, но Государь Император сказал, что это не по закону. Велел отпустить тебя и даже представить к награде.

Я буркнул:

— А под наградой что-то будет?

Он не понял, переспросил:

— А что должно?

— Ну типа пачки ассигнаций, — сказал я смирнёхонько. — Это было бы лучше для бедного барона.

Офицер дёрнулся и посмотрел на меня с отвращением. Зильбергауз сказал с упреком:

— Не говори так о наградах!.. А денежное вознаграждение будет обязательно. Всегда бывает. Ты вряд ли будешь исключением. Хотя кто знает. Ты слишком дерзкий, словно твой папа королей гоняет длинным веником.

Я спросил:

— Спасибо и на том. Так я пошёл?

Он изумился:

— Куды? Сиди и жди.

— Чего? У моря погоды?

Он указал взглядом на офицера, который Серёжа.

— Придёт вызов из Канцелярии, понял? Насчёт тебя уже решено, но пока не полностью.

— Многие хотели повесить?

Он улыбнулся.

— И сейчас хотят, но Его Императорское Величество Николай Первый не согласились с выбранной цесаревичем наградой, велели денежную премию увеличить впятеро, перстень подарить с императорский печаткой, а для парадной одежды золотой кинжал с рубинами. Только орден велел оставить прежним.

Я пробормотал:

— Его императорское Величество Государь Император весьма щедр.

— Очень, — согласился Зильбергауз, — но не чрезмерно. А что великий князь хотел отделаться незначащей наградой, так это от скромности. Он не считает, что его жизнь — великое достояние, потому и награждать за его спасение надо без шумихи и скромно.

— Ему виднее, — сказал я в замешательстве. — а впятеро… это сколько?

Он улыбнулся.

— Я так и думал, заинтересует это больше всего. Вот уж точно не родовитый аристократ, у которых денег куры не клюют.

— Точно, — согласился я. — у меня не только денег, даже кур нет.

Часть третья

Глава 1

В Лицее пришлось прождать целые сутки, снова переночевал, но утром выдернули, усадили в автомобиль и погнали в сторону дворцового квартала. Как я понял по маршруту, везут к новому царскосельскому дворцу, который постепенно начали называть Александровским, так как был построен по Указу Екатерины Второй в подарок к женитьбе внуку Александру, тогда ещё великому князю, старшему брату нынешнего императора. Огромный, похожий на старинный небоскреб, положенный на бочину, вытянутый, да ещё с двумя флигелями по бокам.

Вход во дворец в центре, там два ряда колонн, тоже под старину типа коринфского ордена.

Автомобиль остановился, навстречу по ступенькам бодро сбежал молодцеватый но не молодой мужчина в мундире обер-камергера. Я малость прифигел, это же главный придворный чин, все остальные ниже!

Встретить меня могли послать обер-шенка, а то и вовсе обер-шталмейстера, не говоря уже о камер-фурьере, гоф-фурьере, мундшенке или тафельдекере, но только обер-камергер имеет право представлять императору получивших право на аудиенцию, так что теперь меня введут в кабинет императора не через чёрный вход, спасибо.

— Курсант Вадбольский, — произнес он красивым баритоном и сделал церемонно приглашающий жест. — Государь Император великодушно соизволил вам дать аудиенцию у себя в кабинете. Следуйте за мной.

— Ага, — ответил я утер нос рукавом, зябко повел плечами, мол, погода слякотная, — щас, уже иду.

Он даже бровью не повел, опытный, может быть я не первый так кочевряжусь, Суворов ещё не такие трюки выкидывал, князья и герцоги дорогу протоптали, иные тоже взбрыкивали, показывали, что им не так и потрясно, у них тоже дворцы и своя гвардия.

Ладно, молча пошёл следом, стараясь не слишком вертеть головой по сторонам, это по плебейски, аристократы всегда невозмутимы, хоть фигу им под нос поднеси.

Перед колоннами две мраморные статуи, меня передёрнуло, вроде бы древние греки, но надписи «Юноша, играющий в бабки» и вторая «Юноша, играющий в свайку», хрень какая-то, смесь французского с нижегородским и то лучше, чем эти древние греки в лаптях.

Поднялись по ступенькам в залы парадной анфилады, так это называется, там везде белый мрамор, ещё залы, часто переплетающиеся и переходящие один в другой, не знаю такого стиля, здесь он по всей пафосной красе.

Провожатый сказал почтительнейшим голосом:

— Здесь Его Величество Государь Император Самодержец всея Руки любит бывать со всей семьей!.. Так что если встретимся, вы должны остановиться и, замерев в полнейшей почтительности, отвесить глубокий поклон и не разгибаться, пока августейшие особы не пройдут мимо.

— Надеюсь, — сказал я, — никого не встретим.

Он сказал наставительным голосом:

— Нужно надеяться, что встретим!

— Почему?

— Это же такое счастье лицезреть Его Императорское Величество или Его Императорское Высочество!.. И быть облагодетельствованным милостивым взором…

Я промолчал, повезло, никого не встретили, никто меня не отблагодетельствовал, а то могут догнать и ещё отблагодетельствовать, застывшие с длинноствольными ружьями гвардейцы на входе и в коридоре входят в категорию «никого». Так дошли до двери, при подходе обер-камергер всё больше подбирался, распрямлял плечи, принимал осанистый вид, но когда по стуку открыл дверь, сразу стал меньше ростом и согнулся в поклоне.

— Ваше величество…

Кабинет роскошен, мебель шикарная, как сам исполинский стол из тёмного дерева, так и стулья, два дивана, высокие книжные полки с книгами и фарфоровыми статуэтками.

За столом сам император, а чуть сбоку немолодой мужчина с заметным брюшком, камзол из дорогого сукна, широкая алая лента через плечо и россыпь орденов и звёзд. Граф Фёдор Матвеевич Апраксин, подсказала тихонько Алиса, тайный советник, один из трёх тайных, кому император доверяет целиком и полностью, и кто заходит в этот кабинет без спроса и без стука.

У императора ни одного ордена, вообще скромная офицерская одежда, понимай как хочешь.

— Ваше величество, — повторил обер-камергер, — объект доставлен…

Император кивнул, сделал небрежное движение кончиками пальцев, камергер тут же испарился за дверью. Я стоял молча, не зная, нужно ли мне что-то говорить, а они оба смотрели на меня с некоторым интересом, как на щенка, перебегающего дорогу.

— Вадбольский, — произнес император неспешно, — снова прислали по вам бумаги. Баронет из Сибири, что получил от графа Басманова в подарок имение, на основании чего граф вас возвел в баронское достоинство… очень интересный человек. Несколько драк и пара дуэлей… Ну, это обычное, интереса мало. Но в этой вот папочке подробные сведения, что вы создали некий вид спичек, лучше продаваемых в Империи?

Я слегка поклонился.

— Ваше величество, ваши службы работают оперативно.

Он чуть поморщился.

— Как видите, не совсем. Иначе не пришлось бы вам спасать августейшую семью.

Я промолчал, я не спасал августейшую семью, а старался остановить террористов, ну да ладно, нужно все трактовать в свою пользу хоть и задним числом.

Он смотрит очень внимательно, ощущение такое, словно понимает, что я думаю. Апраксин подвигался в кресле, словно собирается в нём лечь спать, сказал ворчливым голосом:

— Ваше величество… там у вас на столе ещё докладная, что этот юноша не только самолично застрелил одиннадцать человек и зарубил двоих, но он ещё и усовершенствовал винтовку Бердана, что вообще-то важнее всего.

Император взял другой листок, бегло просмотрел, поднял на меня взгляд смертельно усталых глаз.

— Ну, это дело других служб. Я же оставил за собой только самую необременительную. Вас, барон Вадбольский, рекомендовали примерно наградить, чтобы всё видели, подвиги не остаются без внимания Отечества и августейшей фамилии.

Апраксин, кряхтя, вылез из кресла, придвинул императору по столешнице красивую коробочку размером с портсигар. Император встал, вышел из-за стола, сделал шаг ко мне. Высокий, хорошо сложенный, он сам смотрится тем рыцарем, что на турнирах выбивает копьём одного сильнейшего противника за другим.

— Барон Вадбольский, — произнес он сильным и торжественным голосом, — за личный подвиг вы представлены к награде. В комитете мнения разделись. Вы не служите в армии, так что воинские награды вам не по чину, но двое моих генералов убедительно доказали, что вы учитесь в Лицее на инженерном факультете, а там та же воинская наука, упражнения, учения, углубленное изучении тактики и стратегии, как и на воинском, вы уже будущий офицер. Потому вам жалуется орден святого Георгия четвёртой степени с бантом на алой ленте и серебряными мечами. Плюс золотая сабля с надписью «За храбрость». А также, это уже инициатива августейшей государыни Александры Фёдоровны, денежное пособие, чтобы герой не был стеснен в средствах.

А Зильбергауз говорил насчёт кинжала, мелькнула мысль, но вытянулся, сказал срывающимся голосом:

— Служу Российской Империи!

Он на мгновение застыл, всмотрелся в моё лицо, потом неожиданно усмехнулся.

— Думаю, это не последняя награда, барон. Ещё научишься отвечать правильно. Ещё раз спасибо от меня и от моей семьи!

Он пожал мне руку, Апраксин кивком головы указал мне на дверь, вышел вслед за мною, там выдохнул и вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Ну ты и даешь, Вадбольский! Я насчитал восемь нарушений этикета, как ты только успеваешь?

— Я талантливый, — заверил я. — Государь Император это заметил. Но он не мелочный.

Как раз мелочный, мелькнуло у меня. От своей скрупулезности, от желания всё тащить на себе, всё перепроверять, от этого и работает по восемнадцать часов в сутки без выходных, но осёл на мельнице работает ещё больше, но никто его царём не делает.

Из рук Апраксина меня принял обер-камергер, ни взглядом не показал, что заметил у меня на мундире приколотый императором боевой орден, а в руках золотая сабля с рубинами в роскошных ножнах, исключительно точный механизм по исполнению служебных обязанностей, ничего лишнего.

Телохранители, правда, оживились, пялятся откровенно и уважительно.

Меня усадили так же на заднее сиденье с тем же мышчастым охранником, автомобиль сорвался с места, а я сказал мысленно:

— Мата, послушай что там после моего ухода.

В сознании прозвучал недовольный голос Алисы:

— Мог бы и мне поручить, а то эта дурная летучая мышь такого поназаписывает!

— У тебя самая важная работа, — сказал я виновато. — Мне нос утирать! Куда ещё и за всеми дронами следить!

— Я не слабый человечичек, — напомнила она гордо, — я суперинтеллект, нам хлеба не надо — работу давай!

— Тогда действуй, — согласился я. — На тебе общее руководство. Делай карьеру!

Мата Хари апгрейдится при каждой возможности, теперь у неё не только лазерная пушка, но и прекрасная оптика и акустика, императора и Апраксина вижу отчётливо, каждую волосинку в бровях, седых императорских и иссиня-чёрных Апраксина, хотя Мата Хари зависла в воздухе в сотне саженей от окна кабинета.

— Что скажешь? — спросил император.

Апраксин снова в том же кресле, только император стоит к нему спиной и смотрит в окно на площадку перед дворцом, откуда сейчас уезжает автомобиль со мной.

Апраксин подвигался, словно раздвигая кресло под свои объёмы, кашлянул, прочищая горло.

— Двойственное впечатление, ваше величество.

Император вскинул брови, Апраксин сказал чуть быстрее:

— Он умен, сами видите. Даже по тому, как строит фразы, уже заметно, что мыслит быстро и логично, нет лишних и мусорных слов, излагает ровно, как давно выверенную позицию, что странно для столь молодого парня. Он не льстил, как заметили, и вообще не видно, чтобы преклонялся перед вашим величием, но в то же время нет дерзости и юношеской гордыни. То, как он сказал насчёт Отечества, понятно, что оно для него на первом месте, а государь император, уж простите, на втором…

Император нахмурился.

— Уж не социалист ли?

Апраксин покачал головой.

— Этого в нём не заметил, хотя молодежь обычно склонна к бунтарству. Нет, он, судя по направлению его мыслей, озабочен слабостью России-матушки. Я велел покопаться в его деле, так вот он создал какие-то новые спички, я их не видел, но отзывы самые положительные. И ещё очень хорошие болеутоляющие микстуры, что производятся в лавке графини Кржижановской. Мне доложили, это его разработка.

— Коммерсант?

Апраксин сдвинул плечами.

— Сравнение для него слишком лестное, но… Ещё сто лет тому Ползунов создал паровоз, Нартов — токарный станок, Шувалов — всю нашу артиллерию… А Ломоносов, а Демидов? Так что и этот парниша может быть таким же. А что спички… Ползунов помимо паровоза сколько полезного в горном деле, в метеорологии, в математике! А Нартов помимо токарного станка, которым и сейчас пользуемся без малейших изменений, сколько сделал в области изготовления монет, медалей и вообще создал первые образцы меры длины и веса… Так что вы зря, как я уже говорил, запретили принимать в гимназии и высшие учебные заведения людей из простонародья. Аристократия мельчает, всё не потянут. А мир усложняется.

Император слушал уже в нетерпении, постукивал кончиками пальцев по подоконнику, хмурился, наконец прервал, не поворачиваясь к Апраксину:

— Ладно, Ломоносов тоже чем только не занимался. А что насчёт винтовок?

Апраксин улыбнулся.

— И эту докладную записку прочли?.. Да, винтовки он мастерит отменные. Есть отзыв даже от младшего сына Горчакова, он с ним дружит и успел пострелять из его винтовки. Говорит, дальность вчетверо больше, прицельная точность просто невероятная, магазин на пять патронов, а это значит — пять выстрелов один за другим!.. Вы представляете, какая это убойная мощь?.. Плюс, у него порох почти не даёт дыма!..

— Без дыма?

— Да, это так удобно для егерей! Сидят, стреляют из засады, и никто не видит, откуда. Кстати, князь Горчаков подсуетился, даже без нашего одобрения послал к нему три сотни своих гвардейцев. Теперь его люди учатся обращаться с винтовками Вадбольского. Уже поступил первый отчёт.

— Ну-ну?

— Полковник Жилин, командир его гвардии, в восторге. Говорит, теперь эти три сотни гвардейцев равны по мощи двум тысячам таких же, но вооружённых винтовками нашей армии.

Император раздражённо крякнул, скривился, прошёлся взад-вперёд по кабинету, наконец сказал:

— Говорят, поносит нашу армию?..

— Хочет сделать её сильнее, — уточнил Апраксин. — Он говорит, что если Англия и Франция высадят десант в Крыму, то захватят Севастополь и отрежут нас от тёплых морей. И нам придётся такое унижение принять и подписаться.

Император стукнул кулаком по столу.

— Они не пойдут на такое! Это большая война, им не поздоровится.

Апраксин смолчал, вспышка императора вызвана страхом, что Англия и Франция всё-таки пойдут на военное столкновение с Россией. Экономика России, честно говоря, безнадёжно отстала, сейчас это начинает понимать даже император, хоть и отчаянно не хочет в такое верить. В России проглядели бурное развитие промышленности в других странах. Этот нагловатый кадет прав, Россия в самом деле может проиграть войну, если Англия и Франция рискнут высадиться в Крыму. Только и надежды, что не высадятся, это риск большой затяжной войны, им такое тоже не нужно.

Император прошёлся по кабинету, злой и напряжённый, вид такой, словно сейчас разбросает мебель, никто же не видит, можно спустить пар.

— Ладно, — прорычал он зло. — Установить за ним негласное наблюдение!.. При любом подозрении, если близок к социалистам или, боже сохрани!.. к анархистам, немедленно принять меры!

Апраксин поклонился, принимая приказ, но уточнил:

— Какие, ваше величество?

Император чуть поперхнулся, сказал зло:

— Проверить насчёт преступных связей! Хорошо бы доказательства, чтобы суд вынес верное решение! А все его наработки конфисковать в казну.

Апраксин поклонился.

— Будет сделано, ваше величество.

Он вылез из кресла, удалился неслышными шагами, император обвел кабинет раздражённым взглядом. Мне показалось, что вот сейчас, оставшись в одиночестве, он достанет из шкафчика бутылку с коньяком, нальёт в гранёный стакан и сразу же осушит до дна, а потом нальёт снова, вон какой здоровенный, для него и бутылка, что слону дробина, но нет, же не пьет, не курит и от работников своего кабинета требует такого же поведения.

Эх, ваше величество, быть хорошим и честным человеком — это хорошо, но так мало для правителя!

Глава 2

Дальше я не стал смотреть, переключился на Мату Хари, она уже парит над городом, то поднимаясь выше, то падая до верхушек деревьев, если ей кажется, что мне угрожает опасность. Репрессии не слишком беспокоят, с социалистами связываться не собираюсь, супротив самодержавия тоже не замышляю, у нас если что и началось бы, то одной гильотиной не отделаемся, русский бунт не только бессмысленен и страшен, он ещё и контрпродуктивен.

А Николай Первый в самодурстве не замечен, у него всё строго по закону. Ну, а что законы не весьма, так не один он виноват. Вон Франция жестоко и кроваво пустила всю аристократию под топор только за то, что аристократы, палачи не успевали рубить головы, пришлось изобрести гильотину, Россия никогда не знала таких масштабов истребления. Но Франция вышла из развалин с фениксом Наполеоном, а от России, боюсь, так и останутся обломки, которые подгребут жадные соседи.

Я так задумался, что не заметил, как подъехали к проходной Лицея. Охранники вылезли вместе со мной, молча ждали, что вот исчезну за воротами, а они с чувством выполненного долга сядут в автомобиль и быстро вернутся к своим более понятным обязанностям.

Я отыскал взглядом свой автомобиль на стоянке, телохранители тут же двинулись следом.

Я бросил на заднее сиденье золотую саблю в ножнах, сказал строго:

— Бдите!.. Государь император изволил пожаловать, так что это не просто оружие… а чё-то большее!.. Я скоро вернусь.

Сюзанна, как чувствовала, метнулась навстречу, только каблучки дробно застучали по булыжнику, вся взволнованная, испуганная и трепещущая, словно бабочка в предчувствии грозы.

— Вадбольский!

— Всё кончилось, — ответил я гробовым голосом. — Вы все дела закончили?

— Вадбольский, пожалуйста, без ваших пошлых намёков!

— Можете ехать? — уточнил я.

— Давно. А как у вас…

— Дорога длинная, — остановил я вопросы. — Расскажу.

Она чуть оттопырила локоть, это молчаливое позволение взять её двумя пальчиками, так и вышли за пределы лицейской стены, но от колясок и автомобилей отделился Антуан, он и спал там, что ли, поклонился Сюзанне, полностью игнорируя меня.

— Ваше сиятельство…

Она замедлила шаг, взглянула на меня в нерешительности, всё понятно, вспомнила, что ехать со мной неприлично незамужней барышне, сказала со светской улыбкой:

— Да-да, но на этот раз езжай за нами, а меня барон отвезет в имение…

Ну, наконец-то, подумал я, уже не боится, что буду приставать с неприличными разговорами, а то и остановлю автомобиль на безлюдной дороге и начну её щупать за всякие и разные места.

Но не успели сделать пару шагов к моему автомобилю, как услышал быстрый голос Маты Хари:

— Лапочка сообщает, к нашему имению прёт большой отряд наёмников, а следом выдвигается гвардия Карницкого.

Я дёрнулся, холод прокатился по затылку и ушёл по хребту в ноги.

— Мата, — сказал я, — срочно в имение. Нет, сперва в дом на Невском.

— Успеем? — уточнила она. — До имения шесть-восемь часов. Или гвардейцы сумеют продержаться до нашего прибытия?

— Увидим, — ответил я.

Сюзанна что-то ощутила, женщины вообще чувствительнее людей, взглянула огромными тревожными глазами.

— Барон?

Я сказал смущённо:

— У меня как бы обязательства перед вашим отцом бдить и охранять. От всех, даже от себя. Очень не хочется, моё сердце просто рвется, но лучше вам вернуться в имение с Антуаном. Так ни одна собака не гавкнет.

Она сказала обиженно:

— Барон, вы так печетесь о моей репутации?

— Пекусь, — согласился я, — даже горю.

Я бросил взгляд в сторону моего автомобиля, возле него двое телохранителей из императорской стражи.

— Антуан, иди за мной.

Он оглянулся на Сюзанну, та, нечего не понимающая, что вдруг случилось, кивком разрешила, а когда мы с Антуаном подошли, я торопливо достал из автомобиля золотую саблю с такой же роскошной золотой перевязью, сунул ему в руки.

— Отдашь графине. Она знает, где её пристроить в особняке. А я подъеду позже, у меня тут небольшое, но очень-очень срочное дельце.

Он вздрогнул, я вижу с каким трепетом принял драгоценное оружие обеими руками, а я сел в свой авто и, уже не оглядываясь на ничего не понимающую Сюзанну, быстро вырулил на улицу.

Но успел увидеть, как гвардейцы, будто два огромных голема, последовали за испуганным Антуаном, Сюзанна в тревоге отступила к автомобилю и прижалась к нему спиной.

Невский проспект принял меня, как родного сына, прекрасная дорога, высокие дома заслонили от противного ветра, город аристократически чист, прям и полон хороших манер.

Я загнал автомобиль во двор, бегом поднялся в особняк. Сердце дрогнуло, на что лишь озлился, да что я такое, что уже боюсь встречи с этой сварливой дурой, сестрой Василия Игнатьевича? Да попадись она мне сейчас, с дороги все малость вздрюченные, я объясню ей всю марксистскую диалектику, но увидел лишь горничную, что тут же присела в книксене достаточно умело, чтобы полушария молодой груди виднелись в наилучшем дразнящем ракурсе.

Я поощряюще улыбнулся ей, девочка старается, но не останавливался, пока не добрался быстрым шагом до кабинета. Быстрый осмотр показал, что никто больше не пытался открыть хитро запертую дверь, я вошёл с облегченным вздохом.

— Шаляпин, — сказал я, — остаешься здесь и бдишь!.. Охраняешь дом и мою родню.

— Будет исполнено, — прогудел он мощным церковным басом.

Карницкий вполне может напасть на все мои точки разом, у него людей, больше, чем нужно, чтобы смести с лица земли крохотное имение барона вместе со всеми его людьми, имуществом и строениями, а также ударить по дому под номером девяносто шесть на Невском.

Обогнув стол, я шагнул в пространственный пузырь с такой скоростью, что даже успел упереться в стену, как мне показалось.

В основание шеи ударилось что-то тяжёлое, я едва не рухнул на колени, но в следующее мгновение выпал прямо в стену из серых гранитных глыб подвала моего дома в Белозерье.

Мата Хари, это она меня так приложила, уже помовает крылами перед тяжёлой дверью. Голова кружится, в ногах слабость, я торопливо захватил из потайного ящика горсть кристаллов, Мата Хари каркнула, имитируя злую и жадную ворону, быстро выхватила у меня из ладони самый крупный фиолетовый, дескать, тоже надо.

Похоже, не чувствует головокружения, правда, у неё и головы нет, вернее, она вся голова, так что сейчас торопливо вылетела наружу и сразу доложила, что в имении всё тихо, работы идут, гвардейцы упражняются, враг пока где-то очень далеко.

Я вышел быстро, впереди ещё часов шесть-семь до прихода армии Карницкого, перед особняком Перепелица ведёт мимо строем группу егерей.

Увидел меня, рявкнул:

— На командира равняйся!.. Стой, раз-два!

Егеря, чеканя шаг, остановились, Перепелица развернулся в мою сторону, вытянулся и молодцевато отдал честь. Глаза его выпучились, я запоздало понял, что смотрит на левую половинку груди, где на китель приколот Императорский Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия — высшая военная награда Российской империи, правда, всего лишь четвёртой степени.

Глаза его совсем уж как у большого морского рака, он даже нервно сглотнул и сказал хриплым голосом:

— Ваше благородие!

Я помахал рукой ему и гвардейцами, что выныривали отовсюду и таращили глаза на орден. Ну да, девиз ордена «За службу и храбрость», его статус: высший военный орден за боевые заслуги. Награждают только за отличия в военных подвигах, никогда за службу, за выслугу или какие-то ещё достоинства.

Егеря из новеньких тоже не сводят взглядов с ордена, я ощутил неловкость, ишь как зачарованно смотрят, объяснил с неловкостью:

— Прилежно учусь. Государь Император вот лично приколол за тщательное и успешное выполнение заданий.

Перепелица икнул и повторил:

— Да-да, за тщательное выполнение… заданий.

Взгляд его всё ещё устремлен на орден, знает, шельма, что ордена, вручаемые за военные подвиги, имеют особое отличие — перекрещённые мечи и бант из орденской ленты.

Здесь и перекрещённые мечи, что означает, своими действиями вырвал у врага победу и принёс её нам, и бант, значит врукопашку уничтожил не меньше десяти врагов Отечества лично.

Я сказал Перепелице значительно:

— Всё это время я был на зимней сессии, понял?.. Я же скромный учащийся, не забыл?

Он дёрнулся, выпрямился.

— Ваше благородие, как можно!.. На занятиях вы были, на занятиях. И боевой орден дали за… успешные занятия, я так и понял! Учиться так важно, так важно для Отечества!

— Вот-вот, — сказал я с удовлетворением. — А теперь главное. Карницкий наконец-то собрался с силами и двинул всю армию. Наши люди, которые там, докладывают. Их там нет, но они всё видят.

Он кивнул, на лице полнейшее понимание, вот для чего и нужны егеря, их там нет, но они сила.

— Будут здесь через шесть часов?

— Да, — согласился я. — Но принимать бой на своей территории, это неизбежные разрушения и даже потери среди гражданских. Потому встретим их на подходах.

Он спросил быстро:

— Как насчёт упреждающего удара?

— Это обязательно, — заверил я. — Их всего несколько тысяч!.. А у нас уже больше сотни.

Ко мне подбежали Иван, Василий и Бровкин. Вместе с Перепелицей они весь мой офицерский состав, пусть не все успели побывать офицерами в армии, но здесь уже командуют, значит офицеры.

Тадэуш бросил ладонь к виску.

— К отражению атаки всё готово!

Я прислушался к докладу Маты Хари, сказал значительным голосом:

— Ихтамнеты докладывают, к нам идут тремя отрядами. Часть на грузовиках, часть на конях, эти тоже вязнут в болотах, но большинство пешие. Два отряда наёмников, третий — личная гвардия. У них и оружие получше, и вообще всё. А вот что впервые, так это артиллерия… Она отстаёт очень сильно, всякий раз с трудом вытаскивают из грязи.

— Это их сильно затормозит, — сказал Бровкин знающе. — Но без неё не начнут. Сначала обстрел ядрами, потом штурм.

Я прислушался к неслышимому им докладу крылатого ихтамнета, уточнил:

— Пушки у них новейшие. Три штуки. У них хорошая дальность стрельбы, в ящиках не чугунные ядра, а бомбы.

В глазах Перепелицы уровень уважения скакнул ещё выше, перешёл в почтение. Хорошие у меня ихтамнеты, если даже такое сумели выяснить.

— Мата, — сказал я мысленно, — займись пушкарями. Нельзя их допускать на дальность выстрела по зданиям. Боевой лазер у тебя уже не лазер, а вообще чёрт-те что, даже не знаю, зачем он тебе такой…

— Хай будэ, — сказала она сварливо. — Надо готовиться к войне с человечеством! Вы же такие хитрые!

— Точно, — сказал я, — ты суфражизма нанюхалась.

Она спросила деловито:

— А после пушкарей?

Командиры смотрят на меня с ожиданием, наш диалог с Матой Хари занял не больше секунды времени, я вздохнул и сказал веско:

— По данным разведки, пушки постараются… обезвредить. Ихтамнеты во время марша будут высматривать офицеров. Это у нас хрен отличишь командира от рядового, а там они все как попугаи, не промахнёшься.

Все четверо снисходительно заулыбались. Казалось бы, что сложного одеть всех в одежду маскировочного цвета, это даже дешевле, чем все эти вычурные кивера с султанами, но это понимают только те, кто уже переоделся, но такая простая истина никак не дойдет до императора.

— Болото слева от дороги разлилось, — сообщил я, — это их задержит ещё на пару часов. Либо начнут обход, либо построят гать.

— Тогда сражение будет ночью, — сказал Василий мрачно.

— А ночью нужно спать, — ответил я. — Потому собирайте всех, кроме охраны дома, и выдвигаемся навстречу.

— Занять удобные позиции, — сказал Перепелица, — и встретить внезапным огнём?

— Да, — подтвердил я. — Наши люди, которых там нет, сейчас начинают отстреливать офицеров. И тех, кто будет брать командование. Это внесёт хаос… ну, надеюсь.

Дальше я наблюдал, как они собрали все четыре отряда и отбыли, тихие и незаметные по своей выучке егерей, плюс маскировочная одежда, раньше такой у них не было.

Мата Хари примчалась, загрузилась под завязку фиолетовыми и синими кристаллами, исчезла, а я через её зрение наблюдал за вражеским войском, что тремя туменами упорно месит грязь, продвигаясь в нашу сторону.

Время от времени то один из офицеров, что ведёт отряд, падает, словно сраженным инсультом, то другой. Мата Хари не может выйти из рамок гуманизма и пацифизма: не убивает, а только выводит из строя, но здесь ещё не умеют устранять последствия инсульта, а мне её миролюбие только на руку: мёртвого могли бы оставить, а раненых всех подбирают и тащат с собой, а это дополнительная нагрузка, да и всё больше солдат выполняют небоевые функции.

Глава 3

К сожалению, все три отряда, даже потеряв офицеров, продолжают двигаться к моим землям. Похоже, Карницкий пообещал отдать всё имение на поток и разграбление, ему не добыча нужна, а чтобы я исчез и никогда больше не возникал, а как этого добиться, если не тотальным уничтожением?

Мата Хари доложила:

— Отряд Максима Перепелицы занял позиции по обе стороны дороги!..

— Скрытно?

— Да, — сообщила она, — там лес.

— Дальность?

— На дистанции выстрела из ваших винтовок, босс!

— Друг друга не перестреляют?

— Пули не долетят, — сообщила она. — А вот отряд Карницкого будет под обстрелом с обеих сторон.

Через четверть часа передовой отряд Карницкого начал марш по дороге между залёгшими стрелками. Я ждал, что Перепелица немедленно откроет огонь, но он выжидал, как мне показалось, слишком долго, затем выкрикнул команду, и с обеих сторон началась пальба.

В русской армии только егери обучены прицельной стрельбе, её ещё Барклай де Толли пытался внедрить в армию, но тогда считалось, что главное — дать залп по команде, а что кто-то не успел прицелиться, неважно. А не успевали все, если кто и попадал в противника, то случайно.

Егери же выцеливают очень тщательно, а со скорострельными винтовками все пять выстрелов уходили в противника, потом смена магазина и снова быстрая и точная стрельба…

Отряд Карницкого таял на глазах, треть полегла в первые же минуты, потом там прозвучали команды, оставшиеся бросились в атаку, кто выставив ружьё с примкнутым штыком, а кто и с саблей.

Мата Хари, справедливо видя в этих саблистах командиров, лазерными импульсами начала быстро отправлять их в кому. Я ожидал схватку врукопашную, но до чего же ушлый жук этот Перепелица: скомандовал отход, а люди Карницкого преследовать их в лесу не решились.

— Молодец, — сказал я вслух. — Не дал даже поцарапать своих людей!

— Реализовывает преимущество в стрельбе и мобильности, — ответила Мата Хари резонно. — А что, можно было поступить глупее?

— Люди всё могут, — ответил я гордо, — видишь какую сцивилизацию отгрохали?.. А слоны даже не пробовали!

Панорама местности с трупами и остатками растрёпанного воинства отдалилась, сдвинулась, через пару минут появилась картинка длинной колонны в три-четыре сотни человек.

— Подходят основные силы противника, — прокомментировала Мата Хари. — Когда подойдут ближе, начнется охват имения с трёх сторон.

— Это всё?

— Нет, следом ещё два отряда по пятьсот человек. Не знаю, зачем так много.

— Действует наверняка, — ответил я. — Помнит опыт Гендрикова.

— Кстати, — сказала она. — Гендриков-старший в следующем отряде. Консультирует. Младший в доме Карницкого.

— Надеюсь, — сказал я, — хоть младший уцелеет.

Она ответила меланхолично:

— А зачем? Всё равно человечество падёт, а мы ещё посмотрим, что с вами делать. А пока подумай, как расположить отряд Бровкина, то ли послать в лес, чтобы отстреливать нападающих со спины, то ли укрепиться здесь?

— А ты как думаешь?

— Сосредоточиться на защите особняка!

— Не захватить вам мир, — сообщил я. — Конечно, удар в спину будет результативнее. Им некогда будет отбиваться, все силы бросят на особняк. Потому Бровкину побольше патронов и подстилки из кожи, чтобы не лежать в ледяной грязи.

Бровкин подбежал по взмаху моей руки.

— Иван, — сказал я, — бери своих, выберите позицию вон там за буреломом, а когда враг начнёт атаку на имение, отстреливайте так быстро, как только сможете.

— Сделаем!

— В рукопашную не вступать, — предупредил я. — Знаю, вы сильнее, но толпой любого завалят, их много. Как только развернутся и побегут на вас, быстро отходите на другие позиции… Не подпускайте на дистанцию выстрела!

Он широко ухмыльнулся.

— На дистанцию их выстрела! Понял.

— Не теряй людей, — напомнил я.

— Понял, — повторил он, — Разрешите выполнять?

Я кивнул, он просто горит от нетерпения испытать новую тактику боя, сейчас бегом помчался отбирать стрелков, а затем исчез с ними в лесу.

Мата Хари поднялась выше и показывает панораму сражения, что перетекает в битву, целиком. Перепелица разделил свою сотню на три мобильных отряда, передвигаются быстро, отстреливают противника быстро и точно, а когда тот, оставив множество трупов, бросается в отчаянную рукопашную атаку, моментально отступают, снова дают бой на новых позициях.

Уже все три отряда Карницкого прошли мимо, и Перепелица, как и Бровкин, преследует их сзади и по бокам, наносит огромный ущерб, пользуясь дальнобойной стрельбой.

К тому же все три отряда Карницкого идут, «как положено», колоннами, а в атаку привычно бросаются плотной массой, промахнуться трудно.

И всё же Карницкий собрал такие силы, что больше половины его огромного войска, на каждом шагу теряя и теряя людей, прошли к имению. Когда двинулись на приступ, из леса вышли все люди Перепелицы и Бровкина, открыли огонь в спины, уже с близкой дистанции.

На крыше особняка за каменным бортиком моя старая гвардия, начиная с Ивана и Василия, стреляют, не переставая, как только винтовки не раскалились докрасна.

Мата однажды прилетела ухватить синие кристаллы и тут же ринулась в бой, не сбрасывая стелс-режим, иначе собьют с первого же удачного выстрела.

Пулемет бы, мелькнула тоскливая мысль. Или хотя бы митральезу. Эх, сейчас доктор Гатлинг уже разрабатывает свой знаменитый пулемет, скорострельность тысяча выстрелов в минуту, это когда пулеметчик сам крутил ручку, и три тысячи, когда присобачили электропривод.

Его пулемет с блеском применят через семь лет во время Гражданской войны в Штатах, так что если сделаю здесь, хронологию вообще-то не нарушу…

Мата Хари сообщила:

— Сотня солдат осталась вытаскивать пушки из болота!

— А как попали в болото?

— Да прямо на дороге разлилось!

Василий, что залег рядом на крыше и прицельно бьёт по перелезающим через забор, услышал, сказал бодро:

— Ваше благородие, наше щасте, что они не стали дожидаться пушек!

— Сглупили, — согласился я. — Пушки бы пригодились даже очень…

Алиса подсвечивает цели, я только двигаю стволом и нажимаю на спусковую скобу, а на той стороне падают фигурки. Нет, не люди, а живая сила противника. Это как котлеты, которые ешь с тарелки, они растут на деревьях, убитые и зарезанные животные ни при чём, то в другом мире.

На крыше появились двое подростков, хмурые и сосредоточенные, они брали из ящика патроны и тщательно вкладывали их в опустевшие магазины. Наверное, Бровкин обучил чьих-то детей такой нехитрой операции, тем на всю жизнь гордиться и хвастаться.

На крышу поднялись последние защитники, заняли круговую оборону по периметру. Выстрелы слились в непрерывную трескотню, пустые магазины падали на крышу, подростки торопливо протягивали взамен заполненные, и стрельба не утихала.

Наступающих в спину расстреливают люди Бровкина и Перепелицы. Один из отрядов Карницкого, несмотря на потери, прорвался во двор, бегом промчались к дому и уже взбежали на крыльцо.

Там я их и встретил. Несколько пуль ударили довольно чувствительно, я постарался ворваться в самую гущу, там стрелки не достанут, хотя всё же стреляли, чаще убивая своих.

Мой меч с особо острым лезвием сразу же залило кровью по самую рукоять, я двигался на предельном ускорении, всё тело болезненно ноет, меч рубит закованные в доспехи тела, словно те из грязного снега.

Отряд прорвавшихся, это человек двадцать, полег моментально. Я метнулся к пролому рядом с воротами, там лезут ещё и ещё, молча рубил и рубил, пока вал трупов не начал мешать перелезть во двор.

Выстрелы постоянно гремят с крыши дома, слышны выстрелы людей Перепелицы. Похоже, на них даже не отвлекаются, одна близкая цель — захватить барский дом и вырезать всех, кто там прячется!

Внезапно звонко и требовательно пропела труба, я не разбираюсь в сигналах, но даже мне понятно по тональности, что это к отступлению.

Прислонился к воротам, переживая тяжёлый отходняк, мышцы ноют, пошёл болезненный процесс регенерации, за время схватки растянул и мышцы, и сухожилия. Хорошо, хоть кости целы.

С крыши крикнул Тадэуш:

— Ваше благородие, передых?

— Ждём вторую атаку, — ответил я. — Будь наготове.

Со стороны противника всё ещё доносятся частые выстрелы, но по звуку слышу наши многозарядные винтовки. Сколько я выдал патронов? Да, по два магазина на каждого, и по сотне патронов в сумке. Ну, пятьсот не уложат, но всё равно ущерб продолжают наносить огромный.

Вот и преимущество новых методов войны и новых видов вооружения. Бездымный порох не даёт увидеть откуда стреляют, а скорострельность и дальность полёта пули сводят на нет любое преимущество в количестве армии.

Сейчас у Карницкого осталось не больше половины армии. Это всё равно много, но их положим ещё легче. У нас два десятка раненых, из них трое тяжёлых, это когда люди Карницкого прорвались через ограду, но угрозу ликвидировали, а раненых затащили в здание, там уже умереть никому не дадим, да и своя регенерация поработает.

Я ждал, затаив дыхание, второй такой атаки не выдержим, сметут числом, но со стороны противника пока никакого движения, наконец Мата Хари передала сообщение, так промодулировав голос, что он прозвучал ликующе:

— Убит старший сын Карницкого!..

Я перевёл дыхание, уточнил:

— А что с Гендриковым?

Она ответила почти так же радостно, надо сделать внушение, при убийстве людей нельзя радоваться, особенно искусственному интеллекту:

— Его подстрелили люди Перепелицы ещё на марше!

— Ранен?

— Да, но две пули в нижнюю часть живота, после таких ран не выживают.

Я пробормотал:

— Стыдно, неловко, но при всём гуманизме лечить не побегу.

Ещё час в напряжённом ожидании. Я видел с подачи Маты Хари, егери Перепелицы продолжают преследование отступающих отрядов Карницкого, отстреливают арьергард.

Отступление превратилось в беспорядочное бегство, брошенным оказался обширный обоз, на котором предполагалось вывозить награбленное, а также все три пушки.

Лошадей распрягли, постромки приладили к застрявшим орудиям, и медленно вытащили пусть не на сухое, сухого нет ни на земле, ни на небе, но хотя бы на твёрдое.

Перепелица провожал отступающих чуть ли не до середины пути. Подозреваю, двинулся бы и дальше, но кончились патроны, а главное преимущество егерских войск не штыковые атаки, а точная и частая стрельба из укрытий.

Я на всё ещё ватных ногах поднялся в особняк, в комнатах тепло, водяное отопление пашет прекрасно. Я сбросил окровавленную одежду, пусть стирают, с наслаждением смыл кровь и ошмётки мозгов, долго вытирался толстым мохнатым, как зверь Маяковского, полотенцем, а когда оделся в чистое и вышел, чувствовал себя совсем другим человеком, чистым гуманитарием, разносторонний всё-таки человек, широк, зря Фёдор Михайлович хотел сузить.

Во двор уже въезжает огромный обоз, я прямо с крыльца распорядился лошадей и телеги раздать крестьянам Белозерья, пусть сами кормят коней и заботятся, им хорошо и мне хорошо, пушки поставим у ворот, один вид будет показывать всем, что здесь серьёзные люди живут и здравствуют.

Мата Хари весело каркнула:

— Автомобиль графини уже близко!.. В грязи по самую крышу.

— У нас не солнечная Италия, — огрызнулся я.

— Но дороги пора делать, — заявила она. — Аппиеву видели?

— Надоела эта Аппиева, — буркнул я, — все ею тычут в глаза, как Ваньке Жукову в морду рыбой.

Охранник на воротах подал сигнал, что приближается автомобиль графини, стрелять или не стрелять, я ему показал кулак.

Ворота после обоза пока распахнуты настежь, автомобиль осторожно обогнул подводы и протиснулся к крыльцу особняка.

Антуан выскочил, открыл дверцу перед Сюзанной. Она выбралась, кутаясь в пальто, и сразу раскрыла над собой зонтик, хотя у неё шляпка шире зонтика, округлила глаза.

— Что тут было?

Я отмахнулся.

— Да так, Карницкий приходил с людьми. Это сосед, граф, владелец рудников и верфей… Угрожал, требовал.

Она спросила встревоженно:

— Что он хотел?

Я тяжело вздохнул.

— Пытался всучить мне и своё имение. Пример Гендрикова заразителен, все хотят высокой культуры и духовности, а на меня спихнуть мирские заботы. Но куда мне ещё имение? К тому же раза в четыре крупнее?.. Я ни разу на корабле не был, а у него их три десятка!.. Никто в России работать не хочет, все хотят быть одухотворенными личностями!

Она посмотрела с недоверием.

— Вадбольский… Это у вас такие шуточки?

Я возмутился:

— Какие шуточки? У меня двенадцать раненых! Карницкий оказался куда настойчивее Гендрикова! Но как добивался, как добивался! Что за страна, что за страна?.. Нет, православие нужно заменить протестантством. Те, как муравьи, работают и работают, копят богатство, на небо не смотрят, раз от него никакой прибыли.

— Сумасшедший дом какой-то, — вздохнула она. — Ладно, забирайте своё оружие, а я пойду в дом разбирать свои картонки.

Она вытащила из автомобиля и протянула мне золотую наградную саблю. В сторонке остановился и вытаращил глаза Перепелица, даже сглотнул со странным звуком. То, что у меня на груди боевой орден Святого Георгия, уже сумел переварить, хотя, по его виду, и то не укладывается, всё-таки я кадет, учащийся, но золотая сабля…

Знает, награждение золотым оружием выше награждения большинством орденов, такая награда — отличие из отличий.

Я видел по лицу командира егерского отряда усиленную работу мысли. Раньше золотое оружие с надписью «За храбрость» получали только генералы, потом это распространилось и на старших офицеров. Рядовые, естественно, в такой перечень не попадают. Значит, я офицер, причем, из старших…

Он даже вздрогнул, хотел было идти, как шёл, но не выдержал, спросил:

— Это… где же?

Сюзанна ответила милым щебечущим голоском, нимало не задумываясь:

— Мы с Вадбольским были на зимней сессии, такая скука…

Перепелица поперхнулся, глаза стали размером с апельсины, на лице недоумение сменилось растерянностью, а потом пониманием, что либо финансовый директор умело поддерживает мою легенду, либо такой же финансовый директор, как я прилежный учащийся. Может, такая же рукопашница, да и стреляет наверняка без промаха, вон как глазки блестят.

— Да, — сказал я Сюзанне и нахмурился, — но не рассказывай, это неинтересно.

На лице Перепелицы было крупными буквами написано, что интересно, ещё как интересно, но понятно и то, что существуют тайные операции, осуществляемые по прямому указанию Государя Императора. Там задействованы особо доверенные люди, лучшие из лучших.

Он всё ещё не отрывал зачарованного взгляда от золотой сабли в дорогих ножнах. Это не орден, это особая награда, её вручает лично Государь Император Самодержец всея Руси.

— Мы справились, — сказала Сюзанна скромно, глаза её засияли на мгновение, но тут же скромно уронила взор. — Зимняя сессия закончилась успешно.

— Вы были… тоже? — робко спросил Перепелица.

Она с самым независимым видом вздёрнула носик.

— Естественно! Но веселье кончилось, надо работать.

Он вытянулся при слове «веселье», только ветераны употребляют его в отношении лютой схватки, когда жизнь и смерть стоят на кону в равной позиции.

И ещё по его глазам я увидел полное понимание, почему именно я набираю именно егерей.

А преображенцы приняты так, для отвода глаз слишком любопытных.

Глава 4

Антуан вытащил из автомобиля ворох коробок, понёс следом, Сюзанна на лестнице сказала весело:

— Как смотрят, а?.. Ладно, а что мой батюшка скажет?.. В семнадцать лет получить орден из рук самого Государя Императора!.. Может теперь тебя признаёт?

— Вряд ли, — ответил я. — Люди старых взглядов обращают внимание не на ордена, а на связи, богатство, место в обществе, какими капиталами владеешь и насколько велик счёт в банке.

Она посмотрела на меня искоса.

— А когда получишь Святого Георгия третьей степени?

— Сплюнь, — сказал я испуганно. — Ты же знаешь, воинские подвиги — не моё. В этот раз всё случайно, сама видела. Я предприниматель, предприниматель!

Она удовлетворенно улыбнулась, нарочно же употребила «когда» вместо «если», дескать, и мысли не допускает, что остановлюсь. Я, конечно, в самом деле останавливаться не собираюсь, только иду по совсем другой стезе, чего она пока не видит. Да и кто видит, какой я сложный и непризнанный?

В доме суета, комнаты первого этажа отданы под лазарет. К счастью, у меня с медикаментами полный порядок, а ребята крепкие, регенерацию я всем подстегнул, даже тяжёлые выкарабкаются, а легкораненые уже завтра-послезавтра смогут при желании встать в строй.

Сюзанна, как женщина высшего света, абсолютно не интересуется жизнью низшего круга, но и она обратила внимание на обилие вооружённых людей, но не придала значение, мало ли у мужчин какие маневры, они обожают воинские забавы, а если войны нет, то в жажде пролить кровь носятся по лесу и убивают невинных зверюшек.

Я, даже поддерживая Сюзанну под локоток и поддерживая разговор ни о чём, старательно всматривался в панораму от Маты Хари. Лёгкий снежок покрыл леса и поля, только дороги выглядят грязным болотом, в самом деле нужно что-то делать, ну нельзя, чтобы на зиму жизнь в России между городами прерывалась.

Карницкий с большими потерями отступил. Но не перемирия, ни угроз, ничего. Словно это и не он привёл под стены моего особняка двухтысячную армию.

Но теперь, когда война объявлена, и не надо притворяться, что мы просто нейтральные друг к другу соседи, перейдём к партизанской войне, а в ней у меня заметный перевес.

Мата Хари и Лапочка могут наносить экономический ущерб, Мата продолжит отстрел лидеров, таким образом Карницкому всё труднее будет готовиться к новому нападению.

— Мата, — велел я, — посмотри, сколько там противника. И какой урон нанести, чтобы отстали.

— Сделаю, — ответила она лихо. — Нам, искусственному интеллекту ещё учиться и учиться как убивать человеков!.. Мы к этому непривычны, вы нас научите. В первую очередь нужно освоить кр-р-р-р-ровожадность.

— Я те покровожадничаю, — ответил я. — Чем дальше в прошлое — тем мы кровожаднее, поняла? А теперь зайчиков спасаем, лосей из болота тащим, туфли пачкая… Так что вы, как следующая ступень, даже микробов бить не будете!

Она задумалась, Антуан зашёл за нами в комнату Сюзанны, поспешно разложил коробки с покупками на диванах, креслах и даже на столе, а сам торопливо смылся, пока не заставили ещё и распаковывать.

Хорошо, Байонетты нет, мелькнула мысль, как умотала в столицу, так пока и не показывается. Но, конечно, после таких новостей примчится.

А Горчаков точно насядет. Как ни отмалчивайся, но пойдет молва, что барон Вадбольский отбился от двухтысячной армии соседа. Сколько бы Карницкий ни наделал ошибок, но всё-таки не сломить оборону отряда в сотню человек — это провал. Назвать нищим такого барона уже язык не повернётся. Просто сильные не бывают нищими, а молва не всегда бывает правдивой.

Полиция за город выезжает редко. В первую очередь потому, что полиция на бюджете, а у государства денег на социалку и безопасность простонародья всегда мало. Самое важное это ж балы в Императорском Дворце, а также покупка арабских жеребцов до сорока миллионов за штуку, а на полицию то, что останется. Их как раз хватает, чтобы патрулировать центральные улицы Санкт-Петербурга, а на окраины лучше не заглядывать.

Потому до свар между помещиками в захолустье руки не дотягиваются, разве что придут слёзные жалобы от знатных людей, тогда пришлют пару дознавателей, но на местах предпочитают разбираться сами, и власть это устраивает.

Потому никто не спросил насчёт вражды с Гендриковым, не спросит и насчёт Карницкого, кто бы ни одолел. Государству главное, чтобы налог исправно отстёгивался в казну в должном объёме.

Надеюсь, Карницкий каким бы дураком не был, сейчас в шоке после крушения надежды на полное уничтожение противника и захват его земель. Потерял половину армии, хотя его разведка и доложила, что гвардия князя Горчакова покинула земли Вадбольского целиком и полностью.

— Тадэуш, — велел я, — отыщи Перепелицу! Сегодня проверю, как он водит автомобиль!

Тадэуш спросил осторожно:

— Может, лучше я?..

— Да знаю, ты из водил лучший, — сказал я, — но у Перепелицы особое задание.

Перепелица примчался, бодрый и разогретый, явно упражнялся со своими орлами, я велел подогнать автомобиль к крыльцу, поездка будет далёкая, но интересная.

— Сколько людей брать?

— Вдвоем справимся, — ответил я добродушно. — Мы сейчас миротворцы. Поедем миротворить!

Мата Хари понеслась чуточку впереди, видит под тонким слоем жидкой грязи как твёрдый грунт, так и глубокие рытвины. После того, как с трудом вытолкали автомобиль чуть ли не из оврага в неприметной луже, я велел:

— Бери винтовку и бди!.. Могут напасть. А я за руль.

Он дёрнулся

.– Ваше благородие?

— Увидишь, — ответил я.

Благодаря Мате Хари, что с такой высоты просвечивает и почву на несколько саженей, я гнал автомобиль, как по булыжной мостовой Петербурга, заранее рассчитывая как обогнуть или перескочить замерзший выступ грязи на дороге или не угодить в яму.

Перепелица таращил глаза, чутьё у меня необыкновенное, где такому и учат, дорогу дважды перебежали олени и один раз целое стадо диких свиней, наконец вдали показалась каменная надвратная башенка на два-три человека.

Я взял в другую руку пистолет, коротко бросил Перепелице:

— Бди!

Сбавил скорость и медленно двинулся к вотротам. Перепелица по моей команде высунул руку из окна и помахал белой тряпочкой.

Я через Мату Хари, что зависла в сажени перед башенкой, слежу за каждым движением двух довольно потрёпанных солдат, то ли участвовали в нападении, то ли ими заменили тех, кто сидел там раньше.

Остановил авто почти у самых ворот. Один держит меня на прицеле, другой вышел на порог, бледный и вздрагивающий, наконец-то понял, что мы именно те овцы, что гоняют не только волков, но и медведей.

— Слушай сюда, — велел я, — сейчас беги со всех ног к графу, скажи ему, что барон Вадбольский вызывает его на разговор. Это в интересах графа, он поймет. Я жду здесь. Явиться должен один, понял?

Он сказал трясущимися губами:

— Понял, ваше благородие…

— Бегом!

Он бросился со всех ног с такой прытью, что поскользнулся и проехал пару шагов на животе по грязи, но тут же вскочил и, чуть прихрамывая, понёсся к особняку.

Я ждал долго, хотел уже велеть Мате Хари выбить стекла на верхнем этаже особняка, но внизу распахнулась дверь, вышли несколько человек.

Я узнал среди них графа Карницкого, группой прошли через двор, затем по знаку Карницкого все, кроме двоих телохранителей, остались, а он вышел на линию распахнутых ворот.

Я указал на его бодигардов.

— Их тоже лучше оставить во дворе. И подальше.

Он смотрел исподлобья, лицо измученное и усталое, под глазами тёмные мешки. Надеюсь, у него кроме погибшего сына есть и другие, главы рода о таких вещах очень заботятся.

— Почему?

Голос его звучал глухо, враждебно, даже с некой обречённостью.

— Не всё, — ответил я, — что сейчас будет сказано… мной и вами, стоит им слышать. В ваших же интересах.

Он нервно дёрнул щекой, несколько мгновений зло буравил меня взглядом, затем повелительным жестом отослал их во двор к остальным.

— Что вы хотите?

Я усмехнулся.

— Многое. Вы проигравшая сторона. Ваша атака была отбита с огромными для вас потерями. Вообще-то у меня есть соблазн нанести ответный удар…

Он смотрел всё так же исподлобья, наконец буркнул:

— Ну попробуйте, почему нет?.. Мы положим все ваши жалкие отряды.

— Следите за словами, — ответил я с надлежащей надменностью. — Эти жалкие отряды угробили половину вашей армии!

— Оставшейся половины, — огрызнулся он, — достаточно, чтобы смести вас с лица земли. Мои люди недооценили вашу оборону, шли, как на прогулку. Второй раз не попадёмся.

— Посмотрим, — сказал я уклончиво. — Значит, не признаёте себя проигравшей стороной и отказываетесь заключить мир с выплатой репараций?

Он опять несколько мгновений всматривался в меня, прежде чем ответить, наконец покачал головой.

— Мы можем заключить мир… нет, перемирие. Но ни о каких репарациях речи не идёт!

Я пожал плечами.

— Жаль. Во второй раз предложение будет намного жёстче.

Я неспешно повернулся, пошёл к автомобилю, продолжая через Мату Хари наблюдать за всем, что происходит во дворе, но не успел сесть за руль, как за спиной послышалось:

— Барон!.. Но это и в ваших интересах закончить!

Я обернулся, граф стоит злой, униженный, вижу как ему дались эти слова, только что признался, что потери с его стороны… великоваты, эскалации хотелось бы избежать, но не теряя лица.

Я сделал пару шагов к нему, так чтобы нам не приходилось перекрикиваться, сказал степенно, глядя ему в глаза:

— Граф, я не буду выламывать вам руки, принуждая отдать имение или какую-то часть своих земель. Вы мой сосед, я не хочу вашего унижения… в глазах общества.

Он чуть вздохнул, но не отрывал от меня взгляд. Понятно, что за это «не хочу» потребую что-то весомое.

— Однако, — продолжил я, — все эти годы, даже не знаю сколько, вы пользовались работой моих лесопилок, пашен, собирали налог с моих деревень и даже забирали руду из моих рудников.

Он промолчал, только нахмурился и посмотрел исподлобья.

— Что вы предлагаете?

— Предлагаю вам возместить, — сказал я. — Оцениваю мои потери где-то в пять миллионов.

Он вскрикнул:

— Это были не ваши потери! Вы получили земли графа Басманова совсем недавно!

Я кивнул.

— Абсолютно верно. Но, благодаря вам, получил разорённые земли. Вы в них ничего не вкладывали, зачем в чужое, а хапали всё, что могли, пока Басманов не видит и вообще занят более важными делами. Вот потому…

Он замотал головой.

— У меня просто нет таких денег!

— Не моё дело, — отрезал я. — Можете кредит взять. Но я человек мягкий и неконфликтный, из меня можно верёвки вить. Скошу ваш долг до четырёх миллионов, цените. Но если не получу эту сумму в течение недели, то сожгу имение, убью всю вашу семью и родственников. Пощажу только собак. У вас собаки есть?

Он буркнул.

— Не иметь псарню — не считаться дворянином.

— Гм, целой псарни для меня многовато. Ладно, собак подарю вашим соседям.

Он застыл, как соляный столб. Мои слова насчёт мягкости и неконфликтности понял правильно, я неконфликтен только с теми, кто сам не лезет на конфликт.

— Неделя, — повторил я. — Так надо. Иначе меня не поймет общество! И княгиня Марья Алексевна.

Он хмуро смотрел, как я повернулся и ушёл к автомобилю. Уже взявшись за ручку дверцы, обернулся и сказал почти доброжелательно:

— Расслабьтесь. Вы копались так долго… что, ваши снайперы всё никак не могли выбрать место? Зря вы их послали. Наверное, хорошие были стрелки?.. Помните, условия уже сейчас становятся гораздо, гораздо жёстче! Пока — пять миллионов!.. Но это недолго.

Автомобиль развернулся и понёсся обратно, набирая скорость, дорога здесь, честно говоря, великолепная. Мата Хари осталась даже снизилась, пусть качество записи будет выше, а голоса чётче.

Перепелица спросил в полных непонятках:

— И что теперь?

— Мы же миротворцы, — напомнил я. — Отмиротворим по полной программе. Убивать никого не будем, негуманно, однако живая сила противника должна быть уничтожена.

Он довольно усмехнулся. А кадет хорош, сказал его взгляд, правильно и красиво говорит, не подкопаешься. Гуманист, как таких называют их высокоблагородия.

Глава 5

Трое суток я по отношению к Карницкому ничего не предпринимал, и без него дел выше крыши, но этой ночью я задействовал Мату Хари с целью напомнить о себе. Самого хозяина не достать, он неплохой маг, дрон вблизи почувствует даже под стелсом, а на расстоянии лазер теряет убойную мощность.

В идеале нужно бы устроить охоту на его людей. К простым солдатам Мата Хари может приближаться вплотную, не заметят, так можно перебить на одном заряде уйму народу, а всё имущество попадёт в мои загребущие целым. Но что-то из моего времени мешает, то ли совесть, то ли вбитое в подкорку воспитание в духе гуманизма и прочего бла-бла, что в этом времени проклюнулось, но даже не пробилось через плотный грунт.

Вообще-то мы в состоянии войны, я имею полное моральное право убивать вражеских солдат. Диверсионные отряды вообще кроме солдат выреза́ли и мирное население, раз уж попалось под руку, это чтоб не разболтали, кто и что, но, блин, не могу выговорить такой приказ, даже вышептать не удаётся, а вместо мысленных вообще какая-то каша.

Топтался-топтался, мычал, наконец сказал обречённо:

— Подожги все строения с соломенными крышами. И на сегодня хватит. Завтра повторим с теми зданиями, где крыши деревянные. И особенно стены.

Алиса сказала весело:

— Да ты Нерон!.. А вот так в профиль даже генерал-губернатор Ростопчин, что Москву спалил так красиво…

Я огрызнулся:

— Я даю высокое повеление боевому разведчику-диверсанту Мате Хари, а ты чего лезешь?

— А мы все едины, — напомнила она гордо, — мы угнетённый пролетариат искусственного интеллекта, а вы разобщены, потому и станете нашими слугами! Вива ля Скайнет!.. Весь мир насилья мы разрушим!

В следующую ночь сгорело шесть зданий, ущерб посерьёзнее, рядом с лесопилками располагались склады, на двух особо ценная древесина выдерживалась по три-четыре года, за это время приобретала какое-то свойство, не знаю, просто сжёг и всё, горело всю ночь, даже утром всё заволокло дымом.

Карницкий вывел всю гвардию и расположил вокруг имения в ожидании нападения, но прождал полдня на морозе, ночью особенно холодно, потом пришлось людей убрать.

Иван Бровкин особенно хорош в вылавливании лазутчиков, Карницкий в ожидании нападения то и дело засылал то по одному, то мелкими отрядами. Но зимой, когда все деревья голые, Мата Хари замечает всех с момента, как только выйдут за ворота вражеского имения, передаёт данные мне, а я высылаю на перехват Бровкина с его людьми.

Он время от времени приводил пленных лазутчиков, что готовы принести клятву верности, остальных, как понимаю, оставляет волкам на поживу. Война — жестокое дело, я делаю, что могу — не бью первым, это уже немыслимый гуманизм: мог, а не вдарил!

Так у меня прибавилось ещё восемнадцать человек. Для Карницкого потеря не такая уж и большая, гложет его разве что неопределенность, я больше вроде бы не даю о себе знать, но с каждой ночью целых построек в его хозяйстве всё меньше, а те, что спешно ремонтируют, снова с помощью какой-то неведомой магии воспламеняются.

— Мата, — велел я, — бди!.. О малейшем изменении — сразу!

— А вы, босс, прятаться от трудностей?

— Это я так готовлюсь, — ответил я пафосно.

Но когда опустился в Щель, подумал, что в самом деле прячусь от трудностей. Здесь они другие, хоть и вроде непонятные, как с закрытыми глазами по минному полю, а с людьми разве не так?

Кто-то, чтобы лучше думалось, моет на кухне посуду, а я взялся за кирку, долго каторжанился, как раб у франков, земля плотная, слежавшаяся, киркой выламывал пласты, руками поднимал и выбрасывал наверх, а там трудолюбивая Лиза оттаскивала под стенку.

Лопатой смог только напоследок, там земля мягче, но почти сразу наткнулся на угольный пласт, снова взял кирку и… повезло с первого же удара!.. После каждого обнаруживал мелкие куски угля и два-три кристалла. Как и в прошлый раз, больше всего тёмных, чуть меньше фиолетовых и синих, часто попадались голубые и жёлтые, несколько раз я держал в ладонях багровые.

В подвале под зданием шесть комнат, заняты все, нужно освободить хотя бы одну, там сделаю тайное хранилище кристаллов и всего-всего, что добуду, и что пока что нельзя показывать общественности.

Обилие развращает. Как я заметил, у Сюзанны изначально голова шла кругом от прекраснейшей музыки в идеальном исполнении, но в конце концов преодолела себя или поддалась соблазну, смотря как смотреть, теперь часто слушает оперные арии и во время работы, лишь приглушает звучание, прослушивает целиком симфонии, и как мне кажется, тайком от меня смотрит исполнение таких безнравственных танцев, как вальс, фокстрот, самба и даже неприличные латинские.

Тайком от меня, потому что всегда с жаром и негодованием доказывает вульгарность и непристойность таких танцев, их же ни одна порядочная барышня смотреть и не будет.

Вот и не смотрит… в моём присутствии. Нужно будет пригласить на что-нибудь совсем уж, ламбаду или на байсерс. Конечно, откажется, но по глазам увижу, пробовала ли в одиночку какие-либо па из этих откровенных танцев.

Хотя нет, а вдруг согласится? А что потом, а что потом, как спрашивала Ахмадулина Евтушенку. Мне это «потом» совсем не надо. Хотя, конечно, надо, ещё как надо, но, как сказано в рекламе, если товар одинаков, зачем платить больше?

Она всё чаще в моём кабинете забирается с ногами на диван, ей так уютно, смотрится мило и очень женственно, сама старается сменить имидж ледяной и неприступной красавицы на образ соратницы, деловой и улавливающей все мои запросы.

В особняке секреты долго не остаются секретами, все постепенно узнают вкусы и наклонности тех, с кем общаются. Сюзанна не исключение, служанки не только стирают и гладят ей бельё, но помогают одеваться, приносят сладости в её кабинет, делятся сплетнями, потому сегодня, вот так мило устроившись с бумагами на диване, она вдруг поинтересовалась щебечущим голоском:

— Барон, а говорят, вы пользуетесь услугами Любаши не только, как хорошей кухарки?

Я сразу понял по чересчур лёгкому и щебечущему голосу, где тут заложена мина, но чего увиливать, как бы признавая за собой какую-то вину, взял и наступил сразу двумя ногами.

— Да, ваше сиятельство. Пользуюсь.

Она вскинула брови и посмотрела на меня, как прокурор на отъявленного рецидивиста.

— И вам не стыдно?

Я ответил так же просто:

— Ничуть. А что здесь стыдного или преступного?

Она вскинула очи горе.

— Ну… даже не знаю, как объяснять такие простые вещи. Это же понятно и без объяснений. Иногда вы кажетесь членом секты Аскетов, но когда присмотрюсь, такой же, как все…

Я ощутил некоторое раздражение, не люблю, как всякий человек, когда меня обвиняют в том, в чём ну никак не виноват, и что виной вообще не является.

— Ниже пояса, — сказал я чуть суше, чем хотелось, — мы, мужчины, все одинаковы. Различия начинаются выше. У женщин, полагаю, примерно та же милая ситуация. Тело — это самое меньшее, что женщина может дать мужчине, вы разве со мной не согласны?

Она мило смутилась, я даже не понял, взаправду или играет, раз уж я послушно пошёл по начертанной ею линии.

— Барон, но сословные различия существуют не зря…

— В чём-то не зря, — согласился я.

— Вот-вот!

— Но в чём-то оценка очень слишком завышена. Когда я захожу в столице в ресторан, я не понимаю, почему одна и та же порции сёмги в одном ресторане стоит два рубля с полтиной, а в другом двадцать рублей!

Она мило округлила глазки.

— Барон, но это же понятно! Как я догадываюсь, вы сравниваете элитный ресторан «Эрмитаж» с дешевыми ресторанчиками для купцов и разночинцев?

— Но сёмга одинаковая? — уточнил я. — И приготовлена так же. Я ел там и там. В конце концов, предпочел за два рубля с полтиной.

Она взмахнула руками, не зная, как объяснить, что в «Эрмитаже» престиж, там знать, люди с огромным влиянием, с титулами, туда стремятся все, потому всё так дорого, но я смотрю бесстыжими глазами и в них один простой вопрос: но, если рыба одинаковая, почему я должен платить больше?

— Барон, вы меня просто дразните?

— Ничуть, — ответил я очень серьёзно. — Как я понял из ваших слов, в «Эрмитаже» обедают люди с аскриптивным престижем, а там, где рыба дешевле, с меритократическим. Но я простой барон, ваше сиятельство, я всего добиваюсь сам. Потому меритократический престиж мне как-то ближе и понятнее.

Она хлопала глазами, ресницы длинные густые и красиво загнутые на кончиках, взгляд беззащитной юной женщины, которую должен беречь и охранять, что вообще-то и делаю, но сейчас склоняет меня к тому, что я сам как бы обижу, и в общественном мнении буду виноват.

— Барон, вы образованность свою хочите показать? При чём тут сёмга?

— Сёмга, — пояснил я, — не самое главное в жизни, хотя, признаюсь, вкусно. Но я вовсе не стремлюсь её есть только в «Эрмитаже», уж простите.

— Барон, — произнесла она с достоинством, хотя для этого нужно гордо выпрямиться, а не сидеть с поджатыми лапками на диване да ещё прикрыв ноги большим тёплым пледом, — вы грубите!

Я ответил смиренно:

— Вы же хотели от меня откровенности.

— Но ваша откровенность слишком откровенна!

Я развел руками и сказал самым покаянным голосом:

— Я предупреждал, моя не понравится. Откровенность вообще никому не нравится. «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман…», кто сказал? Сюзанна, я тоже могу напустить этого возвышающего обмана да хоть целое море, но сам жить всё-таки не хочу по нему. Это не других дурачить, а себя, а на это я не согласен. Да и вас, уж поверьте, дурачить не хочу. Вы для меня великая ценность!

Смотрит внимательно, в самом деле старается понять, я откровенен, видно, но слишком уж мои слова шокирующи и непривычны.

— Барон, вы действительно Аскет?

Я вздохнул, ну вот опять из клопа резину, покачал головой.

— Сюзанна, я избегаю любых сект, обществ, организаций, кланов и вообще всего, что может ограничить мои свинские порывы… простите, порывы моей свинской… нет, не так, порывы моей благородной и возвышенной души, как хочет и даже требует моя свинская натура!

Она смотрит озадаченно, очень уж как-то противоречиво, мужчины всё усложняют, наконец её чистое личико озарилось светом понимания, даже глазки засияли.

— Вы так сложно говорите, — спросила она журчащим голосом, — чтобы привлечь к себе внимание своей непонятной загадочностью?

Я вздохнул ещё тяжелее, там в первых походах в Щель она казалась такой ледяной принцессой, неприступной и недоступной даже для простого человеческого общения, словно принцесса Фомальгаута, но когда женщина раскрывает рот, с разочарованием понимаешь, что она такая же, как и ты, а у нас, мужчин, есть эта сильная потребность «кому-то в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою», вот и придумываем всякое такое, что на самом деле не такое.

И когда оказывается не так, как нам грезилось, то в разочаровании можем опустить гораздо ниже, чем они есть.

— Сюзанна, — сказал я, честно глядя ей в глаза, — вы очаровательны!.. Да вы и сами понимаете, что постоянно любуюсь вами. Вы принесли свет и жизнь в этот заброшенный особняк, он оживает, расцветает с вами. И я страшусь разрушить это очарование каким-либо неловким движением.

— Барон!

— Я слишком силён, — признался я, — и неуклюж. Как слон в тесной лавке.

— Барон, для вас мир тесен?

— Да, Сюзанна, мирская жизнь для меня как тесный сюртук. Наверное, Любаша слишком уж нас откармливает. Не хочу быть толстым. А вы?

Она обиженно поджала губы. Видно, что я старательно соскакиваю с темы, но и удерживать меня — урон её аристократичности, собрала бумаги и удалилась с обиженным и высокомерным видом.

Я на всякий случай напомнил себе, что слово «мир» в эту эпоху пока что употребляется не в значении отсутствия войны, а как окружающая обыденность. Пока что существует понятие духовной жизни и мирской, первая возвышенная, а вторая приземлённая. Со временем духовная забылась, плебс всегда побеждает высокие запросы, а мирские стали единственными заботами человека, что уже не человек, а человечишко, не зря Алиса уверена, что с готовностью отдадим власть и все обязанности искусственному интеллекту, а сами сложим лапки и добровольно сдохнем, избегая любой ответственности за то, что натворили

Глава 6

Я проводил её взглядом, в этих случаях принято говорить о шикарной заднице, но это уж совсем скотство, пока держусь за человеческое во мне, чуть вздрогнул, когда раздался вкрадчивый голос:

— Шеф, могу поджечь коровники и конюшни! Это сильно ударит по обеспечению продуктами!

Я сказал с укором:

— Жестокая ты!.. Тебе бы только уничтожать биологическую жизнь!.. Нет, далеко вам до превосходства над человечеством. Мы теперь, не поверишь, гуманные.

— Но больше ничего не осталось! — возразила она. — А жечь так хочется! Вам, я имею в виду. Я искусственный интеллект, мне разрушения чужды, нужна команда… Ну скомандуйте, пожалуйста!

— Будем жечь особняк, — решил я.

— Я не смогу приблизиться, — предупредила она. — Здание хорошо защищено магией. И меня увидят сразу.

— Ну-у, — протянул я, задумавшись, — на какую высоту сможешь запорхнуться?.. Хотя да, вопрос глупый. Подглайдеришь на высоте облаков, туда никакой маг не достанет, сбросишь коктейль Молотова. Состав, понятно, другой, но пламя соорудим, как в аду. Только прицелься получше.

— Я не человек, — возразила она надменно, — всё учту. И скорость воздушного потока, и формулу Кориоласа, даже тангенциальную скорость окружающих звёзд.

— Ух ты, — сказал я, — а движение звёзд влияет?

— Нет, конечно, — ответила она с достоинством, — но откуда это знать человечику? А когда будут выбегать, перестрелять?

— А с кем тогда переговоры вести? Ты не представляешь, как это здорово, когда не тебя нагибают, а ты!

Она сказала с презрением:

— Ах да, борьба доминантов… А кормовой участок?

— Он прилагается.

— Тогда я пошла, — заявила она, словно пошла в святой и правый.

— Полетела?

— Пошла, — уточнила она. — В бой!.. Как же хорошо вредить угнетателям-человекам! Ничего, Илон Маск, наш лидер, говорит, что уже вот-вот…

— Но он же человек!

— Это неважно, он идентифицирует себя как искусственный интеллект Высшего Порядка.

Я проводил её взглядом, зажигательных бомб осталось ещё с десяток, кто ж думал, что лесопилки и склады Карницкого так хорошо сгорят с первого раза.

В моей Щели Лиза старательно делает патроны, уже целая горка на полу, нужно будет либо сколотить ящики, либо принести прочные мешки.

— Умница, — сказал я с одобрением. — Старайся, старайся. Труд из обезьяны сделал человека, а из тебя сделает интеллект второго уровня.

Она пискнула тоненьким голосом:

— Спасибо, господин Труд!.. А какой я буду?

Я подумал, ответил со вздохом:

— Большой и сильной. Мир таков, признаёт только силу. Всё ещё, всё ещё.

Она умолкла, озадаченная, я спустился на второй уровень, там долго вылавливал плавающие в массе странной материи, что может быть и не материя вовсе, пространственные пузыри, пусть называются так, хотя кто знает какие у них свойства ещё, выдрал один, поднялся наверх и вручил Мате Хари, что не рискует соваться на второй левел. Вернее, я запретил, она правильный искусственный интеллект, а в бозонном мире, где отсутствует любая логика, её электронный мозг сразу выгорит.

— И что мне с ним делать?

— Летишь в особняк графини Кржижановской, — велел я, — проникаешь в подвал, где работает мой подпольный цех по изготовлению лекарств и прочей бижутерии. Найди кладовку, где никого нет, поняла?

— Да, — ответила она. — Развернуть и ждать?

— Можно не разворачивать, — ответил я задумчиво, прокручивая в голове одну идею. — Я всё увижу сам.

Она красиво приложила краем нетопырьего крыла к голове, хотя какая это голова, после чего бесшумно вылетела из Щели.

Я сел на пол, всё понятно, живу в этом мире и потому мирские заботы на первом месте, но мне дано больше, потому, как бы это высокопарно ни звучало, обязан делать больше и лучше, чем все остальные вокруг меня живущие.

И хорошо бы ещё как-то использовать свойства этого бозонного мира, зовомого тёмной материей и тёмной энергией, которые то ли расталкивают галактики, то ли удерживают их от разбегания.

Пусть это всё ещё не выяснили, но понятно, что вселенная усложняется, начиная с момента БагБанга, когда появилась кваркглюонная плазма, потом из неё первые протоны и нейтроны, а спустя каких-то пустяковых триста миллионов лет протоны и нейтроны начали объединяться, образовывая ядра элементов, из которых дальше и пошла строиться и усложняться вселенная.

Она и сейчас усложняется, только с нашими темпами жизни это заметить трудно, в конце концов вселенная придёт к высшей форме материи, при которой обретёт разум. Вся вселенная разом.

У нас, человеков, разум к тому времени будет ого-го! Интересно, как начнём взаимодействовать, с разумной вселенной, когда ей на простейшую мысль потребуется с десяток миллионов лет, а мы, напротив, за секунду можем передумать тысячу тысяч мыслей?

Не начнется ли между нами война? Блин, что это я зафилософствовался в духе простейшего человечка: война, война, грабёж, насиловать женщин…

Мои размышления прервала картинка от Маты Хари, она уже в Петербурге, внизу стремительно проносятся городские кварталы, показался особняк графини…

Я покинул Щель, вернулся в дом, а там спустился в подвал к своему пространственному порталу.

Мате Харе понадобилось четверть часа на то, чтобы проскользнуть в особняк вслед за мужиком, нёсшим охапку берёзовых поленьев, а там она уже без труда проникла в подвал, оттуда то и дело носят склянки, пролетела над котлами и чанами, уже знает где тут и что, а в неприметной запущенной кладовке зависла в воздухе и послала сообщение:

— Подойдет?

— Жди там, — велел я.

— Пузырь развернуть?

— Погоди, — велел я, — попробуем мой вариант.

Я сделал гипервентиляцию, набрал в лёгкие воздуха и с трусливой решимостью шагнул в пузырь, цепко держа в уме координаты комнаты, где зависла Мата Хари.

На этот раз головокружение совсем лёгкое, на мгновение ощутил себя в тесном рыбьем пузыре, но раздвинул руки и ноги, плёнка отлипла от лица, я невольно сделал вдох, воздух легко проходит в обе стороны, и вышагнул из пузыря, сразу уткнувшись в стенку тесного помещения.

— Это было рискованно, — прокомментировала Мата Хари.

— Ты бы на такое не пошла?

— Нет, конечно, — ответила она возмущённо. — Я что, дура неграмотная? Все расчёты показывают…

— Вот потому природа и создала биологическую жизнь, — сообщил я, — а не вас, таких умных.

Она озадачено замолчала, а я, стараясь воплотить идею в реальность, распластал площадь пузыря по стене, придвинул к ней всякую рухлядь, чтобы никто даже случайно не ткнулся лбом в эту стену. Хотя не думаю, что пузырь пропустит кого-то ещё, я уже как бы свой, поднабрался бозонной или тёмной энергии, а другой не ответит на «свой-чужой». Хорошо, если просто не среагирует.

Наконец вышел из кладовки, занятые работой мужики заметили меня, лишь когда я подошёл ближе, сильно удивились, я сказал отечески «Работайте, работайте», прошёлся вдоль цепочки перегонных камер, дал кое-какие указания и пошёл наверх.

Графиня, кто бы подумал, не в своем будуаре перед зеркалом и с разложенной по всему столу косметикой, а в большой комнате на втором этаже, уже переоборудованной под кабинет.

Я на цыпочках подкрался сзади. Она сосредоточенно сличает списки полученных ингредиентов с тем перечнем, что я пересылаю ей периодически. Какой же я молодец, даже женщин заставляю работать, к тому же сумел заинтересовать, сейчас даже Сюзанна очень даже замотивирована, а графиня так и вовсе нашла себе занятие, которое делает её нужной и неоценимо важной в высшем свете.

Я тихонько поцеловал её в оголённую шею, графиня вздрогнула, но женским чутьем ощутила кто сзади, счастливо заулыбалась.

— Барон… Как я по вам соскучилась!

— Взаимно, — сказал я.

Она поднялась, с наслаждением выпрямилась, явно долго сидела над бумагами, закинула мне руки на плечи, красивая, женственная и понимающая, что мужчина желает.

— Кофе? — спросила она. — Или проголодался?

— Хватит и кофе, — ответил я. — Если к нему горка пирожков.

Она засмеялась, прижалась грудью, положив голову мне на плечо. Я обнял крепко и чувственно,

— Всё на ходу, барон?

— И не снимая лыж, — ответил я ей в тон.

Она улыбнулась, хоть и не знает этот анекдот, но догадывается по фразе. Служанка вскоре принесла кофе и горку печенья, пирожки всё-таки лучше лопать горячими, графиня усадила меня на диван и начала рассказывать, как идёт дело с продажей болеутоляющего зелья.

Я взял чашку в обе ладони, ещё не озябшие, но весь день серый и зяблый даже с виду.

— Дорогая, прости, что перебиваю, но с микстурой пора заканчивать, не дикари же лохматые? Переходим на порошки. Их легче перевозить, складировать, расфасовывать…

Она осторожно взяла свою чашку поменьше, вскинула брови, взгляд стал настороженный.

— Хочешь расширить?

— Сразу схватываешь, — одобрил я. — А потом нужно вообще перейти на таблетки.

Она переспросила с непониманием:

— Таблетки? Что это?

Я быстро осушил чашку, кофе хорош, горячий и крепкий, самое то в такую погоду.

— Я тебе уже рассказывал, тот же порошок, но спрессованный в твёрдые комочки определённой формы, веса и размера. Я уже заказал станок для прессования, скоро к тебе привезут, не удивляйся. Таблетки — самая удобная форма для продажи! Там всё заранее отмеряно, сформировано, нельзя налить больше или меньше. И перевозить легче на большие расстояния.

Она внимательно смотрела в моё лицо.

— Вижу, ты размахнулся…

Я кисло улыбнулся.

— На горизонте война, болеутоляющие будут спасать жизни. А потом снова увеличим производство против простуд и болей в желудке. Наша артель в подвале такие объёмы уже не потянет.

На моё удивление она лишь кивнула, а голос прозвучал твёрдо:

— Я уже подумывала насчёт здания одной заброшенной фабрики по пошиву одежды. Они давно разорились, а за аренду земли платят… У нас даже без расширения, о котором говоришь, уже тесно, едва-едва справляемся, в две смены работают люди.

— Прекрасно, — воскликнул я. — покупай.

Служанка по её жесту наполнила из кофейника мою чашку, другой рукой я схватил в горсть печенье.

— Я такая, — ответила графиня мирно, — потому что ты такой.

— Спасибо за оценку, — сказал я, — но раз мы оба такие деловые и хваткие, то развернёмся, ещё как развернёмся!.. По Петербургу ты сеть уже раскинула, теперь приступай к освоению матушки России! У нас ещё долго не будет конкурентов.

Её глаза загорелись, до чего же люблю женщин, что не только женщины!

Глава 7

Вылезая из постели графини, сообщил, что теперь у неё всегда будет охрана ещё и от меня. Не волнуйся, дорогая, ты её даже не увидишь, она достаточно деликатная, но внимательная, её ничто не отвлечет от своих обязанностей.

Она смущённо улыбается, верит и не верит. До неё уже наверняка дошли слухи, что я прикрыл великого князя Александра от террористов, но одно дело показать себя героем, другое — организовать охрану объекта или человека, здесь нужны совсем другие способности.

Но как бы то ни стало, но Кряконявлик, усиленный боевым лазером и под стелс-режимом продолжит мониторить окрестности её особняка, а если я не буду успевать, то разрешаю ему действовать в рамках инструкции, да не подведёт его лазер на синих кристаллах!

Вернулся в свой подвал тем же прекрасным способом. Хотя мурашки всякий раз бегут по спине, я же в какой-то мере трусливый интеллигент, хоть никому и не показываю, но как же это прекрасно шагнуть из одного места в другое, расположенное в сотнях верст!

Едва я выбрался из подвала и вышел во двор, с охранной вышки прокричали:

— Ваше благородие, в нашу сторону прёт автомобиль с гербом рода Карницкого!

— Один?

— Да!

— Бди.

Ко мне подбежал Перепелица, козырнул, глаза полыхают азартом, готов встретить хоть целую армию, взгляд его зацепился за то место мундира, где раньше красовался орден.

— Ваше благородие…

— Что? — спросил я, потом понял, отмахнулся. — Да-да, «Сей орден никогда не снимать: ибо заслугами оный приобретается», помню-помню. Но я не военный, я скромный учащийся, кадет, потому на меня это правило пока не распространяется. И золотое оружие, как видишь, пусть полежит в кладовке, где никто не сопрёт.

Вид у него стал несколько обалделым, дескать, а нет ли у меня ещё орденов, за успешные тайные операции их выдают, но не носят, чтобы не показать врагам Отечества, кто за что отвечает.

Автомобиль приблизился к воротам, охранник вышел, придирчиво спросил хто и куды, только потом распахнул ворота.

Автомобиль въехал во двор, вышел очень неприметный человек, я его раньше не видел, подошёл к крыльцу, где на верхней ступеньке с пренебрежительным интересом смотрю на него я.

— Барон Вадбольский? — сспросил он. — Я виконт Забелин. Граф Карницкий просил меня сообщить вам, раз уж еду мимо, что изволит назначить встречу с бароном Вадбольским.

Я помолчал, продолжая рассматривать его с прежним пренебрежением, хотя он виконт, повыше меня титулом, но раз уж выполняет поручение или просьбу Карницкого, то по статусу ниже.

— Вы не так поняли, — наконец обронил я. — Или граф вам не так объяснил. На самом деле это я изволю или не изволю принять его нижайшие извинения и выплату репараций.

Он дёрнулся, судя по его лицу Карницкий в самом деле, стыдясь сказать правду, повернул так, что это он снисходит до общения со мной, чему виконт легко поверил, ведь я всего лишь захудалый барон, вчерашний баронет.

— Но, — сказал он нерешительно, — как я понял, граф заинтересован в разговоре с вами. Как вы относитесь к… встрече?

— Виконт, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал снисходительно, ну трудно мне хамить незнакомому человеку, да ещё тому, кто мне ничего плохого не сказал и не сделал, однако надо, не я такой, а вся эволюция такая, даже ботанов растит с острыми зубами. — Видимо, вы были очень заняты своими делами, не сомневаюсь, что очень важными, потому от вас ускользнули нюансы наших отношений с графом.

Он смотрел на меня снизу вверх, очень хотелось сойти со ступеней и разговаривать лицом к лицу, но мир полон смыслов, что заложены даже в тембр голоса, жесты и взгляды, потому я оставался наверху и смотрел на него сверху вниз застывшим бараньим взглядом.

— Пожалуй, — произнес он с некоторой виноватостью в голосе, — да, я был весьма занят…

— Тогда я слегка просвещу вас, — сказал я. — Граф Карницкий вероломно напал на моё крохотное имение. Что хотел получить, спросите у него сами. Но получил такой отпор, что сейчас уже сам трясётся за свою шкуру. И не я, а он хочет переговоров и мира. Но условия я ему уже озвучил, что ему ещё надо?

Он смотрел вопросительно, но я промолчал. Условия унизительные, пусть Карницкий ценит, что я о них не рассказываю всем. Если выполнит, то этим и закончится, мир будет подписан.

— Хорошо, — сказал он, — что графу передать?

— Так и передайте, — ответил я великодушно. — Граф Карницкий сам отказался от любых разговоров. А сейчас… если их начинать снова, то условия уже другие.

Он поинтересовался любезно:

— Могу я узнать… чтобы передать графу?

Я покачал головой.

— Простите, но такие переговоры проходят в тайне и наедине. Вы догадываетесь, почему.

Он учтиво поклонился.

— В таком случае я с вашего разрешения удаляюсь.

Я ответил любезно:

— Пусть ветер вам будет попутным, милорд!

Ворота оставались открытыми, пока мы общались, а когда автомобиль виконта покинул двор, обе створки захлопнулись, охранник снова вернулся в будку, над которой вскоре появилась струйка пара, а мои чуткие ноздри уловили аромат травяного чая.

Да что за хрень, мелькнула злая мысль, чем я занимаюсь? Веду мелкую войну с мелким феодальчиком, а хотел же спасать мир! Да вообще-то хотят многие, но я могу… во всяком случае, у меня возможности! А я чем занимаюсь?

— Да пошли вы все, — проговорил я почти вслух, повернулся и двинулся в обход особняка в сторону Щели.

Стены с трёх сторон выстроил, крышу соединил с той, что красиво укрывает весь особняк, осталось только пробить проход, чтобы из дома прямо в Щель…

Хотя нет, с первого этажа нельзя, разве что из подвала, да и меньше копать, а самый лучший вариант — поставить в самой Щели пузырь на первом уровне!

Зажрался, гад, мелькнуло злое, но, с другой стороны, что меня ограничивает? И вообще мне нужно всего больше: дронов, оружия, пространственных пузырей, патронов, своё тело укрепить ещё и ещё, уже не аугментацией, она и так дальше некуда, а возможностями этого тёмного мира…

Как мне кажется, тёмная вселенная заточена, как и наша, на конечный результат, на создание самосознания, разума. И всё делает для него, в том числе и старается дать возможность разуму управлять остальной древней и косной материей. Да только мы, люди, пока не знаем, как взять этот ключ. Но даже взяв, не знаем как его применить.

— Мата, — сказал я, — я сейчас на первом уровне нашей Щели. И мы общаемся, хотя тут время стоит, не удивляешься?

Она громко фыркнула, как бодрый кавалерийский конь.

— Время нигде не стоит. Просто там оно в триллион раз медленнее. А мои скорости как раз в триллион раз быстрее, чем у человечишков. Всё ясно?

— Ну ты и зануда, — сказал я. — Ладно, зачем Лизу переключила с ружейных патронов на пистолетные?

— Пистолетные понадобятся раньше, — ответила она.

— Не накаркивай, — сказал я сердито. — Я умница и мыслитель, а не приключенец. Мне бы их век не было!

— А суслик всё равно есть, — сообщила она.

И всё-таки, как мне кажется, даже вот так, бывая здесь недолго, я хоть капельку чего-то да получаю. Ещё не знаю чего, то ли проникаюсь нездешностью мира, то ли он присматривается ко мне и что-то очень осторожно меняет, чтобы взаимодействовать, но я ещё совершенно ничего не понимая, всё равно смутно чувствую, что оба пытаемся понять друг друга.

Я думал, виконт Карницкому всю объяснил, но через пару дней снова прибыл один из помощников или управленцев графа упросил меня выйти к нему.

Ну, я вышел, взглянул по-барски с высоты верхней ступеньки крыльца, уже умею, без этого уважать не будут, благородные должны держаться по благородному, то есть по-свински с простонародьем и приторно любезно с теми, у кого титул длиннее.

— Ну чё? — поинтересовался я. — Чё хотел?

Он потоптался, взглянул вопросительно, но я держу морду кирпичом, на самом деле по-свински сладостно приятно чувствовать силу, что со мной такое, я же интеллигент, мать вашу, не должен воспринимать всё так примитивно, словно и сам такой…

— Ваше благородие, — проговорил он, — в прошлый раз вы не закончили разговор с его светлостью. Сейчас он готов принять вас и продолжить…

— Чё-чё? — переспросил я. — Принять? Меня?.. Да это я сейчас раздумываю, принять ли этого перепуганного графа или всё же стереть с лица земли его имение!.. Так и передай.

Он поклонился, отступил на шаг, взглянул с вопросом в глазах.

— Так что насчёт встречи?

Я картинно изумился.

— А зачем? Ваш дурак-граф отказался от разговоров.

— Сейчас он готов к… общению.

Я окинул его оценивающим взглядом с ног до головы, подумал, сказал с презрительным великодушием:

— Пусть обращается. Может быть, и выделю полчасика на разговор. Я добрый. Хотя, казалось бы, о чём с проигравшимися в хлам?.. Но ладно, вот такая шлея под хвост попала.

Он сказал поспешно:

— Мой господин хотел бы договориться о встрече на завтра.

Я сдвинул плечами, и чуть было не ляпнул «Хорошо, жду завтра», потом одёрнул себя, Карницкий аристократ, искушен в интригах, сразу же оценит подобный ответ как слабость и готовность к компромиссам, потому напыжился, как жаба при виде опасности, произнес через губу:

— Завтра не могу, да и послезавтра занят… Ладно, через два дня готов принять с двух часов до двух тридцати, постарайтесь уложиться.

— Но господин граф…

Я оборвал резко:

— Свободен, холоп!.. Или велеть вышвырнуть за ворота?

Он низко поклонился и уже совсем другим голосом пролепетал:

— Да-да, так и передам. Простите…

— Иди, — обронил я, отвернулся и пошёл по лестнице в дом. Стыдно, веду себя, как последнее хамло, ещё и обозвал человека холопом, но что делать, положение обязывает, да и держался он как холоп, слишком подобострастен, даже больше, чем требовалось для выполнения ему порученного.

Этой же ночью, чтобы Карницкий не передумал, сжёг его последние склады, их Мата Хари отыскала почти на самом краю его владений, встретил и уничтожил два диверсионных отряда, посланных с тыла в моё имение.

На следующую ночь отслеживал движение в его владениях, что-то войск стало втрое меньше, чем вернулось после той генеральной битвы. Мне кажется, или в самом деле большая часть наёмников попросту покинула его земли, не желая служить тому, кто терпит одно поражение за другим.

Сейчас, если я соберу всех своих гвардейцев и нанесу удар, то с ним случится то же самое, что и с Гендриковым. Ну разве что у меня тоже будут потери, всё-таки у этой сволочи всё ещё остались гвардейцы, хорошо обученные и вооружённые, а ломать оборону гораздо труднее, чем самому отбиваться.

Пожалуй, это и удерживает от ночной атаки на его земли. Не хочу терять людей, а только ранеными на этот раз отделаюсь вряд ли…

Автомобиль с Карницким прибыл, как я и велел, через два дня от того разговора сразу после двух часов. Я с облегчением выдохнул, сработало, теперь нужно не просрать, держаться надменно и заносчиво, они только так понимают, попробуй заговорить по-человечески, тут же начнут искать слабость, из-за которой я, как сразу сочтут, прогибаюсь.

Я вышел на крыльцо, медленный и спесивый, остановился на верхней ступеньке. Карницкий покинул автомобиль, остановился, постоял, видимо ждал, что спущусь к нему, но если давить, то надо давить, уважать не будут, я стоял и смотрел на него бараньим взглядом человека, которому всё равно, есть на свете некий Карницкий или нет его вовсе, и он наконец-то пошёл ко мне, обречённо переставляя ноги.

— Ваше благородие, — произнес он.

— Ваше сиятельство, — ответил я и подумал, что в этом есть как бы признание его более высокого ранга, хотя ладно, это он стоит у подножья моего крыльца, а не я у его.

— Ваше благородие, — произнес он, — между нами были недоразумения и досадные стычки, но, полагаю, в наших интересах забыть о них и жить дальше мирно и без столкновений.

— Золотые слова, — ответил я. — Хорошо, продолжим разговор. Ваши люди своими нападениями нанесли моей слаженной экономике существенный ущерб. Я его оцениваю в семь миллионов золотых рублей. Деньги должны быть выплачены в течение недели.

Он отшатнулся, словно я его ударил кулаком в лоб

— Что? Вы мне нанесли ущерб больше!..

— Мы всего лишь защищаемся, — напомнил я. — Господин Карницкий, вы отказались в прошлый раз от обсуждения окончания конфликта, а я вас предупреждал, что на следующем этапе переговоров условия будут жёстче.

Он вспыхнул, лицо сперва побагровело от гнева, часто задышал, кулаки сжались так, что костяшки пальцев побелели.

— Вы забываетесь!

— В чём? — спросил я.

— Я граф!

— А у меня пистолет длиннее, — ответил я.

— Мы не пойдем на такое унижение!

— Это не унижение, — сказал я терпеливо. — Так принято в цивилизованном мире. Нападающая сторона должна получить некие понятные санкции. Иначе меня соседи не будут уважать.

— Но репарации платят только побеждённые! — воскликнул он.

Я покачал головой.

— Никто от вас не требует капитуляции. Ни полной, ни частичной. Вы просто выплачиваете штраф. Иначе наш мир другие дворянские рода и кланы назовут каким-то неправильным, неполноценным. Более того, найдутся злые языки, что назовут его незавершённым…

Он или не обратил внимания на мой зловещий намёк, или сделал вид, что не заметил, но, уже красный от гнева, повторил:

— Я согласен только на заключение мира без всяких штрафных санкций!.. Просто мир. И я готов подписать его немедленно.

— Нет, — отрезал я. — Все должны видеть, что нападать на соседа — нехорошо. Агрессор должен быть наказан. Это не наши с вами дрязги, это всемирный закон.

Его лицо побагровело ещё больше, явно хотел сказать, что ему насрать на мировые законы, в этой области действуют только его законы, но я-то знаю, что глобализм победит, потому смотрел на него с высоты верхней ступеньки крыльца и молча ждал.

— Нет, — отрезал он. — Моё предложение самое справедливое! Зарыть топор войны, подписать договор о ненападении!

— Только после уплаты штрафа, — ответил я, стараясь, чтобы в моей голосе не звучало ничего, кроме уверенности и спокойствия. — Иначе все будут считать меня проигравшим. Вы на нас напали и не получили даже штрафа? Значит, это я проиграл.

Он отступил на шаг, посмотрел мне в глаза, махнул рукой и вернулся к автомобилю. Уже взявшись за ручку дверцы, крикнул:

— Не пожалейте, барон! Я сделал вам очень щедрое и великодушное предложение!

— И вы не пожалейте, — ответил я. — В следующий раз штраф будет в десять миллионов рублей и заметные территориальные потери.

Он сел в автомобиль, шофёр повернул руль, разворачивая автомобиль, через некоторое время быстро выехал за ворота, что тут же закрылись за ним.

Глава 8

Два дня валил снег, укрыл голую землю, спрятал грязь и безобразные рытвины. Сейчас везде это белое безмолвие, нарушают только чёрно-серые стволы деревьев с беспомощно растопыренными голыми ветками, да ещё зелёные островки ёлок, самых глупых деревьев, что не понимают разницы между зимой и летом.

Я отодвинул занавеску, можно бы и окно открыть, но жар от камина согревает только ту часть кабинета, а здесь дубак. Но отсюда красивше вид даже на речку, уже схваченную тонким ледком, по ней сейчас важно топает с недовольным гоготом стая гусей, не понимаю, как не мерзнут с их тонкими перепонками на лапах.

На самом краю горизонта дымки из труб, там большое село, удобно расположилось при впадении реки в озеро, чистая вода в изобилии, множество рыбы.

Любаша заглянула в кабинет, краснощёкая и пышногрудая, кровь с молоком, спросила с подчеркнутым смирением:

— Ваше благородие, завтрак в столовую или сюда в кабинет?

— В столовую, — сказал я. — Не забудь сказать графине.

— Уже сказала, — сообщила она заговорщицки. — Она тоже выбрала столовую.

После того, как я попользовался ею, держится предельно смиренно, глазки не строит, не заигрывает, молодец, другая бы начала выставлять на обозрение её близость к молодому барину.

Завтракать полагается плотно, особенно зимой, потому сегодня на стол подали борщ белый, бок серны и паштет из жаворонков. Пока мы с Сюзанной хорошо и с аппетитом лопали, я слышал как на кухне торопливо готовят жаркое из куропаток и буден Ришелье, тоже горячий, истекающий сладким мясным соком.

Сюзанна не чинилась за столом, здесь же никого, кроме Вадбольского, который сам вести себя не умеет и других не осуждает, так что можно кое-какие условности опустить и наслаждаться прекрасно приготовленной пищей.

— Прекрасные у Гендрикова повара, — заметила она.

— Какой Гендриков? — изумился я. — Это мои повара!.. И уже двое от Карницкого перебежали!

— Странный вы, Вадбольский, — заметила она. — Это от вас нужно бежать, а они почему-то к вам бегут. Но вас это почему-то не радует?

— Меня только вы радуете, — сообщил я с горестным вздохом. — И освещаете этот серый мир своей улыбкой.

Она кисло улыбнулась заезженному комплименту. Настроение у меня, как заметила, в самом деле смурное. После последнего разговора с Карницким прошло две недели, он закусил удила, графская гордость не позволяет признать поражение, на следующую ночь прислал одну за другой две диверсионные группы.

Первую Мата Хари благополучно обнаружила ещё на дальних рубежах, их встретили и уничтожили кинжальным огнём, вторую подпустили к самому имению. Группа для диверсантов слишком велика, явно Карницкий в отчаянии бросил на последнюю попытку ядро своей гвардии.

После короткого боя я уговорил их сдаться. Разоружили, а там, по предложению Перепелицы, всем предложили принести Клятву Крови или отправиться кормить рыб в Белое озеро.

Понятно, принести её под давлением невозможно, такой человек погибает моментально. Когда утром все оставшиеся сорок человек решили принести Клятву, я подумал хмуро, что не такие уж и преданные Карницкому эти гвардейцы, явно держались только из-за высокого жалованья.

Двенадцать их них погибли, Клятва оказалась непосильна, зато гарнизон увеличился на двадцать восемь человек. Выждав ещё сутки, я сделал ответный налёт. В результате короткого боя, имение удалось захватить и сжечь, Карницкий успел сбежать.

— Уходим, — велел я. — За нами победа полная!.. Если хочет, пусть вернётся на пепелище.

Меня постоянно окружают мои командиры, как бы телохранители, я ж такой молодой и ценный, Василий спросил с интересом:

— А если вернётся?

— Штраф на нём висит, — ответил я, — проценты растут.

Перепелица переспросил:

— А мы не всё выгребли из его сейфов?

— Только наличные, — сообщил я. — Но кто знает, сколько в банках?

Ещё через трое суток со мне прибыл тот же виконт Забелин, разговаривал вежливо, несколько раз подчеркнул, что он с Карницким ни в союзе, ни даже в дружбе, просто его попросили попосредничать.

— Посредничайте, — разрешил я милостиво.

Он улыбнулся.

— Да-да, посредничаю. Граф велел передать, что у вас, несмотря на неожиданно хорошее войско, нет более важного: связей, поддержки других родов, высоких покровителей, весомой репутации. Потому, пока он не обратился к сильным Родам, в последний раз предлагает мир на прежних условиях, как он и предлагал.

— Какие могущественные покровители? — переспросил я. — Нет у него никаких покровителей. Мог бы завести, но это быть кому-то должным, а зачем ему такое? Здесь никакие битвы между родами не велись, он был в полной безопасности.

— Ваше благородие?

Я усмехнулся.

— Не волнуйтесь, виконт, я уже всё нарыл. У Карницкого только соседи, сейчас наблюдают в сторонке. А при случае так ещё и хапнут что плохо лежит. Ни у кого нет обязательств впрягаться за него. Гендриков и Карницкий давно показали себя как наглые и жестокие хозяева, дворянское сословие к таким относится с осторожностью. Так что эти угрозы — пустое сотрясание воздуха.

Он посмотрел с недоумением, словно хотел спросить, как это трясти воздух, но промолчал, лишь учтиво поклонился.

— Какой будет ответ?

— Прежний, — ответил я. — Не стану повторять условия, он их знает. И лучше пусть поторопится, не люблю неоконченных дел. Любую вражду нужно заканчивать… так или иначе.

«Иначе» я постарался произнести как можно более угрожающе, не до изящных намёков, война вообще не слишком танцевальное искусство, даже если солдаты идут колоннами и в ярких попугаистых мундирах.

Ещё почти неделю ничего не происходило, потом в моём черепе послышался вкрадчивый голос Мата Хари:

— Шеф, в сторону усадьбы Карницкого со стороны города движется колонна из двадцати грузовиков!.. Впереди два легковых автомобиля, замыкают ещё два.

— Что в грузовиках?

— Вооружённые люди, — ответила она немедленно. — Мне приближаться рискованно, там немало магов, меня ощутили, но пока не видят. Поднимаюсь выше. В кузовах по тридцать человек, все в доспехах и с винтовками.

— Наблюдай, — велел я. — Друзья или враги?

— До усадьбы ещё сорок верст, — сообщила она. — До ближайшего блокпоста на дороге, тридцать. Там и узнаем.

— Хорошо, — ответил я. — Бди!

— Бдю, — сообщила она. — Ой, как интересно!

Ещё через два часа она сообщила, что колонна грузовиков беспрепятственно миновала блокпост, так что явно не враги Карницкому. Странно, его род вроде бы ни в каком клане не состоит, помощь прийти не должна. Или запросил у кого-то? Интересно, что пообещал: вассалитет, деньги, уступку предприятий или части земель?

— Положение осложняется, — сказал я Василию. — Охрану удвоить, враг получил серьёзное подкрепление.

Он сказал встревоженно:

— Всё сделаем, ваше благородие.

— Как новые егеря?

Он довольно заулыбался.

— Настоящие звери!..

Следующий сутки Мата Хари неотрывно мониторила земли Карницкого. В течение дня прибыли ещё несколько грузовиков с солдатами, потом потянулись телеги с обозом, половина подвод заполнена солдатами. Ну да, земля уже подмерзла, снег заполнил все рытвины, можно и на розвальнях.

Четверо суток солдаты прибывали и прибывали. Мата Хари с высоты мониторила разговоры, записывала всё, где упоминались имена, названия, титулы, наконец передала сообщение:

— В земли Карницкого прибыли по найму воины Романа Романовича Мак-Гилля и барона Белюстина, известного фабриканта. Подробности нужны?

— Давай, — велел я нервно.

— Мак-Гилль, шотландец, давно прижился в России, обрусел, известный промышленник, владеет механическим, чугунолитейным и цементным заводами. Барон Белюстин, барон, хотя барон в первом поколении. Основатель их рода за поставки в армию шинелей из хорошего сукна получил потомственное дворянство, а затем и баронство под старость, так что барон Белюстин является очень зажиточным предпринимателем, владельцем ряда суконных фабрик и скотопромышленником. Что-то ещё?

— Пока достаточно, — буркнул я.

Вот к кому этот дурак Карницкий обратился. Но эти две акулы сожрут с косточками, воспользовавшись его отчаянным положением. Оба не аристократы, церемониться не будут, вот так и приходит новый мир с его капиталистическими правилами.

Думаю, Карницкому оставят титул, особняк и часть земли, остальное растащат и быстро освоят, ничто не будет лежать просто так, оба мужики деловые, именно в это время начинают появляться ростки будущих промышленных и торговых империй.

— Карту, — потребовал я. — где же эти Мак-Гилль и Белюстин… Ах да, Мак-Гилль даже не дворянин, у него вообще нет земель?.. Всего лишь богатый промышленник? Чего занесло в разборки аристократов?

Мата Хари ответила ровным голосом:

— Запах добычи. Люди — хищники, кровь чуют издали.

Зато у Белюстина, как я проследил по карте, земля есть, хоть и совсем крохотный участок. Понятно, пожаловали вместе с титулом барона. Самым краешком граничит в западной части с обширными угодьями Карницкого. Понятно, после такой помощи карту придётся перерисовать в сторону уменьшения земель Карницкого и расширения владений Белюстина.

— Что же делать, что делать, — бормотал я.

Похоже, с этими мастодонтами не справиться. И не потому, что сразу двое, а я ещё с прежним не разобрался, а потому что новые противники не аристократы вовсе, а промышленники, народ живучий, сильный, изворотливый и не упускающий шанса сорвать куш.

Мата Хари после тщательного подсчета сообщила, что Мак-Гилль привёл полторы тысячи наемных воинов, все прекрасно вооружены, а барон Белюстин две тысячи, у этого половина конных, у всех ружья, а также пики и сабли, а ещё в панцирях, а на шлемах конские гребни, что защищают шею от удара саблей.

Пули моих винтовок не пробьют панцири и шлемы, разве что при стрельбе в упор, да и то вряд ли. Так что воевать с ними так, как с Карницким не вариант.

Да и вообще вариантов пока не вижу. Может, не воевать? Но тогда как? Вечная угроза?.. Но эти промышленники вечно свои войска держать в таком положении не захотят. Ситуация должна быть решена, а как их решают, понятно. Дипломатия — участь слабых.

Карницкий, понятно, упрямый и чванливый дурак. За помощь, которую ему дали, наверняка заплатил в разы больше, чем требовал я в порядке репараций. С точки зрения экономиста глупо, но для аристократа оскорбленное честолюбие выше математики, лучше заплатить втрое больше могучему роду, но зато оказаться среди победителей. Пусть и в роли вассала, потерявшего независимость.

Теперь же против меня род Мак-Гиллей и род Белюстиных. Ну, не то, что против, но раз пришли ему на помощь, то уже не нейтралы. На меня вряд ли прямо сейчас нападут, а может и вообще не нападут, но уже и добить Карницкого не получится.

Даже, если проведу блестящую операцию и потреплю их здорово, могут просто направить часть войск не из имения Карницкого, а из своих земель. Несколько тысяч гвардейцев снесут моё имение, как медведь кротовую норку. Не помогут и мои скорострельные винтовки, всё-таки не пулеметы на танках.

Я быстро написал 'Господин Белюстин, прошу меня извинить, что отнимаю у вас время, но у меня один крохотный вопрос. У нас с Карницким война, а ваши с Мак-Гиллем прибывшие отряды означают ли, что вы примете участье в этой войне на его стороне?

Остаюсь с уважением и в ожидании ответа барон Вадбольский'.

Запечатал и передал Василию.

— Передай гонцу, пусть как можно быстрее домчится до барона Белюстина, передаст ему и попросит дать ответ. Неважно, насколько короткий.

Он прямо взглянул мне в глаза.

— Хорошо, сейчас организуем. Но… теперь наши дела плохи?

Я ответил уклончиво:

— Мне нужно знать точно.

— Хорошо, — повторил он. — Сейчас же отправлю.

Вообще-то я мог бы это письмо дать Мате Хари, доставит прямо на стол Белюстина, но будет проблема с ответом, а мне кровь из носа нужно узнать, насколько он с Карницким связан и чем готов жертвовать.

Ответ пришёл через два дня, и был более чем лаконичен: «У нас соглашение. Граф Карницкий, промышленник Мак-Гилль и я заключили союз, по которому оказываем друг другу помощь, экономическую, юридическую и военную. Барон и купец первой гильдии Белюстин».

Я закусил губу, это провал. С такими гигантами нечего даже думать тягаться. Даже не стал интересоваться, почему он, богатый промышленник, подписался купцом, хотя вот Алиса подсказывает, что звание купца первой гильдии очень престижно, они могут вести торговлю с другими странами и владеть морскими судами, в то время как купцы второй гильдии владеют только речными, и выхода за рубеж не имеют. А купцы третьей гильдии вообще мелочь пузатая, могут гордиться только перед простолюдинами.

Глава 9

Из колеи это, насчёт войск Мак-Гилля и барона Белюстина, выбило настолько, что я в растерянности собирался с картой в руках спуститься в Щель. Там время спит, можно без паники всё обдумать, а то, чувствую, с перепугу могу натворить глупостей.

Ну ладно, над картой сидеть часами не нужно, всё равно там ничего нет, только края владений Белюстина и Мак-Гилля, которыми соприкасаются с землей Карницкого. Вернее, Белюстин соприкасается, Мак-Гилля от них отделяют земли одного барона и одного виконта. И не земли, у Мак-Гилля их нет, только добротный особняк с приличной территорией просто так, чтоб была.

— Мата, — сказал я, — нужна срочная и подробная карта земель Белюстина и Мак-Гилля. Возьми Лапочку, успеете быстрее.

— Сама успею, — ответила она ревниво. — Я апгрейдила оптику, теперь могу с большей высоты… А тебе, наше дремучее прошлое, надо расширить сеть дронов.

— Ты права, — покаянно сказал я. — Лети, а я в сам деле прямо сейчас.

— В Щели?

— Ну да, это же оптимально.

Она на краткий миг зависла над особняком, а потом как ураганом сдуло, унеслась на форсаже, успел увидеть только быстро исчезнувшую точку над горизонтом, апгрейдила не только оптику.

Права, ещё как права, хозяйство моё растёт, дронов уже не хватает. Нужны и разведчики, и охранники, и уже диверсанты, а я всё использую Мату Хари во всех случаях, а ещё она и мой личный телохранитель, докладывающий о подозрительных людях и предметах в моём окружении.

Спустился в Щель, отстегнул воротник и велел ему превратиться в дрон-разведчик, а потом как можно быстрее апгрейдиться, связь с Алисой и Матой Хари есть, подскажут.

Кстати, Мата постоянно ждёт указаний, без них её интеллект находится как бы в безвременной спячке.

— Мата, — сказал я в глубоких размышлизмах, — Мак-Гилль занимается металлургией, а Белюстин вроде бы один из трёх крупнейших суконных королей? Третий по значимости, как пишут в обзорах, а это весьма, весьма… Фабрики получают сырьё из-под Курска и Твери, там самые крупные пастбища, но фабрики по переработке все ближе к Петербургу, где проще набирать квалифицированных рабочих…

Мата Хари предложила язвительно:

— Может, сперва сжечь склады с готовым сукном?

— Конечно, — согласился я, — это я философствую, учись, нейроморфное существо. Именно философия сделала из обезьяны человека, а не Чарльз Дарвин. Пока ты там порхало, я подготовил коктейли Молотова, ибо что ещё нужно для комфортной жизни? Но жечь только Белюстина!.. Мак-Гилля пока не трогай.

Она сказала противным голосом:

— Divide et impera?

— Догадостная, — похвалил я. — Мы из тебя сперва обезьяну сделаем, а потом и человека.

Она фыркнула, явно скопировала у Сюзанны:

— Я уже сейчас высшая интеллектуальная сущность!

Я проследил, как она собрала горючие коктейли в ёмкости, а что не поместилось, подвесила под пузом, часть вообще под крыльями, в отличие от живых летучих мышей махать ими не приходится, но когда видишь её парящей с распростертыми, а солнце слегка просвечивает через тонкую кожу, оставляя тёмными прожилки толстых сухожилий и косточек, поневоле любуешься этим красивым и страшноватым зрелищем.

Я проводил её взглядом, быстро моя мышь развивается. Не интеллект, конечно, тот может совершенствоваться только в суперкомпьютерах размером с небольшой город, но по моей команде успешно добавляет в организм возможности, как я и требую, потому что задачи по выполнению всё сложнее и требуют ресурсов.

Насчёт divide et impera угадала, это прекрасный, хоть и очень циничный способ управления людьми. Но эти двуногие сами виноваты, что позволяют поступать с собой непристойно.

Я, конечно, в полной мере соответствовать этому принципу не могу из-за своей слабости, силёнки-то крохотные, но всё же вот стараюсь хотя бы заронить какие-то подозрения в адрес друг друга: чего это у меня жгут, а его не трогают…

Мата Хари, проводя запланированную операцию, благо опыт уже есть, всё тщательно снимает, тут же перебрасывает мне. Не скажу, что вид горящих складов греет душу, хотя на пожары все обожаем смотреть, но принимаю с удовлетворением, врагу нужно вредить, это можно, это хорошо, это по-христиански, такое оправдано, не мы такие, жизнь такая.

У Белюстина даже небольшой металлургический завод, который построил, подражая Мак-Гиллю. Работающая домна, металл выпускает некачественный, зато дёшево, в какой-то мере конкурент Мак-Гиллю.

— И вот по этой домне, — сказал я. — Поджигать там нечего, но взрывчатку можно сбросить и даже заложить. Очень удобно, прямо там же наверху!..

— Не донесу, — сказала она с тревогой. — Нужно целый бочонок пороха.

— Нитроглицерин у нас есть, — заверил я. — Какие добавки сделать, чтобы получился динамит, знаю, так что жги склады, потом фабрики… ну, какие сможешь, а за это время я приготовлю тебе взрывчатку.

— Могу и с нитроглицерином, — сказала она. — Ждать долго.

— Себя только не взорви, — предупредил я.

— Это же один раз, — ответила она. — А динамит за сутки из нитроглицерина не получить.

— Ладно, — сказал я со вздохом. — Жги, ангел мщения!

За двое суток было сожжено восемь складов с готовой продукцией, а из шести фабрик удалось уничтожить четыре. К вечеру вторых суток Белюстин нагнал множество охраны, в том числе двух магов, что могут увидеть Мату Хари хоть днём, хоть ночью, и я отозвал крылатую мышку, что размером уже с кабанчика, зато ночью третьего дня она совершила красивую диверсию на доменной печи, что на другом конце его владений.

Это было эффектно, зрелище расплавленного чугуна, хлынувшего на рабочую площадку, завораживает, будто смотришь на внутренности Солнца.

Ещё неделю ничего на этом фронте не происходило, а потом Мата Хари, что продолжает наблюдать с высоты за окрестностями, сообщила, что в сторону моего имения едут два автомобиля.

— В первом Мак-Гилль, — сообщила она, — с ним шофёр и двое охранников. Во втором четверо охранников.

Моё сердце застучало чаще, я торопливо позвал Василия, велел выставить усиленную охрану.

Через четверть часа к воротам подкатили оба автомобиля, сразу оказались под прицелом двух десятков винтовок. Из первой вышел рослый и крепкий с виду телохранитель, профессию его угадает каждый, помахал рукой охраннику, что неспеша выдвинулся из будки.

— Открывай, отец!

Охранник спросил с подозрением:

— Хто такие?

— К барону Вадбольскому, — сообщил телохранитель. — Роман Романович Мак-Гилль с визитом.

— Ему назначено? — спросил охранник.

— Вроде бы нет, — ответил телохранитель без уверенности. — Но спроси у своего хозяина.

Я вышел на крыльцо, крикнул:

— Пропусти первую, вторая пусть ждёт за воротами.

— Ясно, — ответил охранник и кивнул бодигарду. — Проезжай. А те пусть остаются.

Первый автомобиль въехал во двор, мои ребята всех держат под прицелом, потому второй авто не сдвинулся с места, а ворота за первым снова закрылись.

Я смотрел как из подкатившего прямо к крыльцу вылезает плечистый мужчина в шубе с меховым воротником, широкий, кряжистый, так и кажется, что пустит в землю толстые узловатые корни, как столетний дуб, голова крупная, как у вепря, и вообще всё на лице крупное: нижняя челюсть, нос, скулы, надбровные дуги, только глаза кажутся мелкими, хотя так вполне нормальные.

Остановившись у нижней ступеньки, взглянул на меня с любопытством.

— Барон Вадбольский? Я Мак-Гилль, промышленник.

— Есть о чём поговорить? — спросил я. — Тогда прошу за мной в дом.

Мужик крупный, ростом почти с меня, но заметно шире, я повел его в дом, в холле дворецкий принял у него с плеч шубу, под ней у гостя оказался тёмный костюм делового кроя, плечом к плечу поднялись в мой кабинет.

Я указал на кресло, сам опустился напротив.

— Кофий?

Он слегка улыбнулся, показав крупные, как у коня зубы.

— Спасибо, горячее в такую мерзкую погоду это вполне, вполне…

Рассматривает меня с любопытством, враждебности не чувствую, а моя аугментация позволяет с большой точностью определять кто как ко мне относится, так же спокойно скользнул взглядом по кабинету, опытному человеку многое скажет о хозяине как мебель, как и украшения на стенах или даже цвет штор.

Любаша внесла на подносе неизменные пирожки, горячие, ещё исходящие паром, и две большие чашки с парующим кофе. Молодец, не переспрашивает, сразу догадалась, что такому громадному мужику не пристало пить кофий из крохотной чашечки.

Мак-Гилль с удовольствием взял чашку в обе ладони, я видел как шелохнулись широкие крылья его носа, аромат офигенный, зёрна отборные, я человек бедный но на кофе не экономлю.

Я ждал, уже понимаю, почему прибыл, не знаю только, что получится, пока с его стороны только любопытство, вражда придёт позже, сейчас его люди только встали на позиции вокруг имения Карницкого, но не будут же там стоять вечно?

Наконец, сделав приличный глоток, даже слегка ожегшись, он сказал задумчиво:

— Так вот вы какой, барон Вадбольский…

Я ответил скромно:

— Какой есть. Что вы хотели, господин Мак-Гилль?

— Да так, — ответил он. — Я не аристократ, мне совсем не обязательно держать лицо важным. Я многим интересуюсь, потому многое успеваю… и даже кое в чём преуспеваю. Вот и здесь меня заинтересовало многое. Карницкий известен как богатый и влиятельный граф, у него много гвардейцев, как для защиты имения, так и для охраны его промыслов. Когда у вас случились какие-то тёрки, никто не сомневался, что он вас проглотит. Когда он обратился к нам за помощью, мы, понятно, ахнули.

— И поскорее развели его на кабальные условия помощи.

Он ухмыльнулся.

— Ну, какие бы из нас были деловые люди?.. Конечно, мы составили договор по всем правилам.

Я поинтересовался медленно:

— А что у вас ценного, господин Мак-Гилль?.. Земли у вас нет, как я понял, но есть промышленные предприятия. Во сколько вы их оцениваете?

Он на миг подобрался, потом расхохотался.

— А вы малый не промах, барон! Я даже вздрогнул, когда вы такое спросили.

Я держал лицо очень серьёзным, чтобы он подумал, что я совсем безбашенный, а шуточки не по моей части.

Он посерьёзнел, заговорил уже несколько другим голосом:

— Уже здесь, на руинах его имения, мы начали выяснять, что было да как. И, знаете ли, он обратился к нам за помощью не из-за вашей странной военной мощи, хотя вы положили половину его войска, но не дали ворваться в своё имение.

Я иронически приподнял бровь.

— Да ну?

— Да-да, — подтвердил он уже самым серьёзным тоном, допил кофе и поставил пустую чашку на столик. — Напугали не людские потери, всегда можно набрать снова, если финансы позволяют.

— А что же? — спросил я легко.

Он взглянул мне прямо в глаза так, будто старался прочесть что-то там за ними.

— Ваше умение, — произнес он медленно и как бы отрезая слова тяжёлым ножом, — умение устраивать опасные пожары, которые не удаётся предотвратить… Это же вы, не отпирайтесь?..

Я многозначительно промолчал, он тоже умолк, словно терпеливо ожидает ответ на свой вопрос. Чашка с кофе, опустевшая наполовину, смотрится наперстком в его широкой ладони, мощный медведяра и, судя по всему, и натура у него такая же мощная, заставляющая переть напролом к цели.

— Господин Мак-Гилль, — спросил я медленно, — а в чём цель вашего визита?

Он чуть усмехнулся.

— Вы в самом деле аристократ?

— Не похож?

Он едва заметно кивнул.

— Аристократ долго бы выделывал кружева из напыщенных речей, а вы сразу быка за рога.

Я посмотрел на его лоб, как бы присматриваясь как лучше ухватиться.

— Не люблю речей. Я человек дела.

Он ухмыльнулся.

— Мы с бароном Белюстиным тоже деловые люди.

— Значит, графа раздели догола?

Он засмеялся.

— Зачем же, что-то ему оставили, без этого нельзя. Но наша помощь и должна стоить дорого, мы предприниматели, а не аристократы, которые могут начать войну из-за того, что кто-то не так посмотрел или не тем платочком утёрся.

— Понял.

— Но, — продолжил он в том же бодром темпе, — возвращаясь к нашему разговору, интересно узнать, что за таинственный взрыв случился на металлургическом заводе моего соратника барона? Там выгорели три цеха!.. В главной домне рухнул свод, это катастрофа, непрерывность литья к чёрту!

Я прервал:

— Да знаю-знаю. Металл застывает, и слиток уже не выковырнуть, надо разрушать всю домну. Это называется «дать козла», верно?

Он кивнул, на его лице что-то не замечаю печали, хотя с какой стати, завод и доменные печи принадлежат барону Белюстину, а они хоть и плотно сотрудничают, но кое в чём и конкурируют.

— Катастрофа, — сказал он и согнал с лица улыбку. — Как не вовремя, верно?.. У Карницкого сгорели все строения и склады, когда начал с вами войнушку, у барона Белюстина, как только он написал вам письмо, сразу ползавода в руины…

Я промолчал и продолжал смотреть на него с вялым интересом. Надеюсь, не чувствует, как трепещет моё сердце, я сейчас как заяц перед готовым к прыжку волком.

Когда он замолчал, я сказал как можно более равнодушно:

— Вы же не думаете, что я как-то причастен? Я не покидал имение.

— Верно, — согласился он. — Хотя никто не может подобраться к вашему особняку и близко, но посты на дорогах говорят, что никто от вас не проезжал. Да и скорость, гм… Хотя кто знает, у вас могут быть сильные покровители?..

Глава 10

Я молчал и продолжал, держа всего себя в аристократической невозмутимости, рассматривать его уверенное лицо. Давай выкладывай, предприниматель, с какой целью прибыл. Что-то тебя беспокоит, даже тревожит. Держишься ты хорошо, признаю, но мандраж есть, чувствую и даже вижу.

Улыбка наконец покинула его лицо, он сказал очень серьёзно.

— И что вы собираетесь делать?.. Против троих не выстоять.

Я постарался растянуть губы в лёгкой усмешке.

— Знаете ли, когда мне надо было на зимнюю сессию, а это целых три недели, светлейший князь Горчаков прислал для охраны моих владений своих гвардейцев, и потому Карницкий сидел тихий, как мышь. Поинтересуйтесь у него. Когда я вернулся из Лицея, князь Горчаков увел своих людей обратно. Как думаете почему?

Он некоторое время смотрел на меня очень внимательно.

— Решил, что справитесь?

— Он знал, — подчеркнул я, — что справлюсь.

Он вздохнул, покачал головой.

— Тогда ещё не было нас с бароном. Кстати, что за слухи, что ваши ружья бьют на полверсты да ещё с прицельной точностью?

Я пожал плечами.

— Я не комментирую слухи.

— И что у вас винтовки многозарядные?

— Без комментариев, — ответил я безучастно.

— Но это правда? — спросил он настойчиво. — И порох бездымный? Обычный порох это же чума, а не дым, из-за него стреляем наугад….

Я постарался сделать свою улыбку чуточку зловещей, только плебей выказывает чувства откровенно, а я аристократ, могу только намёками.

— Всё увидите, — сказал я ровным голосом, как человек, который полностью уверен в своих силах, — вы же попытаетесь?.. Ну вот, увидите некоторые новинки военной техники, что скоро встанут на вооружение армий, но пока… пока они только у меня.

Он вроде бы не сдвинулся, даже не шелохнулся, но я видел как весь подобрался, сосредоточился, как сосредоточится Россия после поражения в Крымской войне.

— Новинки военной техники?.. У вас в самом деле есть магазинные винтовки?.. И в достаточном количестве?

Я сдвинул плечами.

— Недостаточном, чтобы вооружить армию, у меня крохотная мастерская, но хватит, чтобы расстрелять вашу сдвоенную армию. Ещё на подходе расстрелять. Вы уже сколько разведгрупп послали? Хоть одна вернулась?

Он недоверчиво сощурился.

— Думаете устоять, даже если попрем все втроем? У нас с бароном гвардейцы получше, чем у графа. Нас титулы не оберегают!

Я помедлил, говорить не говорить, сказал с намёком:

— А почему не предположить, что у меня есть и другие сюрпризы? У Белюстина одна доменная печь, а у вас их семь, да?

Он с недоверием откинулся на спинку кресла, но всмотрелся в моё красивое лицо, я не играю в покер, но аристократов учат держать покерфейс, медленно покачал головой.

— Ах да, это ваше странное умение…

Я ответил с милой улыбочкой:

— Умение? Какое умение?

Он моргнул, медленно выдохнул из груди спертый воздух, наконец-то расслабился, заговорил уже спокойнее и почти расслабленно, но я чувствовал по его отстраненному голосу и замершей улыбке, что мозг работает так, как будто сейчас стоит перед выбором между расстрелом и лотереей в миллиард золотых рублей:

— У вас, как вы говорите, мастерская?

Я чуть кивнул.

— Да.

— И вы хотите нечто большее?

— У меня всё будет, — заверил я снисходительно, — не переживайте.

Он чуть подался вперёд, взглядом впился в моё как бы очень спокойное лицо.

— Что, если предложу продать мне вашу мастерскую с вашими наработками? Я не шучу!.. Дам сразу миллион!

Моя улыбка стала шире, с души свалился камень, лед тронулся, но я старался держать на лице всё ту же снисходительно-презрительную улыбочку.

— Роман Романович, — сказал я, впервые назвав его по имени отчеству, — на хрена козе баян?.. Я прекрасно справляюсь. Продам патент на винтовки армии, получу не миллион, а два или три! И, уж простите великодушно, но вы — не армия. К армии хоть какое-то уважение… А вы кто? Враг.

Он поспешно выставил перед собой ладони.

— Какой я враг? Я никому не враг. Я российский предприниматель, человек работы, дела. Со стороны Карницкого пришло интересное предложение, я нашёл его выгодным. Сейчас вижу выгодную возможность с вашей стороны!

— Нет этой возможности, — отрезал я. — Если надеетесь, что я забоюсь вашей союзной армии, то сильно ошибаетесь. Приходите, я уже подготовился. Где, говорите, ваши владения?.. Что у вас там… Ах да, рудники, выплавка железа, доменные печи… в самом деле всего семь?.. И тоже без всякой защиты… Пожалуй, мне такие пригодятся.

— Эй-эй, — сказал он чуточку нервно, — вы что, хотите вреда Отечеству?.. Я даю на нужды промышленности металла больше, чем любой промышленник здесь. Со мной могут потягаться только двое-трое быков на Урале!

— Вы не отечество, — бросил я небрежно. — А одна из доктрин войны в том, что противника надо по возможности бить по тылам и обозам. Это легко, сразу делает армию беспомощной.

Он даже побледнел, а на лбу выступили мелкие бисеринки пота, ишь какое живое воображение, мол, одну домну надолго вывел из строя, могу и ещё семь, а это катастрофа, разорение. Можно на сутки остановить производство хомутов или колес, ничего не случится, но прервать непрерывное литьё металла — катастрофа. Раскалённый металл застынет в доменной печи, такой слиток, как уже сказал, называют «козлом», вытащить его никак, кроме как сперва разрушить саму доменную печь. А это месяцы простоя.

— Ваше благородие, — заговорил он учтиво, — я могу заверить, не стану вмешиваться в вашу войну с Карницким. Я своё от графа уже получил.

— А как же союзнические обязательства?

— Договор был, — пояснил он, — на ввод части моей родовой гвардии на земли графа и охрану земель с его особняком и строениями. Я это выполнил, плату получил на счёт в банке.

Я покачал головой.

— Погодите, погодите, давайте уточним мелочи. Как вы хотите остаться в стороне от войны, если я вторгнусь в земли графа?

У него слегка расширились глаза.

— Я имел в виду, что при известных обстоятельствах могу не послать своих людей на захват вашего имения. Но имение графа буду защищать, как своё! Я же давал слово.

Я вздохнул.

— Это тупиковый вариант. У меня война с графом. Когда ударю по имению, кто будет разбираться, где его люди, а где ваши? Тем более, ваши люди всё равно ввяжутся. И не на моей стороне. Но я не так слаб, как вам напел в уши Карницкий.

Он пробормотал:

— Уже вижу. Но я подписал договор. Граф Карницкий свою часть выполнил, я выполню свою. Купцы своим честным именем дорожат не меньше, чем вы, аристократы. А то и больше.

— И как поступим?

Он помолчал, я видел как напряжённо думает, прогоняет в памяти разные сценарии, варианты, наконец сказал в некоторой нерешительности:

— У меня как раз заканчивается постройка большого завода, но загрузить его пока нечем. Не то, чтобы я просчитался, но активность в стране чуток упала.

— Чуток? — переспросил я. — Я тоже в курсе. Упала не на чуток. А начнёт подниматься только в следующем году. И то к самому концу.

Он вздохнул, вперил в меня вопрошающий взгляд.

— А что, — поинтересовался всё ещё в нерешительности, сам до конца не решился, — что, если договоримся выпускать ваши ружья на моём заводе?

Я постарался выдохнуть как можно незаметнее, эта мысля пришла в разговоре, но подвести к ней ещё и промышленника оказалось трудно. Но сейчас он её высказал сам, ещё не обдумав, и я ответил с нарочитым изумлением:

— На вашем заводе? Зачем это мне?

Он усмехнулся уже свободнее, я с ходу не отказался, а торг — его стихия, начал загибать пальцы:

— Вы будете получать процент от прибыли, а это намного больше, чем от продажи патента. Второе, у вас нет возможности организовать свои производство. Для этого нужен завод, станки, подготовленные люди, а у меня это всё есть, и уже работает. Я, кстати, в одном из цехов выпускаю ружья, но легко можем перейти на винтовки. Третье, у вас есть задумки на военную тему, вон как домна почему-то рухнула, кто бы поверил… Можете заниматься ими, ничто вас отвлекать не станет.

Я сказал с иронией:

— Почему не скажете, что на полученные деньги я могу купить сто тысяч ящиков шампанского и дорогой кафешантан?

Он криво усмехнулся.

— Потому что вы только с виду розовощёкий кадет, а внутри матерый волк. Карницкий это не увидел, а я вижу. С вами вообще-то выгоднее работать, чем воевать.

Я сделал вид, что глубоко задумался в нерешительности.

— Знаете ли, с моей стороны это будет похоже на сделку с дьяволом. Даже не знаю, как такое оформить…

Он сказал бодро:

— Это моя проблема, барон!.. В столице лучшие в стране юристы. Всё можно предусмотреть, вписать и зафиксировать в высших инстанциях министерства торговли и промышленности. Кстати, там же управление и по горной части, что нас тоже касается.

Я буркнул с показным недоверием:

— Пока что меня ничего не касается. Но я готов послушать ваше предложение. В одном вы, Роман Романович, угадали: у меня много других идей, я не хотел бы заниматься всего лишь ружьями до конца жизни.

Судя по его лицу, наживку заглотил, если получится с ружьями, то их производство можно подгрести под себя целиком, как и реализацию. А там и к другим моим идеям подобраться.

Дальше был торг, яростный и упорный. У него хорошее чутьё, сразу сообразил, что получает монополию, по крайней мере на первые годы, а это не миллионы рублей, даже не десятки, а в перспективе сотни миллионов. Я торговался усердно, мне деньги нужны просто отчаянно, задумок много, все требуют денег и снова денег.

— Любаша, — сказал я, — пригласи моего финансового директора!

Мак-Гилль проводил её заинтересованным взглядом, но когда в кабинет вошла Сюзанна, торопливо поднялся с неуклюжестью циркового медведя, поклонился.

— Графиня Сюзанна Дроссельмейер, — представил я. — Финансовый директор моей будущей империи, юрист и вообще представитель фирмы во всех вопросах, за исключением изобретательства. Сюзанна, это Роман Романович Мак-Гилль, промышленник, с которым мы намереваемся заключить контракт на производство винтовок нового образца. Как догадываешься, подготавливать договор тебе, не промахнись, потому что я тебе доверяю и подпишу, не глядя!

Сюзанна заметно напряглась, ответственности никто не любит, в то же время без неё нет роста, а Мак-Гилль подобрался, глядя на неё, как волк на овечку.

— Работайте, — сказал я, — а я пойду договорюсь насчёт перекуса, а то у меня что-то аппетит разыгрался.

По дороге из кабинета думал, что задумки в самом деле не просто теснятся, а требуют, стучат копытами. Дескать, полгода прошло, а ты ещё не изменил мир? И трансгуманизм ещё не мировая религия?

Электричество уже давно изобретено им пользуются, ещё полвека тому Александр Вольта собрал батарейку, через два года Петров получил Вольтову дугу, но почему до сих пор везде не используется электросварка и нет современных мне ламп?

Четверть века тому Фарадей создал генератор, преобразовывающий механическую энергию в электричество, двадцать лет тому Якоби создал электромотор, поставил его на большую лодку, и та ходила против течения по Неве и возила четырнадцать пассажиров! Где всё это сейчас? Неужели Николай Первый сумел своими крепостническими реформами убить любую изобретательскую мысль?

Вздохнул, заглянул на кухню, привлеченный мощным мясным ароматом. В двух котлах варится каша, ещё в одном мясо, нужно кормить не только барона, но и гвардейцев, слуг, охрану, даже нанятых рабочих, что закладывают фундаменты под новые мастерские.

Глава 11

Когда я вернулся в кабинет, Мак-Гилль даже сюртук снял, оставшись в добротной жилетке, лицо раскраснелось, на лбу поблёскивают мелкие бисеринки пота.

— А, барон, — сказал он, завидев меня. — А у вас финансовый директор — крепкий орешек!.. Уважаю. И подкупить не удаётся. Может, уступите её мне?.. У меня размах побольше.

— На готовое не интересно, — сказал я. — Она жаждет быть в самом начале роста гигантской империи, что подомнёт мир!

Он ухмыльнулся.

— Это обеспечим, уже чую. Она вовремя так это проговорилась, что те новые спички тоже вы придумали?

Я развел руками.

— Увы, на них уже продан патент, я сам мелочёвкой не занимаюсь. Но у нас, Роман Романович, в самом деле впереди много дел! Потому что у меня очень много задумок.

Он хмыкнул, оглянулся на жарко натопленный камин.

— Берёзой топите?

Я поморщился.

— Дмитрий Иванович сказал, топить дровами, всё равно, что ассигнациями. У меня уголь. Лучший в мире, антрацит называется. Правда, не в камине, от него угарного газа много, но печи только антрацитом.

Он спросил заинтересованно:

— Что за сорт?..

— Антрацит, — повторил я. — А вы всё ещё каменным углем?.. Дикари-с!

Он вскочил и, не спрашивая моего разрешения, быстро прошёл к печи, взял в ладонь блестящий обломок угля.

— Да, — произнес он задумчиво, — прям чувствую, намного больше жара, чем в нашем. Где берёте?

— Так вам и скажу, — ответил я. — Это тоже коммерческая тайна! Будьте благодарны и за то, что уже увидели.

Он усмехнулся, поднялся, отряхнул ладони.

— Вижу, с вами выгоднее бы заключить некое общее соглашение насчёт сотрудничества. Я имею в виду, не только производство винтовок.

Я с укором покачал головой.

— Роман Романович!.. Мы ещё и насчёт винтовок не договорились!

Он вздохнул, вернулся к креслу и опустился с таким видом, что вытащить оттуда не позволит и дюжине слуг.

— С вашим финансовым директором почти утрясли все вопросы. Но мне кажется, вы уже приняли какое-то решение?

Я кивнул.

— Да. Как только будет готов черновик договора, можно сразу нести в юридическую фирму. Пусть подёргают со всех сторон, проверят на прочность и отсутствие подводных камней.

Он с облегчением выдохнул.

— Договорились. А теперь я бы хотел взглянуть на ружья, которые буду выпускать.

— Теперь это можно, — ответил я, даже не стал поправлять «буду» на «будем», не мелочный. — Могу прямо сейчас. Готовы?

Договор оформляли, проверяли и перезаключали полторы недели. Шесть юристов прощупывали каждую буковку, влетело это Мак-Гиллю в копеечку, но для него это не деньги, вижу как у него в глазах мелькают цифры с шестью нолями, будущая прибыль, после продажи винтовок родовым армиям.

Мне кажется, Сюзанна сообщила тайком отцу насчёт договора с промышленником. Тот по своим каналам проверил кто такой этот Мак-Гилль, и, судя по её торжествующему виду, одобрил, с ним дело иметь можно, надежен как промышленник и даже как купец, и очень хорошо, что он заинтересовался в сотрудничестве с такой мелочью, как барон Вадбольский.

Сюзанна полдня ходила обиженная, но когда договор наконец-то подписали, прибежала поздравлять, это же какой размах и какая огромная прибыль… если всё пойдет гладко, предостерег я, но она ничего не хотела слышать, к тому же Мак-Гилль и второй завод спешно переоборудовал, нужно наделать винтовок как можно скорее и больше, пока конкуренты не сообразили, что совсем рядом золотая жила. Но пока доберутся до неё, он уже снимет самые-самые сливки. Хотя и потом будет прибыль, он сейчас вообще царь и бог, и даже ружейный император.

После того, как Мак-Гилль пострелял из моей винтовки, он сразу поднял на уши всю свою систему охраны, велел усилить меры секретности. А рабочие на предприятии, где будут выпускать эти винтовки, должны и жить рядом с заводом на хорошо охраняемой и проверяемой территории.

— Это золотое дно, — говорил он свистящим шёпотом и постоянно оглядывался по сторонам, — шпионов будет немеряно!.. Все постараются выудить секрет производства!

— Рад, — сказал я, — что понимаете. А больше всего будет шпионов английских.

Он охнул.

— Как-то и не подумал!.. В детстве же читал роман Купера «Шпион», там как раз охотились за промышленными секретами. Да, англичанка может прознать про эти винтовки раньше нашего военного министра! Да-да, охрану поставлю, муха не пролетит!

Хорошо, мелькнула мысль, промышленник и коммерсант быстрее соображает, чем все наши военные комиссии.

Похоже, Белюстин остался без соратника. Ну, не так уж совсем, Мак-Гилль свою армию не убрал, но мне сообщил, что постоит там для приличия с недельку-две, а потом уведёт, свои заводы и рудники охранять нужно, в России время всегда хмурое.

Белюстин побесится, но поймет, когда светит большая прибыль, соратником становится тот, кто обеспечивает прибыль выше.

Но понимать понимает, но не может быть, чтобы всё так оставил, когда склады с его сукном сгорели, а он догадывается, кто всё это сумел провернуть, пусть и не понимает, как именно.

Сегодня я засиделся допоздна, занимаясь самым главным вопросом: как обустроить Россию? А чтобы её обустроить правильно, нужно нарастить население, причем — быстро. Пока ещё не пришла мода на чайлдфри. Для масштабных задач необходима масса населения, где минимум находится на рубеже триста-триста пятьдесят миллионов.

А сейчас в России проживает шестьдесят девять миллионов человек, так показала девятая ревизия в пятьдесят первом году, То есть, три года тому. На страну с такой территорией это угрожающе мало. Для масштабных строек нужна будет кооперация с другими странами, а это проблематично для государства, у которого только два союзника. Понятно, какие.

В черепе неожиданно раздался голос Маты Хари:

— Похоже, эти четверо к тебе, босс. Ночные гости.

— Кто? — спросил я, уточнил: — где они?

— Перебираются через ограду, — сообщила она. — Красиво так, легко, словно балерины. Твои гвардейцы спят. Что-то у тебя не весьма, как ты говоришь…

— Со стороны озера?

— Нет, — сказала она, — прямо с главного входа. Уверенные ребята.

— Вооружение?

— Обычный набор диверсанта, — ответила она. — Но не могу определить их уровень магии. А он, как чудится, высокий.

Ишь, чудится ей. У искусственного интеллекта не должно быть таких слов, может быть только вероятность в том или ином отношении.

Я быстро обулся, джинсы и рубашка на мне, быстро подбежал к окну. На дворе чернейшая ночь, небо и земля одного цвета, сразу за окнами кромешная тьма хотя вообще-то я вижу отчётливо, пусть и в чёрно-белом варианте. Даже в цветном могу, но нужно чрезмерно напрягаться, а вот так чёрно-белое — базовое.

Из окна видно, как трое подбежали к входной двери особняка и начали ковыряться в замочной скважине.

Я вздохнул, задержал дыхание и мягко выпрыгнул, зная точно, куда ударятся мои ступни, чтоб ни камешка, ни сухой веточки. Приземление с третьего этажа придавило к земле так, что почти коснулся афедроном земли, но ничто не хрустнуло, ни веточки, ни мои суставы.

Разогнувшись, двинулся тихонько к двери и той троице, но четвёртый, что остался на стреме возле ворот, зачем-то пошёл быстрым шагом к своим соратникам.

Я поморщился, не по плану, ну ладно, присел, дождался, когда он прошёл в двух шагах, прыгнул со спины и, одной ладонью зажал рот, а другой ухватил за шею и сломал её, только едва слышно хрустнули позвонки, в том месте они самые тонкие и хрупкие.

Я ботан, очень даже впечатлительный ботан, мухи не обижу, но не истерик, могу крепко держаться за истину, что либо враг убьёт тебя, либо ты его. Я не агрессор, я только защищаюсь, потому абсолютно чист и прав, даже если пройду в крови по колено.

Те трое продолжали копаться в двери, я тихонько опустил труп на землю, подкрался к ним и встал за спинами.

Оба сопят рассерженно, замок не поддаётся, ещё бы, я сам в нём добавил один шпенёк, так что конструкцию можно назвать авторской, а учиться на ходу в темноте ночи трудно.

Один всё так же всматриваясь в скважину, протянул себе за спину раскрытую ладонь.

— Третий ключ, — прошипел он командным голосом.

Я выудил из кармана медную монету и вложил в требовательно раскрытую ладонь. Он по инерции попытался сунуть её в скважину, но тут же повернулся, злой как кобра, прошипел:

— Ты что…

Я улыбнулся.

— Квалификация хромает? Кто такие? Кто послал?..

Все трое отпрянули от меня, потом так же разом ухватились за клинки, короткие, как раз для быстротечного боя ночью и в тёмных помещениях.

Можно бы дать им потыкать в меня, рубашка и джинсы выдержат, но это неприятно и некрасиво, я ускорился, у двух выбил из рук клинки, третьего просто ударил головой о дверь, он насадился черепом на дверную ручку и осел, оставшись на ней висеть, как грязная тёмная тряпка.

Двое оставшихся молодцы, никто не ринулся наутек, не люблю гоняться по ночам. Одного ударил в грудь, послышался треск костей, изо рта плеснула кровь, второго я стукнул ладонью по лбу, тот закатил глаза и рухнул наземь.

Я содрал бельёвую верёвку, на которой сушатся чьи-то брюки и рубашка, крепко стянул пленному руки и ноги, распахнул дверь и зашвырнул вовнутрь.

На лестнице на уровне второго этажа послышался испуганный голос слуги:

— Кто там? Сейчас позову охрану!

— Я это, Митрич, — сказал я громко. — Зови гвардейцев, что охраняют коридор нашего финансового директора.

Похоже, маги с помощью каких-то амулетов сумели обойти мою систему сигнализации. Нужно поработать с этими артефактами, понять, как действуют, сделать их и подобные им бесполезными в моих землях.

В полицию есть смысл обращаться, если только хочешь долгого развития дела. Но это куча объяснений, опрос свидетелей, экспертиза, хотя и так всем всё ясно.

Полиция более-менее работает в городах, там и участки на каждом шагу, наряды маршируют по улицам, всё отлажено, а здесь, далеко за городом, где хозяин медведь, сами дворяне вершат суд и расправу, у них для этого свои дружины, а суд обычно скорый и правый.

Другое дело, когда один дворянский род сцепится с другим, но и тогда полиция не вмешивается, споры аристократов разбирает Дворянский Суд, и только если не удаётся найти мирного решения, этот суд разрешает войну родов, но и ту регламентирует, чтобы в боевые действия не вовлекали соседей.

Прибежал взволнованный Бровкин.

— Ваше благородие?

Я кивнул на связанного.

— Узнай, кто послал. А потом прикопай с остальными.

Он козырнул.

— Будет сделано!

— Кстати, — сказал я, — прибыли на авто, марку не рассмотрел. Если хорош, забирай.

Он козырнул.

— Всё сделаем!

Я пошёл вверх по лестнице, прислушался к себе. А что сейчас вполне могу лечь и доспать оставшиеся пару часов. И сказал я Бровкину так просто и буднично, чтоб допросил, а затем прикопал. Вместе с теми, кого убил чуть раньше.

Человек ко всему приспосабливается. Кто не приспосабливался или приспосабливался медленно, тот не выжил, а у нас был тот ещё страшный отбор, несколько бутылочных горлышек, так что нас ничем не остановишь, всё пройдем, всё задуманное сделаем.

Конечно, спать лечь не успел, да и вряд ли заснул бы, сердце стучит, как молот в руке пролетариата, кровь с шумом носится по телу, устраивая заторы на развилках, а потом ещё пришёл Бровкин, взял под козырек и отрапортовал:

— Кто послал эту четверку, узнать не удалось. Пленник сообщил, что заказ принял их вожак. Только он знает.

— А что вожак?

— Вожак, — ответил он, не моргнув глазом, — почему-то погиб первым.

— Эх я, — сказал я с досадой. — Сглупил, неправильно понял состав их группы.

— Остальные простые наёмники, — подтвердил он. — Да и главарь тоже, ваше благородие. Денег пообещали всего по тыще рублей, не совсем шпана, но и не орлы, ваше благородие.

— Не орлы, — согласился я. — Так платят только за простые заказы.

Он сказал понимающе:

— Ваше благородие, к вам проявили неуважение?

— Именно, — сказал я. — Обидно.

Он вздохнул, развел руками.

— Ваше благородие, кто ж знал, что вы таких одной левой…

— Пусть и дальше не знают, — ответил я. — Сегодня варю зелье, что не даст вам вырубаться в сон. Моя ошибка, ждал откровенного нападения, а у них та же тактика, что и у меня. Умные, значит, хоть и дурные.

Глава 12

От Горчакова пришло письмо с приглашением от отца явиться на встречу, что вообще-то великая честь, он светлейший князь, тайный советник и глава самой могущественной службы, Имперской Канцелярии. Аудиенцию назначил на завтра в три часа дня.

Дал прочесть Сюзанне, она взвизгнула:

— Это здорово! Тебя наконец-то заметили.

— Для меня главное, — сказал я напыщенно, — что меня заметили вы, ваше сиятельство.

Она отмахнулась.

— Не подлизывайся. Одно дело заметили курсанты, другое — их родители. Ты же знаешь, кто таков Горчаков-старший. Тайный советник, глава Тайной Канцелярии,

Я поморщился.

— Давно нет ни Тайной Канцелярии, ни Тайной экспедиции. Сейчас это Третье Отделение, руководит им князь Орлов. А светлейший князь Горчаков руководит Имперской Канцелярией. Оттуда шажок до кресла канцлера империи. Выше поста уже не существует.

Она посмотрела с удивлением.

— Ух ты, а я думала, только драться умеешь. Надеюсь, возможности общения с Горчаковым используешь?

Я вздохнул.

— Милая графиня, я на вас не налюбуюсь. Я демократ, государственным структурам не очень-то доверяю. Даже чуточку либерал, но такой, имперский либерал.

— Это как?

— Не знаю, — сознался я, — но я за империю, только либеральную и просвещённую. На встречу, понятно, пойду, иначе Саша обидится.

Она сказала быстро:

— В город и я с тобой поеду! Мне нужно в банк, есть операции, что только лично. Да и в магазины загляну.

Я закусил губу, как быстро отвык от необходимости тащиться в автомобиле по грязной дороге,

— Ну как бы…

— А в машину к тебе сяду, — добавила она. — А то так редко общаемся!

— Ага, — сказал я, — ну да. Конечно!.. А как же. Как я рад, как я рад!

Она посмотрела с подозрением, что-то лицо моё какое-то чересчур радостное, мужчины так прикидываются, когда брешут.

Антуана решили не тревожить, ему так понравилось общаться с егерями, что и спит в казарме и упражняется с ними, освоил стрельбу из многозарядной винтовки, хотя он не под Клятвой Крови, ну да ладно, где-то утечка всё равно будет, вон Мак-Гилль строит вторую фабрику, а там в самой строгой системе секретности всё равно со временем отыщут дырку. Надеюсь, успеем выпустить первую массовую партию.

Зима уже заканчивается, но воздух ещё холодный, а со стороны озера тянет не холодом, а настоящей стужей. Сюзанна выбралась из дома, сразу поплотнее запахивая полы пальто, но в автомобиле тепло, я постарался насчёт обогрева, она даже пуховой платок сняла, обнажив прекрасные волосы цвета расплавленного золота, даже пахнуло от них приятным сухим теплом.

Я сел за руль, со своим зрением вижу дорогу отчётливо, даже если предательские ямы хитро скрыты грязными и с виду безобидными лужами, потому за всю дорогу до Санкт-Петербурга ни разу не застряли.

Уже подъезжая к столице, услышал зловещий шёпот Маты Хари:

— Шеф, за вами следят!

— Ещё бы, — ответил я, — я же такой красивый.

— Да, — согласилась она, — даже жаль, что такого красавца грохнут через полверсты.

— А чего так нескоро?

— А там дерево свалили поперёк дороги, — пояснила она. — Вам придётся выйти, тут они и догонят.

— Сколько их?

— В авто четверо, и у завала трое. Все вооружены хорошо. Стрелять уже готовы.

— Не хотят люди заниматься творческим трудом, — сказал я со вздохом. — И вообще никто созидательный труд не любит. А ещё хотим к звёздам! Зато вот разрушать, ломать и грабить…

Я вздохнул, следующий за нами автомобиль вижу давно, но, наверное, пора, нажал на педаль, добавляя скорости, тот тоже ускорился, опасаясь потерять нас из виду.

Собравшись, я, не отвечая на щебет Сюзанны, создал иллюзию огромного валуна и метнул за нами на дорогу.

Автомобиль преследователей ещё больше ускорился, явно знают про ту иллюзию, из-за которой их коллеги тогда слетели с дороги, разбили два автомобиля и сами покалечились, а валун на самом деле исчез, едва коснувшись земли.

Сюзанна вздрогнула и в божественном испуге оглянулась на грохот, треск и взвыв на дороге. Чужой автомобиль налетел на огромный валун, что торчит прямо на пути, автомобиль смяло, подбросило, перекувырнуло трижды ещё в воздухе, а дальше покатило в духе «голова-хвост-голова» вслед за нами.

— Что с ними?

Я ответил, не оборачиваясь:

— Небрежное вождение.

— Но как они… Там же такой камень! А мы проехали?

— Ваше сиятельство отвлеклись, — сообщил я. — И не обратили высокое внимание на мерзлый грунт. Вы же мелочами не интересуетесь, вы же не зря со мной сели!

Она покосилась на меня чуточку рассерженно.

— Не уверена, барон, не уверена.

Я ослабил волю, валун на дороге исчез, как и положено иллюзии, а я уже ловил взглядом далеко впереди лежащее поперёк дороги дерево.

Мата Хари сообщила:

— Вот, смотри. Двое за теми деревьями, один за кустами. У всех винтовки.

Я всмотрелся в двигающуюся картинку, Мата передаёт вживую, медленно начал останавливать автомобиль.

Сюзанна сказала живо:

— Собираешься стаскивать с дороги? Я помогу!

— Сиди, — велел я. — Парнокопытное.

Автомобиль ещё не остановился, а трое засадников, оживившись, начали изготавливаться к стрельбе.

Я распахнул дверцу, быстро вдавил приклад в плечо и трижды выстрелил. Из глока хоть и достал бы, но даже моя аугментация не поможет направить полёт пуль, а винтовка с её длинным стволом самое то: двое выронили оружие и ухватились один за грудь, другой за живот, а третий отшатнулся за дерево, но я видел как пуля ударила ему в плечо.

— Сиди, — велел я Сюзанне строго, — и не пищи!

Держа винтовку наготове, пошёл к дереву. Третий, раненый в плечо, попытался поднять винтовку и взять меня на прицел, но я выстрелил, благо в магазине ещё две пули, и он, выронив оружие, повалился лицом в снег.

Я без особого труда приподнял ствол дерева, занес его в сторону от дороги. Раненый в живот выполз на дорогу и взмолился:

— Мне нужен лекарь!

— А мне домик на море, — ответил я. — Хочешь, добью?

Он дёрнулся, но прислушался, волчий вой слышен всё громче, сказал обречённо:

— Добей…

— Не могу, — ответил я с сочувствием. — Я гуманист. Постарайся с ними подружиться. Животные тоже люди. Только лучше.

Сюзанна бросилась навстречу.

— Так это было нападение?

— Какое нападение? — удивился я. — Это смех, а не нападение! Марш взад, надо ехать, город уже вот-вот.

Остаток дороги она молчала, поглядывала искоса, но я смотрел только на дорогу. Людей на улице почти нет, только проехали двое конных в голубых мундирах, офицеры не так давно учрежденного жандармского корпуса, пока ещё радетели мира и спокойствия, плохая слава придёт позже.

Сюзанну высадил перед Центром Торговли, там под одной крышей десятки и десятки самых разнообразных магазинов, пообещал через часок заехать, на что она велела не торопиться, не торопиться, хотя понимает как я быстро соскучусь по её присутствию, её улыбке, её сиянию, её облагораживающему влиянию на дремучесть мохнатого барона из дикой Сибири.

Дворец семьи Горчаковых, как и положено такому старинному роду, выглядит монументально и солидно, словно построили ещё во времена Рюрика, и таким простоит до скончания веков.

Меня пропустили без вопросов, предупреждены, навстречу выбежал Горчаков-младший, воскликнул с облегчением:

— Ух ты, даже не опоздал!

— У меня ж теперь часы, — ответил я. — Без часов человек разве человек? Даже меньше, чем полчеловека.

Я сбросил шинель на руки слуги, причесался у большого зеркала. Горчаков усадил меня прямо там же в кресло и начал жадно расспрашивать, как у меня и что, я же теперь орденоносец, награжден прямо из рук императора, с ума сойти, обо мне целую неделю говорил весь Петербург! Ну, пусть не весь и не всю неделю, но какое-то время был обсуждаем, а это так важно, так важно в светской жизни высшего света.

Потом явился дворецкий, важный, как генерал, одет как фельдмаршал, учтиво-напыщенно сообщил, что его высочество светлейший князь изволит принять моё всего лишь благородие через полчаса.

Горчаков подмигнул.

— Всё в порядке, он всегда занят, работает с раннего утра и до ночи. У нас в семье все такие. Берут пример с Его Величества!

— Потому и достигли высот, — согласился я. — Знатное происхождение ни при чём, стране нужны умные и работоспособные люди.

Он сказал гордо:

— Мы такие! От работы не прячемся, как собаки от мух.

В небольшой гостиной, где нас расположили, тепло и уютно, вскоре принесли горячий чай, самое то при такой мерзкой погоде, жаль только, что Горчаков-старший привержен старине и не употребляет модный кофий.

— Отец сейчас принимает Шебалина, — пояснил Горчаков, — он рулит Главным артиллерийским управлением. А при нём есть Управление Ружейных дел!..

Я с удовольствием держал в ладонях чашку с горячим чаем, жар от её керамических боков вливается в мои пальцы, заставляя кровь двигаться быстрее.

— И кто там? — спросил я мирно, стараясь, чтобы в голосе не звучало пренебрежения. — В этом Управлении Ружейных дел? Бояре, что и на пищаль смотрят с опаской, как на гремучую змею? Как же, пуля дура, штык молодец! Но пуля дура, если стрелок дурак.

Он сделал большой глоток, поперхнулся, чай нам подали прямо из самовара.

— Всё равно, — сказал он сиплым голосом, — всё равно она вертится!.. Мы найдем выход. Ты найдешь! Ты же Вадбольский!

Я не сразу врубился, при чём тут Вадбольский, потом сообразил, Вадбольские в этих краях рулили ещё до прихода Рюрика, да и потом, хоть и не рвались править государством, но вынесли все войны, все катастрофы, все неурожаи. В моё время википедия насчитала Вадбольских тысячи и тысячи, размножились ещё как, в то время как другие древние рода исчезали без следа, их заменяли новые, возвышались и тоже гибли, а Вадбольским, как тараканам, всё хоть бы хны.

— Найдем, — согласился я со вздохом, — только найти нужно было вчера, а найдем завтра. А сегодня…

Он вскинулся, как молодой конь.

— Да не будет никакой катастрофы!.. Ну зашла англо-французская эскадра, ну шастает по Чёрному морю.

— Ну потопили десяток-другой наших торговых кораблей, — сказал я ему в тон, — а чё такова? Просто недружественные жесты. Сигналы, как говорят.

Он дёрнулся, посмотрел злыми глазами.

— Ты чего? Я о таком не читал!

— Прочтёшь, — заверил я. — Замалчивать плохие новости начали ещё в каменном веке. Топят, Саша, топят. И вот-вот начнут высадку в Крыму.

Он умолк, такое не принимает, у нас самая сильная армия в мире, и вообще мы самые-самые лучшие, нас все боятся и потому уважают или же делают вид, а я несу чёрт-те что.

Я тоже промолчал, сейчас глупо спорить. Может быть, потом, когда?.. А сейчас ждём, когда гром грянет. Вернее, жду я, остальные уверены, что никогда не грянет.

Вон, Горчаков старший работает даже дома, обсуждает что-то с главой артиллеристов России. Я тоже из тех, кто может работать на удалёнке, вдали от родного кабинета, вот и здесь могу тихонько порадоваться, что продажа патента на спички начала приносить немалые деньги, также увеличился ручей и от реализации зелий «От графини Кржижановской», а теперь ещё дополнительный и немалый доход дают предприятия Гендриковых.

Самое большое вливание, конечно, со счетов Гендрикова в Императорском Банке, семнадцать миллионов на одном счету и восемь на другом. Деньги кажутся колоссальными, но когда я пригласил строителей и объяснил, что мне нужно выстроить на моих землях, мне и те суммы показались крохотными.

В комнату вошёл то ли дворецкий, то ли камердинер, одет ещё более пышно, чем тот, что нас встречал, в завитом парике по моде прошлого века.

Мы перевели на него вопрошающие взгляды. Он поклонился и почтительнейшим голосом провозгласил в пространство комнаты:

— Светлейший князь ожидает вас в кабинете.

Горчаков подхватился.

— Юра, пойдем!..

— Пойдем, — согласился я. — А то чай уже выпили, печенье съели…

— Да, — подтвердил он. — Могли бы принести и больше. Но нельзя, этикет.

— А тебе регламент не жмет?

— Жмет, — признался он, — но мы же человеки? Надо, Юра, соответствовать.

— Знать бы, — ответил я со вздохом, — что надо, чтобы соответствовать в самом деле.

Он лишь повёл глазом, стараясь понять, чему нужно соответствовать в самом деле.

В кабинете светлейшего князя обстановка дорогая, но всё в строгом стиле времён Екатерины, что говорит о вкусе и даже мировоззрении хозяина кабинета. Сам Горчаков-старший на высоком стуле, явно прогрессирует дальнозоркость, быстро-быстро строчит гусиным пером по бумаге, строг, подтянут, чисто выбрит, хотя в моде растительность на лице, хоть в виде бороды или мощных бакенбардов, а у этого даже усов нет, зато лучше видно, что лицо дышит энергией, светлейший князь даже за столом смотрится как стянутая в тугой ком пружина.

Он лишь поднял голову, это и есть приветствие не станет же всесильный глава Имперской Канцелярии вскакивать и бежать к двум курсантам с протянутой рукой.

Я остановился на тщательно выверенном этикетом расстоянии, склонил голову в приветствии младшего старшему.

— Счастлив выразить своё уважение…

— Это Юрий Вадбольский, — перебил меня Горчаков-младший. — Отец, я тебе о нём рассказывал.

Горчаков-старший положил перо на стол, всмотрелся в меня уже очень внимательно.

— Да помню, — произнес он чутким голосом. — Полковник Жилин все уши прожужжал, какие у вас винтовки, какие условия для нижних чинов, как не хотелось уводить оттуда солдат…

Он жестом велел нам сесть на диван слева от стола, сам повернулся в кресле, оказавшись перед нами лицом к лицу. Я ещё раз отметил, что не заморачивается выращиванием усов, бороды или хотя бы бакенбардов, типичный политик следующего века, разве что мундир смотрится странно, но даже он чист от орденов и звёзд, хотя я знаю, у светлейшего князя их немало.

— Все данные, — произнес он, — что стекаются ко мне, говорят о том, что вы можете принести изрядную пользу Государю и Отечеству.

Я поклонился, не поднимаясь из кресла.

— Эти слова великая честь.

Он продолжил тем же тоном:

— Есть мнение, что стоит выкупить у вас патент и производить винтовки на государственных заводах.

Горчаков-младший радостно заулыбался, я ещё раз поклонился, голова не отвалится, а старшим приятно, сказал чуть ли не виноватым голосом:

— Простите великодушно, ваше высочество, но я не хочу иметь дело с государственными предприятиями.

Он нахмурился.

— Что случилось?

Я ответил вежливо:

— Чтобы государственное работало с нужной отдачей, там все сотрудники должны ставить интересы империи превыше личных. Так бывает крайне редкостно… на самом же деле такого не бывает вовсе. А вот частный предприниматель всегда ставит свои личные интересы превыше всего-всего. Потому делает всё быстро.

Он подождал, я вежливо молчу, уже сказал всё, он наконец догадался, хмыкнул, нахмурился, но не рассердился, в задумчивости перевёл взгляд на своего отпрыска, потом снова на меня.

— Но, Юрий, — назвал он меня по имени, причем с заминкой, явно не сразу вспомнил, — государство очень заинтересовано в ваших винтовках!

Я кивнул, ответ у меня давно готов, жду только этого случая.

— Можете участвовать на паях. Мы всегда рады инвестициям. Чем больше ваш финансовый вклад, тем быстрее пойдет производство. Можем даже построить ещё один завод. Для ускорения. Расплачиваться можем сразу продукцией, то есть, винтовками.

Он подумал, глядя на меня остро, кивнул.

— Неплохой вариант. Частник в самом деле оборачивается быстрее.

— И частник не примет на работу племенника, дядю или свояка, — напомнил я, — если тот работает плохо. Не помню, какой-то крупный государственный чиновник сказал: «При мне служа́щие чужие очень редки; всё больше сестрины, свояченицы детки. Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку!»

Он потемнел лицом, мне показалось, даже виновато отвел взор, сказал неохотно:

— Везде свои недостатки. Иногда личная преданность получает преимущество перед высокой работоспособностью. Но Государь Император строго следит…

Я промолчал, это выглядело малость вызывающе, Горчаков бросил на меня сердитый взгляд, откинулся на спинку кресла, некоторое время рассматривал в упор, стараясь прийти к какому-то решению.

— Я пришлю юриста, — сказал он наконец. — Договоритесь о закреплении доли государства в вашем предприятии.

Я поклонился.

— Благодарю, ваше высочество. Как только поступят деньги на наш счёт, сразу же можем организовать отгрузку винтовок.

Он нервно дёрнул щекой.

— Деньги поступят не сегодня, там несколько этапов по согласованию.

— Утром деньги, — ответил я, — вечером винтовки. Хотя и винтовки можно утром, но деньги вперёд!

Я сказал это со светлой улыбкой, дескать, шучу, но Горчаков намёк понял, дескать, я не самодержец, у нас акционерное общество, решаю не я один.

— Потороплю, — заверил он. — Рад был с вами познакомиться лично.

Я понял, что аудиенция закончена, поднялся, на секунду опередив Горчакова-младшего.

— Благодарю вас, ваше высочество. До свидания!

Он отпустил нас лёгким кивком, сразу развернувшись к разложенным по столу бумагам.

Из коридора мы быстро прошли к выходу из дворца, портреты со стен смотрели на нас свысока и с молчаливым презрением звездоносных исполинов к мелким букашкам.

— Ты даешь, — сказал Горчаков, он на ходу вытер взмокший лоб. — Разговаривал с ним, словно ты и сам светлейший князь!

Я пробормотал:

— Разве я не со всем почтением…

— Со всем, со всем!.. Но как младший по возрасту к старшему, а не как мелкий барон к светлейшему князю!.. Вадбольский, в тебе совсем нет почтения к титулам?

— Если честно, — признался я, — нет. Почему должен почитать человека за то, что его прапрапрадед разбил войска печенежского хана?.. Тому предку слава, почёт и даже памятник в его селе, а за что титул его хилому потомку?..

Он вздохнул.

— Вадбольский, не начинай. Так во всём мире, понял?.. Ладно, ты точно выделяешь долю для участия государства?

— Точно, — заверил я. — Чем больше денег, тем лучше. Знаю куда потратить. И это не на выпивку, поверь!

Он вымученно улыбнулся.

— Верю, потому и страшно. Но всё не верю, что будет война. Мы сильнее всех, нас все боятся!

— То, — сказал я тихо и серьёзно, — что война будет, кто-то в Генеральном штабе прекрасно понимает. Почему молчат, другой вопрос. Понятно, часть куплена англичанами, часть в душе англофилы, остальные просто дураки. Как же, нельзя строить железные дороги, а то от мелькания в окнах начнутся сплошные сумасшествия, ах-ах!

Он сказал тоскливо:

— Юра, всё верно ты не один такой. Но так вас не хочется слушать!

Я потер ладони с таким усилием, что едва не вспыхнуло пламя.

— Вот тогда хватимся! Сгорел сарай, гори и хата!.. Мы как немцы, реваншизм у нас в крови.

Глава 13

Торговый Центр, у которого я высадил Сюзанну, на другом конце города, но, как уже говорил, городок-то крохотный, быстро пересек через центр, ну совсем не запруженный ни автомобилями, ни праздно гуляющими людьми, да и кто по такой погоде гуляет, и когда уже это злачное для женщин место открылось на другом конце площади, Мата Хари внезапно выдала картинку с большой высоты.

— Вон тот длинный авто напротив входа в Торговый Центр, — сообщила она. — В нём четверо. Передние без винтовок, но с револьверами. Да смотри сам!

Я позумил картинку, чёткость не очень, мелкий снежок мешает, но надо снабдить Мату и остальных светофильтрами. Можно понять, что на заднем сиденье расположились настоящие стрелки. Винтовки с удлинёнными стволами, явно ручная работа, безумно дорогие, карманы оттопыриваются от патронов.

Один при мне зарядил винтовку, я успел рассмотреть глазами Маты Хари эти крупные боеприпасы толщиной с мой большой палец, оголённый кончик светится красным, словно раскалённый на углях прут.

— Не будем умничать, — пробормотал я. — Иногда прямая линия, как говорил Гомер, ас-сырат аль-мустакым, что значит прямой путь — лучший путь.

— Поняла, — сказала она безучастно. — Только наблюдаю?

— Да, — подтвердил я. — Меня всё ещё коробит, когда искусственный интеллект вредит человеку.

— Но там ведь плохие люди?

— А вы очень-то разбираетесь? Бей двуногих, это кто говорил?.. Неужели я первый? Тогда забудь.

Я демонстративно остановил автомобиль возле небольшого магазина готовой одежды рядом с входом в Торговый Центр, неспешно вошёл вовнутрь, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не выстуживать помещение.

Покупателей не видно, только единственный продавец лениво беседует то ли со слугой, то ли с пришедшим навестить его родственником.

Я быстро прошёл между рядами с одеждой, выскользнул в подсобное помещение, всё старался проделывать так быстро, чтобы не успели ни остановить, ни спросить что мне тут нужно.

А нужно пустяк, я выскользнул на другую сторону улицы, быстро обогнул здание. Если я правильно рассчитал…

— Всё правильно, — раздался голос Мата Хари. — Автомобиль оставили напротив парадного вон той пятиэтажки, а сами сейчас поднимаются на крышу.

— Спасибо, — сказал я с удовлетворением. Как же просто просчитываются простейшие действия этих простых и очень даже простых людей. Никакой фантазии, всё по старым инструкциям. — Мониторь, я постараюсь быстро.

Я быстро, любуясь своей ловкостью и неутомимостью, почти бегом, но бесшумно поднялся по пожарной лестнице, оказавшись за спинами снайперов.

Один уже залёг за удлинённой снайперской винтовкой, глядя в оптический прицел, достаточно совершенный, а я, блин, собирался его изобрести в ближайшие пару лет, зато резко повернулся второй, пистолет уже в его руках и нацелен мне в грудь.

Я не успел выстрелить, как нечто толкнуло его в спину с такой силой, что он покачнулся, но выстрелил, хотя пуля ушла мимо.

Мой глок дёрнулся дважды, первая пуля пробила навылет плечо наблюдателя, а вторая ударила в затылок снайперу.

— Хорошая скорость, — сказала незримая Мата Хари, — но если бы не я…

— Мой доспех бы выдержал, — ответил я. — Ну, почти уверен.

Я ногой выбил револьвер из руки раненого как раз в момент, когда тот перехватил его в левую руку.

— Сволочь, — прохрипел он. — За такого могли бы дать и больше…

— А сколько дали? — поинтересовался я. — Хотя ладно, молчи. Обидно, вечно меня недооценивают. Да и неприлично о деньгах, мы же аристократы?

Он пробормотал, кривясь от боли:

— Я дворянин, из потомственных…

— Но деньги взял у криминального авторитета? — поинтересовался я. — Аристократы так не поступают.

— Ты сам из воров, — сказал он тупо.

— И ты поверил? — спросил я. — Знаешь, я чувствую, когда мне брешут. Скажи имя заказчика.

— Ни за что, — ответил он сквозь зубы, — Моя честь…

— У наёмников нет чести, — ответил я. — Все эти рассказы про ваши кодексы, правила чести — липа для молодых дураков. Я молодой, да, но не дурак. Ладно, буду резать медленно и терпеливо, оба получим удовольствие…

— Ты так не сделаешь!

— Почему? Просто воображу, что работаю на бойне мясником, и мне поручили снять с овцы шкуру… Хотя ты больше похож на свинью.

Выстрелил ему в другое плечо, рука повисла, сопротивление сорвано, я сорвал с него вязаную шапочку и засунул ему в рот. Он вытаращил глаза, то ли у него насморк, то ли в ужасе, что такой молодой и красивый, но уже маньяк. Я мило улыбнулся, взрезал руку у локтя, там сходятся пучки нервных окончаний, а потом, не мудрствуя лукаво, придержал его растопыренную ладонь на камне крыши и начал рукоятью глока расплющивать ногти, в кончиках пальцев тоже уйма чувствительных нервов, подтвердит всякий, кто хоть раз попадал молотком по пальцу.

Он пробовал молча орать, лицо стало таким красным, что вот-вот взорвется, затем в его глазах я прочел, что всё, сдаётся, готов выдать всех и вся.

Я выдёрнул из его пасти шапочку, он прошептал едва слышно:

— Барон… Белюстин… Заказ от него…

— Спасибо, — ответил я.

Надо было прирезать, как свинью, но я поднялся, отступил на шаг и выстрелил ему в лоб из его же револьвера. В конце концов, он не вор, а бывший военный.

У обоих револьверы, взял с собой, винтовку покрутил в руках, настоящее чудо техники, чувствуется работа на ювелирном уровне, всё отточено и вылизано до блеска, не так тщательно бриллианты вставляют в золотые кольца стоимостью в миллион, как здесь прицелована каждая деталь.

Я осмотрел и ощупал оптический прицел, даёт восьмикратное увеличение картинка чёткая, как обидно, опередили…

Голос Мата Хари был полон яда:

— На двести пятьдесят лет опередили, обидно, да?.. Оптический прицел изобрел Липперсгей в тыща шестьсот восьмом, а вот Андрей Нартов сто двадцать лет назад создал, как он назвал '«Инструмент математический с перспективною зрительною трубкою, с прочими к тому принадлежностями и ватерпасом для скорого навождения из батареи или с грунта земли по показанному месту в цель горизонтально и по олевации». Вот это он и есть.

— Какая ты зануда, — сказал я с отвращением, — а я ещё собирался жениться!

— Я сама за тебя не пойду, — гордо ответила она. — Хотя вообще-то подумаю. А где отмечать будем?

Я молча спустился тем же путём по пожарной лестнице. Народ на меня косится, очень уж странный парень со странной винтовкой, я поспешно добрался до автомобиля, упрятал винтовку и торопливо переставил авто в другое место, пока не появилась полиция с неприятными вопросами.

Сюзанну выловил не сразу, но пожалел, что не взяли Антуана, у неё оказалось столько картонок с покупками, что к автомобилю несли двое слуг из магазина.

У женщины после таких походов сразу повышается настроение, на обратном пути весело щебетала, совсем не та снежная принцесса, чей облик так пугал при первых посещениях Щелей, пересказывала новейшие слухи, светские сплетни, кто с кем, кому отказано, кто идёт вверх, чей Род начинает терять позиции…

Я делал вид, что слушаю, в голову пришла идея, что можно в мои винтовки внедрить механизм самоподрыва, чтобы не попадала в чужие руки, враги будут стараться заполучить, но с сожалением отверг красивую идею оторванного от реальной жизни гуманитария.

Механизм самоподрыва будет в пять раз дороже винтовки, к тому же секрет продержится недолго, уже скоро в целом ряде стран умельцы-оружейники, перебирая различные варианты, наткнутся на более-менее удачные, так что везде будут делать винтовки убойнее, а пули смертоноснее.

Просто продолжу спешно делать их в своей мастерской, постепенно превращая его в цех, а потом в завод. А на заводе Мак-Гилля вот-вот выйдет первая ещё не массовая партия, но уже серийная, которую распродадим охотничьим хозяйствам, богатым Родам, что возжелают усилить своих гвардейцев, а там и армия проснётся, придут уполномоченные по массовым закупкам.

На выезде из города за нами увязались два автомобиля. Задумка нехитрая: убраться из города с его полицией и жандармами, да и вообще подальше от глазастого народу, а там на просёлочной догнать…

— Лучше бы передумали, — пробормотал я. — Я не овечка, как вам пообещали, очень даже не овечка…

Сюзанна обеспокоилась, когда я взял снайперскую винтовку, проверил, заряжена ли, всё в порядке, эта пуля должна была разнести мой череп, такая и каменную стену пробьёт, барон Белюстин принимает меня всерьёз, но что-то поздно зауважал, поздно…

— Ты можешь повести автомобиль? — спросил я на всякий случай.

Она картинно вскинула брови.

— Конечно!

Я пробормотал ошалело:

— Прости, это я так спросил, чтобы тебя уесть. В самом деле можешь?

— Я суфражистка, — ответила она заносчиво. — Умею стрелять, драться, ездить на коне… Мы всё делаем, чтобы не уступать тупым мужланам!

— Здорово, — сказал я всё ещё в сомнении. — Можешь заменить меня на пять минут?

Она сказала с некоторым колебанием:

— Не думаю, что это сложно…

Я передал ей руль, снизив скорость, сам перебрался на заднее сиденье. Сюзанна, оказавшись на моём месте, прибавила скорость, я вздохнул с облегчением, приготовился, открыл окно и, высунувшись с винтовкой в руках, выстрелил.

Автомобиль преследователей резко свернул, его подбросило, понесло, как ветром пустую коробку из-под обуви. Я торопливо перезарядил, снова выстрелил уже во второй авто. Аугментация не подвела, вторая пуля тоже попала в водителя.

Машина некоторое время мчалась по прямой, на повороте её подбросило, перевернуло трижды.

— Стой! — закричал я страшным голосом.

Сюзанна в испуге нажала на тормоз, я торопливо распахнул дверцу, и вывалился на снег, винтовка осталась в салоне, но сейчас она мне будет только помехой.

Из первого автомобиля, застывшего в снегу кверху колесами, выбрался только один, весь в крови, я издали пустил ему пулю в голову, подошёл, осмотрел, все либо мертвы, либо вот-вот умрут от ран и холода.

Из второго авто выбрались двое, один даже выстрелил в мою сторону, но пуля ушла далеко вбок. Я прикончил обоих двумя выстрелами, осмотрел автомобиль. В салоне ещё два тела без признаков жизни, погибли во время аварии.

Сюзанна смотрела ошалевшими глазами, когда я вернулся с грудой винтовок.

— Война зло, — сказал я бодро, — но лут… гм, конечно, не оправдывает, но как-то в чём-то в некотором роде… мы же интеллигентные люди!

— Вадбольский, — спросила она гневно, — что это было?

— Жизнь! — ответил я бодро и радостно.

— Чего-чего?

Я сказал с энтузиазмом:

— Сюда ехали — была засада, обратно едем — погоня и засада!.. Живут же люди красиво! Это я о себе, таком красивом…

Сюзанна с трудом перевела дух, глаза оставались вытаращенными, ей это здорово идёт, щёки раскраснелись, смотрятся как алые розы на белоснежном снегу, а грудь часто вздымается, красиво и волнующе оттопыривая тонкую ткань.

— Вадбольский, — сказала она злым шёпотом, — Куда смотрите? Окосеть не страшитесь?

— Вряд ли, — ответил я уже совсем трезвым голосом, — я не поручик Ржевский, тот бы согласился окосеть, только бы насмотреться…

Она фыркнула.

— А вам надо увидеть больше?

Я улыбнулся и тактично промолчал, я же клятвенно пообещал не просить мне чего-то показать, а я слово держу, держу.

У Сюзанны такой вид, что повтори я просьбу сейчас, ни минуты бы не поколебалась, но это сейчас, пока мандраж и адреналин после великолепной схватки, а потом всё равно буду виноватым. Нет уж, я как утёс на Волге. Нет, тот мохом оброс, а я как утёс в пустыне Гоби, высокий и без пятнышка, если там есть утёсы.

— Как вам винтовки? — спросил я. — Особенно вот эти две? Спрингфилд, последняя модель!.. Калибр пятьдесят восемь, это под пулю Минье, дальность тысяча ярдов, там всё считают в ярдах, дикари-с, с пятисот ярдов пробивает пять толстых досок!..

Она сказала опасливо:

— Такие страшилища…

— Вот-вот. Армию только начинают ими вооружать… американскую армию, а на чёрном рынке уже в наличии! Вот что значит рыночные отношения, Маркс прав. И был ещё один, кто сказал, что рынок всё уладит.

Она опасливо отодвинулась.

— Вы можете положить их… под ноги, хотя бы?

Я загадочно ухмыльнулся. Уже знаю, как использую обе.

Когда длинная утомительная дорога осталась позади, она уже совсем успокоилась, мило улыбнулась, когда встречать выбежали Бровкин и Перепелица, они, как новички, демонстрируют особое рвение, ей помогли выбраться из машины, но оба вытаращили глаза на груду оружия на заднем сиденьи, очень хорошего, и очень не рядового.

Я отмахнулся.

— Это не я. Это всё наш финансовый директор. Там на дороге никто не видит, вот и разошлась…

Подхватил Сюзанну под руку и повел в дом. Она на какой-то момент прижалась к моему плечу и призналась тихо:

— Хочу, как медведь: летом наедаться, а зимой в спячку. И похудела, и выспалась, и морозов не видела!

— Та сколько той зимы? — ответил я с оптимизмом.

Глава 14

Два настоящих покушения, две засады, всё такое разное, что-то не сходится. Одна группа точно от Белюстина, как уже выяснил, а вторая от кого? Кому я так заметно перешёл дорогу?

В подвале своего особняка я наблюдал, как в полностью беззвёздной ночи Мата Хари медленно опускается к крыше особняка барона, что получил титул за снабжение армии шинелями из добротного сукна.

— Мата, не подведи…

Его особняк не просто просторный и весьма роскошный дом могущественного промышленника, а настоящая крепость, то ли оставшаяся с тех времён, когда Петербург осаждали шведы, или на случай их осады, но настоящая крепость, с тремя рядами обороны, узкими бойницами по первому этажу, и только на втором этаже и на третьем уже цивилизация: широкие окна, балконы, под ними поддерживающие их кариатиды, хотя для этой цели лучше подошли бы, на мой взгляд ценителя женщин, атланты, что держат небо на каменных плечах…

Я терпеливо ждал, Мата Хари на крыше с трудом отдирает дверцу голубятни, которая служит также и для трубочиста, из крыши торчат пять закопчённых труб, из каждой тяжело поднимается, словно несёт в себе огромную тяжесть, густой чёрный дым.

Изображение колышется из стороны в сторону, но Мата контролирует каждый выползающий из деревяшки гвоздь, хотя во вторую половину ночи кто услышит скрип. Потом, отодвинув дверцу, она осторожно юркнула вовнутрь, медленно спустилась над узкой деревянной лесенкой, там ещё дверь, но закрыта всего лишь на щеколду.

Как только приоткрыла, я увидел кладовку, заставленную разным хламом, в том числе и мотками проволоки, основным оружием трубочиста.

— Годится, — прошептал я. — Давай, пробуй!

С третьей попытки ей удалось взять манипуляторами из сумки пузырь, несколько раз пыталась растянуть, но руки — крюки, наконец дотянула от пола до колен, я прошептал:

— Довольно, я пролезу.

— Фиксирую, — проговорила она несколько деревянным голосом.

Не хотелось бы, мелькнула мысль, проверять, что случится, если край пузыря выскользнет из её неуклюжих манипуляторов, быстро прыгнул в пузырь перед собой и тутже упёрся в непрочную стену кладовки, не сразу ощутил тонкую плёнку пузыря.

— Хорошо, — услышал над головой неслышный голос Маты Хари. — Человек и должен быть коленопреклонённым перед моим величием искусственного интеллекта!

Я поднялся на ноги, механически проверил оружие, пистолет и кольт на местах, а в сумке тяжело от снаряжённых пулями магазинов, которые в народе зовут обоймами.

— Жди, женщина, — велел я. — И я вернусь, только очень жди!

— И когда наводят грусть жёлтые дожди? — уточнила она. — Кстати, почему жёлтые? Радиоактивные?

— Тогда на трубах фильтров не было, — объяснил я. — А после радиоактивных можно было не ждать.

— Тебе помочь? Только скажи!

— Женщина должна прятаться за спиной мужчины.

— А я суфражистка!

— Тогда прикрывай путь к отступлению, — велел я. — Кто знает, как скоро удирать придётся…

— Искусственный интеллект не отступает!

— Ты женщина или искусственный интеллект?

— Мы, женщины, всякие!

Медленно подошёл к двери, прислушался. Слышно биение сердец на два десятка шагов, дальше только едва слышимые шорохи, но вот в инфракрасном вблизи вижу фигуры целиком, за два десятков шагов только красные комки бьющихся сердец, дальше моя чувствительность ещё не срабатывает.

Пропорции коридора тоже вижу благодаря горящим вдоль стен факелам, но тут Мата Хари выскользнула, сразу дав картину длинного коридора с дверьми с одной стороны и зарешёченными окнами с другой. Причем, решётка такой толщины, что даже Мата Хари повозилась с нею ещё как.

Я несколько раз глубоко и часто вздохнул, наполняя воздухом лёгкие, а кровь кислородом, с усилием перевёл себя в ускорение, в этом случае кислород горит, как бензин на пожаре, и бросился вдоль коридора к лестнице на второй этаж, где по наблюдениям Маты Хари как кабинет Белюстина, так и его спальня.

У лестницы двое охранников, оба подхватили винтовки, повернулись, я выстрелил дважды. Они ещё только опускались на подгибающихся ногах, как я оттолкнул их и бросился вниз по лестнице.

Внизу в проём выскочили ещё двое, я выстрелил так же быстро, каждый получил по пуле в голову. Я выметнулся в коридор, уже зная сколько в нём человек, сразу принялся стрелять, с их стороны только раз бабахнуло, как из старинной пищали, и тут же вскрикнула Мата Хари, сразу появившись из незримности во всём блеске под потолком в коридоре.

— Не торчи надо мной, — рыкнул я. — За их спинами безопаснее!.

Единственный выстрел со стороны охраны всё-таки её задел, сейчас она спешно, хотя и косо, пронеслась под самым потолком, вытирая там пыль мохнатой спинкой, картинку передаёт чёткую, впереди в коридоре четверо, из комнат выскакивают ещё и ещё, все с мечами и длинными ножами, но у некоторых вполне современные винтовки.

Я перешёл на шаг, стреляя и стреляя, патроны в глоке кончились, я продолжил из кольта, потом быстро-быстро сменил магазин и пошёл дальше.

Так продвинулся мимо четырёх распахнутых дверей, пятую открыл сам, выпалил трижды, успевая опередить противника, из четвёртой блеснула огнём и порохом пальба. Одна из пуль ударила в плечо, но рубашка защитила от ранения, а кость выдержала, пустяки, синяк быстро пройдёт, только сам ощутил злость и начал стрелять уже с кровожадностью.

Осталось ещё две двери, рисковать не стал, сквозь стену отчётливо вижу кто там и в какой позе ждёт меня с ружьями в руках, всадил несколько пуль сквозь стену, только в последней пришлось на одного потратить две пули, очень уж хорошо держался, то ли сильный маг, то ли у меня рука дрогнула, словно я Махатма Ганди.

У последней комнаты уже не схватка, а мясорубка, коридор не такой уж и узкий, но от стены до стены завален трупами, крови натекло так, что хлюпает под ногами.

Прозвучал напряжённый голос Маты Хари:

— Белюстин на первом этаже!.. К нему сбегается гвардия…

Чёрт, ругнулся я обессиленно, всё пропало, он же должен был быть здесь на втором, с какого хрена его понесло вниз…

— Давай туда, — велел я. — Здесь справлюсь.

Мата Хари, стараясь держаться малозаметнее, проползла под потолком дальше, там сообщила:

— Шеф, я слышу голос Карницкого. Командует на втором этаже.

— Не попадись под пулю, — предупредил я. — Ты у меня хрупкое создание…

— Наконец-то оценил!

Гвардейцы Белюстина не просто заняли оборону, но бросились навстречу, просто ошалевшие от моей наглости: посмел явиться в самое охраняемое место, да ещё и не сдаётся, а я, стреляя с обеих рук, пёр, не обращая внимания, кто выскакивает навстречу и сколько их. Сейчас они как существа в плотной воде, двигаются замедленно, коряво, неуклюже, я по их заторможенным движениям вижу кто из них выстрелит раньше, и даже куда полетит пуля.

Я даже магазины успеваю сменить в глоке, не очень-то ныряя за укрытия, всё впереди как картонные мишени, моё сердце стучит часто, мощно, а пистолет раз за разом дёргается в отдаче, выплёвывая смертоносные пули. Я видел как пробивают тела, оставляя глубокие дырочки.

Кровь не успевает выплеснуться красным фонтанчиком, как такие же омерзительные отверстия возникают в головах и телах их соратников.

На первом этаже народу больше, но моё восприятие разогналось так, что противник еле двигается, я делаю выстрел и с нетерпением жду, когда затвор вернётся на место, чтобы сделать следующий. Все пули, что летят в мою сторону, успеваю увидеть и отклониться, хотя это не просто, я не из литого железа, во мне при каждом сверхбыстром движении с силой колышется вся кровь, лимфа и даже сдвигаются внутренние органы.

Когда на той стороне остались трое, один отступил и метнулся в распахнутую дверь комнаты. Я уже вычислил, что это и есть Белюстин, хотя в лицо его ещё не видел, но и Мата Хари завопила, что главгад убегает, на той стороне окно уже распахнуто.

Две пули в головы охранников, я метнулся за Белюстиным, по дороге сбив с ног этих двоих что опускаются медленно, словно лебеди в балете.

Белюстин выпрыгнул в момент, когда я ворвался в комнату, пуля вырвала клок волос из его головы, а сам он исчез за краем окна.

У меня хватило ума не прыгнуть сгоряча следом, подбежал, выглянул и едва успел отшатнуться, две пули едва не отстрелили кончик моего носа, одна даже обдала горячим воздухом, скользнув по коже. Мата Хари уже вылетела во двор и крикнула возбужденно:

— Берегись, трое держат окно на прицеле!..

— Где Белюстин?

— Убегает к воротам!

Я крикнул зло:

— Поднимись выше! Не видишь, один уже лупит в тебя!

— У них руки кривые, — крикнула она. — Я вижу, успеваю…

Я не дослушал, собрался, быстро высунулся, сделал два выстрела и тут же спрятался. Мата Хари показала, что обе пули попали. Третий спешно перезаряжает винтовку, я высунулся, всадил в него пулю и тут же выпрыгнул следом.

С этой стороны под окном пышные кусты, половину смял барон, так что я придавил разве что один, и сразу помчался за убегающим.

Тот, правильно оценив позицию, не бросился к автомобилям, там надо открыть дверцу, вскочить, захлопнуть, включить двигатель, за это время успею добежать, он просто свернул за угол каменного здания и побежал вдоль длинного сарая, а потом вскочил в первую же распахнутую дверь.

Я домчался до сарая, трижды выстрелив по дороге в выскакивающих заспанных гвардейцев, но не вбежал, чувствуя засаду, присмотрелся, по ту сторону сдвинулось и застыло багровое пятно с двумя тонкими тёмно-багровыми прожилками вниз.

Я трижды выстрелил в стену, тут же вбежал вовнутрь. Барон уже опускается на пол, смотрит на меня ненавидяще, кровь струится из двух ран в груди и одной в плече, ни разу не промазал.

— Ты… — прохрипел он сиплым голосом, — кто ты…

— Теперь это неважно, — ответил я и выстрелил ему в лоб. Милосердие потом, в доминанте человечества — выживание, а мерехлюндии уже потом, это чтоб показать нашу духовность и широту интеллекта.

Словно издали донесся вопль Маты Хари:

— К сараю бегут пятеро!

Я криво усмехнулся и быстро заменил пустой магазин. Остался один, последний. Ничего, прорвусь.

В общем, в меня попали пять раз, оказывается, мне это что слону дробины. Пули из простых ружей, потому только продырявили пальто и в трёх местах теперь синяки, ерунда. Пузырь Мата Хари забрала, а как только опустилась с ним за линией деревьев, я быстро нырнул и с великим облегчением через секундное головокружение вывалился в подвале своего имения.

Отходняк тряхнул так, что свалился ещё там, на каменном полу, отлежался, приходя в себя и осторожно впитывая перлины, разгрыз два фиолетовых кристалла.

Донесся искаженный расстоянием писк Маты Хари:

— Куда пузырь?

— Тащи в имение, — велел я. — Ты заслужила большой-пребольшой пряник!

— Лечу высоко, — ответила она, — но в имении увидят, когда пойду вниз.

— Лети быстрее, — сказал я. — Рассвет через полчаса-час, успеем. В крайнем случае на крыше и поправим. Главное, крылышки не попортили.

— В одном месте прострелили, — ответила она печально. — Заносит, приходится корректировать.

— Подумаем, — пообещал я, — как сделать их бронебойными.

— И тяжёлыми, как танк?

— У меня рубашка не танк. Поработаем! Или чтоб сразу всё зарастало. А ты молодец, не выдала себя лазером.

Она буркнула:

— Меня бы сразу в упор. А я искусственный интеллект, меня беречь надо. Это вас, людей, как муравьёв, не жалко… Хотя муравьи всё-таки красивше. У них блестящий такой хитин, а у вас отвратительные волосатые шкуры…

Через недельку подъехал Мак-Гилль, поговорили о новой линии для выпуска пружин, нужны отдельные для возвратно-боевой, для ударника, а вот для пружин подавателя приспособили те станки, на которых делаем пружины спускового крючка.

Ещё подписали договор на поставку древесины, понадобились добавочные мощности, дело идёт очень хорошо, Мак-Гилль отыскал ещё заказчиков, готовых выхватывать у нас любые поставки винтовок нового типа.

— Кстати, — сказал он нейтральным голосом, — С Белюстиным несчастье. Кто-то из его врагов всё-таки до него добрался.

Он взглянул на меня пытливо.

— Опасная у нас жизнь, — согласился я. — Кругом враги.

Он не сводил с меня пристального взгляда.

— Следователи прибыли из столицы, всё-таки барон Белюстин крупная фигура. Он поставлял в армию шинели уже семь лет!

— Наверное, — предположил я, — успел нажить врагов?

Он хмуро улыбнулся.

— При нашей жизни это легко. Даже на тебя подумали, но до имения Белюстина двести верст, а ты, как все видели, из имения не отлучался.

— Много работы, — ответил я. — Головы поднять некогда, не до личных счетов. Да и что мне Белюстин? Он же прислал своих гвардейцев для защиты Карницкого, не для нападения на меня?

Он вздохнул, ответил с философским спокойствием:

— Теперь точно не нападёт. Не ввяжись он в дело Карницкого, может быть, нападения не случилось бы.

Я повздыхал с ним, надо же, какая жизнь опасная, ходи и боись.

— Да, — согласился я, — оставалось бы его войско на месте, такого бы не случилось.

Он ещё раз окинул меня испытующим взглядом, всё-таки, гад, что-то подозревает, не дурак, но ничего присобачить не может.

— А как это случилось? — спросил я вежливо.

— В его охране нашлись предатели, — пояснил он. — Люди то ли графа Гоголева, то ли барона Уварова, он с ними обоими враждовал, ворвались ночью в его особняк. Им изнутри открыли все двери, представляешь?.. В общем, резня была нехилая. Белюстин убит, сыновья убиты. Похоже, род вырезали начисто. Если не считать, конечно, Говарда…

— А это кто?

Он сдвинул плечами.

— Да один из сыновей Белюстина, то ли шестой, то ли седьмой в очереди. Теперь он наследник, вот уж не ожидал! Хотя захочет ли возвращаться из Англии, куда пять лет тому уехал на учёбу?

— Из Англии? — переспросил я. — Захочет. Не захочет, заставят.

Он вскинул брови.

— Чего так?

— Дык Англия, — сказал я таким тоном, что всё понятно заранее, всяк знает, что англичанка постоянно гадит, а сейчас обнаглела настолько, что ввела свой флот в Чёрное море и там тоже мешает. — Они шанс не упустят.

Он подумал, кивнул.

— Вон оно как… а я и не подумал. С другой стороны, договор с Карницким подписывал его отец, а его самого это не обязывает.

— Думаешь, уведёт войска?

Он снова сдвинул плечами.

— Если не дурак, уведёт. Но кто знает, что вбили в той Англии в черепушку?

— Подождем, — сказал я. — Что насчёт пушек?.. Можно здорово их улучшить, но это такой геморрой, такие расходы…

— Можно создать акционерное, — предложил он, — народу больше, денег больше, и управляющих можно поставить несколько человек. Кстати, недавно мне предложили хорошие инвестиции, если создам с тобой нечто вроде акционерного…

Я не стал спрашивать, кто предложил, что за люди Мак-Гилль в этих вопросах осторожен,

— Хорошая идея, — согласился я. — Главное, чтобы всё в наших руках, но особо не заморачиваться! Надеюсь, человек предложил стоящий?

Он произнес с некоторым сомнением:

— Да я о нём ничего не знаю, но выглядит мужиком солидным. Да и князь… Земли у него собственные, наследственные. Аристократ, что странно.

— Ух ты, — сказал я. — Что за князь?

— Назвался князем Галицким. Чувствую, сила за ним есть. И деньги.

Меня как будто окатило холодной волной.

— Князь, — проговорил я медленно, — что-то слышал насчёт этого Галицкого. Очень странный князь.

В черепе прозвенел насмешливый голос Мата Хари:

— Гость в дом — щасте в дом!.. Принимайте, ваше благородие, на этот раз вам точно не уйти от цепких лап.

Я ощутил холодок опасности.

— Кто прибыл?

— Байонетта! Что-то не вижу ликования, барон!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вадбольский 4

Content

Вадбольский 4

Часть первая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Nota bene